Даша Пар

Восхождение богов

© Пар Д., 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава 1. Сны из другого мира

Селеста

– Свободная касса! Добрый день! Что будете заказывать? Соус положить? Хорошего вам вечера! Спасибо, и вам!

Она говорила заученными фразами, уже давно не вдумываясь в смысл слов. Как на автомате принимала заказы, улыбалась и щелкала карточкой по монитору. Закончив смену, кивнула напарнику и стащила через голову передник, выходя из кафе в жаркий, как печка, переулок. Захваченные мусорные мешки отправила в контейнер, брезгливо передавив нескольких разбежавшихся под ногами тараканов.

Сощурившись, уставилась в фиолетово-красное небо. Скоро резко похолодает, и полуденный зной будет вспоминаться как блаженство, без ассоциации с блинчиками на раскаленной сковороде.

Заплетая опять развалившуюся косу, она прислоняется к кирпичной стене и выуживает заранее припасенную газировку. Закурив, стучит кроссовкой по грязному асфальту, выпуская колечко дыма вверх. Блаженно отхлебнув из бутылки, прикрывает воспалившиеся от усталости глаза. Еще один день подходит к концу.

«Скоро вновь увижу его во снах», – мельком думает она, облизывая пересохшие губы.

– Эй, красавица, дашь прикурить? – раздается ершистый, ломающийся голосок, и девушка досадливо морщится.

– Отвали! – равнодушно цедит она, оборачиваясь.

Ей удается вовремя увернуться от мощного удара бутылкой по лицу – та проносится в считанных сантиметрах от носа и врезается в стену, разбиваясь на осколки. Мальчишка визжит – осколок впился в его голую ступню.

– Слышь, ты! Проваливай отсюда, недоносок! – заорала девушка, гася испуг.

От неожиданности изо рта выпала сигарета, что сильно раздосадовало ее. Она бросилась на нападавшего и ударила бутылкой из-под газировки, щедро окропив их обоих липким фонтаном сахара. И продолжала бить, пока он вопил, беспорядочно размахивая острым горлышком своей бутылки, пятясь назад из темного переулка. Пока не вывалился на улицу, под ноги прохожих, и уже от их воплей не бросился наутек.

– Стерва! – прокричал он напоследок, и в его глазах мелькнула такая ненависть, что девушка застыла, будто наткнувшись на бетонную стену.

Взбесившись от обиды, она склонила голову, по-особому сощурившись, и парень замер, почуяв себя мышкой перед гремучей змеей. Он стоял на проезжей части, машины объезжали его со всех сторон, раздраженно сигналя, почти задевая. Однако мальчишка не мог оторвать от нее взгляд, пока девушка не отпустила его. Вздрогнув, он обхватил виски ладонями, будто ощущая, как под кожей жужжат тысячи ос, и убежал, позабыв обо всем на свете.

– То-то же, – пробормотала она, уходя назад, пытаясь отряхнуть форму от коричневых пятен. Ее бил озноб от выброса адреналина, и она пыталась сообразить, что сейчас произошло.

Сплюнув, выудила очередную сигарету, закурила и прислонилась к остывшей стене. Вышедшего на шум сотрудника отправила обратно, радостно сообщив, что увольняется. Ей осточертели малолетние наркоманы, не в первый раз пристающие в день получки.

– Без рабочей визы – страдай, – усмехнулся жирный, как боров, менеджер. – Форму можешь оставить себе. Но зарплату за день не получишь!

Грязно выругавшись, она показала ему средний палец, на что он шумно захлопнул дверь, так что звякнуло стекло, запирая на ключ. Не в первый раз эта сволочь так обращалась с сотрудниками. И не все спокойно терпели его выходки.

Однако девушка не стала ерепениться, зная, чем грозит вызов полиции. Устало выдохнув, она подняла с асфальта бутылку с остатками газировки и, не побрезговав, допила ее.

– Да пошло оно все! – воскликнула она, запуская бутылку в полет, осыпая и без того грязный переулок новой порцией битого стекла.

Стоило ей только замереть, чтобы собраться с мыслями, как позади раздалось негромкое покашливание, от которого волосы встали дыбом. Встретившись взглядом со знакомыми глазами, девушка опрометью бросилась из переулка.

Этот день сразу не задался, но сейчас он стал в тысячу раз хуже.

– Подожди! – замешкавшись, человек дал ей приличную фору. Так что, когда следопыт бросился вдогонку, она уже успела стремглав пересечь проспект и выбраться к другим зданиям, скрываясь в очередном закоулке.

К несчастью, охотник знал, что делает. И обладал особым нюхом.

Беглянка летела, как на крыльях, сбивая мусорные баки и скользя по лужам, пока не ухватилась за пожарную лестницу, с легкостью гимнастки подтягивая тело наверх и быстро перескакивая через ступени, чтобы нырнуть в открытую дверь третьего этажа. Ее дыхание даже не сбилось, а мышцы не устали, когда она выскочила через окно, рыбкой скользнув вниз, падая на вонючие мешки. Застыв лишь на секунду, чувствуя, как по плечу растекается вонючая жижа из лопнувшего пакета, девушка вывалилась наружу и со всех ног помчалась дальше.

Запах должен запутать преследователя. Его рецепторы взвоют, когда он попытается выследить ее в запутанных улочках многомиллионного города.

Смахнув с лица жухлый листик салата, беглянка быстрым шагом прошла насквозь рыбный ресторан, стащив из утопавшей в пару кухни дольку лимона. Вернувшись на залитую вечерним солнцем улицу, она нерешительно застыла, прислушиваясь к своим ощущениям, а затем нырнула в толпу возвращавшихся с работы людей, не обращая внимания на крививших носы прохожих и шарахавшихся собак.

В ее мыслях царил хаос, и она намеревалась как можно скорее добраться до арендованного жилья, чтобы драпануть из города куда подальше.

Это был не первый ее побег.

Уйдя с широкой, заполненной машинами, залитой солнцем улицы к полузаброшенным зданиям промышленного квартала, девушка немного повеселела, сердце унялось. Так было до тех пор, пока она не свернула к бывшей фабрике, переделанной под сдачу жилья в аренду. Прямо на ступенях входной лестницы ее дожидался давешний преследователь.

Застыв и взъярившись, будто дикий пес, она сжалась, готовясь рвануть обратно. Однако была остановлена примирительным жестом мужчины, тотчас подскочившего с места, как только она показалась в конце улицы.

– Подожди, Клэр! Не убегай, пожалуйста! – воскликнул он, медленно спускаясь ей навстречу.

В его жестах – покорность и смирение. Он склонил голову набок, показывая шею, и выставил опущенные вниз руки, будто успокаивая зашуганного зверя. Движения плавные, пожалуй, чересчур плавные для человека. Он будто перетекал с места на место, контролируя каждую мышцу, связку и сухожилие своего тела так, чтобы в случае чего прыгнуть с места и в два счета оказаться рядом с ней.

Настороженная, со злым прищуром золотисто-голубых глаз, девушка оставалась на месте ровно до той секунды, пока он не оказался в нескольких шагах от нее, успокоенный ее обманчивой неподвижностью. Тогда она сдавила в руках лимон и брызнула соком, точно попав в его расширившиеся глаза.

Мужчина тонко завопил, съежившись и пытаясь унять дикую резь. На губах Клэри мелькнула злорадная ухмылка, и она развернулась, чтобы припустить во всю прыть, когда ее схватили за лодыжку и с силой потянули вниз, так что она плашмя растянулась на холодном асфальте, приложившись подбородком.

По-звериному зарычав, девушка дернула ногой, пытаясь стряхнуть железную хватку все еще воющего преследователя. Развернувшись и столкнувшись взглядом с янтарными глазами, осознала – ни за что не отпустит.

И тогда ударила свободной ногой прямо в лоб. А когда промахнулась, ударила еще и еще, ужом извиваясь в его руках. Бесчисленное количество раз ей удалось задеть его. И даже вырваться, ползя вперед, покуда он приходил в себя от очередного выпада.

Наконец, она сумела встать на ноги, и даже сделала несколько шагов, когда ее остановил его усталый голос.

– Клэри, пожалуйста. Давай хоть раз поговорим. Я же твой брат, а не какой-то монстр из маминых сказок!

Девушка скрипнула зубами, звучно щелкнув челюстью. В конце улицы показалась небольшая компания, и при желании она могла воспользоваться удобным случаем, чтобы снова сбежать, однако не стала.

Уныло вздохнув, она развернулась и опустилась на колени, по-волчьи подставляя шею вожаку. Сдаваясь так, как это было принято у них на родине.

Приняв душ и сменив одежду, они разместились в ее комнате. На небольшом столике Клэри организовала пару бутербродов с ветчиной и крепкий кофе, которого всегда не хватало на их родине. Солнце давно спустилось за горизонт, с улицы веяло ледяным холодом, пришедшим со стороны океана. Однако они оставались в тонких майках – прохлада совсем не трогала брата и сестру, сидящих друг напротив друга и не знающих, что сказать после пяти лет погони и преследований.

– Ты выросла.

– Можно подумать, я была ребенком, когда отец решил выдать меня замуж, – язвительно проронила Клэри. Она старательно гасила в себе конфликт, понимая, что еще пяти лет в бегах может и не выдержать. Слишком устала от бесконечной гонки.

– Замужество с кан-альфой – не самое худшее, что может случиться в жизни.

Девушка выразительно изогнула бровь, притягивая к себе чашку и делая небольшой глоток. Брат всегда шел напролом, будучи не склонным к сантиментам. Чего еще ожидать – весь в отца.

– Лико, если ты ради этого меня искал – забудь. Возвращайся в пределы и передай кан-альфе Корнголик-ана, что его своенравная дочь не вернется по щелчку когтистых пальцев. А будешь пытаться силой забрать – у меня еще много сюрпризов припасено!

Чашка треснула в мужских руках, и даже стол жалобно заскрипел под потяжелевшим альфой. Он окинул комнату выразительным взглядом, особо задержавшись на испачканной форме с логотипом вшивого фастфуда, валявшейся в углу. Здесь все кричало о бедности, и это отражалось в его глазах. Как можно променять величие Корнголик-ана на это?

Клэри усмехнулась.

– Я здесь надолго не задержусь. Всего лишь очередная берлога.

– Придушить бы тетку…

– Не она научила меня ходить волчьими тропами, – глухо прорычала сестра. – Инга показала, как можно выжить в этом мире. Только и всего.

Лико поднялся с места и подошел к окну. Отправляясь в очередной раз на поиски Клэри, он думал, что будет просто убедить ее вернуться. Что, поскитавшись по задворкам этой вонючей и перенаселенной планеты, она с радостью отправится домой. Права была мама – в характере его сестры оказалось слишком много противоречий.

– Ты же знаешь, почему отец так поспешно устроил смотрины. Почему так торопился выдать тебя замуж.

– Потому что наша драгоценная мама считает, что я такой же магнит для волков, как и она. Что будет лучше, если я выйду замуж, нарожаю деток и окажусь под защитой сильного кан-альфы, как наш отец.

– Она боится не этого, – тихо прошептал Лико, вставая спиной к девушке, чтобы она не увидела, как он аккуратно выуживает из кармана брюк маленький пакетик с белым порошком. – Скажи, тебе все еще снятся те странные сны? – нарочито медленно протянул он.

Когда сестра не ответила, он развернулся и тотчас получил по лбу стулом. Падая, он рассыпал серебристый порошок, и тот взвился вверх, окутывая обоих сверкающей завесой. Ни один не успел задержать дыхание, и оба вдохнули полную дозу.

– Сонная трава, – прошептала Клэри, чувствуя, как реальность ускользает от нее. Глядя на брата, она понимала, что он очнется раньше, а значит, когда проснется она, то будет уже на полпути домой.

– Не бывать этому, – хрипло выплюнула девушка, пробуждая в себе первородную волчью ярость.

Трава начинала действовать, путая реальность и сны, Клэри видела очертания другого мужчины в своем брате. Потянулась к нему и из последних сил шагнула вперед, будто ступая на невидимый путь. Подхватив аварийную сумку, девушка сделала еще один шаг по волчьей тропе, игнорируя крики предателя-брата и успевая увернуться от его ослабевших рук.

Путались мысли, чувства кружились, как серебристые бабочки-звездочки. Вместо знакомого – неизвестное, вместо тропы – пропасть, а за ней – звезды и сильный ветер…

* * *

На губах соль, и от страха замирает в груди: кругом все черное, опасное. Рука проваливается в пустоту, кручусь на месте вокруг своей оси, пытаясь удержаться. Из-за слабой качки кажется, будто падаю в бесконечную тьму. Хватаюсь за деревянный выступ, он останавливает вращение. Но тонкая поверхность под ногами слишком неустойчива, и я все-таки срываюсь вниз, все еще не ухватывая суть – где я… кто я?

От полета закладывает уши, даже крикнуть не успела – воздуха нет. Слышу свист, падаю прямо в мужские руки и вместе с их обладателем приземляюсь на мокрую палубу корабля. Зажмуриваюсь, а потом вижу его встревоженные глаза, подсвеченные слабыми лампами. О, как он смотрел на меня! Почти с отчаянием, с какой-то невыносимой тоской. Ладони сжимают талию, хватка, почти как сталь, – не вырвешься, даже и пытаться не стоит.

Мгновение стирается, уступая место сомнению.

– Селеста, что с тобой происходит? – полувопль-полушепот, обидный укор, и объятия слабеют, а я вырываюсь, будто сбрасывая с ноги капкан на медведя. Горько.

Чешу нос и звучно чихаю, оглядываясь по сторонам. Где бы ни побывала, то место кажется адом по сравнению с потрепанным всеми зимними ветрами кораблем, на который беспрестанно ругается кэрр Се́дов. Мы не один месяц бороздим северные воды. Кажется, что впустую, ведь куда бы ни причалили, никто не знает, что именно мы ищем, за какой край земли собираемся ступить в поисках… кого? Легенды или настоящего бога-изменника?..

– Что ты хочешь, чтобы я сказала, Арт?

Моя боль, только моя.

Как бы мы ни переплетали пальцы, как бы часто ни целовались, прижимаясь изо всех сил, одно остается неизменным – мрак, застывший холод между разбитыми душами и немой, колючий вопрос: «Что было между тобой и им?..» Муж знает: стоит задать его вслух – и я, как фурия, наброшусь на него, срываясь с цепи, проклиная на все лады, стирая то единственное, что осталось у нас. Надежду.

– Минуту назад ты лежала в нашей постели, а потом исчезла, и я лишь чудом учуял твой запах с палубы. Опоздай я хоть на секунду – разбилась бы или улетела за борт! Сэл, твоя сила сходит с ума!

Вскочив с места, я отступила назад, мотая головой. Сотни слов были готовы сорваться в запальчивой горячке, но я промолчала. Снова. И Арт, поднимаясь следом, уловил мое молчание.

– Ты больше не разговариваешь со мной, – с несвойственной ему усталостью выговорил он, отворачиваясь и с силой проводя рукой по лицу, будто пытаясь стереть неразумные слова и вернуть хрупкое равновесие. Отойдя к бортику и уставившись в непроглядную темень, он прошептал: – Ты возводишь все больше стен между нами.

А были ли когда-то мосты? Порой кажется, что все держалось на этой призрачной нити слияния, которая обернулась болезненным разрывом и бесконечной пустотой. И нельзя ее заполнить ни разговорами, ни горячими объятиями и нашими желаниями.

– Происходящее со мной никак не связано с ариусом. Это нечто иное.

Встав рядом, оперлась локтями о борт и посмотрела вниз, тщетно пытаясь разглядеть водную гладь. Луна окончательно скрылась за облаками, и только свет фонарей немного разгонял тьму. Рассредоточившись по палубе, ненавязчиво дежурили матросы, а внизу в каютах спали наши друзья и соратники, утомленные бесплодными поисками.

Будучи оторванными от цивилизации, мы и понятия не имели, что происходит на берегах королевства – так далеко мы оказались. Теперь наши пути пролегали по дикому краю, где жители маленьких деревушек и дракона-то живого никогда не видели, что уж говорить об иных видах.

Мы не знаем, действительно ли проснулись боги, а если так, то что они делают? Как распространяется их влияние? Что задумал Ктуул сделать с Никлосом? После того странного сна-фантазии я больше не видела своего короля. Моими снами завладела иная особа…

– Я надеюсь, что соплеменники Кукулейко знают, что со мной происходит. Возможно, среди них есть шаманы такого же уровня, что и он.

– Разумеется, ведь нет ничего важнее того, что происходит с тобой, – со странной интонацией в голосе пробормотал Арт.

В полутьме был виден только силуэт мужчины. Но было очевидно, что в мыслях у него полный сумбур.

– Может, сила просто спит, как и слияние. Может, нужен какой-то толчок…

Голос сорвался, когда Арт ударил кулаком по дереву, оставив приличную вмятину. Он развернулся ко мне, нависая как громадная черная тень, и змейка страха обвила сердце, пробудив застарелые воспоминания, от которых я сжалась и побледнела. Сила ушла, а вместе с ней и уверенность в себе. Теперь я беззащитнее котенка, возомнившего себя саблезубым тигром, что обитает в тех местах, куда мы направлялись.

– Слияния нет, потому что ты этого больше не хочешь. Иногда кажется, что ты жалеешь, что оно вообще было. Что наша связь – лишь досадная преграда для ваших с Ником отношений. У вас бы все сложилось, не будь меня рядом!

Моя рука была остановлена в миллиметре от его щеки, но я все равно ударила. Коленом прямо между ног, невольно повторяя за своей прародительницей. Я ощутила ее свободный гнев в своих венах, и он же придал твердости голосу:

– Даже не смей так низко думать обо мне! Как ты вообще мог такое сказать?! Я стала твоей женой по доброй воле и с открытым сердцем! Все это время тянулась к тебе изо всех сил, боролась за нас, делала все, что могла! Все говорили, что я должна стать женой короля, тем самым спасая мир! «Не убегай, Селеста!» Вот мое предсказание, но я все равно сбежала! К тебе! – звонкий голос вспорол тьму и разнес обиду над кораблем и за его пределами.

Пока муж тихо шипел, пытаясь отойти от моего удара, я толкнула его в грудь, вынуждая отступать, пока он не уперся в мачту корабля. И даже тогда не остановилась, встав вплотную и заставляя выпрямиться.

– Ты же хочешь спросить, не трахалась ли я с Ником, пока была его невестой? Я вижу этот вопрос каждое проклятое утро! Морвиус тебя подери, Арт, и это ты обвиняешь меня в том, что я больше не хочу тебя?

Повинуясь импульсу, я залезла к нему в штаны и сжала его пах, отчего он неподвижно замер. А потом встала на цыпочки и потянулась к его губам, впиваясь жарким поцелуем, пытаясь вспомнить, каково это – целовать его. До падения, в то теплое лето, когда казалось, что кроме нас, на этом свете больше никого нет.

Его руки остались безвольно висеть вдоль тела, а член даже не пошевелился. Думаю, если бы я оголилась перед ним и станцевала самый непристойный танец пустынных демониц, он бы не откликнулся на мой зов.

– Вот и ответ, – прошептала я, в последний раз ощущая мягкость его губ и вдыхая запах родного тела. – Все сгорело к чертям.

– Что такое «чертям»? – невпопад спросил муж, но я не успела ответить.

Раздался сигнал тревоги, вспыхнули огни, ярко освещая затененную палубу. И, как муравьи из муравейника, наверх повылезали матросы, а следом за ними – Се́дов и Деян. Вновь затрубили в рог, и Арт оттолкнул меня, убирая с пути.

– Уходи в каюту! – приказал он, даже не глядя в мою сторону, пока я пыталась увидеть опасность, замеченную дозорным.

После возрождения богов и угасшего дара Агондария моря перестали быть безопасным местом. Чудища лишились контроля и теперь нападали на все суда, особо свирепствуя в диких северных водах.

Дозорный запустил сигнальный огонь, красной кометой пролетевший над кораблем в сторону, откуда двигались монстры, подсвечивая блестящие спины в черной глади. Десятки тварей лезли к бортам, кривя стозубые пасти. От их заунывного воя кровь стыла в жилах.

Нас ждала настоящая мясорубка.

* * *

Эта стычка отличалась от прежних. Свирепая, яростная, будто хищники заимели единое нутро, жаждущее исторгнуть непрошенных гостей из северных вод. В атаке не было ничего примитивного. Любопытство, с которым прежде спруты пробовали на вкус бочкообразные бока корабля, сменилось стремлением его перекусить, сжевать и сжать с такой силой, чтобы грот-мачта жалобно заскрипела в объятиях гигантских щупалец. А от тарана невообразимо-огромной акулы-молота матросы на корабле падали, сбивая снасти и опрокидывая бочки.

– Руби их! Все как один! – кричал сориентировавшийся Се́дов, и люди бросились с мечами и топорами к самому мощному отростку у рулевой палубы. – Не дайте ему уничтожить руль!

Во все стороны брызнула мутная до черноты жижа, и над водой пронесся яростный, полный боли вой. Вскипело море, на поверхность поднялись летающие рыбы. Они бросались вверх, перелетая за борт, и всей массой опрокидывались на палубу, разевая полные острых зубов пасти. Двигаясь, как ужи, юркие твари атаковали матросов, целясь им в икры.

Бойня принесла запах крови и тухлой рыбы. Несколько драконов успели обернуться и теперь поливали океан огненными залпами, вынуждая спрутов помельче отпрянуть от бортов, пока их главный собрат доламывал мачту, другими щупальцами отбиваясь от острых лезвий, впивающихся в его грубую шкуру.

Я услышала крик помощника Се́дова, Гори – ему откусили ногу, и теперь он лежа отбивался от двухметровой рыбины, нацелившейся на все остальное. Даже в мелькающем свете фонарей видно было, как бешено вращаются ее глаза, полные безумия и жажды уничтожения.

Будучи в шаге от спуска вниз, я застыла истуканом, а потом бросилась к нему, на ходу разрывая подол платья. Под руку попался кем-то оброненный кухонный тесак. Прихватив его, я атаковала тварь сзади, ударив в верх туловища. От ее жалобного визга заложило уши, но я смогла оттолкнуть от раненого и добить ударом в глаза. На руки брызнула зеленая кровь, источающая вонь стухших водорослей. Упав на колени, я подползла к Гори и, не слушая его отрывистую речь, выхватила меч из ослабевших рук и рубанула по остатку ноги, чтобы срез был ровным. Я действовала инстинктивно, накладывая слабый жгут и оборачивая обрубок полосой ткани.

Матрос потерял сознание, и я могла только молиться, чтобы он пережил эту ночь, вмиг ставшую яркой, как день. Обернувшись, я увидела троих колдунов, стоявших на корме вокруг очерченного круга, из их рук в небо бил ослепительный столб света. Томар Бай едва держался на ногах, а его дочь почернела от напряжения, прикусив губу до мяса. Корабельный колдун Кордон нараспев читал заклинание, и хоть они были далеко от меня, но незнакомые слова звучали будто отовсюду и так гулко, что пробирало до костей. Хотелось забраться в норку и сжаться, превращаясь в тень.

Их давление на тварей было так велико, что рыбины прижимались к полу, извиваясь, шипя и повизгивая. Только спрут не поддался магии. Он взревел, все больше и больше выбираясь из воды, переползая на корабль, креня его вправо. Колдуны потеряли концентрацию, а вместе с ней и равновесие, их швырнуло набок, и они покатились к борту – прямо к прыгнувшей навстречу белой акуле.

– Нет! – закричала я изо всех сил, срываясь с места. И, балансируя на самой грани, устремилась к ним, пока остальные пытались хоть за что-то уцепиться и не вывалиться в бурлящую хищными пастями воду. Не всем это удалось.

– Амалия! – воскликнул Томар, когда его дочь оказалась в зубах акулы. Отец попытался сотворить что-то черное, безжалостно вытягивая остатки сил из потерявшего сознание Кордона, и не успел. Тварь сомкнула пасть ровно в тот момент, когда я ударила ее в бок, а судно ухнуло обратно – драконы спалили спрута, воспламенив вместе с ним и корабль.

Я упала, больно приложившись боком о подвернувшийся моток цепей, и задела рыболовный крюк, вспоровший мне плечо. А пока пыталась высвободиться, Томар сиганул через борт и скрылся в темноте вслед за ушедшей акулой.

Зашипев от разрывающей боли, я дернула крюк, с мясом вырывая из кожи, а потом устремилась к оставшемуся колдуну. Из-за качки его несколько раз перевернуло, и теперь он лежал посреди разбитой палубы, раскинув руки в стороны.

Кордон был мертв. Я поняла это сразу, как только оказалась рядом. По белой рубашке расползалось красное пятно. Он напоролся грудью на торчавшую деревяшку – остатки бизань-мачты. Возможно, он бы выжил, но Томар, в отчаянной попытке спасти дочь, не оставил ему шанса, вытянув все силы.

Обернувшись, увидела, как уцелевшие матросы во главе с Се́довым добивают ползучих рыбин и невесть как оказавшуюся на палубе тигровую акулу. Несколько человек уже вовсю тушили рулевую палубу, а в небе над нами кружили три дракона. По цвету крыльев я опознала двоих – Деяна и Арта. Дав себе секунду, перевела дух и направилась к пострадавшим матросам. Без колдунов, вдвоем с корабельным доктором, мы провозимся до рассвета.

Глава 2. Когда прилетают сильфы

Селеста

На палубу вылетел Томар, держа на руках обессилевшую дочь. На инстинктивно схватившихся за ножи и мечи матросов он не отреагировал, упав на колени и прижимая к груди голову Амалии. Закрыв глаза, он что-то прошептал, поцеловав ее в лоб, и безропотно отпустил, когда мы с доктором Леви решили перенести девушку в импровизированный госпиталь под палубой в общей каюте. Там мы смогли трезво оценить ранения колдуньи.

– Все не так плохо, – оптимистично заявил Леви, пока Томар, лежа возле стены, держал пальцы у висков, пытаясь не грохнуться в обморок. – Акула не задела внутренних органов.

С моей помощью доктор сноровисто штопал глубокие рваные раны, щедро поливая спиртом, работая, как профессиональная швея. И хоть глаза мои не обманывали, и тварь действительно не искалечила девушку, я нутром чувствовала – что-то не так. Наклонившись вперед и принюхавшись, уловила тот же запах, что шел от убитой рыбины.

– Гнилые водоросли, – пробормотала я, нахмурившись.

Руки слабо ныли от напряжения, чесались и в полутьме казались распухшими. Поэтому, закончив помогать доктору, я отошла в сторонку, опуская их в таз с морской водой. Сверху ощутимо тянуло мокрой гарью, из-за чего внизу дышалось через раз.

Дав себе секундную передышку, я намеревалась вернуться к больным, но наткнулась на всклокоченного Томара, который грубо ухватился за мои руки, поднося к лицу.

– Отрава, – прохрипел он. Глаза мужчины расширились, он устремился к дочери, отталкивая Леви и опуская оплетенные магией ладони на ее тело.

Напряжение достигло предела. Раздался крик очнувшегося неподалеку матроса, кажется, того самого, кому я отрубила ногу. Это сбило Томара, и он на негнущихся ногах отпрянул от дочери, шепча:

– Я не смогу ее исцелить. От морского яда нет противоядия.

Будь во мне сила ариуса, я могла бы помочь. Разом исцелила бы всех. Но вместо этого могу только накладывать швы и промывать раны. Для бо́льшего мне недостает знаний и умений. В этой темноте, под стоны пострадавших, казалось, что блеск дворцовых залов, сияние огней и танцы в роскошных платьях под руку с прекрасными кавалерами остались в другом мире.

Наверху что-то заскрипело, а затем грохнулось, и с потолка посыпалась пыльная крошка. Заслезились глаза, и я закашлялась, ощущая привкус древесины на губах. Позади зазвучали проклятия Леви. Для Амалии он сделал все, что мог, и успел переключиться на другого раненого: торопливо зашивал ему глубокую рану на шее.

Прежде чем подняться на палубу, я подошла к осунувшемуся Томару, устало сидевшему у расколотого стола с кружкой воды в руках. Он полностью исчерпал себя и сейчас выглядел, как загнанный зверь, окруженный охотниками. После длительного заточения в собственном теле во власти Ктуула, поначалу он выглядел хорошо, даже помолодел. Казалось, влияние старого бога вдохнуло в его тело свежие силы. Однако спустя месяцы плавания ситуация изменилась, и теперь колдун напоминал бледную тень себя прежнего. Силы покидали его, и Маля опасалась, что отец не переживет это путешествие.

– Что вы сделали с Кордоном? – спросила я угрюмо, осторожно коснувшись его плеча. Томар встрепенулся, а наткнувшись на мой внимательный взгляд, быстро облизнул губы и попытался ответить ровным голосом:

– Кордон был уже не жилец. Я забрал остатки магии, чтобы спасти дочь.

От моего внимания не ускользнуло, как просто колдун сказал это, и я в очередной раз задумалась о собственных обещаниях. О том, что должна была сделать.

– Я видела раны. За его жизнь можно было побороться, – наклонившись к нему, прошептала я, чтобы только он расслышал мои слова. – Вы поступили жестоко.

– Это была бойня. Решение нужно было принимать немедленно. Если вы не способны быть жестокой в битве, вам не место в бою, кэрра Селеста, – остро ответил он, и я стушевалась, а потом и вовсе ушла. Однако мысль занозой сидела в голове: «Я должна была убить его, чтобы убить и Ктуула. Еще тогда я могла все это остановить».

* * *

Пока возились в полутьме, над горизонтом вставал тусклый рассвет. Холодное северное солнце лениво выползало на небосвод, ежась под стальными, острыми, как бритва, облаками. Скоро пойдет дождь, а вместе с ним придет тягучий, как патока, туман. И без навигации, без звездной карты мы вновь потеряемся среди слабых волн.

Битва подточила наше судно. Рухнула грот-мачта, руль разнесло в щепки, повсюду видны были пробоины, над которыми спешно трудились матросы, латая их остатками мебели из кают. Люди работали молча, говорили только по делу. На меня смотрели с подозрением.

Потеряв силы, для многих я превратилась в собственную тень.

Тела тварей успели выбросить за борт, юнга Аскр отскабливал зеленую слизь вместе с кровью. Яд обжег и обезобразил палубу, черными пятнами указывая следы сражения. Чуть поодаль заворачивали тела погибших, чтобы позднее устроить поминки и с честью отправить их в море.

Артан первым заметил мое присутствие. Что-то отрывисто передав Се́дову, окинувшему меня серьезным взглядом, муж утащил меня обратно вниз, в нашу чудом не пострадавшую каюту. Повинуясь смутному предчувствию скандала, я схватилась за упавшие блюдца и чашки, на карачках собирая осколки, смутно отмечая, как накатывает свинцовая усталость.

Одно неверное слово, тембр голоса… и будет взрыв.

– Я велел тебе спуститься вниз! – цедил мой муж. – Ты могла пострадать. Могла погибнуть. Ты хоть понимаешь, чего избежала? Нет, даже не догадываешься, скольким из нас пришлось рисковать собой, чтобы уберечь тебя! И ради чего?! Ты не боец! В тебе нет магии! Ты благородная кэрра, и тебе…

– Довольно! – я встала с колен, рассердившись до звона в ушах.

Если бы взглядом можно было убить, Арт сгорел бы дотла, но он лишь сложил руки на груди, выразительно изогнув бровь.

– Ты хочешь поскандалить или, может, поговорим о действительно важных вещах? Ах, да, нельзя – ведь я благородная кэрра, а им не пристало присутствовать на собраниях группы! Я должна сидеть в каюте, чинно и смирно, и молчать в тряпочку, не так ли? Все ради моего хрупкого равновесия!

Из рук выскользнуло блюдо и звонко разбилось на куски, а я топнула каблуком по осколкам и ткнула пальцем в мужа.

– Может, я и не умею махать мечом, но одну тварь пришибить сумела! Я не позволю делать из себя кисейную кэрру, которая зажмуривает глазки при виде крови! Я умею за себя постоять, как и умею штопать и резать плоть. Может, моих сил больше и нет, но с иглой и бинтами обращаться я обучена. Может, я больше не белая драконица, но мой опыт не исчез вместе с силой. Я сталкивалась с вечным чаще, чем вы все, вместе взятые. И выжила. Самостоятельно! – последнее слово сорвалось криком, и от досады я скрипнула зубами, звучно щелкнув челюстью.

Мне не хотелось срываться на банальный скандал, но жуткая ночь довела до точки.

– Тебе придется смириться с моим решением, жена, – неожиданно холодно заявил Арт. – Все это время тебя берегла сила ариуса, но ее больше нет. Однако ты по-прежнему остаешься единственным шансом остановить богов. И раз у тебя нет сил – ты будешь слушаться. А мы будем беречь тебя от всего на свете, пока не найдем способ вернуть твои силы.

От моего гнева должны были полопаться оставшиеся бокалы, а из ушей – потечь кровь, но Арт лишь скривился, с непонятной грустью глядя на разбитую мной посуду. На выходе из каюты он заявил:

– Помни – несмотря ни на что, я все равно люблю тебя.

И муж ушел, заперев за собой дверь. Этот замок появился сразу, как только он догадался, что я подслушиваю их собрания. Чего он не знал, так это того, что усидчивости и женских шпилек достаточно, чтобы через несколько дней наловчиться взламывать замок и более аккуратно подходить к вопросам слежки.

Так что я выждала несколько минут, а потом мышкой выскользнула наружу и скрылась в перевернутой вверх дном кладовой, примыкавшей к капитанской каюте, куда набился весь старший состав нашей группы.

Их разговор шел на повышенных тонах, и кто-то все время кашлял. Через маленькую проковырянную дырочку видела спины, склонившиеся над картой. И позади всех на стульчике возле стены находился Томар Бай со стаканом виски в руках.

– Без якоря нас будет носить по волнам, куда заблагорассудится. А без руля мы не можем управлять судном. Сколько времени займет ремонт? И возможен ли он?

– Может, стоит задуматься о бо́льшем? О том, что мы делаем, куда направляемся? Путь без определенной цели, мы можем годами путешествовать по ледяным просторам, так и не найдя заключительной точки, – хрипло заявил Деян, прижимая к груди руку на перевязи. Его сильно задело в ночной мясорубке, и мужчина отчаянно нуждался в отдыхе. Им всем он был необходим. – Без силы ариуса, даже если найдем отступника, все это бесполезно.

Над комнатой повисло тягостное молчание, а я сунула в рот прядь волос, возвращаясь к давно забытой детской привычке. Бесполезная. Слабая. Всего лишь благородная кэрра. Сколько бы раз ни обращалась к своему нутру – тщетно. Ледяное безмолвие. Силы будто бы и не было никогда. Выжженная пустошь. И сны, мне не принадлежащие.

– Можем сойти на берег. Мы проходим мимо торриканских лагун. Здесь жил Кукулейко. А, как мы знаем, он обладал обширными знаниями о природе старых богов. Может, в его деревне есть другие шаманы, которые смогут нам помочь?

– Шаманы?! – встрепенулся Томар. – Опять проклятые шаманы! Вы с ума сошли, раз решили к ним обратиться! Эти твари наверняка служат вечным! Они сдадут нас сразу, как только сойдем на берег!

Артан отрицательно покачал головой.

– Как я понял, Ктуул не считал Кукулейко своим другом. Он убил его из страха. Да, он боялся шамана, а значит, в этом есть смысл. Голосую за этот вариант. Если эти люди против вечных, мы сможем получить у них помощь. Как минимум, восполнить запасы провианта. Восстановим корабль. И двинемся дальше. Я не считаю, что Селеста утратила свои силы. Предпочитаю исходить из того, что они исчезли на время.

Я могла злиться на мужа, сколько душе угодно, но в одном он оставался последовательным – он верил в меня. Сердце затопило чувство вины. Осторожно отпрянув назад, я тихонько выскользнула из комнаты, прошмыгнула наверх и примостилась на задней палубе, вглядываясь в серую хмарь.

Как муравьи, вокруг сновали матросы, прибираясь и разбирая на части сломанное. Где-то наверху уместился дозорный, я видела его очертания в сгустившемся тумане. От запаха гнилых водорослей взбунтовался желудок, и я вспомнила, что давно ничего не ела. Но есть не хотелось.

Вернувшись в каюту, я завалилась спать. На бо́льшее меня не хватило. Мысли сумбурно ползали в голове, смешивая в кашу отрывки прошлой ночи. Однако к моменту возвращения Арта я проснулась, будто и не спала вовсе. У меня хватило терпения выслушать еще одну отповедь, как и краткий пересказ совещания. О многом муж умолчал. Но сказал, что они планируют выслать отряд на сушу, чтобы разузнать обстановку. Он его и возглавит.

– Арт, ты больше ничего не хочешь сказать? – спрашиваю осторожно, сминая край одеяла. – О том, что было… до.

В его глазах – вихрь эмоций, но главенствует усталость. Присев рядом, муж накрывает мою ладонь своей и сжимает. Его тепло – моя надежда.

– Что бы между нами ни творилось – я верю, что мы во всем разберемся. Наши отношения уникальны во всех смыслах. Сэл, иногда я бываю чересчур строг с тобой, но это оттого, что слишком хорошо помню, каково это – потерять тебя. Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось.

Он мягко, по-отечески, поцеловал меня в лоб.

* * *

Сразу после прощания с погибшими отряд во главе с Се́довым и Артом встал на крыло, быстро скрывшись в сгустившемся, как молоко, тумане. Томар Бай остался с дочерью – у него не было сил, чтобы перенести полет на спине одного из драконов. Главным был назначен Деян.

Мы пересеклись через пару часов после отлета отряда, когда я решила немного освежиться после затхлого лазарета. На палубе вовсю кипела работа над восстановлением повреждений, стучали молотки, матросы тянули паруса, разматывали и заново складывали канаты. Деян нашел меня на корме, примостившейся на самом бортике с кружкой чая в руках. И поначалу мужчина молча устроился рядом, задумчиво разглядывая меня, будто пытаясь понять, что я здесь забыла. Маска на его лице повредилась, и сквозь нее проступала изуродованная кожа.

– Любовь Арта к тебе мешает ему поступать как до́лжно, – неожиданно заявил он.

Я подавилась чаем и звучно закашлялась, недоуменно глядя на него.

– Он должен отпустить тебя, – наконец, молвил Деян, отворачиваясь и стягивая с лица опостылевшую маску. Проминая шрамы, мужчина дал мне время обдумать его слова.

– Считаешь, что без слияния нет любви? Думаешь, что я цепляюсь за Арта в тщетной попытке отыскать исчезнувшее? – спросила я с горечью, вынуждая его развернуться и предстать в истинном обличии.

Яд Черной пьетты глубоко проник под кожу, вынудив ее неестественно изогнуться, пойти крупными буграми, почти скрывающими поврежденный слепой глаз. Заметив мою жалость, Деян тотчас вернул маску на место, скрепляя ее застежками. Взгляд посуровел, и он заговорил жестче:

– Считаю, что он опекает тебя, как невесту Равновесия, девицу, не ведающую, что такое жизнь. Ведет себя, как благородный кэрр, оберегающий возлюбленную, не знающий, как много силы скрыто под этой хрупкой кожей. И боли, – его голос смягчился. – Калиста рассказывала о слиянии. Говорила, что оно берет начало из родства душ. Могло ли так получиться, что после всего, через что ты прошла, твоя душа изменилась и более не соответствует его душе? Ваши пути разошлись. И если Артан не примет этого, случится беда.

– Ты говоришь так, будто я уже приняла решение. Будто больше не люблю его, – запальчиво ответила я, сходя с места и выплескивая остатки чая за борт. – Наша история с Артом не завершена. Мы со всем справимся. И если слияние не вернется – так тому и быть! Это не разрушит наши чувства!

Моей горячности позавидовали бы котлы в королевской кухне, но я не сумела убедить Деяна. Он лишь печально улыбнулся, расчесывая кожу под маской. Он хотел что-то добавить, когда над поверхностью моря пронесся печальный полустон-полупесня.

– Киты? – удивился мужчина, а потом побледнел. – Сильфы вернулись.

Похолодело, пропуская удары, сердце, и будто стая мурашек пробежалась под одеждой, немилосердно обжигая ледяным раздражением. Мы оба уставились в серое небо. Сильфы всегда нападают, пикируя вниз, как штопор, входя в воду, а потом взмывая обратно и стреляя бритвенно острыми перьями, что, как бумагу, разрезают человеческую кожу. Почти невозможно увернуться от этих блестящих стрел.

Деян ухватил меня за локоть и силком потащил к лестнице вниз, выкрикивая под вновь заволновавшийся колокол тревоги:

– Превращаемся! Всякий, кто способен на это – превращайтесь! Сильфы, сильфы летят! – в его голосе усталость соседствовала с отчаянием, он не верил, что мы выстоим против летающих монстров. В прошлый раз это удалось благодаря объединенным силам колдунов. Но без Мали и Кордона, с ослабевшим Томаром, это будет не битва, а жестокая резня.

– Отпусти меня!

Я пыталась вырваться, но хватка была настолько болезненной, что доносился лишь противный мышиный писк. А вместо ударов по коленям и бедрам я колошматила воздух, все время промахиваясь. Стоило же мне дотронуться до Деяна, как он развернул меня и пришпилил к стене, придвигаясь вплотную, чтобы раненые, которые могли летать, поднялись наверх.

– Только попробуй сопротивляться! – прошипел он, сдавливая до онемения мое плечо, пока над нами раздавались крики чаек. Эти летающие крысы еще больше нас ненавидели сильф – те безжалостно истребляли птиц. – Сейчас ты спустишься на самое дно и спрячешься в самом большом дерьме, что сможешь отыскать. И будешь сидеть тихо, тише мышки, будто тебя вовсе нет! Поняла? – мужчина встряхнул меня, отчего я затылком врезалась в деревянный выступ и чуть-чуть прикусила язык.

Молча кивнув, я была отправлена за шкирку вниз, и только потом отпущена. Деян проследил, чтобы я продолжала спуск, а я услышала, как он призывает всякого, кто способен хотя бы стоять ровно и держать меч, подняться наверх.

В глубине души я порадовалась, что Арт улетел. И испугалась – успели ли они убраться с неба до прилета этих бестий? Последняя мысль разбилась вдребезги – кто-то столкнул меня в трюм, и я рухнула картошкой вниз, а надо мной померк свет и раздался лязг задвижки. Не доверяя, Деян закрыл дверь на замок.

Почему-то здесь особенно сильно чувствовался запашок водорослей, будто где-то поблизости сдохла одна из ночных тварей. Что за ирония! Выжить после стычки с морскими гадами, чтобы подохнуть от клыков летучих!

Здесь ни зги не видно, только слышен топот сапог и звук капели – где-то есть течь. От холода я вспотела и будто покрылась тонким налетом слизи. Под ноги все время лезли какие-то бочки, коробки, снасти и прочие вещи, будто сговорившись меня уронить и окончательно добить. Я не могла понять, то ли зубы так сильно стучат, то ли где-то уже идет бой?

Хотелось взбеситься, заорать, как ненормальная, и броситься наверх, драконьей тушей разбивая запертую крышку. А потом подняться в небо и наравне с мужчинами драть и рвать сильф, уничтожая их красоту.

Ох, они были красивы! Так красивы, что не сразу увидишь ледяное равнодушие в глазах воздушных ящериц с человеческими телами и крыльями орла. Не заметишь кисточку на конце длинного, тонкого хвоста, внутри которой прячется жало, готовое вонзиться в тело, поражая его обжигающим, смертельным ядом. А коли сильфа жалом не достанет, то обязательно заденет крылом, перерезая сухожилия и вспарывая кожу до костей. О, у этих волшебных монстров еще много хитростей было припасено! И кто говорил, что они вымерли в эпоху старых богов…

Теперь монстры воскресают, словно праздничные подарочки, сами выбирающиеся из-под новогодней елки.

Я прикусила губу, пытаясь сообразить, откуда взялась последняя мысль. Почему перед глазами так и стоит пушистая елка, украшенная стеклянными шарами и фигурами, под которыми, завернутые в разноцветные ткани, лежат коробки с подарками. Что это за традиция такая? Откуда я ее помню?

Не успела я погрузиться в полусон-полувоспоминание, как надо мной пронеслись крики и жалобные вопли, сравнимые с женским плачем. Что-то падало, сотрясая корабль, отчего усилилась течь. Что-то гремело, как тысячи барабанов на королевском параде, сопровождаемые хором патриотов, поющих победоносный гимн. Какофония звуков смешивалась в единый неразборчивый рев, от которого ныли кости, и тянуло закричать в ответ.

Я опускаюсь на колени, на ощупь ухватившись за деревянную коробку, от которой тянет чем-то масляным, прогорклым, а потом аккуратно пододвигаю ее к лестнице и встаю, спиной упираясь в крышку. Деян считает меня бесполезной, раз во мне нет огня, но он не знает, какой талантливой я могу быть, если захочу. И к тому же – на слух течь явно еще больше усиливается, под ногами уже хлюпает. Значит, трюм скоро затопит, и лучше я умру в бою с летающими тварями, чем погибну, как крыса, в тонущем корабле.

Нужно всего лишь правильно сосредоточиться. Отрешиться от всяких глупых мыслей, что если ошибусь, то застряну посередине, и тогда части корабля влегкую порежут на лоскуты. А если перенапрягусь, то не смогу вернуть человеческий облик и тем более застряну, и даже лапой пошевелить не смогу. И что затея моя – высший пилотаж для дракона, тут нахрапом не обойтись, нужны годы практики, ну разве только если…

И я чувствую себя, как глина или пластилин, легко подстраивающийся под днище крышки. Чуть больше силы, выделяемой при превращении, нажима для контрольного удара. А потом раз – и крышка под давлением лопается по швам, разлетаясь на куски, а я вылетаю наверх и падаю, окруженная сломанными деревяшками, прямо напротив пытающейся подняться Амалии.

У нее круглые от испуга глаза и зеленый вид покойницы. Глаза пожелтели, а губы побелели, и она вот-вот отдаст концы, но нет же. Вот подтягивает к себе какую-то тряпку, а следом нож, и из последних сил встает, обращаясь ко мне:

– Раз уж суждено помереть, не лучше ль сделать это как воин, а не…

– Крыса.

Мы понимающе переглядываемся, и я, положив ее руку себе на шею, помогаю ей подняться. От лестницы наверх доносятся крики и разочарованные вопли, смешиваясь с запахами дыма, огня и горящей плоти. В этой разноголосице не разобрать и не понять ничего, только чувствуется, как пот застилает глаза, как от сухости пробирает царапающий горло кашель, а от давления в висках чудится, будто голова через миг лопнет.

Рука Мали кажется стотонной, а запах ее тела – отвратительным, но я прижимаю ее сильнее к груди, ладонями почти полностью обхватывая щуплое тельце. Как же много силы в этих хрупких костях! Как много магии держится на кончиках пальцев, когда она распахивает запертую дверцу, и мы оказываемся в царстве огня и копоти, под пылающим небом, где беснуется орда сереброкрылых сильф.

Я падаю на колени, и подруга валится на обугленный пол. Над головами пролетает целый залп блестящих перьев и раздается гнетущая песнь – к нам пикирует одна из тварей. Сдохнуть не в трюме – это, конечно, правильное решение, но что толку от меня здесь, если не успею превратиться?

Перекувырнувшись, бросаю в приземлившуюся сильфу палку, которую она режет на две части, пригибаясь и шипя, как змеюка. Тварь вытягивает вперед голову, издавая низкий гул, и изо рта вылезает раздвоенный язык. На мгновение ее внимание переключается на Амалию, спешно сжимающую кулаки в попытке сотворить что-то мощное, а затем возвращается ко мне. В моих руках другая палка. Теперь она горит, запаленная от пылающего паруса. Палуба шатается под ногами, корабль стонет, как раненый зверь.

Над головами пролетает сереброкрылый дракон, его обозленный рев обрывается атакой стаи сильф, и он отступает в сторону. А я, наоборот, наступаю, подражая летунье, зеркаля ее движения, тем самым доводя до точки кипения. Ее хвост бьет по палубе, торопясь развернуться, прицелиться и ударить по мне заостренным жалом. И она бы успела, да только я не в первый раз танцую – жало прошло в сантиметре от подбородка. Я отшвырнула себя назад, а затем в сторону, опять упала на колени, подныривая под нацеленные в сердце крылья, и направила горящую палку прямо в плоскую грудь монстра.

Сильфа завопила, заскрежетала, заклокотала, будто чайник, вмиг взлетая вверх и с протяжным свистом уходя под воду.

– Ты должна превратиться, Сэл! – закричала подруга. – Унести нас отсюда, пока корабль не развалился на части!

Она говорила, а я уже действовала, напрягаясь изо всех сил. Только взгляд все обращался к неизвестному дракону удивительно изящных форм, с золотисто-красной чешуей и потрясающе всеобъемлющим пламенем. Это была драконица. И как же она танцевала в небесах, уворачиваясь и от когтей, и от острых перьев, щедро поливая огнем вопящих неприятельниц!

Мои движения были в разы скромнее. Пока Амалия из последних сил держала над нами защитный круг, отбиваясь от ударов и гася звонкие перья-стрелы, я обрастала чешуей и меняла руки на крылья, а ноги – на массивные лапы. Меня тянуло, как резину, растягивая до невообразимых размеров, а вместе с этим скрипел и ломался пол. Маля успела запрыгнуть на спину, ухватившись за высокий гребень, когда я взлетела, и палубу разнесло в щепки.

Застонал корабль. Запел лебединую песнь. Рухнула последняя мачта, жалобно зазвенели рвущиеся канаты, и паренек-дозорный, единственный человек из нас, спрыгнул вниз из своего укрытия, прямо на спину вовремя подоспевшего Деяна.

Я видела еще одного дракона с человеком на спине – Томар Бай успел выбраться из трюма, и теперь, будто обретя второе дыхание, разил сильф черными молниями. Те падали, застывая, как скульптуры, беззвучно исчезая во взъерошенных белыми шапками волнах.

Амалия сжимает бедрами мою спину, и я повинуюсь, сворачивая в сторону – мимо пикирует сильфа, делает кувырок в воздухе и задевает больное плечо когтем. Я бью в ответ, да с такой силой, что, как мячик, отправляю тварь в полет. И она врезается в обшивку тонущего корабля, пока я набираю высоту, поднимаясь выше и выше, скрываясь в тумане.

Здесь все кажется призрачным, далеким, только запах достает – гарь пропитала воздух, смешиваясь с тревогой и чувством беды. На моих крыльях застывает вода – так много влаги в воздухе. Снизу тянет и жаром, и холодом, а из молочной темноты выныривают то парами, то по одной сильфы. Они возникают так резко, что не всегда успеваю огреть их хвостом или вцепиться в плоть когтями и клыками, так что летучие твари задевают меня, нанося тонкие, но болезненные раны, целясь в крылья, желая порвать перепонки, чтобы я больше не могла летать.

Я потеряла подругу в тот момент, когда решила, что оторвалась. Девушка соскользнула с моей спины, утратив равновесие – ей приходилось использовать магию, чтобы мы оторвались от погони и теперь у нее просто не было сил держаться. Коротко взвизгнув, я сложила крылья и нырнула в небесную пену следом за ней, пытаясь хоть чуть-чуть ускориться и нагнать летящее камнем тело.

Малю перехватили прямо у воды, подбросили вверх, и я смогла аккуратно поймать ее когтями, благодарно помахав крыльями красной драконице. Та фыркнула, выпустив струйку дыма, а затем устремилась обратно в эпицентр сражения. Внизу, у воды, отчетливее видно, как мало осталось от судна.

Глядя на него, можно официально заявить, что наша экспедиция окончена.

Глава 3. Голый король

Никлос

Он не знал, сколько прошло времени. В тюрьме не было ни часов, ни дней, ни ночей. Сплошной сумрак и успокаивающий гул, прерываемый шелестом проплывающих косяков рыб. В какой-то момент забытья он спросил себя: «Прошел год? Может, десятилетие?» Вечность, отмеряемая нерегулярными приемами сырой рыбы и солоноватой воды, от которой тошнило и крутило внутренности.

Распластавшись по дну пузыря, Ник подгребал пальцами ледяной песок, рассыпая его надо лбом в тщетной попытке забыться. Он проваливался в сон, как в объятия морской пены, заворачивающей волны в тугие спирали, и нырял в безмолвную глубину, мечтая во снах или в видениях хоть на миг снова встретить ее…

Но вместо этого сильный озноб вытаскивал его наружу, и он сжимался в комок, пытаясь согреться, дрожа, как распоследний нищий, застывший перед входом в роскошные апартаменты. Сумрачное сознание создавало иллюзии тепла и мягкой постели, вкусной еды и шелковых рубашек. Король сидел в любимом кресле, покуривая трубку и наслаждаясь изысканным кофе с коньяком. Пробуждение всегда вырывало из глотки отчаянный стон, который Ник уже не пытался подавить.

Он забыл о гордости и гордыне, усмирил гнев и больше не пытался вырваться из клетки – нориус ослаб, и былое могущество теперь казалось причудой восприятия. Никлос даже не мог создать теневое одеяло, чтобы укрыться, что уж говорить о том, чтобы разбить вдребезги это место и с триумфом вернуться домой.

Правда, он не представлял и того, что его там ждет. И ждет ли. Может, на поверхности уже ничего не осталось, кроме песка и пепла, а его… Учитель восседает на троне из костей и пьет дымящуюся кровь из черепа дракона.

Это видение было настолько ярким, что Никлос выплыл из очередной дремы и с трудом поднялся, оглядываясь по сторонам. От костюма остались серые лохмотья, а проводя рукой по лицу и голове, он чувствовал, как отросли борода и волосы. Он страшно исхудал, утратив всякую связь с собой прошлым.

Неизменным оставался стержень внутри мужчины. В Никлосе Каргатском было нечто особенное. Его воспитывали настоящие короли. Он вырос, зная, что собой представляет, и даже холод морских глубин не был способен изгнать из него эту уверенность. А вместе с ней – и надежду.

Глядя на ссохшиеся рыбьи кости, чувствуя, как тянет живот, он понимал, что скоро придет тюремщица. Она презрительно бросит ему пару рыбех и пузатый бурдюк с водой, потешаясь над его ничтожностью. Король давно не вступал с ше́лки в разговор, не пытался напасть или привлечь внимание. Он поворачивался спиной, позволяя бить себя пучком жестких волос по бокам до темно-синих пятен, безропотно снося и угрозы, и насмешки. Он ждал.

И сегодня дождался.

Эта ше́лки была из молодых. Яростных. Она любила задержаться, рассказывая Нику ужасы о пиршествах, устраиваемых утопленницами на берегах его королевства. Ей нравилось делиться подробностями и, увлекаясь рассказом, тварь теряла осторожность.

Он позволил мертвячке поглумиться над собой, не реагируя, когда она вылила воду на пол, тем самым провоцируя ше́лки действовать жестче. Войдя в раж, она пнула его по ребрам. А потом оседлала короля, впиваясь острыми когтями в плечи, наклоняясь вплотную и облизывая шею, интимным шепотом обещая оторвать голову и полакомиться глазными яблоками.

И даже когда она сильнее впилась когтями в тонкую кожу, он не пошевелился, только тяжело вздохнул, сворачиваясь, как щенок, прячущийся от боли. Ше́лки вздохнула разочарованно. Правы были старшие – он сломан и бесполезен. Она поднялась, планируя напоследок еще разок пустить королевскую кровь, и тут Ник напал, концентрируя всю мощь нориуса в единую линию, разрезая взвизгнувшую тварь надвое. Она рухнула вниз, и ее внутренности вывалились наружу, как гигантские склизкие черви. Пошел пар, и воздух переполнился запахом крови и морской соли, прежде чем останки превратились в бурый мокрый песок.

– Туда тебе и дорога, – плюнув на него, процедил мужчина.

Следующим этапом было создать воздушную маску вокруг лица. Затем он пересек натянувшийся в месте выхода пузырь и оказался под таким давлением, что застонали кости и заболели глаза. До поверхности океана придется плыть не один километр.

Используя остатки нориуса, он придал себе ускорение и легко заскользил ввысь. Король почти ничего не видел и скорее чувствовал, где верх, а где низ. Временами на него накатывал дикий страх, когда казалось, что он заблудился в этой тьме. Тогда перед глазами вставало лицо Селесты, и он скрипел зубами, упрямо устремляясь вперед.

Когда же Ник в действительности увидел солнечные лучи, почувствовал надежду, он услышал гулкий, воинственный клич ше́лки. Со всех сторон к нему спешили мертвячки, а их волосы растянулись в тонкие сети, готовясь сомкнуться вокруг его лодыжек, чтобы поймать в смертоносные силки.

Напрягшись, он поднажал и мощными гребками потащил себя наверх, изо всех сил давя на нориус, чтобы лететь, как подводная птица, чтобы вырваться из водного плена, ощутить тепло солнца на драконьей чешуе, улетая выше и выше, подальше от бесконечной тьмы. Вместе с тем королю казалось, что он уже потерпел поражение, что ше́лки тянут его за ноги на дно, что в наказание они впиваются клыками в податливую кожу, разрывая на части и превращая его в беспомощного инвалида, который никогда не сможет ни ходить, ни летать.

– Сдайся, и мы пощадим тебя, – шептали они, нагоняя. – Отдайся нам, и мы оставим твое драгоценное тело целостным.

Соблазн был велик, он выбивался из сил, а до воздуха еще плыть и плыть, и чудилось, что у него нет ни единого шанса успеть.

«Не сдамся. Ни за что! Все или ничего!» – в висках барабанила кровь, и в ее ритме читалось врожденное упрямство. Мышцы рвались от натуги, нориус истончался до тонких ниточек, и в рот попадала вода, раздирая легкие кашлем, но он плыл вперед, будто летел на водных крыльях. И когда до поверхности осталось всего ничего, на его талию легла толстая волосяная веревка, резко потянув назад.

Разлетелась маска вокруг лица, мужчина заорал, и вода ринулась в легкие. Он видел, как стремительно удаляется свет, а его тянут на дно, в бесконечный мрак, из которого уже не выбраться. Обуявшая его ярость была словно вспышка над проснувшимся вулканом – раздался взрыв и визг обугленных ше́лки, вода вскипела, пошла пузырями, и его выбросило наверх, как из пушки.

Сердце заходилось от облегчения, глаза слепило яркое солнце, и тело ныло из-за разом ослабевших мышц. Король держался на подушке нориуса и впервые за долгое время дышал полной грудью. Он заорал от счастья, когда что-то будто щелкнуло вокруг, и Ник упал на каменный пол.

Здесь было темно. Желтый свет от лампы гулял по стенам и потолку, лишь чуть разгоняя тьму. Подняв голову, король увидел до боли знакомую обстановку: фальшивые витражи вместо окон, пасторальные картины, кофейный столик, кровать с палантином… Он сам выбирал мебель. Сам решал, в каких тонах покрасить стены, и где будет стоять обеденный стол.

Эта клетка была его творением.

– Молодец, – раздался сухой, но вместе с тем теплый голос от входной двери.

Обернувшись, Никлос столкнулся взглядом с хрупкой, невероятно худой девушкой со светлыми, почти фиалковыми волосами и вытянутыми чертами лица. Тонкие бесцветные губы кривились, будто пытаясь выдавить улыбку, а пальцы гуляли по воздуху, как если бы она играла на музыкальном инструменте.

– Я долго плела эту паутину, – продолжила она. – Но пришла пора расстаться с иллюзиями и познакомиться. Меня зовут Туула. Но ты можешь звать меня Тули.

– Ты одна из них? – прохрипел король, поднимаясь и подходя к двери. Девушка зеркально отступила назад, уходя со света в полутень, где ее глаза тускло заблестели золотистым светом.

– Смею предсказать иное местоимение. Одна из нас, – мягко поправила Туула, заправляя прямые локоны за уши. – Ты симпатичнее предка. Но такой же своенравный. Надеюсь, в этот раз все сложится иначе.

– Ты о чем?

Она не ответила, только еще раз улыбнулась, в этот раз увереннее, и отступила дальше в темноту, пока полностью не растворилась во тьме.

* * *

Его величество король Никлос Каргатский принимал просителей, сидя на троне, окруженный верными подданными в лице Селесты Каргат, Деяна и Калисты Адегельских, первого маршала Акроша и прочих представителей ближнего круга. Он получал документы из рук Богарта, прислушивался к рекомендациям Фредерика, одобрял тихо высказанные советы иных министров и помощников и всячески демонстрировал благостное расположение духа.

– Они напали на наш дом! – вопиял староста рыбацкой деревушки. Натертый до блеска пол отражал тысячи огней, в воздухе носились ароматы скорой весны, а из приоткрытых окон тянуло морской свежестью.

Стоящие и сидящие поодаль аристократы брезгливо клонили головы, с любопытством оглядывая очередного просителя в замызганном кафтане и рваных штанах. Да он и сам стеснялся своего вида, сжимая в руках черную шапочку, обтирая ею взмокший от напряжения лоб. В глазах старика застыли боль и страх – слишком свежи были воспоминания, как он с семьей бежал через лес, подгоняемый визгом тварей и воплями его соплеменников.

Здесь, в этом роскошном зале, минувшие события казались невообразимыми.

– Что же натворили рыбаки, раз на вас напали ше́лки? – с деланным любопытством интересуется Никлос.

Старик исподволь разглядывает его, клонит голову набок, стараясь запомнить каждую черточку – не каждый день увидишь всамделишного повелителя! Однако глаза слезятся и черты смазываются, никак не удается толком разглядеть. Да и постоянно протирать лицо – некрасиво, неуважительно…

– Ничего! Они напали среди ночи! – воскликнул староста, падая на колени. – Ваше Величество, сделайте с этими тварями что-нибудь! Они же людей убили!

Принимая бумагу из рук расторопного Богарта, король постучал по крупному перстню, украшавшему указательный палец, а затем звучно цокнул языком.

– А здесь написано, что накануне вы загарпунили несколько ше́лки. Более того, еще один выживший сообщил, что крестьянка Полита была изнасилована несколько дней назад, и когда она обратилась за помощью, ее саму обвинили в грехе. Девушка сбежала и, видимо, утопла, став одной из жаждущих. Тогда ты, староста Арк, приказал прочесать берег и бить любую тварь, что попадется на глаза. Стало быть, тебе было известно, что ше́лки нападают только на виновных. Интересно, ты изнасиловал Политу? Нет, – протянул Никлос, ухмыляясь. – Куда тебе, ты свой член за таким животом не разглядишь, да и стар для молодецких утех. А вот сынок, которого порвали прошлой ночью – вполне.

– Ваше Величество! Да она сама под него легла, а потом корчила невесть что из себя! – заканючил трусливо Арк, как в подношении, держа руки и качаясь из стороны в сторону.

Взлетели тревожными птицами голоса кругом. История стара как мир – власть любит калечить слабых и не чувствует за собой вины.

Король продолжает улыбаться. Он тянется за Селестой, и девушка усаживается у него в ногах, кладя голову на колени и подставляя лоб под горячую ладонь. Многие с неодобрением смотрят на них. Многие хмурятся, видя, как изменилась белокрылая драконица. Больше не суетится вокруг детей-сирот, не ездит в больницу, не изучает медицину, да и ариуса давно не было видно… Что же стало с их прелестной будущей королевой?

– За укрывательство сына-преступника будешь наказан, староста Арк, – тягуче молвит Никлос, наклоняясь и целуя возлюбленную в висок. – Тебя повесят на рассвете. Деревню восстановят. Пусть выжившим послужит уроком история твоя. А остальным наука – ше́лки не трогают невиновных. Только тех, кто посмел обидеть беззащитных.

Правитель назидательно наставил палец на аристократов, и те послушно потупили глаза. Строг был их король. Даже жесток. И особо слушал своего нового помощника – некоего Ктуула Первого. Личность, завернутую в темный плащ с капюшоном, говорившую безличным голосом и двигающуюся так, будто вовсе тела не имеет: как призрак, плавая над поверхностью. Стоишь себе, разговариваешь, а он подплывет – и вздрогнешь от холода, идущего из-под одежды. Коснется тонкой рукой – будто мертвец пометил, до смерти жутко!

– Оставьте нас, – приказал Никлос, заканчивая с очередным прошением. Всего лишь пара слов, а аристократов как ветром сдуло – никто не желал попасться на королевские глаза.

Покинули зал и близкие друзья короны, только Селеста осталась, да из угла выполз Ктуул, вставая напротив бесстрастного короля. Как только закрылись двери, по залу пронесся колючий воздух, отсекая помещение от внешнего мира. Ни звука отсюда не донесется до наружных комнат – и никто не услышит, что творится внутри.

Драконица поднялась и потянулась, как кошка, разминая косточки и вместе с тем меняя обличие. Фиалковые волосы под солнечным светом заблестели, как водопадные струи, а огромные глаза окрасились расплавленным золотом. Она вплотную подошла к недвижимому Ктуулу и обняла его.

– Ох, дорогой брат, зачем играешь в эти игры? – нараспев спрашивает она, отпуская его.

Вечный скидывает капюшон и садится прямо в застывшего Никлоса, черты которого рассеиваются, как дым, уступая место истинному обличию искусного иллюзиониста.

Ктуул, как и Туула, через золото смотрел на мир, как и она, обладал худощавой, вытянутой фигурой с тонкими пальцами. Его волосы, темнее, чем у сестры, но такие же длинные и шелковистые, цветом скорее напоминали платину, чем фиалковое серебро. Во лбу держался выплавленный алмаз, сверкающий гранями, когда на них попадали прямые солнечные лучи. Под черной хламидой скрывался приятный светло-серый костюм. И только кольцо осталось на пальце, с кроваво-красным камнем посередине, к которому задумчиво обращался старый бог.

– Это королевство дорого ему, милая Тули. Если уничтожу драконов – он никогда не присоединится ко мне.

Носик девушки вздернулся, и она обхватила себя за плечи.

– Несмотря ни на что, ты мечтаешь о нем. Веришь, что на этот раз все получится. А ведь когда-то тебе было достаточно только меня.

Ктуул поднял глаза на сестру, безучастно разглядывающую покрытые сетью тонких морщин руки. Он поднялся с места, проходя в центр зала, вставая на перекрестье солнечных лучей и зажмуриваясь, задирая острый подбородок.

– В те времена с тобой было весело.

– И тогда, и сейчас тебе нравится ломать интересные вещи. Привычка из детства, мой милый братик. Но как сломать то, что уже сломано? – шепчет Туула, оказываясь позади брата и обвивая его шею руками. – Идеальная форма. Идеальная игра.

Мужчина вздрогнул от загробного голоса сестры. Он знал, что не все пробужденные истинно пробудились. Разум многих по-прежнему блуждает во тьме. Оглядываясь на плавные движения Туулы, отправившейся в пляс под музыку, звучащую только в ее голове, он поморщился, корректируя звенья ловца снов. Звенья, которые развалятся на части, когда он потянет за нужную ниточку.

– Как ты справляешься с Клосом, сестра? – оторвавшись от серебра нитей, спрашивает Ктуул, и девушка застывает на месте, кривя губы в хищной улыбке.

– Тебе понравилась моя забава? Одна за другой надежды разбиваются, и он уже не знает, что реально, а что – сон. Скоро все будет готово для твоей мечты, брат.

Ее глаза заблестели, как два медных солнца, по залу будто прокатились маленькие сверкающие капли дождя. Девушка с душой старухи захлопала в ладоши, облизывая острые, аккуратные клыки, выступающие из-под верхней губы.

– Он симпатичнее прежнего. Нежнее.

– Он мой, Туула, – предостерег Ктуул, подходя к сестре и кладя руки ей на талию, притягивая вплотную.

– Да, я знаю твою ревность. И всегда-всегда буду помнить, как больно ты можешь жалить, – вмиг похолодела Туула, и на секунду сквозь нежные девичьи черты проступила жуткая гримаса боли. – Ты сделал все, чтобы кроме тебя, у меня никого не было.

Тогда вечный наклонился к ней, целуя в лоб, шепча на ухо едва слышно:

– Как только он станет моим, ты обретешь свободу, милая сестрица.

В глазах девушки вспыхнул огонек отчаяния, и она впилась в его плечи, удерживая равновесие. Призрачный шанс на свободу. Впервые за сотни тысяч лет.

* * *

После первой встречи с Туулой прошло несколько месяцев. Кроме нее, Никлос больше никого не видел, а на расспросы девушка не отвечала. Они говорили о чем угодно, только не о самом главном, и лишь изредка Туула проговаривалась, скупо делясь информацией о внешнем мире или о пробудившихся вечных. Казалось, что время застыло в ожидании чего-то непоправимого. Терпению богов можно только позавидовать, но из-за незнания их планов легко обмануться.

Поведение девушки настораживало Ника. Она вела себя то как мать, то как любовница, меняясь, будто бабочка-однодневка. Она могла быть ласковой, нежной и терпеливой, а в следующий миг наброситься с иглами, вспарывая мозг, пока король не начинал молить о пощаде. Тогда, бесстрастно понаблюдав за его муками, она уходила и могла не приходить несколько голодных дней. А вернувшись, как ни в чем не бывало разбросать по кровати ворох рисунков, украденных из Академии художеств, и часами донимать его вопросами об искусстве и музыке этого мира.

Тууле нравилось мыть его в ванной, подстригать отросшие волосы, брить и делать маникюр. С какой-то маниакальностью подбирать наряды, добиваясь совершенства. Она играла с ним, как с живой куклой, и любая его попытка сопротивления оборачивалась дикими приступами боли и многодневным одиночеством.

Так было и на этот раз. После трехдневной отлучки Туула принесла целый поднос с едой, и Ник набросился на пищу, будто никогда не ел ничего вкуснее. Обычная куриная грудка с картофелем привела мужчину в такой восторг, что он буквально пожирал мясо, сочно облизывая пальцы и макая овощи в вытекший из птицы соус. Запивая ставшую истинным наслаждением еду, он глотал красное вино, не чувствуя ни вкуса, ни запаха.

Сидевшая напротив девушка, заложив ногу на ногу и подперев лоб ладонью, задумчиво крутила пальцем локон, разглядывая осунувшегося короля. Неизвестно, какой рой мыслей носился в ее голове, и отчего она иногда деревенела, будто проваливаясь в дыру воспоминаний, но одно было ясно – ей хотелось быть рядом с ним.

– Кто обезобразил тебя? – спросила она, покачивая босой ногой, когда он закончил есть и блаженно откинулся назад.

Мужчина хотел было промолчать, но, помня остроту игл Туулы, не стал сопротивляться. Хуже этой боли были только попытки связаться с нориусом. Стоявший блок до морвиуса пугал Никлоса, который не понимал, как богам удалось нарушить его связь с тьмой.

– Дракол.

Девушка лишь слегка сощурилась, только тень пробежала по дну глаз, выказывая ее недовольство из-за его нежелания говорить. И, будто в ответ, Ник сильнее сжал ножку бокала – очередная игла прошла прямо сквозь затылок к виску и крутилась там от самого слабого шевеления головы. Любая мысль, как приговор – игла вращалась вокруг оси, влезая глубже, вытравливая сопротивление. Дракон не выдержал и тихо выдохнул, тем самым одаривая вечную хорошим настроением.

– Ты отличаешься от своего предка. Тот был интеллигентнее и постоянно смешил меня, – мечтательно протянула она, запрокидывая голову и запуская руку в волосы. – Ты простой. Слабый. Незавершенный. Как каменная глыба, по которой еще не прошлось долото, – Туула щелкнула пальцами, поднимаясь с места. – Мой брат мечтает сотворить из тебя нечто особенное. Он думает, что ты станешь продолжением его самого, – она протянула руку, и Ник покорно ухватился, поражаясь, с какой сверхъестественной легкостью эта хрупкая особа подняла его, притягивая к себе. В ее глазах не было и тени жалости из-за его внешности. Она будто не замечала его увечий. – Жаль, Ктуул не знает, что сам несовершенен.

* * *

Когда король закончил с обедом, Туула из воздуха вытащила роскошный черный костюм, а за ним – перстни и запонки в виде маленьких драконов. Она с интересом наблюдала, как Ник облачается в него, а потом самолично надела на обезображенное лицо шелковую маску, приятно холодящую чувствительную кожу.

После Туула подвела короля к массивному зеркалу, и он не смог сдержать удивленного возгласа. В отражении Ник был прекрасен.

– Мой маленький подарок. Пока ты рядом с нами – никто не назовет тебя уродом, – нежно проворковала она, кладя подбородок ему на плечо и покровительственно обнимая, любуясь их отражением. – Не печалься – шрамы останутся не навсегда. Когда совершишь восхождение – никакой смертный яд не тронет тебя.

– Восхождение?

Девушка проигнорировала вопрос, отпуская его и открывая дверь.

– Пойдем, – сказала она, заметив, что Ник в нерешительности замер посреди комнаты. – Или ты предпочитаешь уединение в этом склепе?

* * *

Он сам не понял, когда увидел рядом с собой Селесту в самом игривом и легкомысленном наряде, который настоящая белокрылая в жизни бы не надела. Эта же вела себя, как обычная вертихвостка, довольная оказанной ей честью. Они шли из зала в зал, и всюду люди встречали их, как ни в чем не бывало, будто не пропадала венценосная пара на долгие месяцы из дворца. Будто он всегда был рядом.

– Ты сбиваешь их с толку. Веди себя естественно, – медоточиво прошептала Туула, наклоняясь к нему. – Ктуул позаботился о твоем королевстве, пока ты был недоступен.

Страшная догадка пронзила короля, и он иным взглядом окинул бальный зал, куда его привела девушка. Среди ни о чем не догадывающихся аристократов прятались они. В обличии его друзей. Их внимание резало кожу и сушило глаза. Будто отовсюду доносился шепот поверх говорка придворных. Они склоняли головы, но держались настороженно. Высокомерно. Как если бы он был питомцем на привязи.

«Кто же ты? Один из них или один из нас? Каков ты на вкус? Течет ли по твоим жилам вечность, или ты с рождения завернут в саван смерти? Отдай нам свою душу. Свои помыслы. Чувства. Сотри суетность смертных. Примкни к нам. Или умри».

От шепота засвербело в горле, и Никлос раскашлялся. Туула протянула ему бокал красного, сумрачно оглянув остальных. Повинуясь ей, они ушли в тень, растворившись в безмятежной толпе.

– Теперь ты знаешь. Ктуул милосерден. Он не стал рушить твое царство, – с намеком проговорила девушка, поглаживая его руку.

Треснуло стекло, и король тупо уставился на маленькую царапину на сгибе мизинца. Даже не больно, но темная кровь выступила наружу, и Туула непринужденно слизала ее, сладко облизнувшись.

– Идем. Наш отец желает видеть тебя.

Путешествие по дворцу теней продолжилось. Везде он натыкался на следы пребывания вечных. Повсюду слышал о своем мудром правлении. Не теряя достоинства, принимал похвалы, коли спутница позволяла ему перекинуться парой слов с министрами, послами иных государств или учеными мужами. Дворец избавился от соленого аромата войны, встряхнулся, расправив крылья, готовясь принять очередных невест грядущего Равновесия.

Никлос с горечью принимал изменения в родном доме. Никто не заметил подмены. Никто не догадался, кто управляет королевством вместо него. Наоборот, казалось, что людям нравится их новый король. И это вносило сумятицу в его сердце.

Только один встал на его пути не как верноподданный, а как человек, чующий обман. Он был темен как внешне, так и внутри. Глубокие синяки, заретушированные пудрой, не скрывали мучительного напряжения. Вытянутые пальцы дрожали, а губы побелели, утратив здоровый цвет. Он дергал шеей, клонясь перед королем, сжимая привычную черную папочку. Богарт знал правду. И больше не мог ее скрывать.

– Благодарю за службу, мой верный Богги, – хрипло сказал Ник, принимая из рук канцлера прошение об отставке. – Здоровье, подорванное непредвиденной гибелью Милан, необходимо восстановить. Даю свое дозволение и щедрую пенсию. Но если когда-нибудь положение изменится, буду рад снова видеть тебя на посту.

На ходу подписав документ и даже умудрившись поставить черную кляксу нориуса, он возвратил его в руки застывшего в шоке Богарта. Канцлер глазам своим не верил. Зная, что эти месяцы за королевской внешностью скрывался враг, он никак не ожидал увидеть своего короля живым. Молча он обратился к нему, желая сделать хоть что-то, однако Ник только прикрыл веки, показывая, что Богарт ничем не может помочь. Лишь уйти в сторону, просто чтобы остаться в живых.

Спутница дернула за королевский рукав, нетерпеливо переступая с ноги на ногу. Их ждали в другом месте. Пожелав бывшему канцлеру здоровья и благополучия, король последовал за вечной к выходу из дворца. Экскурсия была окончена.

* * *

Ник ожидал чего угодно, но не этого.

Карета доставила их в тюрьму Лакраш, а там Туула отвела его в камеру пыток, где к потолку привязали женщин с мешками на головах. Находясь за решеткой, рядом с пузатым стражником, равнодушно мазнувшим взглядом по королю, Ник собирался войти. Но спутница придержала его, чтобы он успел разглядеть в той, чье лицо осталось открытым, Кандиру Мойер, а рядом с ней – Ктуула, водящего пальцем по голому плечу монахини. И там, где он касался ее, оставался черный, тлеющий след.

– Ты должен выяснить, куда они спрятали вещи Клэрии. Брат узнал, кто обокрал сокровищницу, – с мягкой жалостью заговорила Туула, приказав стражнику оставить их. – Монахини предали тебя, Никлос. Им пора за это заплатить. Справишься – и станешь одним из нас.

Ее голос опустился до чужеродности, окрасившись металлическими тонами, от которых неприятно захолодело в животе. Сквозь нежные черты Селесты проступили истинные очертания Туулы. Как бы Ник ни вглядывался в нее, бередя растревоженное сердце, он признавал, что Селесты здесь нет. И не желал ей сейчас оказаться рядом с ним.

Отворилась скрипучая дверца, на пороге показался нетерпеливый Ктуул, почуявший своего ученика. Истинное его обличие ошеломило Никлоса. Он впервые увидел вечного таким и не смог не отметить, что Ктуул был прекрасен. Старый бог смотрел на короля с такой отеческой заботой, что тот дрогнул, отводя глаза.

– Я рассчитываю на тебя, ученик, – с теплотой в голосе заявил вечный, шире отворяя дверь и посторонившись, чтобы они могли войти.

В смрадной комнате у Никлоса закружилась голова и пересохли губы. Стоявший поодаль палач, будто зная, чего пожелает Его Величество, подоспел со стаканом чистейшей водицы. Повинуясь жесту старого бога, он покинул камеру, когда король напился.

Выгаданная минута совсем не внесла ясности в сумбурные мысли Ника. Наоборот, при виде того, как похожи Ктуул и Туула, насколько иначе они ведут себя не на людях, ему совсем по-человечески стало страшно – так они отличались от него самого.

Обернувшись к обессилевшей женщине, он встал перед ней, чуть опуская цепи, чтобы оказаться лицом к лицу, и задал один-единственный вопрос:

– Почему?

А она, придя в себя и заметив короля, плюнула в его волосы и расхохоталась. Исхудав и утратив здоровый вид, женщина будто горела изнутри ярким пламенем веры. Ничто не могло сломить ее волю – ни пытки, ни уговоры, ни сумятица, вызванная видениями вечных. Она следовала за своей верой и собиралась умереть за нее.

В мыслях Никлоса звучали набатом слова Туулы: «Нориус вернется, когда этого захочет Ктуул. Назвав своим Учителем, ты отдал себя в его власть. Он может управлять тобой, пока не пожелает освободить».

Именно в это мгновение оковы спали, и Ник почувствовал связь со своей силой. Первым желанием было броситься на вечного и уничтожить его. Усилием воли пришлось подавить глупый порыв, и он обратился к монашке вновь.

Разрывая цепи, он поднял ее в воздух, а затем распял, как на кресте, подавляя своей силой.

Сзади доносился мерный шепот Ктуула. Клэрийский Орден никогда не был верен короне. Они прятали так много тайн в своих соборах и церквях по всему королевству. Монахини лезли в политику, сотрудничали с заговорщиками, с эльфами, подводниками, инквизиторами других стран, готовя переворот, чтобы навсегда покончить с гегемонией черных драконов. Они знали настоящую историю Карга. Знали, что он был один из старых богов. И намеревались рассказать об этом людям.

– Ответь на вопрос – и твоя смерть будет быстрой, – скупо заявил Ник, разматывая нить нориуса, чувствуя приятное покалывание в пальцах.

Глаза Кандиры стекленели, но она упрямо держалась, неотрывно глядя на него. И было в ней нечто истинное. То, что заставляло мужчину сомневаться во всем. Заметив его нерешительность, женщина усмехнулась. Запрокинув голову, она прошипела:

– Мы все уничтожили, глупый-глупый король. Чтобы они ничего не получили, – от разбитых запястий к плечам стекала кровь, но Кандира держалась. Она злобно уставилась на Ктуула, заявив: – Вы умрете здесь!

От ее слов выморозило комнату, и позади раздался тихий свист. Бог изволил гневаться. От него исходили волны льда, и остальные монахини завыли, как звери, задергавшись в мешках, задрожав, а затем одна за другой лопнули, разлетаясь на осколки. Ник вовремя выставил щит, так что они с Кандирой не пострадали, как, впрочем, и вмиг успокоившийся вечный с сестрой.

Видя, что король колеблется после устроенной бойни, Ктуул подошел к нему. Его улыбка способна была растопить весь кровавый лед в камере, но все это тепло было направлено на одного человека. Такая полярность поведения дезориентировала, однако Ник не поддался, вызвав тень неудовольствия Туулы.

«Бойся его гнева, но еще больше опасайся мягкости…» – прозвучали в подсознании слова сестры вечного, которая замерла неподалеку, успокаиваясь после вспышки гнева. Вокруг девушки сновали лживые змеи ариуса, и сама она как будто была готова голыми руками задушить тихо подвывающую из-за утраты сестер монахиню.

– Ты должен убить ее. Да так, чтобы остальные поняли, что бывает с предателями королевства. Эта женщина лишила нас будущего. Тебе не захочется узнать, что будет, если мы не получим утерянное. Посмотри на меня, Никлос. Я готов пообещать тебе, что как только хотя бы одна вещица Клэрии достанется нам – мы тут же покинем этот мир. И оставим его вам – тебе и Селесте. Я не буду давить или настаивать, чтобы ты отправился со мной. Решение за тобой, мой ученик.

В тот же миг решение созрело в голове Ника, и он улыбнулся. Определиться оказалось на удивление легко, и он больше не сомневался.

– Раз ты этого желаешь, – сказал король, подходя вплотную к Кандире. Он посмотрел в изможденное, но не сломленное лицо монахини, а затем положил руки ей на плечи, сосредоточившись.

Сердце Ктуула замерло в нетерпении. Одно движение – и все изменится. Никлос станет его Клосом. Великая сила, выполняющая его желания.

Трескался красный лед, внося медный привкус в застывший воздух. Туула с прищуром глядела на монахиню, как зверь, чуя подвох. Но когда заклубилась тьма, сжимаясь вокруг Кандиры, девушка не осознала, что происходит. В отличие от ее брата, издавшего отчаянный вопль.

– Нет! Будь ты проклят! – заорал вечный, подаваясь вперед со всей своей мощью и все равно не успевая. Ник заключил Кандиру в объятия, ныряя во тьму и исчезая из застенков тюрьмы Лакраш под вой обманутого учителя.

Глава 4. Новое начало

Селеста

Она бежит со скоростью волчицы, на ходу превращаясь в огромного зверя и взлетая в небо, подгоняемая криками загонщиков. Ее крылья впервые распахиваются навстречу безмятежному ветру, и она пытается не кувыркнуться на землю, удержаться на высоте, куда не достают стрелы с пропитанными ядом цепями.

Выше, выше, еще выше, подальше от охотников, от людей, от этой дикой земли, где повсюду поджидает опасность, а в небесах летают синекрылые драколы, в чьих пастях отражается бездна. Клэрия задыхается от страха, от невозможности вернуться домой. Сколько дней она скрывалась в пещере, питаясь корешками и грибами? Даже охота была похожа на игру со смертью – странные бугристые твари выползали из-под земли с заходом солнца, а при дневном свете на лесные дороги выходили разумные звери. И что было страшнее – неизвестно.

А теперь она обратилась драконом. Подумать только – девушка хотела принять волчье обличье, чтобы бежать, а вместо этого получила крылья и это волшебное слово в придачу – полет!

Кружась в восходящих потоках, любуясь пеленой кучевых облаков под лапами и заходя в пушистые тучки, которые скоро обрушатся дождем на сухую землю, она чувствовала себя как никогда живой. Именно этого не хватало Клэрии всю ее жизнь – настоящего обличья зверя.

Забыв о предательстве брата, о падении в неизвестность, пробуждении в новом, незнакомом мире, она погрузилась в абсолютное счастье и дышала через раз, захваченная мощью крыльев, скоростью полета и красотой, открывавшейся перед глазами.

И все было бы чудесно, не возжелай она поближе посмотреть на черное круглое пятно в центре долины, формой, напоминавшей огромный кратер. Складывая крылья, она спускалась, пока до девушки не дошло, что она понятия не имеет, как садиться. Барабаня лапами по воздуху, Клэри, как неопытный птенец, замахала крыльями и кубарем рухнула на пологий, поросший сочной травой склон, пропахав мордой землю. И уже в обличии человека, перекувырнувшись через голову несколько раз, затормозила, впечатавшись в поваленное дерево, выбившее из легких воздух.

Возможно, девушка потеряла сознание – открыв глаза, она увидела на груди огромную жабу.

Та сидела безмолвно, только шея подрагивала, а глаза-колбочки смотрели будто прямо в душу Клэрии. Новоявленная драконица вздрогнула, и земноводное в ответ громко, с каким-то надрывом квакнуло, прежде чем прыгнуть вперед, прямо на лохматые волосы Клэрии, а потом дальше, ускакав в неизвестном направлении.

Приподнявшись, Клэри настороженно огляделась, ожидая, что из-за близлежащего холма выскочит кавалькада охотников и с улюлюканьем бросится на нее. Девушка понятия не имела, что она им сделала и зачем они на нее охотятся – их язык, разумеется, был ей незнаком. Но по опыту Клэри знала, что ничего хорошего от мужчин, одетых в кожу, с ножами и луками со стрелами в руках, ждать не стоит.

Перед глазами разлетелись золотистые звездочки, и зашумело в ушах, когда она поднялась и, опершись о трухлявый ствол, встала на ноги. Девушка давно нормально не ела. И не спала. Не мылась, не чистила зубы. Ее сумка осталась в пещере, а где пещера, Клэри не знала.

– Только вперед, дорогая, – прошептала она, собирая себя в кучку.

Волчьи тропы ей больше не были доступны. Так что домой не попасть.

Она собиралась спуститься вниз, чтобы подробнее рассмотреть этот странный кратер, когда услышала негромкий свист, а обернувшись, столкнулась глазами с незнакомцем из своих снов.

* * *

Я вскакиваю оттого, что кто-то щекочет ступни. В полутьме не видно лица незнакомца, но слышен детский смех. Потом мои глаза слепнут – на миг откинулся полог палатки. И вновь, оглушенная темнотой, я падаю обратно, на набитую соломой подушку. Поверх греет стеганое одеяло, подо мной – колючий тюфяк, который намеревается исколоть меня так, чтобы стала похожа на ежа. Все тело чешется.

Поднявшись, оглядываюсь, разыскивая вещи, попутно собирая по крупицам воспоминания, чтобы ничего из сна не забыть. Новая встреча с Клэрией, а вместе с ней и… это был Карг? Неужели я вижу прошлое, как оно есть?..

Из одежды не было ничего моего, однако смогла разобраться в имеющемся. Кожаные брюки, длинная ткань с застежкой, чтобы обмотать грудь. Сверху – теплое пончо с прорезями, на ноги – бесформенные, но теплые сапоги. Грубая и добротная выделка. Даже по вещам можно понять, что жители деревни встретили нас хорошо. Хоть этого и не помню.

Одна из тварей отвлекла красного дракона, а другая вынырнула из облаков и сверху обрушилась на меня. Кажется, это была тяжелая схватка. На моих плечах и ногах остались следы, зашитые грубыми нитками, с повязками поверху. Я вышла победителем. И даже сумела дотащить Малю до берега. А потом, видимо, отключилась.

Хмыкнув, я собиралась выйти наружу, носом чуя запах жареного мяса, когда с другой стороны донеслись спорящие голоса.

– Ани, пожалуйста, прекрати это! Что ты несешь? Куда ты собралась? Останься со мной…

– Ты любишь волнительный женский образ, нарисованный богатым воображением! Сказочная красавица из дальних земель. Но это больше не про меня. Я стала диким драконом.

– И все равно – я люблю тебя, несмотря на…

– Как ты не понимаешь – у нас не будет детей. Не будет своего дома. Мне нельзя вернуться в королевство. Нельзя быть среди людей! Я даже не знаю, сколько вообще смогу оставаться в обличии человека! В любой момент…

– Оставь это! – прикрикнул Се́дов. – О, святая Клэрия, Ани, неужели ты не знаешь, как сильно я тебя люблю?! Ничто в этом мире мне не нужно, кроме тебя. Сколько бы нам ни было отмерено – я буду наслаждаться каждой секундой рядом с тобой…

Сжимая жесткую ткань, я слушала признание в любви, и почему-то слезы подкатили к горлу. Стало горько, и как будто песня застряла в сердце. Еще несколько месяцев назад я чувствовала все то же самое. Ответные слова Анки утонули в моей горечи, но крик мужчины я услышала.

– Ненормальная? Значит, и я ненормален! И тогда плевать на нормальность! – захохотал Се́дов, а я выбежала из палатки.

Повсюду – приземистые люди с копченой кожей, сизые костры и небо, яркое до безобразия. А мне холодно, так холодно, что в глазах темно. И эти незнакомцы тянутся ко мне, а я бросаюсь из стороны в сторону, заблудившись, забыв, из какой палатки вылезла. Так и побежала вперед под градом вопросов на незнакомом языке, под вскрики, видя вокруг озабоченные лица, руки, протянутые, чтобы помочь.

– Не трогайте меня! – вскричала я звонко и припустила со всех ног.

Меня могло занести куда угодно, но я оказалась в палатке, стоящей в отдалении, с большой дыркой в потолке, где возле круглого кипящего котла суетилась немолодая женщина с длинной косой. Склонившись над варевом, она помешивала его ложечкой, сосредоточенно глядя, как лопаются коричневые пузыри. От одного запаха могло стошнить – так пахнет сера, смешанная с тиной и мхом.

Чуть дальше, за небольшим столиком, заваленным травами и ягодами, сидел вихрастый десятилетний мальчишка, сосредоточенно перебиравший папоротник. Ребенок с интересом поглядывал на меня, и я догадалась – именно он влез в мою палатку.

– Проснулась, красавица? – с улыбкой спросила незнакомка, постучав деревянной ложкой по боку чана. – Лейкуку передал, что тебе снились кошмары.

Я с укоризной уставилась на покрасневшего мальчугана. Да-да, очень страшные. Здесь негде было присесть, поэтому просто встала рядом с женщиной, также уставившись в котел.

– Что вы варите?

– Лекарство для волшебницы.

По знаку знахарки Лейкуку всыпал в середину молотое растение, отчего варево изменило цвет с коричневого на горчичный и пошло более мелкими пузырями. Спиной почувствовав взгляд, обернулась, однако кроме сизого дыма, заползавшего из отдернутой ткани, заменявшей дверь, ничего не увидела.

– Не присматривайся, духи не любят внимания, – проницательно заявила женщина. – Ты нас всех взволновала, Селеста. Мы и не думали, что нам доведется тебя увидеть. Последнюю из белых крыльев.

Говоря, она споро мешала приготовленное зелье, а потом, приняв из рук мальчика небольшую баночку, аккуратно влила его туда и закупорила деревяной крышкой.

– Пусть остужается, – улыбнулась она, выставляя лекарство на витрину, к другим крупным и мелким банкам. Вокруг нас кружил молчаливый, но, судя по глазам, шкодливый Лейкуку. Он все норовил потянуть за подол моего пончо, хотя бы ниточку стянуть или узелок.

Следуя за знахаркой вглубь палатки, через переход – в более просторную комнату, я спросила, что она имеет в виду, говоря «последняя».

– Мы все ощутили раскол книги. Нет больше Сделок. Нет больше порядка. Теперь миром заправляет хаос. Маги первыми это почувствовали. Следом – шаманы.

– Вы – шаман?

Она рассмеялась, сощурившись и усаживаясь в густые меха, служившие здесь и диваном, и спальным местом. Я опустилась напротив, крест-накрест сложив ноги. А чуть поодаль разместился Лейкуку, сплетающий косичку из вытянутых разноцветных ниток.

– Нет. Конечно, нет. Лейко должен был им стать. Но теперь его постигнет иная судьба, – со странной интонацией ответила она. – Кстати, ты можешь звать меня Марка. Мы с Лейко поведем тебя через испытания.

Тут мне стало как-то не по себе. И я отпрянула назад, почувствовав себя мышкой в западне.

Смех Марки вновь разнесся над тихой комнатой, и позади ей вторил Лейко. Мальчишка незаметно перебрался ближе и теперь сидел почти вплотную ко мне. Смуглая кожа, черные, жесткие, как щетина, волосы и удивительные яркие карие глаза. Он мне кого-то напоминал, но сквозь детские черты ничего, кроме любопытства и непосредственности, не проступало.

– Твой муж рассказал, куда вы направляетесь. Без навигации. Просто двигаясь по течению, в надежде отыскать таинственный вулкан, куда заточили отступника Шэ. Согласись, этот план изначально был обречен на провал, – она поднялась с места и отошла в сторону, к небольшому, грубо сколоченному шкафчику, из которого выудила стеклянную бутылку. – Держи, это перцовая настойка. По глазам вижу, она тебе необходима.

Крошечная бутылка пробудила в памяти странное слово «мерзавчик», а ее идеальная форма и чуть зеленоватый цвет довершили образ.

– Здесь было что-то другое, – открыв и принюхавшись, я памятью почувствовала сквозь перец иной аромат. – Это полынь, смешанная с… аконитом.

– Но в этом мире не растет аконит. Откуда ты знаешь, что это? – навязчиво спросила Марка, касаясь моей руки. В ее глазах была смесь сочувствия, тепла и какой-то тайны. Хоть она и выглядела моложаво, не старше пятидесяти по человеческим меркам, однако серые глаза выдавали куда более пожилой возраст.

– Может, подсказка прячется во снах? – еще одним вопросом подтолкнула она.

– Мне снится, что я – Клэрия. Снится ее мир, и как она попала сюда, – в горле разом пересохло, и я открыла бутылочку вновь, выпила залпом, а потом раскашлялась, да так сильно, что слезы брызнули из глаз. Наклонившись вперед, оперлась локтями о мягкую шерсть, пытаясь продышаться. Показалось, будто погрузилась в крепкие морские волны, что с грохотом бьются о песчаный берег. Марка постучала по спине и помогла выпрямиться, а Лейко поднес к губам полную чашу ледяной воды. Полегчало.

– Вот видишь, а ты боялась испытаний. Первое из них только что прошла, – с легкой укоризной в голосе, как говорят матери с нерадивыми детьми, сказала знахарка. – Ничего не бойся. Ты получишь ответы на свои вопросы. Тысячелетиями вечный готовился к возвращению. Но и мы времени даром не теряли.

– Так кто же вы?

Она переглянулась с Лейко, а затем прошептала едва слышно, наклонившись так близко, что я почувствовала мятный аромат ее дыхания и ощутила тяжесть легшей на плечо руки.

– Мы – дети бога Шэ. Чистые души.

* * *

Слова той женщины запали в сердце, и я долго размышляла над ними, пока шла к своей палатке. Марка сказала, что выжившие мужчины с корабля сейчас совещаются со старейшинами деревни. И предупредила, что в дальнейшем все переговоры будут идти через меня.

«Мы хотели дать тебе выспаться. Ты так давно нормально не спала», – заявила она, объясняя, почему меня не позвали на совет.

Теперь я крутила в руках травинки, то засовывая их в рот, то выпуская обратно, наполняя рот сладкой горечью. Меня многое должно волновать, но перед глазами вставал момент, когда я в теле Клэрии принимала протянутую руку мужчины.

Он совсем не похож был на Ника. Светловолосый, почти неземной красоты. Мужчина выглядел как гость из другого мира. Сновидение что-то перевернуло во мне, отчего теплело ниже живота и шумело в ушах, а на щеках расцветал румянец. Отголосок эмоций Клэрии. Ее любви к Каргу.

Но почему я это чувствую? Я теряю себя? Становлюсь ею?

Мысль испугала, и я невольно прикусила язык. Досадливо поморщившись, остановилась, а подняв голову, увидела Арта, выходящего из самого крупного шатра в центре деревни. От него во все стороны, как волны, расходились шатры поменьше, а по краям деревни возвышался небольшой частокол в половину человеческого роста. Повсюду сновали курицы и слышалось блеяние овец. И стоял запах крови. Марка передала, что вечером состоится пир в мою честь. Вот к нему и готовились.

Я первая подошла к мужу и за руку увела подальше от множества любопытных глаз. Хоть он и выглядел потрепанным, однако в его глазах стояло облегчение, а рука сжимала мою нежно. И первое, что он сделал, как только мы остались одни – поцеловал деликатно и очень осторожно. А потом с силой встряхнул за плечи и воскликнул:

– Сэл, почему ты никого не слушаешь?! Тебе же было велено сидеть в трюме, за каким морвиусом ты полезла в гущу сражения? – он дрожал от гнева, сквозь который проступала опостылевшая тревога. Она вязла на зубах, и от нее внутри все опало.

Я высвободилась и обхватила себя за плечи, пытаясь унять противный холод, который частенько испытывала, когда ссорилась с Артом.

– Деян чуть с ума не сошел, когда не нашел тебя в тонущем корабле! Он думал, что ты погибла, и если бы не Анка…

– Которой совершенно не возбраняется участвовать в битвах, – как бы вскользь заметила я.

Это стало последней точкой. Арт набросился на меня, как какой-то сумасшедший, стягивая через голову пончо и бросая под ноги. А потом, несмотря на мои возражения, содрал и брюки, и ткань вокруг груди, и даже нижнее белье, невзирая на отчаянное сопротивление! Только когда я осталась полностью обнаженной, он резко успокоился.

– Посмотри на себя внимательно, кэрра Селеста Гадельер, – с какой-то мрачной торжественностью заявил муж, заставляя убрать руки от бедер и груди. – Морвиус бы тебя подрал, смотри же Сэл, что ты с собой сделала!

Горячая волна гнева застилала глаза, и я не понимала, о чем он. Парочка швов, немного разноцветных синяков. Ну да, я так и не оправилась после обличья утопленницы, и кожа до сих пор не потемнела, отливая какой-то фарфоровой бледностью. Конечно, на рыбе и солонине особо не раздобреешь! Но я и не чувствовала себя увечной. Проступающие ребра и острые коленки не делают меня слабачкой. Сила – внутри.

– У тебя нет сил. Ты измождена. Ходишь во сне. Плачешь, когда думаешь, что я не вижу. И постоянно споришь, когда все, чего желаю – чтобы ты была в безопасности и здорова! – с жарким сожалением в голосе говорил Арт, заламывая брови и обводя каждый порез на моем теле, не касаясь кожи. Будто я – тончайший фарфор, способный разлететься на куски от малейшего дуновения ветерка.

– Но ты бросаешься в огонь, будто считаешь себя бессмертной, Сэл. Так нельзя. О, духи предков, я не переживу, если вновь увижу твою смерть… – его голос дрогнул, и я увидела глубоко запрятанную в душе мужа боль. Он состарился, как это бывает, если шагнул за пределы своего воображения, ныряя в самую тьму. Будто, если нет меня в этом мире, значит, и самого мира нет вовсе.

И тогда меня проняло. Я потянулась к нему, припала к груди, прижимаясь изо всех сил, зажмурившись, чтобы стереть образ из памяти, оставив только тепло мужского тела, такой родной и знакомый запах. Чувство, когда тебя крепко-крепко сжимают, помещая в маленький домик безопасности, где нет никаких бед и тревог. Только тепло. Только любовь.

Когда его губы отыскали путь к моим, я подалась навстречу, впервые ощущая, что это правильно. Что это мой дом.

Глава 5. Шаманизм

Селеста

В голове вертится незамысловатая песня, лихо перескакивая с одного куплета на другой, вращаясь, как юла, в такт шагам. Я сбиваю мелкие камни, сама нахохлилась, как воробей – к вечеру похолодало. С горных елей тянет морозом, и ночью обязательно пойдет снег. Кутаясь плотнее в пончо, киваю проходящим жителям деревни, а они в ответ осеняют символом Клэрии.

Куда бы ни пошла – она следует за мной, тенью стоя у плеча, держа руку на шее, шепча на ухо: «Ты – мое порождение. Без меня – не было бы и тебя». Но ведь нет кровной связи. В Никлосе есть частицы Карга и Клэрии, а я получила только ариус. Ненадолго. Без него даже сны о прошлом не отменят действительности – хоть мои крылья по-прежнему белые, я больше не белокрылая драконица. Не осталось великой силы. Ничего больше нет.

– Я вижу восход злой луны, я вижу беды на пути, я вижу землетрясения и молнии, я вижу, пришли плохие времена… – бормочу себе под нос, удивляясь, насколько прилипчивым оказался этот мотив. Нездоровым. Как будто не моим.

И встала как вкопанная, застигнутая жаркой перепалкой. Ноги вывели к куполообразному шатру, в закатных лучах окрашенному багровыми тонами, от которого исходил сильнейший жар. Из центра в небо вырывался черный дым, извиваясь тугой струей. Прямо напротив входа бесновался Томар, потрясающий рукой и проклинающий на все лады упрямую Марку.

Женщина только смеялась в ответ на его проклятия. В желтом цыплячьем платье она походила на злое солнышко в противовес черным тряпкам вечно мерзнущего колдуна.

– Вы отравили мою дочь! Напоили ее ядом! – орал он, привлекая нездоровое внимание жителей деревеньки, и в особенности – пары брехливых псов, что громким лаем возбужденно поддакивали каждому его крику.

Томар не выдержал конкуренции и запустил в них мелкой молнией, отчего они с визгом бросились врассыпную, а знахарка скептически изогнула бровь.

– Вашим предложением было оставить девочку на волю богов. Чтобы она сама справилась с ядом морских тварей. Поступи мы так – и она не пережила бы эту ночь.

Колдун топнул ногой:

– Я не позволю сделать из моей дочери шаманку! Она – настоящая колдунья, а ваши отвары…

– Отворяют душу! – отрезала женщина, сузив глаза и перейдя в наступление. – Если душа чиста, ребенок не пострадает. Она выживет. Ее воля – решать, кем быть. Без добровольного желания нельзя стать шаманом.

– Шаманизм – медленная смерть, – тихо ответил Томар, опуская голову.

Заметив мое приближение, мужчина успокоился, как-то сгорбился, опускаясь на скамейку, чтобы перевести дух. В его глазах читался немой укор, будто я была виновата в том, что утратила ариус.

– Что здесь происходит?

– Перепалка между видами магии. Застарелый спор, – успокаивающе ответила Марка. – Хочешь проведать Амалию? Скоро ей станет лучше, и девушка будет рада увидеть рядом с собой знакомое лицо.

Томар вновь взвился, торопливо поднимаясь и пытаясь проскользнуть в шатер, однако бдительная знахарка преградила путь, отталкивая назад.

– А почему я не могу увидеть дочь?! – возмутился он.

– Чтобы не смог помешать лечению. Напоминаю, колдун, вы здесь в гостях. И ваши люди сами обратились к нам за помощью. Мы будем оказывать ее на наших условиях. А теперь ступайте. Ваши эмоции загрязняют воздух. А для выздоровления нужны свежесть и свобода, – с натянутым спокойствием заявила Марка, выставляя руку вперед.

Было видно, что, если мужчина по-доброму не уйдет, женщина применит силу. И Томар был вынужден подчиниться. Напоследок только буркнул что-то ядовитое, отчего Марка пошатнулась, холодным взглядом окинув его удаляющуюся спину.

– Будь осторожна с этим человеком, Селеста, – предупредила она. – В нем много яда и гнева.

– Он чуть не умер. В его теле сидел Ктуул.

Знахарка вздрогнула, по-новому глядя в сторону хромающего колдуна.

– Нехорошо. Вот это действительно нехорошо.

С уходом Томара к шатру вернулись псы. Их вытянутые морды нет-нет, да и поворачивались в его сторону, прикидывая, вернется злой человек или нет. Поджарая красная псина ткнулась носом в мою ладонь, проверяя, нет ли чего вкусненького, а потом нахально развалилась в ногах, подставляя пузо. Мол, не стой, а давай чеши!

– Собаки чувствуют хорошего человека, – одобрительно заметила Марка, когда я присела и погладила жесткую шкуру, отчего пес возбужденно завилял хвостом. – А плохого избегают.

– Томар не плохой человек. Он сложный. С непростой судьбой. Маля – все для него. Неудивительно, что он так переживает за дочь, – вступилась я за колдуна, поднимаясь и подходя ко входу в шатер. Я не стала повторять слова Кукулейко. Не стала говорить и о своем невыполненном обещании.

– Держи ухо востро, Селеста. Тот, кого коснулась длань бога, никогда не будет прежним.

* * *

Внутри натоплено, как в бане, темно, хоть глаза выколи, и пахнет хвоей. В середине, прямо под дыркой в небо – открытая печка, утопленная в полу и сверху обложенная черными камешками, на которые Анка брызжет водой. Вверх поднимается густой недовольный пар, и запах усиливается. Кроме нее и лежащей на топчане Амалии, в шатре никого нет.

В небольшом предбаннике я оставляю верхнюю одежду и внутрь захожу, укутавшись в полотенце, тотчас покрывшись гусиной кожей – меня немного знобит от вечерней свежести. А драконица, кажется, совсем не чувствует жара, все подбрасывает дровишки, создавая пекло. Она обтирает мокрой тряпкой обнаженную колдунью, как и велела знахарка. «Нужно выгнать яд из кожи, – заявила Марка, отправляя внутрь. – Ночь так пожарится, сама с собою в чистоте встретится и к утру либо оправится, либо на тот свет отправится. Иного лекарства нет».

В полутьме, при свете углей и пары масляных ламп, Амалия казалась крошечной и такой темненькой, болезненной: с густыми синяками под глазами и страдальческим изломом бровей. Она тихонько постанывала во сне, прижимая руку к голой груди. И будто почуяв меня, приоткрыла глаза, щурясь:

– Мы выжили, Сэл. Правда? Добрались. Теперь все будет хорошо, – слова выскользнули изо рта и провалились куда-то, а девушка вернулась в тягучий сон болезни, где много жара, ломоты в костях и тугой головной боли. Дотронувшись до ее руки, я поразилась, насколько она влажная и холодная.

– Поддай жару, Анка. Мальке не хватает огня, – замечаю, опускаясь на свободную скамью и упирая руки в подбородок. – Пойдешь на вечерний пир?

– Не в мою же честь, так что присутствовать необязательно, – скучающе отвечает Анка, подбрасывая поленья в топку и раскупоривая пару склянок с жидкостью, от которой сильно разит древесным ароматом. – Пропущу.

– Я бы тоже не пошла, – пробормотала я в ответ, наблюдая за ее быстрыми движениями. – Рада, что ты цела и на свободе.

Она брызнула зелье на камни: раздалось громкое, возмущенное шипение, и запах очень быстро разошелся по шатру, будоража приятной свежестью, проясняющей спутанное сознание. Амалия легче задышала. Теперь Анка опустилась рядом с нами на тканый ковер, скрещивая ноги и выпрямляя спину. Ее волосы забраны под полотенце, она разминает шею, и я замечаю тонких золотистых змеек, гуляющих под кожей.

– Это больно? Странно? Желанно? – я пытаюсь подобрать слова, но ничего путного на ум не приходит. Непонятно, во что превратилась бывшая подруга по Равновесию.

Анка проводит рукой по плечу, огоньки вспыхивают ярче, отражаясь в темноте глаз красным пламенем. Показалось, что рядом со мной сидит не миниатюрная девушка, а огромный краснокожий дракон, огнем поглощающий пространство. Всего лишь миг – и пламя с ревом бросится на деревню, сжирая тьму на своем пути, оставляя только мелкий невесомый пепел.

– Естественно. Как и должно быть, – но голос ее говорил о печали. А глаза сказали больше, чем слова.

Став элементалем, Анка потеряла человеческую часть себя. И будучи не в силах от нее отказаться, она застряла на перекрестье миров, ежедневно мучаясь, пытаясь их соединить.

– Неужели любовь стоит того, чтобы так страдать?

И сама себе отвечаю – стоит. Да, любовь стоит того. Если она настоящая.

Показалось, что прошла всего минута, но в помещении стало холоднее. Подняв голову, не вижу Анку. Она ушла, а вместе с ней – и иссушающий жар. Дотронувшись до лба Мали, убеждаюсь, что он прохладный, дыхание ровное, запах гнили улетучился вместе с паром, оставив легкость и сонливость. Девушка еще долго будет спать.

Выбравшись наружу, натолкнулась на Томара, вернувшегося к палатке. Он сидел на лавочке, прислонившись к деревянной опоре, и что-то строгал из деревяшки маленьким ножом. Присмотревшись, увидела очертания шахматной фигуры коня.

– Не знала, что вы любитель шахмат, – произнесла, присаживаясь рядом.

Он мельком глянул и вернулся к своему занятию. В свете горящего фонаря почти ничего не было видно, поэтому Томар подсвечивал руки магией. В отличие от корабельного колдуна, она хорошо его слушалась.

– Всего лишь игра. Мале нравилось.

– Жар ушел, – заметила я мягко, покрывая его руки своими и вытягивая почти готовую фигурку. – Она поправится.

Он выдохнул и будто уменьшился. Словно горе так набухло в его венах, превращая в темный, озлобленный шар, что, утратив причину, он сдулся, высыхая до глубокой усталости, от которой теперь и подняться с места – непросто. Стали глубже морщины возле губ и на переносице, вычерчивая новую карту тревог.

– Кто бы сказал, что ребенок станет моей слабостью. Я думал, инквизиция все забрала, но, когда увидел ее такой маленькой, крошечной, когда она потянулась ко мне магией, я сразу почувствовал родство. Понял, что она – мое продолжение. И полюбил всем сердцем. Я так боялся, что она навредит себе, всегда держал в ежовых рукавицах, помня, что со мной сделали люди за мои способности. Мою неосторожность. Но Амалия – свет. Который чуть не погас, когда вы начали дразнить вечного.

В голосе колдуна зазвучали стальные ноты, он напрягся, окинув меня тяжелым взглядом.

– Так вы все помните?

– Только то, что он разрешил помнить, – Томар тяжело поднялся, проигнорировав мое стремление помочь.

В очередной раз я увидела, как мало сил осталось в этом теле. Он иссыхал на глазах, но от всех расспросов отмахивался, как от незначительных. Будто смерть – это пустяк и ему не грозит.

– Скажу тебе правду, Селеста Каргат. Я не верю в эту миссию. Не верю, что сгинувший тысячелетия назад изгнанник даст ключ к спасению мира от вечных. Но я обязан тебе своим спасением, поэтому буду помогать по мере сил. Однако, как только станет ясно, что этого недостаточно, я заберу дочь, и мы исчезнем раз и навсегда. И будем держаться как можно дальше от всего, что грядет.

– А вы знаете, к чему все идет?

Вдалеке показался Артан. Он махнул рукой, зовя на радостные голоса, доносящиеся с центральной площади деревни, куда вытащили столы, где соорудили лавки, где уже была разложена еда и разлиты напитки. Там веселились, общались на смеси языков и жестов. Что-то вдохновенно вещал Се́дов, ему вторил Деян, а над ними громогласно смеялся вождь деревни.

Там было уютно. Там жила надежда. А здесь – постыло. Здесь ничего не было.

– Ктуул злопамятен, Селеста. Он будет мстить.

* * *

На рассвете танцевал серый снег. Он бесшумно выписывал пируэты, крупными хлопьями разлетаясь по небу, ложась пушистым ковром на голую землю. Тихо. Как же тихо. Сзади доносилось довольное посапывание. Муж еще долго будет спать после местного самогона и настоящего мяса. Как и прочие путешественники, впервые за долгие месяцы досыта наевшиеся и напившиеся, смывая горечь от потери друзей и товарищей. Спокойный сон. Вкусная еда.

Все было сделано так, чтобы ничто не помешало пройти испытание.

На мне удобные сапоги, сверху простая рубашка до пят, подвязанная тонким пояском, расшитым любопытными символами луны и солнца, играющих зверей, стрел и когтей. Я заплетаю волосы в тугую косу, выхожу наружу, окунаясь в густой туман, вдыхая свежий морозный воздух и выдыхая облака пара.

Мой путь пролегает в сторону от деревни, к хвойному лесу, чьи остроконечные ели как стрелы пронзают тусклое небо. Из-за тумана почти ничего не видно, кроме выложенной белыми камнями тропинки, ведущей в лес. Я прохожу мимо палаток гостей, и при моем приближении отодвигается полог и показывается лицо Анки. В ее взгляде читается вопрос: «Нужна ли помощь?» Качаю головой. Испытание пройду в одиночку.

Заходя в лес, успевший за ночь полностью окунуться в сугробы, слышу, как позади треснула веточка. Оборачиваюсь, но вижу только тени под заснеженными кронами деревьев. Ели трещат, колются иголками, дразнятся, играя с воображением. Я вижу Лейкуку, прыгающего на одной ноге, но ведь это всего лишь лавина снега, упавшая с дерева. Освободившись, ветки танцуют, создавая под собой снежную дымку, скрадывающую обзор.

На идеально круглой поляне стоят человек десять. Все как я – в белых рубахах. Только босые – и как их холод не берет? В центре – Марка, она серьезна как никогда, держит руки ладонями вверх, не обращая внимания, что снег выбелил ее и без того седые волосы.

Хлопают крылья над головой – с места тронулась полярная сова, скрываясь в молочной дымке. Вновь опуская взгляд, вижу, что теперь все смотрят в ответ. Их глаза в тусклом свете блестят желтым, люди неподвижны и кажутся суровыми великанами в бесконечной белизне.

Я подхожу совсем близко, и Марка кивает головой. От нее исходит сильный мускусный запах, он резок и будоражит. Знахарка не улыбается. А заговорив, пугает низкой модуляцией голоса.

– С той стороны леса есть быстрая горная речка. Доберешься до нее – останешься в живых.

Мужчины и женщины, сомкнувшие за нами круг, стягивают через головы рубахи и тянут пояса вниз. Наклонив голову, смотрю недоуменно, пытаясь понять, что они делают. Марка хватает за запястье и притягивает к себе:

– Ты умрешь, если не побежишь. Беги, Селеста, беги!

И с силой отталкивает назад, так что я чуть не падаю, задевая обнаженного мужчину. А когда испуганно вскрикиваю, они падают на колени, запрокидывая головы к небу, и начинают выть, как самые настоящие волки. Оливковая кожа идет рябью, буграми, мелко дрожит – из нее выступает шерсть. Лица удлиняются, волосы сливаются с кожей, и появляются звериные уши. Они тявкают, как щенки, проглатывая звуки, харкая кровью и щелкая удлинившимися зубами.

Я отступала все дальше и дальше назад, зажимая рот, боясь хоть звуком привлечь к себе внимание. А когда волчица-вожак шагнула вперед, облизываясь и желтыми глазами буравя мою шею, я побежала. Со всех ног, как будто никогда прежде не бегала. Но куда? Куда бежать?

Ныряю под ель, скрадываясь среди камней, прячась в глубоких ямах-сугробах. Нога провалилась в нору, и я теряю равновесие, улетая вниз со склона. В бока врезаются ветки, лбом налетаю на камень и, как рыбеха, распластываюсь на снежной поверхности. Вслед за мной падают шишки и иголки, кружится снег, оседая во рту. Что я делаю? Куда бегу и зачем?

Рычание доносится со всех сторон. Остальное зверье притихло, затаилось в норах, скрываясь от волчьей стаи. Но волков интересует только одна добыча – я. С кряхтением поднимаюсь, всматриваясь в склон. Если приглядеться, то увижу серые шкуры, ползущие вниз. Обернувшись, радуюсь своему недолгому везению – головой чуть не напоролась на вытянутый сук.

Поднимаюсь, прихрамывая, двигаюсь дальше вниз, совершенно не понимая, куда иду. С ноги слетел сапог, во второй набился снег, и пальцы заледенели. Кажется, я оставляю кровавые следы. Кажется, я не доберусь до реки. Да и где она? Я не запомнила.

«Если превратишься в дракона – не пройдешь испытание, Селеста. Запомни это накрепко. Не вздумай обращаться к драконьей стороне. Ты должна отыскать в себе силу ариуса. Силу истины. Себя настоящую. Не сможешь – и вы вернетесь домой ни с чем», – стучит в висках голос Марки. Она предупреждала. Но не говорила, что все будет так.

Отламываю от молодого дубка, невесть как затесавшегося в это хвойное царство, толстую ветку, обламываю концы, придавая ровный вид. Цепляюсь за ствол старой ели, прислоняясь к ней. Шмыгаю носом. Всего лишь переведу дыхание. Восстановлюсь чутка. Потом побегу. Я смогу добраться до реки. По-другому и быть не может!

Скрипит ветвями ель, падают шишки. Суетливо взлетает из скрытого гнезда черная птица. Оставленные кровавые следы распускаются, как пионы, на белоснежной скатерти ранней весны. В падении я напоролась боком на острый сук.

Морды появляются отовсюду. Я медленно верчусь вокруг дерева и вижу желтые горящие глаза, возникающие то здесь, то там. Из пастей падает слюна. Головы наклонены. Вздумай тронуться – рычат, а хвосты прижаты между ног. Вперед выходит волчица-вожак. Она разумно смотрит на меня, стряхивая с шерсти мокрый снег.

– Это же неправда! Вы не убьете меня! – восклицаю запальчиво, выставляя перед собой тяжелую палку и наступая прямо на волчицу. – Это всего лишь игра! Вы не нападете!

Глаза теряют разум, и она прыгает вперед. Не знаю, как, но я умудряюсь отбросить ее назад, а потом бегу в сторону, и волки отскакивают с моего пути. Я бегу, несмотря на стук сердца в ушах и хруст костей, несмотря на дикую, колющую боль в боку, несмотря на невыносимый холод. Страх. А они следуют за мной по пятам, и то здесь, то там возникают серые туши. Задевают бедра, целятся в икры, бросаются под ноги. Вот-вот укусят, вот-вот повалят и утопят в ледяном снегу, раздирая на ливер и кишки.

Туман такой плотный, что хоть ножом режь, в нем нет кислорода, только мокрая снежная взвесь, в которой мерещится всякое. Будто вижу мальчишку, сидящего на дереве, потешающегося надо мной. Лейкуку запускает в лицо снежком, я уворачиваюсь и падаю, когда волк всем телом врезается в меня, опрокидывая на землю. Клыки вонзаются в лодыжку, трясут, как игрушку, и я вою от боли, чувствуя и другие клыки на своей коже.

Зверь выворачивает меня, подбрасывает в воздух, я падаю на спину, и белая волчица ступает на грудь, заглядывая в глаза, прежде чем раззявить окровавленную пасть.

– Нет! – закричала я, и сила вырвалась из сердца, судорогой пройдясь по телу, продолжая бить и бить по нервам.

Я ощущаю себя не как дракон, но как волк.

Как оборотень, обретший впервые свою ипостась.

Глава 6. Забава вечного

Никлос

Из воздуха они падают на пыльный диван, короля переворачивает и опрокидывает на пол, тогда как Кандира Мойер без движения остается на месте. Ник пытается продышаться, от боли сдавило ребра, и перед глазами стоит серая пелена, пока мужчина не переворачивается на живот. Глубоко вздохнув, он звучно чихает – скрытая в подвальном лабиринте комната полна пыли и затхлости. При обустройстве этого места король не пользовался магией, тем самым скрыв это помещение среди десятков других.

Поднявшись, Никлос перебрался на не менее пыльное кресло, прикрыв глаза, чтобы прийти в себя. В абсолютной тишине тайной комнаты ему о многом было необходимо подумать.

Он чудом выбрался, ему все казалось, что вот-вот пространство подернется серой рябью, и он окажется в клетке, перед глазами насмехающейся Туулы, придумавшей очередную игру. Но время шло, и он все больше убеждался в своей удаче.

Однако повезло не во всем. Ктуул успел подгадить напоследок – Ник окончательно утратил связь с нориусом, тем самым потеряв часть себя. Такое беспредельное чувство беззащитности было ему незнакомо, и на крошечный миг он пожалел о своем побеге.

Сумбур мыслей нарушил шорох со стороны. Поднявшись, король увидел, как дергается дверная ручка потайного убежища, и на пороге появляется бледный Богарт.

– Я же подписал бумаги, – хрипло говорит Ник, видя облегчение, смешанное с затаенной жалостью из-за внешнего вида короля, на лице канцлера.

– Так что теперь я не на службе короны и могу действовать как частное лицо, – невозмутимо отвечает Богарт, плотно прикрывая за собой дверь. Ему хватает такта промолчать об увиденном. – Смею заметить, вы совершили побег? И прихватили с собой нынешнюю главную угрозу королевства?

Ник усмехнулся. Пройдя через комнату, он до хруста в костях сграбастал друга в медвежьи объятья, хлопая по спине, чувствуя, как самому становится легче. Он не один. А потом король обратился к скрытым запасам комнаты, откуда выудил коньяк и два стакана. Ему до чертиков хотелось напиться, чтобы утопить свою глупость в алкоголе. Как он мог быть таким легковерным болваном? Как мог поставить свои желания выше других…

Пока он занимался напитками, Богарт вкратце ввел в курс дела.

О том, что вместо Его Величества выступает иное лицо, канцлер быстро догадался. Невозможно так просто обмануть главу тайной службы, который легко вычислил поведенческое сходство между лже-Томаром и лже-Никлосом. Сделав выводы, мужчина предпочел затаиться и по крупице выуживать из «короля» сведения. И таким образом выяснил, что странное изменение поведения некоторых придворных и, в частности, Селесты Каргат, является следствием маскировки старых богов.

Однако о судьбе Ника канцлер не знал, поэтому счел, что они с Селестой погибли, хоть Кандира Мойер утверждала обратное. Она не сумела убедить Богарта, ее схватили прежде, чем мужчина узнал о планах Ктуула насчет Ордена. Так что, оставшись в одиночестве, канцлер принялся перестраивать звенья тайной службы, чтобы люди не попали в лапы к морвиусам и старым богам, подозревая, что и его в любой момент могут заменить.

В конце концов, он уже знал, что гибель его жены не была случайной. Ее безоговорочная преданность морвиусам и лично Баффору раскрылась после того, как он нашел тайники в дамской комнате с очень грязной информацией. Богарт поставил точку в расследовании исчезновения Кирнан – ее сердце было скормлено королю в день летнего солнцестояния, дабы возбудить его чувства тьмой.

Милан была правой рукой Баффора, и, судя по расшифрованным страницам ее дневника, влюбленной до беспамятства. Она мечтала о возвращении старых богов, чтобы стать парой своему возлюбленному, преодолев видовой барьер.

Словом, данных было много. И сейчас канцлер с опаской поглядывал на похолодевшего от свалившихся новостей Никлоса, пытаясь предугадать, как тот поступит. Не обвинит ли его в случившемся.

– Что вы теперь будете делать, мой король? – осторожно поинтересовался он, по чуть-чуть потягивая напиток, тогда как Ник разом ополовинил стакан, потянувшись за свежей дозой.

Окинув канцлера испытующим взглядом, Никлос пожал плечами. Весь план состоял в том, чтобы дать время Селесте и Артану найти способ избавиться от старых богов. Он планировал держать вечных на расстоянии от белокрылой, но не сумел сделать этого. И теперь не вполне понимал, как поступить. После всего, что он успел наворотить, король не верил, что ему будут где-нибудь рады.

Вместо ответа он решил проверить Кандиру, все еще остававшуюся без сознания. Мужчина приложил ладонь к холодному лбу, посчитал пульс и аккуратно осмотрел тело, убедившись, что у нее и правда нет серьезных повреждений. Кажется, она просто спит от усталости.

– Ваше Величество, вам нужно еще кое-что знать, – постучав ногтем по бокалу, осторожно заявил Богарт, наблюдая за манипуляциями короля. – Я обнаружил некоторые сведения о морвиусах в вещах жены. И, кажется, теперь могу дать ответ на один из самых сложных вопросов.

Ник поднялся, настороженно поглядывая на собеседника. Он не мог подозревать канцлера в обмане или подлоге – его бывший секретарь не раз доказывал свою преданность. И веру в королевство и корону. То, что он недооценил скромную и излишне трепетную Милан, не делало из него предателя. Ошибки все совершают.

– Из ее дневника я выяснил имя Баффора, однако я предполагал, что этот человек давно мертв.

– Он жив, – раздался скрипучий голос с дивана. Высохшая женщина приподнимается на локтях и, щурясь, смотрит на короля. – Все это время Баффор находится рядом с Селестой Каргат. Девушкой, у которой сохранился последний предмет с родины Клэрии. Самый ценный, ведь он носится у сердца.

* * *

Кандира Мойер с жадностью поедала черный хлеб с сыром, запивая его молоком, принесенным сообразительным Богартом. Она бы не отказалась от более плотной пищи, но больше ничего желудок принимать не желал, и она ела, просто чтобы набраться сил. Ей было трудно говорить, еще труднее мыслить, но женщина старалась кратко донести до Ника свои знания о старых богах:

– Никому не известны истинные масштабы влияния вечных. Как и природа их связи с нашим миром. Однако доподлинно ясно, что, по какой-то причине, они не могут покинуть нашу планету, не имея связи с местом, куда направляются. Им нужен маячок другого ожерелья, сделанный рукой разумного. Поэтому следует ожидать худшего от Ктуула, так как в нашем ожерелье не осталось иных планет, куда бы он мог самостоятельно перебраться, – Кандира причмокнула губами, ощупывая нижнюю челюсть. – Не вздумай верить этому существу, Никлос Каргатский. Получив желаемое, он не успокоится, – и она вытащила изо рта отвалившийся зуб и со вздохом положила его на край столика. Ее пытали временем. И сейчас монахиня стремительно старела, ясно осознавая, что жить осталось недолго.

– Я предполагаю, что Баффор не может украсть у Селесты амулет, иначе он давно был бы здесь, – кивнул король, игнорируя подтекст слов Кандиры.

Тогда женщина наклонилась вперед, резко схватив его за запястье, чуть не свалившись с дивана:

– Ты отказал ему. Дважды. Откажешь еще раз – и он убьет сначала тех, кто тебе дорог, а потом заберет и твою жизнь. Терпение вечного истощается. Ты ходишь по краю. Будь готов проиграть ради общей победы, – отпустив его, она громко раскашлялась, запрокидывая голову и прикрывая глаза.

На месте ее пальцев проступили красные следы, и Ник машинально потер руку. Он принял решение.

– Я уезжаю, – скупо произнес он. – Здесь у меня больше нет власти. Вздумай Ктуул угрожать людям – и мне нечего противопоставить в ответ. Только игра в поддавки, но это не мой путь. Так что я отправлюсь за Селестой. Надеюсь, что сумею разыскать ее прежде, чем он заполучит кулон Клэрии. Богги, ты в курсе, где настоящие Акрош с Винелией?

Бывший, но не бывший канцлер задумчиво теребил истрепавшийся край папки, куда тезисно вписывал полученную от Кандиры информацию. Он кивнул, сообщив, что пара, скорее всего, укрылась в доме друга ее матери, и передал адрес.

Мужчина ощущал себя не в своей тарелке, и с каждой секундой это чувство усиливалось, грозя перерасти в панику. Ему казалось, что на них со всех сторон надвигаются стены, что тени в углах слишком черны, а отсутствие окон прячет время суток. Богарт поднялся с места, испытывая неуемную потребность пройтись по комнате, просто чтобы собраться с мыслями. Ему хотелось как можно скорее переправить короля из дворца на тайную квартиру, откуда тот сможет спокойно двинуться, куда ему угодно.

– Вы посвятите меня в свой план? Разумеется, если моя помощь потребуется.

– Понадобятся кони, деньги и адреса надежных людей по дорогам к Сатуральским долинам. Я ведь правильно понял, что порталы больше не работают? Придется путешествовать как человек. Утратив нориус, я не могу переноситься во тьме, а черные крылья слишком приметны… Знаете, что любопытно? Мне доподлинно известно, что Селеста также утратила ариус. Но и без своих сил мы по-прежнему чувствуем друг друга, между нами будто натянуты бело-черные связующие нити…

– Как?! И ариуса нет? – встрепенулась Кандира.

От волнения она вскочила, походя разбив чашку с остатками молока, и резво налетела на короля, заваливаясь вперед. Ник удерживал ее от падения, пока женщина обхватила руками его лицо, пальцами впиваясь в щеки и нижние веки, словно выискивая что-то в рубиновом отблеске черных глаз. А не найдя, отшатнулась, падая на пол.

Там, где она коснулась затянувшихся ран, пробудились болезненные импульсы, напоминая о жутких следах. Сейчас король даже порадовался, что от него прежнего так мало осталось. Будет проще затеряться в толпе. После ночи Трезубцев и костей, после горячего зимнего солнцестояния осталось так много искалеченных людей…

– Мы обречены. Теперь, когда в руках Ктуула столько власти над вами обоими, – безнадежно говорит Кандира, стискивая кулаки в бессильном гневе.

– Нет. Она не пляшет под его дудку, – правильно интерпретировал Ник возглас угасающей женщины. – Селеста оказалась умнее – она отказалась становиться его ученицей… – горечь в голосе иссякла.

– О, мой бедный, изуродованный мальчик, ты весь как открытая рана, – на карачках, поддерживаемая подоспевшим Никлосом, шепчет монахиня, смягчая взгляд. – Как можно представить себе существо, способное лишь словом изменить карту мышления человека? А ведь Ктуула не зря называют мастером иллюзий и сомнений. Он с легкостью сокрушает искушенные умы, взламывая их отмычкой вечности. Единственное, против чего у него нет оружия – простота.

Король не успел узнать, что хотела этим сказать Кандира. Его голос утонул, будто провалившись в бочку, и вместе с этим погас свет. Что-то толкнуло его назад, и монахиня выпала из его рук. Ник пытался говорить, но ни звука не доносилось из его рта, только возрастало сильнейшее давление на грудь, отчего ему казалось, что он вновь погружается в бездну. Раздался свист, а потом женский оборвавшийся вопль.

– Ваше Величество! – закричал Богарт, но и его голос будто втянулся в пузырь, исчезая с влажным хлопком, уступая место ватной тишине и быстрому биению сердца в ушах.

Король шарит по воздуху руками, ощущая движение совсем близко, но ничто не попадает в его руки, кроме клочьев непроглядной тьмы. Она как оскалившийся пес, чье спертое дыхание ожогами горячит кожу, заползает в его глаза, выедая и намек на свет.

– Я мог бы до мелкой крошки сдавить тебя пальцами за все проступки, – раздается тихий уязвленный голос.

Ник резко оборачивается на него, и головокружение настигает красными вспышками. Он бы упал, но сильные руки удержали на месте, а после вцепились в горло, сдавливая до хрипа гортань.

– Ты полностью в моей власти. С ног до головы. Нет ни силы, ни красоты, ни влияния. Я обнажил тебя до самого сердца. И что же там оказалось? Предательство? Отказ принять истину своих помыслов? Разве тебе нравится эта бесславная слабость? – тональность меняется от жестких, холодных лезвий, режущих не хуже настоящего ножа, до томных, соблазнительных ноток, мягких, как натуральный шелк.

А рука, что давит на шею, пропадает, уступая место горячим губам, почти забирающимся в подкорку, выжигая каленым железом слова: «Я могу тебя уничтожить, если откажешь мне».

– Чего ты хочешь? – наконец, удается выдавить из себя королю, и его тотчас отпускают.

Он пошатнулся, но сумел устоять. Теперь голос вечного звучал из другого конца комнаты.

– Преданности. Участия. Дружбы. Понимания. В тебе есть созидание, сотворенное через разрушение. Ты способен увидеть красоту в смерти. Способен убивать, не умирая сам. Твоя жажда жизни сильнее иных чувств. Эти отличительные качества открывают дорогу в бесконечность. Остальные не так упорны. В них не заложен настолько потрясающий стержень. Поэтому даже смерть Карга не изменила моих планов. Я хочу видеть тебя своим продолжением. Хочу, чтобы ты целиком отдался мне, отказав иным потребностям. Хочу…

– Я никогда не стану твоим питомцем, – закипая в бессильной ярости, закричал Никлос. Его унижали слова Ктуула, что, как настоящая змея, влезал в его голову, пытаясь стереть инакомыслие. – Я скорее умру, пытаясь остановить тебя, но никогда не превращусь в раба! – наплевав на все, он бросился вперед, и на что-то наткнувшись, упал, с глухим стуком разбивая нос о плитку. Под его руками оказались останки Кандиры. Даже на ощупь было ясно – тело лишилось головы.

Стиснув зубы, король продолжил поиски, воссоздавая карту комнаты. Он игнорировал жуткий смех старого бога, которого забавляли потуги Ника.

– Беспомощен. Да, твоя наивность свойственна исключительно молодости. Карг не был таким. Он был законченным шедевром. К сожалению, его система ценностей была выстроена вокруг иного. Ему была нужна пара. Он хотел целостности, ведь в нем была подавлена женская половина. Трагический излом, который необходимо было искоренить. И появился ты.

Никлоса схватили за загривок и одной рукой вздернули в воздух, бросая вперед, на диван. Он замолотил руками по воздуху, тщетно пытаясь ухватиться за вечного, но тот с легкостью перехватил его руки, пригвождая к бокам.

– Это прелюдия? Ты более широких взглядов, нежели Карг? – почти игриво спрашивает Ктуул, и Ник замирает, тяжело дыша.

Этого он не ожидал и застыл, как мышь перед удавом. Напряженность возросла до предела, вечный тянется вперед, замирая в миллиметрах от губ слепого короля.

– Кажется, было бы проще предвидеть такой поворот, не правда ли? Всего лишь желание. Обычная уловка чувств, – шепчет старый бог, отпуская Ника, который настолько потрясен происходящим, что более не пытается вырваться.

Вечный тянется к жутким шрамам на лице Никлоса, проводит подушечками пальцев по свежим потекам крови, вызывая болезненный стон в сломанном носу. Такая вспышка боли почти ослепляет короля, и его бросает в холодный пот.

– Я мог бы сделать это с тобой. Игра получилась бы весьма интересной. Мужчины через секс ломаются легче, чем женщины, так как не могут воспринять себя объектом желания другого мужчины. Это слишком сложно для психики. Необратимо, – Ктуул видит реакцию Ника, наслаждаясь ею, видит неконтролируемую дрожь, видит страх в глазах, шарящих в темноте. Слепота короля доставляет ему особое удовольствие, и он продолжает вырисовывать кружево порока, пытаясь вызвать в Нике необходимый надлом.

– После такого можно что угодно заложить в фундамент преданности раба. Из тебя вышел бы отличный питомец. Полностью покорный. Немного сладостей и любви, тонкости и деликатности, чтобы до костей проняло. И абсолютная преданность готова, – продолжал издеваться старый бог, касаясь рубашки короля и забираясь за воротник, ловя пульс на голубой жилке у основания шеи.

Завораживающее трепыхание, как у птички колибри. Вечный облизнул губы, и от удовольствия даже белки его глаз покрылись золотой поволокой.

– Тогда чего ты ждешь? К чему тянешь резину? Давай, сделай это! – и Никлос сам тянется вперед, как зрячий хватаясь за Ктуула, притягивая к себе. – Думаешь, что сможешь легко сломать избранную игрушку? Думаешь, что эта забава мне не по зубам? Вызов маскулинности? Очнись, я не маленький мальчик, выбравшийся из-под материнского подола. Если тебя интересуют такие игры, не думаю, что ты сможешь чем-то меня удивить.

Ник с жестокой жадностью касается губ вечного, и тьма вокруг растворяется в ослепительном свете.

Глава 7. Желание Туулы

Никлос

Нет больше потайной комнаты. Ктуул переместил их в гостиную королевских покоев. От открытых окон тянет холодом, и солнце бьет прямо в глаза, вновь слепя после продолжительной темноты. Проморгавшись, Ник видит вечного, задумчиво смотрящего на него с противоположного конца комнаты. Король догадывается, что эта игра должна была изрядно помотать его нервы, и про себя усмехается. Кажется, он начинает понимать природу характера и души старого бога. А зная тайные страсти, можно планировать свою партию.

– Что теперь?

Ктуул невозмутимо поправляет рубашку, одергивает манжеты и застегивает до конца пуговицы жакета. Он стоит на пути солнца, и оно, заблудившись в фиолетовом шелке волос, вспыхивает, подобно радуге, разбредаясь нимбом вокруг головы старого бога. Даже без проявления силы чувствуется мощь, сокрытая в худощавом теле. Древняя сущность приковывает взгляд, притягивая, как магнит, изгоняя мысли, подавляя и принуждая склониться, забыв обо всем на свете.

Даже мимолетное движение вызывало трепет, пробуждало темные желания, угодные божеству. Кем бы ни являлся Ктуул на самом деле, в этом мире он был богом. Демиургом, способным разрушать и создавать континенты, миловать и карать смертных. В золоте его глаз нельзя было прочитать эмоции, только тени истинных чувств. А повелительный наклон головы приказывал королю подчиниться могуществу бессмертного.

– Я дам время подумать. Ты еще не готов, – сухо ответил Ктуул.

Плавный жест руки, и обстановка вновь изменилась – они оказались в тюремной камере, куда когда-то Никлос опрометчиво заточил вечного. Как же глупо было считать, что эти стены способны удержать такого, как Ктуул!

– Не спорю, потребуется нечто большее, чем просто приятные беседы, чтобы достичь понимания. Однако ты должен знать, что понятие доброй воли в данном контексте воспринимается весьма условно. Я мог бы укутать наши отношения в драгоценные вуали теней, подобно той, что сейчас мы проиграли, но предпочитаю друга, глядящего на мир открытыми глазами. Любую фальшь время сотрет в порошок, оставив истину. Ею мы и займемся. И… тебе бы не захотелось узнать альтернативу.

Ник, оказавшийся на постели, приподнялся на локтях. Голова закружилась от очередной смены картинки, и после калейдоскопа красок эта тусклость особенно бросалась в глаза. А камера, хоть и была просторной, ощущалась каморкой без окон и свежего воздуха. Король ощущал себя в ловушке, зная, что Ктуул упивается его беспомощностью, подозревая, что планируется игра с двойным, а то и тройным дном. Подлинный мастер взлома человеческих душ его так просто не отпустит.

– Ты обещал оставить меня и Селесту, если получишь вещь Клэрии. Убив Кандиру Мойер, ты упустил шанс выбить из нее местонахождение единственной оставшейся вещи святой.

Вечный натянул широкую улыбку.

– А как же твой верный канцлер Богарт? Он успел уйти, но далеко ли? Знал бы ты то, что знаю я о таких, как он, ты бы не был так уверен в нем. Этот мальчик запросто выложит все, как только я растолкую ему истинное положение вещей.

Ник судорожно сглотнул, но разом успокоился. Даже зная, у кого предмет, Ктуул не знает, где он. Иначе Селеста была бы уже здесь. Бога передергивало при одном лишь упоминании ее имени, и это не ускользнуло от внимательного взгляда. Селесте ни в коем случае нельзя попадаться в лапы вечных. Если сам он, представляя интерес для них, не в безопасности и постоянно подвергается атакам, то ее Ктуул попросту сведет с ума.

– Почему ты так ее ненавидишь? – неожиданно для себя спросил король. – Даже презираешь. Никогда не берешь в расчет.

Собеседник, который на победной ноте уже собирался раствориться в воздухе, застыл, на мгновение сжав кулаки. По-птичьи наклонив голову, он задумался, размышляя, стоит ли отвечать на каверзный вопрос.

– Потому, что она – все, что осталось от Клэрии. Потому, что я не могу добраться до мерзавки, посмевшей меня переиграть. Моя ненависть простирается к той, что оказалась неспособна на бо́льшее, чем примитивное существование смертной. Вместе с Каргом Клэрия могла совершить восхождение, но предпочла умереть, не познав истинного могущества и власти. Исчезла, как дым, – с непонятной интонацией в голосе молвил вечный. В его золотых глазах мелькнула радужная искра, и по щеке спустилось серебро, растворяясь на кончике верхней губы. – Селеста такая же. Если ты и дальше будешь поддаваться ей, тебя постигнет та же участь.

* * *

В одиночестве король задремал ненадолго. Полноценный сон никак не наступал: закрыв глаза, опять падая во тьму, он чувствовал под пальцами очертания тела Кандиры, ощущал тягучую кровь на руках, железный привкус во рту, сухость стянутой коркой кожи. После ухода вечного Ник долго щеткой вымывал кровь из-под ногтей, но этого было мало. Последние секунды жизни монахини никак не уходили из головы, и ее отчаянный вопль все еще стоял в ушах криком ночной птицы.

Вместе с тем, Никлос задавался вопросом, как много реального произошло за эти дни? Он успел убедиться в искушенности Ктуула и Туулы. Они непревзойденные иллюзионисты, мастера создавать такую сложную паутину видений, что король попросту не видел разницы между реальностью и фантазией. Нагота слабости. Беспомощности, от которой хотелось кричать.

«Ничему нельзя верить. Даже снам», – думал он, погружаясь, наконец, в благословенное беспамятство.

Ему виделись заостренные макушки горных елей. Холодный ветер ворошил волосы, льдинками застревая на щеках. Он видел серые шкуры, слышал волчий вой, уловил белую вспышку среди деревьев. Его уносит вниз, прямо к стае, где он замечает ее сидящей среди волков. Девушка поднимает голову и смотрит янтарными глазами прямо на него. А когда улыбается, во рту вместо зубов – клыки.

Под тягостный волчий вой Ник просыпается, тяжело перевешиваясь через кровать. Ему зябко и тоскливо, и кажется, что там, во сне, было что-то настоящее, что-то родное и близкое. Но чем больше он силится вспомнить, тем меньше остается в голове. Только серая рябь, от которой во рту появляется металлический привкус.

Не сразу до короля дошло, что он не один. Вернулась Туула. И с ней что-то не так.

Она стоит, покачиваясь, в центре комнаты, двигаясь, как в замедленном танце, от которого ломит кости, и все кажется медовым. Золотистое платье, непозволительно обтягивающее и короткое, соблазнительно облегает точеную фигурку с маленькой, но пухлой грудкой. На руках и ногах золотые браслеты, тихонько звенящие в такт движениям. Девушка что-то мурлычет под нос, и ее волосы распадаются волнами, настойчиво притягивая к себе внимание.

Заметив проснувшегося зрителя, она замирает, изящно изогнувшись и выпятив грудь. Опустив руку вниз, будто стыдливо прикрывает оголенные ноги, а сама улыбается хитро, облизывая тонкие губы. В полусумраке они кажутся кровавой раной на белоснежном лице.

– Ты гадаешь, зачем я пришла, не так ли? Думаешь, это очередная уловка Ктуула. Считаешь меня преданной сестрой и дочерью нашего Отца. Не кривись, твое лицо и так искривлено, – девушка перебирает пальцами воздух, и Никлос чувствует, как иллюзия плотно садится на его кожу, меняя очертания.

Поднявшись с места, он застывает перед зеркалом – оттуда смотрит незнакомец, имеющий с ним лишь отдаленное сходство. Очень отдаленное. А Туула встает позади и нежно обнимает, расстегивая мужскую рубашку.

– Я так соскучилась по тебе, – шепчет мелодичный голосок. Она прикладывает ладонь к его груди, прислушиваясь к ускорившемуся биению сердца, и чуть постанывает от удовольствия. – Всего на час. Вспомнить тебя.

– Так выглядел Карг? – тихо спрашивает Ник, понимая, что и голос претерпел изменения.

Он отворачивается от зеркала, чтобы не видеть чужака, и смотрит на израненную девушку, что с такой надеждой вглядывается в него.

– И да, и нет, – Туула облизывает губы, и они притягательно вспыхивают красным. – Но разве это важно для тебя? Может, стоит спросить, зачем?

– И зачем же?

Она встает на цыпочки, отводя правую ножку назад, как девчонка, требующая поцелуя. Однако мужчина отстраняется, сбитый с толку.

– Я выведу тебя из дворца. Помогу сбежать. И даже больше – скрою от пристальных глаз братца, чтобы он не смог выследить. Подарю время и возможность выполнить Сделку. Вещица Клэрии в обмен на целый мир, звучит соблазнительно? – как бы невзначай падает лямка платья, замирая на краю, где виднеется маленькая родинка. Почему-то это выглядит так притягательно, что Ник сглатывает, вызвав этим улыбку Тули.

– А что взамен? – спрашивает он, когда вечная сознательно сбрасывает другую лямку, и платье спускается ниже, оставаясь на груди только благодаря торчащим соскам.

Она закидывает руки за голову, водя ими по волосам, и платье вот-вот соскользнет вниз, чтобы показать – под ним ничего нет.

– Я хочу вспомнить, каково это – быть с мужчиной. Таким, как ты.

Король разом поскучнел и отошел назад.

– В эту игру я уже играл. Я не могу дать тебе желаемое. Секс ты можешь получить в любом публичном доме. Ручаюсь, многие достойные мужчины с радостью одарят тебя своей любовью. Но твое истинное желание никто не в силах удовлетворить.

Лямки вернулись на место, и платье удлинилось, скрывая хозяйку целиком. Ее лицо заледенело, а глаза сузились, она скрестила руки, спрашивая:

– И чего, по-твоему, я желаю?

– Настоящей любви. Видимо, было время, когда Карг любил тебя и давал почувствовать себя живой. Но это осталось в прошлом. Не пытайся его воскресить.

Некоторое время девушка молчала, размышляя. А потом ее внешность начала меняться, пока не перетекла в облик Селесты. Ник, насупившись, еще раз отступил назад. Он был не намерен покупаться на такую примитивную ложь.

– Выбирай. Иллюзия для нас обоих, или я оставлю тебя на растерзание Ктуулу. Поверь, он долго будет препарировать твой рассудок, пока не достигнет желаемого результата. Будь уверен, не найдется иного шанса уйти из-под его бдительного ока.

Король продолжал молчать. Что бы ни пыталась изобразить из себя Туула, иллюзия Селесты вязла на зубах, как песок, рассыпаясь на составные части, под которыми пряталась настоящая вечная. Ник не мог обмануться: какой бы тщательной ни была иллюзия, он знал, какая Селеста на самом деле. Глаза не лгут. Белокрылая никогда не смотрела на него так, как смотрит Туула. И это…

Девушка, устав от нерешительности короля, шагнула к нему. Ее платье вновь изменилось, истончаясь до полупрозрачной сетки, золотом разлетавшейся вокруг фигуры. Она не шла, а плыла по воздуху, как сладкий дурман, окутывая мужчину запахом ванили с корицей. Глаза заполнились манящим золотом, и Ник не заметил, как оказался на постели под умелыми руками Тули. Рубашка расстегнута, по прессу гуляют женские пальчики, спускаясь ниже, пока она целует его шею, нежно прикусывая покрывшуюся мурашками кожу.

Он останавливает ее, приподнимаясь и поднимая девушку над собой. Грубые пальцы впиваются в тонкие плечи, причиняя боль, однако она все равно остается на месте. Загадочная улыбка застыла на красных губах.

– Только одна ночь. Я ничего тебе не буду должен. А ты исполнишь обещанное, – прохрипел король, сдаваясь перед мыслью, что он делает это ради спасения других, а не ради чего-то иного.

Она, будто читая мысли мужчины, смеется, соглашаясь. Зная о желаниях больше, чем он, Туула позволяет ему обмануться этой спасительной идеей. И с готовностью подставляется под его объятия, под его жесткость и даже требовательность, за которой прячется нужда хоть в чем-то оказаться сильнее. В том, как Ник брал ее, не было страсти к женщине, но была жажда отомстить.

Куда более опасная страсть.

* * *

Снаружи дождь хлестал как из ведра, прорываясь внутрь стылой свежестью всякий раз, как открывалась входная дверь. От промозглого мартовского холода не спасала широкая печка, над которой шкворчало на вертеле мясо. И даже наоборот, такой контраст жара и холода словно сильнее выстуживал внутренности гостей, вынуждая все больше заказывать горячительных напитков, чтобы хоть чем-то разбить этот нежданный лед.

Двое путников сидели прямо в центре трактира, за кружками пива и тарелками похлебки. Кто такие? Куда путь держат? Говорят, в Сатуральских долинах бойцов набирают для охраны границ с эльфами. В столицу опять письма не доходят, а эльфы распоясались – с утроенной силой захватывают земли. Там, где в начале зимы были посевные поля, все искореженными, проклятыми лесами поросло. И где теперь сажать пшеницу?

Между мужчинами будто кошка пробежала – друг на друга не смотрят, говорят скупо и только по делу. Один страшно изуродован, другой – красив как черт. И что их держит вместе? Первый явно слеповат – глаза белой пленкой покрыты. Но руку держит твердо и смотрит с такой льдистостью во взгляде, что в дрожь бросает. Многое повидал чернявый. Но и напарник его не промах. Одно слово – наемники.

– Через час стемнеет, выйдем за околицу и там обернемся, – скупо говорит Никлос. – Компас указывает на север, в Сатуральские долины. А то и дальше.

– Думаешь, она у эльфов? – холодно интересуется Акрош, и Ник качает головой.

Ему казалось странным, что девушка находится там, однако инстинкт не обманешь. Даже запертым нориус чувствовал ее и вел по связующей нити.

Приложившись к кружке, король мельком глянул на невольного напарника, дивясь его невозмутимости. Когда Ник утром явился за ним в убежище и почти приказал следовать вместе к Селесте, чтобы не дать богам завладеть маяком другого мира, он получил неожиданный отпор. Акрош орал на него долго и со вкусом, подробно описывая, в каком месте он видел Каргатского короля, лишившегося королевства.

Даже неполного рассказа хватило маршалу, чтобы во всем обвинить Каргата и заявить, что более не состоит на его службе и ничем ему не обязан. После всего, что тот сделал с Винелией. С Селестой. С Анкой. И с ним… Акрош был готов вызвать Никлоса на дуэль, чтобы расквитаться за все, и король его ничуть не винил. Слушая со стороны про свои прегрешения, мужчина диву давался, как он мог столько натворить на одном только чувстве правоты?!

Назревающую драку остановила Винелия, вовремя спустившаяся вниз и вставшая между ними. Тогда король заявил, что ничего более не требует от маршала и извиняется за все причиненное, готовясь сразу покинуть негостеприимный дом.

– Акрош. Ты пойдешь с ним. И будешь его защищать как первый маршал Каргатского королевства, – горячо сказала тогда Винелия, твердо глядя на мужа. – Ты сделаешь это, даже если придется пожертвовать собой. Ты остановишь их. Ради нашего будущего.

– Как я могу оставить тебя сейчас?! – пораженно восклицает Акрош. Он тянется к жене, и она позволяет ему себя обнять, прикладывая руку к округлившемуся животу.

– Потому что, если Селеста и Никлос не остановят старых богов, будущего не будет вовсе.

И сейчас король видел по глазам маршала, что тот все возвращается мыслями к Винелии, и чувствовал себя настоящим подонком, забравшим мужчину от беременной жены. Но Ник попросту не знал, к кому еще можно обратиться. За последний год доверие резко возросло в цене.

– Говорят, они вернулись… Морвиусы как из щелей повыскакивали… Видел, что на городской ратуше намалевали? До полудня кровью все было измазано… Портал не работает, и как, спрашивается, я буду рыбу свежую в города доставлять?! Да она же стухнет по дороге!

Со всех сторон несся гул пьяных голосов, запах шашлыка завесой парил в воздухе, дурманя нос и смешиваясь с соломенным пивным привкусом. Спорые официантки носились, как заведенные, и на небольшой сцене уже устраивался менестрель, готовый затянуть веселый мотивчик. Придорожный трактир находился точно между столицей и портовым городом Таль, так что в нем всегда было полно народу.

Но не все было так гладко и привычно. Постояльцы гостиницы, официантки и хозяин заведения, лично вставший за прилавок, смутно ощущали какую-то неправильность царившего веселья. Люди слишком много пили, неоправданно громко ржали, да и тени по углам сгущались слишком сильно, игнорируя яркий свет ламп. Сердце у трактирщика заходилось. Будь его воля, закрылся бы тотчас, но скажи он хоть слово – и его ногами вперед в придорожную канаву выбросили бы. Так что он держался. Но маленького сынишку с женой выпроводил, велев схорониться у тетки в деревне, что неподалеку. Он бы и официанток прогнал, да боялся, что один не справится.

– Я тебе больше скажу, с тех пор как эти серые появились повсюду, творится что-то странное… И монахини, клэрийки, ну кто поверит, что именно они сплели заговор против короны? Да это же бред! Я скорее поверю в пришествие старых богов, чем в виновность Ордена! Эти женщины и мухи не обидят, а туда же – заговор! То аристократы интригуют на пару с подводниками, теперь монашки с эльфами!

– Да я вам говорю, это все король виноват! Из-за него вся эта мерзость полезла! Сидит себе на троне и всех отшивает. Слышали, что он на днях сделал? Повесил старосту деревни, и все из-за проклятых ше́лки! Да он постоянно всякую мразь защищает! Тоже мне, защитничек! А королевство разваливается на куски…

Никлос так резко опустил пивную кружку, что подпрыгнули тарелки, и Акрош удивленно изогнул бровь. К несчастью, говорливый мужик за соседним столом услышал, какие слова себе под нос процедил король, и обернулся, кривя раскрасневшееся от выпитого лицо.

– А что, не согласен? Вы только посмотрите на него! Вздумал подлеца защищать! – пьяно заговорил он. – Уродец! Небось, русалки морду изукрасили? Что, не послужило наукой?

– Гриша, прекрати, – попытался влезть товарищ смутьяна, но мужика было не унять. Он приложился к своей кружке, а затем запустил ее прямо в Ника, вовремя успевшего уклониться.

– А может, ты из этих? Из мышей? Все знают, что за мышки целый год по тавернам шныряют! Все вынюхивают, да высматривают! – смутьян поднялся, огромной тушей нависая над замолчавшим Никлосом.

Акрош прижал руку к бедру, показывая спрятанный нож, но король только головой мотнул, что не укрылось от чересчур бдительного мужика.

– Да-а, не надо! – передразнил тот, а потом без предупреждения ударил Ника по лицу, и тот вместе со стулом упал назад.

На мгновение в таверне стало тихо, но когда король, поднимаясь, сделал подсечку, отчего балагур лбом налетел на край стола, звуки хлынули вновь, затопив таверну неестественным воем. Как будто плотину прорвало, люди заговорили взахлеб и разом, разгоняя застоявшуюся от холода кровь и вскакивая, чтобы наброситься на любого, кто не по нраву.

Акрош только того и ждал, он швырнул свободным стулом в поднявшихся товарищей павшего бойца, вскакивая и помогая Нику увернуться от удара сзади.

– Уходим! – закричал он, таща спутника за собой.

Что-то зазвенело тонко – вокруг то здесь, то там разгорались новые стычки. Почуяв кровь, люди и драконы как с цепи сорвались, бросаясь друг на друга. Трактирщик вовремя убрался через черный ход, успев вывести нескольких девиц и плотно забаррикадировав за собой дверь. Резонно предположив, что в финале от таверны камня на камне не останется, он устремился в деревню за подмогой, наказав официанткам спрятаться.

Напарники почти добрались до выхода, когда Ника за куртку потянули назад, вцепившись так сильно, что затрещала ткань, распахивая грудь. В полутьме замерцал красный блеск королевской печати. И хоть Никлос успел вырубить напавшего, и они с маршалом вывалились наружу, устремившись к конюшне за лошадьми, оба понимали – один правильный взгляд, и никто уже не сочтет их обычными наемниками.

– Что на тебя нашло? – набросился с кулаками на короля Акрош, когда они отдышались, распутывая привязь лошадей. – Ты же сам спровоцировал его!

– Не удержался. В воздухе было что-то такое… знакомое. На вкус – как в ту ночь… – Ник попытался подобрать слова, но мысль ускользнула, и он разочарованно цокнул языком. – Придется уходить на лошадях – здесь стало шумно, так что даже во тьме легко углядеть дракона в небе.

Затягивая подпругу, король остановился, нахмурившись. Привкус усилился, выбравшись из таверны и разлетаясь волнами по воздуху, добравшись до конюшни. Идея вертелась на краю сознания, готовясь вспышкой пронестись в мозгу, но цеплялась лапками за что-то, не желая выползать на свет.

– Что? – заметив перемену, спросил маршал.

Он тоже чувствовал странность. Прикладывая руку к шее, ощущал, как ускоряется пульс, и как дрожь из-за выброса адреналина поднимается по спине, замирая на подушечках пальцев.

– В прошлом некоторые мои действия начинались не с моего желания, а с чужого, – медленно проговорил Ник. – Морвиусы пытались пробудить во мне нечто темное, используя определенные звуки и запахи, набор ощущений. Это то, что я почувствовал в таверне сейчас. Как будто…

– Они снова делают это.

И как ответ – в распахнутых дверях конюшни возникла черная тень, скрытая капюшоном. Узловатые пальцы стянули его вниз, и мерзкая ухмылка разветвилась по восковому лицу. Человек, приветствуя, учтиво наклонил голову.

– Ваше Величество! А мы вас искали, – мелодично протянул он.

Позади, в слабом свете фонаря, появились еще две фигуры, по плащам которых с утроенной силой забарабанил разыгравшийся дождь.

– Не пора ли вам вернуться домой? Вас так ждут!

Морвиусы набросились, не ожидая ответа, просто выскочили, как крысы из теней конюшни, окружая Ника и Акроша, палками пытаясь достать драконов. У них не было ножей и клинков. Значит, планировали взять живыми.

Захрипели, затанцевали лошади, вставая на дыбы, срываясь с привязи. Короля ударило в бок и отшвырнуло на столб, смачно приложив плечом. Его буквально распластало по столбу, и следующий удар пришелся прямо по деревяшке, разлетевшейся щепками в сантиметре над его головой.

Маршал крутился поблизости, держа еще двух на расстоянии меча. Одного он успел уложить, и в воздух взвился запах свежей крови, от которой кони совсем сдурели, срываясь с места, ржанием вторя ударам молний.

Главарь морвиусов выудил из-за пазухи рог с диковинной серебристой вязью и, что-то шепча, поднес к губам, пока Ник отбрасывал одного нападающего за другим, лихо подставив самого крупного под лошадиные копыта. Пронзительный вопль разнесся по помещению, и откуда-то снаружи ему вторили иные крики – люди побежали из разоренной, пропитавшейся насилием и болью, таверны.

Замерцал единственный фонарь – Акроша постоянно кидало в стену, где он висел. Мужчина теперь орудовал левой рукой, – после мощного удара правая висела плетью. В конце концов, раздался звон, и свет окончательно померк, не выдержав очередного столкновения.

Морвиус изо всех сил дунул в рог, и бой замер, сдаваясь под его утробным воем. Под вспышками зарниц особенно отчетливо стала заметна разгорающаяся краснота внутри конюшни. Сектанты запели, а Ник сжал голову руками, падая на колени. Невыносимая боль вылезла из затылка, затуманивая покрасневшие глаза, только барабанный бой стоял в ушах, да жажда крови, что растекалась из трупов по соломе.

– Никлос! Король! – закричал маршал, когда во время очередной вспышки увидел, что творится с Его Величеством. Он бросился вперед, одним махом разрубая вставших на пути морвиусов, и пал на колени рядом с напарником. – Давай! Не сдавайся, оттолкни их!

А морвиус вновь потянулся к рогу. В это время своенравный конь из-за сильного удара молнии оступился и задел человеческий труп. Лошадь от страха громко заржала, вновь вставая на дыбы, и, уже не разбирая дороги, бросилась к выходу из конюшни, сбивая морвиусов. Под ее копытами оказался драгоценный рог, и король тотчас пришел в себя. Поддерживаемый Акрошем, он выскочил наружу, уворачиваясь от поджидавших сектантов.

– В поле! – кричит сквозь ливень маршал, сходя с дороги в канаву, и Ник соскальзывает вслед за ним. Вдогонку бегут морвиусы, их дикие вопли холодят почище ледяного ливня, а стрелы, проносящиеся мимо, недвусмысленно намекают на изменившиеся намерения.

И только тьма укрывает напарников.

Оба, не сговариваясь, на ходу скидывают верхнюю одежду, избавляясь от оружия и вещей, и прыгают вверх, до невозможности ускоряя трансформацию. Насилие над собственным телом отозвалось дичайшей ломотой в суставах, король подвернул ногу, и она щелкнула в лодыжке, попав в кротовую нору. Он только зло зашипел от боли сквозь удлиняющиеся зубы – нельзя останавливаться.

Морвиусы не были дураками и неслись со всех ног, во вспышках улавливая фигуры обращающихся драконов. Когда Ник уже не мог бежать из-за удлинившегося туловища, они нагнали его и набросились со всех сторон, пытаясь остановить трансформацию. На помощь подоспел в полузверином облике Акрош. Наплевав на все правила, он выдохнул получеловеческими легкими малую струю огня, сжигая мужчин. В воздух поднялся крепкий пар вместе с острым запахом паленой плоти.

Никлос заревел, взмывая вверх, и маршал последовал за ним, оставляя за собой спаленные тела. Зависнув в воздухе, они увидели, как полыхает таверна: пламя перекинулось с конюшни и теперь занялось над всеми постройками. С высоты да под дождем суетящиеся люди казались букашками, пытавшимися потушить разлившийся огонь, плясавший, несмотря на стремительные потоки воды, падавшие с небес.

Только драконы развернулись в сторону, чтобы пронзить пространство, скрадывая километры пути, как король почувствовал чужое присутствие, моментально покрывшись холодным потом. Плотная чешуя грела сердце, но лед от прибытия этого существа разом выстудил горячую кровь.

Ктуул был рядом.

Пускай Туула укрыла Ника тенью, скрывающей его от вечного, достаточно было прямого взгляда, чтобы вновь поймать короля в паутину иллюзий.

Крылом задев Акроша, Ник указал единственное направление, в котором видел шанс сбежать из-под ищущего ока Ктуула. Маршал последовал за ним, бешено заработав крыльями. Они оба набирали скорость, уходя от бушевавшей грозы, прячась в непроглядной тьме от пристального взора. Король спинным мозгом чувствовал, как эта сила обшаривает небеса, двигаясь как никогда быстро, при этом не решаясь пронзать пространство – слишком громко, это может навести на след.

Они летели из последних сил, преодолевая километр за километром. Вот показались шпили тальской ратуши, огни городских улиц, большая площадь на морском берегу. И даже Акрош догадался, какова их конечная цель, и его сердце сделало кульбит, а обожженные легкие сдавило спазмом. Однако он не замедлился. И даже когда позади разошлась тьма, а дождь будто выключили могущественной рукой, разогнав облака и водрузив на небосвод огромную луну, он не спасовал.

Притяжение ночного светила вызвало сильнейшее давление, драконы едва могли работать крыльями, входя в крутое пике, прямо к мощным вратам, забитым толстыми бревнами. Всего один выдох – и черное пламя выжгло дерево дотла. Что-то просвистело совсем рядом, кляксами оседая вокруг, когда, один за другим, черный и серебряный драконы, сложив крылья, влетели внутрь врат, растворяясь в непроглядной дымке.

Следом прямо у входа приземлился Ктуул. Парализующая слизь мазнула только крылья черного дракона, не сумев остановить самоубийственный прыжок. Даже вечный не рискнул войти в сломанный портал.

Он знал, куда попадет его ученик. И это разбило его сердце.

Глава 8. Ученица

Селеста/Клэрия

Одно она усвоила наверняка, скитаясь из города в город, ходя волчьими тропами из мира в мир, пытаясь отыскать нечто неизвестное, но такое притягательное: «Если тебе протягивают руку помощи – не спеши за нее хвататься».

Девушка отталкивает его и бросается прочь, соскальзывая по траве вниз. Его крик затихает позади, и Клэри только прибавляет ходу. А когда он врезается в нее, и они оба летят по склону, как два кулька, набитых тряпками, даже и не думает затормозить. Ее выкидывает на пригорок, и девушка переворачивается, встав по-собачьи, нагибает голову и рычит волчицей. Непередаваемая череда эмоций сменяется на лице мужчины, он явно обескуражен.

Незнакомец о чем-то спрашивает, но она не понимает ни слова, только ниже клонит голову, бешено кривя лицо и готовясь вновь сорваться с места. Клэри не знает, какой облик примет ее тело, будет это волк или снова дракон, но одно понимает с кристальной ясностью – ей страшно. Жутко до черта встретить этого человека (человека ли?) наяву. Во снах он казался безопасным. Другом, если можно так выразиться. Но сейчас она уже не так уверена.

Видимо, он устал от попыток достучаться до нее. Такая странная тень промелькнула на выразительном лице, что девушка бросилась вперед, впиваясь отросшими клыками в его запястье, а потом отлетая назад от неожиданно мощного удара. Скулеж сорвался с губ, когда она перелетела через рваный край и оказалась в воздухе над пропастью кратера. Бешено замолотив лапами-руками, пытаясь отрастить крылья, она рухнула бы вниз, но мужчина успел вовремя. Он что-то сделал с воздухом, и тот уплотнился до состояния мягкой подушки, на которую приземлилась Клэрия. Через несколько секунд она ступила на землю рядом с ним, принимая человеческий облик.

– Да кто ты такой? – изумленно выпалила девушка, видя, что на его руке не осталось и следа от острых клыков.

Лицо просветлело, и незнакомец улыбнулся. Прямо на глазах белоснежный костюм, весь в пятнах от земли и травы, приобрел кипенно-белую чистоту, засветившись в лучах солнца. Его фиолетовые волосы вспыхнули, как радуга, когда он сказал:

– Зови меня Ктуул, малышка Клэрия. Рад, что ты нашла путь в мой мир.

* * *

Я выныриваю из омута сна, дыша, как после длительного забега. Над головой висит слабо тлеющий пучок трав, в воздухе парит тонкий аромат сосны, а с моего лба утирают испарину. В моих глазах застыл огонек ужаса, он же путешествует по телу муравьями, от которых все чешется. В полутьме замечаю заботливое лицо Марки.

– Я видела его, видела, – шепчу едва слышно. Губы пересохли и превратились в корку, которую смачивают мокрой тряпкой, а потом подносят ко рту куриный бульон. – Теперь знаю его. Это был Ктуул. Он ее затащил в этот мир!

– Спи, Селеста. Ты должна увидеть историю до конца, – как из молочной дымки, отвечает Марка.

В глазах темнеет, я погружаюсь обратно в сон, лениво скользнув взглядом по помещению и углядев в дальнем углу спящего Арта. Он сидит здесь с того самого дня, как меня принесли из леса в этот шатер, полный отголосков прошлого. Мы не встретимся с Шэ, пока не завершу испытание и не узнаю правду о Клэрии и Карге… и Ктууле.

Я ныряю обратно.

* * *

Полет завершается резко, как по щелчку или взмаху тяжелого драконьего крыла. Она приземляется на широкую террасу воздушного дворца и принимает из рук подоспевшего слуги бокал игристого напитка вместе с полотенцем, которым обтирает вспотевшее лицо. Под ноги ей ставят мягкие сандалии, девушка переобувается и входит внутрь, взъерошив и без того волнистые, спадающие каскадом черные волосы.

Ее манит лаборатория под прозрачным куполом, где кипят зелья и варятся разноцветные шарики будущих существ. Там, среди колбочек, реторт и мензурок, окруженный книгами и свитками, в белоснежном костюме стоит он, ее учитель и друг, Ктуул Великий. В его лбу сияет пойманная звезда, по силе сравнимая с Солнцем. Единственный и неповторимый бог этого маленького мирка.

Порой она спрашивала себя, чем сумела привлечь его внимание? Почему он так добр и заботлив к девушке из далекого ожерелья? Клэрии пришлось несладко. Она с трудом принимала новую реальность и без устали пыталась найти способ вернуться домой.

За одним исключением, что, как клещ, цеплялось за ее мысли.

«Не доверяй тем, кто протягивает руку». Так говорила мать. Так говорила тетка. Их история была полна крови и злобы. Их прошлое нависало над Клэрией тяжелым, удушающим покрывалом. И одно имя всплывало на поверхность сознания, когда она засыпала. Девон. Существо, превратившее жизнь ее матери в ад.

Однако все это не мешало Клэрии восхищаться небесным дворцом и его властителем. Ее покорила магия, доступная Ктуулу, благодаря которой это воздушное сооружение было возведено всего за ночь и перестроено в соответствии с желаниями девушки, в точности воспроизведя ее покои в дальних пределах.

Ей нравилось гостить у вечного, нравилось его добродушие, открытость. И особенно льстило неприкрытое внимание к ней и то, каким особенным рисовал он ее будущее, предложив стать его ученицей.

Но все же Клэрия молчала, скрывая то, что пригодилось бы Ктуулу в его изысканиях.

Сейчас он расправлялся с последним элементом ее одежды с родины, надеясь найти пригодный материал для создания портала – и в очередной раз не преуспел. Ее вещи созданы машинами. А ему нужны были такие, в которые мастер вложил частицу души, частицу творения.

Клэрия знала, что подходящая вещица хранится в пещере, но скрывала это, не понимая, зачем.

– Видимо, придется омрачить твою веру в мои способности, Клэри, – печально говорит Ктуул, но в его глазах нет и тени печали.

Они золотятся на свету, пряча его истинные мысли. А голос, что, как бархат, обволакивает кожу, пробирает до нутра и путает сознание горькой сладостью.

– Значит, нет иного способа вернуться домой? – осторожничает девушка, вставая рядом.

Вечный тянет руку к ее волосам и выуживает запутавшуюся веточку с пепельным кантом. Он чуть хмурит тонкие брови, гадая, куда опять нырнула его ученица, но молчит, ожидая, когда она сама поделится своими приключениями.

– Есть. Но разве ты готова к этому? Тебя пугает сила, которую я могу предложить.

Иногда Клэри особенно остро чувствовала его чуждость, разницу их жизненного опыта. Ее пробирала дрожь при мысли, на что он способен, и насколько мелкой и незначительной она является по сравнению с ним.

Почему он так интересуется ею? Как их сны могли так соприкоснуться, что даже через ожерелья дотянулись друг до друга, и эта связь нечаянно вытянула ее сюда?

От мрачных мыслей Клэри хмурится, прикусывая губу и отстраняясь от его деликатных касаний. Ей странно видеть его рядом с собой, и она не может привыкнуть к его ненавязчивой всеобъемлемости. Ктуул словно вырастал из теней и света, часами наблюдая за тем, как она изучает алфавит и культуру этого мира.

Иногда он массировал ей плечи, если девушка слишком уставала от занятий по фехтованию или танцам. Не гнушался разминать ступни после длительной пробежки в облике волка. И мог слушать ее истории, пока голос Клэри не садился от усталости, все время задавая новые вопросы, через которые узнавал больше о ее мире и семье. Казалось, ему все в ней интересно. И она открывалась ему, как новогодняя игрушка, новыми и новыми загадками.

Вот и сейчас, отвлекаясь от опасной темы и рассказывая, куда на этот раз умудрилась влезть, девушка чувствовала себя в центре внимания, будто весь солнечный свет алмаза в его лбу принадлежит только ей и греет только ее сердце.

А он за руку ведет ее по прозрачным и зеркальным коридорам, мимо вытянувшихся, как статуи, слуг в комнату отдыха. И передает в заботливые руки служанок, чтобы она могла смыть с себя пыль дорог и после заново пересказать все свои истории.

Клэри раздраженно отталкивает служанку, когда та тянется поправить корсет и заново переплести и без того скрученные, как в резинку, плотные черные волосы – наследие ее матери. Стоя перед зеркалом, замечает, что дверь осталась приоткрытой, и на мгновение ей видится радужный свет под солнечным сиянием.

Обернувшись, девушка вздрагивает, но глупую мысль отбрасывает в сторону и возвращается к новым нарядам. Оса, засевшая в голове, вернулась через несколько мгновений, когда она вдохнула полной грудью, чуть распустив корсет и ощутив в воздухе аромат меда и вереска.

«Он снился мне с одиннадцати лет», – думает Клэрия, прижимая руку к груди и ощущая, как бьется сердце. В ее жизни уже были мужчины, она выросла среди волков дикого края и сама была дикаркой-волчицей, непокорной и в чем-то даже злой. Но здесь, в этом мире света и прозрачности, она ощущала себя девчонкой, впервые вышедшей из родительского дома и не знающей, чего еще ожидать.

Служанка наносит за мочками ушей немного духов, спуская руку к ложбинке между грудей.

– Не смей, – грубо приказывает Клэри на местном языке, и девушка, склонившись, оставляет ее одну.

И вот уже сама волчица спускает палец ниже, а затем проходит по запястьям. Наносит на щеки чуть-чуть румян и отпускает один локон. Она красива. Но естественной, дикой красой. Ее миндалевидные глаза смотрят прямо и уверенно, и кажется, что она видит саму себя насквозь.

Девочка, угодившая в земную сказку. В одну из тех, что рассказывала мама.

Острый укол тоски склонил Клэри ниже к туалетному столику, в глазах защипало от непрошеных слез.

– Я буду сильной, как ты, мама, – шепчет она себе, ощущая, будто кто-то обнимает ее сзади, успокаивающе поглаживая обнаженные плечи.

Если бы только она знала, что ее ждет…

* * *

Я вновь просыпаюсь от вязкого, как малиновое варенье, сна, выплывая наружу, в хвойную темноту. Ко мне склоняется Анка, подносит к губам парное молоко и следит, чтобы я все до последней капли выпила. Ее белое лицо контрастирует с темнотой позади, кажется, что она сияет каким-то невероятным внутренним светом.

– Сколько я проспала?

– Неважно, Сэл. Спи, а я покараулю твои сны.

Я киваю, вытирая с губ белые капли, и засыпаю вновь. Следующее видение уничтожило сказку.

* * *

Ее озлобленный голос гремел по всем залам воздушного дворца, вынуждая слуг прятаться от очередного скандала в господских комнатах. Она разорялась со всей страстью юности, умолкнув, лишь когда закончился воздух в легких. Однако крик будто застрял над ними обманчивым эхом.

Ктуул проигнорировал ее злость, заговорив все тем же, набившим оскомину, спокойным голосом.

– Это расплата за грехи, Клэри. Они сами виновны в своих бедах. В твой мир драконы пришли мудрыми и всепрощающими, этакими божествами, направляющими к свету. Однако именно они заковали нас в цепи этого ожерелья, забрав возможность переходить из мира в мир. Знаешь ли ты, как сложно вечно быть привязанным к одному месту? Нам пришлось несладко.

Девушка не была наивной. За те месяцы, что она жила рядом с Ктуулом, она успела усвоить медовую мягкость его нрава, за которой скрывались острые, как бритва, шипы. Вечный оказался требовательным учителем, не гнушавшимся болью, которая, казалось, доставляла ему истинное удовольствие. И после каждого урока Ктуул заваливал ее роскошными подарками, пытаясь загладить жестокость.

Когда Клэри полетела в запретные земли, он прямо в воздухе отобрал ее крылья, и она сломала руки, упав в бушующий океан. Три недели восстановления протянулись, как мост через вечность: от бессилия девушка плакала ночами, со страхом ожидая утра, когда он придет, чтобы позаботиться о ней. Ктуул самолично кормил и купал Клэри, следил, чтобы наложенные шины не раздражали нежную кожу. Он развлекал ее музыкой и проекциями волшебных миров, в которых когда-то бывал. Однако за этой удушающей заботой скрывалось сытое удовлетворение от полного обладания непокорной волчицей.

В другой раз девушка влезла в его лабораторию, пытаясь отыскать хоть что-то, что могло бы вернуть ее домой, подозревая, что Учитель сознательно держит ее при себе, скрывая от других вечных, видя в ней драгоценную игрушку и способ убраться отсюда в одиночку.

Клэри ничего не нашла, кроме жутких экспериментальных журналов. Он вывел новую породу людей-стражей, каменных исполинов, охранявших проход в темный мир, скрытый в ледяном океане. Мир мертвецов.

Узнав о ее непослушании, Ктуул забрал ее глаза, окрасив мир в бесконечный черный цвет, где золотом сияла лишь его фигура. И вновь она впала в полную зависимость от него, вынужденная ходить за руку и постоянно быть подле, чтобы не разбиться и не сломаться.

– Порой мне кажется, ты воспринимаешь меня как куклу. Желаешь, чтобы я всегда была рядом и всегда была интересна, – с горечью произнесла Клэри, когда он из прихоти вернул ей зрение.

На что Ктуул только мягко улыбнулся.

– Я лишь забочусь о тебе. И учу. Помнишь? Ты сама согласилась стать моей ученицей. Не думай, что уроки будут легкими. В конце концов, когда ты будешь готова, я вознесу тебя на пьедестал величия, и ты войдешь в сонм вечных.

Девушка боялась слов Ктуула. И еще больше опасалась того, что будет дальше.

Вот и теперь, узнав, что драконы, запертые в звериные тела, обладают разумом, она не смогла сдержаться и набросилась на вечного с обвинениями.

– Ваши слуги обращаются с ними как с дикими животными! Выводят породы по цвету, стегают плетьми и содержат в загонах. Но ведь они разумны! Они чувствуют и понимают, что с ними делают!

Ктуул взял Клэри за руки и поднес их к губам. Девушка застыла на месте, заметив опасный блеск в его глазах. Мурашки пробегали по ее телу всякий раз, когда он так смотрел на нее. В этом и был истинный страх. Она была в его власти и понимала, что увязла, как муха в паутине бессмертного паука. Будь его воля, Клэри бы и не заметила паутины, но ему нравилось играть с букашкой, знавшей границы своей свободы.

Девушка позволила ему прижать себя к груди, позволила запустить пальцы в свои волосы, ощущая, как усиливается аромат фиалок в воздухе, а из открытых окон доносится далекий гром, предвестник настоящей бури. И приняла единственно верное решение.

– Прости, я бываю глупой. Не надо было так себя вести, – глотая гордость, произносит она и тянется к нему, обнимая и позволяя его тьме заползти под кожу, захватывая тепло ее души.

Недавно Клэри узнала кое-что о вечном и теперь лучше понимала, почему он так в нее вцепился, что даже сумел вытащить из родного ожерелья и притащить сюда.

Но этим знанием стоило распоряжаться с осторожностью. Как и новоприобретенным другом.

* * *

Вновь выныривая из сна, жадно хватаю пересохшими губами воздух. Сколько же боли спряталось между видениями! Сколько тоски по дому, отчаяния от невозможности вернуться и острого понимания полной зависимости от существа, что так легко обвело ее вокруг пальца, соблазнив словами «Я научу тебя всему, чего бы ты ни захотела». Горькая наука всколыхнула собственный опыт. Мне удалось не угодить в ту же ловушку.

Рядом со мной никого нет. Края шатра колышутся от сильного ветра, а снаружи доносятся странные звуки. Подняться с кровати оказалось непростым делом: тело отяжелело от долгой лежки и недостатка пищи. Я стягиваю одеяло, кутаясь в него, как в шаль, и на ощупь, подслеповато щурясь, выбираюсь наружу.

Никого нет. Все кругом занесено снегом, и небо засеребрилось очередной порцией белой хмари, от которой все за пределами поселка прячется, как в густом тумане. Мимо деловито прошла курица, квохча что-то на своем курином языке. Новый порыв ветра снес с шапок деревьев верхний слой, и я углядела огненные всполохи со стороны побережья. До меня донесся звериный рык.

Замерло сердце, и я ступила за порог, но меня ухватили за подол ночного платья и дернули назад.

– Нельзя, Селеста, – шепчет мальчишка Лейкуку. Его глаза окрашены рыжим, и он по-волчьи скалится, сжимая в руках острый нож. – Там – беда, но ты должна закончить сон. Должна, должна, должна! – упрямо говорит он в ответ на все вопросы, уводя обратно к койке.

Он сам накрывает меня одеялом и убирает волосы с лица, задумчиво хмуря тонкие брови. Сквозь детские черты проступает нечто древнее, отстраненное, как текучая вода. И я вспоминаю, где уже видела такой взгляд, чувствовала такую тяжесть.

Но когда попыталась спросить об этом, мальчик пальцем запечатал мои уста:

– Закончи сон, малышка Сэлли. Увидь грядущее через прошлое…

И меня уносит обратно в облака, к жестокому собственнику Ктуулу. К концу хрупкого мира, к знакомству с Каргом.

* * *

Клэрия больше не улыбается. Она задумала побег.

За долгие месяцы девушка изучила распорядок Ктуула, так что предугадать, когда он в следующий раз оставит ее на несколько дней, было легче легкого. Чего она не учла, так это того, что он догадается о ее планах.

Ее чуткий сон потревожили на рассвете, когда она внезапно почувствовала, что больше не одна в своей комнате. Открыв глаза, увидела вечного, сидящего на ее постели и задумчиво рассматривающего дымчатый профиль девушки в тусклых тонах. Заметив, что она не спит, он взял ее за руку и поцеловал маленькие пальчики, пряча обманчивую улыбку на дне своих золотых глаз.

– Я ухожу. И в этот раз тебе придется побыть одной дольше, чем хотелось бы. Опасаясь, что ты можешь вновь угодить в беду, я решил укрыть дворец за грозовыми облаками, чтобы никто не мог тебя найти. Даже такой пройдоха, как Шэ.

Клэри попыталась вырвать руку, но мужчина все не отпускал и в результате упал прямо на нее, оказавшись в нескольких сантиметрах от ее лица. Девушка затрепыхалась, как пойманная бабочка, а он продолжал улыбаться, легко удерживая ее на месте. Он смеялся над ее планами обмануть его, над попытками сбежать, над глупцом Шэ, посмевшим встать у него на пути.

– Ох, Клэри, Клэри, – мягко пробормотал Ктуул, когда она устала бороться, и он отстранился. – Почему ты обижаешь меня, моя очаровательная ученица? Почему так сопротивляешься всем тем благам, которыми пытаюсь одарить тебя? Скажи хоть слово, и ты получишь великую силу, равной которой только тьма на дне этого мира. Ты смогла бы исцелять людей, дарить им покой и надежду, пронзать пространство или путешествовать между мирами, как настоящий дракон. Никто не посмел бы поднять на тебя руку.

– Кроме тебя, – тихо прошептала девушка, и в ее глазах отразилось бескрайнее море пустоты. – Каждое желание забирает частицу меня, превращая в твою тень. Все, что ты даешь, разрушает мою душу, выворачивая в нечто чу́ждое. Холодное, как пустота космоса. И в итоге дары становятся проклятием.

Вечный наклонился совсем близко, шумно раздувая ноздри, улавливая запах отчаяния, запах поражения. Каждый его урок больно отзывался в ее сердце, и совсем скоро она угаснет, как дым, став бесполезной игрушкой. Совсем как его сестра.

Она готова утратить надежду. Это не было его целью. Поэтому Ктуул придумал новый урок. Такой, после которого он получит желаемое. Завершенное творение.

Пора познакомить ее с Каргом.

Глава 9. Шэ

Селеста/Клэрия

Что-то врезается в меня, и я улетаю с кровати, переворачиваясь в воздухе. Спросонья глаза совсем слиплись, и я не понимаю, почему кругом так шумно, откуда доносятся крики и вопли, и что это мокрое на моем теле. Из темноты вылетает Томар Бай, он падает к моим ногам, отражая нападение водной твари, целившейся в мое горло.

– Нужно бежать, – кричит он, смывая с лица липкую слизь. – Скорее, Селеста! Ты знаешь, куда? Где можно укрыться?

Он хватает меня за руку и прорезает магией дыру в шатре, вытаскивая наружу. Снегопад закончился, и я вижу повсюду распростертые тела селян. Многие успели принять волчий облик, но это не уберегло их от слуг Ктуула, нашедших наше пристанище.

– Как они узнали, где мы? – следующий вопрос впивается иглой, совсем как острый камешек, подвернувшийся под голую ступню. – Где Арт?!

– В воздухе. С моря идут еще твари, – мотает головой Томар, а сам разводит руки в стороны – к нам направляется очередная стая лысых существ, бывших когда-то людьми.

Остатки одежды облепили склизкую, студенистую кожу, они наклоняются вперед, потрясая головами, как кобры, готовые укусить. Магическая волна отбрасывает их назад, и они оказываются среди волков, бросившихся на них со всех сторон.

– Соберись, Селеста! – кричит Томар, устало утирая взмокшее лицо. В его глазах паника. – Я должен отвести тебя в безопасное место, иначе все потеряет смысл!

Судорожно кивая, я собралась спросить о чем-то еще, но сзади из шатра выползла очередная тварь и набросилась на колдуна, впиваясь ему в шею. Она рвала плечи Томара когтями, кружась вместе с ним, пока он старался сбросить ее. Мои попытки отодрать существо не увенчались успехом, и тогда мужчина спиной налетел на опору шатра, пригвоздив монстра к горящему факелу. Тот тотчас загорелся, пронзительно визжа, а Томар упал на колени, прижимая пальцы к льющейся из шеи крови. Тварь слишком глубоко задела его.

Не теряя времени, я бросилась к нему, на ходу отрывая ткань от подола, чтобы наскоро перевязать горло. Белое быстро стало красным, а лицо колдуна побелело, как мел. В таком состоянии он долго не продержится.

Беспомощно оглянувшись, я видела, как остальные пытаются не дать еще бо́льшему количеству монстров пробраться за периметр деревушки. А потом заметила лежащую с распростертыми руками Марку. Остов ее груди голыми ребрами торчал кверху, в каком-то жутком бесстыдстве показывая пустое нутро.

Меня вырвало желчью.

Взвалив на плечи бессознательного Томара, я потащила его в сторону леса. Я знала, куда идти.

* * *

Дорога была невыносимо тяжела, так как пролегала по склону вверх. Я падала несчетное количество раз, задыхаясь от усталости и холода. Томара никак не удавалось привести в чувство, но и бросить его я не могла, а после каждой передышки казалось, что скоро сама потеряю сознание и рухну в мокрый снег.

Шум сражения остался далеко позади, нас укрывали высокие сосны и мелкие ели. Все утопало в снегу, будто весна забыла тропинку в этот холодный край. Я слышала карканье ворон, привлеченных дорожкой крови, что вычерчивала наш путь, видела их над нами. Если монстры хитры, если они победят, то влегкую найдут, куда мы ушли. Разве только вновь начнется снегопад. Небо оставалось стальным и тусклым, готовясь и вовсе утратить цвет, сгущаясь до вечерних красок.

Сложнее стало, когда едва ощутимая дорожка устремилась круто вверх, в горы, следуя за моим взглядом к двум пикам, формами напоминавшим лошадиные головы. В последний раз я устало опустила колдуна, понимая, что силы окончательно иссякли, и дальше уже не смогу его нести.

– Оставь меня, – приходя в себя, прошептал Томар, прижимая руку к шее. Сквозь пальцы проступила свежая кровь. Мужчина приоткрыл глаза, в которых отразился закатный сумрак. – От судьбы не так-то просто уйти. Дальше иди сама.

Кажется, я попыталась возразить и даже схватила его за плечи, вытаскивая из ямы, куда он чуть не свалился. Кажется, даже сумела протащить его на спине метров двадцать, прежде чем упала, и кровь из его вновь открывшихся ран потекла уже по моей шее. Выбравшись из-под Томара, я прижалась ухом к его груди. Пусто. Тело еще хранило тепло, но сердце больше не билось. Он умер, спасая меня.

Я завыла от отчаяния, и в ответ раскаркались вороны, взлетая с пушистых елей. Позже, когда уйду, они вернутся, и начнется такой редкий в холодных лесах пир. Но пока я здесь, они не тронут колдуна. А я даже не в состоянии вырыть могилу, чтобы уберечь его от падальщиков. Не могу проститься, ведь чем дольше просижу на ледяном морозе, тем скорее здесь окажется два трупа. Я не могла обратиться в дракона, только призвала огонь к поверхности кожи, чтобы лучше сопротивляться ветру и льду.

Когда достигла входа в пещеру, окончательно стемнело. Стал заметен спрятанный за извилистыми выступами теплый, ровный свет. Переступив через наваленные камни, увидела пологий спуск вниз, вглубь горы. Оттуда тянуло сухим жаром и пахло пеплом и серой, от которой немилосердно зачесались глаза, и в нос будто набили тухлых яиц.

Подавив приступ жесткого кашля со вкусом гнили, продолжила спуск, забираясь все глубже и глубже, пока не оказалась в полукруглой пещере с разломом посередине, из которого поднимался густой дым. Здесь никого не было.

Я устало привалилась к горячей стене, на мгновение прикрыв глаза, чтобы передохнуть. В животе немилосердно бурчало, руки огрубели от стягивающей кожу крови, а губы пересохли, забыв, когда в последний раз их касалась влага. Не хотелось ничего делать, только сидеть здесь, вновь соскальзывая в сон. Пока я не увижу всю историю, он будет вторгаться в явь, грозясь поглотить ее, делая беспомощной.

Но здесь, в тепле, я уже не могла ему сопротивляться. И позволила вновь увлечь за собой навстречу Каргу…

* * *

Клэрия безуспешно пыталась прорваться сквозь плотную пелену туч. Как только Ктуул покинул ее, она выждала немного, а после кинулась прямо из окна навстречу свирепствовавшей буре. Как безумная птица, она бросалась в потоки воды и молний, желая вырваться наружу, но всякий раз ее выносило обратно к каменным стенам воздушного дворца. Клэри налетала на кладку, карабкалась по крышам, сваливая черепицу, и вновь стремилась вниз, пока не заревела от отчаяния и не сложила крылья, решив поддаться урагану. Ей было все равно, куда, только бы подальше от темницы, подальше от вечного и его планов на ее счет.

Закрыв глаза, она камнем падала вниз, пролетая насквозь грозовые облака, раз за разом принимая оглушающие разряды молний в прочную чешую. Это было бы даже приятно, если бы только шквалистый ветер не швырял ее из стороны в сторону, отчего вскоре она полностью утратила ориентиры.

Клэрия бы разбилась оземь, запутавшись во тьме, если бы не случилось чудо. Мощная сила подхватила ее прямо возле поверхности земли и мягко опустила вниз. Слетела белоснежная чешуя, пропали крылья, оставив на мокрой почве изможденную девушку, пытавшуюся найти в себе силы встать.

Мужчина, что заметил падавшего дракона, поспешил к ней и поднял с земли так резко, что они чуть не столкнулись лбами. Под вспышками молний и отбивавшим барабанную дробь дождем Карг и Клэрия наконец-то встретились.

И молния, проскочившая между ними, оказалась сильнее тех, что сотворил Ктуул.

* * *

Я выныриваю из сна, пытаясь отдышаться – настолько сильно на меня повлиял облик Карга. Он был слишком красив и так похож на Никлоса, что перехватило дух! Тот же упрямый изгиб бровей, та же морщинка на лбу и пронзительная чернота глаз. Он был старше, жестче, будто вылеплен из толстых веток и собран из камней. Но мягкость губ, своенравность черт – несомненно, Ник многое унаследовал от прародителя.

Только отдышавшись, обратила внимание, что, находясь по-прежнему в пещере, теперь лежу на грубо сколоченной кровати, под ветхим покрывалом, а под головой – туго набитая соломой подушка. Рядом деревянная чашка с водой, от которой исходит аромат серы. Я все равно жадно выпиваю все до капли, угощаясь черствым хлебом, рассматривая, как по изломанным стенам и потолку гуляет свет от маленькой свечки, высветлившей наскальную живопись. Историю волчьего племени. Историю детей Шэ.

Мне чудится прерывистое дыхание за стеной. Кто-то наблюдает за мной через узкую щелку, внимательно разглядывая мое лицо. Я могла бы выйти к нему, однако необходимо досмотреть сон. Узнать, чем закончилась история противостояния Клэрии, Карга и Ктуула. Ведь так много кусочков головоломки уже собрано!

– Скоро, – молвлю едва слышно, и в ответ доносится усталое дыхание. Он будет ждать.

* * *

Тогда Клэрия убежала от Карга. Ведь она сразу узнала, кто он такой, и это напугало ее до полусмерти. Мать никогда не скрывала своей истории, рассказывая о существе, которое чуть не сожгло их ожерелье дотла в попытках достать ненавистных драконов. Его звали Девон.

Так начались ее скитания по землям, осененным светом и тьмой Ктуула. Ей приходилось нелегко. Создания, что встречались на пути, зачастую желали зла, а не добра. Нередко девушка сталкивалась и с Каргом, сумевшим убедить ее, что он полностью забыл о своем прошлом и понятия не имеет о том, кем является. Эти встречи оставляли в ней странное чувство. И она все равно бежала дальше.

Благодаря Шэ, у нее появились сторонники. Эльфам претило само существование вечных, ведь они знали, на что те способны. Клэрии помогали и подводники, укрывая девушку от бдительного ока Ктуула. Она встретила волчью общину, и среди серых шкур легко терялась, коли была такая нужда.

Самыми необычными друзьями стали элементали огня. Истинные драконы, отвергшие человеческую суть и тем самым освободившиеся от влияния Ктуула. Они могли обращаться в людей, но не желали этого, предпочитая стихию огня, с помощью которой истребляли верных слуг вечных. Морвиусов.

Однако каждому бегству рано или поздно приходит конец. Клэри понимала, что не сможет до конца жизни прятаться от Ктуула, как не сможет и вернуться домой, а значит, нужно найти способ сразиться с ним. Ей был нужен особенный союзник, самый преданный сторонник вечного. И тогда она позволила себя поймать.

* * *

Я выхожу из комнаты, завешенной темной тканью, и возвращаюсь в помещение со спуском к недрам сонного вулкана. Здесь меня уже ждет он. Мальчишка, сидящий на краю расщелины и беззаботно болтающий ногой. Непослушные вихры отсвечивают чернотой во всполохах из-под земли. Он щурится, рассматривая меня со всех сторон, но есть что-то такое в его внешности, что резко контрастирует с детской непосредственностью.

– Здравствуй, Шэ, – говорю с непривычки хрипло, опускаясь прямо на камни.

Он замер, а потом как-то разом поднялся, и детская внешность сползла с него, превращая в высокого юношу с безупречно гладкой оливковой кожей и почти женственной внешностью. Я знала, что когда-то Ктуул выбрал его именно из-за этой невинности, что открывалась в каждой черте совершенного лица.

Знала, что Клэрия сравнивала его с античным богом из мира людей. Знала, что Шэ часто плакал и был слишком нежным, чтобы противостоять Ктуулу. Однако его любовь ко всему сущему оказалась сильнее слез, и он жестоко поплатился за свою доброту, оказавшись в жерле вулкана, обреченный вечно сгорать в огне.

Я знала, что и сейчас он горит там, внизу. Но это пламя давно уже не бередит его душу, ведь нашлись люди, которые приняли его в обмен на его любовь и тепло. Они впустили бога в свои души, тем самым разделив на тысячи тел жар вечного огня. И в каждом поколении рождался смельчак, что жертвовал собой, дробя тело на двоих, чтобы Шэ не утратил разум и мог действовать, готовясь к возвращению Ктуула.

– Вижу тень Клэрии в твоих глазах. Лишь тень, ведь эта проказница давно ушла в иной мир, – мягко отвечает он, усаживаясь рядом и вытягивая босые ноги.

Юноша касается моего плеча, и боль с усталостью покидают израненное тело. Исчезают порезы, царапины и ссадины. Пропадает тягучий голод. Я вновь свежа и полна сил.

– Мог бы и раньше открыться. Кукулейко. Лейкуку, – тяну с укоризной, а он усмехается.

– Что бы это изменило? Я надеялся, что сумею опередить Ктуула и вернуть проклятье в привычное русло. Сейчас не самое удачное время для битвы с вечным. А теперь и вовсе сомнительно, что отыщется способ его остановить. А ты знаешь, чего он желает на самом деле. Знаешь, что дважды обыграть его не удастся. Все козыри у него на руках.

Я упрямо мотаю головой. Да, теперь мне известно все. И как Клэрия получила ариус. И как Карг – нориус. Как сила этого мира перетекла в них, сплетаясь с их родной силой, трансформируясь в нечто совершенно новое. Демон, которым они были, превратился в нечто бо́льшее. Ктуул выудил из планеты ее суть и заключил в человеческие оболочки, чтобы было проще достать ядро и испить из него вечность.

Оказывается, боги не бессмертны. Им нужна сила планет, чтобы продлевать свое бесконечное существование. Поэтому, когда драконы заперли их в этом ожерелье, пожертвовав им ради всех остальных вселенных, они перешли на экономию. И миновали тысячи лет, прежде чем они пожрали планеты этого ожерелья, пока не осталась только центральная жемчужина, с которой им уже некуда было деваться.

Тогда же драконы вернулись. Они не подозревали, что вечные все еще будут живы, и угодили в ловушку. Но даже тогда они отказались открывать порталы в другие ожерелья, и Ктуул заточил их в собственных телах, низводя мудрых существ до летающих лошадей, отдав на откуп людям этого мира. Он исказил историю, и люди поверили, что драконы пришли, чтобы сжечь мир дотла, но добрый бог их остановил и справедливо наказал.

– Ктуул хочет, чтобы мы с Ником стали Демоном и открыли ядро мира, а после переместились в родное ожерелье Клэрии, чтобы затем сожрать и его. Вечные голодны и слабы.

– Его слабость все равно сильнее вашей сдвоенной силы.

– Убив его, мы уничтожим мир, – киваю в ответ.

Смерть старого бога сравнима с тысячью тысяч термоядерных взрывов, что так потрясло Клэрию на планете Земля. Даже сейчас я вижу, как расползается шапка гриба по небу из ее воспоминаний. Но это покажется хлопком воздушного шарика в сравнении с тем, что случится, если Ктуул умрет.

– Однако все это уже несущественно, ведь я больше не владею ариусом, а значит, не будет Демона, ничего не будет. Вечный перехитрил сам себя.

Шэ смотрит внимательно, но отстраненно, а потом качает головой. Он знает, что я умерла. Не знаю, откуда, но он знает и как я воскресла.

– Не будь так уверена. Старый бог велик в своем могуществе, но он, чтобы пройти через вечность, утратил гибкость смертной сущности. Закостенел и более не способен видеть изменения в других, если только перемены не вызваны им самим. Понимаешь, Ктуул не знает, что Ник смог нориусом вернуть тебя к жизни, а ведь это основа сущего. Как в свете есть тьма, так и во тьме – свет. Ариус не способен на убийство, а нориус – на исцеление. Это аксиома. Но так ли это? – и он заговорщически подмигивает.

Я начинаю истерически смеяться. До колик, до истерики, от которой вою в голос. Шэ, успокаивая, прижимает к себе. От него пахнет солнцем и вереском, и пчелиным медом, собранным в последний день лета. Закрыв глаза, кажется, что обнимаю саму суть жизни. Тепло и домашний уют. Он гладит мои волосы, и от его прикосновений щекотно до мягкого смеха. И я смеюсь, будто умылась росой на рассвете, когда мы с папой отправлялись рыбачить на середину озера.

Именно это я чувствовала рядом с Шэ. Объятия отца, когда бежишь к нему со всех ног, а за тобой увивается воздушный змей. Как мама утром будит, целуя в лоб, приговаривая: «Вставай соня, а то завтрак проспишь и сил не наберешься бегать с сестрой наперегонки».

Как впервые обнимаешь мужа после заветных слов: «Беру тебя в жены и клянусь оберегать от всяческих бед, в болезни и здравии…». Объятия сестры и брата, когда сталкиваемся лбами, планируя детскую шалость. Счастье так и искрится в груди, а попы ноют от предчувствия грядущей порки. Но звонко! Как же звонко и радостно улепетывать от поварихи, стащив с кухни маковый каравай!

И это последние объятия Ника перед тем, как он отпустил меня. Его запах ворвался в реальность, и я всхлипываю, чувствуя, что он в беде. В большой беде и очень далеко отсюда.

– Ну-ну, не плачь, маленькая девочка Сэлли. Ты – боец, такой тебя воспитал отец. Помнишь, как ты всегда отказывалась быть просто кэррой и тянулась за чем-то бо́льшим, сопротивляясь привычному укладу? Ты боролась с собственной слабостью, косностью, страхами. Приходилось несладко и очень страшно. Но ты же справилась. Совсем как Клэрия.

– Что толку, если во мне больше нет никаких сил? Я – пустышка! – всхлипываю, особенно остро чувствуя свою уязвимость. После солнечного тепла возвращаться обратно в задымленную пещеру просто невыносимо. – Я даже деревне помочь не могу – они бьются с тварями Ктуула, веря, что узнаю способ остановить монстров, но способа нет! Я дутый приз! Никто! Обычная кэрра!

Шэ разомкнул объятия, беря меня за подбородок. В его светлых глазах отражались и спокойствие, и безмятежность, и сочувствие. Как свежим бризом в жаркий полдень, от него повеяло прохладой, остужающей тревогу. Меня укололо раздражением, настолько невыносимой показалась его реакция на мои слова. В деревне погибают его дети и мои друзья, а он вот ни капельки не переживает! И ничего не делает.

– Моя сила – ничто во время боя, но придает сил сражающимся. Дети знают, что я с ними, знают, что мое тепло всегда будет рядом – и в жизни, и в смерти. Они бьются не за жизнь, а за добро, за то, чтобы в мире не осталось тьмы Ктуула.

– Это дерьмо собачье! – вспылила я словами Клэрии, выворачиваясь из нежных рук бога.

Он спокойно отпускает меня, печально улыбаясь. Поспешное дитя – вот, что он думает обо мне.

– Зачем мы вообще пришли сюда, коли нет здесь ни ответов, ни силы, способной поразить вечного? Бессмысленно и глупо! Мы только зря потратили время и жизни наших друзей! – воскликнула я, с презрением глядя на него. – Что толку от твоей заботы, коли мы все умрем?!

Шэ кротко выдержал мой гнев, продолжая молча улыбаться, пока я всеми силами пыталась до него достучаться. Я кричала, трясла его, разорялась почем зря, пока не иссякла.

– Я иду обратно. Не могу здесь оставаться, я должна либо помочь выжившим, либо вступить в бой с тварями. В конце концов, смерть не отняла мои когти и клыки. Я буду биться как дракон, оплакивая погибших друзей и мстя всему миру. Даже если моя смерть окажется напрасной, я лучше умру так, чем буду трусливо прятаться здесь!

И тогда улыбка Шэ расцвела на его губах полноводной рекой, и все прежнее показалось лишь тенью его сути.

– Раз ты готова жертвовать собой, позволь и я пожертвую тем, что имею, ради победы. Моя сила – это не бой, но есть в ней нечто, что поможет тебе совладать с Ктуулом. То, что привлекло его во мне, и из-за чего он не стал убивать меня, когда узнал о предательстве. Этот дар понадобится в тот день, когда отыщешь способ вернуть ариус. А сейчас подойди, обними меня и не плачь, что бы ни произошло. И так было пролито достаточно слез.

Бог необычайно грузно поднялся с места и раскинул руки в стороны. Его лицо превратилось в восковую маску, он весь обратился внутрь себя: глаза выцвели до белизны, губы потеряли цвет. Не своим голосом он молвил:

– Знай, что они живы. Я вижу глазами своих детей. Многие пали в бою, но тварей уничтожили. На нашей стороне – грозный союзник. Ее сила черпается из недр земли, раскаленной лавой опаляя монстров и поглощая их тела. Она сожгла монстров дотла. И пускай это выжигает и внутри нее человечность, она будет биться до конца, не жалея себя.

– Анка, – прошептала я едва слышно.

Хотелось спросить про Арта, узнать, что стало с Сéдовым и Амалией, но мне будто передалось то, что видел Шэ.

Уставшая колдунья, тщетно пытающаяся найти среди мертвецов отца. Анка, бьющаяся в объятиях возлюбленного – с каждым разом ей все труднее и труднее укрощать свою суть. И Арт, с тревогой глядящий в облака. Он повсюду ищет меня, хоть и знает, что я в безопасности, ведь он сам велел Томару увести меня подальше. Я вижу всех будто глазами каждого, чувствую их, ощущая, как сомкнулись вокруг теплые руки Шэ, как прижимает он меня к груди. И я закрываю глаза, позволяя частице его сути перетечь под кожу, пуская корни в самой сути моей души.

Это отражается нервным покалыванием, щекоткой в боках и сбитым ритмом сердца в груди. Это – будто выпить океан и поглотить небеса, слиться с землей и взорваться раскаленным солнцем. Это…

Что-то холодно кольнуло в живот, и я пошатнулась, ощущая острую боль под ребрами, в том месте, куда ударила меня Милан. От шока распахнулись глаза, и мне на лицо брызнули соленые капли прямо изо рта застывшего Шэ. Он поперхнулся кровью, и она плавно потекла по губам, падая на рубаху вечного.

Тогда я опустила взгляд и увидела торчащий из его живота нож, задевший и меня. Кровь розой распустилась на оборванном платье, а какая-то сила дернула бога назад, и он завалился набок. Жизнь угасла в его глазах, и невыносимая боль пронеслась по моим венам острым криком, зазвучавшим из уст детей Шэ. Они почувствовали его смерть как свою собственную и пали на землю, катаясь до изнеможения, пока я неверящими глазами смотрела на его убийцу.

– Так было суждено, – обманчиво мягко произнес он, и злая усмешка скользнула на его лицо, занимая свое исконное место.

Томар Бай сжимал в руках кинжал с белым лезвием, медленно терявшим свет. Когда он полностью потух, маг зашвырнул оружие в расщелину. И оно со звоном, отскакивая от стен, упало прямо в раскаленную лаву, отчего пещера вздрогнула, задышала, как разбуженный медведь, и наверх поднялся черный дым, предвестник пробуждения вулкана.

Я не успела ничего сказать, очередной удар, треск и тряска толкнули меня на землю, и я оказалась у ног удержавшегося колдуна. От моей попытки ударить он с легкостью увернулся, а потом вздернул меня вверх, будто я обычный человек, подвластный его магии.

– Нам пора, пока здесь все не взорвалось, – гаркнул он, перекрикивая стон разбуженной горы.

Вместе с дымом взлетали клочья лавы и осколки камней, воздух сгустился до невозможности, и я не могла дышать, не могла призвать собственный огонь, чтобы противостоять разбушевавшейся стихии. Только Томару все было нипочем. Он помолодел, возвращая силу старым костям и своей магии.

Одной рукой колдун продолжал удерживать меня распятой в воздухе, а другой чертил контур портала. Вены вздулись на его запястьях, расходясь черными лозами и перетекая в горячий воздух. Через миг он сжал меня до боли и зашвырнул прямо во тьму, ныряя следом.

И когда закончилось головокружение перехода, а дым портала рассеялся, я осознала, куда вернул меня предатель. Вокруг вздымались штормовые волны, занося на открытый балкон крепкую пену и соленые брызги. Порывы ветра норовили опрокинуть на пол, а хлещущий ливень слепил глаза, и так ослепшие после перехода от тьмы к свету. Я пошатнулась, отпущенная магией Томара, подкосились ноги, и я упала вниз, обдирая колени и локти.

Протянутая рука подняла обратно наверх, но тот, кто ее протянул, завязал мои внутренности в болезненный до икоты узел. Я узнала его, хотя не видела никогда его истинного облика, кроме как во сне.

На меня с заботой и радостью глядел Ктуул Великий. Вечный. Учитель Клэрии. Мой злейший враг и обманчивый друг.

– Рад снова встретить тебя, Селеста. Идем, нам столько всего предстоит еще сделать вместе!

Глава 10. Мир мертвецов

Никлос

Темнота будто звенела в ушах, поглощая звуки, так что даже собственное дыхание казалось неправдоподобно громким, с хрипотцой, в которой отражался прерывистый стук сердца. Это сильно напоминало катакомбы, в которых будто бы в прошлой жизни Ник бродил вместе с Артом в поисках средства против песчаных демонов. С той лишь разницей, что тогда они знали, куда идут и откуда пришли. Тогда у них был запас провианта, магические лампы и подходящая одежда. Они могли вернуться в любой момент, и вперед их гнала жажда подвигов, желание показать себя.

Теперь все было иначе.

Они не знали, куда попали, не знали, куда идти и как вернуться домой. И у них ничего не было. Нырнув в портал, мужчины кубарем пролетели по земле, превращаясь обратно в людей, да так и застряли на месте, понимая, что на этом для них все закончилось.

– О чем ты думал, когда привел нас сюда? – с жутким скрежетом спросил Акрош, разражаясь лающим кашлем. Мужчину терзала нестерпимая боль в горле, он едва мог дышать нормально, и попытка говорить обернулась новой мукой. Маршал подавил стон, уперев руки в бока, а потом и вовсе опустился на землю, на ощупь пытаясь определить, что она из себя представляет.

Песок. Каменная пыль? Прохладная и абсолютно однородная. Без камешков или травинок. Не пойми что! Как и воздух, начисто лишенный вкуса. Безветренный. Пустой.

– Я надеялся, что портал сработает и зашвырнет нас подальше от Ктуула. Что мы успеем пронзить пространство до того, как он последует за нами. В противном случае наша песенка была бы спета! Ума не приложу, как он так быстро нас отыскал, – Ник устало выдохнул.

Сражение, а потом и гонка, дождь и страх оказаться вновь пойманным сломили короля. Он никак не мог собраться обратно.

– Что же, ты не угадал, – вновь заходясь кашлем, ответил Акрош.

Маршал почувствовал на руке что-то мокрое и понадеялся, что это слюна, а не кровь, но отчетливый металлический привкус во рту быстро разубедил его в этом. Ему казалось, что вся глотка вплоть до пищевода объята пламенем, и теперь он раздумывал, чем обернется его безрассудство. Он запросто мог выкашлять все легкие и навсегда утратить голос. Не самая большая потеря, учитывая, как часто его острый язык доводил до беды.

Акрошу почудилось, что он что-то видит. Что-то совсем рядом, яркое, как вспышка на солнце. Поднявшись, мужчина, медленно переставляя ноги, пошел на свет, но вскоре врезался в Никлоса, разразившегося возмущенной бранью.

– Да подожди ты, – проворчал маршал, ощупывая короля, а потом одним махом раздирая на нем рубашку. Разлилось невыносимо яркое голубое сияние.

– Не думал, что и здесь пригодится этот свет, – проворчал Ник, втайне радуясь возможности видеть.

Свет оказался настолько мощным, что они смогли осмотреть место, в которое угодили. Впрочем, ясности это не привнесло. Насколько хватало сияния, во все стороны простирались пустые земли. Абсолютное ничто. Никаких ориентиров. И даже когда они, предполагая, откуда попали сюда, прошлись по кругу, ничего не попалось на пути. Портал исчез, как и шанс вернуться назад.

– Значит, будем идти, куда глаза глядят. Лучше, чем умереть, стоя на месте, – заключил Акрош, почесывая проклевывавшуюся щетину.

Он сознательно не смотрел в глаза короля, справедливо опасаясь его гнева в ответ на собственную злость. Сейчас он как никогда был далек от Винелии, и подозревал, что на этом путешествие запросто завершится.

– Не совсем так, – мотнул головой Ник, прислушиваясь к собственным ощущениям. – Куда бы мы ни попали, здесь я все еще чувствую притяжение ариуса. Будем ориентироваться по нему и впредь.

Так началось их новое путешествие.

* * *

В этом месте не существовало времени. Не было искры жизни. Драконы будто провалились в великое ничто, и, шагая по бесплодным землям, не сразу догадались, что не испытывают жажды. Как и чувства голода или усталости. Они шли молча, заворачиваясь в кокон тишины, как в одеяло, ощущая лишь странную сонливость, за которой не прятался настоящий сон. Отупение – вот что нахлынуло исподволь через тысячи тысяч шагов.

Первым ему поддался Акрош. Он глядел себе под ноги, переставляя их скорее по инерции, чем с целью куда-то дойти. И вдруг засмотрелся, как минорно подсвечены его ботинки голубоватым светом, как интересно и в то же время успокаивающе скользит тень, все больше и больше удлиняясь, тускнея. Помотав головой, он очнулся, сообразив, что застыл на месте, а Ник даже не заметил этого, продолжая тупо идти вперед, ведомый неизвестным магнитом.

Акрош скоро нагнал его и принудил себя внимательно следить за собственным шагом, чтобы вновь не задремать, поддавшись царившему вокруг однообразию. Однако, когда Ник замер, наклонив голову набок, мужчина проморгал это событие, и сам остановился, только когда свет стал едва освещать путь. Это было как ушат воды за шиворот, его пробрал ледяной холод, и маршал опрометью бросился назад, чтобы растормошить Никлоса:

– Не спи, морвиус тебя побери! Это место усыпляет нас! Словно забирает жизнь, превращая в пустоту! – закричал он при виде тупого выражения королевского лица. Осмысленность вернулась не сразу.

– Значит, вот что это такое. Ни еды, ни воды, ни воздуха, ни света. Бесконечная тьма, от края до края. С каждым разом будет все сложнее и сложнее выплывать из беспамятства, пока окончательно не сдадимся и не превратимся в песок, – невыразительно и как-то устало ответил Ник. – Блаженное ничто.

Акрош взъярился и отвесил поистине королевскую пощечину, звонко пройдясь по шрамам на лице Никлоса, отчего тот взвизгнул от боли и оттолкнул маршала, прижимая руку к щеке.

– Кажется, боль вернула тебе ясность ума, – язвительно проговорил Акрош.

Только сейчас Ник заметил уродливые язвы на шее мужчины, сквозь которые сочилась сукровица. В голубоватом свечении это выглядело поистине скверно, и ему показалось, что здесь, в этом нигде, Акрош может чувствовать и даже говорить. Но если они вернутся назад… король отогнал непрошеные мысли. Пока боль проясняла ум маршала, но что будет дальше?

– Мы полетим. Крылья будут держать нас в тонусе, так быстрее преодолеем эту пустыню.

Светлая мысль показалась настолько простой и предсказуемой, что оба почувствовали себя нехорошо. Словно она должна была сразу прийти им в головы, а не спустя часы, когда они чуть не потеряли друг друга.

Превращение далось нелегко. Утратилась та искра, что, как фитиль, разгоралась внутри каждого дракона, прежде чем вылезти наружу чешуей и когтями. Даже не с первого раза удалось отрастить крылья, обзавестись клыками и дыхнуть огнем, прогоняя пустоту. Поднявшись в воздух, они оба почувствовали странность. Здесь не было восходящих потоков, не было движения. А значит, невозможен был и полноценный полет. Их буквально прижимало к земле, и они рухнули, не пролетев и нескольких метров.

Приняв человеческую форму, оба не смотрели друг на друга и продолжили путь, каждый про себя считая шаги, стараясь как можно дольше сохранять концентрацию.

Спустя тысяч десять абсолютно одинаковых переставлений ног Никлос ощутил перемену в воздухе. Нечто неуловимое пронеслось над ними, однако голубой свет не поймал ни движения, ни даже крошечного кусочка невидимого существа.

– Заметил что-то? – будто обращаясь к самому себе, спросил Акрош, прикрывая глаза.

Яркий свет из груди спутника начал его раздражать. Маршалу хотелось покоя, хотелось забыться так же, как унялась боль в шее, растворившись в блаженной пустоте. Он чувствовал, что в рот набилась пыль, но не было дискомфорта, он просто констатировал факт, что пыль теперь была внутри него. В глазах, в ушах, в носу и во рту. Повсюду, словно он сам – пыль… словно, кроме нее, нет ничего…

– Что? – переспросил он, сообразив, что Ник произносит много слов, которые своим звучанием еще больше раздражают.

– Я говорю, мы здесь не одни, – воскликнул король, замечая, как посерел его друг.

Он подошел к Акрошу вплотную и взял за плечи, встряхивая, поражаясь, как много пыли скопилось на одежде и волосах маршала. Он – будто мешок с мукой в подвале старого дома. И такой же сухой на ощупь. Язвы на шее совсем скрылись за пыльной корочкой и больше не выделяли жидкости. Не встретив сопротивления, Ник заглянул в рот товарища и увидел, что и там не было слюны. Не было влаги в глазах и в носу. Акрош высох за эти тысячи шагов и сам стал походить на пыльную равнину.

Испугавшись, король отпрянул назад, засовывая пальцы в собственный рот, отряхивая пыль с рубашки и брюк, понимая, что сам он лишь едва-едва покрылся этой гадостью. В нем было еще достаточно воды. И он не знал, откуда такая разница. Почему маршал быстрее сдается, ведь поначалу борьбы было больше в нем.

Остатки разума Акроша проснулись по щелчку после прикосновения Ника. Мужчина быстро догадался, что с ним приключилась беда. Сообразив, какая именно, он подивился своей судьбе. Он столько раз бывал в битвах, участвовал в дуэлях, заимел столько врагов… Ему было странно понимать, что, скорее всего, он окончит жизненный путь здесь, в этой соблазнительной, прохладной пустоте, где столько звенящих колокольчиков, где слышится журчание воды и женский смех…

Очнувшись, маршал помотал головой, заметив, что спутник вновь застыл, погружаясь в пустоту. Приблизившись, он обратил внимание, что свет в груди Никлоса слегка померк, а пыль снизу, без ветра, сама поднимается вверх, потихоньку оседая на королевском теле.

– Неужели мы так просто сдадимся? – в отчаянии пробормотал Ник, возвращаясь назад. – Это место, оно будто живое, будто стремится забрать все, что у нас есть, поглотить и превратить в пустоту…

Ему показалось, что он это уже говорил. Или подумал. Слова стали сложными, тяжелыми, они камнем застревали на губах, связывая их, теряя смысл.

Тогда они решили говорить. Что угодно, но не молчать. Снова тронувшись в путь, по очереди рассказывали истории из прошлого. Травили военные байки, делились детскими воспоминаниями. Потом перешли на мечты о будущем. Когда все закончится, и они победят. Королю особенно тяжело давались эти мысли. И не потому, что он не верил в победу, нет, его тяготило ощущение, что после нее его ничего не ждет.

Пустыня показала себя, когда у них закончились слова о будущем и прошлом. Это было похоже на ветер без ветра. Кожа не испытала прохлады, но пыли стало больше. Теперь она поднималась в воздух сама по себе, скручиваясь в небольшие смерчи и налетая на них со всех сторон, стремясь забраться под одежду и вгрызться в кожу. Глубже, еще глубже, сквозь лимфу, сквозь подкожную прослойку, мимо сосудов, мимо вен, прямо в мышцы, а затем и в кости.

Пустыня словно устала ждать, когда же они сдадутся. Когда позволят ей увлечь их, уложить в дрему без сновидений, пока они сами не станут песком и пылью. Пока не перестанут быть.

– Я вижу их, – сощурившись, но глядя в противоположную от света сторону, пробормотал Акрош.

– Кого?

– Родителей. И братьев. Они ждут меня. О! Поместье Адегельских. Чтоб меня побрали морвиусы, оно как новенькое! И Тьен, совсем еще мальчишка, – маршал счастливо улыбнулся и помахал кому-то невидимому. – Они все там. Ждут меня. Отец разливает виски из старых запасов, набивает трубку. Он всегда гонял меня, ему не нравилось, что я повторяю его привычки, – мужчина рассмеялся, подмигивая пустоте, не обращая внимания, что оказался в центре небольшого смерча, от колен поднимавшегося выше. – И даже Брошин в кресле с книгой… никогда не видел его таким спокойным. Он сам на себя не похож…

Ник встряхнул его, пытаясь вернуть назад. Но Акрош больше не видел пустоты. Вместо пустыни вокруг на сотни метров раскинулся цветущий сад, высаженный его прабабушкой. А вот и она, копается среди яблонь в полосатом переднике, совсем молоденькая, хохотушка с короткими руками. Такая довольная, поглядывает куда-то в сторонку, откуда доносится заливистый смех ее дочерей.

Акрош понял, что все поколения, уходящие вглубь истории его семьи, здесь. Почувствовал связь со всеми утраченными близкими и друзьями. Он знал, что если выйдет из сада и пройдется по туманной аллее, то придет к дому пропавшего без вести друга Верста. Знал, что, если захочет, отыщет и своего дуэлянта, от руки которого чуть не погиб. Он знал, что тот не держит на него зла и с удовольствием пропустит стаканчик заокеанского коньяка, вспоминая о прошлом.

Мощный удар в челюсть опрокинул маршала, и тот рухнул, как подкошенный, ослепленный вспышкой острейшей боли. Кажется, он лишился парочки зубов, кажется, эта боль спасла его жизнь. Он ощупал лицо, замечая, как сквозь пальцы сыпется песок, и каким тонким стал он сам. Одежда висела, как на скелете, а пыли было столько, что она собралась вокруг него небольшими холмиками.

– Ты исчезал, – прошептал Никлос, помогая подняться. – Заговорил о какой-то бессмыслице, а потом будто заглянул внутрь себя и начал истончаться. С тебя посыпался песок, и я догадался, что дело дрянь, и ты здесь сдохнешь.

– Почему это место трогает тебя не так сильно?

Король пожал плечами. Его догадка была хуже любой правды, поэтому он не стал ее озвучивать. Акрош догадался сам.

– Потому, что твои шрамы старые. Потому что я могу не выжить, если мы вернемся назад. Я понял, куда мы попали. Это место… принадлежит мертвецам. Я видел их всех. И друзей, и врагов. Бесконечный покой, куда мы попадем, когда умрем.

– А мы угодили в него живыми, – Ник беспрестанно оглядывал небо, пытаясь вновь увидеть преследовавшее их существо, – Однако, где бы мы ни были, это место связано с миром живых, так как я чувствую, что путь до Селесты сокращается. Притяжение ариуса усиливается, значит, мы можем до него дойти. А там, может быть, даже сумеем найти дыру или что-то, что поможет выбраться отсюда.

Маршал тускло посмотрел на него. Он не стал говорить королю, что эффект от удара почти прошел, и он вновь слышит зовущие голоса мертвых. Не стал говорить, насколько маняще они звучат.

* * *

Никлос размышлял, чем отличаются грезы от смерти.

Это место сильно напоминало бездну грезы. Здесь также были видны эфемерные тени близких, слышался далекий материнский голос, зовущий его в летнем лабиринте, чтобы показать гнездо трясогузки. Отцовское дыхание за спиной, молодецкий хохот Рупера, сбросившего с плеч тяжкие годы и вновь сигающего в человеческом виде с самой высокой башни дворца, чтобы только в последний момент отрастить крылья и пролететь в полузверином облике над столицей, поражая горожан причудливым видом.

При желании и если сощуриться, можно было даже увидеть то, чего совсем не ждешь. Потаенное, запретное, доступное только мертвецам. Ник намеревался воспользоваться возникшим шансом.

– Акрош, ты как? – отряхивая песок с колен, спрашивает он, а затем сильно бьет по плечу заснувшего товарища. Тот аж подскакивает, хлопая глазами, недоумевая, где находится.

– Видимо, сами мы отсюда не выберемся. Нужна помощь, – говорит король в ответ на немой вопрос. – Ради этого придется ввязаться в опасную авантюру. А чтобы я окончательно не усох и не развалился, как песчаная скульптура, ты будешь сторожить мой сон.

– О чем это ты толкуешь? – подозревая крайнюю пакость, покосился на него маршал.

Он украдкой ощупывал шею, поражаясь ее сухости. В чувство его привела не боль, а скорее, легкая дезориентация от толчка. Мужчина все больше утрачивал связь с миром живых. В голубоватом мертвенном сиянии его одежда уже почти не имела цвета. Оглядывая лацканы брюк и ворот рубашки, Акрош отмечал, как быстро сереют вещи, а песок вплетается в структуру нитей, замещая ткань. Чтобы быть ближе к телу. Чтобы добраться до нутра.

– Я собираюсь поискать Карга или Клэрию. Кому как не им знать, что такое смерть, и как можно от нее улизнуть. Планирую выяснить, есть ли способ убить Ктуула и остановить вечных. Твоя же задача – следить, чтобы я не погрузился слишком глубоко. И для этого будешь резать мою плоть, добывая кровь. Это место не терпит жидкости, и так вышло, что кроме слюны и крови, у нас больше ничего нет.

– Я не ослышался? Ты хочешь, чтобы я резал тебя, чтобы ты не превратился в песок? Ты хоть понимаешь, как это звучит?! – осипшим голосом вопрошает маршал, а Ник опускается обратно на песок и даже ложится в него.

С того момента, как они попали сюда, почва под ногами размягчилась, становясь пустыней, полной песка. И хоть король не устал, его разум желал этого чарующего покоя, желал оказаться в мире мертвых, чтобы сбросить с себя навалившееся бремя ответственности за судьбу мира. Пусть кто-то другой решает проблемы, спасает людей и преодолевает трудности. Он больше не относит себя к ним, он проиграл и может забыться, утратив страсти живых.

Ленивый ток мыслей под вялое бормотание Акроша уносил мужчину дальше от этих мест, отправляя туда, куда он так жаждал попасть при жизни.

И когда в следующий раз Ник открыл глаза, то перед ним оказалась высокая горная круча, у подножия которой раскинулся многоярусный дворец с флюгерами и остроконечными башенками. От высоты скал захватывало дух, небо переливалось синевой с белой поволокой, и вверх взлетали шумные ласточки, наперегонки гоняясь друг за другом.

Приложив руку ко лбу, заслоняя свет ослепительного солнца, он увидел, как открываются врата дворца, и на пороге возникает пара лошадей с всадниками.

– Вот я и нашел вас, – прошептал король, опуская ладонь.

Глава 11. Клэрия

Никлос

Добраться до замка оказалось сложнее, чем он думал. Это место было плотнее пустоши, воздух насыщен вкусом, а лес вокруг – сочными красками жизни. Даже его собственное тело вернуло себе тяжесть костей, давление в венах и сопротивление движению. Вернулись и неизбежные спутники жизни – голод, легкая жажда, дискомфорт от самых незначительных мелочей, таких как камешек, застрявший в ботинке.

Все это придавало свежесть чувствам, ощущениям. Напоминало, чего он лишился, пролетев через портал. Воспоминание о бесконечной пустыне омрачило хорошее настроение, и Ник устало вздохнул. Телом он все еще там, среди песков, медленно, по песчинке, теряет реальную живость духа. И если он задержится здесь, то уже никогда не сможет вернуться домой.

Добравшись до моста через обрыв, он остановился напротив высоченных ворот, увенчанных зубчатыми шпилями. Прислушавшись, король заметил, насколько здесь пустынно. Словно эта многоступенчатая крепость давно заброшена. В ней не ощущалось искры жизни. Пытаясь привлечь к себе внимание, он многократно стучал в кованые двери, кричал на все лады, и только горное эхо да карканье далеких птиц было ему ответом.

Ник не знал, сколько времени провел на парапете моста, ожидая хозяев замка, раздумывая, не отправиться ли ему на поиски. В конце концов он предпочел остаться, понимая, что это место схоже с миром грез, в котором легко заплутать, особенно без сопровождающего.

Когда его терпение иссякло, и он уже намеревался изменить решение, из густого леса донесся топот копыт, и на подъездной дороге возникли два силуэта. Приблизившись, он сумел разглядеть молодую женщину, по-мужски сидевшую в седле, а рядом с ней – черноволосого юношу с излишне пухлыми губами и добродушным лицом.

Оба неотрывно глядели на непрошеного гостя, и если лицо мужчины выражало вежливый интерес, то его спутница помрачнела, сухо поджав губы. К их седельным лукам были привязаны куропатки, а за спинами торчали мощные арбалеты, один из которых женщина тотчас выудила и весьма сноровисто зарядила, направляя прямо на него.

– Я пришел с миром! – подскочив с нагретого парапета, воскликнул Ник, вздевая руки вверх.

Он никак не мог наглядеться на Карга, поражаясь, насколько они непохожи. Клэрия же была именно такой, как он себе и представлял. Очаровательная нежность в броне из когтей и резких слов, которые тотчас сорвались с ее уст в ответ на его обращение.

Убрав арбалет, Клэри соскочила с коня и, взяв его за повод, взмахнула рукой. Повинуясь ее торопливому жесту, за спиной короля вздрогнули массивные ставни, и ворота, будто поставленные на цепь, грохоча, открылись, показывая пустую площадь.

Девушка что-то сказала спутнику, отдавая поводья своего коня, и он заехал на территорию замка, игнорируя обращение Никлоса и продолжая приветливо улыбаться. Казалось, что он и вовсе не понимает каргатский диалект.

– Не старайся, – фыркнула Клэри, разминая руки и поправляя взъерошенные диким ветром волосы.

Сойдя с коня и встав напротив Ника, девушка оказалась на удивление миниатюрной и худой. Но вместе с тем, она будто захватывала все пространство вокруг мужчины, сосредоточивая его внимание на себе. Как заколдованный магнит, она притягивала взгляд, и даже самое простое движение вызывало у короля до боли знакомое чувство. Клэрия волновала его точно так же, как и Селеста.

Пришедшая мысль напугала Никлоса, и он заставил себя отбросить ее, понимая опасность таких размышлений.

– Это не тот, о ком ты думаешь, – продолжила Клэрия. – Вообще, я удивлена, что ты решил заявиться сюда, зная о риске не вернуться. Полное сумасбродство, видимо, дела в мире живых совсем плохи.

– Где Карг?

Девушка еще раз оглядела его с ног до головы, уделив особое внимание шрамам на красивом лице. Казалось, ее беспокоил свет, все еще проступающий сквозь его рубашку, но ответ прозвучал сдержано:

– Его здесь нет. И никогда не было. И тебе лучше убраться из моего посмертия, если не хочешь узнать, на что это похоже – быть мертвецом. Мы, неживые, не привечаем таких, как ты. Твое присутствие баламутит тину в моем гнилом болоте. Всякое может выйти наружу.

Не такого гостеприимства ожидал Ник. Ему казалось, что Клэри будет рада компании. Казалось, что мертвые тянутся к живым, а не прогоняют с порога! Тогда он решил попробовать зайти с другой стороны.

– Я извиняюсь за вторжение, благородная кэрра, поверьте, оно было непреднамеренным и незапланированным. В ваш мир я пришел только из-за крайней нужды и готов уйти по первому требованию.

– Кажется, оно уже было произнесено, – лукавство мелькнуло в ее глазах.

Девушка словно потешалась над ним, переминаясь с ноги на ногу и поглядывая за его спину. Обернувшись, король увидел, что давешний компаньон Клэри остался стоять за воротами. Исчезли лошади, пропали арбалеты, а лицо мужчины спало, превратившись в расплывчатую маску. Всего лишь тень. Воспоминание.

– Может, вы все-таки проявите хотя бы толику великодушия? Я займу у вас совсем немного времени, признаться честно, у меня его и так маловато…

Она еще раз оглядела его, прикусив губу. А потом кивнула, и через миг они как по волшебству оказались в роскошном зале за длинным столом, заставленным дорогими яствами и бокалами с первоклассными винами. За окном стояла глубокая ночь. С потолка лился тусклый свет свечной лампы, перекликаясь с ярким пламенем из огромного камина, свирепствовавшим за толстой решеткой. Откуда-то доносилась легкая музыка, а к ним прямо из стен выплывали полупрозрачные слуги со стертыми, будто тряпкой, лицами. Они споро раскрыли перед сидящими тарелки и блюда, наполняя помещение умопомрачительными ароматами.

Клэри, сменив охотничий костюм на роскошное красное платье с высоким воротом, подняла бокал с красным вином. Ее по-волчьи серебристые глаза хитро блеснули при виде обескураженного такой резкой сменой обстановки мужчины.

– Хотел побывать у меня в гостях – так добро пожаловать! – она сделала приглашающий жест. – Просто помни, что твое тело рассыплется песчаной кучкой, стоит только отведать еды с этого стола.

Ник тотчас отшвырнул сочное яблочко, которым намеревался полакомиться. Клэрия всеми силами старалась показать, что ему здесь не рады.

– Где Карг? – повторил он, пока она залпом выпивала вино, тотчас наполняя бокал свежей порцией.

Окружающее изобилие теперь выглядело насмешкой над изголодавшимся живым. От одних только запахов кружилась голова, а в животе урчало. Королю стоило больших усилий отвлечься от яств и сосредоточиться на своей цели.

– Утомил, – проворчала она, а потом устало глянула на него. – Карг сидит передо мной. Неужели все забылось, раз ты не знаешь этого?

Замерло время, остановился огонь в камине и посерел искусственный привкус жизни. Сидевшая перед ним девушка застыла, став каменным изваянием, безжизненной фигурой. А потом все разом вернулось, навалившись на него калейдоскопом красок и ощущений. Ник наклонился вперед, прижимая руки к ушам, а отдернув, увидел кровь на подушечках пальцев. Клэри, наблюдая за ним, слегка улыбнулась, облизывая испачканные вином губы.

– Время на исходе. Ты можешь застрять здесь навсегда, если замешкаешься.

– Что ты имеешь в виду, говоря, что я – Карг?

– Отец, сын и святой нориус, – раздраженно пробормотала она. – Твоя возлюбленная, кем бы она ни была, должна была стать белым зеркалом этой троицы, если бы я не улизнула, тем самым подарив Ктуулу шанс на возрождение, – девушка усмехнулась, откидываясь на спинку кресла и по-детски выпячивая губы. – А если бы Карг доверился мне, все было бы вообще по-другому. Никаких вечных, сделок и разрушения миров.

Смерть зацикливает мертвых на жизни. Даже спустя тысячелетия дремы в этом странном месте, Клэрия все еще горела делами прошлого. В ее груди тлел огонь обиды. И будет тлеть до конца времен.

– Доверие – забавная штука. Как и любовь. Преданность. Ктуул вечно пытался отыскать родственную душу, не зная, что эта идея обречена на провал. Он психопат. Не способен любить. А как можно разделить с кем-то бесконечность времен без полного доверия и любви? Вот и следует за ним уютная компания неудач.

Она поднялась с места, приглашая Ника отправиться следом, перемещая их на смотровую площадку, откуда открывался великолепный вид на бескрайние кроны вечнозеленых деревьев, раскинувшиеся до красного горизонта. Ушла ночная тьма, сменившись теплотой летних сумерек.

– Это дальние пределы, – прошептала девушка. – Дом, в который я так и не вернулась. Где-то в этих комнатах бродят призраки моих родных. А их души находятся в ожерелье, куда не добраться. Мне никогда с ними не воссоединиться.

По ее лицу будто трещины пошли, как по битой яичной скорлупе, вычерчивая глубокую, застарелую печаль. Казалось, еще секунда – и Клэри разлетится на кусочки, звоном осыпаясь с башни прямо на высокие кроны деревьев. Это впечатление длилось лишь мгновение, затем вернулась безмятежность мертвеца.

– Твое присутствие вдыхает в меня жизнь, – заметила она, ежась от непривычных скорбных чувств. – Не стоило тебе приходить.

– Помоги, и я тотчас уйду. Что ты имела в виду, говоря, что я – Карг? Я Никлос, сын своего отца. Как я могу быть другим человеком?

– Душа едина. А память – лишь иллюзия личности. Карг, а до этого Де́вон, а до этого первый полуволк-полудракон родился в результате насилия, что повлияло на его душу, сделав ее схожей с душой Ктуула. Именно этот дефект, помноженный на исключительность рожденной личности, так притягателен для вечного. Немаловажной чертой послужила одержимость Де́вона поиском родственной души. Ничего не напоминает? Потерянные души, – Клэри фыркнула, и в ее руках возникли сигарета и бокал вина.

Она могла сколько угодно пить и курить, но той радости, что доставляли эти слабости при жизни, здесь не ощущала.

– Это была Сделка, ты же знаешь. Бесконечная боль и насилие между черным и белым в обмен на спокойствие мира и медленную смерть вечных.

Поддавшись импульсу, мужчина вцепился в руку Клэрии, вопрошая в шоке:

– Медленная смерть? Как бессмертный может умереть?!

От его резкости та выронила сигарету и пролила оставшееся вино на шелк красного платья. Расплывшиеся пятна о чем-то напомнили девушке, и она судорожно сглотнула, как хамелеон, меняя окрас платья, зауживая его и убирая пышные нижние юбки, пока не осталась в тонком атласе с тугим корсетом лимонного цвета. Набросив из воздуха серую шаль, она вновь закурила, прежде чем решилась объясниться.

– Их сила – это вычерпанный котел жизни из ожерелья. После них остаются мертвые миры, наполненные безучастной тьмой, в грязи которой зарождается иная форма жизни. Бесчеловечная, холодная, как смерть, что ждет нас всех, – Клэри зябко передернула плечами, поглядывая на горизонт, будто опасаясь увидеть там этих монстров. – Я не знаю, какая причина привела тебя сюда. Но знай – пока нориус убивает ариус, вечные медленно угасают. Рано или поздно они окончательно исчезнут, а тогда закончится наше проклятие и восстановится баланс сил. Тьма и свет вернутся в ядро этого мира, наполняя его новыми соками, чтобы потом по звеньям перетечь в соседние миры и заново вдохнуть в них жизнь.

В ее словах было столько уверенности, что король смутился, но все-таки оборвал ее:

– Я воскресил белого дракона. Книга Сделок сгорела. Вечные вернулись, и мир катится в ад. Сюда попал случайно – порталы больше не работают. И, вероятно, уже не смогу вернуться назад, если ты не знаешь, как это сделать.

Девушка сначала никак не отреагировала. Просто застыла, тупо уставившись на него. Затем затишье треснуло, оборачиваясь кровавой бурей, обрушившей их вниз сквозь пролеты башни. Ник закричал, ничего не видя вокруг себя, а потом рухнул на пол, придавленный свинцовой тяжестью ее раскаленного гнева.

– Как ты посмел появиться здесь?! Хоть знаешь, что будет, если он найдет меня?! Вечному не помеха мир мертвецов! Он лишь позабавится, пробираясь сюда, а ты приведешь его прямо ко мне! – Клэри захлебывалась словами, охрипнув от крика.

Вокруг них дрожали стены, а безликие слуги забились по углам, трясясь, как осиновые листики. Белая драконица увеличилась в размерах, превращаясь в великана, чья голова на тонкой шее тянулась вниз, а из серых глаз сверкали молнии, ударяя рядом со сжавшимся королем.

– Чтобы забрать своего проклятого Карга, Ктуул последует хоть в ад, хоть в рай, хоть в само чистилище! – продолжала злобно кричать Клэри, добавляя остроты своим словам. – И как, ради всего святого, ты мог ее спасти?! Как мог уничтожить все, ради чего я пожертвовала даже жизнью?!

И Никлос, дав ей время выплеснуть весь гнев и уменьшиться до нормального размера, рассказал все без утайки. Тогда она опустилась на колени, беря его за руку.

– Я ненавижу то, во что превратилась, – тихо сказала девушка, и в ее чертах вновь мелькнула та привлекательность, от которой внутри короля все перевернулось. – Ненавижу одиночество, ненавижу эту добровольную тюрьму, где забываю обо всем, кроме своего далекого прошлого…

Я была ученицей Ктуула, как и Карг. Я была непокорной, своенравной, дерзкой глупышкой, которую использовали, чтобы создать условия для восхождения его драгоценности. Всего лишь марионетка, которой он щедро раздавал дары, намекая, что и для меня отыщется место в хрустальном замке. Я была доверчива. И влюбилась, как по указке, в Де́вона, забывшего свое прошлое. Пошла дальше, чем моя мать, – желчно протянула Клэри, запрокидывая голову. – Когда пришел решающий час, он отступил и предал меня. А я предала его в ответ. Я обещала, что мы вечно будем перерождаться под гнетом Сделки, чтобы сдерживать вечных в мире грез! Но, родив сына, я отдала ариус другой девушке, а сама шагнула в мир смерти. Карг хотел последовать за мной, но не смог бросить ребенка и, умерев, попал в бесконечный цикл перерождений.

Она наклонилась совсем близко, и в глазах мелькнул блеск рыбьей чешуи – так ярко зажглась мертвая радужка. В едва слышном шепоте звучала надежда и маленькая толика лукавства.

– Теперь понимаешь? Я сама создала условия, в которых Ктуул смог возродиться. Он словно заранее знал, что я так поступлю, поэтому и согласился на Сделку, – она прикусила губу. – Но… он не смог учесть всего.

И тогда Клэри притянула его к себе, шепча прямо в ухо и прижимаясь всем телом, отчего мужчина замер, наслаждаясь ее близостью и стараясь понять, что она говорит. Он пытался почувствовать, как можно совершить это. Как можно извернуться, пройдя по острой грани, чтобы в нужный момент…

– Только доверие. Если ты сможешь… тогда все получится, – еще раз повторила она, целуя его в щеку. – Сделай то, чего не смог Карг.

* * *

Время вышло. Оно истекло еще час назад, однако Ник не знал об этом, увлеченный поразительной и прекрасной в своей резкости Клэрией. В ней было нечто неповторимое, уникальное, как сила стихии. Даже после смерти она горела жизнью. Девушка привлекала его, как мотылька – огонь. И если бы имя Селесты не вертелось на устах, Ник плюнул бы на мир живых и предпочел бы остаться с ней, чтобы убрать с ее лица грусть и бремя одиночества.

Но время вышло. И тяжелая поступь напольных часов отбила полночь, отчего Клэрия побелела до трупного окоченения, взлетая вверх, как настоящая банши.

– Он все-таки пришел за тобой! – помертвевшими губами едва слышно молвила она.

Отбросив страх, окунаясь в прошлое, где стоически встречала беды, девушка спустилась обратно, помогая ему подняться.

– Знаешь, как ты смог ее воскресить? Знаешь, как?! Потому что в тебе тоже есть ариус. В миг, когда она умерла, еще не родилась следующая носительница, а в тебя поколениями вливалась кровь белых дракониц! Это шанс на то, что ты не такой, как Ктуул. Он никогда не должен об этом узнать!

Рушились стены, грохнулась люстра, разбрызгивая воск и огонь свечей, ломалась мебель, все кругом проваливалось в широкие проемы, возникающие прямо под ногами. Отовсюду доносился болезненный треск и глубокий, низкий гул, от которого ныли зубы. Воздух сопрел до дымной тяжести, из камина вывалилась объятая пламенем кладка, взметая черные клубы сажи.

Клэрия тащила короля по коридорам, уворачиваясь от камней и сломанной мебели, и лишь единожды задержавшись, когда к ним выбежал давешний юноша с мечом наперевес. Он что-то закричал на гортанном языке, указывая наверх, и она кивнула, в последний раз сжимая его в крепких объятиях.

– Прощай, Лико, – прокричала она вслед, на глазах обрастая кольчугой и прочной броней, превращаясь в воительницу давно минувших лет.

– Я задержу его. А ты уходи. Ищи свою Селесту, откройся перед ней, распахни сердце и будь готов к тому, что последует за этим. А я приму свою судьбу.

Такой Ник ее и запомнил. Худая птичка в стальных латах, чьи глаза, как расплавленное серебро, сияют на пол-лица, завораживая и притягивая, как свет полной Луны на черном небосводе. Она улыбнулась напоследок, взлетая по возникшей в стене лестнице наверх, и скрылась навсегда, воинственно крича что-то ненавистному врагу.

Глава 12. Его жертва

Никлос

Его вынесло обратно в пустыню, как прибой, неизменно возвращающийся в океан. Безжизненный ветер унес краски, вкус, варварски забирая ослепительную яркость жизни. За время отсутствия его души от тела осталась только бесплотная полупрозрачная оболочка, сквозь которую просачивался песок. В нем не осталось и капли крови, телесных жидкостей, даже мочи – ничего, что удержало бы его от полного исчезновения, кроме упрямой мысли: «Я все еще жив».

Этого хватило.

И было достаточно, чтобы сделать первый пустой вдох, выдуть из тела лживость смерти, смыть с себя песчинки, что, как маленькие ручки, пытались забраться обратно, недовольные его пробуждением. Ник был так слаб, что едва мог стоять на коленях, но мысль билась в нем с королевским упорством, как у человека, привыкшего бороться с собственными слабостями.

Он смог подняться на ноги, смог открыть глаза и оглядеться, чтобы увидеть напарника, сражающегося с сотнями монстров в полной темноте, озаряемой только вспышками жалкого огня. Тогда свет из груди короля засиял миллионами свечей, разлетаясь вокруг, как мощная вспышка на солнце. И твари завопили, закричали на все лады, бросаясь прочь, а Акрош, обессилев, рухнул, разваливаясь на песчаных камнях. Он израсходовал последние силы, чтобы удержать крылатых тварей от нападения на напарника. Он был готов умереть.

Однако Ник был против. И теперь он знал, что делать.

– Что же ты так, не уберег себя? – с мягкостью, совершенно ему несвойственной, произнес он, придерживая голову маршала, пока завершалась обратная трансформация.

Мужчину давило пустотой вперемешку с песком, он бы выкашлял легкие, если бы мог хотя бы шевельнуться. Но ему оставалось лишь смотреть пронзительной льдистостью серых глаз, мысленно отвечая:

«Увы, моя песня подходит к концу. Я сделал все, что мог, мой король. Дальше вам придется идти одному».

– Ну-ну, не говори так, – укоризненно протянул Никлос, ощупывая лоб и спускаясь вниз, к новым и старым ранам, синеватой россыпью разлетевшимся по полуобнаженному телу дракона. Он видел глубокий след от загнутых когтей, прошедший прямо по сердцу, и в этом месте рана раскрывалась, как песчаная роза, распускаясь отравленными лепестками.

Даже после позорного поражения стражи мертвецов не покидали поля боя, кружились над ними, голодно крича где-то во тьме, готовясь напасть, стоит только мерзкому сиянию хоть на мгновение померкнуть. Они были готовы проползти, как ящерицы, по песку, заныривая в него, как черви, если бы это помогло добраться до… неправильного. До чужеродного. Опасного. Нужно уничтожить то, что потревожило покой… Да, насытить чрево жизнью и вновь укутаться в саван пустоты…

Король вздрогнул, застигнутый калейдоскопом чужих стеклянных мыслей, что, как паутинка на его собственном сознании, влезли в голову. Твари карабкались не только наяву, но и через подсознание. Именно они забирали мысли, пытаясь взять их измором. Пытаясь лишить воли к сопротивлению. Настоящая стража смерти. Сегодня у них не будет новой пищи.

И Никлос погрузил руки прямо в грудь Акроша, заставляя того изумленно выгнуться, давясь приступом боли. Король действовал быстро, направляя силу, что спала в нем, заставляя ее работать на полную катушку. Он лишь единожды остановился. Когда осознал, что ариус в нем не течет полноводной рекой, как в настоящем носителе, а держится, как в запечатанном сосуде, в котором осталась пара капель. Воскресив Селесту, Ник исчерпал ресурс. И теперь мог или исцелить маршала и лишиться драгоценного дара, или же отказаться от спасения друга ради более важных задач. Спасти себя?

Он усмехнулся и далее уже не мешкал.

* * *

– Как ты это сделал?

Вопрос Акроша прозвучал сразу, как только развеялась белесая дымка, окончательно покинувшая королевское тело. Последние движения дались с трудом, это было похоже на извлечение глубоко засевшей занозы, когда даже вытащив ее, не испытываешь в полной мере облегчения. Только боль от мелких заусенцев, что прорезали тысячью мельчайших игл кожу.

Дело было сделано. На теле маршала не осталось и следа от жутких ран, нанесенных местными обитателями. Шея лишилась песчаных струпьев, горло избавилось от язв, исчезли кошмарные ожоги. Мужчина излечился полностью и теперь ясно взирал на короля, устало опустившегося на песок.

– Тебе лучше не знать, – вяло отмахнулся Ник, прикрывая глаза.

Вот, что чувствует Селеста, исцеляя. Глубокое удовлетворение. Хорошая работа. Неудивительно, что белокрылая так за нее цеплялась, когда он… Отказав себе в последних мыслях, король поднялся, помогая встать Акрошу, и огляделся. Лишившись силы, он не утратил связи с ариусом, как поначалу опасался. Нет, его путеводная звезда все так же указывала куда-то, где, как он предполагал, находится север.

– Идем, мы и так изрядно задержались.

– Пожалуй, стоит подумать о том, как будем выбираться. Совсем скоро мы останемся в кромешной тьме.

Ник удивленно оглянулся, а потом догадался, в чем суть. Свет. Голубоватое сияние в груди меркло. Пока еще не слишком быстро, но, приложив руку, он почувствовал ослабление пульсации, плавный спад исходящего заряда. Видимо, это место влияет и на него. Видимо, оно осознало, что дает им волю к сопротивлению, и принялось за единственную защиту от неведомых тварей.

Счистив с себя песок, король заметил, как тут же взлетели вверх новые щупальца пустыни. Они тянулись к нему, и как бы Ник ни сторонился, все время норовили забраться именно на его грудь.

– Придется поторопиться.

Они побежали, благо в этом месте им не была знакома усталость. И вот удивительно – если первый их поход походил на затяжное погружение в сон, то теперь они с какой-то небывалой легкостью сопротивлялись видениям этого места. Король находил утешение в словах Клэрии, в обещаниях, что дал на прощание. А маршал, исцелившись, больше не чувствовал в себе привязанности к смерти, теперь он жаждал жизни, и эта жажда пока утоляла песчаный голод. К несчастью, свет погас до того, как они достигли цели. В тот самый момент, когда Никлос понял, как близко они подобрались к ариусу.

– Придется лететь, придется драться с тварями, но мы должны добраться! – закричал он, на ходу трансформируясь в дракона.

Его воплю вторили встрепенувшиеся стражи, что следовали за ними в отдалении. Они чуяли слабину, видели, как мало осталось света. И когда он померк, а драконы, не сумев преодолеть по воздуху и пары метров, были вынуждены спуститься на землю и бежать, как ящерицы, твари бросились вперед с воинственным клекотом.

Акрош озлобленно завыл, нервно дергая хвостом из стороны в сторону. Только что он отмел парочку, нанеся им смертельные раны. Но в этом месте не было смерти, и края плоти затянулись песком, сделав монстров еще более жестокими. Дракону приходилось испускать огонь, чтобы видеть, с кем он дерется, и он пытался знаками приказать Никлосу бросить его и бежать одному. Он хотел дать Его Величеству шанс, вот только король не послушал и встал рядом, спина к спине, хвостом сметая очередную тварь, внешне напоминавшую безволосую гиену с провалами вместо носа и глаз. Они видели тьмой. Им не нужен был свет.

В отличие от драконов, у которых заканчивался запас драконьего пламени.

Как держать круговую оборону, ориентируясь только на слабые вспышки огня, сражаясь скорее на ощупь, отражая клыки и получая новые раны, откуда не ждешь? Как можно предугадать, что перед тобой – когти противника или товарища, завертевшегося в пылу сражения и сместившегося напротив тебя?! Все это бесполезно! Глупо! Это бой с собственной тенью в полной темноте, когда не слышишь дыхания, настолько громко лязгают клыки врага!

Это запах поражения, пропитывающий тебя не песком, а пеплом. Это предчувствие, что следующий пропущенный удар станет роковым, и через миг ты уже забудешь, зачем вообще нужно сражаться, что такое битва, и ради чего ввязался в безнадежную затею! Это всего лишь миг, отделяющий надежду от сухой обреченности, когда уже слышишь предвкушение в воплях монстров, усиливающих напор.

И это яркий свет, разрезающий тьму, освещая бессчетное воинство, окружившее изможденных драконов, почти погребенных в зыбучем песке.

Невыносимый вопль пронесся над пустыней. Вспыхнула стража мертвых, превращаясь в крупные хлопья сажи. А свет с небес спускался к ним, пока мужчины возвращали себе человеческие тела, поднимаясь из песка, как восстающие из пепла птицы феникс.

Сияние исходило от человеческой фигуры, прямо изо лба, ослабевая по мере приближения к воинам. И как бы они ни были рады чудесному избавлению, вид их спасителя уничтожил надежду. За ними явился Ктуул.

* * *

У них не было ни сил, ни возможности бежать. Даже это место, забирающее усталость, спасовало перед тем напряжением, что им довелось испытать, и потому они остались стоять. Лишь единожды переглянувшись, спрашивая друг у друга: «Готов ли ты снова биться в безнадежном сражении? Готов ли встретить его лицом к лицу?»

Бессмысленный вопрос. Одинаковая усмешка скользнула по изможденным лицам, и они встали плечом к плечу, ожидая вердикта врага. Мужчины не собирались сдаваться без боя, но и Ктуул не намеревался сразу карать нерадивого ученика. В другом была его нужда.

– Клэрия передает прощальный привет, – как бы невзначай говорит вечный, потирая иссохшие руки.

На первый взгляд он – сама невозмутимость, легкость и безмятежность. Сила, с которой он уничтожил стражу, была бесконечной. И такой же воздушной.

Но теперь в его чертах проступила сухость этого места. В том, как он медленно двигался, как неподвижно держал голову, чуть сощурившись. Никлос впервые увидел, как моргает старый бог: попеременно используя верхнее и нижнее полупрозрачные веки, отчего фиолетовый цвет радужки терялся до белизны слепца.

– Так значит, ты уничтожил ее? – голос дрогнул от промелькнувшего образа маленькой девушки с мечом наперевес.

Ее горькая улыбка еще долго будет преследовать его, укоряя за глупость. Он привел Ктуула в ее посмертие. Ее дальнейшая судьба – на его совести.

– Как можно уничтожить мертвеца? – насмешливо воскликнул вечный, с интересом оглядывая драконов. – Я лишь наградил белокрылую по заслугам.

– Ты бы стер ее в пыль, если бы мог, – возразил Ник. – Но это место влияет и на тебя. Твои силы небезграничны, хоть ты и бог. Здесь даже ты способен умереть.

Видимо, его слова задели Ктуула – так быстро он помрачнел, будто истончаясь до чистейшей тьмы. Слабый свет в его лбу налился кровью, а потом ослепительно вспыхнул, и король зажмурился и долго держал глаза закрытыми, чувствуя горячий след на сетчатке. А когда открыл и проморгался, вокруг стало светло. Будто кровавое солнце вот-вот взойдет из-за горизонта, заливая пустыню красным сиянием.

– Не стоит принижать мои умения, ученик, – мягко протянул вечный.

Ник огляделся и понял, что остался один. Он было бросился на Ктуула, намереваясь выбить из него душу, но тот лишь засмеялся, с легкостью перехватывая мужчину и вынуждая того упасть на колени, сжимая голову из-за дичайшего приступа боли.

– Слишком много эмоций вредно, – улыбается старый бог. – Импульсивность, гневливость, торопливость в поступках и суждениях. Это то, что ослабляет тебя. Делает восприимчивым к манипуляциям окружающих. Тобой легко воспользоваться, если ты действуешь на эмоциях.

Боль спала так же резко, как и возникла. Однако Ник остался лежать у ног Ктуула, придавленный невидимой тяжестью. Отплевывая песок, он спросил, что вечный сделал с Акрошем. Ктуул цокнул языком, опускаясь рядом и по-отечески кладя руку на спину съежившегося Никлоса.

– Какая глупость – тянуться к тем, кто в тебе не нуждается. Кто хочет вообще забыть о том, что ты был когда-то в их жизни. Они все бросили тебя. Даже больше – не думаю, что они когда-нибудь считали тебя за своего. Ты для них опасен и непредсказуем. Ну, так и стоит оно того? – вечный ухватил короля за подбородок и потянул наверх, вынуждая изогнуться, распластавшись на спине, как перевернутая черепаха. – Может, лучше подумать о более достойных перспективах, подходящих твоему нутру?

– Но я сумел от тебя сбежать, – выплевывая слова, путая гласные, прохрипел Никлос, ясно глядя в безмятежное лицо Ктуула. – Ты ошибаешься на мой счет. Я не такой, как ты. И никогда не стану…

– «Никогда не говори никогда» – поговорка из мира Клэрии, – назидательно протянул старый бог, ухмыляясь и отпуская Ника. Тот сразу задышал полной грудью, просто чтобы почувствовать, как легкие наполняются безвкусным воздухом. – Я бы мог вернуть тебя назад. Устроить тысячу и одну иллюзию, в результате чего ты освободишься от навязанного, обнажишь свою суть. Но, видимо, тебе хочется пройти ускоренную детоксикацию «любви», раз сумел сбежать от меня и так бодро маршируешь к моим врагам. Хотя тебе повезло, что я так быстро тебя нашел. В другой раз все может сложиться иначе, уж будь уверен, – и вечный заговорщически подмигнул, оглядывая залитую теплым светом пустыню.

В ее радужных красках затаились недобрые чувства. Никогда смерть не была выставлена так обнаженно и нагло. Все ее тайны, все секреты раскалялись добела под искусственным солнцем, что не могло не проникнуть в глубины песка, трогая мертвецов, вселяя в них огненный жар, что пробуждало жажду. В безмятежных мирах грянул раскол, и совсем скоро почва под ногами придет в движение, выпуская наружу потревоженных слепцов жизни. К чему они потянутся среди бесплодных земель?

– Я достану тебе этот проклятый амулет, и ты уйдешь, оставишь нас с Селестой в покое, – выговорил король, совершенно не чувствуя, что грядет. – Он у нее, а я знаю, где она находится. Я принесу его тебе, и мы больше никогда не увидимся.

Тонкая улыбка промелькнула на лице Ктуула. Уж он-то точно знал, где Селеста, и что амулета у нее нет. С другой стороны, приятно будет посмотреть на лицо ученика, когда он поймет, как ошибался. Вот это будет встреча!

– Договорились, – мягко согласился старый бог.

Ник от неожиданности встрепенулся, с сомнением поглядывая на вечного. Он видел, как тот что-то задумал, но был слишком усталым, как самый настоящий мертвец, чтобы вдумчиво читать по едва заметным изменениям на лице своего учителя.

И в тот же миг старый бог подхватил ученика под мышки и взмыл с ним в небо, вовремя уворачиваясь от осклизлых рук безмозглых мертвых. Ник не удержал вскрика, когда с высоты птичьего полета увидел, как пришел в движение песок, создавая жуткие завихрения из мертвых тел.

– Всего лишь трупы. Их разум заплутал во снах бесконечности. Безобидные призраки. На самом деле им не нужны туши для посмертного существования, но эти слишком молоды для вечности, чтобы это понять, – отвечает на невысказанный вопрос Ктуул, сильнее прижимая ошеломленного мужчину.

Он чуть было не засмеялся в голос, но догадывался, что тогда король попытается вырваться и упадет прямо в кишащую кашу из мертвых тел. Ему не хотелось так легко отпускать ученика. Близость исполнения своего желания вызывала у старого бога странные чувства. Ему не терпелось увидеть в глазах своего Клоса родственность. Увидеть, как разгорается в них искра вечности, почувствовать пламя молодости и ярости.

Ктуул желал черного дракона, предвидя, как пролетает вечность за вечностью рядом с ним, как их души сплетаются в одно целое и разваливаются на сражения друг с другом. Он мечтал о той близости, что недоступна смертным. Близость любви и войны. Чистейший огонь, что заново запалит его сердце, выводя из безмятежности в исступленную страсть.

Так близко. Но пока так далеко. Пока.

– Я потревожил их покой. Они не уснут, пока мы не уйдем.

– Как выйти из этого места? – угрюмо спрашивает Ник, раздражаясь от чрезмерной близости вечного и от его собственнических взглядов.

Рядом с Ктуулом чудился аромат гиацинтов и лабораторных примесей, так иногда пах предатель Томар Бай. Никлос, если бы мог, всадил бы кинжал в сердце старого бога, лишь бы избавиться от того, что пробуждалось в его душе. От того отклика, что льдом обжигал его мысли, замораживая в них сопротивление. Казалось, даже самые простые слова вечного обращены к его тьме. К тому, что запрятано глубоко внутри, куда не поступает солнечный свет. Где нет мыслей о Селесте. В сердцевину нориуса, где, как он подозревал, обретался осколок души Карга.

Чувствуя себя испорченным, король пытался изгнать из себя эти мысли. Но Ктуул скальпелем резал по живому, завораживая мужчину возможностью раскрыться целиком. Освободиться. Стать собой.

– Лучше спроси, что будет, когда ты найдешь Селесту. Уверен, Клэрия много рассказала о тебе самом. Вскрыла сотни нарывов, и ты засомневался, кто же ты – Никлос Каргатский или Каргат Первый. А может, Де́вон.

Старый бог неплохо побеседовал с Клэри, выуживая из нее то, о чем и не подозревал. Сведения о прошлом Карга стали для него приятным сюрпризом, превращая короля в еще большую ценность.

Здесь, под красным солнцем, глядя в обезображенное лицо, вечный видел рубины на дне карих глаз. Даже тело Никлоса пропахло дымом и кровью. Он весь состоял из плохо скрепленных осколков. Самый простой молоточек разобьет его, и грянувший звон доберется до небес, вспарывая их. И мир умоется тьмой.

– Ты ведь знаешь, кем он был? А может, есть? Может все, что ты делал с Селестой – выуженная наружу истина? Твое настоящее нутро? Пока ищешь амулет – загляни в себя, да поглубже. Используй нориус, я возвращаю его тебе. Найди правду, и как получишь ответ – возвращайся. Я буду ждать тебя, мой Клос.

Старый бог с нежностью провел ладонью по щеке оторопевшего мужчины и в тот же миг отпустил. Тот даже не успел ни за что уцепиться, так и полетел камнем вниз, прямо в горячие объятия мертвецов. Последнее, что он увидел – ледяную улыбку Ктуула.

«Это расплата за побег. Он хочет, чтобы я страдал», – осознал Ник, захлебываясь песком, ощущая, как его тело сдавили, будто в тисках, тысячи рук. Он почувствовал жесткость цепляющихся за него корявых пальцев, ощутил гниение и смрад, шипение, хлюпаньем доносящееся из костяных глоток окруживших его мертвецов. В их белых и черных глазах не было искр разума, только тупая жажда. Они желали крови, что бежала по его венам. Глазной жидкости, мозгов, слизи, обволакивавшей его внутренности, пота, что выступил от невыносимого жара разлагающихся тел.

Сотни и тысячи угрями скользили вокруг него, медленно погружая под себя, стремясь ухватиться за каждую частицу его плоти, дотронуться, коснуться если не руками, то зубами и остатками языков. Или хотя бы потереться щекой и выступающими частями тела, корябая кожу песком, что пропитал их потроха. Шипение вторгалось в мозг, как извращенная мелодия, трансформируясь в одну протяжную ноту, от которой свербело в паху и перехватывало остатки дыхания.

…ммммммммммммм…

Король не успел сделать последний вдох, прежде чем его погребла трясина из жарких тел. Не успел даже крикнуть, когда мертвецы переступили черту и впились в его тело остатками зубов. Он не почувствовал боли, только бесконечное касание, как если бы он нырнул в чан с тараканами и червями, под которым горит костер. Ослепительный жар душил его, а их зубы пожирали плоть.

«Ты похож на аппетитный окорок в базарный день! Даже у меня слюнки потекли, а ведь я жив и не нуждаюсь в скрытой в твоем теле жизненной искре. Ты – их наркотик, и они не остановятся, пока не сожрут тебя, выуживая ее и превращая в пустоту. Ох, какая досада, что у тебя нет сил противостоять им… Хотя, погодите-ка!» – насмешливый и временами глумливый голос Ктуула звучал прямо в его мозгу, и Ник очнулся, увлекаемый вспышкой гнева.

Он никому не позволит себя есть!

Волна чистейшего нориуса разорвала смертные узы и волной прокатилась по телам мертвецов. Сила была настолько мощной, что сменилась нота, взбираясь на самую высокую октаву и сжигая их ярость в своей чистоте.

Вздыбленная поверхность пустыни успокоилась. Мертвые обратились в песок, затаившись на глубине, подальше от губительных солнечных лучей и невыносимой ярости черной тьмы. Им хотелось покоя. Они взывали к страже мертвецов, моля о защите. А король выбрался наружу, отплевываясь и наслаждаясь звенящей упругостью нориуса в своих венах.

– Я буду ждать тебя! – донесся удовлетворенный голос старого бога.

У него было припасено еще достаточно уроков для упрямого ученика. Но все усилия окупятся сторицей. Как только Никлос раскроется, все препятствия рухнут, и мир сгорит дотла, а они будут вместе хохотать над его руинами.

Стоило Ктуулу испариться, как свет померк, и из-за горизонта донесся далекий клекот стражи. Ник усмехнулся. Он чувствовал близкое присутствие Селесты. Его беспокоило отсутствие Акроша, король не знал, что с ним сделал вечный, но задерживаться в этом месте больше нельзя было. В полной тьме даже с нориусом против этих тварей не выстоять.

И он использовал нити нориуса, перемещая в сторону магнитного притяжения, как будто из зала в зал своего дворца. Вокруг разлился дневной свет, он зажмурился, сердцем ощущая невообразимо быстрое биение сердца Селесты. Она совсем рядом, и ей страшно!

– О, святые, что же вы наделали, Ваше Величество! – раздался обреченный голос, и Ник уставился перед собой, не веря своим глазам.

Глава 13. Душа на наковальне

Селеста

Если бы я могла закричать, то не остановилась бы, пока из горла не стали бы доноситься хрипы. Если бы я могла дышать, то легкие уже горели бы огнем, а перед глазами плавали бы мушки из-за попыток набрать как можно больше воздуха. Чтобы не видеть его. Чтобы не слышать его вкрадчивый и такой довольный голос. Чтобы не царапалось сердце об острые лезвия грядущего правосудия. Чтобы просто закрыться, свернувшись клубком, и раствориться в небытие.

Я могла бы превратиться в ветер, стать песком, разлететься брызгами дождя и могильным пеплом. Могла бы склониться перед ним, осознавая свою ничтожность в попытках противостоять божеству, моля о прощении. Выколоть себе глаза, вырвать язык и отрубить руки за все свои грехи.

Но я этого делать не стану. Не позволю своей слабости вырваться истерикой и рвотой, слезами и криками. Не позволю себе дрожать, как осинка, под его руками. Даже не зажмурюсь, продолжая взирать на него с поверхности рабочего стола. Он из камня, прочный и мертвый, чтобы магия не выходила за его пределы, оставаясь в замкнутом пространстве.

На моих запястьях кандалы. Такие же цепляются за лодыжки, разводя ноги в стороны, превращая меня в жертвенного ягненка. Ой, погодите-ка! Я ведь через это дерьмо уже проходила. Была и связанной, и напуганной, готовящейся принять кинжал в сердце.

Что за глупая ирония – раз за разом оказываться каким-то бессловесным объектом чужих желаний. Просто зверушка, которую используют ради достижения целей.

– Мой бог, я говорил, что произошло. Она умерла от руки Милан. Но Никлос воскресил девушку, и теперь в ней нет ни капли ариуса. Больше нет нужды оставлять ее в живых. Ариус теперь в ком-то другом, – уничижительно и подобострастно говорит Томар Бай. Рядом со своим богом он воспрял духом, вновь изгоняя из себя слабости тела, превращаясь в моложавого мужчину.

Подумать только, и ради него я упустила шанс изгнать Ктуула! Из-за него Амалия ночами не спала, пытаясь придумать способ уничтожить дух старого бога, не навредив отцу… По правде сказать, в ней я теперь тоже не уверена. Быть может, все это было притворством? Но ради чего? Что такого дает вечный колдуну, что он предал Каргатов? Или же он никогда и не был другом и наставником Ника?

– Да, теперь я знаю правду, – холодно отвечает Ктуул, открывая глаза и убирая ледяные руки с моего тела.

В его золотых глазах мелькают молнии раздражения и разочарования, когда он смотрит на своего верного слугу. Тот от стыда сжимается, проваливаясь под лед отчаяния. Подвел господина. Подвел своего спасителя…

– Но нужно убедиться, – хищная улыбка прошлась по губам вечного, когда он наклонился и нежно коснулся моих волос. – Вдруг в этой тушке осталось что-то пригодное. Не узнаешь без проверки.

– Что ты задумал? – голос подвел меня, и я попыталась дернуться, когда его улыбка стала шире, а его руки спустились к моим ногам. – Что ты…

И тогда я закричала.

Эта боль была простой, но все равно обжигающей. Треск ломаемых костей разлетелся по помещению, смешиваясь с моей искрящейся агонией, птицей вырвавшейся из глотки. Я все кричала и кричала, пока он ломал пальцы, выбивал коленные чашечки, кулаками ударяя по бедрам. О, он не использовал магию: обычной физической силы хватило, чтобы превратить мои ноги в кровавое месиво, пока меня корежило, а в глазах от невыносимой боли лопались сосуды, застилая свет и его улыбку любящего бога, медленно слизывающего кровавые капли со своих губ.

Так я и сорвала голос. Так я потерялась, растворившись в красных вспышках, когда он остановился. Я была готова молить о пощаде, но кому нужны мои мольбы?

– Хм, – протянул он, выждав время, пока я пыталась хрипеть, стараясь лишний раз не двигаться – теперь даже простое напряжение мышц вызывало новую волну, проходившую через пах к сердцу. Казалось, что и оно запятнано ударами, и теперь бьется через раз, молотками отзываясь в затылке – слишком часто я стукалась головой о безразличный камень, пытаясь увернуться от безжалостных рук.

– Не сработало, – с сожалением сказал Ктуул, а Томар, пятившийся назад, перевел дух.

Он глотнул воздуха, как воды, впервые сделав вдох после моих криков. Даже сквозь серую пелену, готовую утащить меня в спасительную тьму, я видела, что он не ожидал такого.

– Милая Селеста, ты же не будешь возражать против новой попытки? Тебе же нравилась твоя сила? Будет обидно упустить ее на развилке судьбы?

– Иди ты к черту, – выдавила я, вновь сжимая пальцы.

Тело сводило судорогой, и мне никак не удавалось успокоиться, а взгляд все время обращался вниз, к потекам крови. Маленькая струйка спускалась по желобку стола, уходя в слив. Я не могла смотреть на то, что он со мной сотворил.

– Знакомое выражение, – усмехнулся вечный. – Слышал, ты теперь видишь сны о ней? Интересно, как много в них меня? Ты уже все посмотрела? Знаешь начало, середину и конец нашей с Клэрией истории?

Я безучастно уставилась на него. Да. Теперь знала, что он сделал с ней. Знала, как близко она подобралась к нему. Знала, что, несмотря на предательство, Клэрия оставалась для него ценным активом. И то, что во мне не было ее души, бесило Ктуула. Он не закончил с ней, но она сумела вывернуться даже из проклятия.

– Что же, – не дождавшись ответа, пожал плечами старый бог. – Тогда продолжим.

В тот же миг мир расцвел красными сумерками.

* * *

Я все-таки потеряла сознание. Кажется, это случилось в момент, когда он раскрыл мою грудную клетку, чтобы добраться до сердца. Или чуть позже, когда пытался отыскать сердечную тень? Или же когда пустил по моим венам суррогат нориуса, смешанного с Черной пьеттой? Не знаю наверняка.

Знаю только, что даже Томар Бай, этот предатель, в конце молил бога о пощаде, на все лады уверяя – во мне не осталось ариуса. Зачем же пытать просто так? Глупец. Ктуул любит такие игры. Ему нравится причинять боль.

А больше всего ему нравится потом восстанавливать уничтоженное, делая вид, что все это – во благо. Вот и теперь, перенеся меня в персональную тюрьму, дворец Нимфеум, вечный занялся моим лечением, с какой-то садистской нежностью сращивая кости рук, собирая вывернутые легкие, зашивая без единого шрама грудную клетку. Возвращая цвет и структуру кожи. Его руки порхали надо мной под тягучую мелодию, а в его глазах цвели золотые бутоны, как если бы он был пчелой, поедающей мед.

Он восстановил все, кроме ног. Их поместил в лубки, говоря, что мне необходима передышка. Я слишком быстро бегаю. Разум не поспевает за скоростью, оттого совершает непростительные ошибки. Необходимо меня замедлить.

– Зачем? – спросила я, когда Ктуул выкатил инвалидное кресло на балкон, водружая на колени поднос с крепким чаем и тарелкой супа. – Ты можешь меня убить. Или выбросить, как мусор, ведь во мне нет ариуса. Я больше не ценный актив. Никто.

Старый бог усаживается в сотканное из воздуха кресло, расправляя полы золотистого халата. Напротив нас медленно спускается за горизонт солнце, подсвечивая его фиолетовые волосы разноцветной радугой. Он безмятежен и доволен. Мягок и деликатен, будто час назад и не взрезал мой мозг, пытаясь отыскать в нем тонкие нити ариуса. Будто вся боль, застрявшая в моих костях, была не его рук делом, а кого-то другого. Но даже в этом безмятежном покое я вижу обжигающий, чуждый лед. Вижу равнодушный интерес ученого, спокойно взирающего на результат своих испытаний.

– Еще пригодишься. Хотя я надеялся, что ты останешься маленькой белой бабочкой, из которой можно вылепить законченный шедевр. Твоя ценность уменьшилась, но сбрасывать со счетов ту, в чьем теле сохранились пустоты под ариус? Не стоит. Мало ли, вдруг ты еще вернешь себе крылья? – вечный тихо смеется, наблюдая, как я молча поедаю куриный бульон. – К тому же, ты дорога Никлосу. Узнав, где ты, он вернется ко мне.

– Его здесь нет? – от неожиданности я подавилась и раскашлялась до такой степени, что боль в искалеченных ногах прошлась волной от кончиков пальцев до сдавленных ребер.

– Он не мог не попытаться сбежать. Такой сильный огонь, такая воля к сопротивлению! Вся его суть восстает против покорности, против слабости. Клос будет разгораться, как сверхновая, до тех пор, пока не взорвется и не вознесется к вечности, где я его жду, – с холодной теплотой в голосе и долей мечтательности протянул Ктуул. Алмаз в его лбу полыхнул красными искрами, и он помрачнел. – Однако есть риск, что твой драгоценный Никлос не доживет до этого момента. В глупой попытке сбежать он махнул в опасное место. И раз его до сих пор здесь нет, мне придется отправиться следом.

– А потом, в благодарность за спасение, он раскроет свои объятия и падет в твои руки, как спелое яблочко? – желчно отвечаю ему.

Суп закончился, как и чай. Я все еще голодна. Меня бьет озноб, и ноги сводит тягучей судорогой. Потираю руки, пытаясь согреться, но холод этот идет изнутри. Из того закрытого места, где обретается надежда. Видимо, я досуха исчерпала этот колодец.

Старый бог не отвечает. Его действия красноречивее любых слов. И когда меня пронзил укол, да в висок, будто острой иглой вспороли череп, я только выдохнула сквозь зубы, роняя поднос и скрючившись в припадке. Это было ослепляюще, обжигающе, жестко, голова взорвалась, как перезревший арбуз. Раз – и все кончилось. Я оказалась в постели, а рядом лежит вечный, держа мою ладонь.

– Ты утратила ариус, но не присутствие духа. Думаю, будет весело познакомить тебя с моими детьми, чтобы вы поиграли вместе, пока меня не будет. Давай посмотрим, что из этого выйдет? – с очаровательной интригой в голосе говорит Ктуул, глядя так доверчиво и восторженно, что лед трескается вокруг белоснежной кровати, опадая серыми хлопьями.

По-своему он красив. По-своему даже приятен, очарователен и мил. Особенность вечности в том, что она стирает с лиц любую тень возраста, так что нельзя прочитать, сколько прожитых лет скрывается на дне глаз. Нет морщин, опухлостей, следов притяжения земли, седины и иных мелких деталей, скрытно подсказывающих, сколько человеку лет. Вечному можно дать и двадцать, и сорок, и сто. То, что называется тенью души, прячущейся на дне зрачков, в особом окрасе радужки, у Ктуула казалось бездонным озером, завораживающим своей тьмой.

Да. Он прекрасен. Чем дольше смотрю, тем больше вижу утонченности в том, как он мимолетно хмурит брови, как подергивает кончиками губ, гася едва уловимую ухмылку. В том, как разметались волосы по белой подушке, забирая последние солнечные лучи и отражая их, одаривая меня радужными бликами, полными теплых ударов.

Его ладони – что нежнейший шелк, а тихое дыхание одаривает палитрой вересковых пустошей с примесью фиалок и полевых цветов. На ощупь он кажется прохладным, нежным и деликатным, эфемерным, даже сказочным. Как принц из детских фантазий, что уведет в страну бесконечного лета, полного сладких конфет и мороженого.

Принц моих грез.

Его внешность не имеет изъянов, никаких пятен или подделок. Настоящий до кончиков нежнейших локонов.

Когда я в детстве читала сказки, так изображали добрых героев. Никто не говорил, что зло не обязательно будет носить на себе отпечатки своей испорченности. Никто не предупреждал, что истинные злодеи выглядят именно так. Что они будут нежны и добры к тебе ровно до того момента, когда ты с ног до головы искупаешься в их медовой ловушке, не замечая, что погружаешься в нее с головой, как в зыбучие пески. А когда закричишь, понимая, что не можешь выбраться, на твои потуги будут смотреть с улыбкой и говорить: «Ты сама этого хотела. Чего возмущаешься?»

– Не боишься, что твои «дети» попортят мою шкурку? Я знаю, что они из себя представляют. Я видела их глазами Клэрии. Чувствовала на себе, что они пытались сделать с ней ради забавы. Особенно твоя последняя любимица – Мора. Как она, кстати, поживает? Все так же ненавидит эльфов за то, что они отобрали ее убийственную красоту?

Ктуул, будто мы – две старые подружки, подобрался ко мне ближе, заговорщически понизив голос до шепота:

– О, она невозможна! Тысячелетия в грезах не сгладили ее аппетиты, и она по-прежнему предпочитает питаться старыми душами. Вкуснее эльфов – только драконы. У нее столько идей отмщения накопилось. Грезы – отличный плацдарм для оттачивания своих мечтаний. Уверяю тебя, она нас еще удивит, – с воодушевлением говорит старый бог, вытягивая шею, почти касаясь меня своими губами. Его дыхание так близко и так волнительно пряно! От наслаждения меня уводит в сон. От удовольствия я облизываю губы, шепча:

– Я знаю, что ты делаешь. Знаю, что так ты разбудил сомнение в Карге, когда он был готов отказаться от тебя ради Клэрии. Знаю, что ты соблазнил ее на его глазах, разбудив в нем Девона, видевшего, как его возлюбленная спит с другим. Ты хочешь провернуть это и с нами. Хочешь вбить шипастый клин и считаешь меня слабой, раз решился действовать так примитивно. Думаешь, я не сыграю с тобой в эту игру? Думаешь, мне не хватит смелости вывести эти отношения на новый уровень? – и я тянусь в ответ, накрывая его губы своими. Внутри моего сердца обретается серебристая змея, распускающая кольца и выдыхающая в него сладкий аромат.

Он никогда не мог перед ним устоять. Интересно, догадается ли вечный, почему ускорился его пульс? Почему он не может разорвать поцелуй, которого не хотел и не ждал? Почему его руки обвивают мои плечи, притягивая меня к себе, будто тряпичную куколку из тончайшего льна и пуха? Поймет ли, что я разбудила в нем такие низменные чувства, о которых он и забыл за прошедшие тысячи тысяч лет?

Может, во мне и не осталось ариуса, но есть иная сила. И если мне хватит смелости, я переверну это игру и сыграю партию до конца. Сколько можно притворяться, что во мне этого нет?

Мои руки на бедрах Ктуула, его губы поверх моих, и в них прячется тонкая нить связи, что образовалась между нами в тот самый день, когда я отказала ему. Таким, как он, не отказывают. Никто не может устоять перед его предложением. И кажется, будто я все это время притворялась, будто обманывала саму себя, не рискуя нырнуть в океан.

В этот момент, когда объятия стали крепче, а ткани на наших телах – тоньше, думает ли вечный, что переиграл меня, и я теперь пойду за ним куда угодно?

Увлечься было так просто, так безудержно приятно. Как и ощущать его касания под платьем, оставляющие после себя тонкие паутинки из искр, бьющих, как нежные удары тока, вспарывая чувствительность, обнажая не тело – душу. Он уделяет внимание каждому оголенному отрезку моей кожи, искусно пробегаясь по выступающим венам, забираясь в ложбинку ключиц и нежную впадинку между грудей. Платье исчезло, как тысячи ночных бабочек, а боль, что прорвалась сквозь губы от неосторожного порыва, скрылась внутри от одного его движения между моих ног.

Чувствовала ли я себя особенной, вот так распаляясь под его руками, запрокидывая голову и выгибая грудь? Когда Ктуул, не сдержавшись, шептал нежно мое имя? Да. Всего толика нежности, доверия, изливающаяся из моего сердца, и он раскрывается надо мной, как узник темницы, впервые увидевший свет.

И я была готова дать больше, зайти еще дальше, но в этот миг все завершилось острейшей резью в каждой клеточке тела. Будто меня с пика блаженства бросают в раскаленную лаву тьмы. И все нити, что должны были вскрыть меня ярчайшим потоком наслаждения, обернулись ядовитыми ручьями, текущими под кожей. Я забилась, как мотылек, пойманный на иглу, не в силах даже кричать, такой судорогой свело шею. А в глазах расцвели кровавые звезды.

– Думала, я не учую фальшь? Не догадаюсь, что ты воздействуешь на меня, как предатель Шэ? – вкрадчиво тянет вечный, наклонившись и лизнув мою шею, разбивая боль на составные. Сквозь кровавую пелену я вижу холодную бездну ярости в его глазах.

Никто не любит быть в дураках.

– Никогда эта сила не сломит меня, не превратит в раба обладателя. Когда-то Шэ привлекал меня способностью дарить любовь, но талант оказался скучным. Оборотная сторона этого дара – бесконечная преданность и привязанность к этой слабости. Шэ – один из самых разочаровывающих моих детей. Хорошо, что Томар завершил его путь. Вечность – не для слабых сердцем.

– Ты отвергаешь любовь, потому что сам не способен испытать ее, – хрипло давлюсь словами, вжимая пальцы в простыни. На губах пузырится соленая пена, а в ушах стоит комариный звон. Я прорываюсь сквозь яд, выныривая наружу. – Как можешь ты желать Никлоса, если не способен ничего ни дать, ни взять у него?!

Боль ушла так же быстро, как и пришла, растворившись внутри жарким шаром, сосредоточившись у низа живота. Задумчивый взгляд Ктуула заставил меня вздрогнуть, как от ледяного дождя в жаркий полдень. Он изменит точку зрения на мой счет. Шестеренки в его голове завертелись, с оглушающим скрежетом прокладывая новый путь.

Я покрылась холодной испариной, ощущая бесконечную древность его души, в которой осталось лишь одно желание. Одна потребность. Мечта, ставшая проклятием. И горе настигнет бесконечность миров, если и на этот раз бог потерпит неудачу.

– Ты ошибаешься, милая Сэлли, бабочка со сломанными крыльями, – почти проворковал он, поднимаясь с постели. – И скоро узнаешь, как сильно.

Сразу, как только он исчез в радужной вспышке, огненный шар внутри меня взорвался, и я кончила.

Глава 14. Воспоминания невинности

Селеста

Нельзя бояться того, чего не знаешь. Нельзя играть в игры с собственным разумом, иначе обязательно проиграешь, и наружу выползет бесконечный страх, приправленный нотами воющего отчаяния. Нет, наука самоконтроля, познания собственных слабостей и силы – вот тот камень, на котором зиждется вера в светлое будущее. Вера в себя.

Какой бы темной ни была ночь, на рассвете встает солнце, и это то, во что стоит верить. На что стоит опираться, когда кажется, что ничего хорошего в этом мире не осталось.

Именно с таким чувством просыпаюсь в этом месте. С такой надеждой, с такой верой, скрепляя уста словами: «Я не сдамся. Проживу сегодня, и завтра, и послезавтра, а затем настанет день, когда больше не придется до скрипа сжимать зубы».

Незамысловатая мантра. Обманка, дающая силы жить. Я верю, что мы победим, хоть и не вижу поля сражения. Верю, что боги не сломают мой мир, верю, что Никлос не сдастся, а я не предам саму себя. Верю, что хоть и нахожусь в плену у самого могущественного существа на этой планете, без силы и без капли достоинства, мне удастся отыскать способ повлиять на ситуацию и обратить время вспять. Обмануть силы природы и обыграть вечность на игральной доске.

Я не знаю, что делают другие. Не знаю, сумели ли мои друзья и Артан выбраться с того берега и избежать извержения вулкана. Не знаю, какая битва идет в душе Ника, и понимает ли он, что его ждет. Я не знаю, кто еще участвует в этой бойне, не знаю расстановку сил, не знаю ничего, будучи изолированной в этой прекрасной и жуткой тюрьме посреди бушующего океана.

Каждый день, выбираясь из постели, надеюсь, что ноги восстановились, и я смогу ходить. Каждый день выползаю на костылях на балкон, вглядываясь в сумрачный горизонт, полный майских гроз и взбитых шапок черных туч, стараясь углядеть белые паруса корабля Седова. Пытаюсь найти в блестящих шапках волн лица русалок, среди которых обитает мой брат. Хоть что-то увидеть, хотя бы проблеск света в темноте бесконечного дождя.

Порой кажется, что от меня отказались. Что, лишившись сил, я перестала быть нужна. Что меня вычеркнули из числа участников сражения, и я превратилась в самую маленькую пешку, которую смахнут со стола, когда в ней отпадет нужда.

Что ж, если это так, то мне необходимо выдохнуть, расслабиться и попробовать перестроить ситуацию в свою пользу. Быть маленькой и незаметной, но в нужный момент стать той, кто сможет помочь.

И до самого конца я буду придерживаться веры, что война действительно идет. Что в этом мире остались силы добра, бьющиеся против старых богов. Что не все потеряно.

Да. Только так и можно жить, когда кажется, что кроме тьмы, ничего нет.

Я буду верить в них. И в него.

* * *

Прошло всего несколько дней с визита Ктуула, когда ко мне заявилась Туула, сообщив, что наш бог отправился вызволять Никлоса из беды. Вечный поручил ей заботиться обо мне, и бессмертная девушка намеревалась развлекать меня, сколько потребуется. Что за беда приключилась с Ником, она не сообщила. Сколько времени это займет – тоже. Ее слова о внешнем мире были поразительно скудны и полны загадок.

Хорошего в ее визитах было мало. Не могу сказать, что она обращалась со мной плохо, нет, девушка или старуха с внешностью молодухи делала все, чтобы втереться в доверие. Она вызволила меня из Нимфеума и вернула во дворец. Она изменила мою внешность, чтобы дворцовые обитатели не узнали во мне Селесту. И сама натянула на себя мой облик, что, как выяснилось, она делала постоянно, превратившись в жуткого двойника.

Сейчас, когда во дворце отсутствовали и Ник, и Ктуул, престолом управляла Туула, используя власть как инструмент исполнения своих порочных желаний.

– Ох, Сэл, ты ведешь себя, как девчонка малолетняя! – притворно возмущалась она, когда я пыталась сказать, что не стоит так напирать на заокеанских партнеров королевства после их прошений.

– Ты отказываешь в помощи, даже не разобравшись в ситуации! А ведь Каргаты всегда шли на выручку друзьям. Если вас так заботит наше королевство, что вы предпочли натянуть на лица маски и встать во главе, может, стоит подумать об этом?!

– Это просто забавно. Вот и все, – пожав плечами, отвечает девушка, размазывая крем по эклеру и приправляя его корицей. Ее золотые глаза блестят, а улыбка нисходит с уст, измазанных в шоколаде.

Главное в Тууле – жадность до эмоций и наслаждений. Она много ест и пьет, и постоянно меняет наряды, воруя у Маркла его наброски и творя потрясающие иллюзорные платья и костюмы, в которых щеголяет от силы пару часов. Ей нравится чувствовать разные ткани на коже. Нравится есть экзотические фрукты и мясо редких животных. Она любит вина и соки, крепкие напитки и наркотические нектары, кофе и какао. Но больше всего она обожает эмоции людей. Кажется, что она буквально питается ими, как какой-то энергетический вампир, существо из памяти Клэрии.

Сестра вечного с удовольствием делится своими «шалостями», рассказывая, как сталкивает обитателей дворца с их низменными пороками, наблюдая, что из этого выйдет.

К примеру, она усилила влечение главы дворцовой стражи, Алфабэра, к серокрылой служанке, и тот изнасиловал бедняжку, когда та посмела отказать. Мужчина был в ужасе от собственного поступка, ему претила сама мысль о вожделении не цветного дракона, и когда дело вскрылось, он попытался покончить с собой. Туула в моем облике милостиво отправила его в тюрьму, где по решению суда ему надрезали крылья, чтобы снизить мужскую силу. Все равно, что запереть мужчину в гормональную клетку. Скорее всего, он доведет дело до конца. Девушка же была обвинена в том, что довела доброго стражника до срыва. Мол, она его провоцировала и просто обломала в конце, испугавшись последствий. Ее попросту изгнали, обрекая на нищету.

Туула рассказывала об этой игре с таким смаком, сочностью деталей, что меня выворачивало изнутри. И я впервые наорала на нее, побив столовые блюда и уничтожив стеклом индейку в виноградном соусе, которой собиралась полакомиться вечная. Непростительная ошибка.

Мрачно сверкнув глазами, девушка никак не выказала своего неудовольствия, не наказала меня за вспышку гнева. Просто после этого ее игры стали жестче, а полученные эмоции – ярче, ведь теперь она подпитывалась еще и моим бессилием. Ей нравилось тонко издеваться надо мной. Так же, как и Ктуул, она любила заворачивать эти эмоции в обертку из притворной заботы обо мне.

– Сэлли, если ты будешь принимать все так близко к сердцу, в финале оно просто не выдержит! Заметь, я никогда не создаю ситуации с нуля. Лишь подталкиваю людей к тому, чего они хотят. Та девушка действительно была влюблена в Алфабэра, хоть он намного старше ее, – Туула нанизывает на вилку ломтики синего сыра и с удовольствием отправляет в рот, продолжая упиваться этой историей. – Он являлся ей во снах, и она случайно проговорилась об этом лучшей подруге. Та разнесла сплетню, и над ней стали издеваться. Девушка не знала, что Алфабэр также вожделел ее. Провожал взглядом, когда она появлялась в поле зрения. Старался оказаться рядом, хотел, чтобы она смотрела на него. Так что я просто дала им возможность объясниться. И не моя вина, что все так обернулось. Она могла сказать «да», а он мог быть нежным и в объятиях не давить ненависть к серым драконам.

О да, Туула была богиней лжи и порока. Я ненавидела ее всем сердцем и мечтала, чтобы она умерла. Чтобы все вечные умерли, хотя, кроме нее, больше никого и не видела. Я задавалась вопросом, где остальные? Куда делся создатель ше́лки Ола? Где топит ярость к эльфам Мора? Куда запропастился сам Ктуул?

Мои расспросы вызывали кривую усмешку на лице богини, будто она знает какой-то постыдный секрет. А ее ответ только создал больше вопросов: вечные ищут предметы иных миров. Лазейки в полотне между ожерельями, чтобы уйти с ненавистной планеты к иным звездам. Невзначай она поинтересовалась, где мой амулет.

– Сгинул, когда я стала ше́лки. Может, Флакса подобрала? Или же он канул в воду близ Нимфеума. А может, достался русалкам. Кто его знает, – с деланым равнодушием ответила я.

Тогда впервые заметила непритворную эмоцию Туулы. Она вздохнула древностью, будто выдыхая пыль усталости. Ее лицо посерело, и сама она будто слилась с воздухом, став задним планом на масляном полотне художника. Расплывчатым пятном.

– Зря ты так легкомысленно к этому относишься. Если мы не найдем способа уйти, у нас останется только Никлос и носитель ариуса. Понимаешь, что это значит?

О, я понимала гораздо больше, чем она думала.

* * *

Каким-то шестым чувством я стала предугадывать, когда Туула опять заскучает и придумает новую игру. Обычно она избирала меня безвольным наблюдателем, простым статистом, который, кричи не кричи, никем не будет замечен. Ей нравилось украшать моими слезливыми комментариями очередную жуткую историю, вроде той, когда она вынудила братьев заколоть друг друга за отцовское наследство.

Любопытно было, что и обитатели дворца обратили внимание, какими насыщенными стали их будни, пока в мире бушевала темная магия, а простые люди испытывали голод и бесконечный страх перед ночью. Столица захлебывалась лихорадкой чувств. Вспыхивали старые обиды и проклятья. Жители чаще поддавались низменным порывам, страстям и порокам. Желания выводились на первый план, а потакание собственничеству превращалось в норму. Бесконечная круговерть из насилия, воровства, лжи и ослепительного гнева. Палитра, в которой центральное место отводилось яркости.

В Клэрию свозились еда, напитки и драгоценности со всего света. И люди бежали сюда из погрязших во тьме областей за беспечностью и мнимой безопасностью. Бордели работали от рассвета до рассвета. Театральные постановки превратились в разнузданные пьески, полные секса и жажды плоти. Вот, чего хотели теперь люди – желать и получать желаемое!

Прошел месяц со дня исчезновения Ктуула. За это время деградация достигла пика, и пиры во время магической эпидемии окончательно вышли за пределы нравственности. Жители круглосуточно пили, дрались и трахались. Городская стража утрамбовывала тюрьмы, а Селеста Каргат выпускала заключенных обратно на улицы. Из-за этого вскоре стерлись различия между преступниками и служителями закона. Последние охотно возглавили триумфальное шествие, окончательно уничтожив понимание того, что есть власть и порядок.

Городские улицы превратились в бандитские кварталы. Если ты сильный – наслаждайся пиром, вкушай прелести жизни, пока можешь. Если слабый – страдай и припадай к ногам силы. Может, повезет, и ты останешься в живых.

И все это, пребывая в садистском экстазе, сотворила Туула.

* * *

Был первый день мая.

Вспоминая события прошлого, поражаюсь, как много успело произойти за какой-то несчастный год. Вся прежняя жизнь – ничто по сравнению с ним. Бесконечный забег по пересеченной местности с препятствиями в виде кочек и ям, полных змей и острых кольев.

Новое равновесие невест состоялось с помпой и с размахом, в изобилии было интриг, скандалов и разбитых сердец. Вечная основательно прошлась по главному празднеству года, вспахав невинные души отравленными шипами своего ненасытного чрева. Она никогда не уставала и особенно любила ломать чистых дев. А когда каждая невеста оказалась в эпицентре той или иной трагедии, Туула в моем облике и вовсе объявила сезон закрытым, прикрываясь лживой нравственностью и якобы в попытке защитить светлый город от окончательного разложения. Как будто никому не видно было, во что превратилась столица.

О том, что я должна была выйти замуж за Никлоса первого мая, как-то позабылось. Уж больно ловко сестра Ктуула управлялась с королевством, используя свой древний и бесчеловечный разум. Люди боялись белой драконицы. Боялись золотой поволоки ее глаз и того, что происходит в поле ее зрения. Давно уже догадались, что Селеста Каргат приложила руку ко многим трагедиям дворца, и теперь она внушала не надежду, а первобытный ужас.

– Иногда кажется, что твой голод вырос из того, что случилось с тобой. Ты прошла через ад и спустя тысячелетия выродилась в существо, стремящееся окунуть в него весь мир, – проговорилась я после финала очередной трагедии.

Тогда Туула не ответила. Даже жестом не подтвердила истину моих слов. Но признала после. Как будто это должно было извинить то, что она сотворила со мной.

* * *

В воздухе отчетливо стоял грозовой привкус. Такой трескучий звук, будто тысячи цикад вот-вот разродятся песней и взлетят в небо, воспаряя к тучным облакам. А там взорвутся тысячью разрядов молний, оглашая окрестности громом, будто сотни лошадей сорвались в безумной гонке к обрыву.

Да, я чувствовала, что даже воздух изменился, а город, немного уставший от творимых безумств, готов сорваться в финальную пляску смерти. Видимо, Туула давно не оставалась надолго без пригляда. Видимо, она изнемогает от желания основательно перетрясти доставшуюся ей песочницу, полную горячих сердец, до возвращения брата/отца.

В этот день она пребывала в отличном настроении, как любая шкодница, задумавшая очередную пакость. Разодевшись в нежнейшие шелка с газовыми оборками сиренево-розового оттенка, она чуть ли не парила в воздухе, помогая мне подняться из опостылевшей инвалидной коляски, чтобы переодеться в более роскошное платье.

Вечная не знала, что облик невзрачной мышки, двоюродной сестры из долины Винцель, раскрыт последним оставшимся у меня в столице другом. Не знала, что вот уже несколько недель мы планировали скрыться, и совсем скоро я совершу отчаянный побег. Есть еще на этом свете места, куда вечные боятся соваться. Бескрайние и такие же темные, как самый укромный угол чулана.

– У меня подарок. Ручаюсь, ты будешь поражена, увидев, что я для тебя приготовила, – заговорщически проворковала она, заплетая мои блеклые волосы в косы. Из отражения выглядывала тусклая девица с рыбоподобным лицом, над которой трудилась роскошная девушка с рубиновым цветом глаз. Туула очень редко возвращала нам истинные облики, предпочитая придерживаться легенды.

Не знаю, почему она так цеплялась за эту ложь, открываясь лишь перед Томаром, что триумфально вернулся в родную обитель и вновь занял пост ректора Академии. Мужчина полностью исцелился и резко помолодел, и теперь с небывалым жаром исполнял свои обязанности, вплотную занимаясь изменившимися законами магии. Его влек хаос, и он с восторгом воспринимал все, что творила Туула.

– Ты всегда находишь способ меня удивить, – мрачно заметила я, возвращаясь обратно в коляску.

Ноги больше не болели. Врачи, осматривавшие их, отметили, что кости правильно срослись, а раны затянулись. Логичной причины, по которой я не могу ходить, нет. Они говорили что-то о нервных окончаниях, о сигналах, не доходящих от мозга к конечностям, но правда была горше – я не пойду, пока того не захочет Ктуул.

– О, это будет особенный сюрприз. Я его долго готовила, – прошептала вечная, с какой-то извращенной нежностью оглядывая меня. – Ну, разве ты не красавица, заслуживающая подарка?! – воскликнула девушка, выкатывая коляску в коридор.

Мир как будто смыкается вокруг меня, обряжаясь в тусклые краски, делая все ненатуральным, неживым. Я слышу, как скрипит заднее колесо, чувствую каждый порожек, каждую ступеньку, когда мы перемещаемся из одного зала в другой под пристальными взглядами придворных, успевших заметить, как много внимания Селеста Каргат уделяет незначительной особе.

В последнее время я все чаще обращаюсь к воспоминаниям Клэрии, пытаясь как можно полнее составить картины прошлого, поражаясь, как много чужачка привнесла в наш мир. И пускай дней в нашем году меньше, чем в ее, именно она создала солнечный календарь, обозвав его на манер своего мира. Она назвала спутник нашей планеты Луной, внесла концепцию рая и ада, населив их ангелами и демонами, адаптировав под местные верования. Во многих мелочах проявляется ее рука, будто до самой Клэрии у нас не существовало письменности и культуры.

Иногда гадаю, что было бы, если бы она не отдала ариус зеленой драконице. В ее воспоминаниях поразительно скудно отображен этот момент, я лишь чувствую ее разочарование и усталость, как если бы до этого она тащила на себе весь мир. Наверное, именно так и было.

– Может, все-таки расскажешь, куда везешь? – поинтересовалась я, когда мы оказались на подъездной дорожке, и расторопный слуга помог перебраться в комфортабельную карету.

Безмятежность на ее лице дрожит, как студень, идет волнами, прорывая золотые черты вечной. Та смеется, возвращая идеальную маску. Никогда прежде я не была так прекрасна. Туула стерла все недостатки кожи, усовершенствовала нос и скулы, добавила яркости глазам, и теперь они сверкали почти как ее родные – золотом. Моя талия сузилась, кожа приобрела фарфоровый блеск и полупрозрачность, а волосы спускались густой, вьющейся волной, украшенные обычной голубой заколкой.

Двойственные чувства. Это была я – и не я. Сестра Ктуула довершила мой облик божественным совершенством, создав прочные границы между мной и людьми. До меня доходят сплетни и слухи, что все воспринимают белокрылую Селесту как божество. Но больше всего пугает не это. А подспудное ощущение людей, что Никлос и Селеста, новые боги, служащие проводниками к спящим богам, которые вот-вот спустятся на землю и создадут новый мир.

Я догадываюсь, что Туула не просто так распускает эти сплетни. Они пытаются отсечь Никлоса от его королевства, возвести его на божественный пьедестал, и, в случае неповиновения, окончательно отвратить от него подданных, погрузив страну в хаос войны. Я же – лишь дополнение к этой задаче. Белокрылая драконица должна перестать быть символом света и стать той, кто она есть – еще одной из пантеона богов, обладающих силами уничтожить мир.

Вечной это удалось.

– Мы почти приехали, имей терпение, – говорит она, и вскоре мы оказываемся в черте города, в удивительно тихом и уединенном районе, вдали от раскуроченных кварталов и залитых вином площадей. Здесь, на небольшой территории, разместился особнячок, обсаженный липами, от которых исходит пряный и чуть горьковатый аромат.

Закралось нехорошее предчувствие, когда вышедшие из особняка слуги помогли преодолеть ступени высокой лестницы, впуская внутрь. Дверь сзади закрылась со скрипом, опуская спокойную полутень на спящий дом.

Управляющая что-то тихо говорила сестре Ктуула, пока я осматривалась, с тревогой подмечая все более и более очевидные детали, говорящие о том, что это за место.

– Здесь живут дети, – прошептала я.

– Да, кэрра. Сейчас тихий час, они спят, – негромко подтвердила управляющая, поправляя очки.

Я заметила сложную конструкцию у массивной лестницы наверх. Прежде уже приходилось видеть такие.

– Особенные дети, – добавила я сухо, и Туула опустила руки на мои плечи, отчего я вздрогнула, слушая вкрадчивый голос:

– Зачем притворяться, когда мы обе знаем, какие именно дети живут здесь. Их хотели вывезти из города, некая Фейрис Амори даже напала на стражу, когда их пытались задержать. Женщина жизнью заплатила за бесчеловечную попытку похитить моих детей. Мерзавка наверняка желала получить за них выкуп. Говорят, ее семья лишилась всего после разгула темной магии. Таким образом она пыталась поправить свои дела.

А ведь я плохо думала о Фейрис. Считала ее меркантильной и не заслуживающей моих подопечных. А она пыталась их спасти.

Я облизнула пересохшие губы, готовясь к тому, что грядет.

Вечная отослала управляющую и помогла мне подняться на второй этаж, в общую спальню. Здесь было ровно восемнадцать кроваток со спящими детьми всех возрастов. За прошедшие месяцы я не забыла ни о ком из них, и могла только надеяться, что их не тронут. Что они переживут спустившийся на землю ад. Я ошиблась.

– Что ты собираешься делать, Туула? – спросила я тихо, когда она прикрыла за нами дверь и взмахом руки укутала помещение в золотой саван, пропитав детские лица пыльцой.

– Говори громко – они не проснутся, пока я не захочу, – ответила она, воркуя над маленькой золотоволосой девчонкой со старой куклой в руках. – Я хочу лишь одного – сыграть в игру. Дворцовые интриги наскучили, желаю новых развлечений. Да и тебе пора встряхнуться, а то ты подозрительно тиха и спокойна.

– И что это будет?

Выйдя на середину комнаты, Туула театрально развела руки в стороны, как бы охватывая каждого ребенка.

– Я хочу испытать твое милосердие, милая Селеста. Узнать границы, которые ты не можешь переступить. Узнать тебя так, как никто другой. И дети помогут в этом, – сестра Ктуула больше не улыбалась. Она смотрела с какой-то суровой злостью, хищнической ухмылкой, голодом в глазах. – Это простая игра. Жизнь ребенка в обмен на воспоминание.

Я недоверчиво хмыкнула, хмуря брови.

– Это шутка? Что ты имеешь в виду?

– Я выбираю воспоминание, и ты мне его отдаешь. Откажешь – и один из детей умрет.

Видя, что я все еще не понимаю, она с усмешкой уточняет:

– Воспоминание за ребенка. Все просто.

– Так объясни еще раз, потому что я не понимаю! – кричу в ответ, ударяя по подлокотнику кресла. – Чего ты хочешь от меня и детей?!

Тогда вечная подошла ко мне, присела, кладя руку поверх моей, доверительно глядя в глаза:

– Ты все правильно поняла. Добровольно отданные воспоминания – в обмен на жизни драгоценных детей. По одному за каждого.

Я прикусила нижнюю губу. Тепло ее руки холодило внутренности, вызывая глухую злость. Это и правда игра жизнями. Глупая, жестокая, с целью лишь позабавиться надо мной. В отместку за все, что говорила. За непокорность. Хотя не думаю, что Туула поступила бы иначе, будь я безвольной и кроткой. Скорее, наоборот, игра бы уже давно началась, и к сегодняшнему дню от меня ничего бы не осталось.

– Хорошо. Какие воспоминания тебе нужны?

Она восторженно захлопала в ладоши, вскочила, как подпрыгнула, и вернулась обратно в центр комнаты. По мановению ее руки из постели выплыл маленький мальчик, безвольно свесив руки вниз. Туула поставила его вертикально и обняла, взъерошив тонкие, почти прозрачные волосы.

– Начнем с него. С этого милого мальчика, у которого в живых осталась только старшая сестра, работающая подавальщицей. Она так тяжело трудится, чтобы когда-нибудь забрать Тима, и нередко расплачивается телом за свое место в шикарном ресторане. Шутка ли – серая драконица с белыми пятнами на боках! Она мечтает вырваться оттуда, но как же Тим? Нигде больше ей не видать работы, разве что окончательно стать шлюхой. А вот если мальчик умрет – она обретет свободу. И денег хватит, чтобы уехать из опостылевшего города, в котором потеряла всю семью. Хочешь облегчить ей жизнь? Дай ему умереть. Или отдай воспоминание… о первой встрече со своим возлюбленным. Хочу увидеть, каково это – влюбиться, – мечтательная поволока окрасила ее радужку в золото, а на щеках проступил легкий румянец.

Мальчишка сквозь сон что-то простонал, хмурясь, и вечная отпустила его, оставив на месте, словно он – восковой экспонат в музее.

– Ты хочешь, чтобы я отказала или согласилась? Хочешь это воспоминание или хочешь увидеть, как Тим умрет?

– Меня устроят оба варианта. А тебе какой ближе?

Мне потребовалось время, чтобы обдумать ее слова, прежде чем ответить.

– Жизнь его сестры не важна. Это было ее решение. Ее выбор. Не его. Он может оставаться здесь и, когда вырастет, получит лучшее будущее. Смерть же – конечна, – я сглотнула, спотыкаясь о холод ее застывшего лица. – Отдав воспоминание… я его забуду?

Девушка утвердительно кивнула и как бы перетекла ко мне, вновь опускаясь вниз и прикладывая руки к моим вискам.

– Постарайся вспомнить как можно больше деталей. Остальное придет следом.

Я сижу на дереве и боюсь смотреть вниз, слушая его голос. На моих глазах – соль от пролитых слез, сердце уходит в пятки, но почему-то его слова успокаивают, и я слезаю, увлекаясь и раскрываясь, как птичка. В полутьме не видно глаз, но я знаю, что они самые добрые во всем мире. Что он теплый и большой, что он хороший. Предчувствие бо́льшего толкнуло меня поцеловать…

Я ахнула, задыхаясь от нахлынувших эмоций. Перед глазами серый туман, а в памяти – прогал. Чем больше думаю, тем четче вырисовывается бальный зал и Артан, напугавший своим видом. Он напугал меня, потому что мы встречались раньше. Но теперь не помню встречи. Просто не помню. Не помню даже, почему он вызвал такие странные эмоции. Почему я боялась?

Только покопавшись в памяти, отыскала, как мы говорили о той ночи в парке. О разговоре в лесу, о том, как я ловко взобралась на уступ своей комнаты. Но эмоции исчезли. Растворились в голове вечной.

Туула, закатив глаза, будто пробовала деликатес. Облизывала губы, прикладывая руку к щеке и мечтательно глядя вверх, говорила:

– Такая нежность, свежесть… это было восхитительно! Жаль, ты больше не помнишь. Хорошее воспоминание. Невинное…

По мановению руки мальчик вернулся обратно в кровать, и одеяло накрыло Тима, заботливо подоткнувшись у тонкой шейки. Ребенок глубоко вздохнул и погрузился в сон.

– Ладно, давай посмотрим, что еще вкусного в тебе есть?

И мы продолжили. За каждого Рори, Павла, Надин, Сенку и остальных я расплачивалась воспоминаниями об Артане. Во мне оставались только слова, а память уходила в туман, окрашенный золотистыми красками. Я забыла, как мы впервые поцеловались, забыла прогулку по набережной, рассталась с днем свадьбы, нашим первым разом и возвращением в Сатуральские долины. Туула безжалостно забирала все, что имело значение, проницательно угадывая самые важные моменты нашей любви. Я могла только радоваться, что таких моментов было больше восемнадцати. Но самые ценные теперь были утрачены навсегда.

Вечная разжирела на них и вела себя, как обожравшийся сметаной кот. Она ласкала свою голову, прикладывая руки к потяжелевшей груди и низу живота. Девушка потягивалась, разгоняя сладкую истому, и загадочно улыбалась, подтрунивая над моей болью в попытках отыскать хотя бы крупицу потерянного. Она потешалась, рассказывая детали, которые больше не несли в себе эмоций. Сухие факты. И я подспудно понимала, что Туула могла и соврать, приукрасить, изменить картинку, просто чтобы поиздеваться надо мной, упиваясь властью.

– Почему он? Почему не Никлос?! – не выдержала я, когда подошли к концу. Оставалось последнее воспоминание и девочка, ради которой я залезла в заброшенный дом в поисках куклы. – Разве вы не хотите разорвать нашу связь, чтобы Ктуулу было легче получить его?!

– Так ты подтверждаешь, что связь есть? – рассмеялась вечная, выводя ребенка на середину комнаты. – Разве драконы полигамны? Я думала, ты любишь только Артана.

– Не извращай мои слова. Ты поняла, что я имею в виду, – ответила я с раздражением, отмечая, как именно Туула отреагировала на мой вопрос. Стало ясно, что она не просто так взялась за Артана. Это была игра с двойным, а то и с тройным дном.

– Я хотела почувствовать твою невинную любовь, Селеста. Первая любовь – самая сладкая. Настоящее пиршество. Между тобой и Никлосом никогда такого не было. Вас окутывают иные чувства. С такими я уже сталкивалась, и мне они не интересны, – она всплеснула руками, обращаясь к девочке. – О, вот бедняжка! Одна из тех, кто покинут этим миром. У нее не осталось ни друзей, ни родных. Одна-одинешенька. Если ее не станет – ничто не будет потревожено. Белый листочек. Таким можно и пожертвовать ради особенно ценного воспоминания.

– Какого? Все самое стоящее ты уже забрала, – горько дались мне эти слова.

Я ощущала небывалую пустоту в сердце. Его будто препарировали острыми скальпелями и удалили самые важные мышцы, оставив пустоты, которые теперь ныли, как свежие раны, напоминая об утраченном.

– Я хочу увидеть ваш последний раз. Ведь вы были вместе после утраты слияния? Знаю, что были. Так покажи это.

– Нет.

И я сама вздрогнула от того, как отчаянно прозвучало это слово. Перед глазами встал тот день, тот момент, когда мы отбросили все и вернулись к самой сути наших отношений. Мы приняли потерю слияния и попытались отыскать нечто бо́льшее в нас самих. Только истина. Только правда. Забыть это – значит, перечеркнуть и остальное. Испытанные эмоции говорили, что мы существуем. Но сестра Ктуула планировала лишить меня всего.

– Давай, я убью ее ради вашей любви!

Палец вечной прямо на глазах удлинился, заостряясь, и она аккуратно убрала с девичьей шейки локоны, нежно царапнув прямо над бьющейся жилкой. Девочка всхлипнула сквозь сон, пожевав сомкнутыми губками, но вскоре вновь успокоилась.

– Ты думаешь, это уничтожит меня? Сотрет в пыль? Думаешь, я расплавлюсь, как масло на раскаленной сковороде?! Не выйдет! Мы создадим новые воспоминания! Новые чувства и эмоции! Мы взорвем реальность нашей любовью, а вот ты останешься ни с чем! Думаешь, я не понимаю, почему ты так вцепилась в нас? У тебя этого никогда не было! Ты никогда не была невинной, никогда не влюблялась и не любила по-настоящему! Ты так изголодалась, что уже неспособна насытиться, потому что чрево твое – пустое! – крик звенел в комнате, и если бы я могла, то вскочила бы и сама зашвырнула бы в нее это воспоминание. Но вместо этого только пригласила странно застывшую Туулу к себе. – Иди же, ну! Забирай, коли так хочешь этого!

И она забрала. Резко подскочив ко мне и впившись когтями в виски, царапая кожу. В моей голове будто бомба взорвалась, так жестко девушка вытягивала наружу все оставшиеся крохи, целиком стирая что-то очень важное, что-то настоящее, с привкусом надежды и солнца. Пустота холодила мои вены, и я обхватила себя руками, дрожа, как цыпленок, выбравшийся из яйца.

Ничего нет. Даже памяти о том, что она выбрала. Последнее воспоминание было отнято целиком. Про остальные я хотя бы знала, что она забрала их, здесь же не осталось ничего.

– Не будь такой проницательной, дорогуша, – прошептала она печально. – Не стоит злить вечность. Она может дать сдачи.

Мои губы пересохли от крика, а из глаз ушел огонь. Я чувствовала себя полностью выжатой, как тряпка, повешенная на веревку после мойки. Ветер гоняет из стороны в сторону, но внутри ничего нет. Я пуста.

– Вот и закончилась наша игра. Ты… победила? – спросила Туула, наклоняя голову, пока ребенок возвращался в постель.

Во время игры среди туч все чаще гремели громовые раскаты. Скоро пойдет дождь.

Не получив ответа, вечная ухватила меня за подбородок, а увидев мое поражение, скупо произнесла:

– Давай, я дам тебе кое-что взамен. Пусть тебя греет огонь одного из моих сладчайших моментов вечности.

И я увидела ее с Никлосом.

Глава 15. Воспитание характера

Селеста

Вокруг меня галерея из зеркал, а над головой бесконечное черное небо с точками рассыпчатых, как кристаллы соли, звезд. Они отражаются в зеркалах, и кажется, будто тысячи моих копий парят в небесах или плавают на океанском дне. Только тронь поверхность, и она подернется рябью, совсем как водная гладь. Под ногами – стекло, за которым все та же звездная бесконечность, дышащая ледяным холодом.

Не сразу, но удается отличить зеркало от коридора. И буквально на ощупь, в полутьме, разгоняемой слабым свечением зеркальных поверхностей, нахожу путь в космическом лабиринте.

Но куда же идти? За каждым поворотом – еще один, а потом еще, а затем хуже – развилка, и уже не понимаешь, откуда пришел и куда идешь. Чувство времени – иллюзорно, ориентация в пространстве – смешна и глупа, а воздух такой холодный, что чувствую себя ледяной принцессой заколдованного царства.

Я сразу поняла, что это сон. Хотя от Туулы можно было ожидать и более жестокой игры.

В тот вечер, вернувшись к себе, я долго сидела на балконе под проливным дождем, пока не промокла насквозь и не ослепла от ярости майской грозы, в стройные ряды которой затесались острые градины, резавшие лицо ледяными бритвами.

Я наказывала себя.

Обстоятельства вновь оказались превыше меня. Опоздала с бегством и опять утратила нечто ценное. Сколько еще буду находиться в заложниках собственной жизни? Сколько раз буду болтаться в подвешенном состоянии, пытаясь найти выход из безвыходной ситуации, совсем как из этого лабиринта?

Это шутка подсознания? Иллюстрация моих поражений?

Почему раз за разом не выходит дать настоящий отпор? Почему я – как безвольная овечка, с которой срезают белоснежную шерсть и хотят отправить на бойню? Может, дело во мне? Может, внутри есть изъян трусости? Нечто, позволяющее другим думать, что со мной можно так обращаться?

Я никогда не действую на опережение. Пасую перед обстоятельствами, жду, когда другие сделают шаг, и надеюсь, что его не будет. Моя вера в лучшее привела туда, где нахожусь сейчас. Пассивность превратилась в слабость, а невинность – в оружие против меня. Будь я жестче, никогда не пришлось бы оправдываться перед самой собой за то, что проиграла.

Когда поражение неминуемо, возрастает ценность действий, совершенных перед ним.

Сейчас не могу сказать, что сопротивлялась изо всех сил. Что сражалась за свою жизнь и была побеждена. Я не выкладывалась как борец, не защищала себя, когда был шанс. Теперь будущее кажется призрачным. В глазах сестры Ктуула я видела интерес, опасные грани, которые она хочет развить. Я подозреваю, что ее забавы на этом не закончатся, и в следующие дни она возьмется за меня по-настоящему.

* * *

Тишину этого места нарушил далекий скрежет, потом тихое лязганье, потом царапанье и глухие удары. Звуки нарастали, как колокольный звон, пока ближайшие зеркала не пошли трещинами, а потом не взорвались тысячью сверкающих осколков, разлетаясь во все стороны и являя передо мной человека абсурдного. Того, кто не должен был попасть в этот сон, если он, конечно, мой.

Я считала зеркальный лабиринт своей песней покаяния, отчаяния, местом определения своего я. Но на самом деле он предназначался нам двоим, и вышедший из осколков Никлос был не менее удивлен при виде меня, чем я – при виде него.

– Неожиданно, – воскликнул он, сбрасывая с истерзанной одежды битое стекло. – Когда меня заточили сюда, я выкрикивал твое имя, звал тебя и не думал, что ты также здесь. Почему? Это из-за ариуса? Из-за того, в ком он сейчас?

Мужчина обвил мои ладони с такой физической плотностью, будто это и не сон вовсе, а реальность, пролитая в мое сновидение. Или же я сама шагнула за грань и оказалась рядом с ним в этой зеркальной клетке? Тихий звон оповещал о сращивании границ, об установлении новых, более сверкающих высот, в которых отражались наши совершенно белые лица на фоне темных, будто погребальные, одежд. И тем не менее, я совершенно отчетливо видела его лицо, видела его невероятную нежность, какой-то затаенный трепет, которого прежде не замечала. Будто пелена держалась на моих глазах и, наконец, спала, позволив разглядеть Ника непредвзято.

Я пошатнулась от своих мыслей, и, как преступник, торопливо отступила назад, прижимаясь к восстановленной зеркальной стене.

– Боюсь, моя клетка шире и страшнее зеркал, – осторожно говорю я, продолжая рассматривать его, стараясь мыслить трезво. – Мы вновь соединили наши сны. Почему это вообще возможно, ведь я утратила ариус?

Он крадучись подходит ко мне, как если бы я была пугливой ланью, которая вот-вот сорвется с места и скроется в зеркальной дымке. Его обращение ко мне – трепетно и пугающе ласково.

– А может, наша связь появилась не из-за этих сил? Может, она основана на более глубоком чувстве? – мой укоризненный взгляд остановил мужчину, и он кивнул, соглашаясь, как неуклюже прозвучали слова, полные надежды. – Да, ты права, я сам себя загоняю в ловушку… Но что ты имела в виду, говоря о клетке? Если это сон, значит, тебя здесь нет. Ты с Артаном? И с эльфами? Они обижают тебя? Только скажи – и я разрушу все зеркала мира и вытащу тебя…

– Я во дворце, Ник. Томар Бай оказался предателем. Он убил бога Шэ и переместил меня прямо к Ктуулу. Вот уже месяц я нахожусь в гостеприимных ручках богини Туулы, пока вечный пытается спасти тебя из какого-то опасного места. Видимо, что-то пошло не так, раз ты угодил к эльфам, а он до сих пор не вернулся.

От меня не укрылось, как Никлос вздрогнул из-за имени Туулы. Значит, ее воспоминание правдиво. Не знаю, что именно привело его в ее объятия, но он явно был ей не рад. Считает ли он себя своим среди богов? Как глубоко Ктуул проник в его голову? Старый бог коварен. Не удивлюсь, если все это окажется его очередной подлой игрой.

– Кажется, я вернулся из мира мертвых всего пару часов назад, – задумчиво протянул Ник. – Проклятие, он знал. Не просто знал, он действовал! Но как? Целый месяц… – бессвязно бормотал мужчина, досадливо хмурясь и отворачиваясь к зеркалам. – Я шел к тебе, чтобы предупредить о Томаре, и, как дурак, крутился в петле, не замечая, как сжимается удавка. Ктуул знал, что мне от него не убежать. Я порвал один поводок, а он накинул следующий. Если ты у него, значит, и амулет…

– Вас всех дезинформировали, – рассмеялась я. – Туула тоже говорила об амулете. У меня его нет. Ищите в водах Нимфеума. Или у Флаксы, или у бога Ола. А может, его подобрали русалки. А может, он уже уничтожен. Суть одна – амулета у меня нет. Как и ариуса. Растеряла все свои козыри, теперь очередь воспоминаний… – я не стала говорить о своих потерях. И так задыхалась от осознания, что мной управляют мои страшные секреты. Кто знает, какой я стану, лишившись памяти?

Никлос молчал. И в его молчании был ответ. Мы оба пленники – как иллюзий, так и вполне реальных стен.

Каким я теперь его видела? Больше не король. Не эфемерная фигура на троне. Не мой злостный мучитель. Все прежние титулы канули в бездну, и остался просто мужчина. Со своей болью на сердце. Некоторые удары нанесла я. Другие он получил самостоятельно. Я должна ненавидеть его. Презирать. Пытаться уничтожить за то, во что он превратил мою жизнь. Несколько месяцев назад из-за него я стала ше́лки. А потом умерла.

Но вот Ник возвращается, будто читая мои мысли, и в его глазах отражается красота, которую он видит во мне. Уходит, как утекает вода, корысть. Остается только преданность и вера в нас. Что же должно было пошатнуть его эго, раз теперь он так смотрит на меня? Что надломило своенравного короля, раз он готов к любому моему приговору? И, несмотря ни на что, готов следовать за мной, как бессловесная тень, а не властный мужчина, берущий желаемое, невзирая на последствия?..

– Не говори и не думай про себя так, – тихо отвечает он. – Ты важна для меня. И как женщина, и как человек, способный выдержать любой удар судьбы. Я видел, как ты это делала. Никакая сила не способна раскрыться, если душа человека не держится на стальном стержне воли. Можно обладать величайшими способностями и при этом быть трусом, пасующим перед слабыми телом, но сильными духом.

– Но именно так я себя и чувствую! Постоянно! Этот страх, он, как волк, выгрызает из меня волю к сопротивлению! Раз за разом я пытаюсь бороться, но все мои деяния оборачиваются против меня! – отвечаю горячо, почти кричу. Слезы лавиной прорвали горечь, и, захлебываясь в них, продолжаю говорить, перебирая свои страхи, как алмазы на тонкой нитке. Вот-вот порвется – и они кровавыми каплями рассыплются по хрустальному полу, обрушивая его и поглощая мой мир тьмой.

– Храбрец не тот, кто не боится, а тот, кто продолжает действовать, несмотря на страх, – уткнувшись в его рубашку, я слушаю его слова, и слезы высыхают, как будто их и не было. – Сэл, еще не все потеряно. Будь сильной и смелой. Умной. Я знаю, ты способна плести кружево интриг, что позволит выжить даже без ариуса. Продержись до моего прихода, я найду способ вытащить тебя из дворца.

– Сказал один пленник другому. А кто вытащит тебя? – рассмеялась я, отстраняясь и прикладывая ледяные руки к горячим щекам. Ник смотрит сверху вниз, и его ответная улыбка расцветает, как светлячки в лесу.

– Ко мне вернулся нориус. Теперь ни одна клетка не удержит.

Потом его лицо помрачнело, и он с опаской заговорил:

– Я шел к тебе, Сэл, по связи ариуса и нориуса. Меня тянуло в мир эльфов, хоть я и думал, что ты в северных морях. Я знал, где искать, даже попав в мир мертвецов. Чего не ожидал – что на другом конце окажешься не ты.

Судя по его выражению лица, это известие должно разбить мое сердце. Я мотнула головой, чтобы он продолжил, а Ник все медлил, вновь обхватывая мои ладони в глупой попытке подготовить к плохому.

– Говори же, морвиус тебя подери!

– Это твой брат, Сэлли.

Сначала я не поняла.

– Вест? Какого… Ты уверен? Как это возможно? Он же стал морским драконом… и он мужчина! Может, ты что-то не так почувствовал? Какая-то накладка… – его молчание порождало новые вопросы, а потом меня осенило, и я осела в его руках. – Святая Клэрия, мама… Но почему?

– Я оказался рядом с детской люлькой. Сомнений нет, младенец является носителем ариуса. Там были твоя мать и сестра. Я даже не успел ничего сказать, как налетели эльфы, и я оказался здесь.

– Насмешка судьбы. Спало проклятие, но моя семья все равно проклята, – безутешно льются слова, и я поражаюсь, как они отстраненно звучат. – Вечные не должны узнать об этом. Ариус необходим для Демона. Для того, во что мы превращались. Это существо – их путь из нашего мира. Если они получат мальчика…

– О, милая Селеста, позволь мне позаботиться об этом, – нежнейший шепот раздался из каждого зеркала, а потом из одного, как из желе, выступил Ктуул, улыбаясь наигранно ярко и широко, демонстрируя полупрозрачные зубы. Алмаз в его лбу сиял радужными всплесками, что явно не нравилось тихой и темной обстановке. – Тебе пора просыпаться, девочка. Не стоит так пылко держаться за эти узы. Чем они крепче, тем легче найти способ их порвать.

Я вцепилась в Ника, заслонившего меня от вечного, и потянулась к его шее, говоря горячо:

– Ты должен найти Арта. Пожалуйста, ты должен передать ему, что я жива и в порядке. Должен сказать, что, вопреки всему, я любила и буду любить его! Прошу тебя, Ник, сделай это!

Мой голос звучал отчетливо, но все вокруг исчезало в дымке, кроме лучезарной и зловещей улыбки вечного, сверкающей, как маяк в ночи. Он смотрел на меня, но на самом деле его тянуло к Никлосу. Я видела в его движениях, в наклоне туловища повадки хищника рядом с добычей. И если Туула притворялась человеком, играя в сумраке эмоций смертных, Ктуул находился на той стороне вечности – его желания были куда более масштабными и всеобъемлющими. Между ним и Ником – моя душа. И во взгляде старого бога я прочла, что он собирается ее разрушить.

* * *

Просыпаюсь, выныривая из болотной горячки, вся в поту и с болью в мышцах. Кружится голова и отчаянно хочется пить. Протянутая рука с божественным стаканом, вода в котором танцует в бликах от кубиков льда, кажется истинным спасением. И я пью, наслаждаясь холодным конденсатом, стекающим по пальцам, закрыв глаза и думая, что стою под тропическим ливнем после раскаленного солнца.

Позже Ктуул утирает с губ остатки воды, аккуратно проходясь пальцами по подбородку и обтирая мои пальчики, каждый в отдельности. Опасное молчание наполняет голову воспоминаниями о нашем расставании, отчего вспыхивают алым кончики моих ушей. Я была грязной. Я была фальшивой. Но это была я. Во мне действительно есть эта порочность. Не зря Туула как-то заявила, что мы родственные души. Она сказала, что в моей жизни видит отражение своей.

«Я нашла способ выжить. И ты его найдешь. А потом мы проверим, чья цена за выживание окажется выше», – в ее глазах отражались звезды вечности, а голос звучал до жути пророчески.

Теперь я боялась, что она не лгала.

– Ты снова спас Ника? Вытащил из мира мертвых, а потом из зеркал? Что теперь? Он вернется сюда?

– Не торопись ты так, – с укоризной протянул он, убирая ресничку с моего носа, – к тому же, зачем ему спешить? Может, Никлосу стоит задержаться, а нам – узнать друг друга поближе? – его недвусмысленный намек вынудил меня покраснеть с ног до головы, и я поджала пяточки.

А потом с удивлением отбросила край одеяла и уставилась на пальцы. Они шевелились. И колени, и бедра – я чувствовала абсолютно все! Ноги были как новенькие, и я поддалась восторгу, вылетая из постели и прыгая до потолка, с наслаждением ощущая, как работают мышцы.

Я боялась слабости после месячной неподвижности, боялась атрофии и того, что придется долго восстанавливаться. Но нет – вечный вернул все, и даже больше. Никогда прежде я так хорошо себя не чувствовала! Как будто в меня вновь вдохнули искру жизни.

– Я решил, что тебе понадобятся ноги для грядущего путешествия, – облокотившись о кровать и любуясь моим первобытным танцем, заявил Ктуул. – Кстати, не хочешь поблагодарить за выздоровление? – он демонстративно постучал пальцем по своей щеке, и мою радость как ветром сдуло.

В горле встал ком, я пошатнулась и увидела себя на операционном столе абсолютно голой и с длинными разрезами на ногах: от бедер и до колен, в паху, на лодыжках, вдоль голеней и на стопах. Ощутила прикосновения тонких игл, переливающихся радужным серебром, почувствовала пальцы, горячей поступью проходящиеся под кожей, чтобы вернуть моим мышцам подвижность.

Он улыбался, я отчетливо слышала, как вечный напевает какую-то мелодию, занимаясь мной. Но глаза, эти золотые глаза, пылали холодом ученого, безразличного к чувствам подопытного кролика.

Видение исчезло так же резко, как и пришло.

Я медленно подошла к Ктуулу и попыталась мимолетно коснуться его, однако он ухватил меня за талию и опрокинул на кровать, оказываясь сверху.

– Всего лишь жалкий поцелуй? Как за шоколадную конфетку? Я надеялся, что ты расщедришься на более стоящее дельце, – он сжал мое запястье и спустил руку к своим брюкам. – Продолжим, на чем остановились?

Моя реакция оказалась настолько красноречивой, настолько мученической, что он захохотал в голос, отпуская и позволяя отползти на другой конец кровати.

– Ты просто прелесть! Юность мешается с желанием стать опытной женщиной. Ты примеряешь маски, но совершенно не умеешь их носить! Пора бы определиться, Сэл, к какой категории ты относишься. Я приветствую любую. Невинность приятно покорять и подавлять. Опытность – завоевывать и ломать. Финал всегда один – я остаюсь в выигрыше, – с отеческим теплом говорил вечный. – Ну да ладно. Подумай над своими желаниями позднее и не забудь отчитаться о результатах!

Красноречивое молчание отозвалось в нем новым приступом хохота. Он смеялся, утирая воображаемые слезы, как если бы я действительно сделала что-то безумно забавное, кривляясь при этом, как настоящий паяц. Отнюдь, я видела его насквозь, настолько он был прозрачен. И когда смех прекратился, как по щелчку пальцев, даже не вздрогнула, ожидая дальнейших действий старого бога.

– Скучно, – сухо заключил он, вставая с кровати и за руку вытаскивая из нее меня.

Скользящее и тягучее движение вытянуло нас на крышу Нимфеума, где с я удивлением обнаружила себя одетой в комфортный для путешествий наряд – удобные брюки и куртку. Волосы были заплетены в тугую косу, а в карманах лежала пара теплых перчаток.

– Ты говорил про путешествие. Куда?

Он искоса глянул на меня, продолжая любоваться солнцем, бросающим блики на водную гладь, неподвижную, как стекло. В такие моменты Ктуул казался вещью в себе. Существом, не склонным к разговорам и компаниям. Существом, мечтающим, чтобы рядом никого никогда не было. Одиночкой до мозга костей с разумом блестящего ученого, препарирующего жизнь, как если бы она была опытным образцом в лаборатории вечности.

Это его истинная природа? Или же часть мозаики, всего лишь грань, но не душа бессмертного? Не его суть?

Перехватив случайный взгляд, замечаю тоску, такую волчью, такую стылую и злую, что, если бы она была обращена на меня, мое сердце разбилось бы вдребезги, разлетелось на тысячи кусочков, забыв, кто я, и кто он. Я бы попыталась отыскать в себе то, что могло бы стереть эту бездну печали, забрать грусть и уничтожить вечную мерзлоту на дне его глаз.

– Вот, чем ты их берешь, – прошептала я, задерживая дыхание и отпуская чужие эмоции. – Перед такой силой мало кто может устоять. Куда уж людям, запертым в телах одиночества. Ты отражаешь их чувства, наполняя собственными, и они падают в паутину лжи, будто мухи, увязая в объятиях паука.

– Усложняешь. Я даю им то, чего они хотят. Но не обещаю, что желаемое принесет им счастье. Взять, к примеру, Томара. Он жизнь положил на мое возвращение, веря, что я уничтожу грешный мир и дам ему возможность построить новый. Никогда ничего подобного не срывалось с моих уст, он сам придумал эту фантазию и уверовал в нее. Довольно скоро колдуна постигнет разочарование. Но пока он счастлив как никогда. И в этом суть. Счастье, пусть недолгое – это то, что я обещал им всем. И они его получили.

Старый бог переврал мои слова, но истина осталась. Лжец, иллюзионист, притворщик. Честнее было бы встретить настоящего злодея, простого и грубого, чем пытаться сражаться с тем, кто так легко тасует колоды карт.

– Пока ты спала, я поговорил с Никлосом. И дал ему невыполнимое задание. Идеальная комбинация, чтобы разрушить его уверенность в своих силах и поменять приоритеты, – Ктуул протянул руку, и мы сделали очередной шаг, оказавшись на морском дне.

Поначалу я дернулась, пытаясь вдохнуть, но быстро сообразила, что сила вечного буквально изменила физику морского дна, сделав его сушей. Я могла дышать и двигаться, как по земле, при этом мимо проплывали изумленные рыбы, а в песке копошились задумчивые крабы и рачки. Как если бы я стала призраком – мы существовали в разных реальностях, но в одной плоскости.

– Совместим наш разговор с полезным занятием. Мне донесли, что амулет может быть где-то здесь. Давай поищем его, пока ты не уехала?

– Что за задание ты дал Нику? – спрашиваю, сбивая кучку песка и обнаруживая лежбище недовольного осьминога.

В ушах стоял странный гул, и хотелось зевать. А еще больше – не найти этот проклятый амулет. С ним вечные быстро прикончат нашу планету и возьмутся за следующую.

– Ты уже в курсе, что ариус – в теле твоего брата? Я велел Нику притащить ребенка ко мне, или же я убью тебя.

Я запнулась и чуть не упала, ударившись ботинком о камень. Сжав кулаки, вся подобралась, ядовито цедя слова:

– Ты хочешь извлечь ариус из моего брата?

– Придется! Пол неподходящий. Да и ждать, пока ребенок созреет для Ника – расточительно. Будет лучше извлечь ариус из малыша и передать тебе. Ты – готовый сосуд.

По моему лицу пробежала тень, и я остановилась, пока Ктуул продолжал идти, разбрасывая по песку какие-то маленькие, блестящие камешки, просачивающиеся внутрь, будто капли дождя. Он оставался невозмутимым, как если бы мы говорили об удалении зуба или наложении гипса. Полное безразличие, за которым скрывалась издевка.

– И ты считаешь, что я сделаю это вместо Ника? – спрашиваю я холодно, когда он замечает, что я отстала.

– Нет. Я считаю, что ты сделаешь это ради ребенка и себя. Думаю, ты сама найдешь способ выудить ариус, и мне не придется подключаться к этой задаче. И я считаю, что после этого ты вернешься ко мне.

– Зачем? Я буду свободна. И Ник – тоже. Зачем нам возвращаться?

Вечный окинул меня холодным взглядом, замораживая бессердечностью.

– Сэлли, я мог бы выдвинуть тысячу и одно условие, чтобы принудить тебя вернуться. К примеру, яд медленного действия. Или заложник. Я мог бы приказать убивать детишек по одному, пока ты не вернешься, и первого убить у тебя на глазах, чтобы ты поверила в серьезность моих намерений. Или же мог бы одарить золотыми конфетами, чтобы ты сама захотела вернуться за ними, став рабой желаний. Вспомни, что ты испытала в день, когда я ушел? Я мог бы одарить тебя таким наслаждением, что ты не смогла бы без него жить и валялась бы у моих ног только ради одного взгляда и прикосновения к обнаженной коже. А мог бы обещать вернуть воспоминания об Артане. Дать клятву уйти и оставить эту планету вам.

Я хорош в заключении сделок. Но с тобой, Селеста, – он выставил палец вперед, как если бы это был заостренный кинжал, добравшийся до моего сердца, – я этого делать не буду. Потому что неизвестность пугает гораздо сильнее любых прямых угроз или уговоров. Каждую минуту ты будешь спрашивать себя, когда кончится мое терпение. Когда я устану ждать твоего возвращения и начну действовать? Это будет есть тебя заживо, и ты костьми ляжешь, чтобы вернуть себе ариус, а потом прийти ко мне вместе с Ником. Я не стану вас преследовать, не стану заставлять или устраивать игры. Вы свободны. Но каждую минуту помните – я жду. И мое терпение не безгранично.

С последним словом к Ктуулу вернулись тысячи золотых капель, впитавшихся в его кожу, как бисеринки пота, сделав ее золотой и гладкой, отчего непроизвольно потянуло прикоснуться, чтобы ощутить ее прохладу. Он сделал невероятно глубокий вдох, втягивая золото через поры, а потом выдохнул золотистую пыльцу и открыл глаза.

– Амулет уничтожен. Кажется, Ола решил, что нам не следует покидать эту планету. Тем хуже для него.

Глава 16. Под знаком поражения

Селеста

Я все пытаюсь сообразить, что будет дальше. Кажется, я должна была расслабиться и принять тот факт, что от меня мало что зависит, а потом Ктуул отправил меня в дорогу, просто чтобы помотать наши нервы. Да, все выглядит именно так. И даже последнее напутствие оказалось проклятой загадкой:

«Когда увидишь ребенка, сразу поймешь, что делать. Помни, это твой последний шанс доказать, что ты чего-то стоишь».

Вот уже второй день пытаюсь разгадать этот ребус. Второй день самого удручающего путешествия в моей жизни. Даже поездка семейства Винцелей в столицу проигрывала этой. В конце концов, тогда со мной была семья. Новый спутник не вызывал никаких приятных чувств.

Так уныло. Слишком серо и невыразительно, слишком холодно для майской погоды, слишком мокро. Отвратительный мелкий дождик противно моросит, ударяя по крупу пегой лошадки, скатываясь вниз, в бурую грязь.

Некогда шумный и многолюдный королевский тракт превратился в пустынную грязевую дорогу, на которой, кроме ворон и нескольких сломанных повозок, нам никто не встретился. Это сильно портило настроение, ведь мы понятия не имели, куда делись люди, а мой спутник уверял, что других вариантов нет.

Томар Бай, великий колдун, не мог разом перенести нас в долину Винцель, на границу с эльфами. Изменения хаоса затронули все виды магии, и теперь ему нужно было найти надежную точку опоры, чтобы переместиться. Пока он ее не нашел. А лететь на крыльях я и сама была не готова – слишком хорошо запомнились сильфы.

«Томар – отличный колдун и надежный спутник. Без него ты и до границы столицы не доберешься, учитывая, что сейчас происходит в округе. Во всем полагайся на него. Без ариуса – ты обычная драконица, которая легко станет добычей новых хищников. И я говорю не о монстрах», – мягко втолковывал Ктуул, когда увидела колдуна, стоящего рядом с моей лошадью.

«Мне он неприятен».

«Может, стоит послать с тобой Туулу?» – в притворной задумчивости протянул вечный, и вопрос был исчерпан.

Теперь же я просто мечтала о компании проклятой богини, которая так грустила, когда узнала, что я покидаю их. Лишь понимание, что Ктуул не одобрил ее действий, успокаивало сердце. Ему явно не понравилось, что она стерла мою память, но вечный не стал исправлять злодеяние.

«Будь что будет, милая Селеста. Возвращайся поскорее и захвати Никлоса. Мое терпение на исходе».

Эти треклятые слова громом стояли в ушах, и я вновь поморщилась, выуживая из сумки яблоко, чтобы перекусить. Все таверны и постоялые дворы, что в изобилии встречались на нашем пути, были закрыты. Или сожжены. Или просто заброшены, а в темноте распахнутых дверей мерещилось что-то черное и живое. Непрекращающийся дождь нагнал туману, и мне чудились странные тени, мелькающие на пустой дороге позади нас.

Даже лошади чувствовали, что здесь нечисто. Они пугливо прядали ушами и старались держаться друг к другу поближе, хотя мне это не нравилось.

– Долго еще? Это твое надежное место находится где-то конкретно или же висит в воздухе, как воздушный шарик? – яблоко оказалось червивым и неспелым, и я выбросила его под ноги, где его с удовольствием схрумкала моя ненасытная и своенравная лошадь.

– Терпение, Селеста. Когда окажемся рядом – сообщу.

Я недовольно фыркнула и нахохлилась, как воробей, сумрачно поглядывая в серое небо. Слишком много противной воды. Слишком все достало. С одной стороны, хотелось бежать и лететь на крыльях, чтобы поскорее закончить этот путь, а с другой – никогда не заканчивать, ибо я не знала, что делать. Вернуть ариус? Что я должна почувствовать, оказавшись рядом с ребенком? Интересно, как мама назвала брата? Как она отреагирует на мое возвращение? Мы не виделись с той самой роковой ночи в нашем замке. Что стало с моим домом? Остался ли он, или же на его месте теперь развалины, в которых обитают крысы да гуляет стылый ветер?

– Я давно хотела спросить: когда тебя завербовал Ктуул? Почему ты вообще его послушал? – скорее от скуки, нежели действительно желая знать, поинтересовалась я у Томара, успокаивая лошадь, когда с ближайшего дерева сорвалась стайка птиц.

Колдун прочесал отросшую бородку и как-то по-свойски усмехнулся.

– Дай подумать… кажется, это случилось в момент, когда я смог вырваться из огня инквизиции и взлететь, что до того дня считалось невозможным. Я сумел преодолеть закон Армаса-Вердэ, который гласил, что колдовству неподвластен воздух. Этот закон спас мне жизнь, иначе инквизитор связал бы меня куда крепче, – мужчина с наслаждением потянулся и резко выпрямился, говоря с бо́льшим чувством: – Я сумел долететь до океана и дальше. Из последних сил, весь объятый пламенем, я вздумал пересечь водную пустыню, даже не представляя, на что себя обрекаю. И вот, когда закончились силы, и я распрощался с глупой надеждой выжить, неведомое притянуло меня к себе и утащило под воду, прямо к дышащему голубым пламенем драколу. Всего лишь пара слов пугающим голосом – и я нашел в себе магию уничтожить эту тварь и забрать ее пламя. Так я познакомился с Ктуулом и обрел нового себя.

– Значит, ты никогда не был верен Каргам? С самого начала плел заговор против короны?

– Собственно говоря, да. Моя преданность Ктуулу безгранична. Он – мой бог и спаситель. Надежда и опора. Он обучил меня премудростям магии, помог найти цель в жизни. Я всем обязан ему.

Мне захотелось врезать Томару, да посильнее, но я осадила себя. В чем-то он был прав.

– А как же клятва? На книге Сделок?

– О! – восторженно воскликнул он и подмигнул, чуть сдерживая коня. – Это самое потрясающее. Я ее не давал. Придумал, но сам не произносил. Король Вернон, получив мое предложение, даже и не подумал с меня ее требовать. Это должно было само собой разуметься. В церемонии был отведен момент, когда слова срывались с моих уст, но это был лишь текст. И с каждым выпуском я читал его, но не подписывал. Маленький штрих, позволивший отбирать сильнейших новичков и не подпускать их к академии, обучая лично, вдумчиво и с прицелом.

– Морвиусы.

– Ну да. Столетиями мы готовили почву для возвращения Ктуула. А когда все было готово – вмешалась ты и чуть все не испортила.

Я непонимающе уставилась на него.

– Тьен. Самая гениальная часть плана. Он должен был забрать у Никлоса нориус, тем самым разорвав сделку Каргов с вечными. Видишь ли, по условиям выходило бы, что король сам допустил утерю своих сил, а это нарушение. В итоге возвращается Ктуул и убивает Тьена, передавая обратно нориус истинному носителю. Выступая в роли спасителя и бога для нашего недалекого короля. Это было бы восхитительно, если бы не ты, – он окинул меня мрачным взглядом. – Признаюсь, был момент, когда я хотел убить тебя. Но вечный отговорил, сказав, что нужен носитель ариуса, а узнав тебя поближе, бог вынес вердикт, что ты идеально подходишь на роль жертвы. План изменился, ты оказалась ключевым персонажем. И все получилось. Ктуул читает души людей, как открытые книги. Его гений сильнее ваших потуг. Он всегда получает желаемое.

На это мне нечего было сказать. Горько осознавать себя марионеткой. Вдвойне обидно слышать это от такого, как Томар. Он говорил о своей надежде, о будущем и прошлом. Всю дорогу я слушала, как много старый бог ему дал.

Мой спутник был опытным колдуном, но некоторые раны наносятся так глубоко, что никакая сила не способна их вытравить. Страх перед огнем, чувство беспомощности, одиночества, боли от предательства близких… Томар родился в стране, где колдунов сжигали, а ведьм топили. Магия была под запретом, но как можно запретить то, что поет в душе? Мужчина познавал колдовство украдкой, тайно, он отыскивал родственные души, и вместе они учились сплетать волшебных бабочек и исцелять лесных зверей.

Слушая его, я видела молодого любознательного парня, который до конца не верил, что магия, сделавшая столько хорошего, может быть предана огню. Так было до того дня, когда ковен был раскрыт, и их подвесили за пятки в попытке выяснить имена сбежавших. Так он узнал, что среди них был предатель. Человек, который отрекся от магии и стал инквизитором.

Спустя годы Томар вернулся на родину и убил его.

– А как же Амалия? – как-то спросила я его, когда в сумерках мы разожгли костер в лесу рядом с дорогой.

Мы опасались сходить с тракта. За три дня путешествия никто не встретился на нашем пути, кроме странных собак с серыми шкурами и черными лапами. Мой спутник отогнал их магией, и они, скуля, убрались прочь. Позже мы наткнулись на растерзанного оленя, на боку которого виднелись огромные рваные раны.

– Маля не часть этого. Я пытался держать ее подальше, но деятельный характер девчонки чуть не свел меня в могилу. Милосерден Ктуул, раз не убил ее за все, что она натворила. Много раз я порывался вовлечь ее в дела морвиусов, но дочь слишком своевольная, независимая и преданная своим идеалам, чтобы быть одной из нас. Когда все это закончится, надеюсь, мы сможем вновь быть вместе. Как отец и дочь, – с необычной грустью проговорил Томар, вглядываясь в пламя костра. – Если, конечно, магия шаманов не влезла ей под кожу и не изменила мою малышку. Тогда она будет потеряна навсегда.

– А ты думаешь, будет счастливый финал? – жесткость в голосе, как сталь, взрезала воздух. – Вечный ясно дал понять, что сделает с миром-тюрьмой. Он уничтожит нашу родину. Использует ядро планеты, чтобы насытиться и отправиться дальше, а это ожерелье погаснет навсегда.

– И мы отправимся вместе с ним в девственно-чистый мир, где не будет зла. Мы создадим новое будущее, – с маниакальной верой в глазах ответил колдун, с сожалением поглядывая на неразумную меня.

– Ты так уверен в этом? Он сам тебе сказал или ты додумал его скользкие речи? Поверь, Ктуулу плевать на всех, кроме Ника. Может, еще Туулы. Он явно не планирует забирать людей с этой планеты.

– Не людей. Морвиусов. Его преданных последователей, которые, несмотря на тысячелетия гонений, пытались освободить вечного. Он не оставит нас.

Мне бы его уверенность. Такую чистую и незамутненную, что все мои жестокие слова – как об стенку горох. Томар твердо стоял на своем и лишь посмеивался над моими потугами поколебать веру в старого бога. Что же, жизнь рассудит.

А на рассвете за нами вернулись псы.

* * *

Признаться честно, у меня был план бросить Томара на границе с эльфами и дальше действовать по уму. Возможно, я обдумывала вариант, в котором его возьмут в плен и выведают все, что ему известно. Словом, не думала, что путешествие окажется таким… кровавым. Особенно его финальная часть.

Даже когда на нас напали псы, а магия колдуна перестала действовать, рикошетом отскакивая от серых шкур, из-за чего пришлось пустить лошадей вскачь по скользкому и ухабистому тракту, я была уверена, что все получится.

Даже в момент, когда моя лошадь оступилась, и раздалось дикое ржание, когда я слетела в канаву, успевая сгруппироваться и выставить вперед руки, оказываясь в капкане из собачьих пастей, страх лишь щекотал нервы, а адреналин заставлял по-звериному рычать в ответ.

Я видела, как псы набросились на раненую лошадь. Видела, как брызнула кровь, а небо заволокло красным туманом, вгрызающимся в плоть собак, заставляя их визжать. Они носились вокруг меня, и только самая большая оставалась на месте, игнорируя магию морвиуса. Она низко держала голову, и шерсть у нее на загривке стояла дыбом.

Вот псина ринулась вперед, а я выставила маленький нож прямо под горло собаки. Она налетела на него, и мы вместе перевернулись через себя, столько мощи было в неправдоподобном создании. Мгновение – и я выдергиваю лезвие, спихивая с себя тушу. А надо мной – протянутая рука и гарцующий на лошади Томар.

Туман лишь ослабил псов, дав нам время сбежать. Мы мчались изо всех сил в надежде, что следующая деревушка подарит нам частокол из острых кольев и крепких мужиков с огнем и вилами. Однако деревня встретила жуткой тишиной, следами запекшейся крови и белесыми костями.

Конь под нами выдохся, его бока покрывала красная пена, а изо рта вырывались кровавые хлопья. Он больше не мог бежать. И я уже кричала колдуну, что пора взмывать в небо и убираться из этой моровой деревни, к морвиусам в ад, когда он замер, вдыхая полной грудью смрадный воздух. А потом счастливая улыбка озарила окровавленное лицо, и он заявил:

– Я нашел.

Так мы и переместились. Под собачий вой, бросая лошадь на произвол судьбы – Томару попросту не хватило сил забрать и ее, так что псы хаоса получили свою добычу. А мы оказались на границе долины Винцель и Ауэрских лесов.

Я, правда, думала, что все закончилось.

– Что за?.. – воскликнул Томар, прежде чем его тело взорвалось, как от попадания пушечного ядра, и разлетелось на мелкие кусочки, с ног до головы окропив меня потрохами и кровью.

Да. Именно так я и познакомилась с Морой.

* * *

Что нужно было знать об этой вечной? Из воспоминаний Клэрии выходило, что Мора была особенной. Остальные были избраны Ктуулом и доведены до совершенства тем или иным способом. Не каждый вечный был допущен до пожирания планет, некоторые получали бессмертие и великие силы иными путями. Мора была исключением.

Начнем с того, что она попала на эту планету, преследуя эльфов, являясь представителем их вида. Просто другим.

Когда-то эльфы делились на две расы. Черные эльфы существовали под светом Изиды, мрачного светила родного ожерелья. Светлокожие эльфы были с планеты Ислы, где иное солнце одаривало их кожу белым покрывалом. В памяти Клэрии мало подробностей того, что случилось с эльфами. Удалось узнать, что они воевали друг с другом до полного уничтожения. И белые победили. Но победа оказалась пирровой, так как последняя черная эльфийка, видя, что поражение неминуемо, обратилась к ядру своей планеты. И та, впитав в себя свет Изиды, отдала ей все, что было, обрекая оставшихся и саму себя на гибель.

Так Мора стала вечной. Она поклялась преследовать эльфов, пока не погибнет последний из них. И отправилась в погоню, когда уничтожение планеты Ислы вынудило белых бежать. И так она попала в мой родной мир, где встретила Ктуула.

Нельзя точно сказать, была ли она, как и другие, очарована старым богом, или же запуталась в его паутине лжи, или же держалась подле, не имея возможности самостоятельно уничтожить ненавистных эльфов. Факт один – она стала его любимицей. Ярчайшей звездой пантеона вечных.

К ее сожалению, тогда Море не хватило сил влезть в леса эльфов, чтобы добить их. Они крепко сплели корни деревьев с центром планеты. А способ, при помощи которого вечная достигла планеты, был завязан на эльфах и не годился, чтобы свободно уйти из этого мира. Так что Море пришлось усмирить свою месть – Ктуул жестко дал понять, что не намерен умирать из-за ее абсурдных желаний.

Все это определенно было затишьем перед бурей. К счастью для старого бога, появился Карг, и история поменяла вектор движения на тысячи лет.

А теперь Мора не намерена была придерживаться прежних договоренностей. С новой страстью она обратила свой взор на леса эльфов. Больше никаких сделок и полумер. Тысячелетия в мире Грез сожгли остатки ее души дотла, и она готова была уничтожить эльфов, даже если это убьет ее саму.

Обладательница жестокого характера и жуткой красоты, темная эльфийка была совершенна. И безумна одновременно. Не самый лучший враг. Попасть к ней в плен – все равно, что побывать в мясорубке.

* * *

– Хотела бы устроить тебя получше, но зачем? Эльфы уже знают, что ты здесь. Скоро кто-нибудь придет, – мягко заявила она, разглядывая меня в полутьме небольшого шатра.

После взрывной смерти Томара вокруг меня возникли черные, как угри, твари, хватая за волосы, будто зомби из мира Клэрии. От них разило тиной и гнилью, а на ощупь – как если бы касалась сама смерть. Их было так много, что вскоре я не видела ничего, кроме черных лиц и блестящих, полных безумия глаз. «Аргэктуанлэху», – шептали их губы, пробуждая жуткие воспоминания. Рядом с ними я утратила связность мыслей и не смогла обратиться ко второй ипостаси, чтобы взмыть в небо и убраться подальше.

Я могла только кричать.

И так до момента, пока они не притащили меня в этот шатер, не связали, выкручивая руки, чтобы не смогла обернуться драконом. Я умолкла, когда увидела ее.

– Знаешь ли ты, что это такое – быть последней в своем роду? Без будущего и с ужасающим прошлым? Ты боишься меня. Вижу в твоих глазах знание о том, кто я и что собираюсь сделать. Считаешь меня злом? Думаешь, раз я стремлюсь убить белых эльфов, то я злодейка? Плохая? Ты понятия не имеешь, что они из себя представляют! Этакие белые ангелы, посланные с небес, дабы обрушить силы зла, – Мора говорила, не затыкаясь, и кровавые угли мелькали в серых глазах.

Красотка в кожаном костюме и с пирсингом заостренных ушей, с синими губами на эбонитовой коже. Сложно было представить, что в этой стройной и утонченной диве скрывается сила смерти. Белые татуировки ветвились по ее телу, как живые, они были способны выбраться наружу и, как ариус, оплести врага сетью, сдавливая змеиной силой удушения.

– Они – трусы. Созидатели! – патетично протянула она, наклоняясь ко мне так близко, что я почувствовала запах крови из ее рта. – Мы, темные, никогда не отказывались от своих корней. Мы уважали безжалостность природы. Гармония? Мир? Созидание? Чушь! Природа признает только силу! Хищник запросто сожрет добычу живьем: зачем напрягаться, если жертва не в состоянии убежать? Вот она – сермяжная правда жизни. Наше глобальное отличие. Мы всегда были зверями на вершине пищевой цепи. Но для белоухих чистюль – зло во плоти. И они решили, что без нас ожерелье станет лучше. Но даже тогда они не бросили вызов, предпочли довести ситуацию до абсурда, чтобы мы сами напали! Иначе зачем они постоянно лезли под ноги?!

Я не совсем понимала, к чему Мора разоряется передо мной. Как-то было плевать на предысторию ее вражды. Я хотела понять, какого морвиуса она задумала теперь. Видимо, это отразилось на моем лице, раз она досадливо хмыкнула, пошевелив кончиками ушей.

– Туула передает привет. Ее братец свихнулся, раз решил, что мы позволим ему и дальше тянуть из нас силы, чтобы оставаться самым могущественным на планете. Я никому не позволю забрать силу Изиды! Это мое – по праву! Так что он может катиться в преисподнюю со своими эмоциональными забавами – мне эти игры ни к чему. Я выполню свою миссию, чего бы мне это ни стоило!

Только я попыталась открыть рот, как тотчас взвизгнула – удар плетью по губам разбил их, прочертив по коже кровавые следы. Сплюнув, почувствовала, как зашатались передние зубы. Темная эльфийка определенно не желала меня слушать. Только говорить. Только выплескивать свой яд, превращая все в гротескный танец слов.

И она продолжила бы громогласно разоряться, если бы на пороге шатра не возникла невозмутимая Туула. Девушка скользнула внутрь, поражая нас роскошным перламутровым нарядом с глубоким декольте. Гнев Моры сдулся, как шарик. Она даже посветлела лицом, улыбаясь нежно.

Девушка с белыми волосами и черной кожей смотрелась поразительно контрастно с белокожей фиалкой, которая обняла ее и поцеловала в губы страстным и мягким поцелуем. Их объятия не разжимались еще очень долго, пока Туула не отстранилась, попросив разрешения побеседовать со мной наедине.

Шумно дыша и явно желая продолжения, Мора медленно кивнула и, прежде чем уйти, пообещала устроить ад, если в ближайшее время из леса никто не выйдет.

– Не беспокойся, я не дам тебя в обиду, – мягко сказала сестра Ктуула, когда мы остались одни.

В углу комнаты нашелся кувшин с водой и чистое полотенце. Богиня опустилась ко мне и осторожно смыла кровь с лица, досадливо цокая языком, сокрушаясь о нанесенных увечьях.

– Ее иногда заносит. Слишком много боли в сердце. Мне пришлось научиться терпению, чтобы суметь добраться до нутра эльфийки. Там – тьма. И она мечтает вырваться наружу.

– Что все это значит? – хрипота в голосе ужаснула, но, видимо, мне было совсем паршиво.

После стычки с псами, после гибели Томара, да еще побывав в цепких объятиях слуг Моры – неудивительно, что я так отвратительно себя чувствую.

– Я все спрашивала себя, куда подевались остальные? Почему они кажутся тенями, а не настоящими братьями и сестрами? Не сразу разобрала иллюзии Ктуула. Не сразу дошло, что все эти тысячелетия он, связав нас всех, пил по чуть-чуть, чтобы оставаться великим. Многие были опустошены до смерти. Их он объявил погибшими в борьбе с грезами. Остальные были так слабы, что позволили ему испить до дна. То же самое он планирует и для оставшихся. Мы – лишь корм. А его обещание отпустить меня – обманка. В чем смысл свободы, если я умру, не прожив и года? – глаза Туулы влажно мерцали в полутьме.

Казалось, что ничего из сказанного на самом деле не тревожит вечную. Но я видела, как больно ее ранит собственное открытие.

– Нам нужна сила. Нужен противовес, чтобы Ктуул был вынужден согласиться с нашими желаниями. Пришлось немножко схитрить. Он не знает, что происходит. Его ожидает большой сюрприз.

– А я опять – разменная монета?

– Нет, – одним движением она сбросила мои оковы и взяла за руки, выводя линии вдоль красных следов от веревок. – Ты – мой самый ценный актив. Видишь ли, Ктуул в действительности не берет тебя в расчет. Ему нужен Клос в обличии Демона. А я считаю, что ты – не довесок этого совершенного создания. Я считаю, что ты, в силу своей слабости, способна убить моего брата. Просто потому, что он недооценивает тебя.

Я ничегошеньки не понимала из того, что она говорит. Не понимала, как я могу его убить. Как вообще способна повлиять на его планы? Ведь я – ягненок, на закланье ведомый. Откуда вырастут клыки?

Видя это, богиня помогла подняться и отвела в дальний угол шатра, к маленькому столику с фруктами и холодным мясом. Я набросилась на еду, изголодавшись за последние сутки, а Туула пока рассказывала то, чего я не знала.

– Не могу вложить в твою голову план, как победить его. Он почует мое вмешательство, и все пойдет насмарку. Тебе придется проявить изобретательность, а для этого стоит узнать, с чего все началось.

Она поудобнее устроилась в кресле, забирая со стола бокал с вином. В полной тишине, нарушаемой только шелестом ветра, черты ее лица поплыли, обретая облик, что вечная набрасывала на меня во дворце.

– Знаешь, почему я одарила тебя такой невыразительной внешностью? Это напоминание о том, как я выглядела, будучи смертной. Наша с братцем история ужасна и удивительна, ведь мы происходим из жестокого мира, где я была счастлива. У меня были сотни братьев и сестер, любимая мама и обожавший меня отец. А я была доверчивой, наивной дурнушкой. Не обладала никакими особенными талантами. Ни красотой, ни острым умом. Но была доброй. И за это меня все любили, а кое-кто ненавидел.

Она пригубила вино, погружаясь в воспоминания. Ее плавная речь очаровала меня, и я будто видела все наяву.

«Отец был властелином планеты. Алвус брал все, что хотел, ведь все принадлежало ему. Встретив девушку редкостной красоты, он взял ее в наложницы, как сотни других красоток нашего мира. Это было в порядке вещей. А мать Ктуула была необычной красавицей. В чем-то уникальной, ведь она была украдена с другой планеты, являлась дочерью другого властелина, который после поединка был вынужден уступить.

Отец обожествлял ее, а она – боялась. Была слабой сердцем, и никакая магия не в силах была вылечить девушку. После каждой ночи любви она неделями не вставала с постели, не в состоянии выдерживать пламя страсти безжалостного правителя. Зачав ребенка, красавица пыталась избавиться от него, страшась того, кого должна была породить. Отец удержал. Алвус считал, что ребенок сильнее свяжет их. После он говорил, что это самая крупная ошибка его жизни. Девушка умерла родами.

Так появился Ктуул. С рождения слабый, он не обладал ни физической силой, ни внешним сходством с родителями, поэтому отец не смог его полюбить. А спустя год Алвус встретил мою маму, и через два – родилась я.

Мы с Ктуулом росли в детском дворце среди других детей властелина. И если я получала все, что хочу, то брат довольствовался объедками. Его ждала незавидная судьба, ведь мальчики по достижении совершеннолетия должны были сражаться за право жить. Испытание проходили не все.

Ктуул справился, но отца это только разозлило, ведь мальчик сжульничал, он использовал силу разума, а не тела. И брат не получил от Алвуса долгожданного признания и одобрения. Тогда в нем что-то умерло. Мальчик, который тянулся к отцу, который пытался заслужить любовь, исчез, и родился тот, кого ты знаешь. Опасный хищник. А на контрасте была я. Нежная и драгоценная дочь, самая любимая из всех и единственная, кто любил Ктуула.

Его бесило во мне все. То, что я дочь женщины, ставшей законной супругой властелина. Дочь, не обладающая и крупицей таланта, но любимая всеми. А он – изгой. От него все отворачивались вслед за нашим отцом. В конце концов брат замкнулся, накапливая силы для мести. Если отец не может его полюбить – так тому и быть. Значит, он заслужит его уважение иным способом.

Ктуул углубился в изучение магии, добираясь до самых истоков. Магия хаоса помогла превозмочь слабости тела, и он добился того, чего не смог отец ради матери – полного исцеления. Но даже тогда Алвус не признал его. И брат вызвал властелина на поединок крови.

Так было заведено – сын должен убить отца, чтобы стать следующим властелином планеты. Поначалу никто не верил, что Ктуул осмелится. Никто не верил в его победу, а Алвус считал, что парень лишь пытается привлечь к себе внимание. Он думал, это будет легкий способ избавиться от ненавистного отпрыска.

Никто не верил в победу Ктуула, кроме меня. Я умоляла брата отказаться, умоляла взамен выбрать изгнание, ведь после вызова иного способа выжить обоим нет. Но Ктуул сделал это, и отец проиграл. Сила сына оказалась слишком велика. И началось кровавое пиршество. Мой брат, мой дражайший и любимый братец, которого я считала в глубине души добрым и тянущимся к любви, начал убивать…»

Туула прервалась, вновь обратившись к вину. Когда заговорила опять, ее голос звучал резко и твердо.

«Он убил остальных. Убил всех наших братьев и сестер. Так не поступали с древних времен. Но он сделал это. А потом убил мою мать и остальных наложниц. На других планетах решили, что парень свихнулся, что он безумен, и объявили войну. Они не подозревали об истинных масштабах его способностей и ума. Ктуул нашел себе наставника из древней расы, который научил его вскрывать ядро планеты и забирать силу звезд. Брат в бездне своей жажды силы сделал это с нашим домом, чтобы победить остальных властелинов и захватить ожерелье целиком. Единственная, кого он пощадил, была я. Он честно признался, что хочет растоптать все, что мне дорого, хочет, чтобы я стала такой же, как и он.

Ему это удалось».

Туула хищно улыбнулась.

– Ты не можешь себе представить, на что окажешься способен, если тебя толкнут в пропасть. Ктуул уготовил мне судьбу своей вечной игрушки – отпускал и давал возможность поверить, что я свободна, а потом приходил и забирал все. В конце концов я отказалась уходить. Я устала от мнимой свободы и стала превращаться в такую же, как и он. Правда, интересная история? Брат и сестра, ненавидящие друг друга.

– Что ты хочешь услышать? Что я должна ощущать? Сочувствие? К тебе и Ктуулу? Или что? Как это должно повлиять на меня? – спрашиваю немного раздраженно.

Меня не заботила история давно прошедших дней. А новые знания о вечном лишь подтвердили мысли мертвой Клэрии. Психопат и конченая тварь.

– Нет. Ты должна понять одно – Ктуул тысячелетиями искал любовь. Ради этого он начал создавать последователей. Во многих мирах основал религию имени себя. Он получил желаемое. Его извращенный ум достиг таких высот, что он с легкостью влюблял в себя миллионы душ. Но это лишь злило брата, ведь он ничего не чувствовал. И это стало его целью – почувствовать. Полюбить. Он верит, что Клос – его родственная, искалеченная, как и он, душа. Верит, что с ним испытает недоступное.

– Невозможно. Ктуул не способен любить. Именно поэтому он так успешен в том, что делает. Ему не мешают чувства.

– Наша слабость кроется в нашей силе, – проницательно заметила Туула. – Брат хочет любить и быть любимым. Но какая любовь ему нужна? В чем проявляется его уязвимость? Знай, что алмаз в его лбу – символ властелина. Это то, чем он ни с кем не делится. Но я знаю, что он намеревается одарить этим Клоса, считая, что это доверие сделает их равными, откроет в нем недостающее. Он уверен, что Никлос, обретя искомое, не предаст его. Знай и то, что Ник, даже став властелином, не сможет победить Ктуула.

– Ну и к чему ты ведешь? Какой от всего этого прок?!

– Мм-м, мне кажется, я дала тебе все для успеха. Осталось только правильно распорядиться картами.

Я собиралась возразить, когда полог шатра откинулся, и показалась Мора, измазанная кровью с ног до головы. Она улыбнулась, демонстрируя белоснежные зубы:

– Прислали парламентера. В жизни не догадаетесь, кого.

Глава 17. Кто ты мне – друг или враг?

Никлос

«Все нити ведут к тебе, мой дорогой ученик. Нет амулета, нет спасительного пути из этого мира. Только ты способен вытянуть нас отсюда. Присмотрись получше к тому, что происходит с эльфийским лесом, вглядись в корни деревьев, и ты увидишь истину. Узнаешь, насколько важным ты стал для всех нас.

Вдумайся и в последствия. В то, как к тебе относятся. Посадили в клетку, как животное, надели поводок, чтобы удержать. Еще немного – и на твоем лице возникнет намордник, а перед глазами – кнут дрессировщика. Это то, что они сделают с тобой, если почувствуют слабину.

Помни, в этом мире у тебя нет сторонников, кроме меня. Помни, что даже твоя драгоценная Селеста выбирает Артана Гадельера, своих родных, эльфов и даже подводников. Она будет сражаться за семью, частью которой ты так и не стал.

Никогда не забывай о том, какое место тебе отведено. И сделай то, о чем прошу, иначе я убью ее…»

Напутствия Ктуула злили Ника, и он отчаяннее сжимал кулаки, оглядывая сверкающую бесконечность. Будь ярость материальна, он бы взорвал все зеркала мира и уничтожил бы это место в назидание остальным. Они не имели права сажать его сюда, не разобравшись! Не имели права обращаться с ним, как с опасным зверем, который подлежит укрощению!

Сколько раз за эти дни его пытались отравить Черной пьеттой, смешивая с ядами других опасных растений. И Артан, этот болван, все твердил, что пока Селеста не вернется к нему, Никлос останется в плену.

Это было даже не смешно. Арт не верил, что Ник рядом с Ктуулом такой же пленник, как и Селеста. Что не существует никакой связи между его свободой и ее. Что вечный будет делать все, что пожелает, а желает он одного – уничтожить этот мир и свалить из обломков, используя Никлоса.

Слова Ктуула об их особой связи казались издевкой, глупой насмешкой над его привязанностью к Селесте. Он не понимал подоплеку действий старого бога и считал все это жестокой игрой, чтобы влезть к нему в голову и превратить в раба.

Даже самому себе Ник не признавался, что иногда, думая над предложением Ктуула, он чувствовал темный отклик. Нет, его ужасала мысль об уничтожении родины, но идея бессмертия, свободы сердца и путешествия среди звезд… Такое привлекало его больше, чем быть королем, человеком, вынужденным тратить жизнь на проблемы других. Он разочаровался в своем правлении и происхождении. Больше не желал быть тем, кем должен. И знал – чем бы все это ни закончилось, он не вернется на трон.

Никлос отказался быть королем.

* * *

Клетка отворилась так же внезапно, как и окружила его. Просто зеркала истончились, обнажая за собой осиновую рощу, полную темно-рыжих красок. За Ником никто не пришел, он был совершенно один и даже растерялся от такой перемены. Когда оглядывался по сторонам, вдыхая горьковатый, с кислинкой, воздух, ему чудился аромат осени, хотя приближалось лето. Что здесь случилось? Почему летние земли эльфов увядают и гибнут? Ему слышалась печальная птичья песнь, до того пронзительная, что замирало сердце, отзываясь на боль в голосах птиц.

Ник обогнул деревья, выходя на узкую тропинку, следуя за трагичным пением. Голоса распадались на низкие и высокие. Он слышал переливчатую трель скрипок и звон колоколов, надрывной вой и безудержные слезы.

Солнце, стоявшее в зените, только поджаривало краски осени, делая их невыносимо пестрыми и слишком насыщенными для той печали, что пала на Ауэрские леса. Выйдя на берег широкой реки, он увидел белые лодки с ажурными бортами, в которых лежали безмятежные тела мертвецов, укутанные в летучие саваны. Над их головами порхали птицы и мелкие насекомые, от волос исходил белесый свет, и в яркости осени они казались белыми пятнами, что пускает солнце по воде. Миг – и лодки растворились дождливым блеском.

Медленно смолкла тягучая музыка и воцарилась бесконечная, пустая тишина. Только тогда Ник сбросил очарование прощальной мелодии и огляделся, замечая на берегу сотни эльфов, бросающих лепестки цветов в воду. Они расходились в разные стороны, полностью игнорируя его, пока он не увидел Артана в черном костюме, стоящего напротив и холодно на него глядящего.

Сколько же невысказанной злобы затаилось в ясных глазах! Его бывший маршал и друг взирал на него свысока и едва терпел его присутствие, усилием воли гася желание вновь наброситься и убить за все то зло, что Никлос принес в его жизнь.

А сам Ник видел перед собой мальчишку, с которым сначала шутливо подрался, потом подружился, да так крепко, что не хотел отпускать от себя. Артан был нужен ему, Артан был для него всем. Пока не появилась Селеста.

– Почему вы меня отпустили? – холодно спросил Ник. – Больше я не дам себя обмануть. Или вы думаете, я не стану мстить за это пленение?

Дернулся кадык на горле Артана, но мужчина удержал гнев в себе. Он многое хотел сделать, но приходилось сдерживаться. Махнув рукой в сторону реки, мужчина заявил:

– Сегодня умер Феликс, старейший эльф земли. Вместе с ним за край ушли и другие пожилые эльфы, не выдержав того, что делает Мора, гасящая звезды. Она пришла за душами всех эльфов. И сказала, что намеревается убить Селесту, если мы не отдадим ей тебя.

Ступор продлился недолго, и Никлос резко захохотал, умолкнув так же внезапно. Он преодолел расстояние и вперил указательный палец в грудь набычившегося Арта:

– И ты ей поверил?! Селеста находится в плену у Ктуула. Как она может быть в двух местах одновременно?!

– Я собственными глазами видел ее пленение. Мора убила Томара, а ее слуги захватили Сэл. Эльфы считают, что черная эльфийка вышла из повиновения Ктуулу и намеревается завершить свою миссию по их уничтожению.

– Да кто она вообще такая?! – отступая, недоуменно воскликнул Ник.

В двух словах Арт объяснил, кто. А потом без обиняков добавил:

– До заката завтрашнего дня Селеста должна быть здесь. Если она тебе дорога, если ты действительно любишь ее, ты сделаешь это. Ты обменяешь себя на нее.

– Что случится завтра?

– Завтра мы лишим Ктуула последнего шанса покинуть эту планету и уничтожить ее.

* * *

Направляясь к выходу из леса, Ник грустно улыбался своим мыслям. «Я мог забрать ребенка, и никто бы меня не остановил. Феликс выступал сдерживающей силой, после его увядания – никаких больше зеркал, отражающих душу заключенного. Я мог бы просто переместить дитя к Ктуулу, и он бы остановил Мору».

Но он этого не сделал. Он знал, что Селеста никогда бы его не простила, поступи он так.

Из слов Артана Ник понял, что, попав к Море, он больше никогда не увидит его и девушку. Знал, что это будет прощание, и Ктуулу придется утереться тем, что есть. Ариус исчезнет навсегда. Все закончится завтра. И он останется один.

Было немного горько сознавать, как мало он значит для людей леса. В их глазах Никлос выглядел пустым местом, это даже хуже положения врага. Они считали его виновным во всем. Считали, что Ник – первопричина всего зла, хоть это было и не так. Люди, которые когда-то сидели за его столом и обменивались шутками за завтраком, теперь провожали его холодными глазами, в которых читалось презрение.

Анка, стоявшая рядом с Се́довым, сжимала кулаки. Они оба горели странным красным огнем, что волнами струился по их коже, не опаляя одежду, но готовясь вонзиться в него горячими стрелами, разрывая грудь. Искореженное лицо Ника наполняло сердце бывшей любовницы удовлетворением. Она наслаждалась его отвратительным видом, говоря глазами: «Ты заслужил все, что с тобой случилось».

На широкой дороге к выходу из леса толпились и другие обозленные люди. Его путь напоминал изощренную экзекуцию, издевку над всем, чем он когда-то был. Раньше его любили. Потом уважали. Боялись. Но никогда он не видел в глазах людей ненависти. Зеленые драконы, собравшиеся здесь, показали, каково это – испытывать испепеляющий гнев толпы.

Ощущение напоминало выход пленного на эшафот, к красному колпаку палача. Взмах топором – и голова, как кочан капусты, летит вниз, под ноги хохочущих зевак.

Мора вполне может устроить это, если так страстно возжелала выступить против самого Ктуула.

Вот выходит Акрош. Единственный, кто кивнул ему одобряюще. Рядом с ним красавица Винелия, а на ее руках – сверток с младенцем. Она смотрит с печалью, но больше с облегчением, что для них все закончилось. Их он больше не увидит.

Как не увидит чету Винцелей с малышом, кричащим на все лады. Мать Селесты выступила вперед, и Никлос остановился.

– Ваше Величество… – прошептала она, и ее глаза, сухие до красноты, увлажнились. – Я проклинаю вас за все, что вы сделали моей дочери. Проклинаю за то, что вы втерлись к нам в доверие и разрушили наши жизни. Проклинаю за то, что вы обещали ее защищать и не защитили! – ее голос звенел, наполняясь силой, а после надломился. – Я также проклинаю себя за то, что позволила вам все это с ней сделать. Вытащите ее оттуда и верните мне.

Ник медленно кивнул, и женщина, прижав утихшего ребенка к груди, вернулась к мужу, склонив голову набок. Да. Он заслужил каждое проклятие.

Стоявшие неподалеку Адегельские, Калиста и Деян, молчали. Пожалуй, они были единственными, кто не особо реагировал на происходящее. Казалось, другая боль сжигает их сердца. И они просто проводили его взглядом, а потом развернулись и ушли.

Казалось, его вышел провожать весь лес. Отовсюду выглядывали незнакомые лица эльфов и людей. Повсюду звучал едва слышный шепот, в котором пополам мешались проклятия и пожелания удачи. Селеста оставалась их путеводной звездой, даже утратив ариус. Они хотели вернуть ее. И только ради этого в его спину не летели камни. Только поэтому они молчали, глядя ему в глаза, будто гадая: действительно ли он готов пожертвовать собой ради нее, или это очередная уловка Ктуула? Но эльфы готовы были рискнуть.

В конце концов, он остался один, и только Артан вышел проводить его до опушки леса. Мужчины шли молча. Бывший друг заговорил не сразу, собирая разрозненные мысли в единое целое.

– Я знаю о проклятии. Знаю, что с тобой делали морвиусы. Знаю, что Томар Бай – Баффор. Знаю, что тебя использовали ради воскрешения Ктуула. Мне все известно, но ничего из этого не отменяет того, что ты сделал с Селестой. Я не верю в злой рок. Не верю, что ты не мог сопротивляться всему. Ты мог остановить себя. Мог отпустить ее, но не стал.

– Да, не стал, – отрешенно подтвердил Ник. – Я отпустил ее в тот день, когда она умерла. Смерть Селесты изменила все. Вам не обязательно было связывать меня зеркалами. Я ни за что не причинил бы вам вреда и ушел бы сразу, чтобы освободить ее. Несколько дней назад Селеста приходила в мой сон, как это бывало прежде. Она едва держится. Только на одной силе воли. И единственное, что она хотела – передать, что любит тебя.

Артан остановился и опустил голову. Ник внимательно всмотрелся в бывшего друга, подмечая, каким усталым тот выглядит. Ушел яркий свет, погас запал, пропала неутолимая жажда жизни, бросавшая мужчину в пучину сражений. Теперь он держался на одной лишь надежде. Вновь подобравшись, Арт окинул Ника тяжелым взглядом и скривил губы.

– Я помню, каким все было простым год назад. Помню, что прежде считал – есть ты и я против всего мира. Против всяческого зла. Я так уверен был в тебе, что любой намек на зло внутри тебя отметал, доверяя тебе целиком. Даже Рупер не сумел поколебать мою веру в тебя. И вот, спустя год, передо мной стоит человек, мне незнакомый. Человек, который украл мою жену. Не только тело ее, но и душу. Селеста любит меня, но раз слияния больше нет, значит, истинная любовь угасла навсегда. Значит, мы больше не подходим друг другу. Значит, ты добился желаемого.

Никлосу захотелось ударить его и крикнуть: «Болван проклятый, она же раз за разом выбирает тебя! Как ты можешь говорить такое?!» Но он сдержался, лишь тень раздражения мелькнула на дне его глаз, отражаясь в глазах Артана.

– Не думай, что я сдался! Не думай, что откажусь от Селесты. Никто в мире на меня не смотрел так, как она. Никто не держался за меня с такой отчаянной нежностью. Мое сердце бьется через раз при мысли, что кто-то другой окажется на моем месте, – Арт вцепился в изорванный ворот рубашки Ника, буквально выплевывая свой гнев и отчаяние. В его горячем дыхании возник дымный привкус, и тогда мужчина заговорил другим тоном. – Я был там, когда она умерла. Я умер вместе с ней. И я никогда ее не брошу. Слияние – это лишь физиология зеленых драконов. Любовь – она находится куда глубже.

– Значит, мы любим одинаково, – хрипло выдавил Ник.

Арт понял, что даже без ариуса король все равно любит и желает Селесту.

Высшие силы, предопределение, биология, проклятие, злой рок и судьба… что это такое, если любовь рождается из того, что вы делаете ради любви? Из того, чем вы готовы пожертвовать ради любви, получая аналогичную жертву? Разными путями оба мужчины пришли к одинаковому выводу. И пускай один из них ощущал горечь утраты, чувство грядущей потери, каждый знал, что отпустит Селесту, если она выберет другого.

* * *

Чем дальше Никлос уходил от сердцевины леса, тем меньше листьев держалось на ветках, тем тише пели птицы в кронах деревьев, тем суше становилась почва под ногами, покрываясь черной коркой. Наконец, он ступил на выжженную землю, окруженную остовами деревьев, падающимиот малейшего ветерка.

Он видел, как умирает природа. Чувствовал аромат гниения в воздухе и слышал глухой стрекот невидимых существ, уничтожающих некогда великие земли эльфов. Мора использовала слуг, которые бросались на купол, защищающий Ауэрские леса, тем самым убивая его.

Слуги спящего оказались слугами темной эльфийки. Вернее, ее способностью извращать живое, делая людей своими рабами. Именно сила Моры убивала жителей прибрежных деревень. Именно она смотрела на него сквозь толщу воды, размышляя, в ее ли силах захватить и его. Мора, как и Ктуул, не спала в силках грез, она билась о клетку, возмущаясь, что и ее сковала сила Сделки. Ктуул обвел темную эльфийку вокруг пальца, приравняв к другим своим детям, но она никогда не была его ребенком и сейчас намеревалась показать, на что способна.

– Дальше тебе придется идти одному, – сухо сказал Арт, когда они приблизились к едва заметной кромке леса. – Эльфийке хватит хитрости, чтобы нанести еще один удар и сделать меня одним из этих.

– Пообещай, что завтра все закончится, и Селеста будет в безопасности. Пообещай, что даже если она будет сопротивляться, вы сделаете то, что задумали.

– Он обо всем узнает. Узнает, что ты допустил это.

Никлос перевел взгляд на Арта и увидел тень беспокойства, как если бы они оставались друзьями, и восемь месяцев назад король не пытался его убить. Будто Арт знал, что одно его существование привело к случившемуся. Знал, что если бы проклятие сработало, если бы Селеста вылечила подводного короля, то Ктуул уснул бы на следующие сотни лет, и мир остался бы цел.

– Это все равно бы произошло. Вечный слишком долго ждал, – отвечая на его тайные мысли, сказал Ник. – Я готов к последствиям, – сухо добавил он, хотя внутри все замерло.

– Тогда желаю удачи и прощай. Надеюсь, мы больше никогда не встретимся.

Кивнув, Никлос вышел из леса, даже не оглянувшись. Он видел в отдалении несколько палаток, вокруг которых расположились ахийские твари. Каждая из них встрепенулась, заметив одинокого путника, движущегося прямо к ним. Над выжженной пустошью, недавно бывшей границей между землями Винцелей и эльфов, пронесся тоскливый вой, и уже через несколько минут его взяли в кольцо черные, безмолвные рабы Моры. А потом показалась и сама эльфийка, а рядом с ней Селеста и самая неожиданная предательница Ктуула. Его сестра.

* * *

– Удивительно, что они согласились обменять тебя на нее. Ты же их козырь против Ктуула. Он бы ни за что не напал на леса, пока ты там, – подозрительно говорила Мора, оглядывая его с ног до головы.

Ее тянуло пощупать его, потрогать, залезть в голову избранника Ктуула и все там переворошить. Эльфийке казалось, что она сможет вскрыть его и сделать своим рабом. Но она останавливала себя, подозревая, насколько сокрушительно все может пойти не так.

Поэтому, затащив его в шатер, она просто наворачивала вокруг него круги, напряженно размышляя, почему так быстро и так легко эльфы согласились его отдать. Видимо, у них был какой-то план. Видимо, она что-то не учла.

– А как бы они меня удержали? – Ник с интересом оглядывал эбонитовую кожу Моры, отмечая ее сходство с жителями жарких заокеанских пустынь, куда он когда-то забрался, пытаясь договориться о поставках интересной черной жижи, обладавшей уникальными свойствами.

Эльфийка была похожа на них, но при этом черты ее лица были остры, как у лисицы, а глаза глубоки и черны. В них плескались фиолетовые отблески, как и у других детей Ктуула. Он всех помечал своим цветом.

Стоявшая поодаль Туула молчала, будто храня какой-то секрет. Она наматывала на палец длинную цепочку, на которой висела скрученная поделка из металла, и облизывала губы, как бы намекая, что за всем стоит именно она. Невидимый кукловод, как и ее братец.

– Со смертью Феликса они больше не могут удерживать меня. Им пришлось договариваться. И так уж вышло, что я ценю жизнь Селесты выше своей, – Ник повернул голову к той, ради которой был готов пожертвовать всем.

Какой же крошечной и маленькой она ему показалась! Он отметил и разбитую губу, и синяки по всему телу, и наспех уложенные волосы, и платье с чужого плеча. Заметил, что она мелко дрожит, что она исхудала, а глаза запали, как черные провалы. Заметил и то, с какой печалью девушка смотрит в ответ, будто говоря: «Ты не должен был так рисковать!» Должен был.

– Это их главный старик, да? Вовремя, значит, им недолго осталось, – довольно кивнула Мора. – Ну что же, раз стены скоро падут, ты, Селеста, можешь валить на все четыре стороны. Хотя я бы не рекомендовала. То, что там скоро начнется, тебе не понравится. Это будет смертельно, так что, если хочешь выжить – оставайся. Как знать, может, тебе удастся пережить грядущее.

– Нет, я должна быть со своей семьей, – отстраненно заявила Сэл. – Но, прежде чем я уйду, мне нужно поговорить с Ником.

– Этому не бывать, – легко пропела Мора, зло поглядывая на них. – Вам, голубкам, не стоит оставаться наедине. А то займетесь всякими шалостями. Начнете переплетать заговоры, строить планы против меня. Уходи, пока я добрая. У меня сегодня хорошее настроение.

В тот же миг от стенки отделилась Туула и подошла к эльфийке сзади, обвивая за талию и что-то шепча на ухо. Она нежно прикусила мочку, и Ник заметил тонкую серебристую нить, опустившуюся между открытых грудей Моры. Женщина вздохнула глубоко и приоткрыла рот, ее глаза заволокло тонким туманом, и она расслабилась, будто отпуская невидимую пружинку.

– Хорошо… пусть поговорят…

И, больше не обращая на них внимания, эльфийка развернулась к сестре Ктуула, заговорщически подмигнувшей Нику, и впилась в ее губы, увлекая за пределы шатра.

– Тебе не кажется, что Мора двигается, как марионетка Туулы? – задумчиво протянул Никлос.

– Да уж, быстро становится ясно, кто из них главная, – кивнула Селеста, а потом предложила сесть за столик.

Ник, изрядно оголодав за прошедшие дни, с удовольствием накинулся на еду, и какое-то время только слушал краткий пересказ слов Туулы и Моры, не забывая вставлять комментарии и добавлять то, что знал сам.

– Ты все еще видишь воспоминания Клэрии? – поинтересовался он, покончив с трапезой.

Сэл невразумительно пожала плечами. Кажется, она уже не особо радовалась своей связи со святой Клэрией.

– А ты выполнил приказ Ктуула? – задала встречный вопрос девушка, одеревенев, как статуэтка.

Было непривычно вот так просто беседовать с ней. Быть физически близко. Смотреть на нее прямо. Слушать глубокий, почти грудной голос. Он чувствовал себя равным ей. Видел, как во многом их мысли схожи. Как быстро она научилась вскрывать двойное, а то и тройное дно интриг старых богов. На удивление приятно было говорить с ней открыто, не строя никаких планов. Как если бы он отпустил себя, больше не притворяясь кем-то другим.

– Эти игры когда-нибудь закончатся или нет? – усмехнулся Ник, разливая изумительно красное вино по бокалам. – Что он потребовал от тебя?

Селеста вновь уклонилась от прямого ответа, лишь сообщила, что игра Ктуула глубже, чем они думают. Посмотрев на свет потолочных фонарей через стекло бокала, она пригубила вино, медленно проговорив:

– Ему нравится смотреть, как другие страдают. Не стоит в этом подыгрывать.

Никлос тотчас сменил тему:

– Я видел Арта. Он ждет тебя. Они все тебя ждут. У эльфов есть план, как оставить Ктуула в дураках. И я прошу тебя, даже если он тебе не понравится – сделай это. Позволь им спасти тебя.

– Меня? О! Ник, я сейчас ни для кого не представляю особого интереса. Моя ценность существует только в твоих глазах.

Поднявшись с места, Ник поднял и Селесту, беря ее за руки и поднося их к сердцу. Столько цинизма, желчи и какого-то невыразимого равнодушия сосредоточилось в ней. Казалось, она полностью утратила желание бороться за себя и теперь с берега реки наблюдала за сражениями других, признав свою уязвимость и слабость.

– Разве об этом я говорил тебе? Разве так я представлял твою борьбу? – он заметил, как по ее лицу прошла волна недовольства из-за того, как легко он угадал ее настроение. – Селеста Каргат, ты действительно считаешь себя настолько слабой, что готова отречься от себя самой? Помнится, даже в самый темный день ты не сдалась. Помнишь? Ты могла убежать, но предпочла вызвать книгу и заключить со мной неравную сделку. Ты усмирила океан. Ты бросила вызов самому Ктуулу! Не было и дня, чтобы ты не пыталась защитить то, что тебе дорого. И вот такая пассивность! Почему?

Девушка могла сказать ему, что она устала, что больше не в силах сражаться с ветряными мельницами, но это было бы неправдой. Гораздо больше она устала быть бессильной. Но цена силы была слишком высока, и она боялась, что осмелится вернуть себе ариус не из-за Ктуула. А из-за того, что сама желала его возвращения.

– Ник, я поступлю так, как считаю нужным, – твердо произнесла Селеста, перехватывая его руки и прижимая уже к своему сердцу. – После всего, через что мы прошли, ты должен принять мою истину. Ты был для меня личным дьяволом. Властелином кошмаров и жутких сновидений. Помнишь сон, где я падала в пропасть, убегая от тебя? Он исполнился – я умерла. Сейчас ты видишь во мне отголоски той потери. Я не сдалась, просто больше не могу быть оптимисткой. Что-то умерло во мне за этот год. Детская наивность, может быть…

Ник обхватил ее лицо и притянул к себе:

– Это наша последняя встреча, Сэл. Я подозреваю, что мы больше никогда не увидимся. Позволь поцеловать тебя и забрать эту боль. Позволь себе забыть обо всем и вернуться в то время, когда ты была счастлива.

Селеста прикусила нижнюю губу. Ее глаза потемнели, и в них ничего нельзя было прочесть. А потом она привстала на мысочки и очень осторожно коснулась его губ. Совсем мимолетно, застыв в нерешительности, удерживая себя от того, чтобы двинуться дальше.

Никлос не торопил. Он обхватил ее за плечи, но более ничего не позволил себе, ощущая, какая осторожная птица застыла в его объятиях.

И тогда она раскрылась, закрывая глаза и погружаясь в то запретное чувство, что посещало почти каждый ее сон. Девушка приказала себе не думать ни о чем, кроме его рук, его дыхания, объятий, того, как деликатно он притягивает ее к себе, опускаясь на стол и сбивая с него бокалы с вином и вазы с фруктами. В шатре разлился пряный винный аромат, и точно такой же ощущался на языке, дурманя и без того дурную голову.

Они исследовали друг друга, как в первый раз, будто до этого никогда не были вместе. Будто прежде им не доводилось никого целовать с такой сдержанностью и ощущением, что одно неловкое движение разобьет стеклянные сердца, и их птицы навеки улетят свободными в небеса.

Да. Всего один поцелуй. Но как много он им сказал о них самих.

Глава 18. Подрезанные крылья

Селеста

После прощального разговора с Ником губы горели огнем. После поцелуя я была готова возненавидеть себя за то, что почувствовала в тот момент. Почему жизнь не может быть простой и понятной? Почему я чувствую то, что чувствую, и разваливаюсь на две одинаково кричащие половинки? Что за треклятая двойственность?!

На выходе из шатра меня поймала Туула, она улыбалась, говоря:

– Нет крепче пут, чем те, что мы сами вокруг себя плетем.

Я промолчала, и всю дорогу до леса ее слова звучали в ушах снова и снова, а щеки пылали огнем. Я была не готова увидеть на опушке Арта. Была не готова сказать ему, что я грязная, что после всего у меня есть чувства к Никлосу. Это разрывало изнутри.

Но вот, падая в его объятия, забываю обо всем, вновь вдыхая родной запах. Вновь успокаиваясь оттого, что он рядом. Чувствую себя ребенком под защитой, когда я с ним. Никаких тревог, никаких бед, только он, а все прочее остается за бортом.

Кажется, мы о чем-то говорили, пока углублялись в лес, а я исподволь наблюдала за ним, пытаясь восполнить эмоциями забранные воспоминания. Как сказать мужу, что не помню ночь нашей встречи? Не помню свадьбу, не помню наш первый и последний разы… Сердцем не помню такие важные мелочи, отчего другие кажутся зыбким, ненастоящим сном, и только разум напоминает, что между нами – все взаправду и по-настоящему. Истинная любовь.

– Томар забрал меня прямо из пещеры Шэ. Он убил бога, а потом переместил нас к Ктуулу. Я понятия не имела – живы вы или нет. Только верила. Отчасти этому способствовал сам колдун – он знал, что его дочь жива.

Артан моментально вспыхивает и со злости бьет кулаком по дереву, отчего то жалобно скрипит. Он – как тучка, взъярившаяся на тревожащий ее ветер, из глаз того и гляди посыплются искры.

– Даже жаль, что он так быстро умер. За его предательство… – муж скрипнул зубами, отводя взгляд.

Я уже привыкла, что он предпочитает гасить свои порывы, оставаясь со мной невозмутимым. От этого дни, когда ссорились, горели ярче.

– Не кори себя. Никто не мог догадаться. Томар был последователем Ктуула задолго до поступления на службу к Каргам. Такую древнюю пиявку еще поискать, – от моих слов Арт поморщился, но сдержался.

– Мы не знали, где ты. Столичная Селеста не могла быть тобой, поэтому считали, что Ктуул где-то удерживает тебя. И искали, но это как иголку в стоге сена, а сейчас таких иголок – целый стог.

Криво усмехнувшись, я кивнула. Бесконечный хаос и вольница для тех, кто слишком долго сидел на цепи. Стоило ожидать, что Каргатское королевство без возницы бросится вскачь.

– Мы выбрались благодаря Амалии. Тому, что она сделала.

Муж решился закончить рассказ, только когда приблизились к обитаемой части леса, удалившись от яркости странной осени и дойдя до немногих оставшихся зеленых листьев. За нашу прогулку я успела рассказать все, что со мной приключилось, что успела узнать и увидеть. За исключением ряда вещей, о которых пока не могла говорить. Просто не могла.

– Она здесь? Не терпится ее увидеть! – воодушевилась я, заметив людей возле небольшой уличной веранды, окруженной водопадами и разноцветными фонтанами.

Показалось, что услышала смех сестры, и среди деревьев мелькнули рыжие завитки волос Анки. Всем сердцем устремилась туда, когда Арт схватил за локоть и придержал, приблизив к себе. Его глаза – пугающие грозовые тучи, а голос сух до отвращения.

– Амалия приняла в себя Шэ. Томар уничтожил носителя ножом, разрезавшим связь бога с его детьми. Именно его боль от возвращения жара лавы пробудила дремлющий вулкан и чуть не погубила нас всех. Колдунья стала его носительницей. И являясь первой… она почти сгорела, отдав всю себя.

Я нахмурилась. Перед глазами стояло лицо Кукулейко. Он был носителем, но личность сохранил. Вспомнила Лейкуку, мальчишку, перенявшего эстафету. Он также оставался собой. Шэ забирал часть, но не поглощал личность.

Видя, что не понимаю, Арт объяснил:

– Ее здесь нет, Сэл. Шэ в ее обличии находится где-то далеко, он увел выживших людей на поиски нового безопасного места.

Мой драгоценный муж, осторожно проведя ладонью по моему вспотевшему лбу, смахивая морщинки печали, добавил:

– Мы ее не увидим. Если Шэ покинет ее тело, она мигом состарится и умрет. Шаманизм черпает силу изнутри, а не снаружи. Амалия пожертвовала жизнью, чтобы спасти нас.

Я смогла только глубоко вздохнуть, вбирая столько воздуха, что закружилась голова. Впереди раздались знакомые голоса, кто-то набросился на меня, сжимая в крепких объятиях. А я все никак не могла выдохнуть, неотрывно глядя на Арта, который повторял едва слышно: «Не забывай дышать, Сэлли. Милая моя, держись».

Родной голос что-то восторженно говорил на ухо, а я вздохнула еще глубже, задерживая слезы и кривя губы в ненатуральной улыбке.

– Кали, не сжимай мои ребра так сильно – сломаешь же! – вымученно звонким голосом восклицаю я, и сестра отпускает меня.

Как же давно я не видела ее! Не видела свет в глазах малышки Кали, моей сестры-близнеца. Мы совсем разные, а ведь когда-то были почти одним целым.

Я отмечаю, что она не изменилась, что по-прежнему держится поистине с королевским достоинством и сдержанностью. Что она подле своего мужа Деяна, который кивает мне, как выживший – выжившему. Чуть в отдалении стоят Анка и Се́дов, меня настораживает незримая схожесть ауры вокруг них, будто они теперь из одного теста слеплены, и Арт шепчет: «Потом объясню».

Меня вышло встретить так много знакомых и незнакомых лиц, что глаза разбегаются от попытки ухватить каждого и каждому отдать должное. Гадельеры, Винцели, Барбские, даже Паули оказалась среди гостей эльфов. И я ощутила смутную тревогу, когда осознала, как много близких людей оказалось в лесах, подвергающихся атаке Моры.

И, наконец, я увидела маму. Она стояла чуть в сторонке, будто не смея подойти, а я со всех ног устремилась к ней, кидаясь в объятия и жмурясь изо всех сил.

– Мамочка, – шепчу, но так, чтобы слышала лишь она.

Как же мне было одиноко, если могла думать только о возвращении домой, в эту тихую гавань из рук. Я уткнулась в ее шею, вдыхая медовый запах с примесью вереска и льна. Будто камень с души пал, освобождая птицу. Ранимость удерживала от того, чтобы взглянуть в материнские глаза и прочитать все невысказанное, наболевшее, накипевшее за эти месяцы.

– Я больше никогда тебя никуда не отпущу, слышишь? Ох, да провалилось бы это проклятое равновесие! Если бы я знала, если бы только знала, что случится, то сама бы заперла тебя в этих лесах, чтобы и духу твоего рядом с этим монстром не было! – причитала мать, раскачивая меня, как младенца, на своих руках.

Это заставило дернуться и осторожно высвободиться. Да, ее серые глаза полны родительской тревоги и затаенной грусти. Алиста выстрадала эти месяцы, похудев, избавившись от легкой полноты. И это во время кормления грудью!

– Я слышала, у меня родился братик? – осторожно спрашиваю, робко улыбаясь.

Мать вздрогнула, чуть нахмурив тонкие брови. Она судорожно перевела взгляд за мою спину и чуть заискивающим тоном ответила:

– Да, мы его назвали Кирст. Он родился чуть раньше срока, но такой здоровенький, крикливый, настоящий богатырь!

– А где он? Я хотела бы его увидеть.

И тотчас на поляну будто вуаль тишины накидывают. Смолкают голоса позади, люди и драконы расходятся в стороны, образовывая круг и коридор, по которому идет Райли, давнишний друг Артана, в роскошном белом одеянии. Немолодой эльф выглядит пугающе древним, отстраненным, как если бы его соткали из звезд и лишь на время поместили в человеческую оболочку. Я замечаю, какими робкими взглядами провожают его мои близкие, как они клонят головы, шепча слова приветствия и благодарности.

Он держится с достоинством короля, хотя на его голове и нет венца. И даже без регалий власти я понимаю, что он занял место Феликса, возглавив оставшихся в живых старейшин.

Остановившись в нескольких метрах от меня, он поднял руки, призывая людей к молчанию, а потом обратился ко мне с какой-то глупой неловкостью, как если бы я была несмышленым ребенком:

– Простите, кэрра Селеста, но вы не увидите младенца в эти дни. Ваше присутствие рядом с ним – нежелательно.

Я только собралась возразить, как мать с силой сжала мою ладонь, знаком велев молчать.

– Друзья, давайте на время оставим белокрылую драконицу с ее родными. Она проделала долгий путь, ей нужен отдых, – обратился Райли к остальным, и люди без всякого возражения, даже не взглянув на меня, ушли.

Арт аккуратно извлекает меня из объятий матери, шепча на ухо, что скоро все объяснит. По глазам Алисты видно, как она сдерживает себя, чтобы не сказать нечто очень важное. Нечто, способное в очередной раз разбить мне сердце.

Муж уводит в сторону малого дворца, и я нутром чувствую – дальше последует что-то крайне неприятное. Это читается во взглядах людей. В том, как обращался ко мне новый старейшина. Будто я не среди своих. Будто меня избегают, как если бы я была опасна.

Странным было и место, куда привел Арт. Я ожидала увидеть наши покои, но вместо этого оказалась в небольшой комнате с закрытой нишей, где журчал водопад вместо душа и располагались остальные удобства, чтобы привести себя в порядок после долгой дороги.

Послав мужа за едой, я наскоро ополоснулась, сменила неприятный наряд на простое серое платье, лежавшее на кровати, и обработала раны на лице, отмечая, как сильно опухли губы. Легкий румянец окрасил щеки, когда вспомнила, чем занималась несколько часов назад. Этот стыд я заслужила.

Ожидая Арта, с удивлением обнаружила, что в комнате спрятана входная дверь. Она сливалась со стеной, и я не смогла запустить скрытый механизм, а значит, она открывается только снаружи. Окна же были плотно увиты толстыми лианами, что со стороны напоминали решетку, которую не разрезать, не распилить. И чем больше я ходила по комнате, тем отчетливее ощущала, как сильно это место напоминает тюремную камеру. С удобствами, с мягкой кроватью и в приятных, теплых тонах. Но это клетка. Новая клетка, в которую меня посадили те, кого считала друзьями.

Я не стала сразу бросаться с обвинениями на мужа, когда он вернулся. По глазам было видно, что он этого ждал, и я не устроила ссору, предпочтя отведать нормальной еды за незначительным разговором. И только когда перешли к вину, я весьма деликатно поинтересовалась, хотя внутри все кипело:

– Какого морвиуса здесь происходит? Это что – своеобразная тюрьма? Вы решили посадить меня под замок?

– О святые, Сэл! Как тебе такое могло в голову прийти? – вполне искренне изумился Арт, оглядываясь, будто в первый раз видит эту комнату.

Жалкое притворство взбесило похлеще открытого противостояния!

– А похоже на то. Что вообще творится, раз вы решили озаботиться подобной клеткой? Вы думаете, я сбегу или наврежу кому-то?

Муж нахмурился, порываясь сказать что-то и каждый раз одергивая себя. Наконец, устав, он откинулся на спинку стула, скрещивая руки, и произнес твердым голосом:

– Завтра эльфы закончат строить мост, по которому уйдут в другой мир, захватив своих гостей. Они не собираются сражаться с Морой и остальными вечными. Их старейшины пожертвовали своей магией и жизнью, чтобы молодые смогли уцелеть и начать все заново.

Кажется, Арт продолжал что-то говорить, рассказывая подробности плана, причины, по которым эльфы так поступили. Но я уперлась в саму суть происходящего и перебила его, когда до меня дошло:

– Ты хочешь сказать, что единственный носитель ариуса покинет этот мир? И Ктуул лишится своего шанса на исход отсюда? – я залпом допила вино и звонко поставила бокал на стол, чуть не разбив его. – Подожди-подожди… и по твоим словам, по мосту пройдут не все. Только те, кто уже здесь. А остальные? Жители других стран? Да даже Сатуральских долин, вы же не притащили всех сюда!

Мой любимый, драгоценный, всесильный муж сжался, как от удара. Его глаза помрачнели, и он ответил до крайности сухо:

– Они останутся здесь.

– Вместе с разъяренным Ктуулом?! Твою мать, но ведь дело даже не в нем! Вы собираетесь утащить отсюда часть основы этого мира! Ариус и нориус – это базис ядра планеты, вытащенный своенравным богом и втиснутый в людские тела. Кто знает, что случится, если часть пропадет?!

От гнева зашумело в ушах, и я прижала пальцы к вискам, пока Арт продолжал все тем же сухим, равнодушным тоном, как если бы его это совсем не волновало:

– Эльфы готовы рискнуть. Альтернатива – вечный получает ариус и нориус и уничтожает мир. Это вопрос цены. Меньшее зло.

Я аж задохнулась от ярости, глотая воздух и разевая рот, как выброшенная на берег рыба. Немыслимо. Невозможно. Абсолютно бесчеловечно!

Поднявшись, я подошла к нему и опустилась на колени, говоря кротко, пытаясь достучаться:

– Арт, но так ведь нельзя. Вы обрекаете этот мир на муки. Кто знает, что Ктуул сделает с людьми, когда поймет, что выхода нет? Кто знает, может, есть еще какой-нибудь кровавый способ уйти отсюда, который обернется адом для оставшихся? И ты согласен на это?!

Только вблизи я заметила, что он прижимает руки к груди в таком напряжении, что проступили сосуды на запястьях, а сам он одеревенел.

– Главное, что ты и наши близкие будете в безопасности, – муж опустил голову, и страшная догадка озарила меня.

– Но ты не бросишь этот мир, ведь так? Намереваешься остаться. И как обычный дракон выступить против старого бога?!

Отшатнувшись на миг, я вновь прильнула к нему, обхватывая его лицо и пытаясь заглянуть в закрытые глаза. Мне казалось, что его раздирает на части от необходимости принять это решение. Он будто гильотину поставил между желанием и ответственностью, и намеревался опустить лезвие вниз, отсекая всякую для себя надежду на счастливый конец.

– Я не могу поступить иначе, – наконец, ответил он.

– А если бы меня не отпустили? Если бы я была все еще в руках Ктуула? Они ушли бы без меня?

Он открыл глаза, и оттуда на меня пала такая звериная тоска, что я вздрогнула, отпуская его. Да. Они бы ушли без меня.

– Вот почему мы здесь, – произнесла я тихо, возвращаясь обратно за стол и наливая себе новый бокал вина. Мне резко захотелось выкурить что-то из дворцовой заначки Анки, и я усмехнулась про себя, поражаясь своему цинизму. – Вы боитесь, что я наделаю глупостей. Боитесь, что я каким-то образом заберу силу из Кирста.

– Может, она сама перетечет в тебя, как в более подходящего носителя, – негромко объяснил Артан.

Поднявшись с места, я заходила из стороны в сторону, оглядываясь и кожей чувствуя толщину стен, прочность лиан, отсутствие входа и выхода. Эта комната стала еще меньше, стены как будто надвигались на меня, запирая внутри.

– Вот так ты поступил с нами. Со мной. И с собой. В одиночку решил, что будет лучше для меня. Даже не спросил, хочу ли я отправиться туда без тебя, – горечь лилась потоком, но я ощущала какую-то бесконечную, тупую усталость.

– Ты бросаешь меня? – спрашиваю, останавливаясь резко, и отвечаю сама себе. – Да. Ты бросаешь меня. Но не думай, что завтра я добровольно пойду по этому вашему мосту. Не думай, что я так просто брошу все и уйду. В столице есть люди, которые верят в меня. О, святая Клэрия, там меня ждут мои дети! Ты даже не представляешь, чем я пожертвовала ради них!

Артан взвился вслед за мной, но не ради попыток убедить, а чтобы успокоить. Он остановил мое мельтешение по комнате, обнял, говоря едва слышно:

– Если останешься – умрешь. Что бы там ни задумал вечный, крушение его планов отразится на тебе. И в большей степени – на тех, кто тебе дорог. Месть хороша, если ты добираешься до цели. Без тебя месть твоим близким будет пустой тратой времени. Не будет такой обозначенной, прицельной, понимаешь? Но если ты останешься – он превратит все, что тебе дорого, в прах прямо на твоих глазах. Чтобы ты в конце умоляла о смерти, лишь бы этот кошмар закончился. Нет, Сэл, завтра ты пройдешь по мосту и исчезнешь из этого мира навсегда.

– А ты? Ради чего ты остаешься? Это глупая вера в то, что без тебя не справятся? Попытка очистить совесть? Что? – я вырываюсь из его объятий, хотя совсем не хотела этого делать.

– Остаюсь не только я, Анка с Се́довым отправятся к элементалям огня, чтобы восстать против Ктуула. Ола объединился с подводниками. Их король стар и молод одновременно, но этого достаточно, чтобы сражаться. Мы будем искать и находить сторонников, пока можем. Мы будем бороться за то, чтобы вы когда-нибудь смогли вернуться домой. В конце концов, вечный не по-настоящему бессмертен! Содержание в грезах сказалось и на нем. У нас есть шанс.

– Но не у нас, – я мягко сжала его плечи, доверительно заглядывая в глаза. – Ведь я остаться не могу. А ты не готов уйти. Получается, мы больше не вместе.

Арт продолжал смотреть, и в его глазах я читала эту емкую и такую простую правду.

– А если бы было слияние? Если бы наши души вновь соединились, ты бы отпустил меня?

Сомнение, промелькнувшее в его глазах, сказало больше, чем он хотел признать.

– Это разорвало бы мое сердце, но я отпустил бы тебя, – хрипло произнес он, а я качнула головой, отпуская его.

– Нет! Ну, признайся же сам себе – нет! И в том, как ты отталкиваешь меня, нет доверия и веры в меня! Ты поступаешь так, будто я бесполезная кэрра, от которой проку – чуть! Вот, что ты делаешь! Морвиуса ради – скажи это! Скажи!

Я горячилась не напрасно. И он воскликнул в ответ:

– А разве это неправда?! Сэл, ну что ты творишь? Ты же сама прекрасно знаешь ответ – тебе здесь не место. С тех пор, как ты утратила силы, вспомни хоть день, когда ты могла постоять за себя? Стоило только упустить тебя из виду – и ты сразу попала к Ктуулу! А потом – к проклятой Море… Тебе нечего противопоставить им! Даже драконьего огня нет! – видя, как больно ранят его слова, он смягчился. – Но это не делает тебя слабой, о нет, Сэл. Ты сильна духом. Просто сейчас эта сила бесполезна.

Глава 19. Назови это предательством

Селеста

Кажется, наш разговор продолжался по кругу вновь и вновь. Кажется, в конце я его просто достала, и он ушел.

Я говорила, что не дамся в руки. Что просто не позволю себя уволочь к этому треклятому мосту. Арт грустно ответил: «И не надо. Мост – это метафора. Ты попадешь на него прямо из этой комнаты». Это означало, что мы больше не увидимся. Муж ясно дал понять, что не собирается и дальше выслушивать мои гневные упреки. Напоследок, будто заранее зная, чем обернется этот разговор, он выудил из-за пазухи смятое письмо и положил на столик, наказав прочесть после того, как совершится переход по мосту, и я окажусь в безопасности. Уходя, он поцеловал меня в лоб и прошептал:

– Жаль, что мы расстаемся вот так. Я хотел бы запомнить этот момент иным.

Его слова что-то всколыхнули во мне, но я промолчала. Не стала говорить, что утратила воспоминания. И теперь почти ничего не чувствую из того, что еще недавно казалось таким важным. Будто ампутировали какую-то часть души, но остались фантомные боли.

Как только он ушел, первым делом я перерыла всю комнату, пытаясь найти что-то достаточно острое, чтобы перерезать лианы. Проблема эльфийских домов в том, что в них все живое и текущее, как вода. Нет лезвий. Нет обработанного дерева. Металл отсутствует как класс. Все было не тем, и я обратилась к себе.

Потребовалось время и много практики, чтобы удлинить руку, завершая ее острыми когтями, способными вспороть живое дерево. Дело было невыносимо долгим и болезненным, и постоянно срывалось, чуть не заканчиваясь превращением в дракона. Увы, но если бы я обратилась, то наверняка сломала бы крылья о низкий потолок комнаты. Я вообще не понимала, откуда у эльфов такая каморка. Будто ее создали специально для меня.

Наконец, попытка увенчалась успехом, и я высунула руку в окно, направляя ее на самый толстый стебель. Всего несколько взмахов когтем – и из него засочилась густая зеленая жижа, ароматом напоминавшая наваристый суп. А потом дерево тонко завизжало, задрожав, и через секунду я отдернула руку назад, отступая перед новыми побегами, плотно закрывшими окно целиком. Оно стало почти монолитом, когда я попыталась вновь, и на этот раз зашипела уже я – дерево изменило состав сока, сделав его кислотным.

Опустив по локоть руку в водопад ванной, я шипела сквозь зубы, видя, как она покрывается крупными волдырями.

– К морвиусам! – выпалила я громко, разбрызгивая воду.

Вновь и вновь ударяя по поверхности чаши, я рычала, злясь на саму себя. Такая глупость – опять оказаться запертой! Сама себя подставила!

От злости захотелось перевернуть эту клетку верх дном. Но все, на что меня хватило – это расшвырять посуду, постельное белье, побить бокалы, а потом допить из горла легкое эльфийское вино и запустить бутылку в стену. А потом, сидя на полу, наблюдать, как стекают вниз капли, слушая недовольное ворчание лиан за окном.

– Катитесь в бездну! – прошептала я, утыкаясь лбом в колени.

Мне не нравилось то постыдное чувство облегчения, которое накатывало каждый раз, когда я упиралась в невозможность выбраться отсюда. От меня ничего не зависит, я просто исчезну из этого мира, и все закончится. Не нужно прятаться, убегать и бояться.

Безопасность для меня и моих родных. Никакого Ктуула, Туулы и остальных вечных. Без Артана… Без Никлоса.

Я застонала, запрокидывая голову и утыкаясь взглядом в потолок. Наверное, мне действительно стоит выйти из игры. Сказать себе: «Ты сделала все, что могла». Хоть это и ложь. Ведь я знала, что нужно делать, чтобы вернуть ариус. И от самой мысли об этом холод резал кости изнутри.

Только я начала успокаиваться, решив немного поспать, как раздвинулись стены, и на пороге появилась Фелия.

В черном одеянии она казалась призрачным видением с бледной кожей и влажными, печальными глазами. Эльфийка не шла, а плыла по воздуху, невообразимо маленькая и тщедушная, почти прозрачная на фоне собственного наряда. И слова ее были такие же грустные, полные одиночества:

– Он был моим дедушкой, – без приветствия прошептала она, прижимая к животу сжатую в кулак руку. – Долгая жизнь – это бесконечная вереница потерь. Утрат, ожидания, когда угаснет искра тех, кого мы знали и любили. Феликс возвышался над этим напоминанием не сближаться с иными видами. Сама его внешность говорила, что мы должны быть со своими с начала и до конца.

Она остановилась совсем рядом со мной, так что я смотрела на нее снизу вверх. Фелия будто была не здесь, ее мысли витали в далеком прошлом, а слезы, как хрусталики льда, падали на пол, звеня тихими колокольчиками. Девушка водила рукой перед собой, пытаясь словами угнаться за ускользавшими видениями.

– Я помню его более пылким, страстным, живым. И не могла представить себе, что когда-нибудь и сама начну угасать, погружаясь в саму себя, ведь снаружи так громко, так быстро, так предсказуемо. Кто бы мне сказал, что внешние тревоги затронут сердце моего дома. Что мы сами окажемся на месте суетливых, мелочных, боящихся смерти людей. Никто из ныне живущих эльфов не помнит, почему мы бежали. Что тогда произошло. Записи сухи, полны соленой воды. Мы редко к ним обращались, ведь в них было так много солнечных слов о нашем доме. Этот мир должен был стать нашим. Наши леса сплелись корнями с ядром планеты, медленно меняя его под суть нашей расы. Спустя миллионы лет земля изменилась бы до неузнаваемости, – ее взгляд помрачнел. – Но воскресли боги, хоть мы и считали, что способны повлиять на структуру планеты, чтобы сделка не была исполнена. Чтобы спящие уснули смертным сном. Чтобы Мора умерла вместе с ними.

– У вас ничего не вышло. Бессмертные эльфы бегут с планеты, обрекая остающихся на муки от рук Ктуула и Моры, – моим голосом можно было резать камни. Моими словами – жалить сердца. Фелия пошатнулась, клоня голову, соглашаясь.

Взгляд ее прояснился, и теперь она изучала меня так, будто способна заглянуть под кожу. Будто взвешивала белизну моей души на весах судьбы. Будто принимала то самое судьбоносное решение, от которого зависит все.

– Не все согласны с бегством, – едва слышно ответила девушка. – Я знаю тебя, Селеста. Знаю, что в тебе бьется сердце настоящей драконицы. Знаю, что ты способна исполнить пророчество старой Нэрвы и не дать Ктуулу уничтожить мир. К сожалению, я не могу повлиять на остальных. Не могу заставить их принять бой и покончить с Морой. Я могу только открыть твою дверь и дать тебе шанс.

* * *

Перебираясь по извилистым лианам внутри дома, я поражаюсь, как много помню об этом месте. Как много знаю потайных ходов, проходов, которыми пренебрегают парящие эльфы, считая их слишком скучными, невыразительными. Здесь, среди паутины и тусклых растений, без цветов, без тончайших смесей ароматов, без птиц, поющих колыбельные, и без радужных красоктак тихо, так пусто. Будто оказалась в зеркальном царстве, откуда так удобно через провалы в стенах наблюдать за живыми. За торопящимися эльфами, за драконами, дергающимися от каждого чересчур пристального взгляда хозяев лесов.

Я вижу сомнения, вижу их страхи, слышу, как драконы раз за разом спрашивают себя и других – правильно ли они поступают? Действительно ли нельзя подождать и собрать больше людей? Спасти другие долины, добраться до других княжеств, увести как можно больше родных и близких, друзей и недругов…

Мы связаны друг с другом, совсем как эти паутинки с маленькими черными паучками, что незримо опоясывают каждый уровень тайных лазов, запутанных лабиринтов и лестниц без ступеней. Я чувствую себя змеей, украдкой ползущей к цели. Чувствую, как капает яд с моих клыков, шипя и растекаясь подо мной склизкими лужами.

Подколодная змея. Гадюка, что нанесет удар в самое сердце своего дома.

Но иного способа я так и не придумала, а время на исходе. Я как будто знала, что не будет просто. И предчувствовала, забираясь в детскую комнату, что найду ребенка без охраны. Что Алиста будет спать, успокоенная волшебным зельем Фелии.

Осторожно касаясь материнского лица, провожу линию вдоль скул, смахивая тонкие морщины у краев губ. Целуя в переносицу, прощаюсь с ней, зная, что чем бы это ни закончилось, она никогда не сможет меня простить.

И поворачиваюсь к ребенку. К моему маленькому братику, сладко спящему в висящей в воздухе люльке. Над ним летают крошечные, неразумные эльфийки, видом напоминающие разноцветных колибри. Я слышу их тихое пение, убаюкивающее младенца, отчего он так сладко посапывает во сне. Они гневно разлетаются в стороны, когда осторожно, подоткнув одеялко, вытаскиваю Кирста наружу и прижимаю к обнаженной коже в слепой надежде, что этого хватит.

Не хватило. Он продолжает спать, как и сила ариуса в нем. Я вижу в этом тщедушном тельце черты матери и своего старшего брата Веста, решившего остаться под водой, среди русалок. Мне до сих пор неясно, почему брат бросил нас. Почему предпочел море суше? Впрочем, это уже не важно.

Ничего не важно, кроме силы, заключенной в этом малыше.

– Положи ребенка на место и отойди, Сэл, – я задумалась до такой степени, что не услышала, как в комнату зашел Арт.

Обернувшись, увидела его и перепуганного до смерти Лиама, держащего в руках бутылочку детского молочка. Они оба неотрывно смотрят на меня, и мой муж держит руку перед мужем Алисты, чтобы он не бросился вперед, как если бы я была диким зверем.

– Я не могу, – в горле образовался узел, и голос напомнил писк, от которого малыш заворочался. Он такой тяжелый, я даже не знала, что дети могут быть настолько тяжелыми, что руки немеют. – Я должна это сделать, Арт. Должна. Побег только усугубит положение. Он обрушит преисподнюю на все, что мне дорого. И будь уверен – он найдет способ донести до меня цену моего… предательства. Я не смогу с этим жить.

– А с этим – сможешь? – Арт как будто все понимал, и до такой степени, что вцепился в край пиджака Лиама, когда тот попытался вырваться. – Не смей, Сэл. Не делай этого!

Будто почуяв неладное, заворочалась на кушетке мать. Она сонно приоткрыла глаза, оглядываясь, а потом подскочила, встрепенулась. Зрачки ее расширились, и она в ужасе уставилась на меня.

– Сэл? Что происходит?!

Я больше не могла ждать. Терпеть. Тянуть время. Не могла, хотя под кожей бродили ледяные иглы, разгоняя кровь и вызывая испарину. Я могу ошибиться. Я могу так жестоко ошибиться, что потом меня ждет одна дорога – на самое дно вулкана, прямо в кипящую лаву, чтобы она сожгла и память обо мне.

«В тебе что-то есть. Я вижу по глазам. Вижу, на что ты способна…» – в голову непрошено влез вкрадчивый голос Ктуула, и мне показалось, что я вижу нетерпение, вижу его одобрение, его негромкое подбадривание. Руки задрожали, и Артан, будто почуяв слабину, бросился всем телом вперед, чтобы сбить меня.

Он не успел. Одно движение удлиненного когтя, брызнула кровь, а потом я ударилась затылком об пол, продолжая удерживать тело малыша.

Полный звериной боли вопль ударил по барабанным перепонкам, и я на мгновение зажмурилась, ощущая на себе вес Артана, который вырвал ребенка из рук и грубо отшвырнул меня в сторону.

Что-то разбивается, я слышу другие голоса, кто-то вцепляется в мои волосы, вздергивая и бросая в стену. Вой все не умолкает. Он раздается вновь с другой стороны, в другой тональности, но с тем же безумным надрывом, отчего я начинаю непроизвольно смеяться.

Открыв глаза, вижу их всех, сгрудившихся над малышом, над тем, что от него осталось. И я не могу остановиться: смех прорывается сквозь прижатые ко рту руки, рвется наружу, пока Лиам не бьет кулаком по лицу.

И даже тогда я не умолкла, хотя от удара перед глазами расцвели звезды, и все потемнело. Он ударил снова. И снова. И медь во рту растворялась так быстро, что я не успевала сплюнуть кровь. Меня швыряло из стороны в сторону, пока я не почувствовала удары по почкам и животу.

– Я убью тебя, мразь! – раздавались вопли Лиама, и никто не спешил его остановить.

Я заслужила каждый удар, ведь во мне умирала надежда. Лед треснул, рассыпался, убирая этот невообразимый эгоизм. Эту вседозволенность, из-за которой посмела подумать, что…

И тогда сила вернулась. Она разлетелась по каждой клеточке тела, подбрасывая в воздух и откидывая Лиама. Сила затрепетала под кожей, проникая в сосуды и заполняя их блестящей, белоснежной жидкостью, что, как пар, окутала меня, поднимая выше к потолку. Мои руки, прижатые к груди в попытке защититься от ударов отчима, блестели серебром, изгибаясь под вернувшейся силой.

Я ощутила себя цельной. Собранной по кускам обратно в ту, кем являлась на самом деле. Это моя суть. Это мое настоящее. Мое. Мое. Мое!

Спустившись вниз, запустила крыльями ариус, разбросав в разные стороны сбежавшихся людей и драконов. Мать захлебывалась слезами, Артан что-то кричал, но я не слышала, будто попав в кокон из тонкой ноты, звучащей внутри меня. Я видела лица Калисты и Деяна. Видела пытавшегося подняться со сломанными ребрами Лиама. Видела драконов, толпившихся в дверях и в немом ужасе таращившихся на меня. Я видела сквозь стены. Видела, как Фелия плачет навзрыд, и ее слезы окрашены красным. Видела других эльфов и даже слышала их чувства – ненависть, презрение, отвращение. Только Райли оставался невозмутимым. Он был далеко отсюда, но будто почуял мой взгляд и с печалью посмотрел в ответ.

Все вокруг окрашено красным, и я как белая капля молока посередине. А передо мной – бездыханное тело Кирста.

– Прости меня, – прошептала я, не обращаясь ни к кому конкретно.

Закрыв глаза, опускаю руки на малыша, и все уроки Кукулейко всплывают в одночасье, наполняясь иным, более глубоким смыслом. Я сама была преградой для того, чтобы использовать ариус на полную. Я была своим стопором. Но после того, что сделала, все преграды пали.

Мощный поток ариуса влетел в Кирста, полностью закрывая светом ребенка от остальных. Сквозь пелену слышу их крики, попытки вырваться из белых пут, но тщетно. И пока над комнатой не зазвучал пронзительный визг малыша, ничего не закончилось.

Я воскресила его.

Алиста бросилась к своему сыну, обхватывая его так, чтобы заслонить от меня, но мне было уже все равно. Я смогла сделать это. Смогла перешагнуть край, окунуться в темноту и выудить душу Кирста, а вместе с этим заново запустить сердце и мозг. Я как будто видела изнанку мира, видела все крючки, скрутки, переплетенные нити, видела недостающее. Видела истину жизни. И она доступна мне.

Я могу воскрешать мертвецов. Могу вернуть папу. Вернуть всех, кого потеряла.

Эхом зазвучал голос Кукулейко: «Эта сила – не для людей. Это сила богов». И теперь я понимала, что слово «бог» не имеет никакого отношения к тому, во что превратился Ктуул, и чего он ждет от нас. Это варварское подобие власти у никчемной души.

Мои мысли бежали с такой скоростью, что я прижала руки к ушам, пытаясь вернуть себя в тело. Еще секунда – и меня бы разорвало на части, сформировав поток бесконечности, устремленный в ядро планеты и обратно.

Вновь сшив себя в тело женщины, задрала голову, оглядываясь и видя настороженные лица, напуганные моими трансформациями. Я заметила, что волосы мои выгорели, а тело вновь приобрело молочную белизну – совсем как тогда, после возвращения из обличия ше́лки. Тем отчетливее виднелись потоки ариуса, пульсирующие и выступающие вместо вен. Во рту ощущался привкус холода. На мне не осталось и следа от ударов Лиама. Я стала совершенной.

Покачав головой, без слов направилась к выходу. Люди расступились, отшатываясь, как если бы я была зараженной. Больше нет никакой святой Селесты.

Я стала злом в чистом виде. Извращением. Уродством. За этой сияющей белизной скрывается гнилая душа, осмелившаяся убить ребенка. Он мог не выжить. Я могла не вернуть ариус. Или же не суметь воскресить мальчика. Но я осмелилась. И удача не оправдывает моих действий. С этим пятном я и спущусь в ад, если выживу.

* * *

Вместе с возвращением ариуса я почувствовала и нориус. Ощутила всем сердцем связь с этой силой и неумолимое притяжение, почти жажду оказаться рядом. Никлос в большой беде. Он сражается из последних сил, и я должна быть возле него!

Кажется, я уже достигла пределов леса, когда Артан нагнал меня и крикнул:

– И ты вот так уйдешь? После всего, что сделала?!

Это заставило меня остановиться. Заставило сжать кулаки, удерживая себя на месте. Я не могу уйти вот так.

Поднялся ветер, и с деревьев слетели последние рыжие листья. Принюхавшись, я сообразила, что именно происходит с Ауэрскими лесами, и усмехнулась про себя. Клэрия бы сразу догадалась. Она знает, что такое радиация.

– А что ты хочешь услышать? Мне нет оправдания. Я монстр, как и Никлос, и Ктуул. Из-за того, что сделала, у последнего появился реальный шанс добить эту планету прежде, чем это сделает Мора.

Муж стоял на расстоянии всего нескольких метров, но теперь между нами простирался каньон из острых пик, иголок и лезвий. Он постарел. Из черт лица исчезла мягкость, исчезла доброта. Я по глазам видела темноту его ненависти. Она держалась в руках, в напряженном теле, в том, как он подобрался, готовясь наброситься и уничтожить явившееся во плоти истинное зло.

– И ты все равно сделала это, – у него не нашлось подходящих слов, чтобы дать определение моему поступку. Артан смотрел, как на незнакомку. На ту самую змею, что пробралась ночью в дом. – Кто ты такая?

Я вопросительно изогнула брови.

– Селеста, которую я знаю, ни за что не рискнула бы жизнью ребенка. Ты не Селеста. Ты… одна из вечных? Это какой-то маскарад? Уловка?

– Не будь я Селестой, как смогла бы обойти защиту леса? – почти виновато звучит голос, разбивая его надежду на обман.

Лицо мужа окаменело. Ярость выплеснулась наружу, и я увидела жаркое дрожание воздуха вокруг него.

– Тогда ты умерла. Да. В том кратере. Или еще раньше, на той крыше. Я не знаю человека, стоящего передо мной. Ты – не моя жена.

Я согласно кивнула, хотя внутри все сжалось в узел. Дальше будет хуже, впереди еще много темных дней, и вряд ли когда-нибудь смогу спать по ночам, не просыпаясь с криком. Понимая, что мука еще неоднократно крючками вопьется в душу, я заговорила, спотыкаясь на каждом слове:

– Меня пытали. Хотели принести в жертву. Использовали. Помыкали. Играли с моим разумом. Меня изнасиловал Ниркес, приняв твой облик. Меня против воли превратили в ше́лки. А потом закололи со спины, – я всхлипнула, гася истеричный смех, вновь прорвавшийся наружу. – Меня предали. Потом пытали снова. Резали. Много-много раз. А потом вскрыли мозг и забрали все воспоминания о тебе.

Он понял, о чем я говорю. Он и правда понял! Это стало сюрпризом, так как не считала, что он действительно осознает, через что я прошла, чтобы дойти до такого. Чтобы стать такой. Чтобы выворачиваться наизнанку, кривыми стежками сшивая себя заново.

Мгновение прошло, и он качнул головой.

Мой драгоценный Артан не принял того, что я сделала. Как и я сама.

– Селеста Винцель умерла в тот день, когда получила ариус. Селеста Гадельер – в день, когда заключила Сделку с Никлосом. А Селеста Каргат была убита на той крыше. Потребовалось слишком много времени, чтобы понять – я больше не та, кого вы все знали.

– Теперь ты с Ктуулом, ведь так? Потому сделала это? Он влез в твою голову и изменил тебя?

Позади раздался звериный рев, и на меня пахнуло дымом. Волоски на коже встали дыбом, и ариус заволновался, отчаянно утягивая за собой. Подсказывая, что больше нет нужды использовать крылья и ноги, чтобы добраться до цели. Я могу переместиться так, как это делал Никлос.

Возможно, Арт что-то сумел прочесть по моему лицу. Возможно, несмотря ни на что, он не мог полностью отречься от меня, хотя это было бесполезно. Теперь мы по разные стороны баррикад. Так и должно быть. Больше никаких надежд. Никакой веры.

Я вздернула подбородок, расправила плечи и холодно посмотрела на него.

– Нет, Артан Гадельер. Я выбираю свою сторону. И становлюсь той, с кем придется считаться всем.

Глава 20. Демон

Никлос

Он смотрел на нее с неприкрытым раздражением, как если бы она была всего лишь букашкой на его пути. Будто вся история Моры – ничто, а она сама – лишь грубая картинка, набросок неопытного художника. Гротескная фигура, ничего более. Нескрываемое отвращение в глазах изуродованного мужчины бесило вечную, будучи подтверждением ее собственных мыслей.

Позволила себе увлечься Ктуулом. Его идеями. Его личностью, что так ярко разожгла в ней искру потаенного чувства превосходства. Она гордилась собой. Той, кем стала. Гордилась тем, на что оказалась способна. Мора видела себя рядом с Ктуулом, считала, что они похожи, что остальные – лишь тени перед величием настоящих богов!

Что же, радужная ящерица показала ее истинное место. Всего лишь сосуд силы, из которого можно испить, когда вздумается. Желания темной эльфийки – ничтожны. Ее стремления развеяны перед одиозным наслаждением жалкого существа. Да, именно так теперь она воспринимала Ктуула, посмевшего нанести на нее свою метку и посадить, как и остальных ничтожеств, в путы грезы, из которой не так-то просто было вынырнуть.

Когда-то она была слабейшей. Была безвольной. Была мелкой, когда уничтожали ее расу. Но именно Мора выжила и заставила белокожих бежать в ужасе из родного дома, который она с наслаждением уничтожила на их глазах. Скоро остатки ненавистной расы сгинут, как дым, выпущенный ее рукой. Ждать осталось недолго. Всего лишь день. А пока можно насладиться уничтожением другого врага. Через то, что ему так дорого.

– Ты, наверное, считаешь себя очень умным? Сильным и могущественным? Уверен в том, что с тобой ничего плохого не произойдет? – сладко протянула эльфийка, выныривая из кровавых грез.

Мора привязала Никлоса к столбу узами из гнилой стали, вымоченной в крови ее слуг и пропитанной рунами родины. Это магия понемногу забирала силы из полуобнаженного мужчины, на котором эльфийка оставила так много следов зубчатых лезвий. От удовольствия девушка зажмурилась, представляя, в какой ужас придет Ктуул, когда поймет, во что она превратила его ученика.

Никлос едва мог дышать, настолько сильно впивался металл в запястья, удерживая его в вертикальном положении. Правый глаз, и так полуслепой, заплыл, а во рту стоял медный привкус с чем-то жестким, как уголь, от которого легкие с трудом выталкивали наружу воздух. Он приоткрыл глаза, видя мучительницу, как сквозь тонкое золотистое марево.

– А по моему лицу похоже? – неразборчиво пробормотал он, и Мора засмеялась, подходя вплотную и прикасаясь к обнаженному торсу.

– Ты настоящий уродец. И как она могла поцеловать тебя? Я бы в жизни не прикоснулась к ранам, подобным этим. Даже зажившие, они несут в себе аромат дракола. Эти существа коварны и опасны, – она прикоснулась кончиком языка к его груди, а лезвием – к коже над печенью, медленно погружая его внутрь, вызывая у мужчины мучительный стон и легкую судорогу, пронесшуюся по телу.

Мора потянулась наверх, останавливаясь в считанных сантиметрах от его губ, вдыхая аромат яда, медленно распространявшегося по его внутренностям. Мелкая дрожь и мурашки на его коже дарили ей несказанное удовольствие. Впервые за долгое время она искренне наслаждалась плотностью воплощения своих фантазий. Грезы всегда оставляли ее неудовлетворенной. Теперь все было правильно.

– Так больно, так сладко. Так… конечно, – эльфийка усмехнулась, отступая назад и проводя длинным языком по окровавленному лезвию ножа. – Осталось недолго. К утру ты умрешь. Туула как раз успеет привести своего братца, чтобы он полюбовался на своего любимчика. На то, что от тебя останется.

– Ктуулу и смерть нипочем. Он вытащит меня из самой преисподней, если пожелает, – ноты обреченности в голосе Ника особенно понравились Море, раз она поспешила утешить его:

– О, не думай, что твоя душа отлетит со смертью тела! Не считаешь же ты моих слуг бездушными тушами навроде живых мертвецов? О, нет! Они живы. Не уверена, что им нравится такое существование, но ведь это лучше смерти, правда?

Впервые в его глазах мелькнуло нечто похожее на страх. Ужас перед превращением в одну из тех тварей, что кружили вокруг палатки, оглашая сумеречные окрестности своими заунывными воплями. Даже ветер с дождливой моросью не перебивал аромат гниения их тел. Они походили на тварей из пустыни смерти. И Никлос догадался, что их природа схожа.

– Ты не сможешь.

– Вот утром и посмотрим. Яд действует медленно.

Девушка фыркнула. Ей резко стало скучно. По вкусу ясно, что все идет как надо, без неожиданностей. Даже этот вонючий нориус никак не помешал его изменениям. Скоро он пройдет точку невозврата, а потом нападет на своего учителя. Интересно, его тьма станет принадлежать ей или же просто исчезнет?

– Что-то ты больно спокойно переживаешь грядущее уничтожение мира. Ты пожертвовал собой ради Селесты. Неужели не волнуешься, что она умрет вместе с остальными? Даже не пытаешься сопротивляться. Бежать. Позволил заковать себя в цепи.

Эльфийка прищурилась, обходя мужчину по кругу, то и дело касаясь его тела. Его плеч, вздрагивающих от холодных пальцев. Его шеи, в которой билась тонкая жилка ускоряющегося пульса. Она взъерошила волосы, отросшие и свисающие тонкими линиями. Ощущая собственную плотность после тысячелетий безмолвных наблюдений, приятно было позабавиться с чувствами игрушки, но жизненный опыт подсказывал искать во всем подвох. А сегодня слишком многое было поставлено на карту. И хоть ее союзница, которая тысячелетиями советовала, как и что делать, чтобы избежать давления на силу Ктуула, была уверена в успехе, Мора подозревала, что эта сладкая белая девчонка ведет свою игру.

– Или ты думаешь, я не знаю про мост?

Вот оно! Эльфийка тотчас встала в стойку, вновь ощутив интерес. Первая настоящая реакция пленного. Он дернулся так резко, что открылись раны на запястьях, и потекла свежая, но уже испорченная ядом кровь. Вытянувшись, он широко открыл глаза, показывая черные сосуды, испещрившие белки глаз. И свою ледяную ярость, бьющую в самое сердце.

– Ты не тронешь их.

– Да брось. Это никудышная угроза. Ты превращаешься в моего слугу, пока эльфийские леса гниют, разрушая ядро. А эльфы… надеются на свой мост, не подозревая, что он сломается в тот момент, когда они попытаются по нему пройти. Дважды я не позволю себя обойти. Так что я начала действовать сразу, как очнулась. Ударила в эпицентр белокожих, найдя ключ к пониманию, как работает их магия. Кто побежит – сдохнет сразу, не успевшие падут от рук моих слуг. Как знать, может, Селесте не повезет, и ты наткнешься на нее, выполняя мой приказ.

Мужчина дернулся. Потом еще и еще. Он бился, выкручивая суставы, ломая кости и что-то крича, когда Мора напала на него, вновь и вновь вонзая когти в покрывшееся маслянистым потом тело.

– Нет, ты будешь смирным! – прошипела она, и ее миндалевидные глаза наполнились тьмой, а изо рта пошел ядовитый дым, направляясь прямо в его легкие. Эльфийка стремилась заполнить его отравой, чтобы лишить последних сил.

– Ты тоже умрешь, – задыхаясь, прохрипел Ник, обмякнув в путах, теряя почву под ногами.

Твари снаружи запели надрывную, пронзительную песнь. Что для одних – жуткая смерть, для других освобождение от мук.

– А может, это то, о чем я давно мечтаю? – смягчилась Мора, очерчивая рукой его жуткие шрамы, как отражение шрамов на своей душе. – Разница между мной и остальными «богами» в том, что они уничтожили свои ожерелья ради божественной силы и власти, а я – чтобы отомстить за гибель своей расы. За то, что с нами сделали белые эльфы. Добрые эльфы, считающие нас мразью. Я лишь хочу, чтобы все закончилось.

Ни капли сострадания не вызвала эта речь в душе Никлоса, в которой и так творилось невесть что. Он чувствовал, как его разрывает на куски, а потом сшивает заново. Чувствовал невыносимую боль, идущую откуда-то снаружи. Его растягивало на части, и посередине этого каната сидела черная пиявка, пытающаяся высосать из него все соки.

– Селеста, – прошептал он, впадая в забытье.

– Скоро умрет. И вы встретитесь в посмертии, если оно остается, когда сгорает мир.

* * *

Вновь открыв глаза, Ник обнаружил, что остался один. Мора покинула его, но яд продолжал действовать.

– Дрянь, – выплюнул он, погружаясь в себя.

Мужчина чувствовал – что-то пошло не так. Что-то случилось с носителем ариуса. Младенец страдает. Он оказался на грани, и это было так сильно, что Никлосу почудилось дыхание смерти. Он вкушал этот запах, погружаясь внутрь себя. Ему нужно выбираться. Он должен остановить эльфов, прежде чем они откроют мост.

Напрягая руки, раз за разом Ник пытался призвать нориус, но пиявки Моры сидели крепко, сжимая его связь. Как же это было обидно! Сила только вернулась к нему, но раз за разом он не успевает ею воспользоваться и оказывается в цепях. Ни одной удачной попытки. А ведь прежде он был воистину всемогущим. Никто не смел перейти ему дорогу!

От бессилия Никлос завопил, но изо рта вырвался лишь стон вместе с каплями бурой жижи, от которой запершило в горле, и все вокруг на миг потемнело. А когда зрение вернулось, перед ним в золотистом, призрачном сиянии стоял Ктуул. Его учитель улыбался, глядя лукаво, чуть ли не ехидно, как если бы все это было забавой. Очередной игрой.

– И ты позволишь ей вот так себя победить? Связанный, прикованный, избитый, почти живой труп – блестяще! Мой ученик сдался перед какой-то эльфийкой, одержимой бредовыми идеями. Молодец! Продолжай в том же духе, и к завтрашнему дню от тебя ничего не останется. Не будет никого, кто сможет ее остановить.

Ник укоряюще глянул на Ктуула и поперхнулся кровью. Бурая жидкость на полу отливала маслянистой чернотой, а во рту образовалась гнилая слюна, высасывающая из него все соки.

– Ты можешь остановить свою непокорную «дочь».

– Мм-м. Да. Могу. Но зачем, если ты можешь это сделать? Зачем упрощать задачу, когда это станет отличным испытанием твоих сил? Твоих границ. Ты же хочешь увидеть, что за ними? Хочешь почувствовать истинную мощь, сокрытую в тебе? Твои предки загнали себя в узкие рамки, чтобы не смущать подданных подлинным величием, но ты больше не король. Сам себя низверг с трона. Больше не нужно сдерживаться.

– Я не понимаю! Каждая попытка обратиться к нориусу лишь ускоряет гниение. Мне, наоборот, приходится сдерживаться, чтобы сразу не превратиться в ахийскую тварь!

Ктуул обошел вокруг пленника, заставляя того нервничать, когда старый бог оказался позади, и буквально нашептал подходящий способ:

– Но ты ведь не знаешь, что будет, если дойдешь до конца. Не знаешь, чем закончится слом всех оков. А может… может, стоит попробовать нечто бо́льшее? То, перед чем нет запретов. Может, стоит вызвать в себе иную силу? Попробовать призвать ее?

– На том конце – не проснувшийся младенец. Как ты себе это представляешь?

Призрачная рука опустилась на плечо Никлоса, и Ктуул оказался перед его лицом. В глазах вечного горели тысячи радужных звезд в золотистой оправе. Он буквально светился силой, непоколебимой мощью и уверенностью в своем ученике.

– А ты попробуй. В противном случае твоя слабость обернется крахом для нас всех.

* * *

Давно растворился в воздухе Ктуул. Погасли огни шатра, а за его пределами воцарилась могильная тишина. Ахийские твари будто заснули, хоть им и неведом сон. А куда отправилась сама эльфийка, Ник мог только гадать. Его смущало движение силы. Ощущение, что ребенок где-то поблизости, переполненный такими яркими, взрослыми эмоциями, которые не должен испытывать. Там были и гнев, и отчаяние, и бесконечная ранимость, и затаенная усталость, рожденная в поступках. Весь этот комок чувств взрывался вспышками, заставляя нити, связывающие ариус и нориус, дрожать, как в предвкушении. Как если бы приближалось долгожданное воссоединение.

Натянув цепи, Ник оперся на искалеченные ступни, морщась от боли. Мора перерезала сухожилия, лишив примитивного шанса на побег. Он должен быть искалечен, чтобы ее яд действовал, лишая его воли и превращая в тупое орудие ее желаний.

Так больше не могло продолжаться. Если она права, то уже сегодня эльфы вместе с Селестой ступят на мост и умрут. А оставшиеся лишатся последней защиты лесов и попадут прямо в когти ахийских тварей. Он не мог этого допустить. Если нужно довериться словам Ктуула, он так и сделает. Ведь было что-то такое в воздухе, говорящее, что все не так просто. Что есть шанс.

Закрыв глаза, в холодной тьме, он обратился к ядру своей силы, заставляя нориус полноводной рекой спуститься по венам, покрывая каждый миллиметр его тела. Пока как подготовка, без нажима, чтобы яд не смог проникнуть глубже и влезть, замещая нориус, в эти пути, пронизывающие все его существо. Нельзя оставить пустоты. Нельзя открыться перед ядом. Это его единственный шанс.

Закончив, ощущая небывалую плотность тела, Ник сжался, сдавливая челюсти, прогоняя вспышки боли. Он напрягся, изогнулся кверху, а потом отпустил разом все барьеры, выпуская тьму целиком.

«Ответь! Ответь же на мой призыв!» – завибрировали связующие нити. Звон разлетался во все стороны, гремя набатом, а Никлос поднимался в воздух, и вокруг него плясал нориус, сжигая и яд, и тени, и саму тьму. Завизжали твари, потревоженные потоком чистой ярости. Их маслянистые тела прижались к стылой земле, пригибаясь все ниже и ниже в попытках укрыться от нестерпимого сияния первозданной тьмы, из которой они когда-то были призваны, чтобы захватить тела живых и ступать на чистую землю.

«Я призываю тебя!» – потянулась по каналу следующая мысль, резавшая острыми иглами волю на том конце. Никаких полумер.

В небе парил черный дракон с крыльями, заполонившими нитями нориуса небосвод. Его роскошная блестящая шкура переливалась всеми оттенками черного, от чернильного индиго до фиолетовых предгрозовых цветов. Вокруг кружились тысячи линий и дуг, сплетающихся в одно целое и разлетающихся на десятки колючих булав, прорезая ночь истинным цветом бездны.

От его движений холодел воздух, испаряя грядущее лето, сгущая тучи до морозной свежести. На землю спустились первые снежинки, от которых жухлая трава покрылась тонкой корочкой, что, как язва, расползалась по поверхности, замораживая тварей и превращая их в ледяные скульптуры. Затрещали зимние грозы, вспышки в небе только подчеркивали бесконечную дыру на месте, где сиял черный дракон, из рта которого вырывалось голубое пламя дракола, способное заморозить и саму смерть.

Там, где пролетал дракон, никли цветы, насекомые бились друг о друга, как хрустальные шарики, а звери падали замертво, выстуженные до абсолютного нуля. Деревья взрывались разящими осколками, и те, кто не погиб сразу, был убит этими ледяными ножами.

Сама ночь будто переродилась в царство снега и мороза, переполняясь скрученными ураганами, затягивающими все живое в свое нутро. А луна, лишь на миг выглянувшая из-за серебристых туч, казалась рваной, бритой до блестящей, выстуженной белизны, как если бы и она подверглась силе истинного нориуса.

Сам дракон оставался безмятежным, обретшим целостность. Он поглощал живое, не чувствуя вкуса, не чувствуя желания делать это. Даже мысль не цеплялась за его равнодушное нутро. Он просто существовал, как может существовать ничто. Конец без начала. Без потребности чувствовать. Свободная сила бытия.

Только одно смогло потревожить его. Только одна незначительная мелочь на миг привлекла его внимание своим раздражающим уколом в том месте, где у него должно было быть сердце. Дракон увидел далеко позади себя двух женщин, посмевших остаться в живых на его радостном поле смерти.

Они бились друг с другом, и где ступала нога одной из них, неживое оживало, что было неправильно. Он сделал это место своим началом. Он заложил в него первые ростки настоящего небытия, а она посмела его изменить. Посмела восполнить отвратительным цветом, формой и плотностью. Это нельзя было оставить просто так.

Один лишь взмах крыльев – и он оказался прямо над сражающимися, над девушкой, пытающейся белой силой сковать черную жрицу тьмы. Истинное «я» нориуса признало в черной свою неочевидную последовательницу, отчаянно жаждавшую уничтожить мир. А белая была противовесом. Белая была живой и стремилась к жизни. Поэтому проигрывала. Нужно было лишь подтолкнуть его жрицу, чтобы возмутительница спокойствия исчезла навсегда, и он смог вобрать в себя весь мир.

Однако та поступила неожиданно, когда он направил к ней несколько нитей в помощь. Она отрезала их своими могильными клинками. И, будто только заметив его на небосводе, извернулась и оказалась за спиной белого существа, приставляя один из клинков к ее шее.

– Тронешь меня – и твоя драгоценная Селеста умрет! – закричала эльфийка, на пробу пуская кровь.

Существо замерло. Без собственного «я» оно не было способно распознать слова Моры, для него это было живое воплощение звука. Эмоции на другом конце его существования. Как его жрица, та, что стремится воплотить его форму бытия, может быть способна на такое? Она должна умереть изнутри, чтобы помочь ему. Она – препятствие для самой себя!

Дракон попытался вновь направить к ней нити нориуса, чтобы она вплела их в свою кожу, перерождаясь в карающее ничто. Но тут белая вспыхнула, как спичка, ослепляя его, и он беззвучно завопил, сжимаясь в черный шар. Ему казалось, что каждая частица его небытия взорвана этой живой белизной, этой отравой, цепляющейся к его существу. И быть бы крику, звучащему на всех частотах, услышанным тьмой, но белое лишь прицепилось к черному, переплетаясь, и услышал нориус ответный призыв:

«Все мое – твое. Все твое – мое».

* * *

Сначала Никлос зажмурился. По привычке, будто выйдя на яркое солнце, вот только здесь его не было. Здесь как будто ничего не было. Все в тусклых, серых тонах. Без вкуса, без тяжести притяжения. Без давления. И сам он себя ощущал бесплотным. Разве только имел человеческие очертания, запакованные в привычный наряд из черных тканей. При этом на ощупь никак не ощущавшиеся, как если бы он гладил воздух. Позади раздалось негромкое дыхание. Резко обернувшись, он увидел ее.

Селеста, безучастная, равнодушная, как слепая, стояла на месте в белом платье. Она безразлично смотрела по сторонам, стараясь дышать полной грудью, пытаясь принять это место, лишенное чего бы то ни было. Как будто закончилось нечто утомительное, длинное и тяжелое. Драконица выглядела как человек, вырвавшийся из темницы, но потерявший смысл слова «воля».

– Где мы находимся? – осторожно поинтересовался Ник, с тревогой оглядывая такую новую Селесту.

Мужчина понимал, что случилось нечто непоправимое. Ужасающее. И это связано с тем, что она вернула себе ариус. С тем, что именно она призвала Демона и сплела их в одно целое.

Потянувшись к своей силе, он ощутил, как пошла рябь по этой пустой реальности. И на миг проскользнула картинка извне, где они как единое целое держали в руках извивающуюся Мору, медленно сдавливая ее, пока не брызнула кровь. Там время текло иначе. Оно будто застывало, готовясь и вовсе остановиться, пока они не будут готовы вернуться.

По крайне мере, один из них.

– Сердце Демона. Должна была догадаться, что, когда мы оба раскроемся целиком, случится нечто подобное. Я видела это в воспоминаниях Клэрии. Ей ни разу не удалось покинуть это место без Карга.

– Почему ты призвала Демона? Когда-то ты клялась, что не позволишь ему вернуться. Что изменилось? Что с тобой произошло? – Никлосу все меньше и меньше нравилась эта новая Селеста.

Она вцепилась в это место, как если бы оно стало ее тихой гаванью. Местом упокоения.

– Может, я просто устала сражаться с неизбежным? Может, это должно было случиться, и я просто заканчиваю начатое. Радуйся, ты получил все, что хотел. Меня, ариус, Демона. Скоро тебя поглотит Ктуул, и все закончится. Мои родные выживут – вместе с эльфами покинут этот мир. Хоть какая-то отрада для тех, кто вольно и невольно жертвует своими жизнями, чтобы Ктуул мог выпить ядро этой планеты. Просто конец. Я проиграла. Вечный оказался истинным чтецом душ. Он понял, что способно сломить меня.

– И что же это?

– Я сама.

Разве может пара слов быть окрашена такой немыслимой эмоцией, в которой сосредоточены все краски первобытного ужаса перед самой собой? Девушка будто сияла этим. Будто все на свете окончательно утратило смысл и превратилось в ничто. Из нее ушли воздух, вода, земля и огонь, пылающий в душе каждого дракона. Она потеряла все. И в этом открылась навстречу Демону, чтобы он забрал остальное. Полное поражение. Потеря цельности. Потеря души.

– Что произошло? – это все, что смог Ник выдавить из себя, настолько сплелись в нем тысячи вопросов и пугающих мыслей.

Его возвращение из первобытного состояния нориуса оказалось стремительным и всепоглощающим. Он не мог не окунуться в водоворот чувств, ощущая массивностьтого, что делает живое живым. И на таком контрасте казалось, что они поменялись местами.

Глаза Селесты заволокло туманом из серебра, а на кончиках пальцев возникли совсем тонкие нити ариуса, которым она провела по своему лицу, снова убеждаясь, какой полноводной рекой разлилась белая тьма по венам, по сосудам ее сердца.

Впервые девушка осознала, что в силе нет оттенков добра или зла. Нет справедливости, карающей длани праведности и непогрешимости. Ариус был просто составной частью основы этого мира. Это люди наделили его сиянием доброты и мира и нарекли нориус тьмой и злом. Но, в сущности, они не были ни тем, ни другим.

– Я убила своего брата.

Произнесенные слова камнем упали в безмолвие этой всепоглощающей пустоты. Они покачнули едва обретенное равновесие, и Селеста наклонилась, прикладывая руки к животу, пытаясь удержаться и не нырнуть еще глубже в пустоту.

От вставшего рядом Никлоса она отшатнулась, выставляя руку, чтобы не дать поддержать себя, чтобы не дать ему сказать хоть слово утешения или любви. Она не могла позволить ему даже взглядом оправдать совершенный поступок. Селеста знала, что если увидит хотя бы что-то, то уже ничто не сможет остановить распад ее личности. И мужчина каким-то шестым чувством понял это и застыл, удерживая новую лавину вопросов.

– Так ты вернула себе ариус.

– Эльфы уходят. И забирают с собой мою семью. Это должно было остановить Ктуула, но он придумал, как убедить меня найти способ забрать ариус. Он будто знал наперед, что ты не сможешь похитить ребенка, а я буду способна… – девушка запнулась и подняла голову, холодом обжигая Ника. – Оправдание. Я была под воздействием вечного. А ведь он даже не сказал, что именно сделает, если я не заберу ариус. Только обещание. И я купилась на это. Придумала способ. Даже надежду изобрела, и все сработало. Ариус у меня, и я воскресила Кирста. Вот только цена…

– Оказалась твоей душой. Чтобы Ктуул получил выхолощенный ариус ради возрождения Демона. Он знал, что нет иного способа вернуть эту силу. Я никогда не посмел бы принудить тебя.

Селеста вымученно улыбнулась. Ее лицо – бледное, как смерть, казалось призрачным среди серых тонов. Таким, как если бы она умерла изнутри.

– Я не выйду наружу. Здесь легче дышать. Легче нести это бремя. Ты получил то, что хотел. Я всегда буду рядом с тобой. Как и он. Мои родные скоро покинут этот мир, но… ты же сможешь убедить его не трогать нашу планету? Я знаю, это чудовищно, но я и сама чудовище, поэтому… во вселенной столько иных ожерелий…

Ник не сдержался и схватил ее за запястья, выкручивая руки, отчего она испуганно ойкнула, но не попыталась вывернуться, оставаясь безвольной, поникшей. Пустой.

– Прекрати. Как ты можешь сдаваться сейчас?! Как можешь сдаваться после той цены, что уплатила? Ктуул знает тебя? Брехня! Он ничего о нас не знает! Выжил или не выжил ребенок – неважно! Теперь мы можем остановить его.

Сжав сильнее, Никлос заговорил проникновенным голосом, пытаясь поймать тональность, которая вытянет девушку из той апатичности, что засасывала ее, как трясина:

– Я знаю, как это сделать, но ты нужна мне. Настоящая ты. Которая не сдается. Не ломается. Сопротивляется до конца! Ты столько раз проигрывала, столько раз оказывалась на земле, но раз за разом поднималась! Это качество – важнее прочих. Ты не сдаешься. Сэлли, пожалуйста, не сдавайся сейчас. Закрой все эти чувства в сундук и затолкай его куда подальше! Соберись! Если сейчас мы не победим, то для нас все будет кончено.

Селеста тупо смотрела на мужчину и пыталась понять, о чем он говорит. Отчаянно ныли руки – в местах соприкосновения вилась тонкая дымка нориуса и льнущий к ней ариус. Тогда Ник встряхнул ее, приближая к себе:

– Ты знаешь его. Знаешь, что он уничтожит этот мир, потому что это в его природе. И тогда твоя преступная жертва потеряет смысл. Ведь мост не сработает. Они или умрут, пытаясь пройти по нему, или останутся здесь.

Кто стоял перед ней? Король, оставивший престол? Мужчина, жертвующий миром ради своих желаний? Человек, выбравший тьму, так как от него отвернулся свет? Или же тот, кто, несмотря ни на что, стоял на своем, держась за то немногое, что осталось в нем своего?

Перед глазами Селесты вновь замелькали кадры из воспоминаний Клэрии, она как будто нырнула в кино, которое так восхищало молодую волчицу, прежде чем девушка попала в этот мир. Кино, в котором Селеста видела Карга. Видела и слышала его, как если бы он стоял рядом. Как много Ник осенью прошлого года перенял от своего далекого предка? Не зная, он копировал его, и Карг воплощался в нем с ужасающей ясностью.

В человеке, стоящем перед ней, не было ничего от Карга. Это был Никлос. Такой, каким он был до встречи с ней. До того, как яд проклятия начал действовать. Его суть, прошедшая через мясорубку бездны. И если он, после всего, выстоял и готов бороться до конца, как она может сдаться? Разве она смеет сломаться, если совсем недавно была уверена в себе как никогда?

– Что мы должны сделать?

Глава 21. Координация душ

Никлос и Селеста

Вынырнув обратно в мир, они разлетелись в разные стороны. Селеста упала на колени, впиваясь пальцами в почву, покрытую тонким слоем снега. Стояла зима посреди весны. Холод держался в воздухе, однако рассвет уже топил лед в тонкие реки, открывая перед ними бескрайное поле мертвой земли.

– Куда делась Мора? – первым делом спросила девушка, вставая и отряхивая платье, пошатываясь, как если бы до этого спала долгим сном мертвеца. – Она же была в наших руках!

Ник, поднимаясь следом, сумрачно огляделся и понюхал спертый воздух, в котором стояли такие явные ноты ахийских тварей. Ему казалось, что он уничтожил их всех. Однако сразу стало ясно, что его действия ранили по большей части природу. Она буквально рассыпалась на их глазах под равнодушным красным светом небесного светила. Краски выгорели до черноты, запеклись в хрустящую корочку. Пейзаж кругом напоминал последствия схода лавы после мощного извержения. В воздух, вместе с остатками снега, поднимались легчайшие пылинки пепла, разнося кругом горечь от гибели долины Винцель.

Видимо, Селеста осознала, где именно они находятся. Это было дно озера, потерявшего воду за одну ночь. То самое место из детства, где она когда-то бывала с отцом и Артаном. Место ее спокойствия. Однако девушка подавила в себе скорбь, отправляя ее туда же, где разместилась печаль от содеянного. Эти эмоции нужно держать под замком, иначе ей не пережить грядущее.

– Видимо, сбежала.

Что-то поменялось в некогда обжигающих отношениях. Невидимая полоса была пройдена, и теперь они воспринимали друг друга на равных. Они держали в себе запертыми неспокойные грехи, которые уравнивали их веру в собственные силы. Больше никаких полумер, намеков и тайных помыслов. Переступив через прошлое, оба готовились к тому, что грядет.

Селеста, словно очнувшись, вынырнула из темного мысленного омута и повернулась к Никлосу, задумчиво оглядев его с ног до головы. Приняв решение, встала напротив, быстро накладывая руки на его лицо. Он даже не успел возразить, как прошла судорога в местах, где от ее пальцев отделился ариус и одной прохладной волной пронесся по шрамам, ранам, задевая глаза, выправляя и залечивая, казалось бы, непоправимый ущерб.

– Так будет правильно, – спокойно заявила девушка, осматривая совершенно чистую кожу.

Она ненадолго задержала ладонь, чувствуя жар его щек, а потом отпустила, неловко скрещивая руки на груди.

– Спасибо.

Дальше, не сговариваясь, они взмыли в воздух и направились в сторону, где чувствовалось возмущение воздуха, где трещали искры и поднимался серый дым. Они шли за Морой.

* * *

Эльфийка едва могла стоять на ногах, так сильно ее надломил Демон. Она была вечной, в ней горели ядра погибших миров, и она способна была восстановиться, сращивая сломанные кости и залечивая открытые переломы, снимая гематомы и сшивая рваные раны. Однако она берегла силы для более важной задачи.

Мора стояла на границе Ауэрских лесов, черпая недостающее в изуродованной земле, чтобы одним ударом прорвать защиту и последней песней черной эльфийки прорваться внутрь, отравой заполоняя сердца живых, стравливая их друг с другом. Это потребует от нее всего, но она уже не могла остановиться. Последний удар. Ее крик достигнет ядра этой планеты, и все будет кончено.

Опираясь на толстую палку, вечная с небывалой ясностью чувствовала шершавость дерева под рукой и видела, как на темной поверхности остаются серые следы прошедшего пепельного дождя. В воздухе стоял отчетливый привкус серы, скрипел на крошившихся зубах, оседал на языке вязкой горечью. Ее лицо покрывала смолянистая пленка, стягивавшая кожу, а в глазах рябило от пережитого давления. Они покраснели и запали, но огонек на дне зрачков горел по-прежнему ясно.

Как много тяжести держалось в теле, с каким трудом Мора удерживала себя вертикально, прогоняя жалкие мысли об отдыхе, минутной передышке. Ей потребовалось так много времени просто чтобы дойти сюда, хотя раньше дорога заняла бы меньше секунды, стоило только пожелать.

Сплюнув кровавую слюну, эльфийка облизнула сухие до корки губы и улыбнулась. Она успеет. Не может не успеть. Даже стрелы, пущенные из леса, были ей нипочем – в ней оставалось достаточно сил, чтобы они падали, не долетая до ее ног.

– Бойтесь! Бойтесь кровавой Моры! Пришел час расплаты! – мощно и гулко прозвучал голос в умолкшем и застывшем лесу. Крик мстительницы пронесся по подлеску, но даже птицы не вылетели навстречу – они погибли прошлой ночью, и лес был тих. Но не безлюден.

Подобравшись, она отшвырнула палку и распрямилась во весь рост. В ее сердце пела песнь погибшей родины. В ее глазах стояли искривленные лица ушедших родных. Давно унесенные песком времен глаза матери и улыбка отца. Сестры, сгинувшие в пламени лихорадки, брат, рискнувший пересечь мост миров, заложивший сонливую бомбу в радужных лесах белокожих. Она видела предводителя своего отряда, кричавшего на нее за никчемность и утверждавшего, что такие как она приведут их к гибели. И она видела ту, из-за которой смерть мира чужаков кажется особенно сладкой, ведь ее отобрали, когда еще была надежда.

Множество лиц пронеслось перед глазами старой девушки, и хоть прошла вечность с тех пор, они стояли перед ней как живые. Они одобрительно улыбались ей, говоря: «Давай, сделай это! Отомсти за нас!»

Пальцы искривились, как когти хищной птицы, голова наклонилась вперед, а из горла донеслось низкое утробное мычание, наполненное ядовитыми нотами. Самая темная магия. Запретная, которую даже ее командиры не смели использовать, опасаясь, что это сотрет с лица земли все живое. Не зря истинный нориус признал в ней свою жрицу. Мора отринула свою личность, стирая ее, как тряпкой, погружаясь в магию отреченности. В магию смерти.

Изо рта вырвались первые клубы яда. Дым просочился сквозь эбонитовую кожу, и налетевший ветер смахнул его и бросил на свежую зелень на границе мертвого и живого лесов. Она почернела и скукожилась, сжалась, испуская бо́льшую порцию яда. Это была настоящая эпидемия, и там, где чернота просачивалась под верхний слой почвы, могла ступать Мора.

Ее глаза покинул радужный свет, и где-то далеко-далеко отсюда узкая ухмылка скользнула по губам Ктуула. Он потерял связь с «дочерью». Натянув поводок на шее Туулы, вечный прошептал: «Ты вырастила настоящее чудовище, сестра моя. Жаль, что я так недооценил тебя».

А Мора ступала дальше. И эльфы, скрывавшиеся в чаще, бежали от нее со всех ног на последний рубеж обороны. Там оставшиеся старейшины леса прощались с жизнью, чтобы доделать ступени к мосту, уже сияющему белизной и готовому принять первых пассажиров в незнакомую, спасительную гавань.

Эльфийка была даже немного разочарована. Она ожидала, что враги набросятся на нее, сплетая канаты белой магии, бьющие по земле, как молотом или плетью. Что они бросят в нее песком радуги, что вгрызается в поры кожи, заставляя ту белеть, пока не обнажится кость. Мора помнила всю боевую мощь белокожих, но ей было невдомек, что это поколение слишком давно ни с кем не воевало и просто не могло ничего противопоставить. Все их силы уходили на постройку моста и сдерживающие заклинания, чтобы просто не дать ей идти слишком быстро.

Ничего. Она больше не торопится. Пока яд набирается из ядра вечности, она уже не может повернуть. Теперь – только до полного уничтожения.

Вокруг нее – сплошная тьма. Черный цвет пожирал живую плоть леса, что жалобно стонал под его напором, забираясь все дальше и дальше. Вскоре мстительница остановилась у первого трупа эльфа. Один лишь взгляд – и по его телу прошли неестественные конвульсии, кости выгнулись под немыслимым углом, треща, как на морозе, а потом раздался визг новорожденной ахийской твари. Душа накрепко прикипела к мертвым жилам и теперь металась под оболочкой, оглашая застывший лес отчаянным воплем. Вскоре она умолкла, и извернувшаяся на коленках тварь побежала вперед, а вслед за ней другие восставшие.

– Аргэктуанлэху, – прошептала Мора, вздергивая подбородок. – Идите, идите же, мои слуги! Покажите, что их ждет!

Вставали новые твари из тел некогда прекрасных эльфов, они поднимались, и их кожа бурела под действием отравы, переполняясь липкой чернотой, белки глаз темнели, а в зрачках загорался белый огонек запертой души.

Вперед, под гнетом зова темной эльфийки! Вперед, против бывших друзей и родственников, против любимых и близких, против самой расы, пока внутри бьется душа, пытаясь вырваться из оков и не слышать, как под пальцами трещит кожа попавшихся на пути эльфов! Не слышать их умоляющих криков, не видеть, как собственные зубы вгрызаются в плоть и выгрызают сердца, чтобы новые рабы поднялись и обратились следом, как волна, идущая на центр Ауэрских лесов.

Мора чуть отстала, она только слышала вопли, разносящиеся ветром на многие километры вокруг. Эта музыка агонии, это падение врагов казалось райской песнью. Великим исходом.

– Вы заплатите за все, – прошептала девушка, на секунду прижимаясь к дереву, чтобы перевести дух.

Ее живот непропорционально раздался, и она наклонилась вперед, выблевывая очередную порцию яда, почти видя, как он просачивается сквозь почву и погружается глубже, отравляя корни и медленно продвигаясь к ядру планеты. Ее сил хватит. А когда придет время, она взорвется, как сверхновая, и уничтожит все вокруг.

Мора скорее почувствовала их приближение, чем увидела черные и белые крылья над мертвым лесом. Заслонив рукой красное солнце, она наблюдала, как они спускаются, кружась друг вокруг друга и падая вниз единым целым.

– Вам меня не остановить! – прошипела эльфийка, отирая рот от остатков яда. – Вы лишь жалкие сущности этой планетки, у вас нет силы противостоять мне!

Вот только Демон так не считал. Он бросился вперед, выплетая из себя черно-белые нити, обрушивая их, как разряды молний, на грудь Моры, отбрасывая ее назад. Уворачиваясь от бурого тумана, выплывшего из ее рта, Демон бил вновь и вновь. Эльфийка отступала, каждый раз отвечая ударом, скрипя и разражаясь злыми воплями. Она плевалась ядом, но он даже не долетал до кожи Демона, этого превосходного бесполого существа, состоящего из серых оттенков и тонов.

У него не было человеческого лика, только обозначенные черты на местах рта, носа и глаз. Он был как масло – обтекаемый, бесформенный и потрясающе гибкий. Под его кожей бугрились узоры ариуса и нориуса, сплетающиеся, как узлы, по всей поверхности. И каждый новый удар порождал бурление в них, насыщая то черным, то белым цветом.

Мора устала от полумер, когда ее зашвырнуло вверх, и она упала с высоты тридцати метров прямо на поляну, оставив в ней дыру, над которой взметнулись черные хлопья пепла. Одним движением она вернула себя в вертикальное положение и взмахнула руками, отражая новый удар, так что Демон сам отлетел назад.

– И это все, на что вы способны? – усмехнулась она, прижимая руки к пустому чреву, не успевшему насытиться новой порцией яда. Эльфийка все израсходовала, и пора было прибегнуть к действительно сто́ящей магии. – Тогда умрите. И пусть Ктуул глазами Клоса видит, как рушится земля у него под ногами!

Мора выудила из-за пояса короткий кинжал и приставила к груди. Один удар – точно в сердце, и взрыв будет такой мощный, что оставшаяся отрава рванет прямо в эпицентр планеты, к ядру, и уничтожит его. Это будет последний акт отмщения. И пускай она не успеет увидеть, как умирают оставшиеся враги, она будет знать, что сделала это. Месть свершится.

Время замедлилось, вытягиваясь, как струна. Демон осмысленным взглядом уставился на нее, и в головах Никлоса и Селесты промелькнула одна-единственная мысль. Только бы успеть. Только бы времени, подвластного их магии, хватило на то, что они планировали сделать. Взметнулись крылья Демона, и он ринулся над землей к эльфийке, тянущей лезвие к груди. Ухватил ее за плечи, меняя траекторию и взмывая вверх. Слабое сопротивление из-за слишком большой скорости лишь немного сбило с пути. Демон набрал высоту, чтобы, как комета, устремиться вперед, к оставшимся зеленым кронам леса, к самым высоким и густым деревьям, над которыми уже расцветали белые линии моста.

«Только бы они пропустили! – мелькнула мысль у Селесты. – Только бы мое приглашение оставалось в силе!»

Зажмурившись, внутри Демона сущности Селесты и Никлоса вцепились друг в друга и прошли насквозь границу, отделявшую зелень от мертвых деревьев. Удерживаемая Мора широко раскрыла глаза, не веря, что оказалась на бесконечно прекрасной территории эльфов. Эльфийка на миг ослабила концентрацию и чуть не утратила кинжал, когда ее тряхнуло. Она вновь основательно ухватилась за рукоять, обращая лезвие к груди.

«Успеть! Успеть! Успеть!» – пела темная душа, а скорость и звук сливались в серые, вытянутые линии. Визг стоял такой, как если бы она влезла в водопад, окруженный тысячью цикад, орущих на максимальной громкости.

Снизу зазвучали трубы тревоги, разнося над эльфийской территорией предупреждение об опасности, что неслась над ними в воздухе, почти касаясь драгоценных лесов. Люди и эльфы спешили к мосту, но успевали лишь увидеть тень, мелькнувшую над ними, и ощутить порыв ветра, от которого даже могучие кроны гнулись к земле.

Демон все набирал и набирал скорость, видя единственную цель перед собой. Прекрасные, сплетенные из белого шелка и перламутровых облаков лестницы, ведущие на белоснежный мост. Даже сквозь шум ветра до него доносилось тонкое пение, издаваемое сверкающей поверхностью. А вдалеке, в самом конце моста зыбко дрожали очертания иного мира, полного фиолетовых и сиреневых оттенков. Там бескрайние волны набегали на серебристые берега, а небо украшал тонкий обруч вокруг спутника неведомой планеты. Изумительное зрелище лишь на миг захватило внимание Демона, прежде чем он почувствовал – нож коснулся кожи Моры. Нож прошел первый слой и вот-вот достигнет оболочки сердца.

Все потерялось в бешеной скорости, а потом Демон резко остановился. И по инерции бросил эльфийку вперед с такой силой, что она разбила воздушный хрусталь врат и влетела прямо на мост, не успевая остановить занесенную руку. И движение, в котором была жажда успеть, обернулось обманом – она успела. В тот же миг мост стремительно окрасился в черный, над ним вспыхнуло ослепительное пламя взрыва. И мир выцвел до белизны, пропало волшебное пение, а потом и само видение моста.

Остаточная звуковая волна опрокинула Демона, отшвырнула назад, и он упал, пробивая в листве дорогу к поверхности земли. Последнее, что он увидел – остатки белых звезд, медленно гаснущих в небесах.

* * *

Пробуждение застало их сплетенными друг с другом. Сжимая руки, они лежали на почерневшей земле, и первое, что увидели – свои лица в отражении глаз. Потом Селеста закашлялась пеплом и приподнялась на руках, оглядываясь.

Вокруг них простирался черный лес с границей зелени. Он выглядел как после сильного пожара. Еще тлел местами, и повсюду виднелись мертвые тела эльфов. С исчезновением Моры пропал стержень в мертвецах, и души отправились в загробный мир.

– Мы сделали это. Убили ее, – прошептала девушка, вставая и помогая подняться Никлосу.

Она осматривает испачканное платье и оттирает маслянистые разводы, но только больше разносит грязь. Ее волосы спутались и посерели от пепла, а лицо измазано так, что карие глаза горят, как закатное солнце.

– Мы остановили время или же замедлили ее? – задумчиво протянул Ник.

– Я бы сказала, что мы ускорились. Никогда не ощущала ничего подобного. Это было, как нырнуть в горную реку и потерять контроль над управлением. Я чувствовала себя пассажиром, и даже не понимала, что происходит вокруг, – усмехнулась Селеста, оглядываясь и замечая кого-то, стоящего в гуще листвы.

Граница между мертвым и живым была слишком заметна, и она подошла вплотную к ней, ощущая непривычное давление перед собой.

Никлос, встав рядом, сразу понял, что это такое. Эльфийский запрет.

– Значит, они отозвали мое приглашение, – сухо произнесла девушка, вглядываясь в лица, скрытые в тени листвы. – Я больше не ваш друг, не так ли? – закричала она, ногой вспахивая землю и ударяясь о преграду, отчего по ней пробежали зеленые искры, как побеги молодой зелени.

Из леса вышла эльфийка в траурном, белом одеянии. Фелия, встав напротив Селесты, соединила руки в замок у живота. Вблизи она выглядела старше и мудрее, чем когда девушка видела ее в последний раз. Как будто минувшие сутки длились столетия.

– Ты убила младенца и уничтожила мост, лишив нас шанса на спасение. Надежда обернулась проклятием. Лучше бы мы позволили тебе идти своим путем и не дали Артану первым увидеть тебя.

– Что? – Селеста застыла.

– Если бы история шла по накатанной колее, ты встретила бы Никлоса гораздо раньше, – добавила Фелия. Ее миндалевидные глаза печально блеснули в свете красного светила, а позади раздался приглушенный, недовольный шепот. – Но история не знает сослагательных наклонений. Ты обрекла нас на гибель. Теперь мы – лишь наблюдатели конца твоего пути. Но не друзья.

– Вы никогда ими и не были, – сухо ответила Селеста, хватая Никлоса за руку. – Вы были опытными манипуляторами. Играли с чужой жизнью. Вы утаивали от меня историю, предпочитая видеть, как я брожу впотьмах, не зная, что меня ждет. Обвиняя меня в преступлении, вы уклоняетесь от собственных. Я знаю, что Мора не была бессмысленным монстром, движимым одним лишь желанием убивать. За ней стоит история действий ваших предков. И кстати, мост, которым вы так дорожили, был отравлен ядом темной эльфийки. Скажите спасибо, что он был уничтожен до того, как эльфы ступили на него.

Фелия ничего не ответила на горячую отповедь девушки, и в душе Ника поднялся вихрь гнева, успокоенный только прохладой ладони Селесты, которая как будто почувствовала жаркий соблазн проучить проклятых эльфов.

– Будь моим желанием проникнуть к вам – ничто бы нас не остановило! – добавила Селеста. – И что бы вы там на мой счет ни думали, мы не отступим.

Девушка хотела что-то добавить, когда Ник предостерегающе сжал ее руку. Ктуул слышал и видел их через его глаза и уши. Нельзя, чтобы он догадался об их плане.

– Прощай, Селеста Каргат, – прошептала Фелия. – Пусть этот мир переживет твой короткий век.

Глава 22. Брат и сестра

Ктуул и Туула. Селеста и Никлос

Давно ему не было так хорошо. Так восхитительно, волнительно хорошо! Обуревавшие его эмоции проявлялись в движениях рук, в сковавшем тело нетерпении. Он ощущал почти щенячий восторг. Сложно было поверить, что, несмотря на все препятствия, партия сложилась именно так, как он планировал. Было много моментов, когда все могло пойти наперекосяк. Даже Туула, в своей детской манере пошалить, все равно исполнила свою задачу, исподволь вкладывая нужные мысли в головы его «игрушек».

Поступки Моры не стали неприятным сюрпризом, она и должна была сыграть эту роль, чтобы Никлос переступил черту и призвал Демона. Все получилось. Селеста выполнила предназначение, эльфийка отправилась на свалку истории. Осталась сущая мелочь, и он почти с игривым нетерпением ждал, когда они придут. Вечный уже слышал шаги, негромкое перешептывание, участившийся пульс их маленьких сердец, когда они увидели остатки его роскошного празднества. Он подождет. Кульминация близка.

– Я выполнила свою часть, брат и отец. Теперь ты отпустишь меня? – Туула поправляет ошейник, устало прислонившись спиной к ручке массивного кресла.

После безумного празднества, когда Ктуул собрал «возлюбленных» морвиусов, пригласил горожан и согнал всех придворных во дворец, бальная зала сверкала чистотой. Вечный лично озаботился уборкой, вычищая следы торжества, когда он использовал людей, чтобы приманить бывших детей. Отвлекая внимание, он досуха осушил их всех, несмотря на мольбы о пощаде и прощении.

Теперь, заняв королевский трон, Ктуул любовался отблесками солнца, нарядившегося в кровавые одежки, предвестники грядущего конца, и пускавшего капельных зайчиков по зеркальной поверхности просторного помещения. Ветра вздымали воздушные занавески, от хрустальных подвесок потолочных люстр доносился тихий звон, музыкой проносясь по застывшему залу. Если прислушаться, то можно было услышать отголоски былых торжеств, голоса придворных, звон бокалов, пение и гром из оркестровой ямы. Увидеть призраков, танцующих в центре, почувствовать волнение и яркость их чувств, прежде чем танцы дошли до пика безумия.

Ктуул медленно протянул руку и ухватился за волосы Туулы, запрокидывая ее голову и наклоняясь к девушке:

– А ты этого хочешь? Отпущу, и ты превратишься в безликую массу, одну из смертных этого обреченного мира. Хочешь стать пустым местом? Ведь твоя особенность заключается в том, что ты – моя несносная сестра. Мой антипод, мой провал и величайшее творение. Остальные достигли высот из-за своей исключительности. Ты же – по праву рождения. Хочешь отказаться от всего? – говоря, он наклонялся ниже и ниже, в голосе слышались волнующие, полные обжигающего соблазна ноты, в нем мешалось и затаенное вожделение, и надежда, и толика огорчения.

Девушка выдохнула, почти касаясь его губ, видя, как ярко мерцает алмаз в его лбу, как трещит магия сожранных ядер, как отзывается поглощенная сила иных вечных. О, она видела братца насквозь. Он не против продолжить игру, хоть она и поднадоела им обоим за прошедшие тысячи тысяч лет. Когда живешь так долго, многое утрачиваешь в горячке времени, полностью забывая истинное значение этого слова. Один миг превращается в годы, а годы – в один миг.

– Да. Больше всего на свете я хочу перестать быть твоей сестрой. Да. Я хочу быть обычной девушкой. Хочу забыть все, чем была. Хочу утратить это, и даже больше! Дорогой братец, я хочу забыть тебя. И то, что ты со мной сделал.

Тогда он впился в ее губы, взмывая вверх и уволакивая сестру за собой. Он пил из нее, как из источника, и как бы она ни сопротивлялась, погружался все глубже и глубже, вытаскивая крупицы сил, отчего пальцы Туулы скрючило, а хребет выгнуло. И она беспомощно сучила ногами в воздухе, пытаясь отбиться, пытаясь удержать хоть что-то.

В конце концов он отпустил сестру, и девушка рухнула вниз как подкошенная, лишенная всего. В ней не осталось и крупицы вечности, брат, как настоящий упырь, высосал из Туулы все соки. И она лишилась волшебного оперения, возвращая истинный облик, хоть и не прихвативший пыль тысячелетий. Лежа на животе, она подтянула к груди коленки, сжимаясь в позу эмбриона. Ее сдавил лютый холод, от которого дрожало тело, и стыла душа. Туула забыла, что это такое – быть человеком. Не иметь никакой силы. Быть слабой, беспомощной, почти что слепой.

Он медленно спустился к ней, прикасаясь к оголенной шее. Раздался щелчок, и ошейник распался на две части, вызвав вскрик девушки. Тогда Ктуул опустил руку на ее спину, утешая, как ребенка:

– Ты свободна, сестра. Больше я не трону тебя. Правда… не уверен, что ты переживешь грядущее. Боюсь, ты умрешь вместе с этим миром, когда я получу своего Клоса.

Туула внутренне сжалась. Она знала, что он поступит так. Знала, но все равно выбрала этот путь.

– Ну-ну, не расстраивайся так, сестренка. Помнишь, что я обещал тебе, когда все только начиналось? – брат присел рядом, притягивая ее к себе на колени, и погрузился в сладость и горечь воспоминаний:

– Тот день был одним из счастливейших в моей жизни! Тогда ты отдала мне все, что у тебя было. Встала на колени, моля о спасении, и я даровал его тебе. Никогда и пальцем не тронул… и ты всегда была со мной! Сейчас пути расходятся. Скоро ты превратишься в ничто. Станешь пустым местом, ведь исчезнет ядро этой утомительной планеты, и твоя душа рассыплется космическим мусором, отголоском, путешествующим между звезд. Мы иногда ощущаем их. Эти случайные эмоции, чувство потери, незавершенности – все, что осталось от выпитых планет. Ты познаешь, что это такое – быть потерянной, – он приобнял ее и подтянул к груди, чтобы взглянуть в глаза той, чьи разбитые чувства так долго волновали его.

Ее истинный, невыразительный лик приятно грел сердце вечного. Ее горечь вызывала в нем почти человеческие желания. Ему нравилось смотреть, как Туула пытается вырваться из рук, держа в мыслях: «Я свободна. Он отпускает меня. Не тронет больше. Все закончилось!»

А потом горячий шепот прямо в лицо:

– Но если ты очень-очень сильно попросишь, если будешь умолять и снова встанешь на колени, если докажешь, что хочешь этого и готова ради меня на все – обещаю, я верну тебя. Ты вновь станешь вечной. Моей сестрой, дочерью и возлюбленной. Мы вместе отправимся в другие миры и никогда не расстанемся. Моя дорогая Туула. Покажи свою любовь, и я прощу все прегрешения, забуду, как ты пыталась манипулировать Никлосом, Селестой, Шэ и Олой. Забуду, как ты настраивала против меня остальных вечных, как сопротивлялась мне, коварно утверждая, что предана до конца. Давай, давай начнем все сначала, милая? – в нем было столько тепла, заботы, какой-то лихорадки чувств, от которой и руки его становились теплее, почти обжигая тонкую кожу девушки, что с испугом смотрела на него.

Она пыталась вырваться, заткнуть уши, чтобы не слышать обещаний в его речах, не слышать слов: «Ты так доверчива, как в тот день, когда помогла победить первого врага. Когда открыла способ обойти физический поединок через магию. Нашла учителя и деньги, чтобы он обучал меня. Никто не знал, что это была ты. Что это сестринская любовь уничтожила отца и родное ожерелье. Что это ты открыла во мне силы, перевернувшие равновесие природы. И уничтожившие все».

Туула была виновна во всем, что с ней случилось. Виновна в любви к брату, который никогда на самом деле не любил ее.

И теперь Ктуул доказывал, что она опять ошиблась. Что даже найдя, казалось бы, идеального спутника, он не готов отказаться от любимой игрушки.

– Ты же обещал, – прошептала девушка. – Ты говорил, что отпустишь…

– Но так и есть! Я отпускаю тебя. Если ты этого действительно хочешь. Если готова отказаться от всего, даже от жизни и посмертия, готова превратиться в пустоту. Да. Я отпущу тебя в это, – притворное простодушие так и сочилось из него. Из того, как он держал ее на месте, не давая и секунды на то, чтобы вырваться и хотя бы чуть-чуть вдохнуть холодного ветра, чтобы разорвать ненавистные узы.

– Тогда отпусти! – закричала она, ударяя по его груди.

Туула била вновь и вновь, а Ктуул обращал ее гнев в истерику, обхватывая руками и прижимая к себе, утешая, как если бы речь шла о разбитых коленках.

– О, сестричка, как же тебе больно, – с напускной заботой шептал брат. – Как я могу отпустить тебя, если ты так разбита? Если тебе так плохо? Как я могу бросить тебя, ведь ты не сможешь жить без меня, дорогая?

Мысли Туулы метались, как птицы, запертые в клетке. Она искала выход и не находила. Она так отчаянно мечтала освободиться, даже не предполагая, что он никогда в действительности не даст ей и шанса сделать это. Что он все равно будет издеваться, прикрываясь любовью.

У нее была только одна попытка. Только один шанс. И она воспользовалась им:

– Слышишь? Они идут. Они скоро будут здесь! Так ты хочешь встретить их? Своего любимого Клоса, выбирающегося из Никлоса, как из старого, плохо сидящего костюма?

Ктуул, сочтя ее слова за поражение, отпустил девушку и даже помог подняться, хоть ее и знобило от жуткого холода в костях. Взмахнув рукой, он нарядил сестру в блестящее, облегающее платье, завил волосы длинными волнами, украсил лицо легким макияжем и даже вплел в аромат ее тела нотки ванили и вереска. Сам же выбрал белый костюм, отливающий перламутровыми оттенками на солнце, плотный, но на ощупь – чистый шелк. Он вернулся на трон, установленный напротив единственного открытого входа в зал, а Туулу усадил на ступени подле, как если бы она была его питомцем. В его руках возник ошейник, которым он играл, как на нервах застывшей сестрицы.

Позже они продолжат этот мучительно приятный разговор. Глядя на сестру, Ктуул видел, что она вновь сломалась. Та эгоистичная, мелкая пакость, что лилась последние тысячелетия из Туулы, ушла, уступив привычной ранимости, детской непосредственности и доверчивости. Девушка возвращается к белому листу, на котором он напишет нечто новое, более захватывающее.

А может, его ученик присоединится к развлечению? Ктуулу понравилось наблюдать за их играми в постели. Было бы интересно посмотреть, что Клос с ней сделает, когда переродится.

Стук дамских каблучков донесся с другого конца помещения, с подиума, откуда невесты ступали в зал в день весеннего равновесия. Ктуул подался вперед, с нетерпением глядя на вход, желая видеть своего ученика. Время пришло.

Его внимание было так сосредоточено на этом, что он не заметил, как Туула чуть отклонилась вбок и назад, выуживая из впадинки между грудей два кулона, вплетенных друг в друга. Один – с золотой жидкостью силы, она влила в себя, на миг возвращая всесилие вечности. Другой, искореженный, зажала в руке и с силой надавила, чувствуя как выступает кровь из пореза на ладони.

Ктуул смутился, уловив запах крови. Жалкая секунда на поворот головы – и его зрачки расширились, когда он увидел коварную улыбку на устах сестры. Он потянулся к ней, но коснулся лишь воздуха. Туула исчезла, переиграв старого бога, брата и фальшивого отца.

* * *

Вместо того чтобы сразу отправиться во дворец, они решили взять небольшую передышку. Несколько часов на то, чтобы собраться с мыслями и подготовиться. Никлос даже не стал точно определять место, куда должен перенести нориус, и они оказались в удаленной от крупных дорог деревушке, в которой все же нашелся небольшой постоялый двор.

Оба чувствовали себя донельзя странно, ведь их путешествие оказалось настолько захватывающим, что у них не осталось ни денег, ни сменной одежды, ни даже друзей или безопасного места, где они могли бы остановиться.

Выручили их потрясающие способности. Селеста исцелила хромоту у владельца двора, выдав себя за колдунью, а Никлос убрал запруду на реке, образовавшуюся после череды сильнейших ливней за прошедший месяц.

– В этом году май решил посоперничать с буремесяцем, – проворчал в усы хозяин мельницы.

За работу он заплатил серебром, которого хватило на новое платье, пускай и простецкое, для Селесты, а для Никлоса – на рубашку и брюки. За сапоги для обоих девушка подправила зрение хозяйке небольшой лавки.

Сидя в полупустой зале постоялого двора, задумчиво кроша хлеб в суп, Селеста хмурила брови, украдкой оглядываясь по сторонам и поражаясь спокойствию этого места.

– Тоже заметила? В предыдущем трактире я попал на бойню. Люди как с ума посходили, и все из-за влияния морвиусов.

– Столица в руинах, жители дерутся за еду и воду, Сатуральские долины отчасти выгорели после Моры. Прибрежные деревни смыло в море, а на королевском тракте водятся какие-то жуткие собаки. Но здесь… будто ничего этого нет, – горячо зашептала девушка, наклоняясь вперед, чтобы завсегдатаи, и так уделявшие им пристальное внимание, не расслышали, о чем они говорят.

– Повезло с порталом. По правде, я и сам не знаю, куда нас выбросил нориус. Направляя тьму, я лишь хотел оказаться в месте, где мы смогли бы передохну́ть.

– Или передо́хнуть, – мрачно заметила Селеста, закидывая в рот остатки хлеба и кивком головы указывая на входную дверь.

Появившаяся там девушка улыбнулась приветливо и помахала ручкой.

Ник аж поперхнулся, когда на свободный стул опустилась Флакса в полностью человеческом обличии, разодетая в дорожный костюм, украшенный драгоценными камнями. Ее облик кардинально изменился, утратив всяческое сходство со сверхъестественным. Просто миниатюрная девица с чересчур бледной кожей, но потрясающе зелеными глазами. От ее бюста сложно было оторваться. Неудивительно, что в таверне на миг стало тихо, и все присутствующие уставились на ожившую мертвячку.

– О, мои дорогие, вас было сложно отыскать! – медоточиво протянула она, стягивая с себя плащ и небрежно бросая на спинку стула. Переложив черную косу с плеча на плечо, Флакса по-свойски вытащила из рук остолбеневшего Ника стакан пива и пригубила, облизывая пухлые губки. – А ведь мне нужно было с вами встретиться, прежде чем все обернется прахом.

– У тебя не так много времени, прежде чем я кувалдой размозжу твою проклятую головенку, – тихо проговорил Никлос, улыбаясь, чтобы соседи не вмешались.

Те то и дело украдкой поглядывали на них, гадая, как в их глуши оказалось так много загадочных колдунов. Они были уверены, что все трое – маги. Новости внешнего мира почти не добирались до их домов, перевираясь и превращаясь в сумасшедшие слухи, в которые никто не верил. Люди жили в медвежьем углу, и проблемы королевства их особо не волновали. Что сказать, если в деревне не было ни единого дракона, а представителей власти они видели раз в год по осени, во время сбора податей!

– Не торопись. Я пришла с миром. Меня послал Ола. Он рад, что вы воссоединились, и предостерегает от грядущего, – мягко заговорила Флакса, успокаивающе взмахивая руками. – Вы намереваетесь дать бой Ктуулу, что весьма похвально, но опрометчиво, так как вы не победите его.

– Откуда тебе это знать? Вы понятия не имеете, на что мы способны, – фыркнула Селеста, под столом сжимая кулаки.

Она помнила лицо этой ше́лки, что утащила ее во тьму. Как и Никлос, девушка не прельщалась дружелюбностью утопленницы, подозревая, что та с удовольствием вскроет глотки всех присутствующих мужчин.

– Зато Ола знает способности Ктуула. Знает границы его коварства. И влияния на нашего доброго короля Никлоса, – она вновь подняла кружку с пивом и ополовинила враз, вызвав новый прилив внимания со стороны соседнего столика. Стукнув дном по столу, она вперилась взглядом в сидящих там мужчин, и чернота, мелькнувшая в ее глазах, отпугнула их: роняя стулья, те выбежали из зала.

– Это все? Ола хочет, чтобы я удрал, поджав хвост, иначе Ктуул каким-то образом поработит меня и уничтожит мир? – с деланным равнодушием спросил Ник, поглядывая на молчаливую Селесту. В глазах белокрылой стоял тот же вопрос. То же опасение.

– Не стоит недооценивать вечного. Ола велел передать вам вот это, – девушка вытащила заплечную сумку, развязала ее и положила на стол блокнот с черно-рыжей рожей на обложке. Селеста тотчас узнала его и вытянула из рук не противящейся Флаксы.

– Монахини не уничтожили дары Клэрии. Не все. Ола получил это от подводного короля, чтобы передать вам. С помощью этой книги вы можете покинуть мир. Ктуул навечно останется запертым здесь. Без поддержки своей своры вечных он обречен на медленную утрату сил.

Селеста бережно погладила корешок блокнота и раскрыла его на середине. Среди незнакомых букв, как по волшебству, проявились понятные слова, складываясь в предложения: «Как я могу доверять тому, кто не знает себя? Как могу доверять человеку, который когда-то чуть не погубил мою мать? Карг или Девон, он тот, кто он есть. Единственный, кто удерживает меня от падения в пропасть…»

Девушка вздрогнула от поразительного совпадения и захлопнула блокнот, отодвигая в центр стола. Подняв голову, она заявила:

– Вот уже второй раз меня пытаются выкинуть с этой планеты. Лучший способ победить – это избежать боя, не так ли? А Ола знает, что будет, если ариус и нориус покинут планету? Думается мне, никто из вас понятия не имеет, насколько крепко мы связаны с ядром этого мира. Мы и сами не подозревали, что на самом деле сидит в нас. Это не сила Демона. Не сила, привнесенная Каргом в этот мир. Это то, что сделал с нами Ктуул. С Клэрией и Каргом. Он связал нас с этим миром. Промежуточный шаг перед вечностью.

Спросите себя – зачем? Спросите себя, что случится с планетой без нас. Прямо сейчас магия извращается в этом мире. Она меняется, как меняются животные и птицы, как почва дрожит под ногами, готовясь прорасти неизвестными растениями и деревьями. Воздух колеблется, решаясь опустить дождь или иглы льда. А небо – в нем сокрыты краски радуги, от которой человек ослепнет, коли цвета проступят наружу. Мы чувствуем это. Дисбаланс, вызванный уничтожением Книги сделок. Боюсь, мы обречены на сражение с Ктуулом. Обречены довести дело до конца, если хотим, чтобы этот мир выжил. Наш побег приравняет нас к вечным, что уничтожили свои дома ради великой силы.

– Какие высокопарные слова, – презрительно протянула шелки. – Хотя чего еще можно было ожидать от верящей в победу добра над злом девушки? Видимо, жизнь мало била тебя, раз ты продолжаешь в это верить. Запомни, побеждает только сила. А в этом мире самый сильный – Ктуул. Даже сейчас.

– А если мы объединимся? Ола, Шэ, оставшиеся эльфы, подводный король и мы? Если нападем разом? – напряженно спросил Ник, придерживая за запястье Селесту, готовящуюся резко ответить на обидные слова Флаксы.

Та равнодушно откинулась на спинку кресла и скрестила руки на груди.

– Никто не придет. А если и придет, то когда? Ты спрашиваешь у меня, Верховной ше́лки, которая является лишь посыльной от бога, который, как и Ктуул когда-то, приложил руку к уничтожению целой планеты? Он – не добрый бог. Как и Шэ. И эльфы. И подводный король. Думаешь, они согласятся помочь? Тебе? Человеку, обреченному стать лучшим другом и возлюбленным Ктуула? Забудь об этом, король утраченного королевства. Бери эту глупую девчонку и книгу и убегай из обреченного мира. Ведь если мы и объединимся, то точно не под знаменами падших. Вас отпускают лишь потому, что мы верим – Ктуул должен умереть. Даже если это погубит нас всех.

Селеста успокоилась. Она отставила остывший суп и огляделась, замечая, как непринужденно вьется вокруг жизнь. Люди общались между собой, обсуждали дела, собирались в путь до ближайшего городка, где даже есть ратуша, а городом правит не избранный староста, а назначенный королем управляющий. Они говорили, что летом должна состояться крупная ярмарка, и было бы неплохо прикупить ткани дочерям на выданье. Кто-то ругался на возросшие подати в прошлом году, вспоминали войну с подводным миром и замысловато говорили о причинах, вызывая улыбку на устах Никлоса, заметившего перемену настроения драконицы.

Флакса заказала похлебку с мясом, щедро выкатив на середину стола целый золотой. Она давала время обдумать ее слова. То, как остальной мир воспринимает белого и черного драконов. Какое место им уготовили в грядущем.

Селеста все обращалась к мыслям о Ктууле. К его заманчивым словам. И в то же время ее руки опять дрожали, когда она слышала далекий плач младенца где-то за пределами трактира.

– Мы остаемся, – спокойно сказала она. – Не вам решать нашу судьбу.

– Ну, и как вы намереваетесь убить того, чья смерть гарантированно уничтожит землю? – Флакса очаровательно улыбнулась официантке, споткнувшейся из-за случайно подслушанных слов.

Она встала с места и что-то прошептала девице на ухо, отчего та зарделась и несмело улыбнулась, составляя на стол тарелку с супом и кружку с пивом.

– А вот это не ваше дело, – сумрачно ответил Никлос, поднимаясь. – А коли вы не верите в нас, так вперед – Ола наверняка сможет воспользоваться книгой. Берите ее и убирайтесь с планеты.

Он протянул руку Селесте и помог ей подняться, накидывая на ее плечи походный плащ. Девушка все поглядывала на Флаксу, невозмутимо прихлебывающую из тарелки. Ей хотелось сказать что-то на прощание, но она никак не могла подобрать правильные слова. И Селеста с Ником под ручку направились к выходу.

– Удачи, – раздался голос позади, когда они уже выходили из таверны.

Глава 23. Клос

Селеста, Никлос и Ктуул

– Они просто нам не доверяют, ведь так? – прошептала Селеста, когда они оказались на пороге дворца. – Считают грешниками, ставящими свои интересы выше других.

День был в самом разгаре, солнце светило так ослепительно, что казалось, будто окружающий мир застыл лишь на миг. И скоро отовсюду выглянут люди, появится дворцовая стража, слуги спустятся с прохладительными напитками. Возникнут прелестные аристократки под руку с мужественными кэррами, а двери распахнутся перед ними, приглашая на очередной восхитительный бал – танцевать кадельер и пить шампанское в хрустальных бокалах.

Закрыв глаза, можно было увидеть и вспомнить яркость дней, когда Никлос не понимал, какой драгоценный дар был у него в руках – мирная жизнь. Жизнь без войны, без предательств, без жутких морвиусов и старых богов. Упорядоченная реальность, которую он не ценил.

– Забудь, Сэл. В конце концов, мы идем по нашему пути. Чем он закончится – решать только нам.

Он взял девушку под руку, и они поднялись наверх, заходя внутрь. Запустение лишь на миг очаровало их, прежде чем открыться неприглядной правдой. Казалось, пару часов назад здесь гремела музыка, и вина текли рекой. Казалось, безудержная вечеринка окончилась, и люди попадали то здесь, то там, забывшись тяжелым сном. Казалось, праздник был таким ярким, что никто не сумел устоять.

Это все только казалось. Правда была в том, что никто из них не мог уйти. Не мог остановить свои ноги и прекратить танцевать. Не мог заставить голоса умолкнуть и броситься бежать. Они просто не могли этому сопротивляться.

Селеста пошатнулась, видя очередной труп с пробитой головой. Человек прижимал к груди вытянутую вазу, как если бы она была самой ценной в его жизни. Чуть поодаль лежала пара, разодравшая на себе одежду, отправляясь в смертельный загул. Их лица были высушены, а кожа напоминала пергамент. И запах от них шел, как от пыльной комнаты. Сидевшая возле них пожилая кэрра смотрела с умилением на то, что они с собой сотворили, а сама превратилась в камень.

Чем дальше Ник и Селеста углублялись во дворец, тем больше фантасмагорических картин представало перед ними. Люди умирали в самых причудливых позах, занимаясь удивительными, иррациональными вещами, как будто исполняя сокровенные желания из снов, где все именно такое – красочное, живое и пугающе соблазнительное.

Кто-то пытался петь, вскрыв ножом для писем горло, другой рисовал узоры кровью на окнах, выписывая детские рожицы вперемешку с кричащими ликами. Где-то люди резали себя, а где-то просто лежали на полу в обнимку, и их слезы напоминали драгоценные камни, застывшие и разлетевшиеся по всем углам очередной залы.

Ни Селеста, ни Никлос не говорили, что узнавали погибших. Их одолевали странные мысли, и они только переступали и перешагивали через тела или оставшиеся следы лихого «веселья». Так было до момента, пока они не наткнулись на первого вечного.

Это существо сразу выдало в себе иное. Его тонкие перепончатые крылья были проломлены в разных местах, как если бы оно упало с большой высоты, а потом на локтях тащилось по полу в сторону бального зала. От тела тянулся след во внутренний дворик дворца, вероятно, место падения. Селеста присела на корточки и аккуратно перевернула его, чтобы увидеть страдальческий излом застывшей смерти. Вечный умер так, как если бы до последнего вздоха пытался кого-то звать. Но так и не дождался ответа, и с этой мукой отправился на тот свет.

Другие вечные не обладали таким отличием, но все же выглядели не как люди, а скорее, как мифические создания, нацепившие человеческие маски. Их кожа отливала то зеленью, то серебром, то оливковым блестящим маслом. Не все они в смерти преисполнились печали, на многих лицах застыли непонимание, злость и усталость, детская обида, разочарование и надломленный крик.

– Их высушили досуха, – прошептал Никлос, разглядывая вечную, фигурой напоминавшую фарфоровую куклу с чересчур изящными чертами лица.

Она безучастно смотрела вверх, как будто в потолочной фреске таился какой-то особенный шарм, и от нее нельзя оторвать глаз.

– Сломанные куклы. Они стали не нужны, – ответила Селеста, протягивая руку и подхватывая под локоть спутника. Они почти пришли.

– Ты готова?

– Только если мы пройдем через это вместе.

Мужчина поцеловал макушку девушки, и они остановились перед дверями, через которые когда-то Селеста впервые попала в бальную залу, встретившись с ним.

Колесо замкнулось. И теперь только от них зависело, чем все завершится. Рука Селесты оттягивала предплечье Никлоса, горяча сквозь тонкую рубашку, и он сделал глубокий вдох, подспудно опасаясь того, что их ждет. Он боялся самого себя. Боялся того, как поступит Ктуул, на какие рычаги нажмет, чтобы добраться до его сердца. Сейчас Ник был уверен в себе как никогда, он знал себя, знал, что и зачем делает, но не знал плана старого бога. В чем подвох? В чем же будет их ошибка?

Как будто в ответ на смутные мысли, двери, подгоняемые нетерпением Ктуула, раскрылись, и пара ступила на балкон.

* * *

Он ждал их, сидя на троне, как победитель или властелин, укравший мечты у своих подданных. Его роскошный костюм отливал серебром и золотом, сверкая в солнечных лучах. Волосы ниспадали ровной белой волной, а приветливая улыбка дарила непроизвольную радость от долгожданной встречи.

Если выкинуть из головы все те ужасы, те кровавые зрелища, что встретились им на пути к бальному залу, если отбросить все, что они знали о вечном, если бы они видели это существо впервые в жизни, то могли бы подумать, что действительно встретили доброго бога. Сияющего бога. Бога, чьи дела никогда не окрасятся в красный цвет.

Вот он легко вскочил с кресла и спустился по ступенькам навстречу, раскрывая руки, как старым знакомым. Он шел, почти танцуя, и с такой же легкостью нарушил их близость, врываясь в нее и обнимая по очереди – сначала Никлоса, потом и Селесту, говоря с отеческой добротой в голосе:

– Мои дорогие, я так долго ждал вас! Мне даже казалось, что вы предпочтете удалиться. Без меня покинете обреченную планету, – Ктуул держал улыбку, как приклеенную, но за невинностью слов скрывалась едва ощутимая угроза.

Проведя рукой по щеке Никлоса, он улыбнулся шире:

– Селеста, драгоценная моя, ты такая молодец! Он стал еще прекраснее, чем был. Истинное совершенство. Остался небольшой надлом над сердцем, но и он скоро уйдет, – загадочно протянул вечный, задерживая руку и прерывисто дыша.

– Может, закончишь уже с пиететом, и начнем переговоры? Мы перед тобой. Ариус у меня. Демон тоже работает. Договоренности исполнены. Пора перейти к сделке, – раздраженно воскликнула Селеста, боком вставая между застывшими Ником и Ктуулом.

В глазах мужчины держалась какая-то странная, неуловимая мысль, как будто он вел немой разговор с вечным, что сильно не нравилось девушке.

– Даже я не ожидал, что ты так прямолинейно исполнишь поручение. Не ожидал от тебя такого, – разорвав зрительный контакт, Ктуул переключился на Селесту. – Ты прекрасна в своей жестокости, отвратившей от тебя всех, кому прежде была дорога́. Никто не понял твоей нужды.

Девушка передернула плечами и вызывающе вздернула подбородок.

– Мы хотим помочь тебе убраться из нашего дома, – влез Ник. – Без нас. Ты говорил, что нужен Демон для открытия портала драконов. Мы готовы. Скажи, как это сделать, и мы перенесем тебя туда, куда захочешь.

Старый бог неодобрительно хмыкнул. Нетерпеливые дети. Настанет день, когда они с улыбкой будут вспоминать этот момент. Сейчас и Селеста, и Никлос казались вечному простодушными, как щенки, тявкающие на отца, когда он вмешивается в их глупые, но опасные игры.

И все-таки они были прекрасны. Надлом Никлоса расширился, обнажая острую потребность в любви, а боль от свершенного злодеяния превратила Селесту в милую куколку, которую так легко опрокинуть на пол, наблюдая за фонтаном из битого стекла.

Сломанные дети, один из которых станет его будущим.

– Ты же знаешь, что не это – моя настоящая цель. Догадываешься, что будь желание таким простым, я бы давно его исполнил. Но нет, мне нужен ты. И ты, – Ктуул мимолетно коснулся плеча девушки, и та дернулась, как от прикосновения ледяной змеи. – И вы готовы принять меня, хотя сами этого еще не поняли.

Селеста и Ник переглянулись. Одинаковое отрицание промелькнуло в их глазах, делая наслаждение вечного исключительным.

– Давайте попробуем? Я не прошу большего. Не собираюсь вас ни к чему принуждать, только позвольте показать, кто вы есть на самом деле. Позвольте самим себе увидеть истину. Забудьте об этом мире. Забудьте обо всех никчемных личностях, что все это время вставали на нашем пути. Вы даже не представляете, что вас ждет. Как если бы муравей увидел небо, осознав, что за каждой точкой на небосводе прячутся звезды.

Он протянул им руки, однако они не дотронулись до него, оставаясь неподвижными. Тогда воздух как будто стал холоднее, а влажность – выше. Как будто они погрузились под воду без воды. Как будто кислород вытек из комнаты, оставляя ледяное ничто, в котором плавали драгоценности вместо солнечных лучей. Видение пропало в момент, когда они коснулись Ктуула. Вспышка поглотила зал. Следом исчезли и они.

* * *

Место, в которое их привел вечный, чем-то напоминало обиталище Демона. Такое же пустое, но в то же время переполненное красками, как если бы по стенам, формирующимся вокруг них, пустили воду, наполненную радугой. Это походило и на лабиринт, и на зеркальную комнату без отражений, и на пустыню под таким яростным солнцем, что воздух дрожит, становясь плотным, почти осязаемым.

Здесь были запахи. Были тысячи неуловимо знакомых ароматов, вплетенных в их сознательную жизнь. От запаха цветов до тонкого дуновения смерти. От пыльных привкусов одиночества до терпких соблазнов любви. Даже дыхание чудилось иным, даже прикосновения друг к другу казались такими мощными, как будто сердца бились в унисон.

Вся полнота жизни вплелась в это место, но стоило только присмотреться, и мерещилось, что здесь нет ничего. Пустота, как если бы и самой реальности не существовало.

Ктуул вел их вперед, ощущая себя как дома. В прошлом он неоднократно спускался по нехоженым дорожкам силы в центры планет, и каждый из них, хоть и не был похожим на другие, нес единую печать существования. Основа материи вселенной. Основа бытия и небытия. А самым ярким подтверждением служило ядро.

Ник счел его разочаровывающим. Оно казалось таким маленьким, не в пример настоящему ядру планеты, сокрытому под толщей земли и камня. То ядро огромно и горячо до немыслимых ни для кого, кроме элементалей огня, температур. Это же было размером с кулак, однако, встав рядом, наклонившись над замершим в воздухе шаром, он ощутил его влияние. Первобытная, первозданная мощь. Протянув руку, чтобы потрогать, мужчина был остановлен Ктуулом.

– Не торопись, – произнес вечный, пока Селеста обходила ядро по кругу, вглядываясь в него и пытаясь понять, как это могло быть основой мироздания.

Мысли стаей ворон кружились в ее голове, разлетаясь на отдельные ощущения – неправильно находиться здесь. Это запретное место. А они – грешники, раз так легко попали сюда. Священность. А она глядит на ядро, как будто перед ней обычный предмет. Нельзя вот так просто зыркать на воистину божественное начало!

«Мы грязные для столь чистого существа», – последняя мысль ударила по ней, и Селеста отступила назад, сдавливая виски, пытаясь прогнать непрошеные чувства.

– Из него Клэрия вытащила Книгу сделок. Она, используя ариус и нориус, воплотила магию мира в книжке, – заметив настрой Селесты, сказал Ктуул, поднимая голову. – Умная была девушка, не правда ли? Кстати, она сейчас с нами.

Одинаковое недоумение мелькнуло на лицах Ника и Селесты. Они даже двигались синхронно, как единое целое. На миг сердце старого бога кольнула зависть. Не такой близости он ожидал. Ник должен поглотить Селесту, чтобы та стала лишь тенью, продолжением его руки, а не самостоятельной единицей.

– Я забрал душу Клэрии из мира мертвых. Когда покинем этот мир и перейдем на ее родину, я хочу, чтобы она видела, как ее драгоценное ожерелье гибнет. Пускай никого из близких девушки давно нет в живых, но со смертью планеты и мертвые превращаются в частицы вселенной. Так что определенно она почувствует, что это такое – смерть всего.

– Я не позволю, – холодно заявила Селеста, возвращаясь к ядру и иначе глядя на его сверкающие вспышки, чем-то напоминающие протуберанцы на солнце. – Что бы ты там ни задумал – этому не бывать.

– Посмотрим, – обещающе подмигнул Ктуул, сосредотачиваясь на Никлосе. – Ну что, мой ученик, ты готов встать вровень с учителем? Готов освоить истинную силу? Только попроси – и я покажу как.

Кто бы от такого отказался? Кто бы сказал вечному, способному за один миг отправить целую планету в небытие, что это – не его желание? Что планы Ктуула – лишь иллюзия, что человек, стоящий перед ним, абсолютно не взволнован открывающимися перспективами?

Никлос хорошо представлял себе и прошлое, и настоящее. Он помнил все, что Ктуул сделал с ним и его близкими. Помнил, что именно из-за старого бога умерли родители. Что морвиусы по его указке использовали какую-то странную магию, от которой он становился гневливым и полубезумным. Он помнил и то, что вечный сделал с Селестой. Помнил, что Ктуул уничтожал миры. Помнил, что тот сделал со своими детьми.

Весь путь бога был усыпан трупами и страданиями живых. Как такое существо может представить себе, что найдется разумный, согласный встать рядом с ним на этот путь?! Ник не был больным. Он не был психопатом или слабым, безвольным существом. Все темные желания, пробужденные в последний год, потеряли ценность. Он мог им противостоять. Он не был Каргом. И в этом вся суть.

Было и иное. Селеста, вставшая рядом, чья рука приятно грела ладонь, а чувства, связанные черно-белыми нитями, горели так же ясно, как в первый раз. Она была на его стороне. Чем бы все это ни закончилось. Они вместе.

– Хорошо. Покажи мне это, – совершенно спокойно заявил Ник, поднимая взгляд на застывшего вечного.

Ктуул, будто пробудившись от спячки, уставился в ответ. На мгновение он показался древним стариком, пьяницей с ликом смерти. А волосы, отливающие перламутровыми оттенками, выцвели и посерели. Глаза утратили фиалковый цвет, полностью покрылись золотом, и губы открылись в молчаливом крике, будто перед ними стояла живая статуя со сверкающей, ледяной кожей.

Через секунду видение схлынуло, оставляя невозмутимость вечного. Он потянулся, разминая кости, а через них – и силу внутри себя. Протянув руку, он дождался, когда Ник, обогнув ядро, встанет рядом и схватится за нее.

– Не думай, что не знаю твоих мыслей, ученик. Не думай, что твои сомнения мне неведомы. Я ожидал их, и в этом заключается ваше поражение, – наклонившись к собеседнику, скрывая их обоих за шелковистой завесой волос, прошептал Ктуул.

Ник дернулся, пытаясь вырвать руку, но не преуспел – так жестко его держал старый бог. Мужчина успел лишь единожды бросить взгляд на нахмурившуюся Селесту, как Ктуул схватил его за загривок и резко наклонил вперед, опуская прямо в ядро.

* * *

Невозможно описать смерть, случившуюся таким образом. Невозможно даже представить себе, что можно почувствовать в момент, когда заряд ядра проникает в атомы тела. Когда он сталкивается с ними с такой мощью, от которой они буквально разрываются на части. Это просто за гранью понимания. Как будто разом в тебя влился весь мир. Как будто глотнул воды, и она моментально распространилась под оболочкой, захватывая все. Ты больше не чувствуешь ничего, кроме удушья, но пытаешься кричать. И этот крик прорывается наружу, будто ты – младенец, выбравшийся из материнской утробы.

За долю секунды перед глазами проносится вся жизнь, упираясь именно в это воспоминание. А потом калейдоскоп отправляется дальше, во тьму, обратно к месту, откуда ты выполз во чрево матери. Сюда. В это ядро.

Это – возвращение к истокам. Это до начала жизни. Это – сама жизнь.

И когда вечный выдернул его назад, а с губ Ника спустилась блестящая слюна, капая обратно в разрыв, образовавшийся на месте падения, он ничего не почувствовал, кроме пустоты. Он был оглушен и дезориентирован. Даже когда Ктуул, вновь превращаясь в древнего старика, внешностью напоминавшего демиурга из серых красок, опустил руку в разрыв и выудил прямо из сердца маленький камешек, чтобы вставить его в лоб Ника, тот все еще ничего не ощущал. Он ничего не видел. Ничего не чувствовал, кроме крика рождения. Кроме предмыслия. Предбытия.

– Дыши, Клос, сделай первый вдох и забери оставшееся, – шепчет старый бог, прижимая руку к груди ученика.

Привычно подчиняясь, дракон клонится вперед и глубоко вдыхает аромат сладости и гниения. Он впивается губами в разрыв на месте ядра, и тот с глухим, чавкающим звуком всасывается в него, растворяясь без остатка.

Когда на месте ядра не остается ничего, земля вокруг них вздрагивает, и свет, этот неземной, серебристый свет меркнет, сгущаясь до вечных сумерек. Так начинается закат мироздания.

– Ник, ты слышишь меня? Ник? – неслышно шепчет и оглушительно кричит Селеста.

Она пытается пробиться к нему, но напарывается на жесткую ухмылку Ктуула. Девушка понимает – это конец. Что бы там ни испытал Ник, выпив ядро, это его изменило. Навсегда.

Селеста видит перемены в своем черном драконе. Как сверкает камень во лбу, всего лишь чуть меньше, чем у самого вечного. А глаза, эти рубиновые огни, что так часто являлись ей во снах, теперь светлеют, меняя окрас на золото. Девушка замечает, как твердеет кожа, как скользят под ней перламутровые тени, сплетаясь с нориусом. Он безвозвратно меняется, уходит от нее туда, где слышен голос вечности. Где само представление о мире иное. Где нет ничего, кроме звезд.

– Да, мой возлюбленный ученик, смотри, смотри ясно. Теперь ты видишь этот мир моими глазами. Слышишь, как колоколами бьются друг о друга планеты? Как взрываются сверхновые, как шелестят черные дыры, будто нетопыри в манящей, блестящей тьме? Ощути, как тяжелеют кости. Какой упругой становится кожа, а сердце будто лишается плотности, становясь чем-то бесполезным, легким. Его место скоро займет ядро. И тогда ты окончательно переродишься.

– Я ничего не вижу, – шепчет Никлос… или уже Клос?

Новая сущность уменьшается до размеров грудной клетки, вплетаясь в тело мужчины, меняя внутренности и заражая их ядом бесконечности.

– Подожди, сейчас глаза адаптируются. Тебе нужно потерпеть. Превращение может быть болезненным.

Но дракон боли не чувствовал. Он будто висел в воздухе, бестелесный, воздушный, почти несуществующий. Даже голоса казались ему далекими, а тусклый свет – ярким, но в то же время его будто не было. Двойственность восприятия оглушала и слепила. Он и видел, и нет. Вглядываясь в бездну, на секунду вовсе позабыл, кто он такой, слившись с вечностью. С невесомостью пустоты.

Тогда камень во лбу раскалился и ожег его, возвращая в реальность и обрушивая его всей плотностью существования. Дракон выскользнул из рук Ктуула и рухнул на пол, скрючившись от нахлынувшей боли. Сердце горело. Сердце рвалось и металось в попытках слиться с ядром, не потеряться, а сохранить то, чем был Ник. Оно билось, и мужчина закричал:

– Пусть оно перестанет! Пожалуйста, хватит!

Селеста попыталась вновь пробиться к нему, используя ариус, но была отброшена назад. Вечный прикрикнул: «Не лезь!» и сам склонился к Нику, вновь прикладывая руку к его груди.

– Терпи, не сопротивляйся. Позволь ему закончить. Позволь ему стать тобой.

Но Ник не мог. Он не хотел этого, и в то же время мечтал вернуться обратно в пустоту. Обратно к безмолвному лицезрению вечности среди звезд, комет и вспышек рождения. Он хотел нырнуть в кротовую нору и выскользнуть из нее, как рыба выпрыгивает из воды, чтобы следом окунуться в темноту черной дыры. Он хотел ненасытно поглощать звезды, хотел испытать ярость солнечных светил, хотел взрывать планеты и сталкивать галактики друг с другом. Он хотел стать яростной частью звездного пути. Хотел быть таким же огромным, бесконечным, и никогда не чувствовать себя одиноким.

– Да, ты уже подошел к сути. Все дело в этом. Я никому не давал съесть так много, чтобы они не превзошли меня. Но ты! Я знал, что ты поймешь. Знал, что ты почувствуешь то же, что и я. Мы оба – из одного теста слеплены. Понимаешь? Понимаешь, что это такое – быть бесконечным? Нельзя, чтобы примитивный по меркам вселенной разум получил такую силу. В первую очередь она дает это сосущее ощущение смерти. Одиночество, помноженное на собственное бессилие. Мы можем быть демиургами. Можем быть сокрушителями миров. Конец и начало. Но это и ничто. Пустота, гложущая каждый день. Нет никакого способа изгнать ее. Ведь она – спутница жизни, – свистящий шепот обволакивал разум Ника, вплетаясь в его суматошные, горькие мысли. Он проникал внутрь, и каждое новое слово впаивалось, как заклепки, ладно приделывающие металлическую обшивку к поверхности машины. Он был внутри. Он был везде. Он был им.

И руки, что так тесно обнимали его, и горячее дыхание, и шелк волос, касающийся губ и щек. Все было настоящим. Реальным, как и Никлос. Как и родившийся Клос.

Открыв глаза, он сделал первый вдох. И боль ушла.

* * *

– Ник? Что с тобой? – голос Селесты звучал иначе.

Раньше все в ней волновало мужчину, но теперь она казалась пустой оболочкой. Просто телом, живым существом, не имеющим никакой ценности. Она была ненужной. Как палочка или песчинка. Так легко сломать. Так просто.

Ему помогли подняться, пока он разглядывал по-новому окружающее пространство. Теперь его глаза смотрели сквозь стены, и он видел разрушение мира. Видел, как дрожит, сворачиваясь, земля, как вскипают реки, как плавится океан. Он слышал, как торжественно поднимается лава в кратерах спящих вулканов, готовых разразиться взрывами с потоками пепла, закрывающими небеса.

Он видит живых, пытающихся удержаться на ногах. Драконы, устремившиеся в небеса, падают от ударов мощнейших молний, и даже прочная чешуя не выдерживает столкновения. Он видит…

– Вернись. Успеешь еще налюбоваться, – голос приятен.

Он такой, как если бы сама вселенная заговорила. Как мать и отец, брат и сын. Повернувшись, мужчина уставился на другого, разглядывая его.

Они одинаковы.

Потянувшись сердцем, в котором плавилось ядро, он получил соответствующий отклик. Такой же. И пустота стала меньше. И перестало так отчаянно тянуть в невесомость, к парящим звездам и волнующим бескрайним пустошам.

Память, казавшаяся примитивной, подсказала много об этом существе, о его первоначальных замыслах. Он помнил, что говорил себе. Помнил о плохом. Ктуул был злодеем, разрушителем миров. Но новое существо больше не понимало значения этих слов. Оно утратило ориентиры, перейдя на уровень за гранью этой простой плоскости. Оно превзошло человечность. И ему стало все равно.

– Нужно уходить.

Собственный голос показался странным. Но красивым. В нем было так много уровней, что на миг мужчина застыл между ними, пытаясь расслышать, что звучит позади звука. Что такое есть в этих сочетаниях, которые его мозг воспринял как приятные.

– Для этого нужно кое-что сделать, – ответил старый бог, любуясь своей работой.

Перед ним стояло совершенство. Впервые за тысячелетия он ощутил себя частью семьи. Такой же, как он. Такой же бессмертный, холодный, но тянущийся к нему вечный. Ни одна из прежних попыток не дарила ему подобного удовольствия. Было ощущение, что он все сделал правильно.

– Да. Мы потеряемся среди бескрайних звезд, пока найдем пригодную планету, – кивнул Клос, отряхиваясь от остатков Никлоса.

Его разум работал на полную, заново анализируя воспоминания. Только действия, только конечный результат. Ничто из прошлого больше не волновало его. И хоть он предполагал, что чувствительность вернется, когда пройдет больше времени с момента поглощения ядра, сейчас Клос ощущал себя сплошным льдом, имеющим законченную форму.

В его руках заклубился нориус, и он обратил взгляд на охваченную ужасом Селесту. Пора закончить Демона. Пора забрать то, что умеет эта сущность, сплетенная из двух.

Глава 24. Восхождение богов

Селеста, Никлос и Ктуул

Она была готова убежать. Если бы знала куда. Если бы могла. Если бы действительно верила, что побег – решение всех проблем. «Не убегай, Селеста», – твердила старая Нэрва, но именно сейчас как никогда ей хотелось скрыться.

– Никлос? Ты меня слышишь? Это же я, Селеста… – голос надломился, и она попятилась назад, чураясь этого незнакомого мужчины перед собой.

Никогда прежде она не видела его таким. Он действительно переродился, и алмаз, сияющий в его лбу, только подчеркивал чуждость этого существа. А глаза, эти покрытые золотом глаза сияли в полумраке, как равнодушные звезды, холодные, мертвые, лишившиеся всякой человечности и доброты. Как если бы мир перевернулся, а на его месте возникла смерть.

Вот, что дарило полностью поглощенное ядро – абсолютную чуждость. Вот, что скрывалось за улыбкой Ктуула, который стоял чуть поодаль и больше не притворялся живым.

Все эти тысячи тысяч лет вечный пытался сделать себя таким, как остальные. Пытался вернуть настоящий вкус жизни, чтобы не утонуть в космосе вечности. Но каждая попытка оборачивалась провалом – он ничего не чувствовал. Пока не встретил Карга, не встретил человека, способного стать таким же, чтобы разделить этот холод и утолить жажду жизни.

В этом союзе места хватит только двоим. Ктуул манипулировал Никлосом, чтобы довести его до этой точки, чтобы он добровольно попробовал на вкус ядро, не сопротивляясь переменам. Все их планы – ничто по сравнению с тем, во что он окунулся. Это просто иное существо. Это Клос.

Девушка вытягивает ариус, как лозу, вокруг запястья и выше, под платье, отправляя к шее, чтобы он обвил ее, как тонкое, но смертельно острое ожерелье.

– Я убью себя. Вы не успеете мне помешать. Останетесь в этом умирающем мире, – Селеста уперлась взглядом в старого бога. – Ты обманул нас. Думаешь, я позволю ему уничтожить себя? Поглотить?!

Ктуул печально улыбался, как победитель перед позором и отчаянной истерикой проигравшего. Он подошел ближе к Клосу, кладя руку на его плечо. А потом выудил из-под своей рубашки небольшой сверток, развернул и показал девушке мобильный телефон Клэрии.

– Думаешь, я все поставил на карту? Сэлли, не глупи. У меня с самого начала был этот предмет. Иначе как, по-твоему, монашки попали в сокровищницу? Сначала был я. Вернее, мой преданный слуга. Он забрал это из коллекции Клэрии.

Селеста дернулась, как от удара. Ничто не остановило бы Ктуула на пути к его цели.

– Тогда?..

– Чтобы родился я, – голос оказался на удивление бархатистым и нежным, почти любящим. Клос изменился, но повадки Никлоса остались. Что-то мелькало на дне золотых глаз, искры прошлого, дурман угасшей любви. – Сэл, позволь мне забрать тебя. Позволь разделить с тобой вечность. Ты никогда не будешь одна. Мы всегда будем вместе. Вспомни, еще недавно ты сама хотела этого…

– Я буду навеки заперта в Демоне! Где в этом правильность и справедливость?!

Визгливость ее голоса неприятно обожгла вечного, и он поморщился. Был бы иной способ – он незамедлительно утащил бы отсюда Клоса, но нужен Демон. Нужен этот уникальный талант драконов, чтобы без преград путешествовать между звездами. В противном случае они рисковали когда-нибудь заблудиться среди пустых, мертвых миров.

– Но ведь это твое настоящее желание, моя белокрылая бабочка. Никакой боли, никаких сожалений. Ты будешь видеть прекрасные, удивительные сны, от которых не захочешь пробуждаться.

Клос приближался к ней, и девушка дрожала от того, как сильно одеревенели мышцы. Она глядела на него с кротостью ягненка, готового к закланию. Короткий век белой драконицы подходил к концу. Ее судьба – быть убитой, но вечно живой. Запертой до скончания времен или пока они не найдут способ от нее избавиться. Ненужная, лишняя.

– Ник, пожалуйста. Я не хочу. Ты убиваешь наш мир. Убиваешь меня. Как ты можешь делать это? Как можешь принять его? Ты же обещал. Говорил, что никогда не предашь меня. Я доверилась тебе! – она пыталась придать силы своим словам, но они звучали, как комариный писк, и не трогали сердца вечных.

Теперь Клос стоял совсем близко, его рука очертила воздух рядом с ее щекой, как если бы он пытался смахнуть драгоценные слезы с ее испуганных глаз.

– Это всего лишь люди. Всего лишь пустые, мелкие существа, жизни которых ничего не стоят. Их созидание вечности – лишь рябь на воде. А восприятие времени – игра воображения. Для меня они уже мертвы. Все они.

– Кроме меня, – шелестящий шепот старого бога нашел отражение в мягкой улыбке Клоса.

– Мы с Ктуулом одинаковые. Мы переплавили ядра в наши сердца, и теперь сами подобны звездам. Посмотри на него, неужели не видишь, как мало, в сущности, ты способна воспринять его? Ты низвергала его божественность до примитивного, человеческого уровня, но на самом деле просто была не в состоянии понять истинный масштаб его сознания. Ты лишь человек. Всего лишь дракон, играющий с белыми спичками.

Девушка прикусила губу, она видела, как близко они оба подобрались к ней. Как мангусты, застывшие перед броском на кобру. Клос говорил, а Ктуул резал взглядом грудь, он дышал отравой, он был как сама смерть, коей и являлась вечность в ее глазах.

Она не успела ответить, ведь этим существам не нужно было ее согласие. Она была лишь пылинкой на пути к далеким звездам.

Теперь Селеста понимала, что игра Ктуула была за пределами времени. Что такое вечность в заточении, когда твой разум способен за секунду перешагнуть тысячелетие?

Старый бог наблюдал за поглощением девушки со сдержанным чувством удовлетворения. Заключительная часть пьесы: Клос откроет портал, и они покинут умирающий мир. Может, напоследок облетят вокруг планеты, чтобы полюбоваться катастрофой, прежде чем свет окончательно погаснет, а ядро остынет.

Пока он видел, как сплетаются друг с другом Клос и Селеста. Видел, как гаснут ее глаза, в немом крике уставившиеся на его ученика. Она угасала и исчезала. Такова ее судьба. Ктуул размышлял над решениями этой девушки. Такая слабая. Такая глупая. Она всегда дергалась в такт его движениям. Ни разу не сбилась с намеченного маршрута. Все ее старания шли прахом. Все ее попытки сопротивления оборачивались лишь бо́льшими трагедиями. Пожалуй, единственное, что удивило вечного – это ее последний поступок. Как она сумела убить дитя? Как такая бесхарактерная амеба, которая никакую интригу не могла довести до конца, решилась на подобное?

Ктуул предполагал, что она похитит ребенка и принесет ему. Он даже видел, как она исчезает вместе с эльфами и им на мосту, чтобы ариус возродился в другом малыше. На этот случай вечный нашел подходящую беременную драконицу, которая родила бы нового носителя. Это было бы выходом. А гнев Никлоса на Мору обернулся бы настоящим кровопролитием, и больше ничто не сдерживало бы черного дракона.

Но она сумела. Облегчила ему работу. Это было удобно. Слишком удобно для его планов.

Двое соединились в черную, маслянистую фигуру. Стоя на месте, она как бы перетекала из белого в черный, будто струи воды, бегущие по стенам. Существо застыло, закрыв глаза.

Старый бог предполагал, что в данный момент идет борьба между остатками храбрости Селесты и монолитом вечности Клоса. Он почти слышал их крики, одновременно прислушиваясь к стону земли. Это место падет последним как самая защищенная часть планеты. Сюда не проникнуть. Значимые фигуры заняты борьбой с теми тварями, что он разбудил после смерти Моры. Ктуул открыл все порталы в мир мертвецов и выпустил их, чтобы никто не смог ему помешать.

Демон дернулся, сделал глубокий вдох и открыл глаза, полные черноты.

Вот и все. Клос победил.

* * *

– Что чувствуешь?

– Ничего.

– Постарайся. В этом состоянии тебе достаточно лишь пожелать. Просто подумай о дороге среди звезд. Драконья суть тяготеет к алмазам, что вплавлены в наши лбы. Это центральные камни ожерелий. Ты способен уловить этот запах. Как способен и почувствовать знакомый аромат ожерелья Клэрии. Ее частица есть в нас обоих. У меня – душа, у тебя – воспоминания. Просто сосредоточься. Если не выйдет с первого раза, мы воспользуемся предметом Клэрии и попытаемся еще.

Ктуул настороженно держался за Демона. Эта сущность была иной, нежели его Клос. Другой уровень. Другое сознание, в котором оседали остатки души Селесты. Что скрывалось за матовой чернотой глаз? Какие идеи царили в застывшем разуме? Вечный знал, на что способен Демон. Знал, как Карг в родном ожерелье поработил волков и чуть не уничтожил тот мир. В чем будет цель этого Демона?

– Нет. Я точно знаю, что нужно делать, – мороз прошел по коже от этих слов, и когда Демон схватил его за плечо, Ктуул даже растерялся на миг, настолько молниеносно они переместились обратно во дворец.

– Зачем ты привел нас сюда?

Они оказались на взлетной площадке драконов, сотрясаемой дрожью земли. На их глазах куски каменистой подошвы с грохотом падали в море, вздымая огромные волны, уходящие в сторону океана. Ветер хлестал их лица, а клекот напуганных птиц оглушал.

Если присмотреться, можно было увидеть, как внизу, на площадях столицы, в панике мечутся люди, а драконы сражаются с тьмой. Если прислушаться, можно было даже услышать команды оставшихся защитников королевства, безуспешно пытающихся кого-либо спасти. Глупцы, этот бой не выиграть. Как можно сражаться, когда сама земля восстала против тебя и вот-вот утопит в пучине морской, предварительно зажарив до хрустящей корочки?

– Здесь ничто нас не удержит, – непонятно ответил Клос.

Старый бог сделал несколько шагов назад, неприятное чувство зашевелилось в груди, и он напрягся. Что-то было не так. Опыт подсказывал остерегаться этого существа, и хоть вечный знал, что способен убить Демона, было странно думать, что он чего-то не учел. Чего-то за пределами его безупречного плана.

– О чем ты, мой друг? Клос, прошу тебя, не медли. Наше время не безгранично. Когда мир начнет угасать, он может потянуть нас за собой.

Демон смотрит холодно. И слишком отстраненно, как будто ничто его не заботит. С такой же отстраненностью он нападает на Ктуула, захватывая его в капкан рук, оплетенных ариусом и нориусом. Он плетет сети с невообразимой скоростью, но все равно не поспевает за радужными брызгами из алмаза во лбу старого бога. Губительные паутины гаснут, стоит им коснуться руки Ктуула.

– Ты ошибся! – воскликнул Демон, и на секунду его безликие черты померкли, уступив место женским очертаниям. – Твой Клос не родился. Ты проиграл.

Это было так больно, что старый бог оступился и чуть не пропустил очередной удар. Но разочарование лишь поверхностно коснулось его черствого вечного сердца. Он справился с новостью и теперь думал лишь о смерти. Их смерти.

– Тогда вы умрете. Ваша новорожденная мощь – ничто по сравнению с тем, что я забрал у своих детей.

Ктуул раскрыл руки, наполняясь светом бесконечных радуг, и мир будто застыл, впитывая в себя эти переливы, эти вспышки, солнечные лучи, прорезающие темные небеса. Оставшимся в живых он казался ангелом, божественным спасителем, который убережет мир от разрыва. Люди падали на колени, видя его тень в небе. Они молились, и в молитвах позволяли тварям смерти рвать свои тела на куски, не чувствуя боли и не умирая. Как можно умереть, если границы между живыми и мертвыми окончательно стерты в агонии гибнущей планеты?

Селеста держалась из последних сил. Даже алмаз во лбу, эта ледяная сила, пока был лишь отголоском радужного сияния, что кружилось вокруг Ктуула. Маленький алмазик – ничто по сравнению с десятками алмазов, поглощенных этой падалью бесконечности.

«Сейчас он ударит, и мы исчезнем, – мелькнула равнодушная мысль Никлоса. – Мы хотя бы попытались».

Девушка согласилась бы с этим, но знала – это не конец. Она улыбнулась про себя, принимая истину. Принимая свою жертвенность. Если это смерть, так тому и быть. Но нельзя отпустить его. Нельзя позволить паразиту и дальше поглощать миры.

Она знала только один способ его остановить.

Взмыв вверх, вслед за Ктуулом, она распахнула объятия, крича во все горло:

– Так забери нас! Ну же! Чего ты медлишь?

Демон буквально влетел в вечного, Селеста зажмурилась, расслабляя клетки своего существа, открывая внутренние глаза, распахиваясь целиком и отпуская то единственное, что в действительности было необходимо.

Любовь. Настоящая сила, против которой в арсенале Ктуула попросту не было оружия. Он даже не понял, что именно получил, когда Демон, цепляясь за него, потащил вниз, обратно на разваливающуюся площадку. Камни задрожали под ними, отламываясь и падая. Совсем скоро от скал не останется ничего, и дворец рухнет в воду.

Старый бог едва мог дышать, он буквально был взорван изнутри, и его распирала такая нестерпимая эмоция, от которой все вокруг бледнело, исчезало, становилось слишком живым. Он потерялся в ощущениях, удерживаемый объятиями Демона, чувствуя то неведомое, что было доступно всем остальным. Вечный не мог оторваться, его била дрожь, перед глазами вставали воспоминания, они вонзались в сердце, как тысячи кинжалов, разрывая душу. Он даже не знал, что был способен на это. Не знал, что именно переживает, но ощущал и покой, и мятеж, и злость, и радость. Сердце билось так быстро, что начинало мерцать, а ядро, вплавленное в него, становилось жидким, будто побывало в горниле бессмертного кузнеца.

– Ты чувствуешь, Ктуул? – Ник вынырнул на поверхность Демона, и Селеста безропотно пропустила его. Все, что было нужно – маленькое преимущество. Момент, когда старый бог был уверен в полной победе, не представляя, что есть способ сокрушить его. – Я люблю тебя. Мы все любим тебя, мой прекрасный учитель…

Застонал дворец, как стоглавый зверь, рвущийся из клетки. Скрежет поднялся такой, что померк свет, и плиты под ними пришли в движение. Клубы пыли поднимаются в воздух, а вечный под Никлосом плачет, как маленький ребенок, вышедший из тьмы на свет. Он заново родился, и в этом рождении особенно остро чувствует смерть планеты.

– Я хочу подарить тебе кое-что. Я хочу исполнить твою мечту, но для этого ты должен довериться. Слышишь? Пожалуйста, доверься мне, Ктуул! – продолжал шептать Ник, пока они медленно соскальзывали вниз.

Глаза вечного беззащитны. Он не сопротивляется самому себе, больше не видя того драгоценного холода, что удерживал его от шага вперед. Его истинный страх – доверие и предательство. Истинная боль – отец, что отверг его, и мать, что умерла, рожая его – угасла перед искренностью, в которую Ктуул безоговорочно поверил.

– Пожалуйста, только не делай мне больно, – прошептал он, повторяя слова, сказанные в детстве, что так отчетливо вспомнились теперь.

Он увидел на месте Ника своего отца, увидел пряжку ремня и услышал: «Ты так на нее похож», а потом была боль и рана на месте вырванного сердца и души. Его растерзали на куски, и он умер тогда, уступая место холодной змее, которую никто не может ранить.

«Я всегда буду любить тебя, несмотря ни на что», – голос Шэ зазвучал так близко, и частица его души расцвела в нем, показывая, как бог добровольно шагает в кипящее жерло вулкана, будучи отвергнутым своим возлюбленным отцом.

«Братик, я никогда не отвернусь от тебя, слышишь? Я люблю тебя!» – голос сестры возвращает его в тот момент, когда он бил ее за доброту, что она дарила ему.

«Я люблю тебя. Люблю. Люблю. Люблю…» – голоса сливались в бесконечный ряд, как и вереница лиц тех, кто искренне его любил. Даже Клэрия мелькнула среди них яркой вспышкой с печальной улыбкой. Они дарили ему любовь, а он ломал их за эти дары так, как сломали его самого.

– Мы всегда будем любить тебя, – голос Никлоса звучал отчетливо, но так далеко, что старый бог, плавая в озерах воспоминаний и осознания себя, даже не понимал, что именно слышит. – Мы – дети звезд, и тебе пора стать настоящим отцом для всех нас.

Ктуул так и не смог открыть глаза, его золотые белки вытекли наружу. Его переполняла безграничная, вечная любовь, яркая, как материнское чрево. Было сладко и больно одновременно. Казалось, что тело исчезает, а в груди пылает пламя, настолько раскалилось ядро, сияя внутри жидким огнем. В последний раз бог ощутил прикосновение к себе другого существа, а потом любовь стала такой ослепительной, такой бесконечной, что он больше не мог ее держать в себе и взорвался, прошептав:

– Мой Никлос…

* * *

Они держались друг за друга, наблюдая вспышку в небе, далекую, но достаточно близкую, чтобы полыхнули радужными огнями остатки, падая благодатным дождем на землю. У них было немного времени, чтобы полюбоваться рождением новой звезды. Нового ожерелья, прежде чем оно окончательно исчезло в бескрайнем космосе.

– Он всегда будет любить своих детей, хоть и не будет осознавать себя. Окончательная форма любви. Новая жизнь, – прошептала Селеста, ощущая мягкое присутствие Шэ. – Ты знал, хитрец, что так будет. Ты всегда этого хотел. Но как? Как мог догадаться, что все сложится именно так? – ее восклицание повисло в воздухе, а Ник лишь плотнее прижал ее к себе. В его лбу немилосердно чесался алмаз, и он едва удерживал в себе эту силу.

– Пора. Иначе трансформация завершится, и я застряну так же, как и Ктуул.

Девушка поцеловала его в губы, и они исчезли, спускаясь обратно в сердце планеты. Там совсем не осталось света, он исходил теперь только изо лба Никлоса, озаряя путь до конца туннеля, к пустому залу, в центре которого зияла рваная рана небытия.

– Мы можем умереть, – прошептала Селеста, вставая напротив мужчины так, что ядро оказалось между ними. – Когда сделаем это. От нас ничего не останется.

– А разве можно поступить иначе? – устало прошептал Ник, прикладывая руку ко лбу.

Девушка улыбнулась.

Они оба слишком устали. Вся партия потребовала колоссального напряжения, и теперь они едва держались на ногах. Оставалось немного.

Мужчина без всякого сопротивления вытащил алмаз изо лба и протянул руки вперед, удерживая камень. Он призвал нориус так же, как и Селеста – ариус, и двойственная сила сплеталась вокруг алмаза, пока Ник не отпустил его и не поместил в центр тьмы, заставляя ту недовольно мерцать.

Мужчина и женщина изливали из себя все без остатка, наблюдая, как свет и тьма переплетаются друг с другом, насыщая алмаз, увеличивая его в размерах. От Ника требовалось чуть больше, и он только коротко всхлипнул, когда разорвало его грудь, и остатки камня, как магнитом, притянуло к сердцевине.

Этого оказалось достаточно, чтобы ядро засияло, и свет вокруг них зажегся ослепительно белыми красками, а мир вздрогнул, оживая вновь. Селеста тотчас бросилась к возлюбленному, подхватывая его и удерживая от окончательного падения. Вместе с ним опустившись на пол, она закричала:

– Нет! Прошу, только не покидай меня!

Ее крик раненой птицы был слишком отчаянным для мертвеца. Без сердца – нет и жизни. Но в глазах еще держались остатки его любви к ней. Ник знал, на что шел. Знал, что умрет, но не мог смотреть на гибель своего мира.

Будь такая возможность, он прошептал бы ей: «Я всегда любил и буду любить тебя. Такой, какая ты есть. Трогательная, наивная, милая, но сильная, смелая, как маленький прутик из стали, помнишь? Ты справишься и с этим. Ты сможешь, моя драгоценная белая бабочка»…

Она била его по плечам, молотила воздух, сотрясаясь в рыданиях и дрожа от ледяного озноба. Обращаясь в пустоту, крича, что есть мочи:

– Он пожертвовал всем! Никто из вас не пострадал так, как он! За что?! Он должен жить!

«Это та цена, которую Никлос должен был заплатить», – шептал Шэ, посылая тепло, полное горечи от грядущей утраты.

«Его долги были велики. Расплата не заставила себя ждать», – вторил голос незнакомого Олы.

«Таково предначертание. Он должен был стать погибелью мира, но умер сам, спасая нас всех», – Фелию было едва слышно.

«Ты можешь его спасти!» – этот голос отличался от прочих.

Подняв голову, сквозь мутную пелену слез, Селеста увидела Клэрию, без улыбки смотревшую на нее. Когда граница между мертвыми и живыми была стерта, а Ктуул исчез, становясь новой звездой, Клэрия воспользовалась шансом и воплотилась. Для Никлоса этот путь уже был закрыт.

– Как? Во мне не осталось и капли ариуса! – воскликнула Селеста.

– Ты находишься в том месте, где я в последний раз его использовала, чтобы передать другой девушке. Оглянись. Ты найдешь то, что тебе нужно.

Ответ был прямо перед глазами. Под светящимся ядром был небольшой постамент, неведомо кем и когда установленный. Селеста увидела, что на нем изображена виноградная лоза, часть которой напоминала… ручку двери?

Сосуд был там.

– Загадай желание, Сэлли. И оно будет исполнено.

Глава 25. Послевкусие

Селеста и Никлос

Он сидел в одиночестве в захламленном кабинете, окруженный сотнями писем и документов, вчитываясь в очередное послание из-за океана и пытаясь разобраться с бесконечной колонкой цифр. Его руки были испачканы чернилами, пятно оказалось даже на носу, когда он особенно задумался над ответным посланием. За окном догорал сентябрьский закат, и деревья уже успели нарядиться в осенние одежки. Он слышал детские голоса, а также крики перелетных птиц. Видел суету на главной площади, остатки прошедшей ярмарки – задорные флажки над зданиями, аляповатые вывески и все тех же детей, носящихся как угорелые.

Если посмотреть чуть дальше, можно было увидеть остатки разлома, идущего через весь город. Им повезло, он остановился на глубине трех метров, и за полтора года его удалось залатать. Но не везде в Сатуральских долинах обошлось малой кровью. Винцельская долина почти полностью выгорела и стала непригодной для жизни. Бросвальская грива обвалилась, перевал был утрачен. И эльфы все-таки ушли. Они больше не могли поддерживать свои леса, поэтому через несколько месяцев после Заката богов исчезли, а их территории постепенно вернулись к естественному порядку, открыв новые варианты для связи с внешним миром.

Это был тяжелый год. Много смертей. Много разрушений и потерь. Повезло, что удар пришелся на конец мая, люди успели засеять поля, и им не пришлось голодать зимой. Но это было непросто. Как и бороться с остатками магии хаоса. Как и осваивать новые способности, открывшиеся в каждом драконе.

Самым неподъемным оставалось неведение. Никто так и не понял, что произошло. Это мучило больше всего.

Артан вздрогнул от сонливых мыслей, помотал головой, чтобы взбодриться. Встал из-за стола к бару, выуживая бутылку дорогого коньяка – подарок от короля Акроша, нового правителя центральных земель, названных Адельским государством. Подняв стакан к закатным лучам солнца, он скосил глаз на печатку на своем мизинце, знак его старшинства в Сатуральских долинах. Теперь они снова были сами по себе и управлялись коллегиально, планировалось каждые пять лет заново избирать управителей с ведущим во главе.

Трана хотела, чтобы долиной Гадельер правил ее муж, Варт, но совет решил иначе, и избрали Артана. За заслуги.

Мужчина поморщился и пригубил коньяк, поперхнувшись от горьковатого привкуса. Он до морвиуса устал, ему было некомфортно в занимаемом кресле. Но люди доверяли ему, поэтому Арт планировал продержаться оставшиеся четыре года, а потом уйти в отставку. У него была надежда отыскать Амалию и Шэ, уйти на дно, чтобы найти Ола и нового подводного короля, пока еще не изъявившего желания налаживать контакты с сушей. Он хотел узнать хоть что-нибудь о судьбе Селесты и Никлоса. За прошедший год не было ни дня, чтобы он не вспомнил ее лица перед тем, как они расстались.

Вернувшись обратно за стол, Арт вскрыл очередное письмо, когда заметил странные переливы света в углу комнаты. Они будто втянули в себя все оставшиеся лучи солнца, а разойдясь, открыли женскую фигуру в светлом балахоне и дорожном костюме. Выйдя вперед, незнакомка оказалась Селестой.

Ее волосы вернули родной цвет, в глазах вновь полно было винных оттенков, а кожа порозовела, приняв естественный окрас. Она утратила болезненную бледность и теперь выглядела абсолютно здоровой. Только во взгляде осталась тихая печаль.

– Ну, здравствуй, муж мой, – сказала она, подходя к нему. – Я до последнего не знала, захочу ли увидеть тебя перед прощанием, но не могла уйти, ничего не сказав.

Арт нервно сглотнул, впиваясь в нее ненасытным взглядом. Это было как наваждение, как пресловутое желание, исполненное за один лишь вздох. А потом отпустило, и он упал обратно в кресло, глядя уже спокойно. Что бы ни было между ними – оно безвозвратно ушло.

– И тебе здравствуй, жена моя.

Они были как два незнакомца, встретившиеся на перекрестке дорог. Ничего из того, что когда-то объединяло их, не осталось. Чужаки. Арт спрашивал себя, зачем она пришла. Зачем решила бередить прошлое, которое больше ничего не значило ни для нее, ни для него?

– Зачем ты здесь? – произнес он вслух, когда молчание затянулось.

Селеста отодвинула стул от стены и поставила напротив его стола. И, прежде чем сесть, вытянула из-под балахона толстую книгу, положив перед ним, дразня названием: «История богов. Старых и новых».

– Я знаю, что люди восприняли нас злодеями, чуть не погубивших величественного бога, пытавшегося остановить развернувшийся хаос. Вот как запомнилось то сражение. Ктуул превратился в нечто новое на их глазах, но кому в действительности известна правда? Уж точно не тем, кто был среди камней и песков, кто убегал от монстров и молился, надеясь на скорый конец, – она мягко улыбнулась, заправляя волосы за ухо, и на миг показалась старше, древнее, будто в юном теле скрывалась сущность, пережившая вечность. – Мы обречены стать героями злой легенды о проклятом короле и его извращенной невесте. Даже если попытаться изменить мнение о нас, ни к чему хорошему это не приведет. Однако перед тем как уйти навсегда, я решила написать нашу историю. От начала и до конца, чтобы хоть кто-то знал, что именно тогда произошло.

– Вы убили его?

– Его нельзя было убить, не уничтожив мир, – девушка погладила толстый корешок книги, запнувшись о пропущенную нить переплета. – Мы дали ему то, о чем он всегда мечтал. Искупление. Любовь.

Артан подтащил книгу к себе и открыл ее, пройдясь по рукописному тексту, отмечая мягкость бумаги и некоторую легкость, идущую от разворотов. Как если бы он вдохнул запах ранней весны, когда лед только сошел с рек, высвобождая быстрые потоки.

– Все началось в равновесие… – прошептал мужчина, пробуждая воспоминания.

– Для нас, – кивнула Селеста, прикрывая глаза.

– Где вы были весь этот год? Где сейчас Ник? Я хотел бы поговорить с ним, – нахмурившись от своих мыслей, осторожно спросил Арт, вытаскивая девушку из паутины воспоминаний.

– В нас не осталось божественных сил нориуса и ариуса. Мы утратили связь с ядром планеты и потеряли то, что делало нас сильными. А после сражения мы были слабы. Даже обычные камень или нож отправили бы любого из нас на тот свет. Так что мы предпочли отсидеться в укромном домике его родителей. Повезло, что он уцелел, – Селеста вновь улыбнулась, глядя на него все с той же отстраненностью, как если бы не знала его вовсе. – А теперь мы уходим. Пора покинуть мир, которому причинили так много боли.

– А Ник?

– Прости, – она виновато поджала губы. – Не смогла убедить его прийти к тебе. Сейчас он прощается с другими.

В голове Артана теснилось так много вопросов, что он растерялся, не зная, какие стоит задавать. Он понимал, что время уходит, и жена вот-вот исчезнет, растворится как дым.

– Твоя мама простила тебя, Сэл. Она простила все и часто вспоминает о тебе. Как и Калиста, и даже Кристан. Он навещал нас летом, – вместо желанных слов признания заговорил Арт о других.

– Но я себя простить не могу. Не могу забыть того, что чувствовала. Боюсь, эта рана навсегда останется свежей, – лицо девушки искривила морщина на лбу, несвойственная юности.

Глядя на нее, мужчина вспомнил, что ей недавно исполнилось двадцать лет. Она совсем молода, но глаза никогда уже не будут такими наивными, как в день их встречи.

– Значит, ты пришла попрощаться?

Селеста встала из-за стола, обогнула его и присела на край, несмело коснувшись короткого ежика волос, где когда-то были волнистые вихри солнца. Она тоже хотела многое сказать. Но решилась только на одно:

– Мы были обречены лишь потому, что моя сила должна была оказаться в руках той, что сможет выжить. Сможет дотянуть до решающей битвы, понимаешь? Останься я Селестой Гадельер, твоей кэррой и женой, мы бы проиграли. Порой воспоминания о днях, когда я могла быть просто благородной кэррой, кажутся сном. С самого начала жизнь бросала меня в огонь, а я лишь следовала за пожаром, не решаясь в него вступить, как это сделала Анка. Арт, я действительно любила тебя. А ты любил меня. Вот только той меня уже давно нет.

Мужчина молчал, пока она не наклонилась и не поцеловала его горьким поцелуем, после которого, как призрачное видение, растворилась в воздухе. После он провел долгие часы в полной темноте. Смолкли голоса снаружи, только лай собак тревожил ночной покой. Вскоре придет племянница Мирта. Она тревожится, если Арт пропускает семейные ужины, порой слишком пристально смотрит в его глаза, будто пытаясь в них что-то отыскать.

Но это будет позже. Сейчас он зажег настольную лампу, пододвинул ближе книгу и раскрыл ее, вчитываясь в ровный почерк Селесты перемежающийся грубыми штрихами заметок Никлоса.

* * *

Селеста застыла на балкончике, прячась за занавесками, разлетающимися от слабого сквозняка в разные стороны. Голоса внутри смешивались с негромким смехом и звяканьем стаканов. Чуть наклонившись к стеклу, она увидела троих мужчин, сидящих за столом и курящих сигары. Один из них заметил ее присутствие и подмигнул, взглядом говоря, что скоро освободится. Девушка махнула рукой в ответ и спрыгнула вниз, на ходу превращаясь в белого дракона, прячась за дождливыми тучами. Она подождет.

– Се́дов стал как Анка. Он горел заживо, а она сумела передать ему часть огня, и наш друг переродился. Теперь они где-то в океане, с другими элементалями. Обещал как-нибудь прилететь в столицу.

– Ты сохранил название «Клэрия».

– От города ничего не осталось, но люди по-прежнему верят в нее. Считают, что божество, которое они видели в небесах – это Карг. Они воскресли, чтобы покарать зарвавшихся богов, к которым примкнули коварные Никлос и Селеста, – Акрош скрипнул зубами, со стуком опуская стакан на стол. – И я ничего не могу с этим сделать. Нельзя заставить людей думать по-другому.

Богарт, сидевший напротив, качнул головой. Он слишком верил в Никлоса и Селесту. И, не сумев помочь обоим, когда те были во власти старых богов, он по-прежнему был им предан. Теперь канцлер нового государства намеревался посвятить жизнь тому, чтобы изменить мнение людей о них. Даже если для этого придется основать новую религию вместо почивших морвиусов. В этом он видел свой долг. И хоть Ник укоряюще посматривал на него, взглядом говоря, что это необязательно, мужчина собирался выполнить клятву, данную самому себе.

– Из тебя вышел отличный король, Акрош. Ты знаешь, что нужно людям, – произнес Ник, прикладывая руку к разнывшемуся сердцу.

После воскрешения оно часто ныло от перемены погоды, как бы напоминая об утраченном, о котором он никогда не жалел.

– Людям нужен общий враг, – сумрачно проговорил Акрош, а потом горько рассмеялся, оглядывая королевский кабинет. – Вот уж не думал отец, что паршивая овца семьи станет королем Адельского государства! Хотя о чем это я… Все эти месяцы я ждал, когда придет настоящий король и займет законное место. Я думал, что все это временно. Пока не восстановим городскую площадь, пока не обустроим больницы, городские кварталы. А потом начались разговоры о возведении нового дворца взамен упавшего в море, и я не заметил, как стал тем, кто принимает решения. Кто ведет переговоры с заокеанскими королевствами, кто обсуждает новые отношения с отколовшимися территориями. Как это стало моей работой? Мы с Винелией хотели сбежать, а оказались в королевских, неудобных креслах!

– Ты хорошо справляешься. Но не расслабляйся и забудь о побеге. По глазам вижу – теперь это твое призвание, – также рассмеялся Ник.

Их молчание вскрыло смущение двух мужчин, которые не решались задать главный вопрос, совсем как Артан, ныне поглощенный книгой. Они хотели знать, что произошло и что будет дальше.

– Они все мертвы. Окончательно. Не уверен насчет Туулы, сестры Ктуула, но думаю, она тоже мертва. А мы покидаем этот мир. У нас есть неоконченное дело, и пора бы его завершить. Потом… если сумеем, вернемся, а может, отправимся в другие миры. Мы оба всегда этого хотели, – его слова не успокоили Богарта и Акроша, тогда Никлос добавил: – Я знаю, что вы оба не в ладах с Артаном. Кажется, вам не понравилось, что Сатуральские долины отделились. Ничего. Придется привыкнуть, что Каргатского королевства больше нет. А эти долины заслужили независимость. После всего, что там произошло. Так вот, Селеста оставила у Арта книгу. Божественную историю. Когда будете готовы – свяжитесь с ним.

– Так и представляю, что спустя сотни лет этот дневник станет легендой, как это было с историей Клэрии и Карга.

– Как знать, может, мы все доживем до этого дня. То, что когда-то изменило нас, ушло. Драконы вновь обрели связь со своей сутью. Наша магия дарует нам больше лет, чем уместится свечей на торте размером с эту комнату, – загадочно протянул Ник, и в его глазах блеснули золотые звезды. – Может быть, мы снова сумеем покорять пространство и пронзать не небеса, а космос, посещая далекие ожерелья и звезды.

Акрош посмотрел на свои руки, которые иногда чесались от желания вцепиться в скалистые берега, вытаскивая наружу живые скульптуры, чтобы те воплотили его фантазии о воздушных городах и сверкающих дворцах. Богарт только усмехнулся. Его дар оказался проще, но волнительнее. Он видел отголоски будущего. Пока только тени, только короткие вспышки, не несущие смысла. Но он знал – рано или поздно его ощущение времени и событий изменится. Он шагнет на тропу прорицания.

– Я люблю вас, – прошептал Ник, и оба друга вздрогнули, чувствуя, как непривычно тепло прозвучали эти слова.

Он так изменился, будто ушла спираль, что скручивала его душу эмоциями тьмы. И обоим разом стало тоскливо. В последний раз они взметнули стаканы с янтарным коньяком, а когда закончили пить, их осталось двое. Только тень мелькнула вдоль стены, да дверца балкона скрипнула.

– Прощайте, мой король, – прошептал Богарт, закрывая глаза и видя сквозь века грядущую встречу. – Пусть счастье идет рядом с вами.

* * *

Мелкий дождь осторожно касался лица Селесты, застывшей над обрывом и изучающей, как бьются волны о новую береговую линию. От дворца ничего не осталось – все ушло под воду. Она поглотила и сокровищницу, и подземную тюрьму, и взлетные площадки вместе с телами павших богов, их приспешников и ни в чем не повинных жителей. Только камни вместо могил. Наверное, это было к лучшему. Не стоило людям видеть, что тут произошло.

Она почувствовала его присутствие за мгновение до того, как Ник возник рядом, беря за руку и целуя сжатые пальцы.

– Вот и все.

– Ты со всеми попрощалась?

– Шэ, как всегда, был в своем репертуаре, но Амалия отказалась его покидать. Теперь она – его бессменный аватар. Кажется, ей нравится быть уравновешенной после всего, через что она прошла.

– А как тебе новый подводный король?

– Отчаянно молод. В нем не осталось памяти предыдущих поколений. Я рада, что они начинают с чистого листа. Кристану там нравится, – усмехнулась Селеста, запрокидывая голову и любуясь мелкой россыпью звезд, проглядывающих сквозь тучи. – Кажется, все возвращается на свои места. Планета исцеляется, скоро ее энергия начнет просачиваться в другие миры ожерелья, и там зародится новая жизнь.

Ник поцеловал макушку девушки, вдыхая полной грудью родной запах. Они мало говорили о том, что случилось в тот день. Им хотелось забыть о прошлом и просто наслаждаться хрупким настоящим.

– Арт хотел увидеть тебя.

Мужчина помрачнел. Он так и не смог войти в ту комнату и поговорить с бывшим другом. Он просто не смог заставить себя посмотреть ему в глаза.

– Может быть. В другой раз…

Селеста улыбнулась. Да. Когда-нибудь они вернутся. Но сейчас им пора.

– Я еще долго буду слушать ваши телячьи нежности?

Девушка возникла словно из ниоткуда, будто соткалась из тумана и дождливой дымки. Взъерошенная, как воробей, сварливая и полная нетерпения. Только благодаря ей им удалось так быстро восстановиться. Только ее умения помогли пережить этот непростой год.

Клэрия дурашливо ударила по плечу Ника, ворча:

– Все, вдохнули воздух этого мира в последний раз и погнали! Я хочу вернуться домой, к родным!

– Но они же мертвы, – удивленно протянула Селеста. – А ты воскресла.

Та хмыкнула, облизывая губы и хитро улыбаясь:

– Если бы граница между мертвыми и живыми не стерлась, хрена с два я бы воскресла. Но, как видишь – жива. А значит, можно сделать кое-что интересное. Вы же не думаете, что время линейно, и мы не можем переместиться в выбранный отрезок? О! Я знаю как. А вы способны это воплотить.

Ник и Селеста переглянулись, широко улыбаясь. Даже спустя год Клэрия не переставала их удивлять. Вновь взяв мужчину за руку, Селеста спросила:

– Ну? Кто теперь поведет? Ты или я?

Content

Даша Пар
Восхождение богов

Глава 1. Сны из другого мира

Глава 2. Когда прилетают сильфы

Глава 3. Голый король

Глава 4. Новое начало

Глава 5. Шаманизм

Глава 6. Забава вечного

Глава 7. Желание Туулы

Глава 8. Ученица

Глава 9. Шэ

Глава 10. Мир мертвецов

Глава 11. Клэрия

Глава 12. Его жертва

Глава 13. Душа на наковальне

Глава 14. Воспоминания невинности

Глава 15. Воспитание характера

Глава 16. Под знаком поражения

Глава 17. Кто ты мне – друг или враг?

Глава 18. Подрезанные крылья

Глава 19. Назови это предательством

Глава 20. Демон

Глава 21. Координация душ

Глава 22. Брат и сестра

Глава 23. Клос

Глава 24. Восхождение богов

Глава 25. Послевкусие