Ночной гость

ПРЕДИСЛОВИЕ

О работниках милиции пишут многие. Авторы разные и произведения разные. Одни книги лучше, другие хуже. Есть с описанием таких ситуаций, что приходится просто разводить руками, хотя и не скажешь, что такого не может случиться.

Любое нераскрытое преступление всегда кажется недоступной вершиной, скрытой в облаках. Люди, не имеющие определенной настойчивости, знаний и опыта, никогда не смогут овладеть этой вершиной — раскрыть преступление. И каким простым, ясным и несложным, порой даже неинтересным кажется почти каждое раскрытое преступление.

О сборнике Глеба Алексеевича Филимонова «Ночной гость» можно сказать, что это сама жизнь. Каждая зарисовка написана по материалам конкретного уголовного дела. Фамилии всех сотрудников милиции сохранены подлинные, фамилии других действующих лиц изменены. Правда, если взять из архива Металлургического районного народного суда города Челябинска то или иное уголовное дело, послужившее основой для зарисовки, то многого, что есть в книжке, в уголовном деле не найдешь. Это и понятно. Вся кропотливая работа уголовного розыска по установлению и изобличению преступника, как правило, остается в тени. Нет в уголовном деле и размышлений работников, обсуждения и разработки ими разных версий, нет многого другого. Следователи в папке уголовного дела подшивают только те документы, которые отвечают на вопросы: кто? что? когда? с какой целью? и т. д.

Законы, на основе которых работают люди в синих шинелях, многочисленны и разнообразны. Многие приняты давно и уже отстали или отстают от быстро идущей вперед жизни. Работники уголовного розыска больше, чем кто-либо другой, видят недостатки того или иного уголовного закона.

Большую помощь принес всем Указ Президиума Верховного Совета СССР от 26 июля 1966 года «Об усилении ответственности за хулиганство». Этим указом уточнены отдельные положения других законов, введены и новшества, облегчающие работу следственных органов. Ответственность виновных конкретизирована и усилена.

В сборнике зарисовок Г. Филимонова затронуты недостатки и несоответствие жизни некоторых статей Уголовного Кодекса и как эти недостатки теперь устранены новым законом.

Советская милиция была образована через несколько дней после свершения Великой Октябрьской социалистической революции. И в год 50-летия советской власти и советской милиции приятно видеть выпущенную Южно-Уральским книжным издательством новую книжку о работниках милиции. О работниках милиции не вообще, а конкретно о тех, кто в Металлургическом районном отделе милиции города Челябинска показал себя способным, неутомимым и знающим свое дело человеком. Многие из них уже повышены в должности и работают в других отделах милиции, но их всегда можно встретить и пожать им руку.

Начальник Металлургического райотдела милиции города Челябинска

подполковник милиции

Н. ПРИСИЧ

НОЧНОЙ ГОСТЬ

Когда Сапожников решил закрыть дверь своего домишка и лечь спать, на пороге внезапно появился незнакомый ему человек. Он был высок и крепок. Войдя в комнату, незнакомец сел на табурет около кровати и поздоровался. Сапожников сразу понял, что вошедший пьян, язык у гостя как-то тяжело ворочался, и слова он произносил невнятно.

— Можно, поиграть? — вошедший протянул руку к баяну, лежавшему на скамейке.

— Сыграй, если сумеешь!

Мужчина развел меха и нажал всеми пальцами на кнопки. Баян гневно заревел, как бы жалуясь, что попал в неумелые руки.

— Не можешь играть, а просишь! — недовольно сказал Сапожников. — Положь его на место!

Гость молча положил баян обратно на скамейку.

— Я лягу спать, — сказал он и повалился на кровать.

Сапожников удивленно уставился на бесцеремонного посетителя. Ну и гость!

— Ты вот что! Вставай-ка и уходи!

Мужчина встал и вдруг, схватив баян за ремни, кинулся к выходу. Сапожников своим маленьким ростом и щуплой фигуркой ни в какое сравнение с грабителем не шел, но смело бросился за ним. Испуганно закричал семилетний сынишка, проснувшийся еще при неумелой игре мужчины.

Иван Никандрович настиг преступника в сенях и ухватился за ремень баяна. «Гость» рванулся вперед, таща за собой, как на буксире, Сапожникова. Ремень оборвался. Иван Никандрович чуть не упал, а вор прибавил шагу.

Сапожников с новой силой кинулся за убегающим и уже на улице ухватился одной рукой за уцелевший другой ремень, а кулаком начал наносить удары по затылку грабителя. У того подкосились ноги, и оба они упали на землю. Иван Никандрович вскочил, но преступник оказался проворнее. Он с силой толкнул своего противника, и Сапожников полетел в канаву. Дыхание перехватило, и перед глазами поплыли радужные круги. Когда Иван Никандрович снова поднялся на ноги, ни баяна, ни грабителя нигде не было видно. Кругом стояла глухая и равнодушная ночная темнота.

Утром Сапожников появился в кабинете старшего оперуполномоченного Металлургического райотдела милиции старшего лейтенанта Драча Ивана Андреевича.

— Лицо русское, а по-русски говорит плохо? — переспросил Драч, выслушав пострадавшего.

Украинский акцент придавал речи старшего лейтенанта мягкость и какую-то домашность. «С таким голосом человек и ругаться не сможет. Найдет ли он преступника?» Во взгляде Сапожникова скользнуло сомнение.

— Как же будет со старшим сыном, — недовольно продолжал Иван Никандрович. — Ведь он же учится музыке.

Старший лейтенант милиции встал.

— Не теряйте надежду, — сказал Драч. — Может, еще что-нибудь о нем вспомните? Какой-нибудь пустяк, какое-нибудь предположение хотя бы?

— Я все ведь сказал, — Сапожников был явно недоволен. — Если сказать, что я видел его где-то, то я не помню где!

— А что, действительно его лицо вам знакомо?

— Да, знакомо, но не знаю почему.

Драч, попросив Сапожникова подождать, сходил к начальнику и вернулся с обычным альбомом. В нем оказались фотографии разных лиц.

— Нет ли его здесь, посмотрите!

Сапожников, не торопясь, пролистал весь альбом и буркнул:

— Нет его здесь.

— Вы говорите, что били его по затылку? Стоит ли об этом говорить?

— А что, я не могу стукнуть грабителя? — обозлился Сапожников.

— Ну ладно! Давайте съездим к вам! — не отвечая, отозвался Драч.

Пока ехали в оперативной машине, старший оперуполномоченный думал о словах Ивана Никандровича. Может ли ударить потерпевший грабителя или хулигана для пресечения преступления? Вопрос простой, но как ни странно, юристы не дают на него одинакового ответа. Нанесение удара преступнику при его нападении — это необходимая оборона. А нанесение ударов грабителю после совершения ограбления? Говорят, что это самоуправство. Это преступление. Взять этого Сапожникова. Он даже в чем-то нехорошем меня заподозрил, когда я ему пробормотал, стоит ли говорить об ударах, нанесенных незнакомцу. А не знает Иван Никандрович, голова садовая, что если этот преступник потребует у суда наказать Сапожникова за эти удары, то суд, подходя формально, оштрафует Ивана Никандровича. Ведь нельзя бить человека. Придется все это растолковывать ему. Несовершенен пока закон.

В поселке станции Новая Металлургическая ни в доме Сапожникова, ни возле него, ни на дороге, ни в кювете ничего, имеющего отношения к ограблению, Драч не обнаружил. Плохо. Еще раз окинув взглядом дорогу и придорожный кювет, Иван Андреевич спросил Сапожникова:

— Ну, не вспомнили, где видели этого человека?

Иван Никандрович пожал плечами.

— А может, и не видел, а просто показалось мне.

— Вы подумайте все же! А я к вам еще заеду сегодня!

Сев в машину, Драч некоторое время молчал. Шофер терпеливо ждал. Наконец, вздохнув, Иван Андреевич сказал:

— Для очистки совести поедем сначала в травмпункт поликлиники, а затем в приемный покой хирургического отделения больницы!

Машина помчалась. Сильно ли бил Сапожников грабителя? Нуждается ли он в медпомощи, пойдет ли в больницу или вызовет на дом врача скорой помощи? Скорее всего, нет, нет и нет. Но чем черт не шутит.

— На этот раз обошлось! Никто не обращался! — услышал Драч в травмпункте.

— Посмотрите сами в журнале учета, если не верите, — ответили ему в приемном покое.

Врачи скорой помощи тоже к таким больным не выезжали. Остается предупредить в комиссионных магазинах, побывать на рынке, вечером на разводе дать задание участковым уполномоченным. А пока надо зайти к начальнику.

Разговор у начальника был коротким. В помощь никого не дает. У всех есть не менее серьезные и важные заданиями у всех срочные. Ну, что ж! Надо искать пока одному. Не зайти ли на продуктовый рынок? Там иногда продаются разные вещи.

Не успел Иван Андреевич зайти на территорию базара, как сразу же остановился… Нет, не может быть. Такое только случается в кино. Среди снующих взад и вперед людей, старшему оперуполномоченному сразу бросился в глаза мужчина в белой рубашке. За спину у него был перекинут баян, который мужчина поддерживал левой рукой за ремень. Драч быстро приблизился к незнакомцу. Там ремень был оторван, как говорил Сапожников. А здесь не оторван и даже не заметно, что был оторван. Ловко, видно, прикрепил его на место.

Мужчина между тем подходил то к одной, то к другой торговке. Останавливался у тех, что продавали соленые красные помидоры. Брал те, что меньше помяты, тут же сразу толкал в рот. Сосал и причмокивал. Кожуру от помидора тут же бросал на прилавок и шел дальше. Драч обратил внимание, что разговаривал он как-то невнятно, и чувствовалось, что он выпивши.

— Ну, хватит закусывать! — Иван Андреевич похлопал по плечу баяниста. — Пойдемте со мной.

— Куда? Зачем? — осоловело отозвался пьяный.

— Правильно! Правильно! Заберите его в милицию! — обрадовалась одна из торговок. — А то он все утро ходит пробует, а покупать не хочет!

По дороге мужчина твердил, что он идет со свадьбы домой, что три дня на ней играл на баяне и хочет уже отдохнуть. Иван Андреевич не обращал на слова пьяного внимания. Пьяного плохо слушались ноги и Драчу приходилось поддерживать мужчину под руку.

В коридоре милиции старший лейтенант столкнулся с Сапожниковым.

— Вот хорошо, что вы здесь! Ну-ка посмотрите баян! Не ваш?

— Нет! — как-то поспешно сказал Иван Никандрович и, видимо, поняв, о чем думает старший оперуполномоченный, добавил: — Это не тот!

Досадно, но ничего не сделаешь.

— Дежурный! Пьяного в вытрезвитель!

— А знаете, я вспомнил! Этого грабителя я, по-моему, видел во дворе у соседки Кузнецовой Прасковьи! Он рубил у нее дрова!

— Вы говорите «по-моему», значит вы не уверены?!

Сапожников пожал плечами. Не точно, но все равно проверять надо.

Драч опять отправился в поселок станции Новая Металлургическая. Прасковья Кузнецова была неразговорчивой. Она больше отвечала на вопросы Ивана Андреевича пожатием плеч, чем словами. Она сообщила, что не знает, где живет и работает мужчина, рубивший для нее дрова, что зовут его Алик, лет ему примерно тридцать и просил он на пол-литра.

Опять небогато, но все же еще штрих, рисующий преступника, есть. Ласкательное имя и возраст. Хотя может быть имя не точное. Некоторые имеют такую привычку: в паспорте записано одно имя, а в быту себя называют другим. Алик! Алик! Как же его полное имя? Олег? Альберт? Да, долго придется искать. Минутку! А если…

— У вас родственники здесь в Челябинске есть? — у Ивана Андреевича был уже такой вид, как будто неизвестный Алик его больше не интересовал.

— Есть сестра Анастасия. Она живет на улице Артемовской в общежитии, — Прасковья отвечала неохотно и смотрела на солидного оперуполномоченного еще более отчужденно, чем вначале.

Драч поспешил на улицу Артемовскую. Вот общежитие. Оказывается мужское. Значит, Анастасия в нем работает, иначе ей здесь не разрешат жить. Надо поговорить сначала с другими работниками общежития, а потом уже с Анастасией, чтобы быть готовым к разговору с ней.

Иван Андреевич узнает, что к девушке ходит знакомый мужчина. Он уже немолод, по-русски говорит плохо… Кажется догадка оправдывается. Интересно, не Алик ли это?

С Анастасией старший лейтенант начинает разговор, сразу беря быка за рога.

— Когда последний раз был у вас Алик?

— Сегодня ночью, — смущаясь, тихо говорит Анастасия.

Драч утвердительно кивает головой, как будто это ему и так известно.

— Ну и… — нетерпеливо подталкивает он девушку, чтобы заставить ее рассказать все, что она знает об Алике.

— Ну, он пришел часов в двенадцать или позже. Я уже спала. Он принес баян с оторванными ремнями. Хотел его оставить, но я не взяла.

— О том ли мы человеке говорим? Где ваш знакомый живет, работает, как его фамилия! — снова подталкивает девушку Драч.

— Не знаю. Алик и все. Больше ничего про него не знаю.

— Часто он бывает у вас?

— Иногда каждый день ходит, а иногда и месяцами не заглядывает.

Досада какая! Придется кому-то здесь ждать этого молодчика. И ждать неизвестно сколько. Но ведь за это время он баян продаст. Надо спешить.

На всякие лады пытался продолжать разговор Иван Андреевич, но все бесполезно. Поиск бился о «не знаю», как о каменную стену. Когда Драч встал и устало направился наконец к двери, девушка сказала:

— Подождите! Он же у меня в комнате недавно своему начальнику писал заявление и кажется оставил его!

Анастасия начинает торопливо рыться в тумбочке, а Иван Андреевич, не удержавшись, подбегает и хотя знает, что не совсем прилично заглядывать в тумбочку девушки, все же через ее плечо смотрит, как быстрые руки хозяйки перекладывают разные вещицы. Вот и листок бумаги. Старший лейтенант нетерпеливо берет его. «Начальнику СУ Стальстрой от Кранберс»…

Поблагодарив девушку, старший лейтенант спешит к ближнему телефону.

— Да, есть такой, — отвечает ему женский голос. — Но он увольняется и отрабатывает последние дни!

Необходимо сразу же ехать на участок, где работает Кранберс. Хотя машина мчится по бетону шоссе очень быстро, Ивану Андреевичу хочется ехать еще быстрее. Ведь он идет по следу…

Наконец он на месте. Сотруднику милиции показывают высокого здоровяка. Драч подходит к нему.

— Как вас зовут?

— Алфред!

Имя он произносит, делая ударение на первом слоге и твердо произнося букву «л». Ага! Алик, значит Альфред!

— Вам придется пойти со мной в милицию! А там поговорим о баяне.

— Вы его уже забрали? — растерянно спрашивает Кранберс с сильным акцентом и, не ожидая ответа, добавляет: — Все! Опять попался!

Старший лейтенант настораживается. Почему «опять»? Очевидно, уже судим?

— Где раньше судились?

— На родине. В Прибалтике, — Альфред опускает голову. — А все пьянка! Быстро вы меня нашли. Вечером я бы продал баян. Покупатель уже есть.

Ну вот. Опять причина пьянка. Когда все же совершение преступления в пьяном виде будет считаться отягчающим обстоятельством? Когда будет такой закон? Ведь сколько раз уже говорилось об этом и писалось в газетах!

Драч идет в общежитие, где жил Кранберс. Баян с оторванными ремнями в комнате. Иван Андреевич направляется к Сапожникову. Вот и его неказистый домишко.

— А вы сомневались! — весело говорит Иван Андреевич.

Не слушая слов благодарности, он едет в райотдел. Там ждут другие дела!

ПО-ЧЕЛОВЕЧЕСКИ

Раздался телефонный звонок. Начальник ОБХСС Металлургического райотдела милиции капитан Литвинов машинально глянул на часы. Было половина четвертого. Поговорив, он положил трубку и встал. Высокий, представительный, с правильными чертами лица, Николай Иванович в своем темно-зеленом шерстяном костюме с первого взгляда вызывал уважение. Литвинов прошел в кабинет старшего оперуполномоченного Тетяева.

— Михаил Кузьмич! Немедленно поезжайте в районное отделение госбанка. Только что звонила Клочко, это новый управляющий, и сказала, что у кассира Косматовой при снятии остатков обнаружена недостача новых денег на крупную сумму!

Тетяев, поднимаясь из-за стола, продолжительно свистнул, встал и, одев полупальто, вышел. Литвинов вернулся к себе.

«Вот уже третий день, как начали хождение новые деньги, — подумал он. — Интересно, все эти три дня Косматова имела дело с новыми деньгами или нет? Первое ли это снятие остатков в ее кассе или за прошедшие три дня уже были ревизии?»

Располагая только коротким сообщением, Николай Иванович все же начал размышлять и строить различные версии исчезновения денег. Ничем другим он уже заниматься не мог. Наконец вернулся Тетяев, и Литвинов пригласил к себе в кабинет оперуполномоченного Петрова и Грозенка, присланного для координации оперативных мероприятий между двумя отделениями. Из отделения дознания пришел лейтенант Ейриш. Тетяев начал подробно рассказывать обо всем, что ему удалось выяснить. Его внимательно слушали.

…Кассиру отделения госбанка Косматовой Елене Дмитриевне было поручено принимать от предприятий и организаций деньги в старых купюрах и обменивать на новые.

— Из аптеки! — услышала Елена Дмитриевна и увидела протянутую ей пачку денег. Пересчитывая бумажки разного номинала старых денег, казавшихся теперь нелепо большими, Косматова откидывала на счетах сумму за суммой. Наконец назвав конечный итог, уменьшила его в десять раз, и так же быстро, отсчитав уже небольшую пачку денег новыми купюрами, такими чистенькими, гладенькими и красивыми, она подала их в окошечко.

Кассир аптеки приняла их и сунула в карман пальто, не считая. Затем достала деньги опять и, стала их пересчитывать.

— Вы недодали четыре рубля! — сказала она испуганно.

— Как недодала? — растерялась Косматова.

— Считайте сами!

Клиентка бросила в окошечко деньги, подняла крик, у нее сразу же из глаз полились слезы.

К Косматовой подошли другие работники госбанка, появилась управляющая Клочко. У Елены Дмитриевны тут же немедленно была проведена ревизия. Однако ни излишка, ни недостатка ни старых, ни новых денег обнаружено не было.

— Вы посмотрите все же получше у себя в кармане! — настойчиво попросила Клочко кассира аптеки. Кассир молча повиновалась.

Она сунула руку в карман и в смущении вытащила из него четыре рубля. Слезы у нее моментально высохли, а покрасневшее от слез лицо стало еще более красным, но уже от стыда.

И хотя все, как говорят, обошлось, но этот случай сильно подействовал на Елену Дмитриевну. Мысли у нее возвращались к происшедшему, и руки стали дрожать. Но надо продолжать обмен. И вот, когда через два часа работа по обмену денег была закончена и у Косматовой сняли остатки, была обнаружена недостача денег новыми купюрами в сумме две тысячи двести пятьдесят рублей. Причем в остатке наличных денег была обнаружена сторублевая купюра нового образца, хотя Косматовой в тот день такой купюры не давали для обмена.

— Я дал указание провести ревизию у всех кассиров госбанка и результат сообщить вам. — Тетяев повернулся к Николаю Ивановичу.

Литвинов кивнул.

— Вопросы к Михаилу Кузьмичу есть? — спросил он.

Присутствующие начали уточнять отдельные детали.

— Товарищи! — сказал Николай Иванович, когда вопросы кончились. — Теперь давайте обсудим все возможные варианты исчезновения денег!

Когда обсуждение было закончено, Литвинов сказал:

— Итак, что нам известно? В двенадцать дня благодаря ошибке кассира аптеки Абрамовой у Косматовой сняли остатки. Касса была в порядке. До тринадцати часов был обеденный перерыв. Затем обмен денег шел до пятнадцати часов, то есть до снятия остатков. И вот за эти два часа и образовалась недостача. Следовательно, нам нужно установить всех лиц, которые меняли деньги за эти два часа, Ими будут кассиры из организаций и предприятий района, а их у нас несколько десятков. Сегодня уже поздно. Завтра каждый из вас займется отдельными предприятиями, как мы договорились. Я допрошу Абрамову. Вы, товарищ Ейриш, допросите Косматову! Все!

Ночью, когда Николай Иванович уже спал, раздался телефонный звонок. Управляющая конторой госбанка Клочко сообщила, что ревизия в банке окончена. Через несколько минут Литвинов уже входил в помещение конторы. Там он увидел начальника ОБХСС Управления внутренних дел области подполковника Агулова, которому еще перед уходом с работы домой сообщил о случившемся в банке. Клочко доложила, что у других кассиров все в порядке, а недостача у Косматовой подтвердилась. Литвинов и Агулов отошли в сторону, и Николай Иванович доложил подполковнику о плане работы по установлению причин недостачи.

— Хорошо! — сказал Агулов. — Действуйте!

На следующий день Николай Иванович долго разговаривал с Абрамовой. Она принадлежала к такой категории людей, которые считают, что лучше ничего не говорить, а то потом «затаскают по судам». Но в конце концов Николай Иванович добился, что она все же сказала, кто стоял за ней в очереди в кассу по обмену денег. Это была кассир из какой-то монтажной организации, как почему-то показалось Абрамовой. А почему ей так показалось, она сказать не могла. Одета кассир была в бордовое зимнее пальто и черный платок. Больше ничего Литвинов добиться от Абрамовой не смог.

На допросе у Ейриша Косматова, растерянная и дрожащая, также сказала, что после обеденного перерыва первой меняла деньги женщина в зимнем пальто бордового цвета и в черном платке. Меняла она новые деньги крупного достоинства, в том числе и сотенную, как она сейчас вспомнила, на более мелкие. Больше она ничего вспомнить не смогла.

Начальник отделения уголовного розыска Волосков, выслушав Ейриша, заметил:

— Косматову придется, видимо, допросить еще раз! Но старайтесь, чтобы она успокоилась. Тогда она сможет вспомнить какую-нибудь деталь. А какое значение имеют мелочи в нашей работе, говорить не приходится!

— Я к этому и стремлюсь. Мне показалось, что Косматова к концу допроса уже почти успокоилась. И при новом допросе можно будет ожидать от нее подробностей.

— Вот и превосходно! А сейчас пришлите ко мне Петрова.

Ейриш вышел. Вскоре в дверь постучали и вошел оперуполномоченный Петров.

— Так ведь мне пока нечего вам доложить, Венедикт Михайлович! — сказал он сокрушенно Волоскову.

— Я не для этого пригласил вас. Садитесь к телефону и обзвоните все бухгалтерии монтажных организаций. Кассир была в бордовом пальто!

— Есть! — обрадованный Петров выбежал из кабинета.

Оперуполномоченный достал из кармана список монтажных организаций и, войдя к себе в кабинет, нетерпеливо снял телефонную трубку. Однако разговор у него получался один и тот же и вскоре из радостного его голос превратился в сухо-деловой, а потом уже почти в мрачный. И наконец, поставив крестик в списке напротив последней организации, оперуполномоченный удрученно вздохнул и, волоча ноги, нехотя пошел к Волоскову.

— Опять ничего, Венедикт Михайлович!

Волосков помолчал, докурил папиросу, с ожесточением плюнул на нее, как будто она была в чем-то виновата, и швырнул в плевательницу в углу около стола.

— Ну вот что! Я дал задание Грозенок быть в банке. Идите завтра с утра и вы туда. Может, Абрамова увидит кого-нибудь в бордовом и будет сомневаться. Поможете Грозенок.

— Есть! А может, и не в бордовом пальто была кассир? Ведь существует же «птичья» фамилия Верблюденко! Помните анекдот!

— Помню! — Волосков усмехнулся. — Может, и не в бордовом! Но ищите пока в бордовом!

— Есть! Так зачем завтра? Я сейчас пойду в банк!

— Нет! Уже четвертый час и для клиентов он закрыт.

Николай Иванович Литвинов сказал тем временем Абрамовой, чтобы она с утра побыла в банке и попыталась опознать кассира из монтажной организации и, если кассир появится, то сказала бы об этом оперуполномоченному Грозенок, который будет находиться в банке.

Утром задолго до открытия госбанка Петров уже был на месте. Вот начали подходить бухгалтеры и кассиры. Хотя все они работали в разных организациях, но здоровались друг с другом, как старые знакомые. Да и немудрено, встречаются часто. Пришла Абрамова. И когда Петров увидел подходившую к зданию госбанка женщину в бордовом пальто, то подошел к Абрамовой, досадуя, что та не обращает внимания на эту женщину.

— Не эта ли? — прошептал он.

— Кажется, нет, — неуверенно и тоже шепотом ответила кассир.

Петров подошел к женщине в бордовом, чувствуя раздражение от ответа Абрамовой. День назад видела человека и уже не может точно сказать, она или не она.

— Где вы работаете и кем?

— На ремонтном заводе кассиром! — женщина широко открытыми глазами посмотрела на Петрова.

Пробурчав извинение, оперуполномоченный прошел в вестибюль столовой, расположенной в этом же здании. В углу вестибюля около телефона-автомата на цепочке висела растрепанная телефонная книга. Полистав ее, Петров нашел нужный номер и позвонил. Ему ответили, что кассир в предыдущие дни в госбанк не ходила. Да, не везет. Надо идти в госбанк.

Младший лейтенант Грозенок, атлетического роста мужчина, с выпуклыми глазами на чистом, как у ребенка, лице, подошел к банку, когда дверь открылась, и все ожидающие, теснясь, начали входить в помещение. Кроме одной женщины в бордовом пальто с красной клетчатой хозяйственной сумкой, других не было видно. Издали Грозенок увидел, что с ней коротко о чем-то поговорил Петров. Вот он пошел в столовую.

Грозенок вошел в госбанк последним и сразу же обратил внимание, что он своим светло-коричневым пальто резко выделяется среди посетителей «Как же я не подумал об этом?» — мелькнула у него мысль. Николай Андреевич хотел было, предупредив постового милиционера, сбегать домой и переодеться в более незаметную одежду, как увидел девушку в бордовом пальто. Грозенок перевел взгляд на Абрамову. Та кивнула головой.

Доставленная в райотдел девушка оказалась Пименовой Ольгой Григорьевной, работающей в одной из строительных организаций. Литвинов был занят, и Грозенок привел девушку в кабинет к дознавателю Ейришу.

«Да, недаром наши сотрудники сразу не установили ее. Ищут в монтажных организациях, а она работает в строительной», — подумал Лев Лазаревич, приступая к допросу. Пименова держалась уверенно, улыбалась и на вопросы отвечала, не задумываясь.

— Да, я была уже в банке. Приходила обменивать новые деньги пятидесятирублевыми купюрами на новые же только мелкими купюрами, чтобы можно было выдать нашим рабочим. Обменяла девятьсот рублей. Получила три пачки трехрублевого достоинства и ушла.

«Слишком уверенно отвечает и очень быстро, — думал Ейриш, глядя на кассира, — как будто заранее подготовилась, а ведь ее задержали внезапно, и я сразу же приступил к допросу. Ну, хорошо. Будем делать так, чтобы она приняла меня за недогадливого простачка».

Лев Лазаревич заметил, что Пименова, хотя и отвечает бойко, но все же смотрит настороженно, словно ждет чего-то. Дознаватель придал своему лицу выражение безразличия. Глянув в окно, он прищурился, скосив глаза на Пименову, и как можно равнодушнее спросил:

— Кроме пятидесятирублевых купюр вы какие-нибудь другие обменивали?

Когда Ейриш поворачивал голову к окну, то заметил, что Пименова бесшумно, как бы с облегчением вздохнула, но после вопроса дознавателя опять замерла. Однако ответила все же беззаботно.

— Нет! Ни сторублевых, никаких других. А почему вы меня переспрашиваете? Почему вы мне не доверяете?

«Упомянула сотку, — мелькнула у Ейриша мысль, — да и потом я ничем не показал, что не доверяю ей?! Почему она пришла к такой мысли? Потому что я переспросил, какие она меняла купюры? Но я же не спросил ее, меняла ли она пятидесятирублевые?»

— Где, когда и какими купюрами вы получили те новые деньги, что принесли в банк для обмена? — спросил дознаватель безразличным тоном, открывая ящик стола и начав там что-то не торопясь разыскивать.

— В областной конторе госбанка в тот же день. Получила тысячу пятьдесят рублей. Девятнадцать пятидесятирублевок и одну сотенную.

— Где эта сотенная?

— Отдала ее двум шоферам, которые торопились в командировку.

— Так вы даже пятидесятирублевые пришли разменять, а как же сотку отдали? Ведь логичнее дать шоферам каждому по полусотке?

— Вы что, не верите мне? Позвоните в райком комсомола, справьтесь, какая я! Там меня знают!

Она уже не улыбалась. Лицо ее побледнело. У нее уже был вид человека, который перед собой видит заклятого врага.

— Хорошо! Подождите в коридоре, а я позвоню.

Дальше нелепо продолжать допрос. Сейчас от нее ничего не добьешься. Ощетинилась, как еж. Нужны доказательства, которыми можно сломить ее упорство. Или приступить к длительному, неторопливому, с выяснением мельчайших подробностей допросу. Но на это нужно время.

Выходя из кабинета, кассир опять, но уже более спокойно спросила:

— Почему вы мне не доверяете?

«Что это она так назойливо твердит о доверии?» — подумал Лев Лазаревич, снимая трубку телефона. Но позвонил он не в райком комсомола, а к начальнику ОБХСС Литвинову.

— Николай Иванович! Вам Грозенок, наверное, сказал, что задержал кассира, которая меняла деньги первая после Абрамовой. У меня твердое убеждение, что она мне не все рассказала. Уж больно быстро отвечает и без конца твердит о доверии! Поговорите еще с ней вы!

Литвинов долго разговаривал с Пименовой. И также пришел к убеждению, что кассир рассказала не все. Заканчивая с ней разговор, Николай Иванович сказал:

— Вот что, Ольга Григорьевна! Мы легко можем проверить правдивость ваших показаний. Мы можем пойти к вам на работу и провести ревизию кассы и обыск у вас на квартире. Не добивайтесь этого. Не забывайте, что чистосердечное раскаяние по закону считается смягчающим вину обстоятельством.

Пименова сидела с опущенной головой. Во всей ее фигуре чувствовалась подавленность.

— Посидите еще немного в коридоре.

Пименова вышла из кабинета. Литвинов снял трубку телефона и позвонил следователю прокуратуры Ененкову.

— Александр Ильич! Я думаю пора тебе подключаться к расследованию. Сейчас придет Косматова. Нужно провести очную ставку с Пименовой, чтобы уточнить деталь со сторублевой купюрой. Если тебе некогда, то сами проведем. Придешь? Жду!

Через несколько минут пришел Ененков. Литвинов вышел. Вошла Косматова, она была чем-то возбуждена.

— Садитесь, Елена Дмитриевна, — сказал Ененков, доставая из портфеля бланк протокола допроса. — Ну как, может быть вы вспомнили, кому и как меняли деньги? Какие-нибудь подробности, детали, мелочи?

— Да, я вспомнила, что этому первому кассиру в бордовом пальто я выдала шесть пачек трехрублевых купюр, то есть тысячу восемьсот рублей. А она, насколько мне помнится, дала мне девятьсот рублей.

— Как же за девятьсот вы дали тысячу восемьсот?

— Она мне дала одну новую сторублевую купюру и шестнадцать пятидесятирублевых. А я ей за новую сотню отсчитала машинально тысячу рублей тоже новыми, а остальные правильно, восемьсот рублей мелкой купюрой.

Пригласив в кабинет Пименову, Ененков предложил Косматовой повторить только что данные ею показания. Пименова, глянув на Елену Дмитриевну, съежилась и уже была похожа, как некоторые говорят, на мокрую курицу… Услышав объяснения Косматовой, она шепотом подтвердила их и сказала, что переполученные ею девятьсот рублей лежат дома в чемодане. Дознаватель Ейриш сразу пошел на квартиру Пименовой и изъял три пачки новых денег трехрублевого достоинства.

— Девятьсот рублей есть! — радостно подумал Ененков. — Но где остальные деньги?

Он выглянул в коридор и позвал Елену Дмитриевну. Поздравив ее с успешным обнаружением части денег, он, не скрывая своей радости, спросил:

— Скажите, не могли ли вы еще кому-нибудь передать деньги? Не вспомните ли какие-нибудь свои сомнения, предположения?

— Вот только в отношении одной пожилой женщины если, — задумчиво сказала Косматова. — Она была в черном пальто. Высокая, со светлыми волосами. Когда я ей меняла деньги, то во время подсчета почувствовала себя как-то неуверенно. Мне кажется сейчас, что я обменяла ей тысячу пятьсот рублей один к одному. А все из-за того кассира из аптеки.

Ененков некоторое время молча смотрел на Косматову, а потом покачал головой и глубоко вздохнул.

Разрешив Косматовой идти домой, Ененков разыскал Литвинова и ознакомил его с предположением Елены Дмитриевны.

— Хорошо! Завтра найдем эту высокую в черном.

На другое утро оперуполномоченный Петров стоял неподалеку от входа в банк, внимательно посматривал на подходивших кассиров и бухгалтеров. Вдруг он увидел высокую женщину в черном пальто. Она быстро подошла к банку и постучала в дверь. Было еще рано, и банк был закрыт. Дверь открылась и женщина что-то сказала выглянувшему дежурному милиционеру-охраннику. Тот пропустил ее в помещение. Петров подбежал к крыльцу.

— Кого это вы пустили? — спросил он у постового.

— Кассира из жилотдела завода. Она принесла какие-то лишние деньги, и я пропустил ее к управляющей.

Отодвинув постового, Петров вошел в вестибюль и побежал в кабинет управляющего. В кабинете Петров увидел Клочко и женщину в черном пальто. На столе лежало несколько пачек новых денег.

— Как вы кстати! — облегченно сказала Клочко, увидев Петрова. — Вот эта кассир оказывается получила лишние деньги. Сразу не посчитала, а вчера вечером обнаружила излишки.

Петров составил протокол и пригласил кассира в райотдел. Поговорив с ней, Литвинов позвонил следователю Ененкову.

— Все, Александр Ильич! Посылаю к тебе женщину в черном. Она принесла излишне полученные деньги!

ВЫСТРЕЛ В ОКНО

Время близилось к полуночи. Дежурный Металлургического райотдела милиции города Челябинска старший лейтенант Клеменцов сидел за столом, уставленным телефонами. Неожиданно раздался резкий звонок. Клеменцов снял трубку и назвал себя. Некоторое время молча слушал, потом сказал: «Хорошо, сейчас приедем», повернулся к своему помощнику — сержанту Порфирьеву.

— Кто у нас сейчас дежурит из отделения уголовного розыска? Ейриш? Позови его сюда!

Порфирьев вышел. Не успел Клеменцов записать сведения, только что сообщенные ему, как на пороге появился лейтенант Ейриш.

— Звонили из Дворца культуры, — сказал дежурный, — сказали, что выстрелом через окно ранена девушка Алфимова. Я думаю, наверно, какой-нибудь знакомый на почве любви и ревности. Надо съездить и выяснить. Ты, Лев Лазаревич, молодой, неженатый. Тебе как раз сподручнее всего разобраться!

Лейтенант усмехнулся. Одев шляпу и плащ, Ейриш поехал во Дворец.

Ейриш вошел в вестибюль и представился работникам Дворца, которые ожидали его.

— Прошу показать место происшествия и объяснить, что случилось?

Лейтенанта повели по коридору в правую часть здания, где помещался физкультурный зал, и рассказали следующее: группа девушек, закончив занятия в танцевальном кружке, зашла в душевую комнату. С улицы кто-то стал заглядывать в дырку в оконном стекле. Одна из девушек, Кузовлева, попыталась прогнать любопытных, но безрезультатно, она попросила подруг подать ей халат, чтобы занавесить окно. Ей подали, и в это время с улицы раздался выстрел. Пуля попала в шею стоявшей около окна Алфимовой Алле. Вызвали машину «скорой помощи», и раненую отвезли в больницу.

В душевой комнате аккуратными рядами стояли коричневые шкафчики для одежды. Лев Лазаревич подошел к злополучному окну. Стекла были закрашены белой краской. Только в нижнем стекле в самой середине была круглая дыра размером с ладонь. «Окошко в окошке», — подумал Ейриш. В другом стекле рядом зияло пауком пулевое отверстие. Глянув в «окошко в окошке», лейтенант увидел, что снаружи имеются вторые рамы, которые застеклены, но стекла в них не окрашены. «Значит, стреляющий, по-видимому, смотрел в «окошко в окошке» и стрелял, не целясь, — мелькнула у Ейриша мысль. — Но кто и с какой целью стрелял?»

Вошедшие в душевую комнату работники Дворца вначале молча смотрели на работника милиции, ожидая от него каких-то необыкновенных действий, но потом им стало скучно, и они стали переговариваться.

— Девушки, которые были вместе с потерпевшей, сейчас где? — спросил Ейриш. — Ушли домой. Никто не знает были ли у Алфимовой знакомые парни? Не знаете! Угрожал ей кто-либо когда-либо? Тоже не знаете! Имеете на кого-нибудь подозрение? Опять нет!

Прикинув примерно направление полета пули с улицы в помещение, Лев Лазаревич стал искать ее след и саму пулю. «Где же она? Потолок и стены гладкие, следов нет. Может быть она, ранив девушку, потеряла скорость и упала на пол?» Но пули нигде не было видно.

— Прошу закрыть это помещение и не пускать никого! — сказал Ейриш. — Мы утром придем еще раз. Пригласите на утро девушек, которые были с потерпевшей.

— Есть! — ответил кто-то. — О душевой не беспокойтесь. Будет закрыта. У нас во Дворце всегда порядок.

«Порядок! — с неприязнью подумал Ейриш, бросая взгляд на «окошко в окошке». А поставить рифленые стекла, чтобы никто не подглядывал, не догадались».

Утром Клеменцов, сдавая дежурство, доложил о происшествии заместителю начальника районного отдела подполковнику Фролкову. Подполковник вызвал начальника отделения уголовного розыска Волоскова.

— Немедленно составьте план работы по раскрытию преступления, Венедикт Михайлович! Ейриш пусть подождет товарищей из областного управления. Оттуда звонили. Они помогут при осмотре места происшествия. Согласуйте с ними свои действия. Все!

Волосков, среднего роста мужчина, с длинными волосами, гладко зачесанными назад, передал распоряжение Фролкова Ейришу. Затем позвонил в больницу.

— На раненую не рассчитывайте! — сказал дежурный врач. — У нее повреждено горло, пищевод и голосовые связки. Говорить она сможет не скоро.

— Нет ли пули в ране?

— Не могу сказать! Сейчас повезем больную на рентген и тогда будет известно.

Венедикт Михайлович положил трубку. Присутствовавшие в кабинете старшие оперуполномоченные Ейриш и Пашнин молчали.

С улицы раздался сигнал автомашины. Волосков глянул в окно.

— Приехал заместитель начальника отдела уголовного розыска управления майор Ткачуков и эксперт Родионов! Поезжайте, Ейриш. Да захватите с собой дознавателя Тимонина.

Солнечный день ласкал теплым встречным ветерком. И когда остановились около Дворца, каждый член опергруппы с сожалением вышел из открытой машины. Широкая лестница с большими ступенями, казалось, была сделана для каких-то великанов. Но она была не крута и не высока и по ней было идти очень легко.

Девушки, присутствовавшие при ранении Алфимовой, находились уже во Дворце. Но ничего нового они сказать не смогли. Окно, через которое был произведен выстрел, выходило во двор, покрытый асфальтом. Осмотр прилегающей территории ничего не дал. Эксперт Родионов начал визировать по пулевым отверстиям в стеклах, вставив в отверстие трубочку. Все по очереди посмотрели в нее. Выстрел был произведен снизу вверх, но штукатурка в том месте, куда должна была попасть пуля, оказалась не поврежденной.

— Осмотрим шкафы, сверху, потом пол под ними, — тихо сказал небольшого роста полнеющий Ткачуков.

Однако пули нигде обнаружено не было. Тимонин составил протокол осмотра места происшествия, и все вернулись в райотдел. Прошли в кабинет Волоскова. За столом сидел Пашнин. Он переписывал начисто план работы по раскрытию этого преступления. Волосков стоял около окна и курил.

— Звонил только что врач, — сказал Венедикт Михайлович, подождав пока приехавшие усядутся на стулья. — Из раны во время операции изъята свинцовая пуля от малокалиберного патрона. И состоянием больной уже интересовался какой-то парень!

— Возможно здесь начало? — Пашнин положил ручку на стол.

— Вот и установите этого человека!

— Есть!

Ткачуков взял со стола план работы и стал читать его.

— У сослуживцев Алфимовой, пожалуй, можно многое узнать! — высказал предположение дознаватель Тимонин, худощавый брюнет, с тонкой ниточкой усов.

— Или ничего, — усмехнулся Волосков. — Но все же надо пойти туда и допросить всех, кого посчитаете нужным!

Началось обсуждение составленного плана. Каждому было дано задание. Причем проверку тех или иных версий Волосков поручал тем, кто их выдвигал. Венедикт Михайлович считал, что работа будет идти тем успешнее, чем больше верит данный оперативник в свою версию. Ткачуков одобрил план работы по раскрытию преступления.

Заведующий хирургическим отделением больницы понял Пашнина с полуслова.

Одев халат, оперуполномоченный прошел по коридору больницы к столу дежурной медсестры.

— Если кто-либо будет интересоваться здоровьем Алфимовой, позовете меня, — показывая свое удостоверение, сказал Пашнин.

— Хорошо, доктор! — пошутила дежурная.

Оперуполномоченный столько раз убеждался, что ждать и догонять хуже всего, что уже в какой-то мере привык к этому положению и переносил его довольно терпеливо. Он дошел до противоположного конца коридора, когда услышал голос дежурной.

— Доктор! Здесь интересуются вашей больной.

Пашнин стремительно повернулся и чуть было не побежал. Но тут же спохватился и, не торопясь, направился к дежурной. Он увидел пожилых мужчину и женщину. По их лицам и внешнему виду было понятно, что это родители. Так оно и оказалось.

— Состояние прежнее, — заговорил Петр Алексеевич, — но оснований для опасения нет. Скажите, а как там милиция разворачивается? Не знаете? Ну, а сами вы не можете высказать какое-нибудь предположение? Не можете. Ума не приложите. Да, жаль! Ну что ж, зайдите еще вечером.

Мужчина и женщина с опущенными головами и согнутыми плечами медленно пошли к выходу. У Пашнина сжалось сердце от сочувствия к ним. Найти преступника. Найти во что бы то ни стало!

Раздался телефонный звонок. Дежурная сняла трубку.

— Доктор! Интересуются Алфимовой! — она подала трубку.

— По телефону справок не даем! — Пашнин стиснул трубку и затаил дыхание, ожидая, что мужской голос на другом конце провода будет спрашивать что-нибудь еще. Но абонент молчал, не вешая трубки. — Придите сюда, и я вам все объясню!

— Хорошо! — в трубке раздались короткие гудки.

Оперуполномоченный положил трубку рядом с аппаратом.

— Не кладите на рычаг! Где у вас еще телефон? У заведующего?!

Петр Алексеевич забежал в кабинет заведующего отделением. Схватил трубку и, торопясь, набрал номер. Услышав голос, он спросил:

— Скажите, откуда говорили сейчас с дежурной хирургического отделения больницы?

— Одну минуточку — довольно равнодушно отозвалась телефонистка. — Из телефона-автомата номер тринадцать! — наконец ответила она.

Пашнин вернулся к дежурной и положил трубку на рычаг. Пока не везет. Время шло. Дежурная с кем-то говорила, куда-то уходила. Но «доктора» больше не звала. Сидя в коридоре, Пашнин задумался и не сразу услышал, что дежурная зовет его. Петр Алексеевич подошел и увидел молодого симпатичного парня.

— Это вы рано утром звонили и вот недавно?

— Да, я!

Оперуполномоченный облегченно вздохнул, снял халат и, отдав его дежурной, показал парню на выход. На улице Пашнин еще раз, посмотрев на бледное лицо парня, спросил:

— Давно ее знаете?

— Да, то есть нет, — парень ответил неуверенно, дрожащим голосом и было непонятно от страха это или от чего другого. Но то, что молодой человек волновался, было заметно хорошо.

— Давайте-ка поточнее!

— А вам, собственно говоря, зачем?

— Вы же посторонний, — не отвечая, сказал Пашнин, — а пришли узнать о ней! Зачем?

— Мало ли зачем?!

Так разговор у них длился довольно долго, но толку от него не было. И когда они проходили мимо милиции, Петр Алексеевич сухо сказал:

— Ну, ладно. Поиграли в прятки, хватит. Поговорим официально. Прошу!

Они вошли к дежурному милиции. Парень как-то сразу сник. У него был с собой заводской пропуск.

— Передайте дознавателю Тимонину! — оставляя пропуск дежурному, сказал Пашнин. — Это ему пригодится на допросах по ночному выстрелу. А я пока еще поговорю с этим юношей.

Дежурный отнес пропуск Тимонину. Тот, бормоча что-то себе под нос, собирался уходить. Узнав, чей это пропуск, он обрадовался. Разговор с сослуживцами Алфимовой будет теперь более предметным.

Уже вечером Тимонин вошел в кабинет к Волоскову. Кинув кепку из искусственной кожи на один из стульев, Анатолий Степанович сел и, тяжело вздохнув, сказал:

— Сбрею к черту усы! Все, кого допрашивал, только их и разглядывали.

Венедикт Михайлович рассмеялся.

— Ну, это твое дело! Как результаты?

— Дупль пусто! Никто нигде ничего интересного мне не сказал. Ни на работе, ни по месту жительства Алфимовой и этого парня! А как там у Пашнина?

— Отпустил он парня. Никаких улик против него пока нет. Может, появятся, но это дело будущего. Увидим.

Ейриш должен был искать преступника среди учащихся школ. В каждой школе Лев Лазаревич имел знакомых учеников, с которыми сталкивался в процессе работы по разным делам. В одной из школ он решил поговорить с Борей Трубиным.

Однако в школе ему сказали, что Трубин перешел в строительное училище. Ушел, но друзья в школе, вероятно, остались. Заодно проверим и строительное училище. Он договорился с Борей встретиться вечером.

До самого вечера Лев Лазаревич проходил по остальным школам района и в райотдел пришел уставшим. Не успел он поговорить с другими работниками, как в дверь постучали. Она приоткрылась и показалась белобрысая голова Трубина.

Лейтенант махнул рукой, приглашая войти.

— Нужен рубль. А у меня его нет, — выпалил мальчик.

— Вот как! Ты сначала расскажи. Рубль — не проблема.

— В школе я встретил, своего друга Охотникова. И Ленька сказал, что знает, кто стрелял. Я стал смеяться над ним, и мы поспорили на рубль! Но тут дали звонок на урок, и Ленька убежал.

— Так! — Ейриш глянул на часы. — Занятия в школе уже кончились. Жаль. А где живет Охотников?

Трубин пожал плечами.

Всю ночь Ейриш так толком и не уснул. Все время думал о рассказе Трубина и еле дождался утра.

Охотников, румяный парень, остановленный лейтенантом в коридоре школы, спотыкаясь на каждом слове, забубнил:

— Вчера Хохлов Юра и Сенявин Вова рассказали, что они вместе с Черноусовым Олегом были около дворца и подглядывали в окно душевой. Я их стал спрашивать, не они ли стреляли, но они ничего не сказали.

— Покажи мне этих ребят!

— Вон идут! Повыше Сенявин, поменьше Хохлов!

Ейриш привел Хохлова и Сенявина в райотдел и сразу приступил к допросу Сенявина, белесого парня в ярко-зеленом свитере.

— По глупости выстрелил! Хотел просто попугать! — опустив голову, сразу же пробормотал Сенявин.

— Из чего стрелял? — сдерживая ликование, спросил Ейриш.

— Из обреза Черноусова.

— Где этот обрез сейчас?

— У Черноусова дома.

В кабинет к Ейришу вошел старший оперуполномоченный Пашнин.

— Петр Алексеевич! Прошу, сходи сейчас к Черноусову на квартиру! Надо изъять обрез!

Ейриш сказал удивленному и сразу тоже обрадовавшемуся Пашнину адрес, а сам продолжал допрос Сенявина.

Когда лейтенант уже кончил допрос Хохлова, подтвердившего показания Сенявина, дверь открылась и появился довольный Пашнин.

— Вот тебе обрез! — сказал он и положил на стол обрез из охотничьего ружья без приклада и цевья. Ейриш, бросив взгляд на обрез, испуганно взглянул на Пашнина.

— Петр Алексеевич! Девушка же ранена малокалиберной пулей. А здесь, наверно, двенадцатый калибр.

Пашнин рассмеялся и, взяв обрез, нажал на рычаг, приподнимающий ствол над ударным механизмом. Подавая в таком виде обрез Ейришу, Пашнин сказал:

— Видишь! В стволе охотничьего обреза вмонтирован обрезанный ствол малокалиберной винтовки. Да, я привел и Черноусова. Он ждет в коридоре.

— Уф-ф-ф! — облегченно протянул Ейриш. — Наконец-то преступление раскрыто!

ЗНАКОМЫЙ ПОЧЕРК

Стоила жаркая и тихая погода. Хотя было еще раннее утро, но солнце уже пекло, и участковый уполномоченный Колычев сидел в тени на крыльце ближнего барака недалеко от места происшествия.

Вскоре подъехала милицейская машина. Из ее крытого кузова вышел худощавый в светлом костюме и соломенной шляпе лейтенант Батурин, а вслед за ним в коричневом, хорошо отутюженном костюме с кожаной папкой в руках лейтенант Банокин. С любопытством глядя на приехавших, понятые, двое мужчин в майках, вслед за Колычевым подошли к машине, а потом всей группой направились к сараю. Из сарая был украден мотоцикл. Растерянный и расстроенный хозяин мотоцикла с надеждой посматривал на сотрудников милиции. Они внимательно осмотрели сарай.

Он был сделан из толстых досок. Под крышей доски были потоньше и поменьше размером, и здесь стена зияла большой дырой. Рядом с сараем валялись оторванные доски. Дверь капитального типа с большим замком, одетым в проушины толстых пластин, идущих поперек дверей, была открыта. Пластины были прикреплены к дверям болтами с навинчивающимися на них изнутри гайками. Гайки были отвинчены и болты выдернуты из своих гнезд.

— Ну и ну. Нахально действовали, — пробормотал Батурин.

— Да, тут не один работал, — отозвался Колычев, — по крайней мере двое. Один изнутри отвинчивал гайки, а другой снаружи вытаскивал болты да присматривал, нет ли прохожих.

— Пожалуй, что так! Хотя мог действовать и один.

— А вам не напоминает этот взлом чей-нибудь почерк?

Батурин повернулся к участковому.

— Как не напоминает? Похоже на работу Мариленко. Но он ли это? Ведь есть и другие судимые раньше за кражи мотоциклов!

Батурин вспомнил кражу мотоцикла, которую Мариленко и его друг Тумченко совершили месяц назад. Там тоже был дерзкий взлом дверей сарая. Оба вора в краже сознались, и прокуратура, поверив их слезным заверениям, что это первая и последняя кража, дело прекратила.

Банокин в разговоре не участвовал. Он молча составил протокол осмотра места происшествия, отметил в нем, что след колеса мотоцикла ведет от сарая на шоссе и отпустил понятых.

— Здесь рядом в бараке живет сестра Тумченко. Зайдем? — предложил участковый уполномоченный.

— Зайдем. Только начинайте разговор вы, — сказал Батурин.

Договорившись, с чего начинать разговор и как его вести, сотрудники вошли в барак. Сестра Тумченко была дома. Поздоровавшись, Колычев спокойно спросил:

— Во сколько ночью к вам брат заходил?

— Часов в двенадцать.

— С кем он был?

— С Мариленко. А что? — сестра замерла, ожидая ответа.

— Ничего особенного. Следователь прокуратуры хотя и прекратил, как вам известно, их дело, но хочет еще кое о чем с ними поговорить.

— Вон что, — облегченно вздохнула Тумченко. — А я-то уж подумала, не натворили ли они опять чего-нибудь. Не знаю, как им и сообщить-то о вызове. Брат сказал, что живет теперь в Миассе, а улицу и номер дома не сказал.

— Жаль, — разочарованно протянул участковый, — а вы не провожали их, когда они выходили на улицу?

— Нет. Они заходили-то на минутку. Напились воды и ушли.

Сотрудники вышли из барака. Банокин направился в райотдел. Батурин же сразу поехал в поселок Кирсарай, где проживали родители Мариленко, а оттуда на поселок кожзавода к бабушке Тумченко. Они подтвердили, что друзья теперь живут в Миассе и работают на мясокомбинате. Больше родственники этих ребят ничего не знали.

Батурин подробно доложил заместителю начальника райотдела подполковнику Фролкову результаты осмотра места происшествия и о своей поездке к родственникам подозреваемых. Оперуполномоченный высказал также свои предположения и план раскрытия преступления.

В кабинете Василия Петровича было душно, несмотря на раскрытые настежь окна. Но подполковник в своем черном костюме, казалось, не чувствовал этого. Он спокойно выслушал Батурина, не высказывая сомнений и не перебивая его. Подполковник Фролков лишь незаметно, как бы вскользь, вносил небольшие, но существенные коррективы.

— По вашему плану у меня замечаний нет. Поезжайте в Миасс и до конца проверьте Мариленко и Тумченко, — сказал он, — не забудьте обязательно поговорить с рабочими мясокомбината. Дайте задание Колычеву.

Батурин прошел в свой кабинет. Колычев сидел за столом и курил. На столе лежала его планшетка, обмотанная длинным ремешком.

— Итак, Василий Иванович, завтра на вещевой рынок! Сегодня он не работает. А сейчас — в комиссионный магазин.

Батурин открыл сейф и достал оттуда канцелярскую книгу. Полистав ее, Леонид Александрович выписал несколько фамилий и адресов и, подавая листок с записями продолжавшему молча курить Колычеву, добавил:

— Одновременно проверяй этих вот мотолюбителей. А я съезжу в Миасс. Если что, докладывай подполковнику.

Колычев положил папиросу в пепельницу, размотал длинный и узкий ремешок на планшетке, открыл ее и спрятал под целлулоид записку. Снова обмотав планшетку, взяв ее за петлю ремешка, как за ручку сумку, он молча кивнул и вышел.

Комиссионный магазин был еще закрыт. Наконец пришла директор и несколько продавцов. Поговорив с ними, Колычев отправился в свою резиденцию. Хорошо, что есть телефон. Он намного сокращает пешие переходы. Ведь кое у кого из добровольных помощников участкового дома тоже есть телефоны. Сказав, кому что делать, Василий Иванович хотел было пойти домой позавтракать, но телефон тревожно прозвенел. Звонили из комиссионного. Приходил гражданин и спрашивал, не сможет ли он сегодня же продать мотоцикл и сразу получить деньги. Но документы у него на мотоцикл не все. Ему сказали, как и посоветовал милиционер, что можно, но придется оценить дешевле, и гражданин, согласившись, поспешно ушел.

Схватив планшетку, Василий Иванович выскочил из резиденции. По дороге приближался МАЗ. Колычев поднял руку. Рев машины моментально оборвался и перешел в тихое рокотанье, как у взбешенного чем-то хищника, вдруг увидевшего своего укротителя. Машина издала шипящий звук и стала. Колычев сел в кабину, дверцу которой шофер предусмотрительно распахнул.

Вот и комиссионный. Директор ничего нового ему не сказала. Василий Иванович встал между вешалками, на которых висела разная одежда, и начал смотреть на улицу, чтобы самому заранее увидеть мужчину, который, очевидно, подъедет на мотоцикле.

Но кто этот мужчина? Очевидно, мотоцикл у него краденый, Ведь он хочет его продать сегодня же, срочно. Если срочно, то он зашел бы вчера. А если вчера не зашел, значит желание продать у него появилось, когда магазин был закрыт, то есть после семи вечера… А кража была ночью! Притом у него не все в порядке с документами на мотоцикл. И дешевле не возражает продать. Как будто все ясно.

— Вон тот гражданин! — прервала размышления Василия Ивановича продавщица, быстро подойдя к участковому и показывая через витрину на улицу.

— И верно! Тот самый! — подбежала к ним кассир.

— Где? Как он одет?

— На той стороне улицы! Около пельменной! В белой рубашке. Разговаривает еще с другим, который в клетчатой рубашке.

Колычев уже увидел этого человека. Мотоцикла поблизости от них не было. С кем он говорит? О чем? Может быть с покупателем? Что делать? Задержать? А если у него не краденый мотоцикл?

Василий Иванович почувствовал, что струйки пота потекли у него по спине. Он достал платок, вытер лицо и шею и решительно пошел к выходу.

…В Миассе ни Тумченко, ни Мариленко прописанными не значились. В горотделе милиции о них также никаких сведений не имелось. Батурин отправился на мясокомбинат. В отделе кадров ему сообщили, что такие ребята у них работали всего с неделю, а потом перестали являться. Где они жили, никто не знал. «Неужели уехали в другой город? — подумал Леонид Александрович. — Надо все же поговорить с рабочими, как советовал Василий Петрович».

Многие из рабочих видели смуглого Мариленко и долговязого Тумченко, но эти пареньки держались особняком и были неразговорчивы. Один лишь пожилой рабочий заметил:

— После работы они все уходили в поселок, который за горой.

Батурин отправился в этот поселок. Дорога огибала гору, на которой густо росли деревья. Леонид Александрович с любопытством присматривался ко всему, отогнал соблазнительную мысль зайти в лес и поискать грибов. Вздохнул и вдруг увидел на дороге след мотоцикла. След проходил мимо домика, на скамеечке возле которого сидел худой старик.

— Здравствуйте! — присел рядом Батурин.

Старик кивнул в ответ. «Надо завязывать разговор, — подумал лейтенант, — старик-то что-то не думает, видно, говорить».

— Вы, похоже, однолетки со своим домом, — сказал Леонид Александрович, оглядывая дом.

— Да, это так. Давно здесь живу. Знаю многих, а тебя вижу впервые.

— Правильно, отец! А кто это у вас на мотоцикле катается? — указывая на дорогу, спросил оперуполномоченный.

— Это новички, вроде тебя. За горой в поселке живут. Один поменьше, чисто цыганенок, а другой здоровый парень!

Батурин хоть и ждал такого ответа, а все же от неожиданности вздрогнул. «Они!» — подумал он. Старик ничего больше не знал, и Леонид Александрович, поговорив еще немного, пошел по дороге за гору в поселок, не выпуская из вида след мотоцикла.

След сворачивал с дороги, идущей по берегу реки к одному из домов. Леонид Александрович осмотрелся. Во дворе напротив он услышал детский голос:

— Тетя Пана! А, тетя Пана!

«Ну-ка зайдем к этой тете, поговорим», — решил лейтенант, направляясь к калитке.

— Здравствуйте, тятя Пана!

— Здравствуй, племянничек! — в тон Батурину отозвалась женщина. — Откуда меня знаешь?

Оперуполномоченный засмеялся и протянул ей свое удостоверение.

— Говорят, что кто-то тут у вас по соседству не совсем правильно себя ведет. Вот я и пришел разобраться! — наугад сказал Батурин.

— Давно пора. Я сама хотела пожаловаться! — заторопилась тетя Пана. — У соседки напротив двое каких-то парней поселились, пьянствуют да без конца на мотоцикле катаются с Коншиным!

— А Коншин где живет?

— Он сам дальше по улице Миасской. И отец его там же недалеко.

— А квартиранты у соседки когда бывают? По вечерам? Ладно, я еще зайду, если нужно будет. Пока, до свиданья!

«Надо побывать у Коншиных и посмотреть мотоцикл, — подумал Леонид Александрович. — Неужели это краденый? Неужели удача?»

Батурин вышел на улицу Миасскую. Вот и дом старика Коншина. Старик оказался дома и рассказал, что мотоцикл у сына Василия есть. Купил его давно. Пришлось всем родственникам в долги влезть.

Василия Леонид Александрович увидел во дворе около мотоцикла черного цвета. «Цвет не тот», — сразу же мысленно отметил лейтенант.

— У нас на мясокомбинате говорят, что ты хочешь продать мотоцикл? — спросил Батурин, присаживаясь на корточки. — Этот, что ли?

— Кто сказал? Ничего подобного! У меня же один! — удивленно ответил Василий.

— Болтают, значит, — разочарованно произнес оперуполномоченный.

Василий не обратил внимания на разочарованный вид Батурина. А тому было отчего прийти в уныние. Он уже успел заметить, что номер рамы не сходится с номером украденного мотоцикла. Для большей уверенности, что похищенного мотоцикла здесь нет, Леонид Александрович зашел в дом напротив. Хозяева этого дома подтвердили, что у Коншиных мотоцикл всего один, черного цвета, и катается на нем Василий вот уже скоро год.

«Что же дальше делать? — думал лейтенант, медленно двигаясь в обратном направлении. — А с Тумченко и Мариленко поговорить надо. В первую очередь с Мариленко. Он более откровенный и по характеру проще, чем Тумченко».

На квартире их не оказалось. Батурин прошел на берег речки, снял пиджак и рубашку и, слегка прикрыв лицо соломенной шляпой, улегся на траву. Наблюдая за домом, Леонид Александрович думал, как лучше начать допрос Мариленко. Время текло медленно. Уже к вечеру лейтенант, наконец, увидел группу парней, среди которых сразу же узнал одетого в белую куртку с молниями и серые брюки смуглого Мариленко. Быстро одевшись, оперуполномоченный вслед за ребятами вошел в дом.

— Здравствуй, Миша! Ты мне нужен! — произнес Батурин.

Мариленко встревоженно уставился на лейтенанта. Повинуясь знаку Леонида Александровича, паренек вышел на улицу.

— А вас что, сюда перевели на работу? — спросил он.

— Сейчас придем в горотдел, там все узнаешь!

В помещении милиции было людно. Войдя в один из свободных кабинетов, Батурин, не торопясь сел, немного помолчал. Потом заговорил усталым голосом, как бы нехотя. Так разговаривают люди, которым давно все известно, но которые в силу своих обязанностей по службе должны задавать такие вопросы и если бы была только их воля, то не задавали бы этих вопросов, а сразу же объявили свое решение. Так, по крайней мере, показалось Мариленко, когда Батурин начал разговор.

— Ты знаешь, я всегда с тобой откровенен. Так и сейчас честно скажу. Нет, не переведен я сюда. Работаю по-прежнему в Металлургическом райотделе милиции. А приехал за мотоциклом. Его надо вернуть потерпевшему.

Тихий голос и уверенный тон Леонида Александровича подействовали на Мариленко ошеломляюще.

— Нет мотоцикла, — тоже тихо сказал Миша, рассматривая ножки стола, за которым сидел Батурин.

— Как нет? А где же он!

— Мы продали с него колеса, а все остальное спрятали в лесу. Около дома отдыха «Еловое».

Дальше Мариленко рассказал, как он и Тумченко совершили кражу. Как ночью ехали на краденом мотоцикле в Миасс, и около Елового мотор заглох. Они поставили машину в сарай одному незнакомому мужчине. На другой день увели мотоцикл в лес, сняли колеса, а остальное закидали ветками и травой.

Батурин позвонил к себе в райотдел и попросил прислать машину. «Теперь нужно задержать Тумченко», — подумал он.

Но Тумченко ни поздно вечером, ни ночью, ни утром у себя на квартире не появлялся. «Неужели я спугнул его, — мелькнула навязчивая мысль у Леонида Александровича, — наверно, ему сказали ребята, что Мариленко увели. Но во всяком случае он все же должен быть где-то здесь, поблизости от горотдела. Он должен прийти и через кого-то узнать, за что задержан Мариленко и вообще задержан ли он».

Батурин договорился о совместных действиях с другими работниками горотдела, а сам начал обходить все столовые, магазины и другие общественные места, расположенные недалеко от горотдела, надеясь встретить Тумченко. И вот, лавируя между покупателями в одном из магазинов, лейтенант глянул мимоходом в трюмо и остановился, боясь двинуться с места. Из зеркала прямо ему в глаза смотрел Тумченко. Оперуполномоченный резко повернулся.

— Валерий! Что же ты не здороваешься? Хотя не так давно мы с тобой виделись в последний раз, но нам уже есть о чем поговорить. Пойдем-ка со мной!

Задержанный Тумченко вначале не сознавался в краже мотоцикла, но потом все же подтвердил показания Мариленко.

И вот милицейская машина, пришедшая из Челябинска, приняв в свой просторный кузов незадачливых воров, выехала из города Миасса.

По дороге свернули в дом отдыха «Еловое». Мужчина, в сарае которого оставляли на ночь мотоцикл Мариленко и Тумченко, узнал ребят и подтвердил их рассказ. Заехали в лес и в густой высокой траве между старыми соснами из-под кучи папоротника и веток вытащили мотоцикл без колес.

Приехали в Челябинск, Батурин доложил подполковнику Фролкову подробно о том, чего не сказал по телефону.

— Хорошо, — сказал подполковник, — все материалы дела передайте в отделение дознания, — эти слова были произнесены, как обычно, спокойно и тихо, как будто Фролков другого доклада и не ожидал от своего подчиненного.

ВСЕГДА НА ПОСТУ

В столовой было шумно. Звяканье и стук вилок и ложек, звучное прихлебывание из стаканов, разговоры обедавших — все это создавало хотя и сумбурный, но однообразный гул с прорывающимися в нем наиболее резкими звуками. Публика была самой разнообразной. Но это никого не смущало. Каждый чувствовал себя как дома. Знакомые переговаривались друг с другом, не обращая внимания на окружающих.

— Ну как строишься, Петро? — спросил своего соседа пожилой небритый мужчина.

— Помаленьку. Вот только не знаю, где достать дверной переплет!

— Дверной переплет? — переспросил небритый. — А я слышал какой-то Володька снабжает дверями застройщиков. Говорят он мантулит где-то на стройке.

— Вон как! А где же его найти?

— Не знаю. Я даже не помню от кого слышал об этом.

И хотя этот разговор происходил между обедающими, которые сидели за ближним к буфету столиком, но никто из стоящих в очереди за талонами не обратил, казалось, на него внимания. Ни пожилая женщина, рассчитывающаяся с буфетчицей, ни двое девушек, шепотом читавшие меню, ни средних лет плотный мужчина с волнистыми волосами, благодаря своему росту без труда разглядывавший меню через головы девушек, ни двое парней, стоявших сзади.

Когда высокий мужчина получил талоны и отошел от буфета, то не поспешил к свободному месту за столиком в углу зала, а как бы не замечая этого стула, продолжал перебегать глазами по другим столам, разыскивая себе место. Трудно было по внешнему виду определить, где он работает. На нем были хромовые сапоги, темно-синие бриджи и из такого же материала китель с отложным воротником. Так мог быть одет работник любого учреждения.

Вот рядом со столиком, за которым два собеседника вели разговор о дверях, освободился стул и высокий мужчина тотчас занял его. Застройщик Петро и его товарищ больше ни о чем не говорили. Покушав, они прошли к гардеробу и затем как бы растворились в густом облаке морозного воздуха, ворвавшегося в раскрытую на секунду дверь. Высокий мужчина проводил их взглядом. Пообедав, он оделся и быстрыми шагами вышел на улицу, на ходу застегивая коричневое пальто. Пройдя два квартала, он свернул к высокому зданию, при входе в которое висела вывеска: «Отдел милиции исполкома Металлургического райсовета депутатов трудящихся гор. Челябинска». Взбежав на второй этаж, мужчина также быстро и уверенно прошел в конец коридора и, открыв дверь одного из кабинетов, сказал:

— Тетяев! Ну-ка зайди ко мне.

Достав ключи, он открыл соседний кабинет, вошел в него, разделся и сел за стол.

Оперуполномоченный ОБХСС старший лейтенант Тетяев, рослый мужчина с широким лицом, не заставил себя ждать.

— Слушаю вас, Николай Иванович! — сказал он, появляясь в кабинете.

Начальник ОБХСС райотдела милиции капитан Литвинов внимательно посмотрел на своего подчиненного.

— Сейчас в столовой я слышал разговор. Какой-то Володька, работающий где-то на стройке, продает двери индивидуальным застройщикам. Необходимо немедленно найти этого Володьку и выяснить, какими дверями он торгует!

— Может быть это столяр-надомник?

— Может быть. Но не исключена возможность, что этот Володька занимается хищением дверей из строительной организации, которая производит отделку квартир в строящихся многоквартирных домах. Или из деревообделочного комбината. Там двери изготовляются.

После составления и обсуждения плана работы, Литвинов и Тетяев приступили к проверке этого, казалось, незаслуживающего внимания слуха.

Начальник ОБХСС решил побывать у индивидуальных застройщиков. Сменив дома пальто на телогрейку и одев старую армейскую шапку, Литвинов отправился на одну из окраин города. Широкие и прямые, почти без снега улицы с высокими многоэтажными домами скоро остались позади и начался «частный сектор» с занесенными снегом улицами. Тротуары были узкие оттого, что перед каждым домиком возвышался широкий палисадник, заполненный снегом. Да, здесь все маленькое, приземленное, притихшее. Не то, что в Соцгороде среди жилых корпусов. И люди, наверно, здесь такие же, без размаха, без полета.

Вот и последний домик. Снег дальше на тротуаре не был расчищен, да и тротуара не было, но истоптан изрядно. Невдалеке серел недостроенный дом. Стены из крупных ноздреватых шлакоблоков еще не были отштукатурены. В оконных проемах стояли незастекленные рамы. И Литвинов сразу увидел, что рамы кустарного изготовления, стропила на стенах дома, как большие буквы «А», с одной стороны были обшиты досками, а на другой, подгоняя неровные горбыли и умело орудуя топором, работал мужчина в такой же, как и у Литвинова телогрейке. Около дома был разбросан разный стройматериал и лежали две новенькие двери, одинаковые, как двойники. Двери были некрашеные, но покрытые бурым раствором. Точно такие Литвинов не раз видел на деревообделочном комбинате.

Из дома вышел невысокий старичок в черном суконном пальто. Николай Иванович сразу направился к нему.

— Здравствуй, отец! Бог в помощь!

— Здравствуй! — дружелюбно отозвался старик. — Бог-то бог, да и ты бы был не плох, если бы помог!

Литвинов улыбнулся, достал пачку папирос и, угощая, протянул застройщику. Закурил сам.

— Помог бы, да недосуг. Мне двери нужны. Где купил-то?

— Был тут один. Сам предложил мне. Я думал обманет. Ан нет, принес.

— Это Володька, что ли?

— Не сказал, как звать! А если ты знаешь, у кого достать, то зачем спрашиваешь? — прищурился как бы от папиросного дыма старик, скрывая подозрение, мелькнувшее в его глазах. — А?

— Знать-то знаю, а где его найти. Не будешь же у прохожих спрашивать, где этот шрамоносый живет.

— Это верно. Нос у него не гладкий.

Поговорив еще немного, Литвинов пошел к другому строящемуся дому. Так он побывал у многих индивидуальных застройщиков, оказывается многих снабдил дверями Володька. Приходил всегда днем и предлагал, а на следующее утро двери уже лежали у застройщиков. Значит, доставлял он их ночью.

Тем временем Тетяев побывал в разных строительных организациях. Но первым делом зашел в отдел кадров той, которая в построенных домах настилала полы, вставляла рамы и двери. Здесь Михаила Кузьмича знали.

— Опять кого-то нащупать не можете? — панибратски сказала начальник отдела кадров, невысокая женщина с ярко накрашенным ртом.

— Ну если они не спешат прийти и представиться нам, то мы по своей инициативе постараемся приблизить эту встречу. А от этого будет хуже только им.

Тетяев снял свое полупальто и шапку и, повесив их на крючок возле двери, обитой черной жестью, сел к ящикам с трудовыми книжками.

— Значит, Магомет Тетяев делает сам первые шаги к горе!

Михаил Кузьмич не ответил и начал просматривать трудовые книжки. Когда встречал очередного Владимира, выписывал себе на отдельный лист бумаги и просил охарактеризовать этого человека. К удивлению Тетяева, начальник отдела кадров многих помнила и характеризовала их довольно уверенно.

Закончив, Михаил Кузьмич оделся и пошел в бухгалтерию, бросив на прощанье начальнику отдела кадров:

— Ну я вам не напоминаю, что о моих интересах никому ни слова. А если кто полюбопытствует, скажите, что уговаривал вас принять на работу несколько освобожденных из заключения мальчиков. Мне же сразу позвоните об этом.

— Как будто не знаю! — деланно обиделась начальник отдела кадров.

Бухгалтер, плотный мужчина с сатиновыми нарукавниками, одетыми на рукава пиджака, выслушав Тетяева, скупо сказал:

— Нет, недостач по столярке у нас пока не было.

— Ну, а рамы, двери, кухонные подоконные столики или, как вы все это называете, «столярка» списывается на каждый дом в том количестве, что предусмотрено проектом или больше?

— Бывает и больше, — после продолжительной паузы, нехотя ответил бухгалтер, — ведь столярка рассыхается, ломается…

— Воруется! — не удержался Тетяев.

— Нет! Нам такие случаи неизвестны.

От бухгалтера Михаил Кузьмич пошел на стройку домов, чтобы посмотреть, как выглядят его Володьки. Но с изуродованным носом среди них никого не нашел.

Пообедав, Тетяев пошел на деревообделочный комбинат, но и там ничего нового не выяснил. Вечером, уставший и недовольный, Тетяев встретился с Литвиновым в райотделе. Они рассказали друг другу, как прошел у них день.

— Значит торговец действительно существует и торгует, по-видимому, все же похищенными дверями. — задумчиво сказал Тетяев.

— Да! И завтра мы его должны найти.

На следующий день, когда время уже близилось к вечеру, в кабинет Николая Ивановича буквально влетел Тетяев. Черная меховая шапка его была сдвинута на затылок, а полупальто расстегнуто.

— Ты что это так? — не совсем любезно встретил его Литвинов. Заболеть захотел? Ведь на дворе мороз!

— Не до этого, Николай Иванович! Мчался к вам со скоростью спутника! Прохожие сторонились. Наверно, думали, что из психиатрички сбежал. Так, установил я вора! Это каменщик-монтажник Муранов Владимир Васильевич. Работает, оказывается, не у строителей, а в монтажной организации. Все на месте! И нос и часто прогуливает. Был я и в доме, где он живет. Он не столяр. Инструмента не имеет и не плотничает!

— Молодец! — обрадовался Литвинов. — Ты, конечно, молодец, а не Муранов!

— Но это цветочки, Николай Иванович! А вот вам и ягодка. Вчера Муранов с работы уволился и заявил в бухгалтерии, что из Челябинска уезжает. Соседи говорят, что вещи уже упаковал!

— Да ну?! — начальник ОБХСС даже привстал. — Немедленно установи надзор за домом! А я сейчас пойду и доложу начальнику райотдела.

— Есть! — Тетяев так же стремительно, как и вошел выскочил из кабинета.

Как у любого человека, занятого работой, так и у Литвинова время, оставшееся до вечера, прошло незаметно. Тетяев не звонил. Очевидно, у него было все в порядке. И когда он внезапно появился перед Литвиновым хотя и со спокойным и даже равнодушным лицом, то у начальника ОБХСС все же сразу екнуло в груди.

— Как идет наблюдение? — тревожно спросил он.

— Я снял наблюдение, — спокойно отозвался Тетяев, не торопясь, стал расстегивать полупальто и сел на диван.

— Опять ты со своими предисловиями! Рассказывай, что случилось! — нетерпеливо проговорил Николай Иванович.

Тетяев ухмыльнулся.

— А куда торопиться? Дело уже сделано, а поспешность в нашей работе часто вредит. Так вот, смотрим мы — Муранов куда-то пошел. Чувствуется по всему, что под хмельком. Сворачивает в домоуправление. Не успел мой помощник покурить, как на улицу выбегает домоуправляющий. Сразу видно, взволнован чем-то. Он меня знает, да и ростом я, говорят, удался, так что никак не мог увильнуть от встречи. Пригласил он меня в свою контору, говорит, что там хулиган бога и мать по очереди вспоминает и к телефону не допускает. Я зашел, а там Муранов куражится. Пришлось взять его и доставить сюда. А вот и акт о мелком хулиганстве, составленный работниками домоуправления.

Тетяев положил на стол исписанный лист бумаги.

— Да-а, — озадаченно протянул Литвинов, — а я-то думал, что Муранов, возможно, ночью пойдет на кражу, и мы возьмем его с поличным!

— Нет худа без добра. Судья арестует его за мелкое хулиганство, и мы сможем без спешки доказать вину Муранова.

— Ладно! Что сделано, то сделано. Давай подумаем, как лучше организовать его допрос.

И опять началось подробное обсуждение предстоящего поединка следователя с преступником. И лишь только тогда, когда все вопросы, которые необходимо было выяснить, и все возможные ответы, которые мог дать преступник, не остались без всесторонней оценки, Тетяев пошел в свой кабинет.

Утром, а потом и ближе к обеду в разных концах Металлургического района, где имелись индивидуальные строительства граждан, можно было увидеть двух мужчин. Один из них, в демисезонном драповом пальто, кирзовых сапогах и серой шапке-ушанке, часто потирая обезображенный шрамами нос, недовольно поглядывал на своего спутника. А тот, на голову выше своего попутчика, в полупальто и в черной шапке, казалось, был очень доволен прогулкой. То ли ясная морозная погода, то ли снег, хрустевший под ногами, то ли застройщики, приветливо бросавшие этой парочке: «Привет, Володя!», но что-то, видимо, благотворно действовало на настроение высокого мужчины в полупальто.

В конце концов они свернули к центру Соцгорода и, пройдя еще несколько улиц, скрылись за дверью высокого здания с вывеской: «Отдел милиции…»

Вскоре у подъезда дома остановилась темно-синяя машина с красной полосой. Из нее вышел Литвинов. Войдя в кабинет к Тетяеву, он подал ему лист бумаги и спросил:

— Ну как ваша прогулка?

— Замечательно! Многие застройщики его опознают.

— Муранов оказывается уже судим за хулиганство. Так что используйте эту справку о судимости во время допроса, как мы договорились. А как судья?

— Утром дал ему десять суток ареста.

— Прекрасно! Приступайте к допросу.

Умело организованный допрос, как заранее разученная партия в шахматы, дал ожидаемый результат. Муранов сознался в хищении дверей со стройплощадки жилстроя. Было установлено, что всего преступник похитил 79 дверей и две раковины от умывальников. Администрация же жилстроя, хотя и видела перерасход по дверям на строительстве каждого дома, не обращала на это внимания.

— Мимо такого безобразия молча проходить нельзя, — нахмурился Литвинов, выслушав доклад Тетяева, — напишите представление управляющему трестом о необходимости принятия соответствующих мер.

— Есть! — отозвался оперуполномоченный.

— А теперь возьмите вот это заявление. Судя по нему, непорядок в заводской столовой. Составьте план проверки, потом покажите его мне. Идите!

— Есть!

СРОЧНЫЙ РЕМОНТ

Возвратившись из краткосрочного отпуска в Челябинск, участковый уполномоченный Металлургического райотдела милиции старший лейтенант Горбатюк, несмотря на раннее время, сразу же пошел к своим помощникам из числа жителей обслуживаемого им поселка.

«Как тут без меня? Не было ли каких происшествий?» — подумал он. Его внимательный взгляд скользил но знакомым домикам Каштака. Те же крашенные в разные цвета наличники и ставни у разных хозяев, те же кусты сирени, черемухи или рябины в палисадниках перед домами. Ягоды на ветках начинали краснеть. Да, вот новая телевизионная антенна на крыше одного из домов. Раньше ее не было. Внешне здесь почти ничто не изменилось. Наверно, и происшествий, не было никаких.

Участковому приятно было слышать, что действительно никаких нарушений общественного порядка в поселке не было.

«Теперь можно явиться в райотдел», — подумал старший лейтенант, направляясь к автобусной остановке.

Вот и знакомый дом. Доложив начальнику райотдела подполковнику Целковому о прибытии, Горбатюк поинтересовался новостями и хотел было уйти, но подполковник предложил остаться, предупредив, что сейчас будет совещание.

В кабинет к начальнику тем временем начали входить участковые и оперативные уполномоченные. Вот вошел старший госавтоинспектор капитан Лялин, за ним дорожные инспектора. Наконец все собрались.

— Товарищи! — Целковый встал. Высокий, полный, с седыми, гладко зачесанными назад волосами и свежим без морщин лицом, он, если бы не полнота, выглядел довольно молодо для своих лет.

— Времени для разговоров нет. Буду краток. Прошедшей ночью на дороге, напротив автоматической телефонной станции был сбит машиной велосипедист Тауфенбах. Пострадавший, не приходя в сознание, скончался. О преступнике пока известно одно: ехал он на легковой машине «Москвич» старого выпуска. Цвет машины предположительно кофейный. Номер неизвестен. Вот и все. Убийца, как видите, на колесах. Сейчас он может быть в любом месте не только нашего района, но и города. Велосипед потерпевшего сильно исковеркан, значит на машине должны быть многочисленные следы столкновения. И пока преступник не успел ликвидировать эти следы, мы должны его установить. Задача ясна? Петр Алексеевич! Распределите работников, кому какой гараж проверять. Не забудьте владельцев личных машин. Выполняйте!

Сотрудники шумно встали.

— Прошу всех в кабинет автоинспекции! — Петр Алексеевич Пашнин, начальник отделения уголовного розыска, почти на голову возвышался над вставшими работниками. Он первый пошел к выходу.

Старший госавтоинспектор Лялин невозмутимо проследовал за ним. Закуривая, пошли к выходу и другие.

— Где у нас есть «Москвичи»? — спросил Пашнин Лялина, когда они вошли в просторный, пропахший бензином кабинет.

На стенах кабинета висели плакаты с изображением на них чистеньких, ровных улиц и таких же чистеньких автомашин. А регулировщики уличного движения на этих плакатах были похожи на краснощеких кукол, только в милицейской форме.

Лялин придвинул к себе ящик с учетными карточками и различные потрепанные журналы и начал спокойно называть гаражи. Пашнин тут же поручал проверку кому-либо из сотрудников, и те сразу же уходили.

— А вы, Горбатюк, у себя в Каштаке проверьте всех личников. С остальными владельцами займусь я сам.

Горбатюк кивнул. Он хорошо знал не только свой участок, поселок Каштак вообще, но и каждого, жителя этого поселка в лицо, а многих по фамилии. Знал старший лейтенант и владельцев легковых машин. А таких было немало.

«Цвет машины предположительно кофейный, — думал он, сидя в кабинете автоинспекции, — кофейные у Санина и Петунина. Может, к ним, к первым пойти. А может, к тем, у кого пепельные? Дело было ночью и какой окраски машина случайные свидетели могли не разглядеть. Пожалуй, искать только кофейную машину будет неверно».

— Товарищ капитан! — обратился он к Лялину. — Поедемте со мной в Каштак и начнем с «Москвича» Обрезкова!

— А у него что, машина кофейная?

— Нет пепельная. Но это ненадежные владельцы. Не сам хозяин, а его сыновья.

Нескрываемое недовольство появилось на утомленном лице Лялина.

— Может, все-таки начнем с кофейных?

— Нет! Давайте с Обрезковых.

— Хорошо! — без энтузиазма произнес госавтоинспектор. — С Обрезковых, так с Обрезковых!

Записав себе несколько адресов, Пашнин вышел из кабинета и, пройдя по коридору, освещенному молочными палочками — лампами дневного света, заглянул в дежурную комнату.

— Клеменцов! Передали телефонограмму в другие райотделы о ночном происшествии? Передали? Хорошо! — Он перевел взгляд с дежурного на мужчину в милицейской фуражке и комбинезоне, сидевшего у окна с папиросой во рту. — Хватит скучать, Глухов! Бак полный? Поехали!

Глухов встал, взял с окна кожаные перчатки с длинными, расширяющимися к локтям раструбами и пошел вслед за Паншиным на улицу.

Сидя в подрагивающей люльке мотоцикла, Пашнин под ровный стрекот мотора вспоминал показания единственного свидетеля. Это была дежурная телефонистка с телефонной станции. Когда за Петром Алексеевичем приехали ночью из милиции, он уже спал. Как всегда, ему неприятно было ехать на происшествие. Опять в какой-то семье беда. Приехав на место ночного происшествия и глянув на сравнительно ровный асфальт дороги, облитый бензином, и исковерканный мотовелосипед, Пашнин не стал долго задерживаться здесь. Его потянуло к зданию за чугунным забором. В одном окне был свет. Дежурная была настолько взволнована, что человек подозрительный на месте Пашнина подумал бы, что эта женщина как-то причастна к наезду на велосипедиста. Но Пашнин не относился к таким людям. Телефонистка знала мало. Но и это «мало» было необходимо.

Услышав резкий звук работающего мотора мотовелосипеда, телефонистка посмотрела в окно. В застывшей, неживой позе велосипедист сгорбился за рулем. Вот его осветило сзади фарами. И «Москвич» на большой скорости, словно хищник, прыгающий на жертву, стремительно налетел на велосипедиста и, не сбавляя скорости, помчался дальше. А женщина, схватив телефонную трубку, некоторое время не могла сказать ни слова дежурному милиции, который вначале деловито, а затем уже раздраженно кричал в трубку, что он слушает.

Да, как всегда бывает вначале, данных очень мало. Но хорошо, что известна марка машины. Но «Москвичей» много. Пашнин поежился. На мотоцикле продувает основательно. Итак, здесь живет первый адресат. Одноэтажный дом с палисадником, где на длинном стебле, как маленькие граммофоны, густо расположились мальвы. Калитка закрыта изнутри. Наконец на стук кто-то идет. Калитка открывается, и Пашнин видит старую женщину с мокрыми руками, которые она неторопливо вытирает о выцветший фартук.

— Где хозяин?

— Вчера уехал на рыбалку.

— На «Москвиче»?

— А то еще на чем?

— Куда же?

— Не знаю!

Пашнин прощается и едет дальше. А старуха с опаской смотрит вслед синему с красными обводами мотоциклу. Так, этого владельца надо проверять и дальше. Уехал вечером, а ночью наехал. Возможно? Возможно! А теперь надо побывать и у другого. Другой живет в многоэтажном доме.

— Муж на работе, — отвечает Пашнину женщина, открыв дверь, — нет не на машине. На машине сын поехал в библиотеку. Да, вчера сын тоже ездил. Нет, не видела машины. Ведь гараж далеко от дома. Вы знаете, как это неудобно.

Женщина начинает выражать недовольство, но Пашнин ее уже не слушает. Сбегая по ступенькам, он торопится. Сына тоже надо немедленно найти и осмотреть машину. Выбежав на улицу, Петр Алексеевич прыгает в люльку.

В тесном дворе дома Обрезковых, рядом с гаражом, стояла машина «Москвич» серого цвета первого выпуска.

— Смотри! Стекла фар разные! — воскликнул Горбатюк. — Одно старое, все в пыли, а другое новенькое, аж блестит! А это что? Мелкие осколки в фаре!

Солнце казалось ликовало оттого, что может полюбоваться на новое стекло, а заодно и заглянуть во внутреннюю часть фары и осветить мелкие осколки, помогая тем самым сотрудникам милиции увидеть немых свидетелей преступления, красноречиво говорящих о происшедшем.

Старший лейтенант присел около левой фары и уперся рукой о крыло. Прикоснувшись к нему, Горбатюк сразу отдернул руку и машинально встал. Рука оказалась выпачканной свежей краской.

— И лобовое стекло новое! — быстро проговорил Лялин. — Букву «Л» не успели нарисовать, а на заднем стекле есть!

Глянув на руку участкового уполномоченного, капитан нагнулся и, бросив взгляд под крыло, добавил:

— На крыле была вмятина. Ее только что выправили и покрасили. И на крыле у лобового стекла слева тоже свежая краска! Тоже выправлена вмятина.

Открыв дверцу, старший госавтоинспектор заглянул в кабину и, сказал:

— Ну так и есть! Обшивка потолка еще не прибита. А на полу мелкие осколки стекла! Здорово нам повезло!

— Повезло? — задумчиво переспросил Горбатюк. — Может быть. Но я хорошо знаю владельцев в Каштаке. Сыновья Обрезковых отличаются от всех. Были такие случаи: один из них уж чуть было не наехал на женщину, а другой задел проезжего велосипедиста. Притом оба брата часто выпивают и садятся за руль поздно вечером, когда автоинспектора уже не встретишь. Ведь у них нет прав на вождение. Права имеет только отец Обрезковых!

Лялин подошел к Горбатюку, вытиравшему бумагой руку, и хотел что-то сказать еще, но, увидев выходившего на крыльцо из дома пожилого заспанного мужчину, только удовлетворенно кивнул головой.

— Здравствуйте, Игнатий Павлович! Где это вы вчера помяли свою машину? И к чему еще этот срочный ремонт? — обратился к вышедшему мужчине участковый уполномоченный.

— Это Васька на ней вчера ездил. Говорит в кювет заехал!

— А где Васька сам-то?

— Да к соседям за гвоздиками пошел. Обшивку к потолку в кабине надо приколотить, говорит. А что это вы к нам? По какому делу?

— Автоинспекция проводит дополнительный осмотр машин!

В это время во двор зашел одетый в форму ремесленника худощавый Василий. Он хмуро посмотрел на сотрудников милиции.

— Садитесь оба в машину! Поедем! — скомандовал Горбатюк.

Доставленный в райотдел «Москвич» поставили во двор. Оперуполномоченный отделения дознания Валиулин, среднего роста, круглолицый лейтенант, допросил Обрезкова Игнатия Павловича. Затем вышел во двор и тщательно осмотрел машину. Только после этого лейтенант милиции приступил к допросу Василия Обрезкова.

— Скажите, куда вы ездили вчера вечером на «Москвиче»?

— На картошку, полоть и окучивать.

— По какой дороге ехали?

— По свердловскому тракту.

Валиулин сразу вспомнил, что это в противоположной стороне от места происшествия с Тауфенбахом и усмехнулся.

— А как и где разбили автомашину?

— Это случилось, когда уже стемнело. Я ехал домой и встречный МАЗ меня ослепил и, чтобы не столкнуться с ним, я свернул резко вправо и налетел на березу.

На круглом лице Валиулина появилась улыбка. Дознаватель вначале тихо, потом все громче и громче начал смеяться. Наконец он захохотал в полный голос.

— Налетел на березу, говорите? — переспросил лейтенант, перестав смеяться, но все еще с улыбкой на лице. — Это в каком месте? Я Что-то не припомню, чтобы вдоль свердловского тракта росли березы. И почему лобовое стекло разбилось? Почему вмятина на корпусе над лобовым стеклом? Что-то ваша береза немыслимо изогнута. Да и кювет, что имеется вдоль тракта, на «Москвиче» не переехать!

Улыбка исчезла с лица Валиулина. Он уже холодно смотрел на Василия. Четко выговаривая слова, он добавил:

— К тому же погнуто левое крыло, разбита левая фара! Если вы свернули с дороги и ударились о ближнее дерево, то должна была разбиться правая фара и погнуться правое крыло! Будете еще отстаивать свою нелепую версию? Может, мы сядем в машину и съездим посмотреть на эту удивительно изогнутую березу? Ведь на ней остались следы! Или вы все-таки начнете говорить правду?!

Обрезков опустил голову. Немного помолчав, он хрипло произнес:

— Да, не успел я. Вовремя вы нагрянули, даже краска еще не высохла. Ладно, пишите. Это я сбил велосипедиста. Я был пьян и, сворачивая вправо от семнадцатого ремесленного училища на дорогу, идущую мимо телефонной станции, сильно закрутил руль направо и не сбросил газ. Не успел отвернуть. Он что, умер? Ну тогда все, тюрьма! И зачем я пьяный за руль сел?

ДВА СВИДАНИЯ

Венедикт Михайлович проснулся от стука в дверь. Вставать не хотелось. Он еще надеялся, что стук ему приснился и не открывал глаза. Но стук повторился. Венедикт Михайлович шепотом чертыхнулся и резким движением вскочил с кровати. Сна как не бывало.

Репродуктор молчал. «Еще нет и шести утра», — подумал Венедикт Михайлович, выходя в коридор.

— В кленовой посадке за улицей Ярослава Гашека обнаружена раненая женщина! — торопливо проговорил милиционер.

— Она в сознании?

— Нет! Видно много крови потеряла!

— Машину скорой помощи вызвали?

— Да!

— А следователя прокуратуры?

— Вызвали!

— Подождите меня! Я сейчас оденусь.

Венедикт Михайлович вернулся в комнату и поспешно начал одеваться, стараясь не шуметь. Но жена уже проснулась и с тревогой смотрела на мужа.

— Что случилось? — тихо спросила она.

— А вот я сейчас и выясню, что случилось, — Венедикт Михайлович старался придать своему голосу беззаботность.

Хотя женаты они были давно, но Лиля никак не могла привыкнуть к довольно частым вызовам ее мужа, работника милиции, на службу в любое время суток. Знала она также и то, что бесполезно расспрашивать своего неразговорчивого супруга о том или ином происшествии. Муж, как правило, говорил столько, что иная соседка, которая никакого отношения к милиции не имела, рассказывала больше. Но сам Венедикт всегда с интересом прислушивался к словам жены, если она передавала ему разговоры всезнающих соседок.

— К завтраку вернешься? — спросила Лиля.

— Как всегда! Может, вернусь, а может, и нет.

Он одернул на себе пиджак, поднял с пола одеяло, сброшенное дочерью Валерией, разметавшейся во сне, осторожно укрыл ее и, кивнув жене, вышел.

Теперь уже ничто не могло отвлечь начальника отделения уголовного розыска Металлургического райотдела милиции Челябинска лейтенанта Волоскова от мыслей, возникших у него в связи с поступившим сообщением.

Сбежав по ступенькам на улицу, он сел в люльку ожидавшего его мотоцикла.

Встречный воздух ерошил волосы. Ежесекундно поправлять их было бессмысленно. Мотоцикл свернул с ровного асфальта улицы Ярослава Гашека к кленовой посадке и люльку начало подбрасывать на неровностях почвы. Земля как бы старалась стряхнуть с себя непрошеных гостей. И Волосков из мира дум моментально вернулся к реальной действительности.

Потерпевшая лежала на измятой траве под молоденьким кленом. Ее маленькая фигурка с согнутыми ногами и прижатыми к животу руками вызывала смешанное чувство жалости и отвращения. Растрепанные волосы на ее голове слиплись от крови, на шее тоже была кровь.

От группы рабочих, стоявших невдалеке, отделился милиционер и подошел к Волоскову.

— Вот фамилии граждан, обнаруживших эту женщину, — сказал он, протягивая листок бумаги, — потерпевшая Лидия Герман.

— Герман? — переспросил Венедикт Михайлович. — Знакомая фамилия.

Он вспомнил, что эта женщина известна милиции как особа легкого поведения. «Очевидно, твое легкомыслие и довело тебя до теперешнего положения», — мелькнула у него мысль.

Из-за угла ближайшего дома показалась машина скорой помощи. Она остановилась на асфальте и из нее вышли две женщины в белых халатах. Одна из них несла сложенные носилки.

— Постарайтесь привести ее в чувство, — обратился Волосков к подошедшим женщинам.

— Только не здесь, — заметила та, что была без носилок, помогая другой укладывать Герман на носилки.

— Попрошу вас всю одежду потерпевшей сложить в отдельном месте и без разрешения следственных органов никому не выдавать, — сказал Венедикт Михайлович.

— Знаем, — услышал он в ответ.

В это время кто-то тронул Волоскова за плечо. Он обернулся и увидел следователя прокуратуры Александра Ильича Ененкова. Соломенная шляпа, слегка сдвинутая назад, с выбивающимися из-под нее волнистыми светлыми волосами и широко открытые глаза следователя с набрякшими под ними мешками были знакомы Венедикту Михайловичу до мелочей. Украинская рубашка с воротником, выпущенным на черный пиджак, дополняла его портрет.

— Батурин к нам не будет подходить, а потолкается среди публики, — тихо сказал Александр Ильич.

Волосков кивнул. Он уже заметил, что к группе любопытных людей, стоявших неподалеку, подходил старший оперуполномоченный отделения уголовного розыска Леонид Александрович Батурин. На нем был просторный и слегка помятый костюм. На худощавом лице Леонида Александровича блуждала полуулыбка, отчего весь его вид был простоватым, не вызывающим настороженности.

Ененков тем временем, присев на корточки, составлял протокол осмотра места происшествия. На измятой траве валялись осколки разбитой бутылки из-под водки и стакан. Стекла были покрыты крупными каплями росы. Здесь же валялись: обертка от конфет «Буревестник», станиолевая бумага от плавленного сыра и перочинный нож с красной пластмассовой ручкой. Большое лезвие ножа было открыто и на нем ржавела запекшаяся кровь. Тут же лежала окровавленная пластинка безопасной бритвы.

Закончив составление протокола, Волосков и Ененков на мотоцикле доехали до райотдела милиции, где в кабинете Венедикта Михайловича молча закурили, обдумывая увиденное. Не договариваясь, ожидали прихода Батурина.

Наконец Батурин пришел. Простоватой полуулыбки на его лице как не бывало. Он был хмур и сосредоточен.

— Говорят, только то, что она распутная и это дело рук какого-нибудь из ее клиентов, — сказал Леонид Александрович.

— Пока и у нас такое мнение, — отозвался Венедикт Михайлович, глянув на Ененкова. Тот кивнул.

— Ее клиенты — молодежь, — продолжал Батурин, — со взрослыми она дела не имела. Любит выпить. Вот и все.

— Давайте наметим возможные версии, планы проверки их да приступим к работе, — сказал Волосков, взяв ручку и кладя перед собой лист чистой бумаги.

Подробное обсуждение каждой версии и путей ее проверки продолжалось долго. Уже начали приходить на работу другие сотрудники, когда обсуждение было окончено, и Волосков пошел доложить о происшествии начальнику райотдела.

— Ты пока, Леонид Александрович, сходи на квартиру к Герман, — сказал Венедикт Михайлович, обращаясь к Батурину, — да заодно достань там фотографию потерпевшей и размножь этот снимок.

— А я побываю в медсанчасти, — произнес Ененков.

На квартире Герман Батурин ничего не узнал. Она жила с матерью и взрослой сестрой. Мать не знала знакомых Лидии. Дочка никогда к себе домой никого не приводила, и никто к ней не приходил. Ничего о своих встречах и о своих знакомых она матери не говорила, сестре тоже. Работала Герман в столовой прокатного цеха металлургического завода посудницей.

— Вообще, я и этого-то еле-еле добился от матери, — мрачно закончил Батурин, — старуха уже знает о случившемся.

— Ну что ж, займись пока сестрой Герман, Леонид Александрович, — предложил Батурину Волосков, — а на завод в столовую я сейчас пошлю оперуполномоченного Драча. Завод — его микрорайон.

Столовая располагалась непосредственно в цехе в отведенном ей помещении. Полнеющая коренастая фигура Драча, когда он шел по цеху и отвечал на приветствия знакомых, ничем не выделялась среди рабочих, разве более опрятным видом, в связи с чем его можно было принять за инженера из заводоуправления.

Войдя в столовую со стороны кухни, Драч увидел несколько длинных ящиков, стоящих у стены в коридоре. Верхний ящик был открыт и в нем ровными рядами на мелких стружках лежали яички.

— Богато яичек, — сказал Драч, обращаясь к директору столовой, откуда-то появившемуся на стук двери. Хотя оперуполномоченный уже много лет жил в Челябинске, но когда начинал с кем-нибудь говорить, то собеседник сразу понимал, что перед ним человек, проживший детство и юность в украинском селе.

— Вам не предлагаю, потому знаю ваш характер, а вы знаете мой, — с готовностью отозвался директор, засовывая руки в карманы белого халата.

— Ведите в свою клуню. Разговор есть, — не реагируя на слова директора, сказал Драч.

Они вошли в небольшую комнатушку с низким потолком, которая действительно напоминала чем-то сарай. В ней находились какие-то запечатанные ящики, оцинкованные бачки, на стенках висели халаты и разная одежда, в углу выстроились несколько швабр и лежала куча тряпок. На столе, стоявшем в центре, в беспорядке валялись листы бумаги, газеты, бланки накладных, карандаши, ручки и копирка.

— Как ваша посудница Герман? — спросил Драч, усаживаясь за стол. — С кем больше всего дружбу водит?

— Ни с кем. Она, как вам сказать, неуживчивая.

— Я имею в виду не персонал столовой, а посетителей, которые приходят кушать.

— Не замечал. Чего зря на человека говорить. Не знаю. Ведь у нас, кроме рабочих цеха, пятая группа из ремесленного училища питается. Молодежь, а Герман средних лет!

— А вчера ничего не замечали за Герман?

— Не замечал. Со мной она и не разговаривает. Я же начальник!

— Ну, ладно, начальник! Давайте своих подчиненных по очереди.

— Сию минуточку! — директор выбежал.

Одна за другой проходили работники столовой, но никто из них ничего о знакомых Герман не знал и ничего странного или подозрительного в ее поведении накануне никто не замечал.

— Сейчас зайдет последняя, официантка Постникова! — просунул голову в дверь директор.

Но Постникова тоже ничего о знакомых Герман не знала.

— А вы не видели, чтобы она вчера с кем-нибудь разговаривала?

— Нет, этого я не видела. Но я сама с ней разговаривала.

— О чем?

— Я обратила внимание, что Лида торопливо мыла посуду и спросила шутя: «Не на свидание ли ты спешишь, Лида?» Она ответила: «Да, на свидание». Я удивилась ее откровенности и полюбопытствовала: «С кем же у тебя свидание?» Она ответила, что одно с двумя мальчиками около Дворца культуры завода, а второе с Яшей Одноруким. Я засмеялась. Мне показалось, что она шутит, и я отошла от нее.

— Что это за Яша Однорукий и мальчики? — оживляясь, спросил Драч.

— Я не знаю. О них я никогда от нее не слыхала.

— А как Лида называла ремесленников, которые питаются в вашей столовой?

— Мальчиками.

— Может быть она к ремесленникам спешила на свидание?

— Не знаю.

Драч отпустил Постникову, встал из-за стола и с удовлетворением потянулся. Кажется, появился кончик ниточки!

Драч вернулся в райотдел во второй половине дня и зашел к Волоскову, у которого уже сидели Батурин и Ененков.

Леонид Александрович от сестры Лидии не узнал ничего. Ененков сообщил, что Герман, не приходя в сознание, в больнице умерла. Осмотр ее одежды ничего нового не дал. Александр Ильич также рассказал, что венкабинет медсанчасти дал справку о том, что Герман у них не лечилась и никто на нее как на источник заражения не ссылался.

Рассказ Драча вызвал всеобщий интерес и было решено заняться вплотную пятой группой ремесленного училища.

— Одновременно всем искать Яшу Однорукого, — сказал Волосков.

Ененков начал допрашивать учащихся пятой группы. Многие ремесленники знали в лицо Герман и легко опознавали Лидию по фотографии. Но никто из них ничего определенного о ее знакомых сказать не мог. Из их показаний можно было сделать только один вывод: Герман частенько выпивала с молодыми ребятами, причем пила всегда за их счет. Какого-либо постоянного и сколько-нибудь длительного знакомства она ни с кем не вела. Встречалась и выпивала буквально один-два раза и затем знакомилась с другими юношами. Таким образом знакомых у нее было много. Но никто из них Яшу Однорукого не знал.

Батурин продолжал работать с пятой группой ремесленного училища, но результаты не радовали.

— С группой закончил. Приступаю к хождению по магазинам, — сказал как-то Леонид Александрович Волоскову, — попробую выяснить, где был куплен плавленный сыр, конфеты «Буревестник» и водка.

— А как с Яшей?

— Пока не нащупал, но поиски не прекращаю.

— Хорошо. Возьми себе в помощь оперуполномоченного Туганова. Он сегодня закончил все свои срочные задания.

— Есть!

Вечером, когда Волосков уже собирался уходить домой, к нему в кабинет вошли оживленные Батурин и Туганов. У смуглого и черноволосого Туганова только по глазам можно было заметить, что он очень доволен. У Батурина же радостью светились не только глаза, но и весь он, казалось, готов был плясать.

— Есть магазин и есть продавец! — откидывая рукой волосы выпалил Батурин.

— Подожди! — Волосков невольно улыбнулся.

Он взял со стола пресс-папье и постучал в стену. Через несколько секунд вошел следователь прокуратуры Ененков.

— Теперь рассказывай! — предложил Батурину Венедикт Михайлович.

— Побывали мы во многих магазинах и киосках и все впустую. Наконец зашли в гастроном на улице Сталеваров. Сначала к одному, потом к другому, потом к третьему продавцу. Показываем фото Герман, одна опознает и начинает рассказывать: «Взвешивала я этой женщине конфеты «Буревестник» и тут к ней подошли двое пареньков. Один симпатичный, в стильной куртке, а другой одноглазый. Симпатичный ей говорит: «Женщинам конфеты, а мужчинам водка!» Покупательница им в ответ: «Ну-ка докажите, что вы мужчины, а я докажу, что женщины и от водки не отказываются! К тому же я в долгу перед вами не останусь!» — и достает из кармана пустой стакан. Парнишки переглянулись. Выворачивают свои карманы, сложились и просят пол-литра водки и пачку плавленного сыра. Я отпустила, и они втроем вышли на улицу». И это было часов девять вечера, а утром Герман обнаружили граждане! — закончил Батурин.

— Да, действительно важные сведения, — оживился Венедикт Михайлович, — а что, Александр Ильич, среди ремесленников нет никого с одним глазом?

— Нет.

— А перочинный нож, изъятый с места происшествия, так никто и не опознал? — спросил Батурин.

— Нет, — отозвался следователь.

Утром, когда Волосков еще не успел войти в свой кабинет, раздался телефонный звонок.

— Венедикт Михайлович! — услышал он в трубке голос оперуполномоченного Кирсанова. — Яша Однорукий мной установлен! Участковый уполномоченный Арлашкин сейчас доставит его к вам. А я по вызову еду в Областное управление.

— Молодец, Кирсанов! — Венедикт Михайлович повесил трубку и заходил по комнате, возбужденно потирая руки.

Волосков постучал прессом в стену.

— Александр Ильич, сейчас тебе доставят Яшу Однорукого! Давай обсудим план его допроса.

Они начали обсуждать вопросы и последовательность, в какой их задавать, одновременно предвосхищая возможные ответы на них. Наконец план был готов, и Александр Ильич ушел в свой кабинет поджидать Яшу.

Участковый уполномоченный Арлашкин, высокий худой мужчина с бледным лицом, на пороге появился внезапно вслед за коротким стуком, на который Ененков не успел среагировать. Арлашкин пропустил впереди себя человека средних лет, в пиджаке с пустым рукавом, заправленным в карман.

— Разрешите?! Задержанный доставлен. Я больше не нужен?

— Пока нет! — отозвался следователь. — Спасибо!

Мищенко, как оказалась фамилия Однорукого, был спокоен, что не ускользнуло от внимания Александра Ильича.

— А ведь Лида умерла, — сказал Ененков, в упор глядя на Яшу.

— Ну что ж, все там будем, — меланхолично отозвался тот.

Ответ был одним из тех, который ожидал следователь, но все же внутренне Ененков возмутился безразличием Однорукого.

— Значит вы знали Герман? — следователь бросил на край стола фотографию умершей.

— Знал, — услышал он равнодушный ответ.

Давая и дальше такие же односложные ответы, Мищенко подтвердил, что действительно Герман ему назначила свидание, но не пришла, и он ее в этот вечер не видел, а на следующий день узнал, что ее обнаружили с резаными ранами в бессознательном состоянии. Кто мог это сделать, он не знает, других ее знакомых также не знает. Такого ножа с красной пластмассовой ручкой он не видел нигде.

Допрос ничего нового не давал, и следователь, невольно разглядывая одежду Мищенко, обратил внимание на какое-то темное пятно на пиджаке около кармана, в который был заправлен пустой рукав.

— Что это за пятно?

— Кровь.

Получив такой неожиданный ответ, Александр Ильич вначале опешил, но, стараясь не показать этого, спросил:

— Чья кровь?

— Моя, — невозмутимо отозвался Яша.

«Это мы еще проверим», — подумал следователь.

— Как и почему кровь оказалась на пиджаке?

— Она с того дня, как мне на производстве повредило руку.

Задав еще несколько вопросов, уточняющих происшедший с Мищенко несчастный случай, Ененков перечитал вслух протокол допроса и вспомнил, что не задал еще одного важного вопроса.

— Не видели ли вы Герман незадолго до происшедшего с ней случая с какими-нибудь людьми?

— Видел, — спокойно бросил Мищенко.

«Нет, этот Однорукий поистине похож на восточного фокусника, — подумал Ененков, проникаясь симпатией к Яше, — говорит коротко, но как скажет, так как будто живую змею из кармана вытащит! Как скажет еще, так словно эту змею проглотит, и все это с таким завидным спокойствием».

— Когда, с кем? — внешне равнодушно спросил Александр Ильич.

— Накануне нашей договоренности о свидании, вечером. Она стояла возле магазина «Кулинария» с двумя ребятами. Один из них был в стильной куртке. А когда они пошли, то тот, что был в куртке, заковылял ненормальной походкой, как будто у него не свои ноги.

— А другой не одноглазый был?

— Я не заметил.

Оставив Мищенко в кабинете, Ененков зашел к Волоскову посоветоваться. Решили запросить больницу, где лежал Яша, и, как он сказал, ему делали переливание крови, какая у него группа крови, а также изъять пиджак и направить его на экспертизу для определения состава пятна. Мищенко было решено отпустить домой и не терять из поля зрения.

— Причастен ли он к преступлению или нет? — проговорил Венедикт Михайлович, когда все в отношении Яши было сделано.

— Мне кажется, что нет, — высказал свое мнение Ененков, — во-первых, возраст не тот. Герман имела дело с юношами, как говорят все.

— Да, но все же назначила Яше свидание? — возразил Волосков.

— Это так. Однако вдобавок к возрасту можно еще сказать, что Яша слишком спокойно реагировал на мои вопросы. Все-таки убийца, если он не законченный подлец, переживает, когда совершит такое преступление, и это переживание всегда заметно. Да к тому же ведь Герман пошла пить водку с двумя пареньками. Куда же они девались, если Яша убил? Подвыпившие ребята так просто не отдадут постороннему да еще однорукому мужчине женщину легкого поведения. Тем более, что она сказала, что в долгу перед ними не останется. Свидание с ними она назначила около Дворца культуры, а от него до места происшествия каких-то сто метров!

— Логично! Да, забыл тебе сказать, — прервал Ененкова Волосков, — Батурин установил, что ни у кого из учащихся ремесленного училища стильной куртки никто не видел.

— Тогда эту пару, а я думаю, что и в гастрономе и около «Кулинарии» это одни и те же ребята, надо искать в другом месте. Что, если проверить артель инвалидов? Ведь один из парней кривой, а другой, как на протезах ходит?

— Ну что же. Вполне возможно. Нужно еще поговорить с соседями и друзьями Мищенко.

Волосков достал план оперативно-следственных мероприятий. День опять пролетел незаметно. Ененков ушел домой, а Венедикт Михайлович, поговорив с начальником райотдела о ходе расследования, вышел на улицу.

Уже начало смеркаться. Дневная жара спала. Было тихо и спокойно. Венедикт Михайлович решил, придя домой, уговорить жену выйти погулять. Он уже заранее предвкушал, как будет рада дочка, и у него стало так приятно на душе, что возглас капитана Паничука, подъехавшего на мотоцикле, не сразу дошел до сознания Волоскова, и он не сразу понял, что этот возглас относится к нему.

— Есть новости!

Паничук взял Волоскова за рукав и тихим голосом быстро заговорил:

— Сейчас я встретил председателя артели инвалидов, и он мне передал, что секретарь парторганизации артели Подкорытов, оказывается, подозревает в убийстве рабочих Перевалова и Соболева!

— Один из них кривой, а другой хромой! — также беря Паничука за рукав, быстро проговорил Волосков.

— Да! А вам откуда известно?!

— Ну это другой вопрос! Надо немедленно задержать этих рабочих.

Волосков вбежал обратно в помещение райотдела. Быстро были даны распоряжения, и мотоцикл, не успев остынуть, взревел, унося наряд сотрудников в сгустившуюся темноту притихшей улицы.

Когда утром следователь Ененков пришел в райотдел милиции, то вначале он заглянул к Волоскову. Понурив голову, напротив Венедикта Михайловича на стуле сидел юноша с тонким выразительным лицом. Он был бледен.

— Это Перевалов. И Лидия Герман его рук дело, — сказал Волосков следователю.

Хотя в голосе Венедикта Михайловича и слышалось торжество, но Ененков почувствовал в нем и разочарование.

— Это следователь, — обращаясь к Перевалову, произнес Волосков, — расскажи-ка ему все сначала до конца.

Перевалов мельком взглянул на Александра Ильича и, не поднимая головы, заговорил»:

— Купили с Соболевым водки. Пошли с Лидкой за Дворец культуры. Стали выпивать. Она выпила почти два стакана и стала смеяться над нами, а потом пнула меня между ног. От обиды и боли я ничего не соображая, схватил свой ножик, мы им сыр резали, и ударил ее в живот два раза. А Соболев стал чиркать лезвием безопасной бритвы ей по шее. А потом я ударил ее бутылкой по голове. Тут мы услышали, что идут люди и убежали.

Пораженный Ененков слушал этот бесхитростный рассказ и у него тоже появлялось разочарование. «Ну и убийца, — подумал он, — недоносок какой-то».

— А где Соболев? — спросил Александр Ильич Волоскова.

— Дома не ночевал. Сейчас его на работе ждут и доставят сюда.

В это время заглянул Батурин.

— Соболев в соседнем кабинете, — сказал он.

— Я допрошу его, — произнес Ененков.

Александр Ильич вошел в соседний кабинет. На стуле, не доставая ногами пола, сидел подросток. По его детскому лицу было видно, что он еще ни разу не брился. Единственный глаз глянул на следователя со страхом. Хотя Ененков и знал, что убийцами должны быть молодые ребята, но никак не мог себе представить их именно такими беспомощными, вызывающими чувство удивления и даже жалости. Соболев был, как видно, моложе Перевалова.

— Ты что это? — только и спросил следователь, с губ которого чуть было не сорвалось: «напроказничал».

— А что она сама лезет, — совсем по-детски ответил Соболев.

— Ну и что? Тебя-то она не трогала!

— Так она же Леньку пнула!

— Ну и что же?! — опять повторил Ененков.

— Так ему же больно!

— Ну и что? — повышая голос, третий раз сказал следователь. — Если кто-то пнул кого-то, то значит обидчика надо убивать?

— А я ему друг или не друг? — в свою очередь задал вопрос Соболев.

— Э-э-эх ты! — только и смог произнести Ененков.

Закончив допрос, следователь зашел к Волоскову.

— Сейчас схожу в артель. Надо поговорить с Подкорытовым и со знакомыми преступников.

— Да, Александр Ильич! Миссия уголовного розыска закончена!

Артель инвалидов располагалась в полуподвальном помещении жилого дома. По узким коридорчикам и проходам, заваленным бумагой, какими-то флягами и банками, сновали рабочие. Было очень тесно.

Секретарь парторганизации артели Подкорытов, маленького роста мужчина средних лет, предложил Ененкову место в маленькой комнатушке. Он пояснил, что накануне убийства случайно услышал разговор между Переваловым и Соболевым. Они говорили о каком-то свидании. А когда убийство произошло, то пошли слухи, что на месте происшествия остался нож и что потерпевшая должна была встретиться с кем-то на свидании. Тогда Подкорытов, зная, что у Перевалова есть перочинный нож, попросил его подточить карандаш. Перевалов смутился и заявил, что нож потерял. Так и возникли у Подкорытова подозрения.

Подкорытов опознал нож, предъявленный ему Ененковым. Секретарь парторганизации рассказал, что Перевалов дружит с их работницей Шепетой Марией и еще с Овчинниковым Георгием.

По просьбе Александра Ильича Подкорытов прислал в каморку Шепету. Одна нога у нее была короче другой, и она носила специальную обувь. Когда следователь предложил ей рассказать все, что ей известно, Маша сильно побледнела и вдруг заплакала навзрыд. Как ни пытался ее успокоить Ененков, но у него ничего не вышло. Пришлось отправить ее в цех и вызвать Овчинникова.

Георгий был мрачен и, сев на стул, повесил голову, отчего показалось, что горб у него на спине и груди как бы поднялся выше.

— Я виноват и прошу меня наказать, — не ожидая вопросов, начал Овчинников, — я оказался недалеким и близоруким человеком.

Ененков с удивлением смотрел на Георгия.

— Перевалов и Соболев в тот вечер, когда совершили убийство, пригласили и меня пойти с ними.

— Что же они говорили?

— Они говорили, что нужно убить одну женщину, плохую женщину. Я думал, что они дурачатся, отмахнулся и не пошел.

— Значит убийство ими было задумано заранее?

— Да, заранее.

— А Шепета знала об этом?

— Наверно, знала.

Окончив допрос Овчинникова, Ененков опять пригласил Шепету. Она была уже спокойна, но бледна.

— Я расскажу вам все, — сказала она тихим голосом, — с Анатолием Переваловым мы дружим давно. И он мне уже говорил, что мы поженимся, когда ему исполнится восемнадцать лет. И вот как-то раз мы шли с ним по улице и навстречу нам попалась Герман. Она посмотрела на Толю, на меня и сказала: «Ишь какого красавчика подцепила, а сама хромоногая!» Мне стало очень обидно. Толя не расслышал и стал спрашивать, что она сказала. Я вначале не говорила, а потом передала ему ее слова. Он страшно возмутился и заявил, что отомстит ей за меня. А потом, когда произошло убийство, я спросила его, неужели это сделал он. Он ответил, что да. Я ему сказала, чтобы он немедленно шел в милицию. Но он заявил, что пойдет в милицию тогда, когда арестуют кого-нибудь другого, и чтобы невинный не страдал, то он тогда пойдет и расскажет… Я хотела сама пойти в милицию, но не успела.

Шепета начала всхлипывать и в конце концов опять расплакалась. Ененков был раздосадован. «Значит эти сопляки-убийцы не совсем правдиво рассказали. Пытались представить нечто наподобие необходимой обороны, а сами задумали убийство заранее».

Вернувшись в милицию, Ененков вызвал для нового допроса Перевалова.

— Почему сказал неправду? — спросил следователь. — Ты же заранее задумал это убийство! Еще в помощники Овчинникова приглашал! Решил убийством отомстить за оскорбление Шепеты! Рассказывай, что тебя толкнуло на этот шаг?!

Перевалов широко открытыми глазами смотрел на следователя и, когда Ененков замолчал, ожидая ответов, Анатолий опустил голову, а затем начал сбивчиво говорить.

…Вот мать беспрестанно чем-то занятая, хмурая и неприветливая. Толя все время жил с ней, но ему казалось, что он живет один, а мать это какой-то неодушевленный предмет, как стол или шкаф.

Впечатление об отце осталось, как о чем-то небольшом, качающемся, с запахом спиртного. Его голос был невнятным. Когда отца не бывало дома, Анатолий пытался подражать его манере говорить. Это оказывается было совсем не трудно. Нужно было просто во время произнесения слов языком шевелить еле-еле, а губами не двигать совершенно. Мать, слыша и видя эти занятия, только усмехалась. А времени у Тольки было много. Проклятые ноги отставали от роста всего тела и долго не ходили. Руки были такими же тонкими, как ноги. Целыми днями сидя у окна, мальчик смотрел на улицу. Там было столько интересного! Особенно, когда появлялись мальчишки и затевали какие-то игры. Ему хотелось бегать так же быстро, как и другие. Быть первым, чтобы все его хвалили. Но как добиться этого, когда ноги, как чужие.

Наконец он начал ходить и стал появляться на улице. Но эти выходы принесли мало радости. Ребята с удивлением смотрели на его бледное лицо, неуклюжие ноги. Никто не звал его играть, а когда он сам напрашивался, ему говорили: «Ты не умеешь!» Однажды один из мальчиков при молчаливом согласии других ребят заявил:

— Мы не будем с тобой играть! Ты хромой, а отец твой бандит!

С того времени все ребята и улица вместе с ними потеряла в глазах Тольки свою прелесть. Мать на вопросы сына ответила, что у него нет теперь отца, а если он вернется, то не скоро.

Годы учебы в школе проходили, не оставляя радости. Учителя жалостливыми глазами смотрели на Тольку и, как ему казалось, незаслуженно завышали ему оценки. Ученики же на переменах говорили ему об этом открыто. И он перестал заниматься. Может быть ребята не будут высказывать недовольства? Но получилось не так. Если раньше его не ругали, то теперь стали ругать, и Толька перестал ходить в школу. Мать не обращала на это никакого внимания.

Однажды, когда Толька пришел из леса, куда он любил ходить, его встретила повеселевшая мать. В квартире сидел незнакомый худой мужчина. Это был отец. Толька с удивлением смотрел на него, не испытывая никакой радости. У отца эта встреча, очевидно, тоже не всколыхнула никаких чувств. Он поступил на работу и через некоторое время опять стал часто домой приходить пьяным. Он подзывал к себе сына и заплетающимся языком что-то бубнил.

Вскоре отец снова исчез, и Толька услышал разговоры, в которых вместе с именем отца мелькали слова «хищение», «срок двадцать пять лет». В конце концов Толька попал в артель инвалидов. Здесь впервые он почувствовал некоторое облегчение. У него появились друзья и среди них такая ласковая, такая хорошая Маша Шепета!

Следователь Ененков, слушая тихий голос Перевалова, прерываемый тяжелыми вздохами и паузами, думал: «Вот теперь уже, пожалуй, можно объяснить более убедительно причину убийства. Как и все инвалиды, Анатолий слишком болезненно переживал свою физическую неполноценность и оскорблений на этот счет не терпел».

Рассказ Соболева о своей жизни был короче. Отца он совершенно не помнил. Мать, беззаботная и легкомысленная женщина, только тогда вспоминала о существовании сына, когда бывала в нетрезвом состоянии и то после ухода очередного «гостя».

Месяцами Леня ходил непричесанный и неумытый, в грязной одежде. Кушал, что давали соседи или товарищи. Он уже прекрасно понимал, что без знакомых мальчишек и без их сердобольных матерей пришлось бы ему голодать. Поэтому маленький Леня считал, что и он со своей стороны должен беспрекословно выполнять просьбы друзей. Особенно крепко это вошло ему в голову, когда у него заболел глаз. В связи с пьянками матери некогда было сводить сына в больницу. К тому же сын, уже стыдясь ее поведения, избегал встреч с матерью. А она каждый раз, напившись, говорила, что нужно сходить к врачу, а протрезвев, все забывала.

В конце концов возмущенные соседи потребовали от незадачливой матери отвести мальчика в больницу, но оказалось, что было поздно. И мальчик узнал три страшных для себя слова: «Атрофия глазного яблока».

Один из собутыльников матери как-то привлек Леню к себе, погладил по голове и сказал, что с таким недостатком одному в жизни будет трудно. Нужно иметь надежных друзей. С той поры Леня старался вести себя так, чтобы ребята могли называть его верным другом. Для друзей он готов был сделать все. И когда Леонид был определен в артель инвалидов, то быстро подружился с Переваловым, видя в нем и своего друга и старшего товарища. Перевалову нужна была помощь, ведь у него слабые руки, и он, Соболев, как друг не мог ему отказать.

Соболев закончил рассказ о своей жизни, и Ененков, положив протокол допроса в папку с надписью «Дело» и отправив Леонида в камеру, задумчиво произнес:

— Вот теперь можно сказать, что расследование закончено!

ПО НОВОМУ ЗАКОНУ

Был субботний вечер. В Металлургическом райотделе милиции находились в своих кабинетах только работники из оперативного наряда.

— За что меня избили? — озлобленно выдохнул пьяный, видя, как младший лейтенант милиции Денисов подает лист исписанной бумаги вышедшему в коридор следователю капитану Сайфуллину.

— Разберемся, — спокойно ответил Исмаил Шаймерденович, читая поданное ему заявление.

— Разберемся, разберемся! Всегда так! — выражал недовольство пьяный. Он попытался встать со скамьи, на которую его усадил Денисов.

— Не мешайте, Станакин! И лучше сядьте! Вы же на ногах не можете стоять! Где вы работаете?

Мужчина тяжело плюхнулся на скамейку.

— Шофером в Джаркульской автобазе! А этот квартирант перебил у себя окна, меня избил! Я к нему добром, а он… — бормотал пьяный.

— Отведите задержанного в вытрезвитель, А потом зайдете ко мне, — бросил капитан, входя в кабинет.

Потерпевший это или преступник? Вон какая шишка у него на лбу. Говорит, что избили. Но даже если Станакин и потерпевший, то в таком состоянии освобождать его сразу нельзя.

Сайфуллин вздохнул, снял очки, которые одел, чтобы прочесть заявление, и положил их в карман пиджака. Да, Станакин хозяин дома, а Шимолины квартиранты. Станет ли хозяин выбивать окна в своем доме? Всякое бывает. А квартирант может побить хозяина? Тоже бывает. Смотря какие у них характеры и какие были обстоятельства.

В дверях появился Денисов.

— Станакин сам пошел с вами или пришлось применить принуждение?

— Не хотел следовать за мной. Даже замахнулся и пришлось применить резиновую дубинку.

Худенькое юношеское лицо участкового уполномоченного покрылось легким румянцем, а доверчивые глаза настороженно замерли, ожидая, как среагирует следователь.

— Это не от нее ли шишка на лбу?

— Никак нет! Шишка была раньше! А после дубинки он сразу подчинился, и я даже еле успевал за ним. Так он торопился в райотдел.

— Хорошо! Поедете со мной сейчас к нему на дом. Посмотрим, что там есть.

Улица Барнаульская поселка Першино ничем не отличалась от соседних. Те же палисадники у каждого дома, как в деревне, с кустами и деревьями, те же узкие тротуары, та же тишина.

Дом Станакина оказался пятистенным. Два крыльца, два входа с разных сторон.

— Товарищ младший лейтенант! Поговорите со всеми соседями. Запишите их объяснения. Я же пока составлю протокол осмотра места происшествия!

Сайфуллин вошел во двор. Ясно, что этот вход ведет к хозяину. А вот этот с проломанной доской в двери, разумеется, к квартирантам. Ого! Стекла в двойных рамах выбиты вместе с переплетами. Капитан заглянул в проем окна. Там была кухня. На столе около окна и на полу валялись мелкие и крупные куски стекла, обломки рам. Следователь прошел к другому окну, похрустывая битыми стеклами, лежавшими на земле. То же самое. Но выбито не все окно, а только нижняя часть. Форточка оторвана и лежит в комнате среди осколков стекла.

Утром в понедельник начальник следственного отделения райотдела милиции старший лейтенант Банокин Герман Николаевич распределял между следователями поступившие с субботы материалы:

— Итак! Оставленных без дел нет! — улыбнулся он. — У меня все, идите, Анатолий Степанович! Сайфуллин в отгуле. Поэтому делом Станакина и Шимолина займитесь сейчас же. Кто бы из них не был виноват, а дерзкое хулиганство налицо! Сроки же расследования, как известно, по новому закону по делам о хулиганстве сокращены.

— Верно сокращены! Но к ним надо еще привыкнуть, — сказал кто-то.

— Вот и привыкайте сразу!

Все опять засмеялись. Тимонин вошел в кабинет, сел за стол и, найдя среди пачки других нужный материал, стал читать его.

— Некоторые свидетели по делу Шимолина — Станакина уже здесь! — заглянул к нему Денисов.

— Хорошо! — отрываясь от бумаг, повернулся к нему Анатолий Степанович. — Я сейчас ознакомлюсь с материалом и приступлю к допросам.

Первой старший следователь пригласил к себе Скородумову Ольгу Андреевну. Женщина смотрела на загорелое с тонкими усиками лицо Анатолия Степановича и, не торопясь, говорила:

— С чего у них началось, я не знаю! Ко мне заскочила Аня Шимолина. Крикнула, что бежит вызывать милицию. Я ничего не поняла и к ним. Смотрю Станакин мечется по двору и кричит: «За что он меня бил!»

— Так-таки и бил?

— Да! Я, правда, не видела. Но у Станакина на лбу шишка. А выражался он как. Ужас! А там соседские дети в огороде были. Я их прогнала в дом и сама ушла. Вы лучше Аню спросите.

Тимонин кивнул и дал подписать протокол Скородумовой.

— Можете идти, а Шимолина пусть войдет!

Лицо Анны Ивановны выражало чувство гнева и возмущения, когда она вошла. Тимонин молча указал ей на стул.

— Когда в конце концов он перестанет привязываться?! — напористо начала она.

— Кто он? Муж?

— Нет! Станакин! Ведь мы договор на аренду квартиры заключили с его бывшей женой. Что ему надо? Довел одну, думает и нас довести.

— Кто же все-таки хозяин дома?

— В той половине, где мы живем, его жена! Она по суду разделила дом и ей присудили полдома. Вот договор.

Она протянула лист бумаги. Тимонин с интересом посмотрел на печати и подпись нотариуса в конце.

— Давайте сначала! Расскажите, с чего началось?

— В субботу вечером муж собирался лечь отдохнуть. Ему надо было в ночную. Ребенок спал. Вдруг заходит пьяный, как всегда в субботу, Станакин и начал кричать, чтобы мы убирались из дому. Муж его вытолкал. Слышим, он подбегает к окну комнаты. Схватился за открытую форточку, рванул. Она оторвалась и он этой форточкой стал бить по стеклам и по раме. Муж тогда выбежал, чтобы утихомирить Станакина. Ведь он разбудил дочку, и она с испугу закричала. Но Станакин не подчинялся мужу, и я побежала звонить в милицию.

— Станакин не подчинился вашему мужу, и ваш муж что сделал?

— Ничего! — Шимолина явно забеспокоилась и заерзала на стуле.

— Так-таки и ничего? А почему у Станакина появилась шишка на лбу?

— Не знаю! Я не видела, как его ударил муж!

— Вы говорите ударил?!

— Я не видела! Не видела!

Шимолин Михаил Ефимович держался спокойно.

— Когда я выбежал из дому и преградил Станакину дорогу к очередному окну в доме, сосед ударил меня по лицу кулаком так, что я стукнулся головой о стену дома. Я стал предупреждать Алексея, отталкивать, но он совсем озверел, ругался нецензурными словами и бросался на меня. Потом мне надоело, и я ударил его в пьяную морду!

— В лицо, — машинально поправил Тимонин.

— Да! Но он опять на меня. Я еще раз ему по морде. Он тогда заорал, что сейчас принесет топор и сделает из меня окрошку. Побежал в сарай, а я ушел к соседям. Уже без нас он выбил второе окно и сломал раму и доску в дверях. А то, что я его ударил, то на моем месте каждый бы так поступил! — с вызовом закончил Шимолин.

— Так! Скажите, где вы работаете?

— В мартеновском цехе Челябинского металлургического завода крановщиком.

После Шимолина к Тимонину вошла женщина с двумя девочками. Это были Пастуховы. Одной девочке на вид было лет двенадцать, другой чуть поменьше.

— Как тебя зовут? — выходя из-за стола и садясь рядом со старшей девочкой, спросил Анатолий Степанович. — Люда? Расскажи, Люда, что там у себя во дворе делали дядя Миша и дядя Алеша?

— Дядя Миша хватал дядю Алешу за руки!

— Так! А потом?

— Потом дядя Алеша вырвался и побежал в сарай, а дядя Миша ушел. Дядя Алеша кричал, что принесет топор и будет делать окрошку, а сам вернулся с трубой и стал бить по окну, а потом по двери!

— Она голубая была! — вдруг проговорила младшая девочка.

— Кто был голубой? — Тимонин повернулся к ней.

— Труба! И дядя Алеша, когда проломил дверь, то бросил в дыру трубу. И все время кричал, что убьет дядю Мишу!

Свидетели ушли, и Тимонин вызвал из камеры предварительного задержания Станакина.

— Ну, разобрались хоть вы-то? — с ехидством спросил он, усаживаясь на стул.

— Сейчас с вашей помощью разберемся до конца, — спокойно ответил Анатолий Степанович.

— Давайте! — обрадованно и уже без ехидства отозвался Станакин.

— Минутку! Итак, вы пристали к Шимолиным, оскорбили их. Не успокоились, когда вас выпроводили. Вы стали бить стекла в окнах. Шимолин попытался успокоить вас. Вы ударили его. Тогда он кулаками попытался вразумить вас, но вы…

— Ага! — тыча пальцем в, Анатолия Степановича, закричал Станакин. — Меня избили! Это правильно! Я требую наказать виновного!

— Кто виноват, тот и будет наказан! Слушайте дальше и не перебивайте! Потом вы металлической трубой выбили стекла и рамы, сломали дверь. Признаете себя виновным?

— Может, и виноват, но судить надо и Шимолина!

— Вы газеты читаете? — вздохнул Тимонин.

— Нет!

— Напрасно! По новому закону действия граждан, направленные на пресечение хулиганства или иного преступления, или на задержание преступника, считаются правомерными. Даже если при этом преступнику причинены телесные повреждения. Вообще-то практика и раньше шла по этому пути, но специально в законе об этом не было оговорено, а теперь есть. Так что Шимолин наказан не будет, а вы будете и строго! Это я вам гарантирую! Очевидно, прошлая судимость в прок вам не пошла, — Тимонин поднял и опустил на стол небольшой заполненный чернилами бланк, — пеняйте теперь на себя!

— Вы неправильно разобрались, — упрямо возразил Станакин. — Если я был судим, значит и теперь виноват!

— Причем здесь судимость! Спорить не будем. Я сейчас доложу начальнику отделения.

Тимонин собрал бумаги, сложил их в картонную обложку.

— А вы подождите в коридоре!

Выслушав доклад старшего следователя, Банокин сказал Тимонину.

— Зовите Станакина!

Задержанный вошел, тихо поздоровался и даже слегка при этом поклонился. Герман Николаевич усмехнулся.

— Какие у вас претензии?

— Следователь не разобрался! Если меня наказывать, то надо и Шимолина тоже!

— Согласно новому закону Шимолин действовал правомерно.

— Ясно! Все вы одинаковы!

— Вот как? Анатолий Степанович, идите сейчас же с этим делом к прокурору. Доложите ему!

Взяв дело, Тимонин вышел.

— Если прокурор вас не арестует, значит сомневается в вашей виновности. А если арестует? Что тогда скажете?

Станакин пожал плечами.

— Сколько это ждать?

— Недолго. Тут недалеко. Один квартал. А пока расскажите, чего вы хотите добиться таким отношением к людям?

Станакин не стал ничего говорить. Так и просидел молча, пока не появился Тимонин.

— Ознакомьтесь с постановлением прокурора о вашем аресте, Станакин!

Анатолий Степанович подал хулигану лист исписанной бумаги с фиолетовой печатью в правом верхнем углу.

— Вот вам и мнение прокурора, — заметил Банокин. — Значит мы не ошиблись!

— И он заодно с вами!

— Не с нами, а с народом, который принял новый закон в защиту добросовестных людей. И если вы это не поймете, тем хуже для вас!

Content

Ночной гость

ПРЕДИСЛОВИЕ

НОЧНОЙ ГОСТЬ

ПО-ЧЕЛОВЕЧЕСКИ

ВЫСТРЕЛ В ОКНО

ЗНАКОМЫЙ ПОЧЕРК

ВСЕГДА НА ПОСТУ

СРОЧНЫЙ РЕМОНТ

ДВА СВИДАНИЯ

ПО НОВОМУ ЗАКОНУ