Джейн Ходж

Сбежавшая невеста

I

— Послушай меня, Джордж. Тебе надо жениться, и поскорее. — Герцогиня сдвинула на макушку свой темно-рыжий парик, который, как всегда, сполз к одному украшенному дорогой серьгой уху.

— Боюсь, вы правы, мэм, — мрачно произнес ее внук, склонившись, чтобы протянуть понюшку из инкрустированной табакерки. Достопочтенный Джордж Феррис, или, назвать его именем, данным при крещении, — Джордж Фредерик Уильям Эдвард Эрнест Августус Адольфус Феррис — имел тяжелый получасовой разговор со своей бабушкой. По мнению его друзей из Брукс-клуба, в мире было только два человека, которых побаивался этот грозный молодой человек. Одним из них был герцог Веллингтонский, другой — герцогиня Льюэсская. Приятельница доктора Джонсона и доверенное лицо Фокса, она и впрямь была из тех бабушек, которые могли вогнать человека в дрожь, особенно если он выбрал политическую карьеру. Именно она настояла на том, чтобы при крещении ему дали имена всех этих ужасных герцогов из королевской семьи, сыновей Георга III, и сумела заставить их преодолеть разногласия на время, достаточное, чтобы окрестить ее внука, крестными отцами которого стали они все. И не ее вина (а она часто это подчеркивала), что они так мало сделали для его карьеры.

Младший сын обнищавшего расточительного наследника герцога, Джордж Феррис вынужден был сам пробивать себе дорогу в жизни. Между тем как старший его брат, лорд Мэйнверинг, совершал традиционное путешествие по Европе (уж как оно получилось, в затишьях затяжной войны с Францией), Джордж получил от отца равнодушное благословение, маленькое и нерегулярно выдаваемое содержание и рекомендательные письма к Бо Бруммелю и в Брукс-клуб. К счастью для него, его сумасбродный дед, герцог, наконец сошел с ума, как раз в год Трафальгарской битвы, и герцогиня, не теряя понапрасну времени, заперла своего мужа в одном из его замков, том, что был поменьше и подальше, и взяла управление состоянием в свои руки. Первым же ее шагом стала покупка комиссии в полку голубых (королевской конной гвардии) для Джорджа, которого она предпочитала беспутному старшему брату.

Джордж тепло поблагодарил ее, упаковал свои скудные пожитки и присоединился к своему полку на Полуострове. Красавец — если можно назвать красавцем хмурого голубоглазого и чернобрового молодого человека, — знаток лошадей и людей, любитель искушать судьбу, он при своем вспыльчивом характере был вскоре отмечен на поле брани и получил выговор от самого великого герцога за то, что, ожидая во время дождя сигнала к атаке на Саламанке, стоял под зонтиком. А уж если его однажды заметили, забыть было нелегко. Вскоре его взяли в свиту герцога, где он отличился тем, что сумел заработать Орла в перерывах между выполнением своих обязанностей курьера при Ватерлоо.

Когда, наконец, наступил мир, привлекательность армейской жизни потускнела, он продал свой патент и убедил отца послать его в парламент как депутата от графства Кукхавен, принадлежавшего его семье. Попав в палату общин, он восхитил свою бабку — этого старого испытанного вига — точностью и свирепостью нападок на правительство, и о нем заговорили как о сопернике бесцветного Понсонби за лидерство в партии.

— Но запомни, Джордж, — продолжала его проницательная бабуля, взяв понюшку и от всей души чихнув, — холостяцкая квартира — чертовски ненадежная почва для создания своего кружка. Политический лидер должен иметь дом, а дом должен иметь хозяйку. С подходящей женой ты затмишь их всех. Женись сейчас, женись удачно и, главное, женись на богатой, и кто знает, как оно обернется для тебя, когда король наконец умрет и к власти придут друзья Принни. Среди них нет лидера: Понсонби, Тирней… да ты стоишь шестерых таких. Но женись, Джордж, женись…

Он успокаивающе посмотрел на нее.

— Вы в высшей степени настойчивы, мэм.

— Я в высшей степени права. — Жесткость исчезла из старых глаз, когда она взглянула на него. — Джордж, не может быть, чтобы ты до сих пор горевал по крошке Понсонби?

Он поднялся и на мгновение его глаза сверкнули так же, как ее.

— Мое сердце всегда будет принадлежать леди Каролине, мэм.

Старуха вздохнула.

— Чтобы ей было что прибавить к своей коллекции? Или, среди прочего, предложить лорду Байрону? Нет-нет, — убеждающим жестом она мягко коснулась его руки. — Я не стану подтрунивать над тобой, Джордж, но если ты никому не можешь предложить сердце, то твоя рука до сих пор свободна, и многие наследницы почтут за честь ее принять. Что ты думаешь о девочках Мархам?

— Уверяю вас, мэм, я о них вообще не думаю. Избавьте меня, прошу, от перечисления всех возможных мисс нынешнего сезона, поскольку, полагаю, если уж я должен жениться, то женюсь по собственному выбору.

Она вся засветилась улыбкой, на мгновение снова превратившись в ту блестящую девушку, которая некогда очаровала доктора Джонсона.

— Джордж, уверена, что у тебя уже кто-то есть на примете. Быстро говори, кто она? Какова она? Я ее знаю?

Он улыбнулся.

— Нет, мэм, боюсь, что она что-то вроде деревенской мышки. По правде говоря, я и сам с нею незнаком, но, думаю, знаю о ней достаточно…

— Чем дальше, тем романтичнее, — она подмигнула ему. — И кто же эта добродетельная особа, на которой ты собираешься жениться не глядя?

— Это некая мисс Перчис, мэм. Дженнифер Перчис.

— Ммм… — старая дама задумалась. — Как бы то ни было, имя красивое. Дай-ка поразмыслить… Перчис. А-а, вспомнила: корнуэльские Перчисы, я полагаю. Купили имения и угодья в Суссексе на доходы от аферы в южных морях. Есть родственники в Америке; насколько помню, там их фамилия пишется иначе. Добрая старая семья вигов, и дельная к тому же. Он женился… Погоди-ка, был какой-то слушок… А, конечно! Не на мисс Кут, но тоже на дочери банкира. Мне всегда казалось, что у них было много детей. Она ведь умерла родами?

— Мэм, вы, как всегда, восхищаете меня! И, как всегда, вы правы. Дженнифер — красивое имя, не правда ли? Так вот, Дженнифер и была тем ребенком, при родах которого мать умерла. Дочь выросла под опекой отца и его сестры в компании своих старших братьев — моих друзей.

— Ах, ну да, есть же братья, я совсем забыла!

— Были, мэм, были, а не есть. И отец, и братья убиты при Ватерлоо.

Она, погрустнев, помолчала минуту.

— У них в семье всегда были военные, но, Джордж, все — это немножко чересчур.

— Увы, мадам. После смерти жены отец вернулся в армию. Сыновья последовали за ним, и теперь Дженнифер осталась одна.

— Джордж, да ты просто влюблен в это имя!

— Тем лучше для меня: я должен вам сказать, что я честью обязан на ней жениться.

— Обязан честью? А это что еще за глупость?

— Не глупость, мэм, а неотложный долг. Разрешите мне объяснить. Как вы помните, я сам был при Ватерлоо, в свите герцога.

Старые глаза потеплели.

— Как ни странно, Джордж, я помню это очень хорошо. Ведь именно ты взял на себя труд в самый день битвы послать ко мне нарочного с известием для лорда Хорроуби о победе. Но нам повезло… нам очень повезло. Ты говоришь, все трое Перчисов были убиты?

— Да, и хуже того.

— Как это?

— Хуже для Дженнифер, я имею в виду. Это случилось так, мэм. Френсис, старший, погиб в первой атаке. «Проклятье, — сказал герцог, — это был один из моих лучших молодцов».

— Да, день был ужасный. Мне кажется, я стала слишком старая для войн. Но расскажи мне о двоих оставшихся.

— Отец был убит, когда вел своих людей в атаку из Хугомонта. Я прибыл туда с приказом герцога удерживать ферму до последнего человека. Перчис улыбнулся мне. «Этим придется заняться кому-то другому, — произнес он. — Но не сомневайтесь, они сделают это». И умер.

Джордж помолчал.

— Ну? — спросила она. — Я понимаю, что Хугомонт, естественно, удержали. А что с третьим?

— Ричардом, — сказал он тихо. — Ричард был со мной в свите герцога, и мы много ночей провели вместе.

— Необузданный молодой человек?

— Довольно-таки, на мой взгляд. Но не в тот день — я ведь сообщил ему о гибели отца и брата. «Черт, Джордж, — сказал он, — это скверно». Но нас перебили. Подъехал герцог. Был уже полдень, а он не имел известий о Блучере. Он оглядел нас обоих. Я к тому времени уже был ранен; рана была пустяковая, царапина, но чертовски кровоточила.

Ее брови поползли вверх.

— Ну и словечки в присутствии леди.

— Прошу прощения, мэм. Иногда трудно помнить, что вы — леди.

Она расхохоталась.

— Мне и самой трудно. Но — к рассказу. Твоя рана кровоточила…

— Да. Проклятье, неловко рассказывать. Герцог сказал мне: «Вы, Феррис, подвели меня своим ранением, да и лошадь ваша убита. Перчис привезет мне известие о Блучере. Скачка будет с препятствиями». Ричард отдал честь, допил свою бутылку и ускакал. После этого нам какое-то время было не до того. Минуло несколько часов, прежде чем я заметил, что Ричард не вернулся из своей поездки. Герцог тоже это обнаружил. Ряды наши были сильно истерзаны. Он призвал меня к себе и, оглядев, сказал: «Прекрасно, вы снова выглядите прилично! Поедете вслед за Перчисом и непременно привезете мне известие о Блучере. О Перчисе тоже, и вам следует поторопиться. Не дайте им себя убить: добрых воинов становится все меньше». Я нашел Ричарда в полумиле от нас под придорожным кустарником. Я ничем не мог ему помочь — пушечное ядро уже сделало свое дело. Он успел сказать лишь следующее: «Едешь выполнять мое поручение, Джордж? Будь же удачливее меня. Но не стану тебя задерживать. Единственная просьба, Джордж, — он перевел дыхание и продолжал. — Моя младшая сестра Дженни, Джордж. Она останется совсем одна. Завещание отца не годится, так как Френсис умер раньше него… Никакой защиты… Дженни, — он уже задыхался, — наследница… чертовски дрянной дядька. Пригляди за нею, Джордж». Я пообещал, оставил ему свою фляжку и ускакал.

— И ты нашел Блучера?

— Естественно, мэм, раз я теперь здесь. Вряд ли бы я имел смелость предстать перед герцогом, не найдя его. А что касается Блучера, я едва не задохнулся от запаха джина с ревенем, когда он расцеловывал меня в обе щеки.

— Варварская смесь. И теперь ты уверяешь меня, что из-за обещания умирающему считаешь, что честь обязывает тебя жениться на этой Дженни?

— А как я еще могу «приглядеть» за нею, мэм?

Она улыбнулась.

— И впрямь непосильная задача для тридцатилетнего молодого человека.

— Тридцатипятилетнего, — поправил он ее.

— Самое время подумать о женитьбе. Но прости меня, Джордж, мне сдается, ты не больно-то торопился с выполнением своего обещания. С Ватерлоо прошел год. Кто, скажи, все это время заботился о твоей Дженнифер?

— Не я, и мне страшно стыдно. Но вы прекрасно знаете, что лишь в последние месяцы мне удалось кое-как привести в порядок свои дела. Да и она еще совсем ребенок, ей никак не больше семнадцати.

— В семнадцать, Джордж, я уже была матерью твоего отца. Полагаю, тебе не мешало бы побеспокоиться. Кроме того, что там было о злом дядюшке? Может быть, он все это время отщипывал по кусочку от ее состояния?

— От всей души надеюсь, что нет, мэм. Но если так, то, насколько я знаю, он вполне способен возместить убытки. Он — брат ее матери, некто Гернинг, один из банкиров и богат, как Ротшильд.

— Тогда почему ты думаешь, что он выдаст свою богатую племянницу за младшего сына, у которого, прости, Джордж, за душой ничего кроме того, что он добудет себе своими стараниями, да еще перспективы получить кое-какое наследство от зажившейся сварливой старой бабки.

Голубые глаза, так похожие на ее собственные, сверкнули.

— Внука герцога, мэм. Не забывайте о моих связях. Он не такой уж дурак. Он является, как мне говорили, опекуном одного молокососа, которого хочет любыми средствами протолкнуть в парламент, да и относительно себя самого лелеет на сей счет кое-какие мыслишки. В распоряжении же моего отца — три графства. Так что с его стороны я не предвижу препятствий.

— И ты думаешь, твой отец поддержит тебя в этом?

— Знаю, что поддержит. Нет смысла ходить вокруг да около и скрывать что-то от вас. После заключения мира отец не вылезает из долгов, а теперь, когда нужно еще выплатить долги моего братца, прежде чем тот сможет жениться… Да отец сочтет, что ему крупно повезло, если сможет добыть мне состояние в обмен на одно из наших мест в парламенте.

Она вздохнула:

— Действительно, Генри был чрезвычайно неосмотрителен. Конечно, всегда следует ожидать, что старший сын наделает долгов на несколько тысяч, но, как я понимаю, он не был настолько скромен.

— Скромность, мэм, никогда не была среди достоинств Генри, как вы прекрасно знаете. Я могу только пожалеть, что он не выбрал себе парочку пороков подешевле.

Она нахмурилась.

— Джордж, он твой старший брат.

— Да, мэм, к моему великому сожалению, это так. Нет-нет, — он коснулся ее руки, — не думайте, что я завидую тому, что он унаследует титул, мэм, но какие у него были возможности… И все это ему ни к чему.

Она снова вздохнула.

— Да, знаю, что это тяжело. Я говорила твоему отцу, что он глубоко ошибается, делая такие различия между вами, двумя мальчишками, но он всегда поступал по-своему. Так что Генри ожидали Оксфорд и путешествие по Европе…

— А меня ничего, — перебил он, — если бы вы не вмешались и не исправили положение, заплатив за мое обучение в Кембридже. Я никогда этого на забуду, как и мой патент. Я всем обязан вам.

Она с любовью улыбнулась ему.

— Ты оказался удивительно удачным хобби. Но не смей меня благодарить, пока не станешь первым министром. Мне очень понравится быть бабушкой первого человека после короля.

Он рассмеялся.

— Я должен был знать, что у вас есть свои тайные цели. Ну, дайте мне только уладить с этой женитьбой, обзавестись домом в Лондоне, и тогда мы посмотрим…

Она задумчиво взглянула на него.

— А девушка, Джордж. О ней ты подумал? Может быть, ей хочется выйти за кого-нибудь другого?

Он удивился.

— Девушка, мэм? Надеюсь, она сумеет опознать настоящего мужчину, когда увидит его перед собой.

Мудрая улыбка осветила ее лицо.

— Я тоже надеюсь, Джордж, тоже надеюсь.

II

Но десятью днями позднее в Суссексе Дженнифер Перчис топнула ножкой, обутой в туфельку с каблучком а ля Ватерлоо, и свирепо воззрилась на своего дядюшку Гернинга.

— Я не выйду за него, будь он хоть царь всех России.

Она только что вернулась с конной прогулки, где галопом носилась по низине. Щеки ее пылали, а каштановые волосы отливали рыжим на фоне темно-зеленого костюма для верховой езды.

— Но, Дженни, дорогая, ты только подумай!

Слащаво-вежливый, он угрожающе навис над нею, пытаясь склонить ее на свою сторону. Краснолицее чудовище, а не человек!

— Не называйте меня «Дженни»! — она снова топнула ногой.

Сдерживаемое целый год возмущение прорвалось наружу в тот день, когда ее дядюшка с напыщенной уверенностью объявил, что она должна выйти замуж за Джорджа Ферриса. Горечь копилась в ней в той самой минуты, когда в один насквозь пронизанный солнцем июньский день ее дядюшка Гернинг, банкир, приехал из Лондона и сообщил ей, что она осталась одна-одинешенька на всем белом свете. «Но, моя дорогая Дженни, не беспокойся, я позабочусь о тебе…» Он даже не потрудился скрыть свою радость от этой перспективы, и она никогда не простила ему этого.

Но избежать его опеки она не могла. В свои шестнадцать лет она не сумела воспрепятствовать тому, что он со всеми своими чадами и домочадцами переехал в большой дом близ Дентона, в дом, который, как она полагала, принадлежал теперь ей. Сестра отца, добрейшая тетушка Джулия, сначала слегка протестовала, затем, не имея сил сносить покровительственную манеру городской дамы — жены дядюшки Гернинга, уложила сундуки и сбежала к родственникам в Йоркшир.

С тех пор прошел год. Невыносимый год, в течение которого Дженни наблюдала, как ее дядька жмется из-за каждого пенни, необходимого для имения, и выдерживала постоянные стычки с теткой. Презирая и дядьку, и тетку, она невольно привязалась к их дочери Элизабет, которая была на год моложе ее, и даже к их воспитаннику — ленивому и добродушному Эдмунду Батсу.

Но это было последней каплей. Замуж ради дядюшкиного удовольствия она не выйдет. Не поверила она и его рассказу, что человек, который просит ее руки, был другом ее брата. Она слишком хорошо знала, на что способен дядюшка, добиваясь своей цели. Она пристально, в упор посмотрела на него взглядом, который был так похож на взгляд ее отца и всегда был неприятен дядьке.

— Если он и друг Ричарда, что же он так долго не являлся сюда? Именно в прошлом году мне нужен был друг.

Дядюшка тоже чувствовал справедливость этого упрека, но попытался от него отмахнуться.

— Тем не менее он уверяет, что хорошо знал Ричарда, да и Френсиса тоже.

Она не могла вынести, что он произносил имена ее братьев.

— Не сомневаюсь, что он часто выпивал с ними. Они никогда не отличались особенной разборчивостью в знакомствах. Но друг, дядя, друг приехал бы раньше. Нет, — она стряхнула влажную руку, которая убеждающе легла на запястье. — Я не сомневаюсь, что у вас есть свои причины желать этого брака, но больше не хочу ничего о нем слышать.

Повернувшись так резко, что юбка закрутилась у нее вокруг ног, она выскочила из комнаты.

Через минуту она расплачется, а ведь пока она ни разу не доставила дядюшке радости видеть ее слезы.

Взбежав по центральной лестнице и стремительно войдя в свою комнату, она в ярости стала рыться в шкафу в поисках дорогих ее сердцу связок писем от Ричарда. «Боюсь, вчера перебрали, — писал он незадолго до Ватерлоо, — но кто же устоит, когда бутылкой распоряжается Феррис? С тех пор как я попал в свиту Бо, Феррис покровительствует мне. Ребята говорят, мне дьявольски повезло с таким другом. Он настоящий коринфянин — постарше меня, конечно; в свите Бо еще с Испании. К тому же он и друг Бруммеля… И, ох, Дженни, видела бы ты его галстуки!»

Ее глаза наполнились слезами: такое мальчишество! Сейчас, после года горя и бед, она чувствовала себя старше своих братьев. А что касается этого повесы — их собутыльника, который, несомненно, и был причиной той кучи долгов, что, невыносимо ворча, вынужден был оплатить дядя после их смерти, то ему она покажет, какого мнения о нем их сестра.

Раздался осторожный стук в дверь.

— Да, — нетерпеливо воскликнула она. Будет ли конец этим преследованиям! Но это был всего лишь Сомс, дворецкий, который пришел доложить (в глазах — невысказанное сочувствие), что дядя ожидает ее в своем кабинете.

«В его кабинете, как бы не так», — мысленно возмутилась она, не позволяя угаснуть гневу, который помогал ей сохранять мужество. Кабинет ее отца превратился в банкирскую контору, дядюшка Гернинг по-прежнему вел дела в городе и каждую неделю проводил в Лондоне несколько дней. Дом, который некогда был штаб-квартирой элиты вигов графства, пришел в упадок и выглядел едва ли краше, чем банковская контора. Лишь лучшие друзья все еще навещали ее, делая это со многими извинениями, почти тайно, по предварительной договоренности, выбирая время, когда ее дядя был в Лондоне, и всеми силами стараясь избежать показного гостеприимства ее тети.

С неохотой снова спускаясь вниз, она размышляла об этих друзьях. К кому из них она могла бы обратиться за поддержкой в этом затруднительном положении? Была, конечно, тетя Джулия, но она при первой же атаке Гернингов оказалась ненадежной опорой.

Даже в свои шестнадцать Дженнифер хотела держаться самостоятельно, показать Гернингам, что они — гости, по-прежнему считать своим опекуном тетю, заботам которой поручил ее отец. Но тетя подвела ее тогда, и конечно не стоит ожидать от нее большего теперь, к тому же она сейчас за сотни миль отсюда, живет у каких-то неизвестных родственников в Йоркшире. Обращаться к ней бесполезно. Оставалась только Люси Фэвершем. Люси была ее лучшей и самой давней подругой, дочерью генерала Хуго Фэвершема — надежного политического партнера ее отца; у них даже гувернантка была одна на двоих. Но Люси было только восемнадцать, и матери у нее тоже не было. И хотя генерал не делал секрета из своей нелюбви к ее дяде Гернингу, Дженнифер очень сомневалась, что он поддержит открытое неповиновение. Его радикальные политические убеждения вряд ли простирались до одобрения мятежа со стороны молоденьких девушек. Вообще-то она давно поняла, что он был из породы людей, предпочитающих делам слова…

Она дошла до двери в кабинет. Войдя, увидела, что дядя чем-то занят за конторкой, которая выглядела совершенно неуместной среди гравюр с охотничьими сценками, принадлежавших ее отцу.

— А-а, Дженни, дорогая, — ласковый тон обращения подсказывал ей, что он собирается сделать вид, будто между ними не было никакой ссоры. Она знала эту его старую хитрость и приготовилась к сопротивлению.

— Мы обсуждали вопрос о твоей помолвке, — сказал он, — и я полагаю, мне не удалось достаточно ясно изложить свою точку зрения. Конечно, нет никакого разговора о немедленном вступлении в брак. Твоя тетя и я не собираемся так легко расстаться с нашей дорогой племянницей.

Он помедлил, ну прямо олицетворение любящего дядюшки, да и только!

— Разумеется, — отозвалась Дженнифер, но умудренная опытом, закончила фразу про себя, — «а за одно и с ее состоянием».

— По правде говоря, — продолжал дядя, — мы с тетей только на днях обдумывали план твоего дебюта в обществе, который, как ты понимаешь, был по необходимости отложен из-за траура. Мы всерьез были обеспокоены тем, как лучше поступить, поскольку, как тебе известно, твоя тетя Гернинг не занимает такого положения, чтобы вывозить тебя в свет.

Не желая даже себе признаваться в этом, Дженнифер поняла, что восхищается им. Не всякий имел бы мужество откровенно признать, что его жену не принимают в свете. Но что, собственно, из этого следует? Прежде она не слышала разговоров о собственном дебюте и примирилась с мыслью о том, что при всех иных более важных заботах ее шансы на выезд в свет упущены со смертью отца. Может быть, дядя Гернинг рассчитывал убедить тетю Джулию вернуться и сопровождать ее? Дженнифер в этом сильно сомневалась. Разрыв между тетей Джулией и Гернингами был слишком серьезен, его не так-то легко преодолеть. И было бы глупо предполагать, сказала она себе, что Гернинги согласятся ослабить свою власть над нею и ее состоянием. Она была уверена, что у них не было никаких других выгодных связей, иначе бы она об этом прослышала.

Но дядя, замолчавший, чтобы сложить в стопку разложенные на конторке бумаги, заговорил снова:

— Теперь, — мягко произнес он, — мы имеем возможность решить этот вопрос наиболее благоприятным образом. Досточтимый Джордж Феррис, о чем ты, вероятно, не знаешь, является внуком герцогини, и, я полагаю, — а поверь, дорогая, я не терял даром времени и многое выяснил для тебя с тех пор, как получил его предложение… — он замолчал, вконец запутавшись в собственных речах, а Дженнифер сердито про себя отметила его любовь к титулам. Но он наконец нашел свою мысль.

— Как я говорил, его бабушка герцогиня, по слухам, души в нем не чает при всем том, что он всего лишь младший сын; говорят, она многое сделала для его карьеры. Так что я намерен, отвечая на это письмо и принимая очень лестное предложение мистера Ферриса, написать, что твое положение в обществе было бы лучше всего обеспечено, если бы твой дебют как его официальной невесты состоялся под руководством его бабушки. Нет-нет, не беспокойся, у нас и в мыслях нет отказаться от тебя совсем: твоя кузина Элизабет, полагаю, может поехать с тобой и составить тебе компанию, что в высшей степени удобно, да и мы с тетей будем недалеко.

«Еще бы, — подумала она, — готова поклясться, что вы никуда не денетесь». Перспектива того, что ее таким манером навяжут семье мистера Ферриса, была, если только это вообще возможно, еще более неприятной, чем перспектива выйти за него замуж. Выросшая в неромантическом мужском обществе отца и братьев, она не видела ничего необычного в предложении Ферриса. Ему, безусловно, нужны деньги, как они всегда были нужны ее братьям, и ради ее состояния он готов проглотить наличие таких тети и дяди. Но взять ее в свою семью еще до свадьбы, еще не получив вознаграждения… уж это-то будет для него слишком. На какое-то мгновение она призадумалась: а что если позволить дядюшке следовать этому плану в надежде, что такие условия покажутся искателю ее руки столь кабальными, что он сам откажется от этого брака? Нет, риск слишком велик, и слишком силен удар по ее гордости. Она всерьез озаботилась тем, как бы убедить дядю в своем твердом намерении отказаться от этого брака.

Но никакие ее доводы не помогли. Никогда еще она не видела своего дядю таким решительным и вскоре заподозрила, что он усматривает в этом браке какие-то еще большие выгоды для себя, большие, чем смел ей сказать. Постепенно, по мере того как он утрачивал контроль над собой, ей удалось выведать, что в своем письме Джордж Феррис намекнул о возможности места в парламенте для Эдмунда Батса и даже, вероятно, для самого дядюшки. Она давно знала о горячем желании дяди протолкнуть своего глупого послушного подопечного в парламент, где его, конечно, можно было бы использовать в своих интересах. Сердце ее упало. Наживка была и впрямь хороша. Доведенная до панического ужаса чувством собственной беспомощности, она протестовала столь яростно, что разгневался в свою очередь дядя. Он ожидал, что она ухватится за это, с его точки зрения, в высшей степени приемлемое предложение, и в удивлении от ее отказа держал себя в руках хуже, чем обычно.

— Прекрасно, мисс, — заявил он. — Мы посмотрим, кто хозяин в этом доме. Отправляйся в свою комнату и не выходи оттуда.

— Хозяин, как же, — бросила она ему в ответ. — Вы вроде бы забываете, дядя, что это мой дом, и вы со своим семейством гостите здесь у меня. Вам должно быть стыдно злоупотреблять моим гостеприимством и так обращаться со мной. Я этого не потерплю, вы же просто шайка нахлебников… — она замолчала в ужасе от вырвавшихся у нее слов, но было поздно: они уже вылетели. Она опустила голову устыдившись при мысли о том, что бы сказал ее отец или благовоспитанная тетя Джулия по поводу такого нарушения хорошего тона.

Дядя не терял времени даром и тут же воспользовался своим преимуществом.

— Да уж, мисс, полагаю, вам следует опустить голову. А теперь отправляйтесь в свою комнату и не выходите, пока не опомнитесь. Ваши извинения будут приняты только вместе с вашим согласием, и это больше, чем вы заслуживаете при вашем дурном воспитании.

Онемев от унижения, она повернулась и вышла из комнаты. Но за дверью она приостановилась. Она проиграла один роббер, но значит ли это, что проиграла вообще? Если она сейчас послушно пойдет в свою комнату, это конец. Слишком часто она видела, как дядя одерживал верх над Эдмундом, если тот пытался в чем-то его ослушаться, и она не полагалась на собственное упорство в борьбе против него. Она огляделась. Дядя не пошел за нею, чтобы убедиться, что она подчинилась и пошла в свою комнату. Тем самым он, конечно, показывает, что не сомневается в своей победе. А парадная дверь приглашающе открыта. Сбежать. Сможет ли она? Посмеет ли? Она знала: сейчас или никогда. Бессознательно она разгладила складки своего костюма. Это и решило все: она была одета самым подходящим образом. Она доскачет до дома Фэвершемов и отдаст себя на милость генерала. Уж конечно, он не сможет отказать ей в том, чтобы хоть отправить к тете Джулии в Йоркшир.

Она поспешила вокруг дома к конюшням, избегая идти под окнами кабинета и слегка презирая себя за эту трусливую предосторожность. Если бы только у нее хватило смелости сказать дяде в лицо, что она уезжает! Она вдруг осознала, что впервые с пониманием думает об отъезде тети Джулии: дядя Гернинг обладает удивительно неприятной способностью заставлять других чувствовать себя виноватым.

Старый Томас, конюх, который учил верховой езде и ее, и ее братьев и который столько раз вытаскивал ее из кустов, что она предпочитала не помнить, сколько именно, с сомнением посмотрел на нее, когда она приказала вновь оседлать Звездного.

— Снова, мисс Дженни? Думаю, он еще не успел остыть. Возьмите лучше какую-нибудь из других.

— Ничего подобного, — невозможно объяснить старому Томасу, что с тех пор как дядюшка переделал конюшни, Звездный был единственной лошадью, которая, как она чувствовала, полностью принадлежала ей. Кроме того, она прекрасно понимала, что его протест связан вовсе не с состоянием лошади, а с тем, что ему хотелось заглянуть на полчаса домой пообедать.

— Ну же, — она прибегла к своему самому повелительному тону, — оседлай мне Звездного и прекрати свою воркотню.

— Вы говорите совсем как ваш отец, мисс. — Это была капитуляция, но он все еще ворчал себе под нос, выполняя приказание, его старые руки делали свое дело так медленно, что это сводило ее с ума. Она нетерпеливо ждала, все время прислушиваясь, нет ли погони. Но ее не было. Дядя, вероятно, был уверен, что никто не посмеет его ослушаться. Вскоре она была на безопасном расстоянии, свободна и счастлива — ее всегдашнее ощущение в седле — и скакала поперек низины к дому Люси, стоявшему милях в пяти от ее дома.

Светило солнце, высоко над нею пел жаворонок. Она отпустила поводья, и Звездный шел медленно, пока она мечтала о полной свободе.

Но в Фэвершем-Холле ее ожидало разочарование. Люси, как всегда, была рада видеть ее, но сразу же выяснилось, что отец в отъезде в Лондоне и останется там почти до конца недели. Дженнифер ответила на это сообщение таким глубоким молчанием и так побледнела, что Люси всполошилась.

— Но, любовь моя, что тебя беспокоит? Зачем тебе так понадобился мой отец? Надеюсь, не случилось ничего плохого?

Дженнифер горько рассмеялась.

— Плохого? Да все плохо, дружок. Я пропала, Люси, я загнана в угол, тону. Словом, я — беглянка. Не знаю, должна ли ты принимать меня в отсутствие твоего отца.

— Беглянка? Душа моя, что это за сумасшествие? Ну полно, успокойся. Выпей стаканчик вина и расскажи мне все сначала.

История Дженнифер, пока та рассказывала ее, сопровождалась множеством то успокаивающих, то испуганных восклицаний, но когда под конец Дженнифер обратилась к ней с умоляющим: «Что еще оставалось делать, как не просить защиты у тебя и твоего отца?» — Люси печально посмотрела на нее.

— Ты прекрасно знаешь, любовь моя, что я бы босиком дошла до Брайтона, если бы это принесло тебе пользу, но, умоляю, задумайся на минутку. Не ослепляет ли тебя нелюбовь к дяде: ведь это выгодное предложение. Я слышала отзывы отца о мистере Джордже Феррисе, он его действительно считает восходящей звездой в партии. Я всегда полагала, что при твоей внешности и с твоим характером тебе нужно быть хозяйкой политического салона. И, признаюсь, я твердо намерена узнать, какие у тебя есть основания так невзлюбить мистера Ферриса. Ведь он друг твоих братьев, Дженни!

— Друг, Люси? Что это за друг такой, который оставляет Ричарда умирать в поле при Ватерлоо? Я знаю это от слуги, который нашел брата. Неудивительно, что Феррису понадобился год, чтобы набраться мужества для встречи со мной. Год назад он, возможно, сумел бы как-то объяснить… принести мне какую-то весточку. Но теперь? Теперь слишком очевидно, что я нужна ему только из-за моего состояния.

— Мне ни от кого не доводилось слышать, что он мот, — Люси призадумалась. — Вообще-то браки заключались и по менее веским соображениям, чем эти. Он — младший сын, это правда, и без сомнения его крыльям не помешали бы дополнительные перышки, но что в этом плохого? Он совсем не похож на своего старшего брата, который, как я понимаю, проиграл целое состояние. Но, прости меня, Дженнифер, в твоих обстоятельствах может оказаться трудно найти другого претендента.

— Да я скорее в семнадцать лет решу остаться старой девой, чем унижусь до брака с кем попало. Нет, Люси, не смейся, пожалуйста, надо мной и, право же, ты ошибаешься относительно Ферриса. Я знаю, именно он ввел Френсиса и Ричарда во все игорные притоны Брюсселя. Ты помнишь, какой шум устроил дядюшка Гернинг по поводу их долгов.

— Ну и дурак! Все молодые люди играют и делают долги, Дженни: такова их природа. И, если я знаю тебя, домашний голубок тебе тоже не нужен. Но полно, не стану тебя дразнить. Однако мне хотелось бы все-таки знать, почему ты так настроена против этого человека, единственным преступлением которого является, кажется, его желание жениться на тебе.

— Ох, Люси, — воскликнула Дженнифер, — если бы ты видела его письмо, ты бы поняла. Дядя показал его мне, считая, что оно в высшей степени «по существу». Говорю тебе, он пишет обо мне так, будто я — товар, посылаемый по почте, и милорд готов получить посылку в такой-то день, если это удобно моему дядьке. Неудивительно, что оно понравилось дяде; как раз такие письма они составляют для раздела «Размен». Если бы там было хоть слово для меня, для меня самой, хоть одна мысль о братьях… но ничего, Люси, ничегошеньки. Я — тот верблюд, который должен принести ему богатства, необходимое средство и ничего более. Я не потерплю этого, уверяю тебя. И кроме того, моя ссора с дядюшкой зашла слишком далеко, я не пойду на попятный. Ты не подведешь меня, Люси. Я не могу вернуться и смиренно есть его хлеб. Не вернусь. Если ты мне не поможешь, я… Я поступлю в гувернантки!

Люси рассмеялась: страшная угроза! Но она смотрела на вещи более трезво.

— Право же, не знаю, что тебе и посоветовать. Ты знаешь, я всегда буду твоим другом, но твой дядя, безусловно, станет искать тебя здесь. Как я смогу тебя защитить в отсутствие отца? Да и, по правде говоря, даже если бы он был здесь, я почти не сомневаюсь, что он счел бы своим долгом отправить тебя обратно к дяде. Ты знаешь, они оба — члены магистрата, и хотя отец недолюбливает твоего дядюшку, он питает к нему уважение. На днях он сказал мне, что Гернинг может попасть в яблочко лучше, чем многие, а тебе известно, что в устах моего отца это высокая похвала. Ох, если бы только завещание твоего отца осталось в силе и он назначил бы тебе другого опекуна… Но в этих условиях… Боюсь, что до двадцати одного года ты во власти мистера Гернинга.

— Я была в его власти, — сказала Дженнифер, поднимаясь, — но, как видишь, сбежала. Жаль, что ты не можешь мне помочь, Люси, но раз так, позволь мне попрощаться.

— Ну-ну, Дженни, ты же знаешь меня. Прошу, перестань разыгрывать передо мной трагедию. Я закончила читать мораль. Если ты и впрямь решила бунтовать, я с тобой. Но что мы можем? Здесь тебя не спрятать; через три дня все соседи будут знать об этом.

— Я подумала, — сказала Дженнифер, вновь усаживаясь рядом с подругой, — может, уговорить твоего отца, чтобы он отправил меня к тете Джулии в Йоркшир. Она всегда была добра ко мне и, уж конечно, убедит родственников принять меня.

Лицо Люси выразило сомнение.

— Любовь моя, мне кажется, ты строишь иллюзии. Только вспомни тетю Джулию: мы же звали ее мадам Мышка, помнишь? Боюсь, что ее смелость соответствует ее прозвищу. Уж поверь мне, если она не отправит тебя к дяде сразу, она предъявит тебя ему по первому же требованию.

Дженнифер мрачно кивнула. Эти слова были точным подтверждением ее собственных невысказанных опасений.

— Тогда что же мне делать? Только прятаться, пока мне не исполнится двадцать один, и я стану сама себе хозяйкой. Уж тогда-то я быстренько укажу на дверь своему банкирскому дяде. Но четыре года — срок долгий.

— Очень долгий. — Внезапно Люси вскочила и бросилась к своему письменному столу. — Мне кажется, я придумала! — Она стала возбужденно рыться в бумагах и вернулась, держа в руках исчирканный, сильно пахнущий лавандой листочек почтовой бумаги. — Моя кузина Лавиния, — объяснила она Дженнифер. — Я получила только вчера письмо от нее. Я вспомнила о нем, только когда ты сказала, что готова стать гувернанткой. Но ты правда осмелишься Дженни?

— Я сделаю все что угодно, только бы не подчиниться дядюшке с этим его ловцом состояний. Но что ты имеешь в виду? Что ты придумала?

Люси сосредоточенно разбирала паутинообразный почерк.

— Письма дорогой кузины Лавинии очень трудно читать, и признаюсь, часто, поскольку она пишет совершенно ни о чем, я бросаю их недочитанными. Но я уверена, здесь было что-то насчет гувернантки. Ага, вот: «…в растерянности, дорогая Люси, мисс Милворд (это гувернантка) имела наглость тайно сбежать с помощником приходского священника…»; дальше совершенно неразборчиво, дорогая кузина Лавиния явно в расстроенных чувствах… Что это… «хандрю»… Это уж точно, хандрит… «дети абсолютно неуправляемы…» — Люси отложила письмо.

— Бедная кузина Лавиния! Самая глупая женщина, Дженни, из всех кого я когда-либо встречала. А уж насчет «управляться с детьми»… Да она управляется с ними хуже, чем курица с выводком утят. Ее муж умер несколько лет тому назад, и с тех пор мисс Милворд была ее правой рукой. Я не могу представить этот дом без Милли — так они ее называли. Полагаю, она устала быть «мастером на все руки»: компаньонкой, гувернанткой, помощницей, философом и подругой моей глупой кузины и решила позаботиться о себе и выйти замуж. Боюсь, правда, их ожидают трудности, если кузина Лавиния решит их не прощать… Но — к делу: чувствуешь, куда я клоню?

— Полагаю, я должна занять место неоценимой мисс Милворд. Но скажи-ка мне о моих подопечных. Они что, и впрямь беспокойные бандиты?

— Нет-нет, ни в коем случае! Они всегда прекрасно слушались Милли. Только мать не может с ними справиться. Уверена, они будут уважать тебя, Дженни, уже за одно то, как ты сидишь на лошади.

Дженни рассмеялась.

— Несколько необычная рекомендация для гувернантки, ты не находишь?

— И семья необычная. Я никогда не встречала мужа Лавинии: когда я навещала ее, он всегда был где-нибудь на войне. Мне кажется, он больше любил своих лошадей, чем жену и детей. Даже ты не найдешь никаких недостатков в конюшнях Тейнинг-Парка.

— Значит, они живут в Тейнинге?

— Да. Прекрасный дом на склоне холмов. Чем-то немного напоминает твой. Я искренне думаю, что ты даже могла бы быть счастлива там, если бы сумела найти общий язык с кузиной Лавинией и детьми. На твоем попечении будут только трое. Лорд Лаверсток, старший сын, уже взрослый и, насколько я знаю, учится в Оксфорде. За ним идут двое братьев-близнецов — Эдвард и Джереми, которым скоро будет девять, и моя любимица и крестница Люсинда. Ей семь, и она бесподобный маленький бесенок.

Но Дженнифер перебила ее.

— Девятилетние мальчики! Но, дорогая, подумай, это значит — латынь и греческий! Французский, музыку и географию я могу осилить, но что касается греческих склонений и латинских пословиц — тут я пас, я в них ничего не смыслю.

Люси рассмеялась.

— Не бери в голову. Поскольку любящая мамочка не хочет отдавать их в школу, их образованием последние три года занимался тот самый помощник приходского священника. Должно быть, тут-то он и решился жениться на Милли. Неудивительно, что кузина Лавиния в шоке — такой удар: в результате одного тайного брака потерять разом и учителя, и гувернантку. Но тем больше основания полагать, что она будет бесконечно рада видеть тебя и, надеюсь, не станет придираться к твоим рекомендациям.

— Господи, Люси, а как мы их-то добудем?

— Очень просто. Мы напишем тебе наиэлегантнейшее рекомендательное письмо, а твоя тетя Джулия будет так добра, что подпишет его. Ты помнишь, как мне нравилось подделывать почерк этой старой дамы?

Дженнифер рассмеялась.

— Да! Будет только справедливо, если она мне таким образом поможет. Но, Люси, а как быть с моим гардеробом? У меня нет ничего кроме того, что на мне?

Люси оглядела ее.

— Да и это, хотя идет тебе бесспорно, едва ли годится для респектабельной гувернантки. Но я уже подумала об этом. Ты разве не помнишь, что бедняга мисс Мартиндейл, которая так терпеливо сносила все наши выходки, несколько лет тому назад простудилась и умерла здесь?

— Конечно, помню, но что нам это даст?

— Только то, что ее единственный родственник — брат, который всегда ею пренебрегал, и не подумал забрать ее вещи. Так что они до сих пор где-то на чердаке, и из них мы тебе подберем прекрасный гардероб гувернантки — ты будешь самая наиэлегантная из всех, кто когда-либо заставлял выпрямлять спину и бил линейкой по пальцам.

У Дженнифер вытянулось лицо.

— Одежду мисс Мартиндейл? Люси, пощади!

Подруга была непреклонна.

— Выбирай: либо это, либо Джордж Феррис. Что до меня, Дженни, то скажу тебе прямо: я готова десять раз выйти замуж, только бы не идти в гувернантки. Ну же, еще не поздно передумать. Скачи обратно, извинись перед дядей и выходи за мистера Ферриса. В конце концов, муж есть муж, будь он хоть трижды младший сын.

— Нет, — подбородок Дженнифер упрямо вздернулся. — Я не выйду за него, будь он сам принц Леопольд. Давай сюда эти платья, Люси. Нельзя терять времени, если я хочу добраться до Тейнинга сегодня.

Они отправились на чердак, где — Люси хихикая, а Дженнифер закатывая глаза — подобрали для последней гардероб из безнадежно вышедших из моды креповых и бумазейных платьев покойной мисс Мартиндейл. Наконец обшарпанный сундучок был упакован, и Джейн, сопротивляясь, влезла в дорожное платье сизого цвета, завышенная талия и узкие рукава которого выдавали его древний возраст.

— Ну вот, — с триумфом произнесла Люси, — теперь осталось только разделаться с твоими новомодными кудряшками, прикрыть все вот этой штуковиной, и ты с ног до головы будешь выглядеть совершенно надежной каргой. Нет-нет, и не думай протестовать. Кузина Лавиния — слишком увядшая красавица, чтобы вынести рядом с собой красотку вроде тебя в твоем естественном виде. Но уверяю, когда она к тебе привыкнет, то перестанет тебя замечать. Тогда ты сможешь внести свои изменения в туалеты мисс Мартиндейл. Но чтобы произвести первое впечатление, ты должна мне подчиниться.

Дженнифер нехотя признала мудрость сказанного и скрепя сердце приготовилась быть каргой, хотя и настояла на том, чтобы вместе с мятыми, как бы пожеванными вещами мисс Мартиндейл уложить и свой зеленый костюм для верховой езды.

Затем они сочинили письмо от тети Джулии, в котором «мисс Дженни Фэрбенк» была отрекомендована как дочь обедневшего священника, в высшей степени надежная, утонченная и — к ужасу Дженнифер — ведущая исключительно трезвый образ жизни.

— Уверяю, дорогая, это совершенно необходимо. У бедной кузины Лавинии однажды была гувернантка, которая пристрастилась к миндальной наливке. Она этого забыть не может.

— Горю от нетерпения познакомиться с твоей кузиной Лавинией, — мрачно сказала Дженнифер, героически устраивая на голове шляпенцию каштанового цвета так, чтобы она уж совсем ей не шла; ее темно-рыжие кудри Люси причесала по фасону 1810 года. Она повернулась к зеркалу.

— Сойдет?

— Восхитительно. Никогда бы не подумала, Дженни, что ты можешь выглядеть так респектабельно.

Она сделала реверанс.

— Благодарю, любовь моя. Ах да, сделай мне еще одно одолжение. Прикажи конюху выпустить Звездного. Он найдет дорогу домой, и дядюшка проведет счастливую ночь в уверенности, что я валяюсь мертвая в каком-нибудь каменном карьере, а он унаследует мои богатства. А завтра пошли ему это письмо со своим новым слугой — он никогда еще не был в нашем доме и, следовательно, его не свяжут с тобой. Я сообщаю дяде, что буду жить как считаю нужным до двадцати одного года, а тогда захочу получить строгий отчет об управлением моим состоянием и поместьем. Дядя Гернинг грубиян, но не дурак. При таком предупреждении он не станет рисковать своим именем и грабить меня. А теперь, Люси, прощай. Пиши иногда своей мисс Фэрбенк, чтобы я знала, как ты поживаешь.

III

Успеху задуманного плаца в немалой степени способствовало то, что кучер Фэвершемов служил у них с тех пор, как Люси себя помнила, и был бесконечно предан и ей, и Дженнифер. Выражение его лица, когда он впервые увидел Дженнифер в позаимствованном бумазейном платье, чуть было не лишило девушек мужества, но он, хотя и с неодобрением, однако, не возражая, выслушал наставления Люси о том, что он ни словом не должен обмолвиться слугам леди Лаверсток, кто такая Дженнифер. Поджав губы от обиды при одном намеке на то, что он способен насплетничать, он, однако, стоически подчинился и домчал Дженни до Тейнинга еще до того, как последний луч солнца погас на небосклоне.

Лаверсток-Холл, построенный в лесопарковой зоне на склонах ниже Чанктонбери Ринг, в сумерках выглядел огромным и мрачным. Света не было видно. У дверей Дженнифер на минуту охватил невольный страх. А что если леди Лаверсток куда-нибудь уехала? Или откажется ее принять? Что тогда? Но была не была, отступать некуда. Собрав всю свою решимость, она с облегчением увидела, что в высоких окнах по обе стороны парадной двери появился мерцающий свет. Дверь открылась, и на пороге появился удивленный лакей; было очевидно, что он одевался в спешке. С высокомерным неодобрением он оглядел Дженнифер с головы до ног. Напомнив себе, что ее новое место в жизни требует вести себя робко, она подавила свой гнев и подала ему письмо Люси, пробормотав едва слышно объяснения. Получив высокомерное предложение подождать внутри, она бросила последний взгляд на родного кучера, на головы лошадей и скользнула в дверь с сердцем, замиравшим от истинных и воображаемых страхов.

Ей показалось, что она ждала долго в промозглой маленькой прихожей. Миледи, как сказал лакей, все еще пила чай. Было маловероятно, что эта церемония будет прервана по столь ничтожному поводу, как приезд новой гувернантки. Дженнифер нервно ходила из угла в угол, пытаясь собраться с мыслями, когда услышала взрыв детского смеха в холле. Вдруг дверь с грохотом распахнулась, и в комнату вбежала маленькая девочка, вся в развевающихся черных кудряшках, а сразу за нею влетели два мальчугана постарше. Не заметив отошедшую к окну Дженнифер, они схватили девочку, в кулачках которой были зажаты засахаренные сливы, и стали выкручивать ей руки, требуя, чтобы она отдала сливы, и не обращая внимания на ее крики и на просьбы горничной в переднике, которая прибежала за ними и стояла рядом, уговаривая мастера Эдварда и мастера Джереми, «ну пожалуйста, быть хорошими мальчиками». Малышка сначала смеялась и защищалась, но потом принялась плакать всерьез, и Дженнифер сочла уместным вмешаться. Быстрым шагом подойдя к ним, она разняла детей и, придерживая мальчиков на расстоянии вытянутых рук, оглядела их.

— Что за невоспитанность, — воскликнула она. — Деритесь друг с другом, если хотите, но нападать на девочку стыдно; к тому же она младше вас.

— Но ей всегда достается все самое лучшее, — запротестовал один из близнецов, тот, что был повыше, и которого, как Дженнифер поняла из бормотания горничной, звали Эдвард.

— Тогда ей следует с вами поделиться.

Так получилось, что леди Лаверсток, войдя в комнату в раздумьях о том, какие бы вопросы задать новой гувернантке, которую направила к ней кузина, с удивлением застала следующую живую картину.

Посреди комнаты на корточках сидела Дженнифер, а вокруг нее толпились дети.

— …И одна Люсинде, эта — Эдварду, эта — Джереми и одна лишняя. Она достанется тому, кто первый ляжет в постель. Вот, — она протянула сливу горничной, — вы отдадите награду.

— Ха-ха, — закричал Джереми, — я обгоню их, точно! Люсинда не умеет расстегивать пуговицы, а Эдвард всегда забывает слова молитвы.

На этом дети выбежали из комнаты; за ними поспешила горничная, бросив Дженнифер исполненный благодарности взгляд и многозначительно посмотрев на свою хозяйку, которую Дженнифер заметила только теперь.

— Ох, — ей даже не понадобилось разыгрывать смущение. — Прошу прощения, я не заметила… — Она виновато поднялась и сделала низкий реверанс. Положено ли гувернанткам делать реверансы, она не знала, но лучше не рисковать.

Реверанс, похоже, был воспринят благосклонно. Леди Лаверсток расправила свои малиновые юбки и уселась на тахту — олицетворение томной красоты, да и только.

Оценив ее белокурую, хрупкую, ухоженную красивость, Дженнифер сделала быструю женскую прикидку и решила, что ее хозяйке около сорока. Манеры, однако, свидетельствовали о том, что леди никогда не перешагивала двадцатилетний рубеж.

— Здравствуйте, мисс Фэрбенк. — Последовал томный вздох. — Вы выглядите очень молодо, — с упреком произнесла она, — в письме кузина не упомянула об этом, но — оценивающий взгляд задержался на вышедшей из моды шляпке и заштопанных перчатках, — вы, кажется, одарены умением обращаться с детьми.

— Я люблю их, миледи, — сказала Дженнифер, и это была правда.

— Ах… любовь, — произнесла красавица, — что до этого… Я их обожаю, но это не способствует тому, чтобы они меня слушались. Если вы знаете секрет, как этого достичь, что ж… то что вы молоды, возможно, в конце концов не так уж плохо. Но перейдем к вещам практическим…

И к удивлению Дженнифер она устроила ей на редкость профессиональный перекрестный допрос для выяснения ее знаний. Допрос длился четверть часа, в течение которых Дженнифер пришлось в спешке импровизировать. Наконец дама удовлетворенно вздохнула.

— Полагаю, вы действительно подойдете. Позвоните, пожалуйста. Хокинс проводит вас в вашу комнату. Мэри приглядывала за вашими подопечными и, я уверена, с удовольствием расскажет вам обо всем, что вам нужно знать.

Так Дженнифер оказалась обладательницей маленькой комнатушки, которую, к ее радости, ей не надо было делить с детьми, и жалованья десять фунтов в год. Неплохо, решила она, для первого заработка наследницы.

Да и жизнь ее здесь была не так уж плоха. Ее ученики, хотя и прискорбно избалованные матерью, признали ее твердую руку с уважением и, как ей думалось с облегчением. Дети не любят, когда их балуют. Они с удовольствием подчинились заведенному порядку уроков и прогулок. Пастор, чтобы загладить вину своего помощника, согласился заниматься с мальчиками, и Дженнифер с облегчением обнаружила, что ее собственных знаний вполне достаточно для занятий с Люсиндой, которую, казалось, вообще никогда ничему не учили. Этому нашлось объяснение, когда однажды леди Лаверсток в своей томной манере заметила, что учение — штука бесконечно скучная и для женщин это — просто печальная потеря времени, и вскоре Дженнифер поняла, что обязательными для Люсинды являются только занятия с учителями пения и танцев.

— Мальчики — другое дело, — вздыхала леди Лаверсток. — Их опекун — тиран с очень строгими взглядами на образование — имеет обыкновение совершать неожиданные набеги на Лаверсток-Холл и всегда проверяет их успехи в латыни.

— Очень хочет послать их в школу, — стенала обожающая, хоть и не очень внимательная мамаша, — в этот варварский Итон, чтобы их там заучили до смерти. Не знаю, как я это переживу.

Рассказы мальчиков звучали несколько по-другому. Из их слов можно было решить, что дядя Джордж — молодчина, троянец, коринфянин, — они выискивали в своем школьном лексиконе достойные его эпитеты.

Что касается Люсинды, то он однажды привез ей куклу с настоящими волосами и в шелковом платье аж из самого Парижа: ее сердечко принадлежало ему навек. Дженнифер со смешанными чувствами ожидала очередного приезда образца всех добродетелей. Она понимала, что уж слишком легко удалось ей пристроиться при леди Лаверсток. Сумеет ли она с той же легкостью удовлетворить требования пресловутого опекуна?

Пока же время довольно мирно текло от музыкального урока к географическому. Дженнифер находила все большее удовольствие в своей странной новой жизни. Никогда прежде ей не приходило в голову, что под нежеланной опекой дядюшки она больше всего страдала от скуки. Ей было абсолютно нечего делать и, что еще хуже, не о ком заботиться. Теперь же все было наоборот. Леди Лаверсток, которая имела обыкновение оставаться в постели до послеполуденного часа, была совершенно удовлетворена, проводя с детьми приличествующие полчаса «обожания» после обеда. Сколько-нибудь более продолжительное время в их обществе сразу вызывало приступ ипохондрии. Так что жизнь детей неизбежно вращалась вокруг Дженнифер.

Она в свою очередь также вскоре привязалась к ним. Она стала находить радость в том, что была постоянно нужна им, надобилось все ее время и все ее терпение: быть третейским судьей в споре, починить игрушку, а то и просто выслушать рассказ об их похождениях. Пребывание в их обществе превратилось из обязанности в удовольствие. К тому же она обнаружила, что просто быть вдали от дяди и тети — уже само по себе счастье. Люси писала ей, что соседям сказали, будто она — в Италии для поправки здоровья. Никто не поднимал тревоги по поводу ее исчезновения и ее не искали. Гернинги выкручивались как умели и, несомненно, наслаждались тем временем жизнью в ее поместье. Люси сообщала, что мистер Феррис не появлялся. Дженнифер было любопытно, какую историю сочинили для него.

Лето незаметно перешло в осень. Дженнифер попробовала укладывать волосы более современно, и никто, кроме Люсинды, этого не заметил. Люси была права. Когда окружающие привыкают к гувернанткам, они перестают замечать их, как картины на стенах. Она начала думать, что сможет прожить здесь в безопасности до своего двадцать первого дня рождения.

Но вот в одно солнечное октябрьское утро Люсинда не явилась в назначенное время на урок. Поначалу Дженнифер не встревожилась: в последнее время девочка слишком хорошо себя вела. Конечно же, чудесное утро было столь соблазнительно, что она не вытерпела и убежала с братьями к дому священника. Она скоро вернется: хотя девочка всеми силами старалась этого не показать, ей нравились уроки.

Но время шло, а Люсинда не появлялась. Дженнифер позвонила и спросила пришедшего лакея, не видел ли он ребенка. Если вначале слуги всячески старались показать свое превосходство над новой гувернанткой, то теперь даже самые старшие из них уважали ее, распознав решительность за ее спокойной манерой обращения. «Нет, — вежливо ответил лакей, — он не видел детей, но узнает у других». Вскоре он вернулся в беспокойстве. Новый молодой конюх признался, что по приказу Джереми оседлал всех трех пони. Как объяснил лакей, был день охоты, и охотники съезжались на большом лугу.

— Охота? — Дженнифер вскочила со стула, как ужаленная. — Люсинда? Семилетний ребенок! С ума сойти!

Слетев вниз, она поспешила на задний двор к конюшням. Со своего приезда она ни разу не садилась на лошадь, но дорогу к конюшням знала прекрасно: именно здесь в разговорах со старым конюхом Чарли дети проводили большую часть времени. Но сегодня на конюшне было подозрительно тихо. Чарли нигде не было. Только Гарри, новенький конюх, вываживал на поляне крупного серого скакуна. От восторга перед его статью у Дженнифер перехватило дыхание. Он явно не принадлежал леди Лаверсток, которая решалась садиться только на тишайших дамских лошадок. Дженнифер сообразила, что этот скакун — именно то, что ей надо.

— Быстро, — приказала Дженнифер, — седлай его. Возьми дамское седло леди Лаверсток.

— Этого? — конюх в растерянности уставился на нее. — Сомневаюсь, чтобы хозяин…

— Чепуха! Нечего ссылаться на хозяина, — на какое-то мгновение она снова превратилась в мисс Перчис, — седлай сию же минуту. Это вопрос жизни и смерти.

Нехотя, но очень быстро он сделал все, что она приказывала, бросая неодобрительные взгляды на ее домашнее платье. Она тоже секунду помедлила из-за своего неподходящего наряда, но лишь секунду, не больше. И вот она уже в седле и с радостью ощущает под собой уверенные движения коня, направляя его к воротам, мимо, вдоль склона холма и к большому лугу.

В чистом утреннем воздухе она уже слышит лай собак и резкие звуки охотничьих рожков. Нельзя терять времени. Мальчики держатся в седле достаточно хорошо и могут следовать за охотой, хотя их робкая мать никогда бы этого не позволила, но маленькая Люсинда еще слишком неуверенно сидит на пони.

Переведя своего статного скакуна в галоп, Дженнифер надеялась только на то, что кто-нибудь из соседей узнает и остановит девочку. Но в глубине души она знала, что это очень слабая надежда — люди в азарте охоты мало что замечали. По мере приближения к большому лугу она все лучше понимала, что опаздывает. Собачий лай усилился: охота двинулась. Ориентируясь по звукам, она свернула на узкую белую дорожку, сбоку пересекавшую холм. С этой стороны она догонит по крайней мере отстающих. Она прекрасно понимала, что маленький пухленький пони Люсинды не будет среди первых.

Но когда она вывернула из-за холма и увидела растянувшуюся по дальнему склону под углом к ней охоту, у нее от ужаса перехватило дыхание. Джереми и Эдвард — а жирненький пони Люсинды бежал между ними — были в первых рядах. Стиснув зубы, она вновь бросила своего послушного коня в галоп. Ей понадобятся все его силы. Бешеная скачка несла ее по склону одного холма, в то время как охота спускалась уже по склону следующего. Теперь ее уже увидели. Не заботясь ни о чем, она механически отметила шутливые замечания по поводу ее дикого появления, которыми обменивались отставшие от охоты всадники. На полном скаку обогнав их, она решила срезать угол через поле и лишь в последнюю минуту увидела (она совсем не знала этой местности), что позади поля тянется глубокий ров. Времени искать объезд не оставалось, она послала скакуна через ров, который он преодолел одним прыжком, а она с удовольствием отметила, что угадала в нем отличного прыгуна.

Наконец она почти догнала охоту и уже могла различить маленькую фигурку Люсинды, трясшуюся чуть позади братьев. Может, все еще и обойдется. Затем она увидела, как собаки, а за ними всадники скрылись в рощице.

Что будет с Люсиндой там, в роще, ведь она никогда не скакала нигде, кроме открытых полян Лаверсток-Парка? Впервые в жизни Дженнифер пожалела, что у нее нет шпор, но ее серый конь увеличил скорость, как только она толкнула его каблуком в бок. И вдруг в ту минуту, когда в общем-то решалась судьба девочки, Дженнифер совершенно некстати подумала, что не знает, как его зовут.

Она была уже совсем недалеко от детей, находившихся на опушке, когда увидела, что ветка, потревоженная лошадкой Джереми, стегнула пони Люсинды, который шел слишком близко сзади. Всхрапнув от испуга, пони понесся вдоль опушки, и девочка совершенно потеряла над ним контроль. Теперь, скача как одержимая, Дженнифер бросилась за ним… догнала… поскакала рядом, затем, осторожно наклонившись, положила руку поверх полненьких кулачков Люсинды, в которых та все еще судорожно сжимала поводья.

Несколько секунд серый гигант и маленький пони скакали бок о бок, а Дженнифер молилась, чтобы Люсинда продержалась еще немного. Потом, когда серый, подчиняясь ее команде, замедлил бег, она с облегчением почувствовала, что малыш, успокоенный присутствием большой лошади, делает то же самое. Наконец, остановившись, Дженнифер спрыгнула на землю и обняла Люсинду, которая от испуга рыдала.

— Ну-ну, успокойся, все позади, моя дорогая, все в порядке, — прижимала она к себе девочку.

— Вот это да! — сзади раздался голос Эдварда, — здоровы же вы скакать! Да вы просто настоящий троянец, да и только!

Взглянув поверх головы рыдавшей Люсинды, она с облегчением увидела, что оба мальчика последовали за нею. Тут же были и еще несколько человек, любопытство которых по поводу ее действий пересилило возбуждение погони за лисой.

Понимая, что вызывает интерес своим необычным появлением и нарядом и чувствует себя от этого неловко, Дженнифер сделала короткий, но суровый выговор мальчикам, приказала им следовать домой за нею и снова взобралась в седло при помощи притихшего Эдварда. Затем, быстрым взглядом окинув столпившихся и убедившись, что все присутствующие знают ее не иначе как «мисс Фэрбенк», она покрепче ухватила поводья Люсинды и направилась к дому.

Люсинду все еще трясло, и Дженнифер выбрала кружной путь домой по дороге, чтобы не испугать девочку еще раз при поездке полями, где могли быть всякие неожиданности. Очень подавленные, мальчики тихо ехали сзади, вполголоса обмениваясь впечатлениями от ее бешеного галопа им наперерез. Она была слишком занята тем, чтобы ободрить Люсинду, и не обращала на них внимания. Достигнув въезда в Лаверсток-Парк, она немного помедлила. Рискнуть и подъехать вместе с ними к парадному крыльцу? Так рано утром здесь обычно никого не было — она никогда не замечала, чтобы леди Лаверсток спускалась вниз раньше часа дня, а было очевидно, что Люсинда совершенно измучена, ее всю трясло от пережитых волнений. Дженнифер смело повернула к воротам, которые тем временем открыла пухленькая жена привратника миссис Меггз с выражением удивления и неодобрения на лице.

Когда они ехала по извивавшейся обсаженной деревьями аллее, Джереми, пришпорив своего пони, догнал Дженнифер.

— Послушайте, мисс Фэрбенк, вы не скажете, правда? Мама будет так разгневана и убита! — Он с беспокойством посмотрел на нее, и за его внешне спокойными словами чувствовалась глубокая скрытая мольба.

Она улыбнулась.

— На этот раз не скажу, Джереми. Но больше — никаких охот, обещай.

— Клянусь честью, — начал он и запнулся, ахнув, — попались, клянусь Юпитером!

Она хотела поругать его за восклицание, но, взглянув вперед, увидела, чем оно вызвано, и в свою очередь ахнула. Они вывернули из-за последнего поворота аллеи и теперь находились на широкой площадке перед центральным входом, куда обычно подъезжали экипажи. На верхней площадке широких ступенек, ведущих к входу, перед ними предстала ужасающая живая картина. Леди Лаверсток, как это ни странно, уже встала, она, одетая наполовину в этот неприлично ранний час, висела на руке высокого мужчины, глубокий траур которого, казалось, только подчеркивал его гнев. До того как он двинулся к ней, Дженнифер успела заметить только его сверкающие синие глаза под нависшими черными бровями; леди Лаверсток так и продолжала висеть на его руке, онемевшая и готовая расплакаться.

— Итак, — взбешенный взгляд прошелся по Дженнифер с головы до пят. — Это, я полагаю, и есть твоя изумительная новая гувернантка, Лавиния. Вы не говорили, что она еще и учит детей верховой езде. Я так же не совсем понимаю, почему она решила оказать мне честь, позаимствовав моего коня.

— Ох, лорд Мэйнверинг, я так расстроена, — начала леди Лаверсток, а Дженнифер тем временем соскочила с седла, позабыв, что на ней измятое муслиновое платье мисс Мартиндейл; она повернулась к незнакомцу, готовая дать резкий отпор. До сих пор никто в ее короткой жизни не разглядывал ее так нахально. И тут она вспомнила: да, именно так и обращаются с гувернантками. Проглотив негодование, она повернулась к леди Лаверсток.

— Действительно, миледи, приношу тысячу извинений. — Она начала выдавливать из себя слова, но Джереми перебил ее:

— Но, мама, дядя Джордж, вы все неправильно понимаете. Мисс Фэрбенк — настоящий герой, я имею в виду героиня. Она — настоящий троянец, она спасла жизнь этой глупышке Люсинде, когда ее пони понес. Она не заслужила ваших упреков и, ох, дядя Джордж, вы бы только видели, как она скачет! Она перепрыгнула на Молниеносном канаву за десятиакровым полем.

— Тогда я очень ей благодарен, что конь вернулся домой без повреждений, — произнес чернобровый джентльмен. — Хотя мне еще предстоит свыкнуться с мыслью, что верховая езда входит в обязанности гувернантки. Но пойдемте, Лавиния, вы простудитесь, да и Молниеносный может схватить простуду. Мы в доме послушаем об этих странных приключениях.

— Так его зовут Молниеносный? — Дженнифер на минуту забылась. — Действительно, это имя ему подходит.

— Счастлив, что вы его одобряете.

Покраснев от иронии, прозвучавшей в тоне его слов, и еще раз пробормотав извинения перед леди Лаверсток, она повернулась и повела Молниеносного и пони Люсинды к конюшням.

— Будьте так добры, — прозвучал ей вслед ненавистный голос, — отведите Молниеносного прямо к конюху, чтобы он вытер его.

Невыносимое оскорбление — чтобы она передавала приказания конюху! Впервые за все это время она почувствовала ненависть к своему подчиненному положению. Чтобы только она ни дала, чтобы на минуту стать мисс Перчис из Дентон-Холла и высказать все этому противному незнакомцу.

Но она не должна этого делать. Она не может поступиться своей безопасностью ради сиюминутного удовольствия. Внутренне кипя, она вполуха слушала щебетанье детей, которые радовались (а она не находила в себе сил разделить с ними эту радость) приезду дяди Джорджа.

— На самом деле он нам вовсе не дядя, — объяснил Джереми, — он лучший друг и кузен нашего отца. Они вместе воевали на Полуострове, и отец назначил его нашим опекуном.

— Да, — вторил Эдвард, — и мама очень рассердилась и сказала, что это оскорбление — назначать такого молодого человека опекуном, но Милли сказала, что мама с этим скоро смирится.

— Угу, — добавила маленькая Люсинда, уже несколько оправившаяся. — И Милли сказала, что хорошо бы мама вышла за него замуж, чтобы отблагодарить его за все заботы. Я слышала, как она это говорила мистеру Питгуду.

Дженнифер уже было хотела сделать Люсинде выговор за передачу сплетен, когда ее остановило замечание Джереми:

— Думаю, дядя Джордж приехал проверить, годитесь ли вы нам в гувернантки, мисс Фэрбенк. Он говорит, что у мамы соображения не больше чем у курицы.

Дженнифер так ужаснулась при мысли, что противный чужак хоть в какой-то степени будет решать ее судьбу, что забыла упрекнуть Джереми за его высказывания о матери. Она механически слушала болтовню Эдварда:

— Клянусь Юпитером, готов выдержать шесть порок, но не упустил бы возможность понаблюдать за выражением его лица, когда он увидел мисс Фэрбенк на Молниеносном. Господи, да он даже Лаверстоку не разрешает ездить на нем!

Они были уже на заднем дворе, и Эдвард воскликнул:

— Смотрите, Серебристый здесь. Значит Лаверсток тоже приехал! Ура!

И действительно, когда они вошли в дом, они увидели необычную суету. Лорд Мэйнверинг приехал неожиданно, прихватив с собой Чарльза Лаверстока, у которого вроде бы были небольшие неприятности в Оксфорде из-за того, что он притащил на занятия по богословию ручную обезьянку, и она от него сбежала.

Люсинда выболтала все это Дженнифер, быстро влезая в свое лучшее муслиновое платье в цветочек и ожидая, когда детей позовут присоединиться во время десерта к взрослым.

Дженнифер в отличие от Люсинды мысленно просила Господа, чтобы их вообще не позвали. Она слишком часто наблюдала, что приходится терпеть гувернанткам в таких случаях, и от всей души желала, чтобы эта участь ее миновала. Кроме того, было что-то невыносимое в одной только мысли о следующей встрече с высокомерным лордом Мэйнверингом, тем более что защитой ей могло служить лишь вылинявшее скучно-коричневое лучшее шелковое платье мисс Мартиндейл.

Пока Люсинда трещала о своем любимом старшем брате и добром дяде Джордже, который наверное привез ей подарок (а вдруг нет?), Дженнифер бросила мрачный взгляд на свое отражение в зеркале, перед которым укладывала кудряшки Люсинды. Невозможно предстать перед лордом Мэйнверингом в этом потерявшем вид наряде мисс Мартиндейл. Но Люсинда, поймав в зеркале взгляд Дженнифер, произнесла с любовью:

— Как чудесно вы выглядите, мисс Фэрбенк. Это платье ужасно вам идет.

Улыбаясь тому, как девочка копирует высказывания матери, Дженнифер с благодарностью согласилась; в том, что говорил ребенок, действительно что-то было. Нетерпеливая, но удачливая швея, она провела несколько вечеров над этим платьем, стараясь улучшить его фасон и стиль; и действительно, этот красновато-коричневый цвет хорошо оттенял ее рыжевато-каштановые волосы. Когда, наконец, с ужасом ожидаемый призыв поступил, она последовала за детьми в спокойной уверенности, что лорд Мэйнверинг, уж конечно, увидит, насколько она отличается от той встрепанной девчонки, которую он встретил утром.

Но лорд Мэйнверинг был погружен в разговор с леди Лаверсток и уделил Дженнифер внимания не больше, чем требовала элементарная вежливость. Наблюдая, как его черноволосая голова склоняется к белокурым локонам леди Лаверсток, Дженнифер задумалась, нет ли правды в словах Милли. Что же, помоги, Господи, леди Лаверсток, если она выйдет за него замуж: не с ее увядшими прелестями усмирять его нрав.

Тем временем ее подопечные радостно льнули к своему старшему брату, потихоньку полизывая вино из его бокала и выпытывая подробности истории с обезьянкой. Приятный молодой человек с открытым лицом, Чарльз Лаверсток смотрел снизу вверх на своего родственника и опекуна и стремился подражать элегантности его одежды и манер. Нынешним вечером лицо Чарльза раскраснелось, а речь была слишком быстрой. Дженнифер подозревала, что он утопил заунывные упреки матери в слишком большом количестве кларета. К его огорчению, он так превозносил ее успехи в верховой езде, о чем поведали ему братья, что при первой же возможности она сочла за лучшее увести своих недовольных, но послушных воспитанников наверх.

IV

В Лаверсток-Холле наступила эра необычного веселья. С мебели в больших парадных комнатах сняли чехлы, начистили люстры, в несметных количествах закупили свечи и наняли в деревне двух девушек натирать паркетные площади; короче, теперь для соседей леди Лаверсток была дома.

В своей ноющей манере она много ворчала по поводу усилий, требовавшихся от нее, но Дженнифер было ясно, что она наслаждалась всем этим, чувствуя, что присутствие лорда Мэйнверинга и старшего сына освобождает ее от ограничений, налагаемых вдовством. Поначалу Дженнифер была удивлена тем, с какой охотой лорд Мэйнверинг участвовал во всех ее приемах — он совсем не показался Дженнифер светским человеком, да и почти не пытался скрывать облегчение, когда какая-нибудь особенно говорливая группа местных болтунов наконец убывала домой. Естественно, что именно в то время, когда в гостиной присутствовал десяток скучнейших представителей местной знати, леди Лаверсток имела обыкновение звонить и приглашать в гостиную детей. Дженнифер то и дело приходилось сопровождать в розарий или теплицу то какую-нибудь высокопоставленную вдовушку, то преданную компаньонку.

В такие моменты она все чаще испытывала сожаление, что не сумела подыскать себе убежище подальше от дома. Когда по утрам заявлялись новые визитеры, она всякий раз переживала приступ страха, что среди них окажется ее знакомый, и успокаивала себя размышлениями о том, насколько это маловероятно — ведь она почти не бывала в обществе с тех пор, как пришло известие о гибели родных при Ватерлоо.

Кроме того, она скоро поняла и то, какие посетители зачастили в Лаверсток-Холл, и то, что крылось за удивительной любезностью лорда Мэйнверинга. По существу, он находился на работе, завоевывая популярность среди местных избирателей. Когда Дженнифер спускалась с детьми к десерту, ей удавалось уловить множество обрывков разговоров, и она понимала, что дела идут довольно туго. Из вечера в вечер, когда женщины поднимались, а мужчины оставались за своими бокалами вина, она слышала возобновлявшиеся споры. Казалось, что, по мнению своих сторонников, Мэйнверинг слишком далеко заходил в своем радикализме. Каждый вечер он оказывался под обстрелом, иногда спор начинался еще до того, как дамы успевали выйти из-за стола: на Мэйнверинга нападали за его дружбу с Бурдеттом и Хантом, собрания и петиции которых, на взгляд нападавших, были причиной нынешней нестабильной обстановки в стране. «Расколоть партию», «уже давно не участвуют в политике», «роспуск», «да пошел он подальше» — такие и им подобные мрачные фразы эхом отдавались в залах Лаверстока, когда джентльмены, наконец, гораздо позднее присоединялись к дамам, чтобы выпить чаю и посплетничать.

Дженнифер обнаружила, что невольно восхищается той мастерской легкостью, с какой Мэйнверинг обходился со своими противниками. С безупречной вежливостью, которая удивляла ее, он выносил все нападки, опровергая аргументы и в конце концов каким-то образом убеждал оппонентов в том, что они-де с самого начала были на его стороне, а он — на их.

Для детей это было время постоянного возбуждения. Все труднее было удерживать их на занятиях. Мальчиков приходилось водить на утренние занятия чуть ли не на поводу, а Люсинда никак не могла усидеть над своей тетрадкой и постоянно вскакивала, чтобы выглянуть за дверь, отделявшую детскую половину от главной лестницы.

Однажды утром, услышав необычный для столь раннего часа шум внизу, Люсинда выскочила за дверь и вернулась обиженная:

— Это низко! Они уехали кататься и даже не подумали взять меня.

Искренне пожалев девочку, Дженнифер прилагала все усилия, чтобы развлечь ее, но Люсинда хмурилась и хныкала до тех пор, пока с криками не прибежали на обед братья. Они были вне себя от возбуждения. В конюшнях они видели старшего брата, и тот пригласил их всех покататься после обеда. Уже некоторое время Дженнифер замечала, что Чарльзу Лаверстоку требовательное общество лорда Мэйнверинга нравилось столь же мало, сколь и светская болтовня матери, и он все больше времени проводил в детской, где его встречали обожающие взгляды и от него не требовали ни глубокомыслия, ни светских формальностей. Дети были в восторге от приглашения, Дженнифер же испытывала некоторые сомнения.

— Но мы можем ехать только в карете, — сожалел Эдвард. — Дядя Джордж взял коляску.

— Но я полагала, что лорд Лаверсток уже уехал, — сказала Дженнифер, оттягивая время.

Можно ли принять такое приглашение? Как бы поступила в таком случае мисс Мартиндейл?

— Нет-нет, — заверил Джереми. — Уехали только мама и дядя Джордж. Они, несомненно, поехали с визитом в Петворт-Хаус. Дядя Джордж всегда ездит к лорду Эфемонту, когда бывает здесь; всем известно, что они друзья.

Люсинда надула губки:

— Ну что бы им взять меня! Мне так нравятся тамошние дети. Только подумайте, мисс Фэрбенк, они каждый день едят марципан!

— Не жалей, Люсинда, — успокоил ее Эдвард. — Гораздо интереснее покататься с Чарльзом. Он чертовски хорошо владеет кнутом, мисс Фэрбенк.

— Но не как дядя Джордж. Тот — настоящий коринфянин, — вставил его брат.

— Да, но что от этого толку, когда мама в экипаже? Спорим, он разрешит править кучеру. Знаете, мама не выносит езды быстрее, чем ползет улитка. После того раза, когда Чарльз возил ее кататься, она заявила, что больше никогда с ним не поедет.

Дженнифер, вполуха слушая эту болтовню, все еще решала про себя, прилично ли ехать и есть ли какой-нибудь предлог, чтобы не ехать, когда лорд Лаверсток влетел в детскую.

— Здравствуйте, мисс Фэрбенк, — он снял шапку со своих белокурых кудрей; в пальто с пелериной он выглядел очень импозантно. — Готовы ли эти малявки ехать со мной?

— Да-да, совершенно готовы, — закричали Джереми и Эдвард, хватая свои пальтишки, тогда как Люсинда, скорее, чем мальчики, уловив нерешительность Дженнифер, умоляюще посмотрела на нее:

— Я ведь могу поехать, мисс Фэрбенк, правда?

— Конечно, можешь, киска, — Лаверсток посадил сестру себе на плечо. — И мисс Фэрбенк тоже поедет — за тобой ведь надо следить, чтобы ты вела себя как подобает леди. Идет, мисс Фэрбенк? Мы все будем делать абсолютно прилично, обещаю вам. Клянусь, — восхищенный взгляд смерил ее с головы до ног, — с лентами вы управляетесь не хуже, чем с поводьями.

Чтобы сменить тему (она была по горло сыта обсуждениями своих приключений на охоте), Дженнифер занялась сборами Люсинды, внутренне все еще не решив, стоит ли ей сопровождать детей.

В конце концов она рассудила, что будет хуже, если она не поедет.

Было очень вероятно, что ее непоседливые подопечные попадут в беду, если за ними не будет более строгого наблюдения, а она не была уверена, что может совсем запретить поездку. Она пошла на компромисс, поставив условие, что поездка будет недолгой, и они только прокатятся по холмам. Все весело погрузились в карету. Дженнифер была довольна тем, что Лаверсток решил править сам, и таким образом у него не будет возможности произносить льстивые речи и бросать красноречивые взгляды, которыми он считал необходимым вознаграждать Дженнифер.

Она вздохнула от удовольствия, когда карета повернула по дороге, ведущей к холмам. Не считая воскресных выходов в церковь и краткой тревожной поездки на Молниеносном во время охоты, она в первый раз со дня своего пребывания выехала за пределы Лаверсток-Парка. Было приятно вдыхать влажный лесной воздух, хоть в закрытом экипаже к нему примешивалась затхлость, а когда дорога пошла вверх, стало видно море, сверкавшее под осенним солнцем. Дети тоже были в восторге, особенно когда их брат стегнул лошадей и карета понеслась вниз по склону.

Когда же они выехали на равнину, он не повернул назад, как обещал. Мальчикам это понравилось, и они не были удивлены. Стало ясно, что они и не думали, что он повернет.

— Он становится дьяволом, когда у него в руках поводья, — признался Джереми. — Интересно, куда он нас завезет?

Беспокоясь, но не желая протестовать, Дженнифер сидела тихо, разглядывая сквозь окно коричневые и коричневато-желтые поля. Время шло, Люсинде надоело сидеть на одном месте, мальчики стали шуметь, а лорд Лаверсток все еще не собирался поворачивать назад. Вдруг, к своему ужасу, Дженнифер опознала окраины Брайтона. И, пока она безрезультатно стучала по стеклу, лорд Лаверсток с триумфом подстегнул лошадей еще один, последний, разок и повернул экипаж на Стейн. Наконец с помощью Эдварда ей удалось опустить тугое стекло, и она высунулась, намереваясь усовестить Лаверстока, и тут, к своему ужасу, увидела на другой стороне улицы двух банкиров, приятелей своего дядюшки Гернинга, которые часто бывали в Дентон-Холле. Она мигом спряталась обратно в карету и склонилась к Люсинде; когда они миновали ее знакомых, она снова высунулась из окошка и так энергично «усовестила» Лаверстока, что он, поджав хвост, быстренько повернул к дому и стал погонять лошадей.

Уже темнело, когда они наконец остановились у конюшен, и Дженнифер помогла выбраться из кареты уставшим и ноющим детям. Она начала сердито выговаривать их брату, когда из стойла Молниеносного появился лорд Мэйнверинг и, подняв от удивления брови, стал их разглядывать. Вдруг оказалось, что ей нечего сказать. Подняв плачущую Люсинду и строго наказав мальчикам следовать за нею, она ушла с детьми на детскую половину и остаток вечера была в необыкновенно дурном настроении.

К счастью, детей не позвали вниз к десерту. Как и она, они были измучены долгой поездкой и протестовали лишь для порядка, когда она заявила, что собирается уложить их пораньше. Наконец наступил тот час, который она начала очень ценить в своем распорядке дня. Накинув шаль поверх своего коричневого шелкового платья, она устроилась у огня в классной комнате и, поставив ноги на каминную решетку, принялась за следующую главу «Латинской грамматики», так как проверив мальчиков, сочла, что с ними необходимо заниматься дополнительно.

Она зубрила четвертое склонение, когда дверь в классную распахнулась и на пороге появился лорд Лаверсток. Одного взгляда на его раскрасневшееся лицо и взлохмаченные кудри было достаточно, чтобы понять, что он довольно-таки пьян. «Интересно, становится ли он мрачен, как отец, или буен, как братья», — эта мысль промелькнула мгновенно, и Дженнифер поднялась и присела в своем самом формальном реверансе. Вдруг оказалось, что классная комната находится слишком далеко от остальных в этом большом доме. Но Дженнифер привыкла управляться со своими подвыпившими братьями. Она быстро поставит его на место.

— Чему обязана такой чести? — холодно спросила она.

Он подошел ближе, слегка покачиваясь.

— Пришел попросить прощения, — сказал он. — Поступил чертовски не по-джентльменски. Мэйнверинг так считает. И я считаю так же. Повез вас в Брайтон, а вы не хотели. Чертовски не хорошо. Пришел извиниться.

Он остановился передохнуть, и его взгляд остановился на книге, в которой она все еще зажимала пальцем нужную страницу.

— А теперь помешал вам читать. Такой милашке не след читать тут в одиночестве. Нужно влюбиться, а не читать про любовь.

Он протянул руку за книгой, при этом покачнувшись.

— Это не роман, милорд, а «Латинская грамматика», — она протянула ему книгу.

Он взял ее за руку.

— Нехорошо. Ferre — ик — прошу прощения — latum. У такой красотки должны быть другие дела. И не зови меня «милорд». Зови меня Чарльз. Все зовут. Зови меня «Завиток». Все зовут. И поцелуй меня. Ты самая красивая из всех рыжих гувернанток.

Он притянул ее к себе. Сопротивляясь, она почувствовала сильный запах вина и нюхательного табака, а в грудь ей врезались пуговицы его пиджака. Чья-то рука легла ему на плечо, и он отскочил в сторону.

— Идите в свою комнату, Чарльз, — сказал лорд Мэйнверинг.

Какое-то мгновение Дженнифер думала, что Лаверсток не послушается, но он, пробормотав: «Чертовски неудобно… чертовски нехорошо… Ваш покорный слуга, мисс Фэрбенк», вышел из комнаты.

Мэйнверинг молча взирал на нее, а она подняла книгу и привела в порядок страницы. Что она могла сказать? Невыносимо, что он застал ее в еще одной компрометирующей ситуации.

— Ну, мисс Фэрбенк? — В голубых глазах не было милосердия. Он высказал ее мысль. — Что я должен думать?

— Что вам будет угодно, милорд, — заговорила Дженнифер Перчис. Потом она вспомнила про мисс Фэрбенк. — Прошу только, не подумайте, что в этом столкновении была моя воля. Если бы я знала о намерениях лорда Лаверстока, я бы заперла дверь.

Он повернулся и мрачно посмотрел на дверь.

— Увы, ваши добрые намерения… Позвольте заметить, что на двери нет крючка. Если бы вы оставались здесь, его следовало бы сделать.

— Если бы я?.. — До нее дошел смысл сказанного. — О, милорд, вы не можете посоветовать леди Лаверсток уволить меня!

— Не могу? — черные брови поползли вверх.

— Я имею в виду… прошу прощения… я думала… — Она остановилась в замешательстве, затем собралась и начала сызнова:

— Милорд, прошу вас, разрешите мне остаться здесь. Я уверена, что леди Лаверсток скажет вам, как хорошо я справляюсь с детьми. Боюсь, вы видели меня только в невыгодном свете, но, право же, мы прекрасно ладим.

— Так я и понял со слов леди Лаверсток, которая отзывается о вас очень хорошо. Но я против того, чтобы столь юная особа несла такую ответственность.

Это было слишком.

— Конечно, — выпалила она, — я очень сожалею, что мне не так уж много лет, но время, без сомнения, исправит этот недостаток. А пока что я, право, не вижу, какое отношение к делу имеет мой возраст.

— Вы плохо знаете жизнь, мисс Фэрбенк, хотя и думаете иначе. Я вынужден напомнить вам о ваших недавних ошибках. Гувернантке не пристало разъезжать в карете с джентльменом на всеобщее обозрение, не следовало так же и скакать вслед охоте.

— Из ваших слов следует, что пристойнее было бы позволить Люсинде разбиться?

— Лучше бы предусмотреть, чтобы девочке вообще не пришло в голову ехать с охотой.

Она замолчала, испытывая смешанные чувства от его упреков, одновременно и разумных, и несправедливых, а он продолжал:

— По правде говоря, я не нахожу оправдания тому, что мисс Фэвершем рекомендовала вас.

— Она дала мне рекомендацию, потому что любит меня и знает, как отчаянно мне нужна работа.

Внезапно, почувствовав глубокую правдивость своих собственных слов, она чуть не расплакалась.

— Очень сожалею, — произнес он и повернулся, видимо, считая разговор оконченным. Она нашла в себе силы сделать еще одну, последнюю попытку.

— Итак, я должна уехать? А что, скажите, станется с детьми и леди Лаверсток? Гувернантки, даже старые, не произрастают на каждом дереве. В этом доме был бунт, когда я приехала, леди Лаверсток почти постоянно была на грани истерики. Дети только-только почувствовали себя увереннее. Я не отвечаю за последствия, если вы меня отошлете.

— Ох, как вы заговорили, мисс Фэрбенк, но угрозы вам не помогут. Сожалею, что мое мнение вас не устраивает, но я приложу все усилия, чтобы убедить леди Лаверсток не терять времени и найти кого-нибудь более подходящего.

Внезапно дверь позади него распахнулась, и Мэри, младшая горничная, вбежала в комнату.

— Мисс Фэрбенк, мисс Люсинде приснился страшный сон, и она зовет вас. Идите скорее.

Быстро присев в реверансе перед лордом Мэйнверингом, Дженнифер поспешила в комнату Люсинды. Она привыкла к этим ночным страхам девочки и, раскрыв их причину, научилась успокаивать ребенка.

Одна из многочисленных предыдущих нянек использовала в качестве утихомиривающего средства Наполеона Бонапарта с таким успехом, что Люсинда, если уставала, просыпалась ночью с криком, будучи уверенной, что ее тотчас отдадут этому французскому чудовищу.

Со всей серьезностью отнесясь к этим страхам, Дженнифер не отмахивалась от них, а убеждала девочку, что никогда этого не допустит, и Люсинда, уверенная в том, что новая гувернантка все может, нуждалась только в присутствии и заботе Дженнифер, чтобы позабыть о чудовище. Дженнифер и теперь склонилась над нею:

— Все в порядке, золотко, я здесь, я ему тебя не отдам.

Дрожащей ручкой девочка ухватилась за ее руку:

— Он уже затолкал меня в карету, уже увозил меня… — она снова чуть не разрыдалась.

— Ничего подобного, — твердо проговорила Дженнифер, — ты же знаешь, что он давным-давно на острове Святой Елены. Успокойся-ка, а я расскажу тебе сказку.

Через десять минут девочка уже почти заснула, но когда Дженнифер собиралась уложить ее и выскользнуть, Люсинда опять схватила ее за руку:

— Обещайте, что вы меня не покинете, никогда-никогда.

— Конечно, не покину, — произнесла Дженнифер, — я сейчас вернусь и буду спать тут на диване.

Удовлетворившись этим, девочка улеглась, засыпая. Поднявшись, Дженнифер увидела в дверях лорда Мэйнверинга и вздрогнула. Как долго он там стоял? Но Люсинда все равно была для нее важнее.

— Ш-шш, — она приложила палец к губам, на цыпочках вышла из комнаты и закрыла дверь. — Я возьму свои вещи и буду спать здесь. Мне следовало бы знать, что после такого дня ей будут сниться страшные сны.

Он оглядел ее.

— Похоже, вы победили, мисс Фэрбенк.

— Победила? — Занявшись девочкой, Дженнифер совершенно забыла о предыдущем разговоре. Теперь он напомнил о нем. — Вы имеете в виду, что я могу остаться?

— Кажется, вы сумели стать незаменимой. Да, вы остаетесь. Завтра я увезу молодого Лаверстока.

Она сделала реверанс:

— Очень благородно с вашей стороны, сэр.

Но странным образом дом без них казался тихим и скучным. Люсинда хандрила открыто, а ее мать, как подозревала Дженнифер, — тайно. Погода испортилась, и несколько дней проливного дождя не способствовали улучшению настроения, царившего в классной. Наконец ветер переменился, выглянуло солнце, и на деревьях в парке засверкал иней. Простуженная Люсинда лежала в постели и жалобно посапывала над ячменной водой и порошками доктора Джеймса. После обеда Дженнифер уложила ее спать, засадила сопротивлявшихся мальчиков за латынь, поручив их заботам преданной Мэри, надела шляпу, башмаки на толстой подошве и отправилась на свою ежедневную (если можно так сказать, поскольку в последнее время она об этом только мечтала) прогулку по парку.

Глубоко вдыхая чистый холодный воздух, она быстро пересекла подмерзший газон и оказалась под прикрытием кустов. Леди Лаверсток никогда словесно не выражала неодобрения по поводу этих ежедневных прогулок, которые шли вразрез с ее сидячим образом жизни, но все ее поведение свидетельствовало о том, что они ей не нравятся. Смело игнорируя всяческие намеки, Дженнифер, однако, старалась, чтобы ее прогулки были как можно менее заметны, и выбрала себе длинную дорожку, скрытую в кустах рододендрона. Сегодня она собиралась погулять совсем недолго: Люсинда может проснуться и позвать ее.

Она как раз повернула от маленькой калитки, выходящей на склон холма, когда какой-то звук позади заставил ее обернуться. В ту секунду кто-то схватил ее сзади, а на голову ей накинули плотную ткань, так что она не могла издать ни звука и ничего не видела. Отчаянно, но безуспешно сопротивляясь, она почувствовала, как нападавшие толкают ее куда-то, и услышала позади себя стук захлопнувшейся калитки. В мгновение ока перед нею промелькнули романтические картины ужасных похищений, чужеземных разбойников и каменных подземелий. Потом она вспомнила, как хохотали братья над ужасами, описываемыми в романах миссис Рэдклиф. Одновременно она вспомнила о встрече с дядиными знакомыми на Стейне. Видимо, они узнали ее и сказали дяде. И вот результат.

Так что когда ее затащили-затолкали в ожидавшую карету и тут же убрали повязку с глаз, она приветствовала своего дядю, который ждал ее в карете, со спокойствием, удивившим его.

— Я вижу, вы занялись похищением людей, дядюшка, — расправляя смятые юбки, она с неприязнью оглядела его, на что он ответил ей тем же.

— Ты должна быть мне благодарна, племянница, — проговорил он, когда карета тронулась. — Благодарна за то, что я воспользовался этим тайным способом, дабы вернуть тебя. Другой способ — прямо подъехать к Лаверсток-Холлу и потребовать возвращения непутевой племянницы — не устроил бы ни тебя, ни меня.

— Я не ваша подопечная, дядя Гернинг, как вы отлично знаете. — Этим возражением она попыталась отгородиться от ужасной правоты, которую не могла не признать в его словах. Теперь, когда он нашел ее, она была перед ним беззащитна. И ох, что же будет с Люсиндой, когда она проснется и задыхаясь от насморка начнет звать свою любимую мисс Фэрбенк? Что с ней будет? И что подумают леди Лаверсток и лорд Мэйнверинг? Но сейчас не время для самоистязаний. При помощи своего обычного здравого смысла она подавила горькое отчаяние и принялась выяснять дядюшкины планы. Чем скорее она будет знать его намерения, тем быстрее придумает, как обвести его вокруг пальца. А уж он-то пустился в такое длинное путешествие не иначе, как имея на то веские причины.

Забившись в угол кареты, она притворилась, что полностью смирилась со своей участью, что было почти правдой.

— Что теперь, дядя?

— Ну, вот хорошая девочка! — Он не пытался скрыть удивления и радости от того, что она не сопротивляется. — Мы еще можем отлично поладить. К тому же я должен тебе сказать, что этот твой сумасшедший номер с побегом да и кое-какие иные обстоятельства положили конец надеждам на партию, которая была тебе предложена. Представь себе, отец и брат мистера Ферриса погибли при несчастном случае с каретой. Если бы ты приняла его предложение, ты бы была на пути к тому, чтобы стать герцогиней. Но теперь, полагаю, он станет выбирать невест не из провинциальных мисс. Но не беспокойся, у меня припасен для тебя превосходный план. Удивляюсь, как я не додумался до этого раньше. Ты, дорогая, выйдешь замуж за Эдмунда. Оглашение сделано, священник готов, лицензия есть, и завтра — счастливый день!

Теперь-то он и впрямь поразил ее. «Эдмунд? Завтра? Невозможно». Ей нравился ручной подопечный ее дядюшки, но сама мысль выйти за него была даже не смешной, она была не достойна смеха. Дядя не может предлагать такого всерьез. Однако взгляда на его лицо было достаточно, чтобы убедить ее в обратном. Это серьезно.

Он оборвал ее протесты, вызванные удивительным известием.

— Избавь меня от этих криков. Ты сама навлекла это на себя своим поведением и своими путешествиями по графству. Мы с тетей сделали все, что в наших силах, чтобы пресечь сплетни, но после того как тебя видели в карете на Стейне с молодым аристократом с весьма сомнительной репутацией, — после этого нам ничего не оставалось, как объявить о твоей помолвке. Скажи спасибо Эдмунду, что он готов взять тебя после того, как ты запятнала свое имя.

Ее охватило отчаяние. В его словах было слишком много справедливого. Бесполезно доказывать невинность той поездки, свою беспомощность, говорить о присутствии детей. Раз слухи поползли, ее имя на самом деле запятнано. Но выйти замуж за Эдмунда… Вот уж действительно последнее средство.

V

Дженнифер никогда не думала, что вид собственного дома может подействовать на нее так угнетающе. Дядя помог ей выбраться из кареты с такой подчеркнутой галантностью, что ей стало тошно, а Сомс, дворецкий, который открыл перед нею дверь, бросил на нее взгляд, в котором читалось в равной степени сочувствие и любопытство. Неужто все теперь станут так на нее глядеть? Несомненно. «Может, и впрямь лучше выйти за Эдмунда и покончить со всем этим?» — попыталась она убедить себя. Он, несомненно, будет достаточно услужливым мужем, а брак позволит им обоим вступить в права наследства. Но от этой мысли ей стало дурно. Она не хотела услужливого мужа. Она хотела бы иметь мужем человека, который не потерпел бы глупостей, был бы старше, знал свет, мог бы стать хозяином ее усадьбы. Конечно, был бы настоящим мужчиной. Дядя провел ее в кабинет.

— Я пошлю к тебе Эдмунда. Вам надо многое сказать друг другу. Но помните, мисс, — завтра свадьба.

Выйдя из комнаты, он запер за собой дверь. Он давал ей понять, что ее ждет. Она ходила взад-вперед по комнате, думая, строя и отвергая различные планы. Теперь все зависело от Эдмунда. Сумеет ли она уговорить его?

Дядя открыл дверь и впустил его.

— Оставляю вас, голубков вдвоем. — Его скромность была отвратительна. — Но я буду неподалеку.

Это было и предупреждением, и угрозой. Дженнифер, в голове которой зрели дикие идеи броситься в дом и прибегнуть к помощи преданных старых слуг, призадумалась. Будет неприятная сцена, но она ни к чему не приведет.

Она повернулась к покрасневшему Эдмунду.

— Ну, — сказала она.

— Ну, Дженни? — его попытка держаться непринужденно выглядела жалкой. — Что ты думаешь относительно дядюшкиных планов?

— Отвратительно, — твердо ответила она. — Неужели ты хочешь подчиниться?

Было видно, что ему неловко.

— Сказать прямо, Дженни, поначалу я отнесся к ним не очень-то хорошо, но если подумать, ты тоже увидишь, что в этом что-то есть. Мы друзья, правда? И только подумай, Дженни, мы оба вступим в права наследования. У нас будет дом в Лондоне и собственные конюшни здесь, наши лошади будут участвовать в скачках, у тебя будет ложа в опере. Обещаю, Дженни, что не буду крутиться около тебя, если ты не захочешь. Ты пойдешь своим путем, я — своим. А свобода, Дженни, только подумай, какая свобода…

— Свобода? Быть пожизненно привязанной к человеку, которого не любишь, — ты это называешь свободой?

— Что касается любви, Дженни, я тоже мечтал о ней, но кто нынче вступает в брак по любви? Мы с тобой прекрасно поладим, обещаю. И вспомни: твое имя запятнано, твой дядя прав, ты должна быть благодарна мне за то, что я даю тебе свое.

В бешенстве она повернулась к нему:

— Я бы не взяла его, будь ты последним мужчиной на земле. Я понимаю, тебе хочется содержать лошадей на мои деньги, но не рассчитывай на это. Завтра я устрою такой скандал, что священник откажется нас венчать.

Он снисходительно улыбнулся.

— Ты еще не знаешь, кто будет нас венчать. Настоятель Гернинг.

Она совсем забыла о брате своего дядюшки, настоятеле, многообразные источники доходов которого вызывали меньше сплетен, чем его многочисленные любовницы. Обязанный своей роскошной жизнью финансовым советам и помощи брата, он будет помалкивать. На его помощь надеяться нечего. Она почти испугалась. Неужели непоправимое произойдет?

Она сделала еще одну попытку:

— Учти, Эдмунд, я устрою тебе такую жизнь, что ты пожалеешь.

— Нечего набрасываться на меня, Дженни. Если ты собираешься быть мегерой, будет подписан контракт о раздельном владении, вот и все. Твоего состояния хватит на двоих, мое незачем и трогать.

— Ты довольно-таки свободно распоряжаешься моим состоянием, — она начала всерьез сердиться.

— Так и будет. Дядины адвокаты сегодня составляют контракт.

— Я никогда не подпишу его.

— Думаю, подпишешь, если дядя Гернинг захочет.

Ее обдало холодом, и она призадумалась. На что решится дядя? Она сменила тактику:

— Эдмунд, мы ведь старые друзья. Помоги мне, и я все для тебя сделаю. Отдам половину состояния, что угодно.

— Как я тебе помогу? Поверь, это невозможно. Но одумайся, и сделаем все, что можно, в этой ситуации. Обещаю, я не буду требовательным супругом. По правде говоря, — он покраснел, — меня бы очень устроили отдельные спальни.

Неожиданно для нее эти слова, свидетельствующие, что он даже не хочет ее, оказались последней каплей. Она разразилась злыми слезами и, наверно, набросилась бы на него, если бы не вошел дядя. Она поняла, что он, должно быть, подслушивал за дверью.

— Ну-ну, хватит ворковать, на это будет время завтра, — его голос стал жестким. — Отправляйтесь в свою комнату, мисс, и не вздумайте сегодня ее покидать.

Надежда еще теплилась в ней:

— Разве я не увижусь с Элизабет? — она всегда испытывала к кузине теплые чувства.

— Завтра времени хватит на все. Обещай не делать ничего, что могло бы ее расстроить, и она будет подружкой на твоей свадьбе.

Это было полное поражение. В немом отчаянии она услышала, как повернулся ключ в замке позади нее, и принялась без устали ходить взад-вперед по комнате. Снизу до нее доносились звуки подъезжавших экипажей. Итак, у дяди прием. У него, конечно, есть повод праздновать. Брачные соглашения, которые она и Эдмунд подпишут завтра, навсегда скроют следы того, что он запускал руку и в то, и в другое состояние.

Туда-сюда ходила она, взад-вперед. Что ей за дело до этого состояния, спастись бы как-нибудь самой. Она подошла к окну и выглянула. В лунном свете далеко внизу виднелась дорога, ведущая к парадному крыльцу. Спуститься из окна по связанным простыням? Но куда она пойдет, если даже простыней хватит на достаточно длинную веревку? До дома Люси Фэвершем пять миль, а конюшни на ночь заперты. Это ничего. Она дойдет пешком. Она методично сняла с постели все простыни, радуясь, что они сделаны из прочного льняного батиста, и принялась за работу. Но вскоре поняла, что веревка и близко не достигнет нужной длины.

Ее снова охватило отчаяние, и тут она услышала, как кто-то тихонько скребется в дверь. Она поспешила на звук.

— Кто там? — прошептала она.

— Это я, Элизабет. Дженни, что же они с тобой делают?

В ней вспыхнула беспричинная надежда. Может быть, здесь найдется союзник.

— Лиззи, любовь моя, я в отчаянии. Твой отец собирается завтра выдать меня за Эдмунда.

— За Эдмунда?

Дженнифер услышала, как у Элизабет перехватило дыхание, и внезапно все поняла. Безразличие Эдмунда, отчаяние в голосе Элизабет… Здесь и точно был союзник.

— Лиззи, — настойчиво зашептала она, — мы не можем так разговаривать. Быстро беги на служебную половину. Ключ от комнаты экономки подходит к моей двери. Братья обнаружили это много лет назад. Тогда мы сможем спокойно поговорить. Но смотри, чтобы тебя не увидел дядя.

— Не беспокойся об отце, — ответ тоже был произнесен шепотом, — он принимает членов комитета вигов. Они пробудут долго. А мама в постели с приступом мигрени. Погоди, Дженни, я раздобуду ключ.

Теперь, в ожидании ходя взад-вперед по комнате и надеясь найти выход, она задумалась, что же лучше всего предпринять. К тому времени, как Элизабет вернулась, затаив дыхание открыла дверь и проскользнула внутрь, у Дженнифер уже был готов план. Нельзя терять времени. В любую минуту может появиться дядя, чтобы удостовериться, что его пленница на месте. Быстро шепча, она стала объяснять Элизабет, что нужно сделать. Надо открыть дверь конюшни. Позже, когда дом затихнет, она откроет свою дверь ключом экономки (которого никогда не хватятся), оставив висеть из окна простынную веревку, чтобы дядя подумал, будто она сбежала именно таким способом, и не заподозрил никого в доме.

— Но, Дженни, — воскликнула Элизабет, — куда же ты пойдешь?

— Куда, кроме Фэвершемов? Уверена, генерал поддержит меня, ему не понравится такое проявление тирании со стороны дяди. Ну, в чем дело?

— Боюсь, дело серьезное. Фэвершемы в прошлую пятницу уехали в Лондон.

Вот это был удар! Дженнифер минуту помолчала, потом ее лицо просветлело.

— Значит ничего не остается, как последовать за ними. Да и впрямь, в Лондоне будет спокойнее, чем в пяти милях отсюда. Фэвершем-Холл — то место, куда дядя ринется искать меня первым делом.

— Но как ты поедешь в Лондон?

— Почтовой каретой, трусишка. Или ты думаешь, я слишком хороша для нее?

— Думаю, ты можешь все, Дженни, — сказала Элизабет с восхищением. — Но завтра уехать с почтовой каретой нельзя. Уже три недели, как она ходит только по вторникам и пятницам: зима.

У Дженнифер вытянулось лицо:

— Да, это препятствие. Но я смогу нанять коляску в Петворте. Сколько ты мне можешь одолжить, Лиззи? Я даже не спрашиваю, можешь ли ты мне одолжить сколько-нибудь.

— Нечего и спрашивать, дорогая, но, увы, боюсь, я на мели. На днях отец посылал меня с кучей поручений в Чичестер, и мои карманы совершенно пусты. Пригодятся тебе три гинеи?

Прикидывая, была ли эта необычная поездка за покупками просто несчастным совпадением или еще раз показывала умение дядюшки творить злые дела, Дженнифер сосчитала собственные капиталы, которые составили сумму еще меньшую.

— Бесполезно, — наконец сказала она. — Даже с твоими тремя гинеями, за которые от всего сердца благодарю, мне денег не хватит. Тут ничего не поделаешь. Придется всю дорогу ехать верхом. Ну-ну, не стоит падать духом, Лиззи, ты прекрасно знаешь, что мне всегда этого хотелось.

Элизабет выглядела испуганной от одной мысли о таком путешествии.

— Но, Дженни! Ты — молодая девица и поедешь в такую даль без сопровождения. Только подумай, какой скандал!

— Боюсь, мне уже поздно беспокоиться о скандалах. Но ты, тем не менее, права. Я не поеду в женском наряде. Помнишь Рождество, когда мы разыгрывали «Ирландскую вдову» Гаррика? Я играла миссис Брейдл, и мне пришлось наряжаться лейтенантом. Что ж, наряжусь еще раз. У меня до сих пор сохранился старый зеленый пиджак бедного Ричарда, который я тогда надевала, и его бриджи. Если накинуть поверх плащ и, — она задумчиво глянула на свое отражение в зеркале, — что-нибудь сделать с волосами, я прекрасно сойду за юного отпрыска, едущего в отпуск из Итона.

— Но что скажет генерал, когда ты появишься на Грейт-Питер-стрит в таком наряде?

Дженнифер скорчила гримасу.

— Дорогая, не смею даже думать об этом. Нечего заранее придумывать всякие страхи. Беги-ка за деньгами. А то даже дядюшкины пьяницы-политики соберутся домой. И ты должна помочь мне постричь волосы, прежде чем уйдешь совсем. Как удачно, что короткие волосы входят в моду. Я буду чудесно выглядеть, вот увидишь.

Это не помешало добросердечной Элизабет расплакаться, когда каштановые волосы разлетелись по полу.

— Ох, Дженни, я не вынесу, что ты уезжаешь! Я так тебя люблю. Гораздо больше, чем отца.

Дженнифер ласково улыбнулась.

— И ты доказала это, моя любовь. Но подумай, если я останусь, мне придется выйти замуж за Эдмунда, а мне представляется, это не по душе нам обеим.

Элизабет так жарко покраснела, что Дженнифер предпочла не продолжать, но поторопила Элизабет, чтобы та скрылась в своей комнате, пока не разошлись гости. Вся в слезах, Элизабет ушла, поцеловав напоследок Дженнифер. Опасаясь заснуть, Дженнифер не осмелилась лечь в постель. Она должна сбежать, как только в доме все затихнет, чтобы быть как можно дальше от дома, когда ее побег обнаружится и начнется погоня.

Чтобы чем-нибудь занять себя, она села и сочинила записку дяде. Чернила в чернильнице на ее письменном столе почти высохли за время ее отсутствия, так что записка получилась вынужденно краткой:

«Дядя, я скорее поставлю под угрозу свою жизнь, вылезая из окна, чем подчинюсь вашему отвратительному плану. Не ищите меня. Я не поеду обратно в Лаверсток. Поверьте и избавьте себя от неловкости справляться обо мне там. Поверьте также, что я постараюсь, чтобы меня не нашли».

На этом чернила кончились, и она даже не подписалась. Она надеялась, что эта записка не позволит заподозрить Элизабет. Она также надеялась, что дядя думает, будто у нее в кармане достаточно денег для найма коляски, которая доставила бы ее в Лондон прежде, чем у него появится возможность ее поймать. Ему, конечно, скажут, что Звездного нет на месте, но он наверняка подумает, что она доехала на нем только до какого-нибудь из соседних городков, где можно нанять коляску. Если повезет, он потеряет время, расспрашивая о ней там. Больше всего ей хотелось, чтобы он поверил ей и не стал искать ее в Лаверсток-Холле. Почему-то для нее была невыносима мысль о том, что он предстанет перед лордом Мэйнверингом и начнет требовать назад свою непослушную племянницу. Тут она поймала себя: а почему, собственно, она думает, что лорд Мэйнверинг заинтересуется ее исчезновением? Когда он услышит об этом, он просто пожмет плечами, убежденный в правильности своих первоначальных сомнений.

Слеза потекла по ее щеке. Но теперь не время отчаиваться. Она постаралась успокоиться и направилась к большой кладовке, где хранила ту часть вещей братьев, с которой не имела сил расстаться. Одевшись, она придирчиво оглядела себя в зеркале. Да, когда на плечах будет широкий, ниспадающий складками плащ, который придаст им столь необходимую ширину, все будет в порядке. Ей придется его по возможности не снимать. Хорошо, что сейчас зима.

Взрыв смеха, неожиданно донесшийся снизу, сказал ей о том, что дядюшкины гости наконец расходятся. Вдруг ей пришло в голову: а что если ему вздумается заглянуть к ней? С быстротой молнии она сунула в кладовку связанные простыни, пиджак, плащ и забралась в постель, укрывшись до подбородка. Он, конечно, не войдет к ней в спальню, но лучше обезопаситься.

Через несколько минут, когда от крыльца начали отъезжать экипажи, в дверь постучали.

— Кто там? — сонным голосом спросила она, задувая свечу.

— Это я, твоя тетя. Я зашла узнать, Дженни, не надо ли тебе чего-нибудь.

Уже не впервые Дженнифер пришлось признать, что дядя — противник достойный: в замке повернулся ключ.

В своем лиловом халате вошла тетя; ее свеча отбрасывала на стены искаженные тени. Тетя огляделась — ей, конечно, было поручено посмотреть, все ли на месте. Затем, подойдя к кровати, она положила холодную руку на лоб Дженнифер:

— Дженни, дорогая, не ругайся больше с дядей. Ты только теряешь время. Он всегда побеждает. Будь послушной завтра, тебе же будет лучше.

Боясь, как бы тетя не увидела, что на ней мужская рубашка, Дженнифер еще глубже забилась под одеяло, притворившись сонной и обиженной.

— Ладно, как хочешь, — тетя еще больше съежилась, отворачиваясь. — Я просто хотела облегчить тебе завтрашний день.

— Спасибо, тетя. Я знаю, что вы желаете мне добра.

Наконец она ушла, но Дженнифер заставила себя лежать тихо, широко открыв глаза и уставившись в темноту. Она пролежала так до тех пор, пока в старом доме не затих последний звук. Ей были знакомы все его шумы и скрипы; она услышала, как Сомс поднимается по задней лестнице, как под его тяжелыми шагами скрипнула третья сверху ступенька и как он самым последним из слуг ушел в свою комнату наверху. Она слышала, как по парадной лестнице поднялся к себе дядя, насвистывая «Джинни Саттон». Как это на него похоже, сердито подумала она, нисколько не считаться с другими. Он на минуту остановился у ее двери и осторожно проверил, заперта ли она. Затем Дженнифер услышала, как рядом с грохотом захлопнулась дверь его комнаты, — комнаты, которую она до сих пор считала комнатой отца. Она дождалась, пока раздастся знакомый ненавистный храп, и лишь тогда выскользнула из постели. Ей было нечем зажечь свечу, но, к счастью, в окно ярко светила луна. При ее свете Дженнифер завершила свои приготовления. Она кое-как повязала галстук и, пока раздраженно пыталась поправить узел, вспомнила, под какой смех и шутки делала это в последний раз. Сейчас нет времени на эти воспоминания. Она плотно закуталась в плащ, спустила в кошелек скудные гинеи, которые им с Элизабет удалось наскрести, затем на ощупь пробралась к потайному ящику своего письменного стола. Повозившись со знакомым замочком, она выдвинула ящик и достала жемчужное ожерелье — единственное свое драгоценное украшение, которое дядя не обнаружил и не прибрал к рукам в ее отсутствие. В самом крайнем случае у нее будет средство поддержать себя. Затем затаив дыхание она подкралась к двери, повернула в замке ключ и тихонько открыла дверь.

VI

Конский двор был залит холодным и ясным лунным светом. Где-то в парке ухал филин; в загоне поблизости переступала копытами лошадь. Дженнифер осторожно пробиралась к стойлу Звездного. Она слишком хорошо знала, как чутко спит Томас, старший конюх, в своей комнате над конюшней, и как он мгновенно просыпается от малейшего постороннего звука.

Но Звездный приветствовал ее тихим покачиванием головы и выказал вежливое удивление, лишь когда она вместо дамского седла, к которому он уже привык, надела на него одно из старых седел брата, радуясь тому, что еще подростком научилась скакать в мужском седле, катаясь вместе с братьями, чем в свое время шокировала тетю Джулию. Успокоительно шепча, она бесшумно вывела Звездного с конного двора и немного провела по дороге, ведущей к заднему крыльцу. Затем, на удивление свободно чувствуя себя в необычном наряде, вскочила в седло и пустила коня легким галопом, направив его по траве рядом с дорожкой, чтобы заглушить стук копыт. Как бы рассердился отец, увидев следы копыт на мягком газоне… Но все это было давно. Она сжала зубы при одном воспоминании и заставила Звездного перейти в галоп. Ворота парка были, разумеется, заперты на ночь, но брать это препятствие им со Звездным было не впервой.

Выехав на открытую дорогу, она с облегчением вздохнула. Главной ее заботой теперь было не потерять дорогу на Лондон. Вопрос «как проехать» мог привести к крушению всех ее планов. К счастью, первую часть пути она знала так хорошо, что не могла сбиться с дороги даже при обманчивом лунном свете. Стремительный бросок через спящие поля быстро привел к первому месту; которое вызывало в ней тревогу, — к окраине Петворта. Что, если при каком-то невозможном невезении она столкнется с кем-нибудь из дядиных друзей, вздумавших прогуляться ночью? Одной рукой она подняла воротник плаща, спрятав в него лицо, и поглубже натянула шляпу и предательские завитки волос. Придется рискнуть и ехать через Петворт. Время не позволяло ей объехать город стороной.

Под лунным светом копыта Звездного отдавались ужасно громким эхом, как казалось ее беспокойному слуху. Она ожидала, что в любую минуту может распахнуться окно, и ее начнут расспрашивать. Но, успокаивала она себя, — это проезжая дорога, по ней довольно часто ездят и ночью. Это только ее напряженным нервам кажется, что ее присутствие здесь на знакомой рыночной площади верхом на Звездном может быть столь опасным и необычным, что навлечет подозрения. Вот, наконец, и высокие стены Петворт-Хауса. Свет — первый, попавшийся ей по дороге, горел в окнах привратницкой. Может, позвонить сюда и отдаться на милость лорда Эгремонта? Он с давних пор был покровителем ее отца и не раз в более счастливые дни ласково трепал ее по подбородку. Ей ненадолго показалось, что идея хороша. Но дядя здесь в графстве пустил уже слишком глубокие корни, и его, пожалуй, так близко от дома не победить. К тому же лорд Эгремонт слишком занят своими государственными делами, да и искусством, так что ему не очень-то захочется заниматься судьбой едва знакомой девушки. А тут еще и ее костюм. Невозможно предстать в Петворт-Хаусе в таком наряде. Появление в доме Люси и то будет непростым.

Приняв решение, она пришпорила Звездного, который уже было замедлил ход, почувствовав ее неуверенность. Вскоре они уже выезжали из города вдоль длинной стены Петворт-Парка. Перед ней простиралась освещенная луной дорога, и Дженнифер, наконец-то с облегчением ощутив, что непосредственная опасность отступила, только теперь поняла, насколько она устала. Нужно где-нибудь поспать. Но может ли она это себе позволить? Сколько времени может пройти, пока дядя обнаружит, что ее нет? Что, если он попытается нагнать страху на Элизабет, узнает от нее правду и поедет прямо за Дженнифер, не теряя времени на расспросы на извозчичьем дворе в Петворте, а может, даже в Чичестере, на что она очень рассчитывала?

Взвешивая в уме все «за» и «против», она целенаправленно ехала вперед, изредка слегка покачиваясь в седле, все чаще благодаря судьбу за то, что у Звездного такой твердый, уверенный ход. Прошло, казалось, уже очень много времени, и изменившееся освещение, редкий щебет и все более частые петушиные крики вдалеке сказали ей, что приближается рассвет. Звездный насторожил уши. Впереди показались дома; они достигли окраин Биллингхерста. Не зная, выезжали ли на Звездном накануне, она подумала, что конь, наверное, тоже устал, и вдруг вспомнила про маленькую таверну в Биллингхерсте — не постоялый двор, а так, гостиничка на одной из боковых улиц, на которую она с братьями однажды наткнулись после долгого дня охоты. Она вспомнила доброе красное лицо хозяйки, ее сердечность, чудесную ветчину и яйца, которую та поставила на стол с многословными извинениями, что угощает благородных господ столь простой пищей. Уж там-то, конечно, она сможет привязать и накормить Звездного и в безопасности поспать часок-другой. Тут же решившись, она свернула на боковую улицу и вскоре уже стучала в дом, подражая уверенной манере своих братьев.

После долгого ожидания, во время которого у нее почти сдали нервы, дверь открыла та самая краснолицая женщина, которую Дженнифер помнила. Теперь она стала старше и сгорбилась, но была по-прежнему приветлива и разговорчива и, не выказав удивления столь ранним визитом, извинилась за задержку. Она была на заднем дворе, кормила кур, не слышала, просит простить ее. Свою неразборчивую речь, она прерывала редкими восклицаниями: «Джон, Джон, да где же этот мальчишка…»

Он появился — подросток — прямо из постели, протирая глаза, но при виде Звездного поборол сон, взял поводья из рук Дженнифер и пообещал как следует позаботиться о коне. Тем временем его мать раздувала тлеющий огонь, извиняясь за отсутствие удобства и тут же обещая зажарить цыпленка и приготовить лучшую комнату странному молодому джентльмену, выглядевшему таким усталым. Он, должно быть, болен, думалось ей, так как продолжает кутаться в плащ даже в доме.

Дженнифер, от страшной усталости бормоча нечто неразборчивое о болезни и спешке, попросила, чтобы ее тотчас отвели в комнату, разбудили через два часа и подали горячей воды и жареного цыпленка.

Старая хозяйка стала возражать: всего два часа отдыха, Господи прости, молодой джентльмен убьет и себя, и свою лошадь. Но Дженнифер не обратила на это внимания. Два часа было самое большее, что она могла себе позволить.

Комната над баром была маленькой и уютной, обогревалась от большого камина внизу. Простыни пахли лавандой. Дженнифер очень хотелось раздеться и заснуть как следует, но она не посмела. Опустившись на твердую подушку, она пообещала себе, что проснется раньше, чем через два часа. До Лондона еще далеко… далеко…

Она проснулась от того, что кто-то тряс ее за руку, и в ту же секунду вскочила. Комнату заливал яркий свет зимнего солнца. Около Дженнифер стояла хозяйка; она выглядела испуганной и извинялась больше обычного. Первый же вопрос Дженнифер: «Который теперь час?» — вызвал поток слов. По правде говоря, она не имела в виду ничего дурного, но джентльмен спал так крепко, что его было никак не разбудить, она очень сожалеет, но сейчас, видимо, около полудня, поскольку фермер Гайлз недавно прогнал назад своих коров.

Дженнифер перебила ее. Теперь ей было легко подражать требовательной манере братьев. Спешка придала ее голосу необычную твердость, она потребовала еды, свою лошадь, счет, — все на одном дыхании. Бормоча извинения, хозяйка поспешила повиноваться.

Ужаснувшись, что проспала так долго, Дженнифер вздумала было отказаться от завтрака, хотя есть очень хотелось, но потом решила, что это будет неразумно — она просто не выдержит долгой дороги до Лондона. Так что она ждала, терпела нескончаемую трескотню хозяйки со всей вежливостью, на какую была способна, и была вознаграждена завтраком из вкуснейшего старого жилистого петуха, какого ей когда-либо приходилось отведывать.

Пока она ела, хозяйка сновала туда-сюда, стараясь удовлетворить каждую ее прихоть и с видимым усилием подавляя свое любопытство. Наконец, суетясь вокруг с высокой оловянной кружкой, она заговорила:

— Прошу прощения, ваша милость, — произнесла она, — но вы, полагаю, не замешаны в истории со сбежавшей молодой девушкой… — Слова замерли у нее на губах, она сама испугалась своей смелости.

— Сбежавшей девушкой? — Дженнифер была горда своим ровным удивлением.

— Да-да, к тому же наследницы! Минут десять тому назад я бегала одолжить французской горчицы (я ведь знаю вкусы благородных джентльменов, хотя обслуживать их мне доводится не часто. Еще ребенком я прислуживала в Петворте, потом вышла замуж за тамошнего старшего лакея, упокой, Господи, его душу; он был мне суровым мужем, лет уж пятнадцать прошло, как он умер), но, — она заметила нетерпение Дженнифер, — как давеча говорила, я заскочила к своей двоюродной сестре Сьюзен, что замужем за Сэмом Кромптоном, хозяином «Лебедя», — должна признать, тоже хорошая гостиница, ну, для тех, кому нравится суета и суматоха постоялого двора, чему некоторые, к моей радости, предпочитают…

Запутавшись в собственном многословии, она умолкла, и Дженнифер попыталась вернуть ее к первоначальной теме.

— Так что за наследница, мэм, что с ней?

— Не беспокойтесь, я как раз собиралась сказать про нее. Потому что я увидела, что Сэм, а мы с ним тоже двоюродные, через бабушку; так вот Сэм был в одном из своих припадков: весь красный, как индюшачий гребешок, и горячий, как огонь на Рождество, а бедняжка Сьюзен пыталась его успокоить, потому что эти его припадки ему очень вредят, — и все это из-за той молодой особы, а вернее, из-за джентльмена, который приехал справиться о ней, и так довел Сэма своими вопросами да придирками, — мол, Сэм что-то скрывает. А уж чего Сэм никогда не мог вынести, так это чтобы его называли вруном, да еще в его собственном доме! А этот джентльмен вовсе ничему не верил и хотел обыскать весь дом сам, убедиться, что его подопечная нигде не прячется.

Потому что именно подопечная этого джентльмена сбежала к своему любимому, и счастливого пути, говорю я, и Сэм говорит тоже, и позор ее опекуну, который уехал, не сказав даже спасибо и не выпив ни одной кружки эля, так что Сэм был до того сердит, что даже говорить не мог. И это было благословенье Божье, потому что последнее, о чем спросил джентльмен перед отъездом, — это есть ли в городе другая гостиница. Сэм от злости говорить не мог, а Сьюзен — она ведь мне друг — тоже ничего не сказала, потому что не хотела, чтобы в моем доме тоже все перевернули вверх дном. Короче говоря, джентльмен так и уехал ни с чем и, пыхтя, направился по дороге на Лондон.

Прервав излияния, она обратила на Дженнифер свой яркий добрый вопросительный взор. Ясно, что она что-то подозревает, но о многом ли она догадалась? Быстро прикидывая, как поступить, Дженнифер пустилась в объяснения:

— И мне повезло, мэм, поскольку, раз уж вы догадались, девушка — моя суженая, ее выкрали, чтобы мы могли встретиться и пожениться вопреки воле ее злого опекуна, но по скверному стечению обстоятельств я не сумел встретиться с нею и теперь должен спешить в Лондон, где она наверняка будет ждать меня в доме своей тетки. Нам надо успеть обвенчаться, пока опекун не нашел ее.

Очень довольная этой откровенностью и гордая тем, что играет такую важную роль в любовном приключении, хозяйка засуетилась еще больше, выписала свой скромный счет, крикнула Джону, чтобы подал лошадь джентльмену, уверила Дженнифер, что опекун теперь уж, наверно, проехал полдороги к Хортему, и предложила ей, чтобы Джон проводил ее по короткой сельской дороге, что позволит не только избежать встречи с преследователем, но и раньше него приехать в Лондон.

— Ведь он, само собой, по дороге будет заглядывать во все гостиницы и в Хортеме тоже перевернет все вверх дном, а пока он этим занят, вы с помощью Джона оставите его с носом.

Дженнифер благодарно приняла предложение, быстро подсчитав в уме, какого размера вознаграждение потребуется за эту услугу. Ей как раз хватит, чтобы расплатиться и оставить кое-что на крайний случай. И вот, тепло распрощавшись с хозяйкой, она снова тронулась в путь, а Джон молча сопровождал ее на лохматой лошаденке. Он провел Дженнифер окольными дорогами и тропками так, что им не пришлось проехать ни через один городок, и они выехали на лондонскую дорогу уже только у Доркинга. Здесь Джон попрощался с нею и, засунув в карман чаевые, вдруг разговорился:

— Скачите быстро, и вы еще успеете в Лондон раньше их.

Она подивилась: какую же историю о разбойниках и поборниках справедливости сочинила ему мать?

Она ехала, размышляя о том, удалось ли ей при помощи этих маневров обогнать дядю, или же он окажется в Лондоне, да и в доме Люси раньше нее. Из всех этих разговоров было приятно узнать одно: Элизабет не выдала ее. Ясно, что дядя не подозревал, что она едет в мужском костюме.

В этом, сказала она себе, уверенно скача по Доркингу, ее большое преимущество. Дядя разыскивает девушку в экипаже, а не молодого человека, путешествующего верхом. Она была также довольна тем, что хозяйка, по-видимому, даже не подозревала, кто она на самом деле. Какое-то время Дженнифер скакала, раскачиваясь в седле в подражание братьям и насвистывая пару тактов из «Лиллибулеро». Но вечерняя прохлада отрезвила ее. Над вершинами холмов стал меркнуть свет; когда она доедет до Лондона, совсем стемнеет. Это была неприятная мысль, и Дженнифер про себя упрекнула хозяйку за то, что та не подняла ее раньше. Ей стали мерещиться разбойники, но она как могла приободряла себя тем, что дорога по мере приближения к Лондону станет более людной и что дядя не узнает ее в мужском костюме, даже если нагонит в сумерках.

Она упрямо ехала вперед, распрямляя под плащом плечи, когда ее нагоняла редкая карета. Предоставляя мудрому Звездному самому выбирать скорость и отгоняя от себя усталость, которая вновь начала ее одолевать. Обрывки мыслей, как обрывки снов, пролетали в голове. Что происходит в Лаверсток-Холле, который она покинула (неужели?) только вчера? Скучают ли по ней дети? Что думает о ее исчезновении леди Лаверсток, да и думает ли вообще? Послала ли она за лордом Мэйнверингом? Невыносимая мысль. Звук кареты позади вывел ее из полусонного состояния. Где сейчас дядя? А что если в этой карете?

Но карета прогромыхала мимо, молодой щеголь помыкал четверку лошадей и едва взглянул на одинокого всадника, трусящего вдоль дороги. Усталый Звездный шел теперь неровно, она ехала медленно, так медленно, что путешествие приобретало характер ночного кошмара, когда едешь-едешь и никуда не можешь доехать. Было уже совсем темно и взошла луна, когда она наконец проехала через Ламбет, мимо дворца архиепископа, и впереди показалась Темза, серебристая и тихая в лунном свете, а за нею — огни Лондона. Дженнифер на мгновение замешкалась — несмотря на всю усталость у нее перехватило дыхание от величественности представшей перед ней картины, — но затем направила Звездного через мост, с удивлением отметив, как много еще на улицах народа. Но, конечно, по лондонским меркам было еще не поздно. Она от всей души надеялась, что Люси окажется дома на Грейт-Питер-стрит, а не на каком-нибудь рауте или балу. Что сказала Элизабет? Фэвершемы в Лондоне уже неделю, и теперь Люси уже, конечно, подхвачена волной светских приемов. Дженнифер слегка сердилась на себя, что не слушала Элизабет более внимательно, и теперь не пришлось бы гадать, что же привело Люси и ее отца в Лондон в это странное время. Что-нибудь в связи с его обязанностями в палате общин? Она вспомнила разговор между лордом Мэйнверингом и молодым лордом Лаверстоком о беспорядках в Лондоне. Они с беспокойством, но и с подъемом обсуждали какие-то многолюдные митинги и петиции, подаваемые в парламент. Могло ли это касаться генерала Фэвершема? Если бы только она поточнее знала, чем он занимается! Что-то связанное с парламентом. Тут же вспомнила дом на Грейт-Питер-стрит — старый, но удобный, в котором она как-то побывала с Люси, чтобы глотнуть пьянящего воздуха лондонского сезона.

Доехав по мосту до северного берега, Дженнифер удивилась, увидев, что все подъезды к мосту запружены людьми, стоявшими незначительными группами. Люди стояли по большей части молча, некоторые разговаривали, иногда спорили, но было очевидно, что все чего-то ждали. Интересно, во время заседаний парламента здесь всегда такая толпа? Нет, конечно. Осторожно пробираясь между группами людей, которые довольно вежливо уступали ей дорогу, Дженнифер выхватывала обрывки разговоров. Кто-то говорил о петиции, другой произнес: «В любую минуту», третий добавил: «Чертовски холодно ждать».

Снова вспомнив слова лорда Мэйнверинга о плохом урожае, дороговизне хлеба и о том, что это привело к митингам и петициям, она постаралась как можно скорее выбраться из толпы. Сейчас люди, казалось, спокойно ждали, но ей не хотелось думать о том, что произойдет, если их что-то встревожит и эти разрозненные группы сольются в большую толпу.

Около Олд Палас Ярда толпа была еще гуще, и Дженнифер пришлось пережить несколько неприятных минут, пока она со всей осторожностью пробиралась к Грейт-Питер-стрит. Она вздохнула с облегчением, повернув на относительно спокойную улицу, но ее сердце упало при виде неосвещенных окон дома Фэвершемов. Люси, очевидно, нет дома, а генерал скорее всего в Вестминстере. Но мисс Милсон, кузина и компаньонка Люси, конечно, дома и примет ее должным образом. Успокаивая себя так, Дженнифер привязала Звездного у ворот, смело прошла и постучала в парадную дверь. Ответом было долгое молчание, и ее еще больше обеспокоила темная тишина в доме. Потом, наконец, в окошке над дверью замерцал свет. Тяжелые запоры отодвинулись медленно и с неохотой, и на Дженнифер подозрительно глянуло сморщенное лицо; дверь оставалась на цепочке.

— Мисс Фэвершем? — нетерпеливо спросила Дженнифер.

— Мисс Фэвершем уехала. — Старуха начала закрывать дверь.

— Тогда генерал или мисс Милсон?

— Все, все уехали, сэр. Никого здесь нет, кроме старого Питера и меня. Они все уехали на север на похороны баронета. Уехали большой компанией и вернутся, думаю, месяца через два, а то и позже. Все слуги, сэр, кроме меня и Питера в деревне. В этом большом доме, сэр, одиноко и холодно, а на улице волнения и разбойники. А теперь, сэр, с вашего позволения… — Старая рука медленно и безжалостно закрыла дверь.

Дженнифер повернула назад. Ничего не поделаешь. Эта старуха не может ни предоставить ей кров, ни оказать поддержку. Неожиданный отъезд Люси в город теперь разъяснился; больной брат генерала, баронет, должно быть наконец, умер в Нортумбрии. Пока что от Люси не приходилось ждать помощи. Все планы надо строить заново. Склонившись к гриве Звездного, она на мгновение предалась отчаянию, затем собралась с силами. У нее есть еще две гинеи и жемчуг. Утро вечера мудренее. Она поедет обратно через Вестминстерский мост в маленькую таверну, которую приметила в Ламбете, и заночует там. Теперь она сожалела, что не поддалась искушению и не осталась там сразу. Она не могла не признаться себе, что ей не нравится идея еще раз проезжать через толпу, ропот которой становился все громче. Слышны были крики «Хант, Хант» и громкие возгласы приветствий.

Лучше поспешить. Она уверенно повернула Звездного назад к Олд Палас Ярду, но остановилась при виде бурной сцены, открывшейся ее глазам. Взоры толпы теперь были обращены на человека в высоком белом цилиндре, стоявшего на повозке посреди толпы и что-то возбужденно говорившего. Дженнифер была слишком далеко и не могла слышать его слов, но время от времени толпа вокруг него прерывала его речь криками: «Петиция», — потом снова: «Хант, Хант, ура!» Нечего было и думать проехать назад тем же путем. Пока она была на Грейт-Питер-стрит, толпа стала слишком плотной. Слишком плотной и какой-то угрожающей.

Когда Дженнифер поворачивала Звездного обратно в узкий проезд Грейт-Питер-стрит, грубая рука схватила коня под уздцы.

— Эй ты, приятель, — произнес голос с выговором кокни,[1] — тебе подобным здесь не место. Мы, понимаешь, едим таких молодцов.

Слова были произнесены дружелюбным, даже покровительственным тоном, а рука пыталась направить Звездного обратно на тихую улицу, но конь, возбужденный шумом толпы, внезапно отпрянул назад при прикосновении незнакомой руки. Измученная Дженнифер чудом удержалась в седле, пытаясь одновременно успокоить и коня, и толпу, расступившуюся было перед его копытами, а теперь снова сомкнувшуюся вокруг, но уже с совершенно иным настроением. Из голосов, раздававшихся со всех сторон, исчез дружелюбный покровительственный тон. На Дженнифер отовсюду сыпались упреки: «Сделал это нарочно», — сказал один; «Надеялся вышибить нам мозги», — вторил другой; «Таким самое место в реке», — произнес третий. Множество горячих грязных рук ухватилось за уздечку и поводья. Ее протесты и объяснения потонули в сердитом гуле голосов. «К реке, к реке», — кричали со всех сторон. Измученная, перепуганная, ужасаясь тому, что ее мучители могут выяснить ее пол, Дженнифер чувствовала, что толпа всей своей массой оттесняет Звездного вниз по узенькому переулку прямо к реке. Грубая рука сорвала шляпу с ее головы, и шляпу стали перебрасывать из рук в руки.

— Ну, красавчик, где твоя шляпенция? Пусть-ка выудит ее из реки, — донесся до нее возглас.

Борясь в водовороте рассерженных людей, Дженнифер краем глаза увидела экипаж, медленно двигавшийся в толпе ей наперерез; кучер, сам кокни, что-то произнося, прокладывал уговорами дорогу. Там, несомненно, была помощь. Заставив, несмотря на ужас, свой мозг работать, Дженнифер попыталась направить Звездного к экипажу. Но тщетно, людская волна оттеснила ее слишком быстро. В отчаянии она поднялась в стременах и издала дикий крик о помощи.

В этот миг окно экипажа со стуком опустилось, из него высунулась голова и отдала приказ кучеру. Затаив дыхание Дженнифер увидела, что экипаж повернул и медленно поехал сквозь толпу по направлению к ней. Теперь она могла расслышать слова кучера: «Дорогу лорду Мэйнверингу, — кричал он, — вы, болваны, вы что, не узнаете своих друзей?» Толпа тут же с готовностью откликнулась: «Да здравствует Мэйнверинг! Мэйнверинг и петиция! Ура!» Со смешанным чувством облегчения и ужаса Дженнифер увидела, что из окна экипажа выглядывает Мэйнверинг собственной персоной. «Чудесно, — громко закричал он, и толпа вдруг затихла, — прекрасно, теперь вы кричите «ура!» в мою честь, а что вы делали с моим юным другом минуту назад?»

— Друг, — откликнулся грубый голос, — ничего себе друг! Он не друг ни вам, ни свободе, въехал на лошади прямо в толпу, ублюдок, мог раздавить уйму народу.

— Не смеши меня, — голос Мэйнверинга каким-то образом покрывал шум толпы. Десяток других голосов откликнулся:

— Правда, правда, он нечаянно. Если он — друг Мэйнверинга, этого достаточно.

К своему изумлению, ведь она никогда прежде не сталкивалась с изменчивостью настроений толпы, Дженнифер почувствовала, что те же самые руки, которые минуту назад спихивали ее в реку, на возможную смерть, теперь направляли Звездного к экипажу Мэйнверинга. Она бы, пожалуй, предпочла реку. Но теперь уже ничем не поможешь. Дверца была открыта, слуга перехватил поводья Молниеносного и под крики «Да здравствует Мэйнверинг и Хант! Ура другу Мэйнверинга!» она оказалась в экипаже.

VII

Дверца за нею захлопнулась. Карета медленно двинулась вперед сквозь орущую толпу. Внутри же было ледяное молчание. Лорд Мэйнверинг тихо сидел в своем углу, Дженнифер, едва дыша, — в своем.

— Ну, — наконец произнес он, когда карета повернула на относительно спокойную Парламентскую улицу, мисс Фэрбенк, — буду ли я удостоен чести узнать, в чем суть этой забавной шалости?

— Шалости?! — у нее перехватило дыхание от несправедливости этих слов; оправившись, она сказала:

— Я рада, что вы считаете это не больше чем шалостью.

— Полагаю, мэм, — он сурово глянул на нее, — никак не меньше. Но повторяю, я жду ваших объяснений.

— Очень благородно с вашей стороны, — выпалила она. — А если мои объяснения вас не удовлетворят, вы что, выкинете меня обратно в толпу?

Как бы размышляя, он взял понюшку табаку.

— Мне в высшей степени лестно ваше доверие. Но что прикажете с вами делать? Вряд ли вы посмеете мне предложить, чтобы я отправил вас в этом наряде обратно в Лаверсток-Холл, откуда, как мне сообщили, вы вчера исчезли при таинственных обстоятельствах.

Она проглотила свой гнев.

— Вы хорошо осведомлены, сэр.

— Считаю это своей обязанностью. Вам лучше сказать мне правду. Вполне возможно, что существует оправдание присутствию молодой девушки в мужском костюме, — пусть даже он очень идет этой молодой девушке, — в неясном свете кареты она разглядела, что он отвесил в ее сторону насмешливый поклон, — на Парламентской площади среди ночи, и я его просто еще не знаю.

Он замолчал.

— А если я откажусь давать объяснения?

— Я довезу вас до Пикадилли и высажу там. Потом вы с вашей лошадью будете предоставлены сами себе. Но полно, мисс Фэрбенк, соберитесь и прекратите пикироваться со мной. Обещаю быть вам другом, если вам нужен друг. Могу даже попросить прощения, если чем-то обидел вас. Я даже склонен думать, что был неправ, и за вашим появлением здесь стоит нечто большее, чем какое-нибудь глупое дамское пари, как я поначалу решил.

— Пари?

— Дорогая мисс Фэрбенк, — он выглянул в окно, чтобы отдать распоряжение кучеру, затем снова повернулся к ней и продолжил, — ваш номер с превращениями в слабую маленькую гувернантку ни на минуту не мог обмануть меня. Вы постоянно выдавали себя. Только такая пустоголовая болтушка, как леди Лаверсток, могла вам поверить. Но этот маскарад казался мне достаточно безобидным, а детям ваше присутствие явно шло на пользу, так что я решил оставить все как было.

— Очень благородно с вашей стороны, сэр, — теперь она выжидала, насколько открыться ему, что можно скрыть?

— Еще не знаю, хорошо ли я поступил. Но хватит тянуть время. Ну же, мисс Фэрбенк, ваша история? Я велел кучеру ехать через парк. К тому времени мы должны решить, как с вами поступить.

Удивительно, но то, что он с таким спокойствием готов был взять на себя ответственность, принесло ей неизмеримое облегчение. Почему не сказать ему все? Кое-что говорить было невыносимо.

— Если я расскажу вам, — начала она, — могу я попросить вас о двух вещах?

— О чем?

— Разрешите мне не называть имя. Вы, конечно, правы в своем предположении, что «Фэрбенк» не мое подлинное имя, но пока я предпочитаю, чтобы меня знали под этим именем.

— Согласен. Вторая просьба?

— Обещайте сохранить все в тайне, лорд Мэйнверинг.

— Вы оскорбляете меня, мисс Фэрбенк.

Она тут же пожалела, что задела его достоинство. Это было чересчур. Разразившись слезами, она сказала:

— Право же я не имела такого намерения и должна попросить у вас прощения. Я не привыкла, чтобы со мной обращались так заботливо. Но позвольте мне рассказать все.

В действительности же она не смогла заставить себя рассказать всю правду, а ее безжалостно сокращенная версия звучала неправдоподобно даже для нее самой. Поверит ли он ей?

Но теперь в его голосе прозвучало уважение.

— Итак, вы прибыли в Лондон, имея при себе несколько гиней, нитку жемчуга, костюм брата и лошадь.

— Да, боюсь, это все мое богатство. Но это только до тех пор, пока Лю… пока моя подруга не вернется в город.

— Понятно. Но что мы с вами будем делать до того времени?

Удивительно, до чего успокаивало это маленькое «мы». Бремя ответственности за принятие решений, которое она, казалось, так давно взвалила на себя, вдруг было с нее снято. Этот нетерпеливый чернобровый лорд, который временами ей так не нравился, собирается позаботиться о ней. Она глубоко вздохнула и немного расслабилась в своем углу кареты.

Погрузившись в раздумья, он несколько минут помолчал. Наконец склонился вперед и отдал распоряжения кучеру.

— Ничего не поделаешь. Вам придется поехать к моей бабушке.

— К вашей бабушке? В таком виде?

Он засмеялся.

— Теперь уже поздновато разыгрывать из себя скромницу. Но поверьте, бабушка бывала свидетелем и более интересных превращений. Я скажу ей, что вы заключили пари. Уж поверит она мне или нет — другой вопрос. Вы же на досуге поведаете ей свою историю, утаив столько, сколько сочтете нужным.

— А она примет меня?

— Если я попрошу. А мне почему-то хочется верить вашей сказке из «Тысячи и одной ночи». Но помните: больше никаких побегов. Их уже было достаточно, чтобы опубликовать три фолианта.

— Право же, — она вдруг поняла, что больше не может бороться со сном, — уверяю вас… я совсем не хочу… убегать…

Ее голова неожиданно откинулась на подушки, и она провалилась в глубокий сон, вызванный бесконечной усталостью; она едва пошевелилась во сне, когда карета с шумом подкатила к дому герцогини Льюэсской на площади Гросвенор-сквер.

— Тем лучше, — решил Мэйнверинг; когда лакей открыл дверцу кареты, он подхватил на руки спящую фигурку и бросив: «Моему юному другу нездоровится», внес ее в дом, пройдя прямо наверх в будуар бабушки, где, как он знал, она в это время имела обыкновение потягивать разбавленное вино и писать дневник, который так пугал ее современников.

— Джордж! — Бабушка оторвалась от своих занятий, с радостью и удивлением взглянула на него. — Такая приятная неожиданность. Но это что за шутки?!

Он бережно положил свою ношу на диван; Дженнифер пошевелилась, поднесла руку к голове, потом отвернувшись от света, свернулась калачиком и продолжала спать.

— Ты сошел сума? — проговорила старая леди, протянув руку к звонку. — Ты что, будешь теперь приносить сюда своих пьяных приятелей, чтобы они проспались?

Он, тоже потянувшись к звонку, перехватил ее руку.

— Никаких пьяных приятелей. Взгляните лучше, мэм.

В ней проснулось любопытство, она тяжело поднялась со своего обтянутого парчой кресла и переваливаясь пересекла комнату.

— Какой стыд, Джордж, да это девушка! Что за дьявольские выходки?

Он рассмеялся.

— Вы, мэм, как всегда подозреваете худшее. Клянусь вам, что в данном случае я совершенно не виновен. Я неожиданно оказался в роли защитника добродетели.

— Добродетели! — хмыкнула старуха. — Никогда не слышала, чтобы добродетель выряжалась в плащ и бриджи. Я, может быть, стала стара, Джордж, но из ума не выжила. Я не потерплю, чтобы ты навязывал мне своих красоток. Да и рыжая к тому же, а я знаю, что это такое.

— Кому как не вам знать, мэм, ведь это в вашу честь королевы рыжеволосых провозглашались тосты.

Ее рука инстинктивно потянулась к огненно-рыжему парику проверить, не съехал ли он.

— Ах, Джордж, ты всегда был льстецом. Ты можешь обвести меня вокруг пальца, как твой дед когда-то. Хорошо. Джордж, расскажи мне романтическую историю этой «добродетели», и мы придумаем для нее место лучше, чем мой диван.

— Увы, мэм, именно этого я и не могу вам рассказать. Я обещал моей героине, что она сама поведает вам столько, сколько сочтет нужным.

— Очень любезно с твоей стороны. А я тем временем должна принять ее, полагаясь только на твое слово.

— На мое слово о ее невинности, мэм. С нею и впрямь обращались плохо, и вы меня очень обяжете, если вы на несколько дней приютите ее. Я мог бы сказать вам, что ее наряд — результат глупого девичьего пари. Нет, — возразил он, увидев, как просветлело при этом объяснении лицо старой леди, — я мог бы сказать, но не собираюсь этого делать. Но для Маршем такое объяснение сойдет, не так ли?

— Прекрасно. — Герцогиня, вспомнив что-то, довольно улыбнулась. — Помню, однажды я поспорила с Фоксом, что сумею выдать себя за члена парламента, но это было так давно… и я была уже замужем, Джордж. Такие шутки хороши, когда тебя поддерживает муж. Господи! — ужасная мысль пришла ей в голову. — Это напомнило мне… Что там слышно о наследнице, как бишь ее… Мисс Перчис? Полагаю, она об этом ничего не знает?

Он опять засмеялся.

— Нет, мэм. Я, увы, еще не столь близко знаком с мисс Перчис. Ее дядюшка как-то странно тянет время, и мы до сих пор еще не познакомились. Это еще одна причина, по которой я буду вам чрезвычайно благодарен, если вы соблаговолите освободить меня от мисс Фэрбенк. Уверяю вас, это очень милая веселая девушка, но, на мой вкус, немного излишне решительная.

Он поднялся намереваясь откланяться, но бабушка остановила его жестом.

— Брось, Джордж, я что же, так и не узнаю ничего больше, кроме того, что ее зовут мисс Фэрбенк и что она набита романтическими бреднями? Неужто ты полагаешь, что я приму ее, не зная больше ничего?

Улыбаясь, он с любовью посмотрел на нее.

— Мэм, я уверен в этом, поскольку вижу, что ваше любопытство возбуждено. Не предоставив мисс Фэрбенк кров, вы не сможете удовлетворить его. Обещаю, вы не пожалеете. Вы всю жизнь были игроком. Поставьте разок на меня, и мисс Фэрбенк принесет вам выигрыш. Вы часто жаловались на однообразие своего существования и одиночество в этом большом доме. Жизнь больше не будет казаться однообразной, если у вас станет гостить мисс Фэрбенк. Когда я впервые увидел ее, она вскочила на моего Молниеносного и, не бросив назад даже прощального взгляда, унеслась за собаками. А сегодня (думаю, что могу вам это сказать) я наткнулся на нее на Олд Палас Ярде; она была верхом на лошади, одета, как сейчас, посреди бурлящей толпы, одна.

— И впрямь решительная девица, — улыбнулась старая леди. — Вижу, Джордж, мне по обыкновению придется сделать тебе одолжение. Если бы я баловала твоего отца, как балую тебя, мы были бы с ним в лучших отношениях. Кстати, мы еще не пособолезновали друг другу. Полагаю, они оба были пьяны?

— Насколько знаю, да. Они поспорили, кому из них править лошадьми. Победил отец. Он по крайней мере умер мгновенно, когда экипаж перевернулся. Бедняга Генри прожил ровно столько, чтобы понять, что умирает.

— Потерял все. Да, бедный Генри. Он так рассчитывал, что станет герцогом. Мне жаль, Джордж, но я никогда не любила его. Я чуть-чуть поплакала (даже румяна не потекли) о твоем отце. Для Генри у меня нет даже слез. Но ты, Джордж, ты теперь — единственный. Ты должен жениться. Ну ради меня!

Он никогда не слышал от нее этого умоляющего тона, и это тронуло его больше, чем смерть отца и брата.

— Я и собираюсь, мэм. Завтра я еду в Суссекс. Поскольку дядя мисс Перчис кормит меня только «завтраками» и обещаниями, я намерен объявиться там лично и сделать предложение.

Пока он говорил это, его взгляд невольно остановился ни диване, где Дженнифер спала, положив на руку бледную щеку.

Старая леди проследила за его взглядом, потом проницательно посмотрела на него.

— Мудрое решение. Твоя героиня — не помощница политическому деятелю. А связи мисс Перчис в графстве — бесценны. Я очень надеюсь, что она излечит тебя от твоего радикализма. Хочу тебе сказать, что за эти несколько недель я слышала много жалоб на тебя и твоих диких друзей. Только вчера мистер Тирни специально зашел ко мне предупредить, что ты можешь оттолкнуть от себя всех, кто постарше, если не будешь осмотрительнее.

— Не беспокойтесь, — он взял ее за руку. — Перед вами — вновь обращенный. Сегодня я наслушался достаточно речей Ханта, и теперь раз и навсегда излечился. Мы будем лечить болезни страны не по подсказке толпы. Благослови вас Господь, мэм, и позаботьтесь о моей героине.

Он поднес к губам унизанную кольцами руку, бросил последний взгляд на Дженнифер и вышел из комнаты.

Оставшись одна, старая леди посидела немного, теребя подбородок и задумчиво глядя на Дженнифер, затем вздохнула и позвонила. Ее горничная Маршем появилась на звонок так, скоро, что было ясно: она ждала под дверью.

— Опять подслушиваете, Маршем, — спокойно произнесла хозяйка, — следовательно вам известно, что у нас гостья. Принесите-ка ночную рубашку миссис Джейн и ее пеньюар, да прихватите еще вина и воды. И, Маршем, до того как мы ее разбудим, я хочу, чтобы вы накрепко усвоили: мисс Фэрбенк — моя близкая знакомая, моя и лорда Мэйнверинга.

Маршем сделала реверанс.

— Ага, мэм, мне не надо это говорить; я распознаю леди, даже если ей захочется нарядиться так странно. Я уж твердила вам, твердила, что будет лучше, если в доме станет жить кто-нибудь молоденький, но вы и слышать не хотели, чтобы взять к себе одну из девочек миссис Джейн.

— Нет, Маршем, и вы прекрасно знаете, почему. В этом доме не будет распевания псалмов и семейных молитв. По крайней мере не похоже, чтобы мисс Фэрбенк этим увлекалась. К ее забавам скорее можно отнести бунт и драку. Но поспешите, Маршем, и принесите все, что нужно: она просыпается.

Проснувшись, Дженнифер озиралась, не понимая, где находится. Диван стоял в большой комнате, свет лился от множества восковых свечей в канделябрах, сверкавших в его отблесках и в неверных отсветах жарко натопленного камина. Рядом с камином в обтянутом парчой кресле сидела старая леди в ярко-рыжем парике, сильно напудренная и нарумяненная, в пальто из красновато-коричневого блестящего шелка, сшитом по моде начала века.

— Ну, детка, — у нее был удивительно глубокий и красивый голос. — Вы хорошо поспали, теперь нам надо поговорить. Да, — произнесла она, заметив, как озадаченно Дженнифер оглядывает комнату. — Лорд Мэйнверинг ушел. У него были дела, и он оставил вас на моем попечении. Я его бабушка, как он, вероятно, сказал вам.

— Да, миледи, — Дженнифер поднялась, еще не до конца проснувшись, и сделала не совсем уверенный реверанс. — Я бесконечно обязана вашей светлости за то, что вы согласились принять меня.

— Чепуха, детка, вы мне ничем не обязаны и, ради всего святого, сядьте, пожалуйста, обратно. А что до того, что я вас приютила, за это благодарите лорда Мэйнверинга или, говоря прямо, благодарите мое любопытство, которое всегда было моим главным грехом и которое жаждет удовлетворения. Что привело вас сюда в эксцентричном наряде? Конечно, — она поднесла к глазам лорнет и оглядела свою зардевшуюся гостью, — он вам удивительно идет. Когда я совершала свое знаменитое появление в палате общин, мне пришлось одеться с соблюдением всех формальностей. — Она рассмеялась, увидев озадаченное выражение на лице Дженнифер. — Но хватит на сегодня. А вот и Маршем с вашим разбавленным вином. Выпейте, будьте хорошей девочкой, и она проводит вас в вашу комнату. Завтра будет достаточно времени для разговоров. Маршем, отведите мисс Фэрбенк в голубую комнату. Доброй ночи, детка, и приятных сновидений.

Старая леди снова повернулась к своему столу.

Отбиваясь от вопросов Маршем со всей вежливостью, на какую была способна в полусне, Дженнифер, сама того не подозревая, сделала горничную своим врагом; выбравшись из позаимствованного костюма, она со вздохом облегчения опустилась на мягкую кровать, ожидавшую ее. Действительно, завтра достанет времени на разговоры и даже на мысли…

Поздно проснувшись, она немного полежала, раздумывая над своими новыми обстоятельствами и прислушиваясь к незнакомым звукам лондонской улицы. Мимо грохотали экипажи; под окном женский голос выкрикивал: «Апельсины, спелые апельсины»; было слышно, как в обе стороны шли люди; до нее доносились обрывки разговоров. У нее, казалось, устали даже кости, и она с удовольствием пролежала бы в постели целый день, если бы не появилась Маршем и с несколько кислым выражением лица не подала ей голубой шелковый пеньюар, сказав, что герцогиня ожидает ее к завтраку в своем будуаре.

Итак, поверх тоста и чашки с шоколадом на нее снова смотрели старые проницательные глаза, оглядывая с головы до ног.

— Голубое идет вам и никогда не шло мне, — были первые слова старой леди. — После того как я набралась смелости надеть розовое и красное, они стали моими постоянными цветами. Вам же пойдут голубой и зеленый. Думаю, мне понравятся сегодняшние дела. Мы едем по магазинам, — объяснила она озадаченной девушке. — Моя компаньонка едва ли может появиться в обществе в галстуке и штанах.

Дженнифер, которая никогда не употребляла в речи менее скромное слово, чем общепринятое «невыразимые», поняла, что глупо покраснела.

— Ха, — засмеялась старуха, — да вы обычная мисс, несмотря на все ваши приключения. Значит, во мне еще хватает огня, если могу вогнать в краску героиню Джорджа. Ну, как, по рукам? Едете со мной по магазинам?

— С огромным удовольствием. Только, — она покраснела еще больше, — у меня нет денег и не будет до совершеннолетия.

— Что случится не так скоро, если я что-нибудь понимаю. Это не страшно. Если вам от этого станет легче, обещайте заплатить, когда у вас будут деньги. Я не собираюсь умереть до этого времени. Мне слишком интересно жить. Но если я буду так болтать, вы решите, что я уже впала в детство, а между тем я очень хочу услышать вашу романтическую историю. Мэйнверинг был сама секретность, он рассказал лишь как нашел вас посреди бунтующей толпы на Олд Парламент-сквер, и позволил мне всю ночь умирать от любопытства. Уверена, что вы будете милостивее к старухе, у которой в жизни не осталось других радостей, кроме сплетен, нарядов и вина. — Она позвонила. — Маршем, распорядитесь принести еще шоколаду, а потом пойдите, пожалуйста, в гардеробную мисс Джейн в красной комнате и подберите для мисс Фэрбенк прогулочное платье, в котором было бы не стыдно показаться на улице. Так-то, — добавила она, когда Маршем выплыла из комнаты, и объяснила: — когда есть возможность, Маршем всегда подслушивает, теперь же, если я правильно представляю гардероб Джейн, мы можем быть спокойны полчаса или даже больше. Как бы ей того ни хотелось, Маршем не посмеет впрямую ослушаться. Итак, ваша история, Шахерезада.

И снова Дженнифер поведала свою историю, опустив имена и названия. Герцогиня одобрительно кивнула, когда Дженнифер извинялась за эти пустяки.

— Совершенно верно, — сказала она, — совершенно верно. Вы — девушка с характером и это вызывает уважение. Мисс Фэрбенк, вы можете оставаться в моем доме, сколько пожелаете.

Она внимательно слушала, изредка задавая вопросы или издавая сочувственные восклицания, и наконец откинулась в своем кресле, с полным удовлетворением вздохнув.

— Джордж прав, — сказала она, — вы настоящая героиня. Мне будет приятно иметь в доме такую гостью. Я только надеюсь, что ваша подруга не возвратится слишком скоро с похорон своего дядюшки, безымянного баронета. Видите, я честно соблюдаю свое слово. Вы, конечно, понимаете, что проникнуть в вашу тайну не составило бы ни малейшего труда. За последние несколько недель не могло умереть много баронетов, да еще имеющих племянниц со столь романтическими подругами. Но не бойтесь, я обещала хранить вашу тайну и сдержу слово, будьте только благосклонны к моей слабости к красивой одежде. А вот и Маршем. Маршем, помогите мисс Фэрбенк одеться и велите подать карету через полчаса. Мы едем за покупками.

И уж это были покупки! Дженнифер, впечатления которой от поездок за покупками сводились к изнуряющему дню в Чичестере, когда приходилось решать, какой выбрать муслин — в горошек или в веточку, была совершенно ослеплена великолепием тончайших муслинов и батистов, газов и крепов, рулоны которых разворачивали перед ними по приказанию герцогини. Удивительной была также быстрота, с которой исполнялись эти приказы.

Возвращаясь домой гордой обладательницей четырех шляпок, из которых каждая следующая шла ей еще больше, чем предыдущая, Дженнифер едва могла поверить, что в течение ближайшей недели на дом пришлют прогулочные платья, ротонду сизого цвета, несколько легких муслиновых платьев и — о радость! — вечернее платье из узорчатого газа на атласном чехле.

— Должна сказать, — герцогиня слегка коснулась лорнетом щеки Дженнифер, — что фигурный газ, пожалуй, немного нескромен для девушки, но я ужасно устала от этих скучных муслинов, и когда повезу вас на бал в Олмак, хочу, чтобы вас заметили и о вас заговорили. В прошлом сезоне протеже леди Каупер наделала столько шуму своими нарядами в горошек и в цветочек; мы посмотрим, что можно сделать, применив чуть-чуть более сильные средства. Я непременно желаю, чтобы весь город поднимал бокалы в вашу честь, а полумеры здесь не годятся. Потом, когда у вас будут пара-тройка хороших претендентов на вашу руку, вы можете щелкнуть пальцем перед носом вашего дядюшки-банкира, выбрать наиболее подходящего, и уж дальше пусть он сам выцарапывает ваше состояние из цепких лап старого скряги.

Дженнифер не могла не признать такую стратегию блестящей, но ей с трудом верилось, что она, весь лондонский опыт которой укладывался в одну короткую неделю, проведенную здесь когда-то вместе с Люси, по какой-либо прихоти судьбы и даже под руководством герцогини смогла бы стать первой красавицей в Олмаке. Кроме того, напомнила она своей покровительнице, они ведь решили, что Дженнифер переедет к Люси (фигурировавшей как «безымянная подруга») по возвращении той в Лондон.

— Правильно, детка, — сказала герцогиня, откидываясь на подушки своей роскошной кареты, — нечто в этом роде я припоминаю. Но это было сегодня утром, и я еще не до конца поняла, какое это удовольствие — наряжать и вывозить вас в свет. Не можете же вы отказать мне в этом! Взять под покровительство никому не известную наследницу, сделать ее королевой сезона в Олмаке, чтобы в ее честь провозглашались тосты в клубах, — это ли не приятнейшее занятие! По тому, как вы поджали губки, я вижу: вы мне не верите; но позвольте все планы строить мне. И вы, конечно, не будете жестоки и не лишите меня возможности попытаться сделать это. Это продлит мне жизнь лет на шесть, до смерти напугает мою дочь и доставит наслаждение Джорджу.

Дженнифер рассмеялась.

— Ох, мэм, вы просто необыкновенно добры. Ничто на свете не доставило бы мне большего удовольствия, чем остаться с вами, но я не имею права…

— Господи, раз вы заговорили о правах, — перебила герцогиня, — мне — конец. Подумайте лучше о том, какое это доставит мне удовольствие. Представьте только, как жутко удивится ваш несчастный дядя, когда обнаружит, что вы находитесь на моем попечении. Представьте, как щеголи в Сент-Джеймском дворце вздыхают над вашей бальной туфелькой, и помните, что завоевывать Лондон легче, живя на площади Гросвенор-сквер, а не на Грейт-Питер-стрит. По правде говоря, представляйте, что хотите, только молю, согласитесь остаться у меня.

VIII

Лишь одна тень омрачала последовавшие дни. Отрываясь от платьев — муслиновых, газового, для верховой езды, от шляпок и туфелек, которые прибывали в дом с такой быстротой, Дженнифер всякий раз загоралась, когда раздавался стук в парадную дверь. Ну на сей раз это уж точно лорд Мэйнверинг пришел ее проведать. И уж конечно герцогиня, не разрешавшая ей ни с кем видеться, пока не будет готов гардероб, в котором можно показаться на людях, сделает для Мэйнверинга исключение.

Но он не приходил. Мудрая старая герцогиня поняла, в чем дело.

— Вы, должно быть, удивляетесь, — произнесла она однажды за утренней чашкой шоколада, — куда подевался мой негодник-внук и почему он не приходит к вам с визитом. Я как-то совершенно забыла вам сказать, что он уехал, и причина его отъезда совершенно романтическая.

— Вот как? — с усилием воли Дженнифер заставила руку с чашкой не дрожать.

— Да, я каждый день жду известий о его обручении. Этот брак был решен уже довольно давно, теперь со дня на день можно ждать объявления, невесте только осталось назвать точную дату.

Хотя это и не было полной правдой, герцогиня решила, что для Дженнифер будет гораздо лучше узнать о предстоящем событии и не питать никаких надежд.

Сообщив как бы между делом это известие, герцогиня с еще большим энтузиазмом занялась приготовлением к появлению Дженнифер в обществе. А Дженнифер в свою очередь сжала зубы и дала себе слово, что покорит лондонский свет. Герцогиня права: замужество по любви — романтическая чепуха. Она сохранит холодную голову и согласится выйти замуж не меньше чем за пэра, чтобы ее состояние украсилось его короной.

Между тем герцогиня призвала к себе дочь, Джейн, которая много лет тому назад вышла за безмозглого маркиза и теперь деловито занималась подыскиванием такой же партии для старшей из целой череды сереньких мисс Бересфорд. Леди Бересфорд не испытывала большого восторга от того, что ей навязали слишком хорошенькую протеже герцогини. Но герцогиня оплачивала расходы светского сезона мисс Бересфорд. Этот аргумент звучал очень убедительно. Так что леди Бересфорд поцеловала Дженнифер, объявила, что Дженнифер удивительно мила и полна жизни и что Памела будет польщена, дебютируя в обществе вместе со столь очаровательной девушкой. За спиной же герцогини она обменялась понимающими взглядами со своей давней союзницей — Маршем. Этот взгляд не предвещал Дженнифер ничего хорошего.

Щедро хваля Дженнифер в лицо и перед герцогиней, леди Бересфорд не упускала случая посеять ядовитые сомнения в душах всех, кто готов был ее слушать. «Мама так импульсивна… О ее новой протеже известно так мало… Остается только надеяться, что мама не разочаруется… Как странно, что никто ничего не знает о семье мисс Фэрбенк… Что касается ее состояния…» Фраза обычно заканчивалась выразительным движением все еще красивых плеч. Тем временем Маршем выполняла ту же задачу на половине слуг: сопровождавшим своих хозяек камеристкам в красках сообщались детали первого появления Дженнифер в доме: «…в мужском наряде в сопровождении лорда Мэйнверинга…» Камеристки с готовностью отгадывали значение этой фразы.

Но Дженнифер оставалась в счастливом неведении относительно этой низкой клеветы. Внешне ее мир был исключительно розовый. Имея наконец полный гардероб молодой леди высшего света, она теперь всюду выезжала со своей патронессой или, если герцогиня предпочитала остаться дома и писать дневник, с леди Бересфорд, которая казалась добрейшей из дам, когда-либо сопровождавших девушек на светских приемах. Ее дочь, Памела, ничего собой не представляла; она была неинтересной, скучной, уравновешенной девушкой, но в своем предвкушении от покорения Лондона Дженнифер этого не замечала. Она вела беседу за двоих и не замечала, что среди веселых молодых людей, которые окружали их каждый вечер, говорила именно она, а Памела только улыбалась, кивая и слушая.

Будучи независтливой сама, Дженнифер не имела представления о том бешенстве, с которым леди Бересфорд наблюдала за происходящим, и простодушно считала, что они с Памелой подруги, хотя и не очень близкие. Таким образом они вместе (и как бы не вместе) посещали балы и рауты, театр и оперу, и всюду, куда бы они ни пошли, их сопровождал рой кавалеров. Более консервативные и осторожные ухаживали за Памелой, семья и состояние которой были всем известны; весельчаки и любители рискнуть выбрали Дженнифер. В конце концов ведь не зря же ей покровительствует богатая герцогиня.

Главным из них как по положению, так и по настойчивости ухаживаний был молодой лорд Ледерхед, денди непревзойденной элегантности. Говорили, что в заботе о своей внешности он превосходит даже знаменитого разорившегося изгнанника Бо Бруммеля. Поскольку одевание к выезду занимало у него не менее двух часов, а переодевался он по меньшей мере трижды на день, в беседе он, естественно, бывал довольно скучноват. Но, как заявила Дженнифер, его внешность — сама поэзия, так что требовать от него еще и прозы — это слишком. Памела, разумеется, передала это лорду Ледерхеду, но, на ее несчастье, ему слишком понравился комплимент его внешности, и он не обратил внимания на вторую часть. Он остался верным рабом Дженнифер, что привело в ярость Памелу, ибо до появления Дженнифер она считала его своим кавалером и со дня на день ожидала предложения руки. Теперь же она ждала возможности как-нибудь опорочить Дженнифер в глазах светского общества. Неосведомленность Дженнифер в том, что касалось правил лондонского этикета, была полнейшей; рано или поздно она обязательно нарушит их, ей надо лишь чуть-чуть в этом помочь.

Сезон был уже в полном разгаре. Наконец подошел вечер, когда Дженнифер и Памела должны были появиться на балу в Олмаке. Памела и ее мать возлагали на этот бал очень большие надежды. Если бы удалось спровоцировать Дженнифер на нарушение одного из строжайших правил этой ассамблеи, ее падение в глазах света было бы неминуемым. Даже герцогиня Льюэсская не могла спасти бы того, кто оскорбил патронесс Олмака. Утром леди Бересфорд заехала на Гросвенор-сквер. Она недолго поговорила с матерью, как всегда фальшиво поулыбалась Дженнифер, выразив надежду, что и герцогиня, и Дженнифер готовы к предстоящему балу, и уехала, предварительно пошептавшись с Маршем.

В результате, когда пришло время одеваться, Маршем разразилась бурными протестами: миледи, мол, выглядит совершенно разбитой, на этой неделе она выезжала три вечера к ряду, да и вообще, миледи ведь всегда говорила, что в Олмаке невыносимая скука, да и дневник-то миледи забросила, уже неделю ничего не записывала. Герцогиня, мол, непременно позабудет остроумные высказывания герцога Веллингтонского в Карлтон-Хаусе, а «они, мэм, обязательно должны быть сохранены для вечности» (Маршем любила это слово и часто его повторяла). Короче, умело пользуясь мнительностью герцогини и вкрапливая зернышки лести, Маршем сумела убедить ее остаться дома и позволить Дженнифер поехать на бал в Олмак с леди Бересфорд и Памелой. Это, мол, самое разумное, да и, «правду сказать, смотреть на преданную дружбу девушек — одно удовольствие».

Так что когда Дженнифер, у которой теперь была собственная горничная — Бетти, шумная, добродушная и деревенская девушка, — кружась в своем газовом вечернем туалете влетела в будуар герцогини, она расстроилась, поскольку старая леди так и сидела у огня в лиловом халате.

— Видите ли, детка, — сказала герцогиня, — сегодня вечером мне нужно побыть затворницей. Маршем требует этого; она говорит, что я переутомилась. А Маршем всегда права. Но вы поезжайте с леди Бересфорд и с Памелой и повеселитесь как следует. Потом расскажете мне, в чем была леди Каупер, что говорила леди Джерси и с кем теперь флиртует Каролина Лэм.

Дженнифер, рассмеявшись, пообещала все запомнить. Было, конечно, жаль, что вечер не будет оживляться язвительными замечаниями герцогини и ее остроумными характеристиками присутствующих, но Дженнифер представила себе, как по возвращении повеселит герцогиню рассказами, и успокоилась.

Ей пришлось признаться себе, что с первого взгляда знаменитый Олмак разочаровывает. Залы выглядели не шикарнее, чем бальный зал в Чичестере. Освещение, правда, было хорошее, кругом было множество элегантно одетых мужчин и женщин, но факт оставался фактом: она ожидала большего. Однако как только музыканты заиграли вальс, это впечатление забылось. Памела и ее мать, пробормотав извинения, ненадолго оставили Дженнифер. Она стояла одна, ноги ее приплясывали, она стреляла глазами из конца в конец залы. Вот если бы вернулся лорд Мэйнверинг! Теперь-то уж пора объявить о помолвке. Но, сказала она себе, обрученный или нет, партнер он был бы чудесный. Вообще-то сейчас подошел бы любой партнер. Музыка звала ее, ей не терпелось потанцевать.

Не зная священного правила балов в Олмаке (ни одна девушка не имела права танцевать до того, как ее представят одной из патронесс), Дженнифер не понимала, почему никто из ее постоянных кавалеров — а многие из них присутствовали в зале — не подходил к ней с приглашением. Она стояла, в нетерпении наблюдая за грациозными широкими движениями танцующих, среди которых самой шикарной была леди Каупер в строгом черном бархате, кружившаяся в объятиях лорда Палмерстона.

Переведя взгляд, Дженнифер увидела, что к ней приближается один из преданных ухажеров Памелы мистер Элтам, известный не своими талантами, а своими богатыми имениями в Норфолке.

— Вы не танцуете, мисс Фэрбенк? Не окажете ли мне честь?

Откуда же ей было знать, что он подошел к ней по наущению Памелы? Это она предложила мистеру Элтаму такую прекрасную шутку: заставить мисс Фэрбенк танцевать, прежде чем она получит на то разрешение, и таким образом чуть-чуть сбить с нее спесь. Мистер Элтам, в свое время пострадавший от строгого язычка Дженнифер, сам лишь недавно приехал в Лондон и не знал о том, на какое серьезное нарушение правил его подбивают. Всегда готовый услужить Памеле, он взял протянутую руку Дженнифер и повел ее к веревке, отделявшей танцующих от наблюдателей.

Но леди Каупер, которая как раз приближалась к ним в танце, заметила это.

— Посмотрите, — сказала она лорду Палмерстону, — ведь это дитя, которое взяла под опеку герцогиня Льюэсская? Она вот-вот вступит в круг, не получив позволения, и тем самым все себе испортит. Скорее приведите ее ко мне, и я разрешу ей танцевать. Она слишком забавна, нельзя дать ей погубить себя из-за пустяка.

Палмерстон поклонился:

— Всегда-то вы обо всем подумаете, прекрасная Эмилия!

Он отвел ее к одному из кресел, предназначенных для патронесс, и поспешил перехватить Дженнифер и мистера Элтама. Они как раз вступали в круг, когда он коснулся руки Дженнифер. Она высокомерно повернулась и очень удивилась, увидев перед собой лорда Палмерстона.

— Мисс Фэрбенк, не так ли? Имел честь познакомиться с вами в Манчестер-Хаус. Леди Каупер желает, чтобы вас ей представили.

Фактически это был королевский приказ, и его следовало воспринимать как таковой. Дженнифер, сделав мистеру Элтаму реверанс, приняла руку лорда Палмерстона. Элтам последовал за ними туда, где их ждала леди Каупер.

— Глупенькая девочка, — сказала она вместо приветствия, — неужели никто вам не сказал, что нельзя вальсировать, пока не получите разрешения одной из нас?

— Нет, мэм, — Дженнифер очень удивилась, — я совершенно не знала об этом. Тысячу раз благодарю вас.

Дженнифер обратила укоризненный взор на мистера Элтама, который пробормотал, что будто бы не знал, что она впервые в Олмаке. Это казалось маловероятным. Дженнифер была удивлена, озадачена, у нее возникли кое-какие подозрения, но она решила ничего не выяснять.

Леди Каупер отпустила ее:

— Идите и танцуйте свой вальс. Вижу, что вам не терпится, да и мне, по правде говоря, тоже. — Она взяла под руку лорда Палмерстона, и две пары быстро затерялись в кружащемся вихре вальса. Мистер Элтам танцевал превосходно, и Дженнифер в восторге от вечера вскоре забыла свои нехорошие подозрения. Она танцевала каждый танец, смеясь с (и над) мистером Элтамом, флиртовала с лордом Ледерхедом, чтобы доставить удовольствие герцогине, впитывала bons mots[2] леди Джерси и принцессы Ливен, — словом, являла собой картину безоблачного счастья. Только очень внимательный наблюдатель мог заметить, как время от времени ее взгляд с беспокойством блуждал по зале. Она убеждала себя, что была бы гораздо счастливее, если бы лорд Мэйнверинг вернулся с окончательным известием о своей помолвке.

В тот вечер леди Бересфорд вернулась домой в очень плохом настроении, улучшению которого ничуть не способствовал полушутливый упрек леди Каупер, намекнувшей, что она могла бы получше следить за своей подопечной. Отпустив горничную, леди Бересфорд позвала к себе Памелу. Дело принимало серьезный оборот; лорд Ледерхед волочился за Дженнифер весь вечер. Леди Бересфорд была реалисткой и понимала, что возможности Памелы на рынке невест весьма ограничены. Если бы можно было как-то устранить Дженнифер, Ледерхед, несомненно, вернулся бы к своей прежней пассии: ведь до того как Дженнифер появилась на сцене и все испортила, он очень интересовался подробностями приданого Памелы.

— Но ничего, любовь моя, — сказала леди Бересфорд дочери, — еще не время отчаиваться. Утри слезы. У меня есть план. В следующий вторник, как тебе известно, герцог Девонширский устраивает маскарад.

Памела об этом, конечно, знала. Они с Дженнифер давно уже придумали себе костюмы. Она, Памела, будет Паминой в наряде из тюля, а Дженнифер будет королевой ночи, и у нее будет атласное платье. Леди Бересфорд нетерпеливо перебила возбужденный рассказ дочери о костюмах:

— Знаю, знаю; уверена, что все чудесно, но я вовсе не о том. Сегодня вечером Лутрель говорил мне, что тогда же, во вторник, будет еще один маскарад — в клубе Ватье. Представляешь, какое нахальство? Те же джентльмены, начиная с самого герцога, будут в Девоншир-Хаусе принимать в beau monde[3] и одновременно они же устраивают такой же маскарад у Ватье для… — она замолчала, опомнившись.

— Да, мамочка, я знаю, — вставила ее невинная дочь, — для Гарриет Вильсон и ей подобных. Я слышала, как Элтам говорил Ледерхеду, что это здорово придумано. В одном маскараде — beau monde, в другом — demi-monde,[4] а пропуском в оба является домино.

Шокированная осведомленностью дочери, а скорее тем, что она в ней признается, леди Бересфорд напомнила, что молоденьким девушкам не полагается знать о таких вещах.

— Но нам все это на руку, — продолжала она. — Нужно только устроить так, чтобы мисс Фэрбенк вместо Девоншир-Хауса оказалась у Ватье, и дело сделано. Даже если она выберется оттуда невредимой, этому никто не поверит.

Памела, которая была скорее глупой, чем жестокой, стала возражать против этого плана, но мать отвлекла ее, обратив внимание на практические трудности его осуществления. Сначала им придется каким-то образом удержать от поездки на бал герцогиню, потом придумать, почему они сами не могут заехать за Дженнифер, как обычно. Наконец, придется заплатить кучеру, чтобы он отвез Дженнифер к Ватье, а не в Девоншир-Хаус.

— К счастью, — сказала леди Бересфорд, — герцог лишь сегодня вернулся из Частворта, так что Дженнифер не могла до сих пор бывать в Девоншир-Хаусе и уж конечно не бывала у Ватье.

Памела все еще сомневалась:

— А что если у нее возникнут подозрения и она спросит, где она, до того как войдет внутрь? — возразила Памела. — Тогда мы пропали.

— Да, это действительно задача, — сказала мамаша. — Если бы найти ей какого-нибудь сопровождающего, который ввел бы ее в дом прежде, чем она что-то заподозрит. Но кому можно довериться? Лорд Ледерхед, конечно, не годится, а с мистером Элтамом после сегодняшнего случая она может не поехать. — В задумчивости леди Бересфорд постучала веером по зубам, затем лицо ее просветлело. — Придумала! Ведь Майлз Мандевиль тоже волочится за ней?

Памела кивнула.

— Да, и Дженнифер немилосердно ругает его за крепкие выражения.

— Прекрасно! Он очень много задолжал Бересфорду, да и за мной когда-то ухаживал. Утром пошлю за ним. А теперь спать, дорогая, и предоставь все мне.

Майлз Мандевиль, сквайр из Лестершира, основными занятиями которого были выпивка и верховая езда, любил охоту, стрельбу и женщин, — именно в таком порядке. Он был скорее удивлен, чем обрадован, получив утром надушенную записку, призывавшую его пред светлые очи его бывшей дамы сердца леди Бересфорд. Он еще больше удивился и еще меньше обрадовался, когда обнаружил ее настроенной по-деловому, с пачкой его долговых расписок в руке. Но когда она изложила ему свое предложение, он разразился таким громовым смехом, что у Памелы, подслушивавшей под дверью, едва не лопнули барабанные перепонки.

— Меня не надо подкупать этими бумажками, мэм, — сказал он, но расписки при этом порвал. — Черт меня побери, я бы сделал это из любви или из ненависти — как вам больше нравится. Если бы эта девчонка выговорила мне один разок, а то она устраивает разносы тысячу раз! Вчера в Олмаке повернулась ко мне спиной, а все ради болтовни Лутреля и всяких глупостей. Давайте-ка я займусь ею сам.

Леди Бересфорд была рада, что в комнате не было Памелы и та не видела его выразительной ухмылки, сопровождавшей последние слова. При таком эскорте шансы Дженнифер сохранить свою честь, не говоря уже о гордости, после посещения маскарада полусвета были поистине малы.

Следующим шагом было как-то заставить герцогиню не ездить в маскарад герцога Девонширского. Достичь этого было труднее, так как герцогиня всей душой любила костюмированные балы. Леди Бересфорд посоветовалась с Маршем, но та покачала головой:

— Нет, миледи. Да простит меня миледи, но убедить ее светлость остаться дома и не ездить в маскарад… Нет, этого не смогу. Ее светлость в восторге от костюма мисс Дженнифер и собирается непременно присутствовать при ее триумфе, как она говорит. А бедная мисс Памела, не сомневайтесь, окажется в тени, эта выскочка ее победит. Королева ночи! Но я знаю, что можно сделать. Никому другому этого бы не предложила, но ради вас и мисс Памелы, зная, какой вы мне верный друг… — При этих словах она тихо спрятала в карман пухлый кошелек, который ей так же тихо передала леди Бересфорд. — Нужно лишь капнуть несколько капелек лауданума в шоколад ее светлости (а она, одеваясь, всегда пьет шоколад), и уже и разговора никакого не будет о балах и маскарадах. Что вы, что вы, — Маршем прервала испуганные протесты леди Бересфорд, — ее светлости не будет никакого вреда, просто пара капелек, от которых она просто крепче поспит ночью, а то уж много дней она как следует не спит. По правде говоря, я пыталась убедить ее время от времени принимать лекарство, особенно когда ей, бедняжке, совсем не спится, но она никак не хочет. И тогда уж всю ночь только и звонки: «Маршем, еще подушку» да «Маршем, горячего шоколаду», как будто всем, как и ей, не спится.

Леди Бересфорд, слушая эту тираду с плохо скрываемым нетерпением, наконец перебила ее:

— Прекрасно, Маршем. Вижу, вы правы. Вы тем самым окажете маме услугу. Да и стара она уже скакать по балам и раутам. Так что, — она поднялась, — полагаюсь на вас, Маршем.

— Уж будьте уверены, ваша милость.

IX

Дженнифер, костюм которой был сшит по ее собственным рисункам, испустила вздох чистейшего наслаждения, когда наконец надела его и, повернувшись перед зеркалом, убедилась, что он сидит на ней a merveille.[5]

Если белое тюлевое платье Памелы удалось не хуже (а Дженнифер рисовала его с не меньшей любовью), они и впрямь будут королевами бала. Она перечитала записку Памелы, только что доставленную лакеем. Неудачно, что Бересфордам придется заезжать еще к леди Каупер — из-за этого они с Памелой не смогут появиться на балу одновременно, а ведь их костюмы дополняют друг друга. Ну, неважно. Они встретятся прямо там. Дженнифер с улыбкой поблагодарила помогавшую ей Бетти, подхватила свою маску и поспешила по коридору в будуар герцогини.

Маршем встретила ее у дверей, приложив палец к губам:

— Шшш, мисс Фэрбенк, наша бедняжка спит. Взгляните. — Она отступила, и, заглянув в комнату, Дженнифер увидела необычную картину: герцогиня спокойно и глубоко дыша, лежала на диване.

— Ей нездоровится? — Дженнифер хотела вбежать в комнату, но Маршем ее остановила.

— Нет-нет, все хорошо. Иногда она так устает, что засыпает днем. Она, бедняжка, так плохо спала все последние ночи, вы же знаете: она так обеспокоена молчанием лорда Мэйнверинга, а заботы всегда мешают ей спать. Она теперь крепко заснула до утра, и вам лучше ее не тревожить. Поезжайте спокойно на ваш маскарад с леди Бересфорд, ведь она, конечно, за вами заедет.

— Нет. — В своем беспокойстве о здоровье герцогини Дженнифер совершенно забыла о себе. — Нет. Мне только что принесли записку от мисс Бересфорд: им придется заехать к леди Каупер, так что они не смогут захватить меня. Но ничего, я поеду одна и сразу же разыщу их в маскараде.

Будучи стараниями леди Бересфорд хорошо подготовленной, Маршем громко запротестовала: ехать одной неприлично. Спор был прерван появлением лакея, доложившего, что мистер Мандевиль хочет видеть герцогиню.

— Передайте ему, что ее светлость нездорова, — начала Маршем, потом вдруг повернулась к Дженнифер с хорошо разыгранным энтузиазмом. — Подождите-ка, он ведь, конечно, едет в маскарад. Почему бы не попросить его сопровождать вас? Я точно знаю, что ее светлость ни за что бы не позволила вам ехать одной.

Дженнифер сделала moue.[6]

Майлз Мандевиль совсем не нравился ей ни своей внешностью, ни распущенностью, ни привычкой употреблять крепкие выражения. Она бы предпочла ехать одна, чем в его компании. Но она видела, что Маршем будет стоять на своем. В конце концов поездка до Девоншир-Хауса займет всего несколько минут. Отказываться побыть в обществе Мандевиля даже эти минуты — это уж слишком.

— Хорошо, — сказала она Маршем, — я спущусь к нему.

Она нашла Майлза Мандевиля внизу, он был в небесно-голубом домино; ей было так неловко обращаться с просьбой к человеку, который ей столь не нравился, что она совсем забыла спросить у него, по какому делу он заезжал к герцогине. В этом ему повезло, поскольку он совершенно забыл изобрести предлог.

Когда Дженнифер объяснила ему, в каком затруднении оказалась, и попросила оказать честь сопровождать ее в Девоншир-Хаус, он тотчас же очень галантно согласился; единственным условием он поставил то, что они поедут в его карете, а не в карете герцогини.

— Черт меня побери, мисс Фэрбенк, но я не могу допустить, чтобы потом говорили, будто Безумец Мандевиль разъезжает в каретах старых дам. Вы поедете со мной, и нас повезет такая пара серых, каких вам никогда не доводилось видеть. После бала я отвезу вас домой, или, — он спохватился, что это может вызвать подозрение Дженнифер, — не сомневаюсь, что леди Бересфорд сможет отвезти вас.

Все это выглядело достаточно правдоподобно, как и то, что ему понадобится свой собственный экипаж, чтобы ехать домой после окончания маскарада поздно ночью. Дженнифер со словами благодарности уступила: в конце концов время начала маскарада приближалось, и главным было попасть туда.

Мандевиль с большими церемониями помог ей взойти в карету, вполголоса отдал неразборчивые приказания кучеру, затем уселся сам, пожалуй, слишком близко к Дженнифер. У него в голове был собственный план: повозить девочку по улицам, чтобы ее как следует растрясло, тогда она не заметит, даже если вместо Девоншир-Хауса ее привезут в Олд Бейли.[7] Так что он взял ее за руку, которую она неохотно дала ему, и завел странные речи:

— Очаровательная мисс Фэрбенк, как я мечтал о такой возможности…

Она, отняв руку, перебила его:

— Вы очень ошибаетесь, сэр, если считаете, что моя вынужденная просьба дает вам право на подобные вольности.

— Ах, вы вынуждены ехать со мной! Да, кавалеру очень приятно услышать такое. Вы поплатитесь за это, мисс Фэрбенк. — Он снова завладел ее рукой и попытался притянуть Дженнифер к себе, но она свободной рукой изо всей силы ударила его по щеке, и когда он, выругавшись, отпустил ее, забилась в дальний угол кареты.

— Стыдно, сэр. Если бы у меня были отец и брат, которые могли встать на мою защиту, вы не посмели бы вести себя со мной подобным образом. — Говоря так, она тщетно искала шнурок для остановки экипажа. Шнурок был с его стороны, и ей было не добраться.

Мандевиль все еще бормотал проклятия. Отцовское кольцо-печатка, которое она постоянно носила, поранило ему щеку, и щека теперь сильно кровоточила.

— Черт побери, не нужна вам никакая защита, мисс Фэрбенк. Я бы с большим удовольствием имел дело с дикой кошкой или с амазонкой. Но мы наконец приехали.

Дженнифер с облегчением поняла, что карета останавливается. Ливрейный лакей распахнул дверцу, и она увидела ярко освещенный вход и при свете факелов по обе стороны двери небольшую толпу собравшихся поглазеть на подъезжающие кареты. Она немного удивилась. Ведь Девоншир-Хаус должен быть расположен в частном владении. Неужели герцог настолько либерален, что позволяет зевакам толпиться в парке?

Но рука Мандевиля уже поддерживала ее под локоть, заставляя шагнуть вперед. Когда он вел ее вверх по покрытым дорожкой ступеням, она услышала голос с акцентом кокни:

— А вот и еще одна мамзель. Погляди только, платьице-то, прямо сама невинность.

Покраснев, она поспешила в дом. И как только лорду Мэйнверингу удавалось сохранять свои радикальные взгляды при такой грубости толпы? Но сейчас не время думать о нем. Мандевиль бормотал сердитые извинения. Ему нужно заняться своей щекой. В одиночестве она прошла в заполненные людьми комнаты. Оглядев толпу в домино и масках, она вдруг поняла, что найти леди Бересфорд и Памелу будет не так-то просто. С другой стороны, белое платье Памелы должно быть хорошо заметно, поскольку дамы здесь, пожалуй, одеты слишком пестро, в яркие шелка и атласы с рисунком. Что-то странное и в разговоре — слишком он громкий. Она уже привыкла к приглушенным голосам светских приемов; здесь же тон был несколько выше, голоса резче. Но ведь и в маскараде она впервые. Наверное, эта маскарадная анонимность способствует большей свободе в разговоре и движениях. Тем не менее лучше поскорее найти Памелу и ее мать.

В поисках она прошла через несколько переполненных комнат, в которых весело танцевали и играли в карты; ее удивила свобода манер и выражений, с которой к ней обращались те, мимо кого она проходила. Когда она попыталась обойти крикливо наряженного пирата, тот схватил ее за руку.

— Судя по маленькой ручке, — сказал он, — ты, должно быть, и есть божественная Гарриет.

Он запечатлел на ее руке мокрый жаркий поцелуй и поцеловал бы запястье, а потом и выше, если бы она не вырвала у него руку с таким очевидным возмущением, что он удивленно отпрянул.

— Черт возьми, что за претензии, здесь-то?

Он бы снова схватил ее за руку, но к ее облегчению, его вдруг окружила группа молодых женщин в цыганских костюмах, которые объявили его своим лордом и повелителем, поскольку он — пират. И опять Дженнифер была неприятно удивлена свободой выражений. Поспешив уйти, она обнаружила более спокойную комнату, в которой было расставлено множество оранжерейных цветов на фоне бледно-зеленых атласных драпировок; она села на оттоманку, решив не сходить с места, пока не обнаружит кого-нибудь из знакомых, кто бы помог ей найти леди Бересфорд. Если бы она имела хоть малейшее представление о том, что представляет собой маскарад, она, конечно, не решилась бы ехать сюда, не имея более надежного сопровождающего, чем Майлз Мандевиль. Она вдруг увидела его в соседней комнате; он оживленно болтал с монашкой и селянкой в костюме индианки. Стремясь избежать встречи, она быстро встала и прошла в следующую совершенно пустую комнату, но за нею кто-то пошел.

Тот же самый пират, который недавно приставал к ней, теперь подошел сзади и схватил ее в объятия:

— Божественная Гарриет, наконец-то ты завела меня сюда. Я должен был догадаться, что твоя застенчивость — всего лишь притворство.

Она онемела от удивления и гнева, когда он обнял ее, приподнял маску и страстно поцеловал сквозь свою черную креповую маску.

Это было уже слишком. Неужели весь мир сошел с ума? Вырвавшись, она бросилась обратно в предыдущую комнату, но там ее схватили собеседницы Майлза Мандевиля:

— Ну наконец-то, — заявила монашка, — где ты все время пряталась, Гарриет?

— Здесь какая-то странная ошибка, — она попыталась высвободиться, — уверяю вас, мое имя не Гарриет.

— Изумительно притворяется, — сказала селянка, — даже голос как у леди. Но мы тебя раскрыли, Гарриет, хоть ты и строишь из себя Бог знает кого. Пойдем-ка прогуляемся, и ты скажешь нам, кого ты сегодня пригласишь к себе.

Взяв ее с двух сторон под руки, они стали обсуждать достоинства и недостатки мужчин, мимо которых проходили, а Дженнифер под маской заливалась румянцем.

— А вот, если не ошибаюсь, и твой ухажер, — сказала монашка при появлении Майлза Мандевиля. — Мы не будем мешать.

Они отцепились от Дженнифер, и подруги с громким смехом двинулись дальше.

— Сэр, — Дженнифер с мольбой повернулась к Мандевилю, — я не могу найти леди Бересфорд и не хочу оставаться здесь одна. Прошу вас, отвезите меня домой.

— Домой? — он, взяв за руку, повел ее сквозь толпу. — Вы шутите? Вечер только начался. К тому же, — он быстро провел ее в какую-то дверь, — скрытую драпировкой, — нам надо рассчитаться.

Она оказалась наедине с ним в маленькой комнате, где среди мебели выделялась очень широкая оттоманка, покрытая зеленым атласом с серебристой каймой. Преодолевая ее сопротивление, он толкал ее туда. Что делать? Шум толпы и музыка заглушат ее крики. Но даже если ей удастся позвать кого-нибудь на помощь, как она объяснит то, что оказалась в такой компрометирующей ситуации?

— Мистер Мандевиль, — начала она снова, но ее прервал раздавшийся сзади возглас.

— Мисс Фэрбенк? Я не ошибся?

— Лорд Мэйнверинг! — она выхватила у Мандевиля свою руку и бросилась к высокому человеку в черном домино, вошедшему в комнату за ними. — Ох, я благодарю судьбу! Умоляю, отвезите меня домой. Я нигде не могу отыскать леди Бересфорд, я поступила неправильно, приехав одна.

— Неправильно? — Его голос был холоден, как лед. — По-видимому, неправильно, если полагаете, что найдете здесь леди Бересфорд. Что вообще могло привести вас сюда?

Сомнения, все время терзавшие ее, наконец вылились в слова:

— Разве это не Девоншир-Хаус?

— Бедная моя девочка, — его голос стал мягче, — конечно же нет. Кто вас сюда заманил?

— Как, мистер Мандевиль привез меня, — она повернулась к Мандевилю, застывшему посреди комнаты.

Теперь он подошел, стараясь не показать, что чувствует себя неловко.

— Мисс Фэрбенк изволила забыть, милорд. Она умоляла позволить ей взглянуть на «Кипрский бал»[8], и я, — признаюсь, виноват, — подумал, что в этом не будет большой беды: под маской ее невозможно узнать.

Дженнифер вскрикнула:

— «Кипрский бал»?

Ее удивление и испуг были столь очевидны, что лорд Майнверинг смягчился еще больше.

— Пойдемте, мисс Фэрбенк, вы были здесь уже довольно долго. Мой экипаж у дверей. Сейчас мы не будем выяснять эти странные обстоятельства. — Не попрощавшись с Мандевилем, он повернулся и вывел ее из комнаты.

Ее смущение было так велико, что она не проронила ни слова, пока они шли через комнаты к выходу. Там она заговорила, пытаясь объясниться, но он предупредительно сжал ее руку. «Подождите», — сказал он.

И она молчала, нервничая, пока не подъехала его карета. К счастью, было уже довольно поздно для приезжающих на маскарад, и слишком рано, чтобы уезжать, так что они были одни. Дженнифер с облегчением услышала, как объявили его экипаж, и лорд, не проронив ни слова, помог ей сесть.

— Что же вы должны думать обо мне, милорд! — Она забилась в угол кареты.

— Думаю, что вы дурочка, мисс Фэрбенк. Даже вашего знания света достаточно, чтобы понять, что Майлз Мандевиль неподходящий кавалер для столь юной особы.

Намек на отсутствие у нее здравого смысла вынести было даже труднее, чем характеристику ее ума. Она запротестовала:

— Но Маршем не отпускала меня иначе…

— Маршем? — Его голос снова похолодел. — Совет камеристки! Но где же бабушка? Ни за что не поверю, что она знала об этом приключении.

— Нет-нет, — поспешила объяснить Дженнифер. — Если бы она могла поехать, ничего подобного не произошло бы. Но она крепко заснула, и Маршем сказала, что ее нельзя будить. А леди Бересфорд не смогла заехать за мной, так что мне ничего не оставалось, как поехать с Мандевилем. Но теперь я понимаю, как ошиблась.

— Понимаете немного поздновато. Остается только надеяться, что никто кроме меня не узнал вашего голоса; может, и не узнал: меня-то насторожило лишь упоминание имени леди Бересфорд. Насколько я понимаю, мистер Мандевиль будет молчать: это в его интересах, так что еще, может, и обойдется. Но вся эта история нехороша. Я думал, что бабушка сумеет приглядеть за вами, но, по-видимому, переоценил и ее бдительность, и вашу скромность.

Это было слишком! Как будто она нарочно поехала не в тот маскарад! Она поморгала, стараясь не дать потечь слезам, и только собралась возразить, как заметила, что карета въехала сквозь красивые ворота во двор.

— Ах, — новое беспокойство овладело ею, — разве вы везете меня не домой?

— Домой? — В его голосе прозвучало сомнение в ее праве называть «домом» дом его бабушки. — Конечно, нет. Мы не можем быть уверены, что у Ватье вас никто не узнал. Вы безусловно должны появиться в маскараде герцога, и вам следует быть спокойной и веселой, даже не чувствуя этого. Сегодняшняя ночь может навсегда погубить вашу репутацию.

— Ватье? — озадаченно спросила она, когда экипаж остановился в длинном ряду карет, все еще подъезжавших к входу в Девоншир-Хаус.

— Да-да, — нетерпеливо сказал он. — Вы только что были в клубе Ватье. Подозреваю, что вы, должно быть, единственная из дам, претендующих на респектабельность, которая когда-либо побывала там.

Она промолчала, возмущенная словом «претендующих». Так вот что он о ней думает: деревенская девчонка-сорванец, вечно попадает во всякие истории, претендует на респектабельность, а на самом деле респектабельной быть не умеет.

Если он и чувствовал ее возмущение, то не выказывал этого.

— Мы должны что-нибудь придумать, — сказал он, — чтобы объяснить ваше опоздание. Никому не говорите, что случилось на самом деле. Даже леди Бересфорд; ни Памеле, ни Маршем, хоть она и ваше доверенное лицо; даже своей горничной. Никому, говорю вам. Об этом случае нельзя пошептаться с подругами.

Она вся кипела, но он продолжал, не обращая внимания на ее гнев.

— Сначала надо как-то переделать ваш костюм. Ведь многие из мужчин, бывших у Ватье, позже приедут в Девоншир-Хаус. Если бы было время, лучше бы вам подобрать совершенно другой костюм. Но время очень важно. Что можно сделать?

Дженнифер быстро соображала.

— Плащ, — сказала она. — Он черный, но подкладка серебристая. Можно надеть его наизнанку, и костюм изменится.

— Прекрасно, — сказал он, когда она вывернула плащ. — Если послушаетесь меня, вы снимете этот головной убор, который вам очень идет. Его нельзя не запомнить. Нет, дайте-ка мне. — Он взял корону с месяцем впереди (Дженнифер с такой любовью делала ее), открутил от нее месяц и вернул корону. — Поверните задом наперед. И помните, никому ни слова о том, что костюм изменен.

— Памела поймет. Мы вместе придумывали костюмы.

— Памела? — Он на минуту задумался. — Памела… — повторил он, потом продолжил. — Неважно. Скажите, что в последнюю минуту дома передумали. Это поможет объяснить дома ваше опоздание. Но этого недостаточно. Ни одна девушка добровольно не опаздывает на самый большой бал сезона. — Он снова замолчал, размышляя. — Придумал. Мы скажем, что я неожиданно приехал к бабушке, предложил проводить вас на бал, но должен был достать домино и поэтому так задержал вас. Вы можете очень на меня сердиться. Несомненно, это даст выход вашим чувствам. Но, — экипаж снова немного продвинулся вперед, — вот мы и на месте.

— А слуги? — спохватилась Дженнифер, — а Маршем?

— Об этом я позабочусь. И очень надеюсь, что для ее же собственной пользы Маршем не столь сильно замешана в этом деле, как я подозреваю. Помните: ни слова о Майлзе Мандевиле. Я оказал вам честь сопровождать вас сюда.

— Бесконечно обязана вам, — ее голос дрожал от гнева, она не могла справиться с собой и добавила: — Мне крайне жаль, что это вам так неприятно. Полагаю, что сборище у Ватье вам больше по вкусу: ведь вы поехали сначала туда.

Он собирался ответить, объяснить, а скорее, конечно, сделать ей выговор, но экипаж наконец остановился у крыльца Девоншир-Хауса. Он помог ей выйти.

— Помните, — повторил он. — Вы более получаса ждали, пока я соберусь, чтобы сопровождать вас. Вы можете сердиться на меня сколько угодно.

— Не думаю, — она отняла свою руку, — что мне придется сильно напрягать свои артистические способности.

— Прекрасно, — он более решительно взял ее под руку и ввел в великолепный вестибюль. — Гнев удается вам превосходно. А вот, если не ошибаюсь, и сам герцог, а с ним, — пальцы предупредительно сжались на ее локте, — боюсь, ваш знакомец.

Дженнифер с ужасом узнала пирата, преследовавшего ее у Ватье. Узнает ли он ее? Достаточно ли ей удалось изменить свой костюм? Даже если нет, теперь поздно об этом думать. Поддерживаемая под руку Мэйнверингом, она смело пошла вперед. Только ему было известно, как холодна ее рука, только он чувствовал, как она дрожит.

Вестибюль был переполнен, и им требовалось некоторое время, чтобы пробиться к тому месту, где стояли герцог и его собеседник. Настороженно наблюдая за ними из-под маски, Дженнифер увидела, как при виде ее вздрогнул пират, как, повернувшись, он что-то сказал герцогу. Герцог, как и многие здесь, был в костюме, но без маски, и он тотчас, обернувшись, стал разглядывать Дженнифер.

— Идемте, — сказал Мэйнверинг, — и хватит дрожать. Ваша единственная надежда — смелость.

Толпа расступилась. Герцог выступил вперёд и вежливо приветствовал их.

— Но, — добавил он, — вы приехали так поздно, что, боюсь, мне придется попросить вас снять маски и объясниться.

Это было как раз на руку Мэйнверингу.

— С радостью, — сказал он, снимая маску. — Я надел ее несколько минут назад и чувствую себя в ней очень неудобно. Как поживает ваша светлость?

— Мэйнверинг, — воскликнул герцог, — какая неожиданная радость! Я думал, вы все еще в деревне, ухаживаете за вашей невестой.

— Я только что вернулся и вряд ли бы приехал сюда так скоро, но заехал к бабушке и обнаружил, что ее подопечная, мисс Фэрбенк, не может ехать к вам в маскарад, потому что ее некому сопровождать. Вся вина за наше опоздание лежит на мне: нужно было достать домино. Мисс Фэрбенк совершенно ни при чем и очень на меня сердита.

— Мисс Фэрбенк? — Герцог бросил вопросительный взгляд на пирата, стоявшего немного позади и с интересом наблюдавшего за происходящим.

— Да. Вашу маску, мисс Фэрбенк.

Дженнифер, ожидавшая своей очереди с необычным для нее послушанием, сняла маску, и герцог вздрогнул от удивления.

— Разрешите представить подопечную моей матери мисс Фэрбенк, — произнес Мэйнверинг, и Дженнифер в ответ на глубокий поклон герцога повернулась к нему.

— Мне кажется, — произнес он, — вам следует принести извинения лорду Мэйнверингу и мисс Фэрбенк, Ловель.

Последний выступил вперед.

— Признаюсь добровольно. Я стал жертвой чертовски неприятного совпадения. Прошу прощения, мисс Фэрбенк. Вы должны извинить меня, Мэйнверинг. — Он немного отвернулся от Дженнифер, которая обменивалась комплиментами с герцогом. — Я только что приехал от Ватье, где Гарриет Вильсон веселится в костюме, чрезвычайно похожем на костюм мисс Фэрбенк. Теперь я, однако, вижу, что у нее другого цвета плащ и корона не такая.

— Разница не столь уж маленькая, — сухо заметил Мэйнверинг.

— Нет, конечно. А теперь, приглядевшись, я вижу, насколько ошибся. В костюме Гарриет совершенно нет, как бы это сказать, той элегантности и достоинства. Прошу извинить мою ошибку, Мэйнверинг. Я, право, принял вас за какого-нибудь приятеля Гарриет, который привел ее сюда на спор.

— Вы делаете мне честь, — с насмешкой сказал Мэйнверинг. — Насколько я знаю, Гарриет очень постоянна в своих привязанностях. Если верить ее словам, сам Бог много ночей вздыхал под ее окнами, а куда уж мне!

— Согласен, но я не знал, что это вы, Мэйнверинг. По правде говоря, я думал, что это один из Понсонби.

— Впредь будьте осторожнее. Но скажите мне, по какому секретному знаку вы опознали Гарриет у Ватье? Ведь она, как и остальные, была в маске?

— Конечно, в маске. Да и скромницу разыгрывала из себя отменно, уверяю вас. Но всю ее игру испортил Безумец Мандевиль. Он узнал ее и шепнул кое-кому. После этого все ее ухищрения были, конечно, бесполезны.

— Понимаю, — сказал Мэйнверинг; и действительно, он понимал гораздо больше, чем мог даже предположить Ловель. Кое-кто проследил за тем, чтобы бабушка заснула, когда Дженнифер надо было ехать на бал; кто-то должен был устроить так, чтобы леди Бересфорд не смогла заехать за нею; кто-то послал Майлза Мандевиля, который не только завез ее на «Кипрский бал», но и постарался скомпрометировать ее посильнее, выдав за печально известную Гарриет Вильсон. Мэйнверинг мрачно улыбнулся. С мистером Мандевилем придется рассчитаться. Теперь же его очень беспокоила бабушка. Чем ее напоили? Нельзя терять времени, нужно все проверить.

Герцог и Дженнифер, к его удовольствию, прекрасно поладили. Первый испуг Дженнифер прошел, к ней вернулось самообладание, и теперь она цвела от комплиментов герцога. Ловель, кажется, был очарован мисс Фэрбенк еще больше теперь, чем когда принял ее за самую известную в Лондоне куртизанку. Было видно, что под влиянием их восхищения она расслабилась; скоро уже она будет искренне веселиться. Он может спокойно оставить ее и заняться распутыванием нитей заговора, который ей угрожал. Как бы то ни было, она выказывала по отношению к нему такое негодование, так демонстративно предпочитала его обществу общество герцога, что совершенно ни к чему было торчать здесь, надеясь на какой-нибудь танец. Да и зачем ему это? Он зашел так далеко, что задал себе этот вопрос, но воздержался от ответа на него.

Услышав, что Дженнифер приняла предложение герцога танцевать объявленную кадриль, Мэйнверинг вмешался в разговор, предложив сначала найти леди Бересфорд.

— И впрямь, — сказала Дженнифер, — надо отыскать и Памелу тоже: ведь я придумала и ее костюм, вместе со своим.

Это признание вызвало новый поток комплиментов со стороны Ловеля и герцога, но Мэйнверинг взял ее под руку и повел в карточные комнаты. Он знал, что в одной из них непременно найдет леди Бересфорд, которая, как всегда, будет просаживать деньги за карточным столом.

Увидев Дженнифер вместе с Мэйнверингом, леди Бересфорд побледнела, пошла с неверной карты и разразилась потоком извинений, чтобы скрыть свою растерянность. Мэйнверинг отметил ее замешательство. Тем не менее он сказал себе, что у нее есть повод для удивления: все знали, что он еще в деревне; к тому же, если бы он сам не объявил ей о свой предполагаемой помолвке с мисс Перчис, она рассчитывала бы женить его на Памеле. То, что она покраснела, и то, что у нее дурное настроение, можно было отнести на счет невезения в карты. Но все ли это, размышлял он. Он никогда не любил интриганку-тетушку, не любил с тех пор как, будучи еще мальчишкой в Итоне, поймал ее на лжи; поэтому он был готов поверить, что это она придумала целый заговор против Дженнифер. Если так, то пусть остережется. Он уверял себя, что заботится о Дженнифер совершенно бескорыстно, ведь он связан словом с этой беленькой деревенской мышкой. Но раз уж он поместил Дженнифер к своей бабушке и поставил в положение, вызвавшее ревность леди Бересфорд, должен же он приглядеть за ней.

С обычной своей галантностью он поздоровался с тетей, объяснил, что задержал Дженнифер своим приездом, и после паузы добавил, что его очень беспокоит бабушка: когда он приехал, она крепко спала. Поэтому он намерен оставить Дженнифер с леди Бересфорд и поехать обратно на Гросвенор-сквер, дабы убедиться, что с бабушкой все в порядке.

Леди Бересфорд, которая во время его речи то краснела, то бледнела, поздоровалась с Дженнифер и сказала, что не знает, где Памела.

— Мы так ждали вас и беспокоились, дорогая, вы не можете себе представить. Памела заявила, что не будет танцевать, покуда вы не приедете, но потом, конечно, ее переубедили. Вы понимаете, герцог…

Бедная леди Бересфорд! Она всегда лгала, при малейшей возможности, даже если это не было нужно. Ей не повезло: в этот момент появился герцог и потребовал у Дженнифер обещанную кадриль. Дженнифер, молча слушавшая разговор герцога и его тетки, высокомерно присела и ушла, опираясь на руку герцога, поклявшись себе веселиться до упаду и разозлившись на Мэйнверинга, за то, что он оставляет ее, даже не пригласив на танец, — то была бы обычная вежливость.

Она была чрезвычайно внимательна к герцогу, когда он вел ее в залу для танцев и обнаружил, что всерьез размышляет, не сделать ли ему ее герцогиней. Что ж, если его сердце отдано Каролине Лэм, а честолюбие задето принцессой Шарлоттой? Не всегда же он должен о них помнить.

Когда они приблизились к танцующим, Дженнифер заметила Памелу на другом конце комнаты: та уронила веер. Веер был вежливо поднят кавалером — Майлзом Мандевилем. Дженнифер со всей страстностью желала теперь, чтобы ее партнером был Мэйнверинг, а не герцог. Он бы знал, что делать, как защитить ее от Мандевиля. К своему удивлению, она увидела, что герцог ведет ее вперед: они должны возглавить кадриль. Естественная застенчивость Дженнифер и боязнь оказаться герцогу недостойной партнершей совершенно утонули в чувстве облегчения, когда она увидела, что Памела и Мандевиль занимают скромное место где-то в конце.

И, конечно, успокаивала она себя, делая первый реверанс герцогу, Мандевиль никогда не решится опозорить ее здесь. Ведь для него это не меньший риск, чем для нее. К тому же она танцует с герцогом. Это само по себе надежная защита. Она прекрасно обойдется без Мэйнверинга. Она одарила герцога особенно лучезарной улыбкой, когда проходила мимо него в одной из запутанных фигур танца, и он на мгновение забыл и леди Каролину, и принцессу Шарлотту. По окончании танца он не повел ее обратно к леди Бересфорд. А в это время открылись большие двери столовой внизу, где был накрыт ужин. Герцог пожелал сопровождать Дженнифер к ужину. За холодным цыпленком и шампанским она совершенно позабыла о своем страхе перед Майлзом Мандевилем. Вряд ли он отважится подойти к ней здесь.

Мандевиль же осмелился приехать в Девоншир-Хаус только потому, что считал необходимым тотчас же доложить леди Бересфорд о своем провале. Приехав, он обнаружил ее за карточным столом. Объясняться с нею там было бы слишком подозрительно. Вместо этого ему пришлось разыскать Памелу, пригласить ее на танец, рассказать о своем фиаско столько, сколько посмел, и убедить ее забыть всю эту историю и принять любое объяснение опоздания Дженнифер, которое та предложит. Когда он увидел, что Дженнифер в паре с герцогом возглавляет кадриль, он непомерно разозлился оттого, что она так легко отделалась, и одновременно испугался возможных последствий для себя. Он не ожидал, что у Дженнифер могут быть столь влиятельные друзья.

X

Приехав на Гросвенор-сквер, Мэйнверинг строго потребовал, чтобы его проводили к герцогине немедленно. Лакей выглядел смущенным и пробормотал что-то о позднем времени и о нездоровье ее светлости. Нахмуренное лицо Мэйнверинга действовало когда-то даже на французских лазутчиков. Лакей сдался и позвал Маршем. Она, в свою очередь, сказала Мэйнверингу с подходящим к случаю сожалением, что его бабушке серьезно нездоровится и она не может его принять. Маршем также попыталась вставить что-то насчет позднего часа. Когда он уже был готов в ответ взорваться, раздался звонок из комнаты герцогини. Растерянный и обеспокоенный взгляд Маршем сказал ему все, что нужно: она не ожидала, что хозяйка сегодня проснется. Не обращая внимания на возражения Маршем, он пошел с ней наверх и вслед за нею вошел в бабушкину комнату.

Старая леди сидела на диване, ее щеки пылали, рыжий парик был взлохмачен, взгляд метал молнии.

— Я спала! — сказала она. — Я! Спала после обеда, как старая дура в доме какого-нибудь приходского священника. Почему вы не разбудили меня, Маршем? Как вы можете это объяснить? И где мисс Фэрбенк? Нам давным-давно пора ехать в Девоншир-Хаус.

Едва только Маршем начала свои сбивчивые объяснения, как герцогиня увидела Мэйнверинга.

— Джордж, — произнесла она с радостью, — Джордж собственной персоной. Не часто ты являешься именно тогда, когда нужно. Маршем, прикажите подать карету, а мисс Фэрбенк и Бетти пусть помогут мне одеться. Нужно только привести в порядок мой туалет, и ты отправишься с нами в Девоншир-Хаус, Джордж.

— Но мисс Фэрбенк уже там, мэм, — начала Маршем.

Мэйнверинг перебил ее:

— Да, мэм, — он бросил грозный взгляд на Маршем, — я сегодня уже заезжал к вам. Я приехал около часа назад и обнаружил, что мисс Фэрбенк горит от нетерпения отправиться на бал. И — надеюсь, вы это одобрите, — я сам отвез ее туда.

Маршем стала пунцовой. Старуха расцвела.

— Прекрасно, Джордж. Ты всегда был сторонником быстрых действий. Как она там?

— Лучше и быть не может. Когда я уезжал, она возглавляла кадриль в паре с герцогом.

Старые глаза сверкали.

— Как я и надеялась, Джордж. Я благодарна тебе за сегодняшнюю работу. Все же хотелось бы быть там самой. — Ее рука потянулась к перекошенному парику. — Чуть-чуть прихорошиться…

Но Мэйнверинг заметил ее расширенные зрачки, что подтвердило его предположение о снотворном.

— Нет, мэм, — твердо сказал он. — Вам все-таки нездоровится. Вы сами знаете, что никогда не засыпаете в это время. Ваша сонливость говорит о многом. Останьтесь со мной, прошу вас. С мисс Фэрбенк ничего не случится. Памела все время рядом, леди Бересфорд поблизости, а герцог — ее преданный раб. Мы подождем ее здесь, у вашего камина.

Герцогиня, улыбнувшись, поудобнее устроилась среди алых подушек.

— Прекрасно, Джордж, если ты можешь сидеть спокойно, пока мисс Фэрбенк завоевывает мир, я посижу с тобой. А ты развлечешь меня рассказом о своем сватовстве, в котором ты, должна сказать, непростительно медлителен. Маршем, вам необязательно ждать меня. Скажите Бетти, чтобы уложила меня в постель, когда вернется мисс Фэрбенк.

— Право же, мэм, — возразил Мэйнверинг, когда Маршем вылетела из комнаты, возмущенная тем, что ей предпочли простую деревенскую служанку мисс Фэрбенк. — Сомневаюсь, что бал в Девоншир-Хаусе закончится раньше утра, и уверен, что кавалеры не отпустят ее раньше, даже если леди Бересфорд решит уехать прежде, чем проиграет в мушку непоправимо много.

— Ах, Джордж, ты всегда не любил свою бедную тетю Бересфорд. Она и впрямь не очень приятное создание, но, с другой стороны, посмотри на ее дурака-мужа.

— Вы правы, мэм. Он выведет из себя даже святого. А тетя Бересфорд далеко не святая. Но ведь она сама его выбрала, вы же никак не способствовали этому браку.

Он испытывал сильное желание рассказать бабушке, насколько именно леди Бересфорд далека от святости, поведав о ночном заговоре против Дженнифер. Но старая леди выглядела нездоровой. Воздействие лекарства, которое, он был в этом уверен, подмешала ей Маршем, еще не закончилось. Сейчас нельзя ее волновать. Да и она сама заподозрила Маршем, ей больше не надо ничего говорить. Чтобы отвлечь ее, он принялся рассказывать о своих приключениях в Суссексе.

— Мэм, перед вами — самый несчастный из влюбленных.

— Несчастный? Ты, Джордж? Не может быть, чтобы они косо смотрели на твое предложение. Ты теперь станешь герцогом и ты просишь руки какой-то никому не известной сельской девчонки! Чушь!

Мэйнверинг засмеялся.

— Чушь и есть, мэм. Конечно, вы правы. Но моя беда не только в этом. Семья мисс Перчис, вернее, ее дядя-банкир и ее вульгарная тетя встретили меня с величайшими почестями. Мне, право, хотелось убежать, так противен был их энтузиазм, который показался мне несколько странным после того как они столь долго тянули с ответом на мое первое письмо с предложением их племяннице.

— Да, помню что-то в этом роде. Они писали, кажется, что она так молода, что еще не оправилась от смерти отца и братьев, и они просят дать ей время. Какая-то чепуха, не так ли?

— Именно так. Мне это письмо показалось странным, почти оскорбительным, но в нем была просьба, причем настоятельная, отложить мой визит. Что я, разумеется, и сделал. К тому же как раз в тот день, когда пришел ответ, погибли отец и брат при этом чертовом несчастном случае, прошу прощения, мэм.

— Не проси. Это и был чертов случай. Тем больше у тебя резонов жениться как можно скорее. Знаю, что с тобой не надо ходить вокруг да около. Если твои отец и братец оставили тебе что-нибудь, кроме долгов, я очень удивлюсь. А ты знаешь, во сколько мне обходится содержание твоего деда. Я старая эгоистка, Джордж. А у мисс Перчис состояние — восемьдесят тысяч фунтов. — Это было немаловажно. — Но рассказывай, Джордж. Ты был в Суссексе и видел девушку?

— Да, был. Ее дядя под разными предлогами оттягивал мой визит, так что я просто написал, что приеду на следующий день. И приехал.

— И?

— Дядюшка был чистый елей, тетушка нервно хихикала от страха.

— А сама девушка, Джордж, — перебила бабка, — девушку-то ты видел? Какова она?

— Терпение, мэм. Доберусь и до нее. Она, мол, все еще под влиянием смерти отца и братьев (клянусь, мэм, хоть они и были моими друзьями, я уже устал повторять их имена), но я увижусь с нею завтра. А, мол, сегодня вечером мне придется довольствоваться их обществом, да еще молодого человека, подопечного дядюшки. А есть и подопечный — бедный деревенский дурачок, краснолицый и заикающийся, он весь вечер смотрел на меня с такой нескрываемой ненавистью, что я хотя бы частично понял свою беду.

— Он сам любит эту девушку? — спросила герцогиня.

— Несомненно. Он бросал на меня гневные взгляды и говорил оскорбительными намеками, так что я был рад удалиться в свою комнату, пока не задал ему трепку, которой он заслуживал. Затем, прокрутившись ночь без сна на самой твердой из кроватей (даже в Испании не встречал таких), я решил распрощаться с ними поутру и послать к черту свое обещание Перчису.

— Ты этого не сделал?

— Нет. Лучше бы сделал. Но утром меня так торжественно призвали пред светлые очи мисс Перчис, как будто она — сама принцесса Шарлотта. И, признаюсь, мной овладело любопытство. Зайдя так далеко, я должен был увидеть свою зачарованную принцессу, даже если бы это стоило мне жизни.

— Очень рада, что ты остался жить.

— Не уверен, что меня стоит с этим поздравить. Я не умер, но я обручен и женюсь, что может оказаться гораздо хуже.

— Ох, бедный Джордж, неужто все так плохо? Я боялась, что эта твоя романтика с обещаниями не доведет до добра. Но крепись, помни о восьмидесяти тысячах фунтов и забудь про девушку, которая их тебе принесет. К тому же она не может быть так уж плоха: ее братья были твоими друзьями… Но скажи скорее, какова она?

— Какова? Бедная белая маленькая мышка с красными глазами. Было видно, что она проплакала всю ночь и что ей хотелось видеть меня не больше, чем мне ее. У нее перехватило дыхание, она глотала слезы, сделала мне скромненький реверанс… Говорю вам, мэм, если бы не мое удивление, я пожалел бы малышку. Клянусь, Ричард и Френсис Перчисы могли обзавестись такой сестренкой только при помощи колдовства, другого способа я просто не могу выдумать. Об их матери я всегда слышал только хорошее.

— Ох, бедный Джордж, — снова сказала бабушка, — неужто она и впрямь такая загадка? Помнится, я считала, что она как раз подойдет в жены политическому деятелю.

— Политику? Да она не годится быть женой деревенского кюре. Она не сможет, не покраснев и не извинившись, даже поздороваться с прихожанином. Говорю вам, мэм, я в отчаянии.

— Лучше уменьши свои потери, Джордж. Откажись, да и кончено. Поговорят и забудут.

— Право же, мэм, я пытался! Как я старался! Я взял ее за маленькую безвольную лапку и сказал: «Боюсь, я расстроил вас своим предложением, да так скоро после смерти, помоги Господи, ваших близких…» Попросил прощения, заявил, что ни в коем случае не хочу причинить ей неудобства, и еще много такой слащавой чепухи, и уже льстил себя надеждой, что выговорил себе свободу, как маршевым шагом входит мой приятель дядюшка, будто подслушивал под дверью (наверняка подслушивал), поздравляет меня с достигнутым взаимопониманием, берет ее руку из моей (не понимаю, как она так оказалась), снова дает ее мне со словами: «Берите ее, мой мальчик, она — ваша», и вот вам последний акт трагедии.

Старуха невольно рассмеялась.

— Загнали в угол. Не думала, что такое может случиться с тобой, Джордж. Что же ты сделал?

— Хорошую мину при плохой игре. Один взгляд на невесту, и я понял, что от моей суженой ждать помощи не приходится. Я бы пожалел ее — она так боялась дяди, но себя мне было еще жальче.

— Так что обручение состоялось?

— Да, можно сказать, соглашение подписано и скреплено печатями, однако оглашения не будет еще несколько месяцев: вам, мол, еще надо снять траур, а нам всем получше узнать друг друга. Это все говорит мой благоприобретенный дядюшка, трясет мне руку и просит считать его дом (а на самом деле дом его племянницы) своим. Но это уже было слишком — еще день, и я бы не смог отвечать за последствия. Я сослался на неотложные дела, на смерть отца, вообще на Бог знает что… А поскольку дело было сделано, он был так же рад избавиться от меня, как и я — уехать. Что до моей белой мышки, то она не вымолвила больше ни слова, а потихоньку всхлипывала в своем уголке и позволила мне поцеловать руку. Это мне урок, мэм, прививка от всяких рыцарских представлений.

— В чем-то ты все-таки оказался прав: дядька дурен, девицу надо спасать.

— Да, но я не тот спаситель. Прекрасно понимаю, что неотесанный деревенский парень — то ли Эдвард, то ли Эдмунд, как его там, не помню, — гораздо больше по вкусу нашей мисс. Но теперь слишком поздно. Я приготовил себе ложе…

— И мисс Перчис должна возлечь на него? — сказала старая леди, хитро подмигивая. — Сочувствую тебе, Джордж, но восемьдесят тысяч фунтов — сильное утешение.

Она зевнула и позвонила:

— Все, иди. Ты прав: абсурдно не спать, ожидая мисс Фэрбенк — ее бал, несомненно, завершится завтраком с герцогом.

Он распрощался. Теперь — найти Майлза Мандевиля и сделать так, чтобы он и слова не посмел вымолвить о приключениях Дженнифер. Мэйнверинг поймал себя на том, что мысленно не впервые называет ее по имени, а это дурно. Однако, успокоил он себя, это потому, что он уверен: Фэрбенк — не настоящее имя, а Дженнифер — настоящее.

Как странно, подумал он, выходя из экипажа на Пикадилли, что судьба свела его с двумя такими разными девушками, и обе — Дженнифер. Ведь белая мышка в Суссексе, с которой он невольно оказался обручен, носила то же имя, что и его лондонская героиня. Это было единственным сходством между ними. Мисс Фэрбенк может попасть в двусмысленную ситуацию, но она по крайней мере не белая мышка.

Он повернул на Сент-Джеймс-стрит и стал заходить во все клубы и игорные дома, где, как он знал, часто бывал Мандевиль. Нигде его не найдя, уже когда над Пикадилли забрезжил рассвет, Мэйнверинг дошел до Ватье. Маскарад еще продолжался, но почти никто уже не притворялся трезвым, да и маски были сняты. Здесь он и нашел Мандевиля в обществе Гарриет Вильсон и ее сестер. Гарриет, когда-то написавшая Мэйнверингу одно из своих знаменитых приглашений, пригласила его присоединиться к ним. Он так и сделал и с удовольствием отметил, что Мандевиль пьян гораздо больше остальных. Мэйнверинг рассчитывал, что ему самому, трезвому как стеклышко, будет нетрудно издевками вызвать бешенство Мандевиля. И действительно, Мандевиль, который пил не переставая, чтобы заглушить беспокойство о последствиях своих ночных приключений, вскоре разозлился не на шутку. Мэйнверинг решил, что время пришло.

— Пошли прогуляемся, — он потянул за руку Гарриет, сидевшую на коленях у Мандевиля; одновременно он сумел «нечаянно» опрокинуть на Мандевиля бокал с шампанским. Мандевиль с проклятием вскочил, заявив, что Мэйнверинг сделал это нарочно.

— Нет, — грубо произнес Мэйнверинг, — но могу и нарочно.

В мгновение все было решено. Они будут драться прямо утром. На этом настаивал Мандевиль, и его приятель, согласившийся быть секундантом, оставив тщетные попытки отговорить его, поспешил увести его, чтобы отпоить черным кофе. Собравшаяся вокруг них толпа решила, что это просто очередная ссора, спровоцированная Гарриет и ее сестрами, опасными тремя грациями. Убедившись, что причину ссоры видят именно в этом, Мэйнверинг спокойно поехал домой переодеться и взять пистолеты, чтобы без промедления отправиться в Уимблдон, где должна была состояться дуэль. Пока что все шло хорошо. Нужно было только решить: требуют ли интересы Дженнифер, чтобы он убил Мандевиля. Он знал, что с легкостью мог бы это сделать, но мысль об этом была ему противна: Мандевиль был пьян. К тому же Мэйнверингу не очень-то хотелось покидать Англию. Придется удовлетвориться тем, что он как следует припугнет Мандевиля.

Между тем Мандевиль трезвел гораздо быстрее, чем ему самому хотелось. Будучи не только задирой, но и трусом, до сих пор он дрался лишь с себе подобными, с людьми, которые в последний момент пугались, стреляли мимо, убегали или извинялись. Трезвея, Мандевиль начинал понимать, что Мэйнверинг — человек совершенно иного склада. Он достаточно был наслышан о поведении того на войне, чтобы надеяться на промах. Если бы только он, Мандевиль, имел возможность принести извинения. Но формально обидчиком был Мэйнверинг, и извиняться полагалось ему. На мельницу Мандевиль приехал, совершенно протрезвев.

Мэйнверинг, его секундант и доктор были уже там. Приготовления вскоре завершились, время приближалось… Мэйнверинг заговорил:

— Предпочитаете ли вы, чтобы я вас убил или только подбил?

Мандевиль побледнел:

— Изволите шутить?

— Напротив, уверяю вас. Никогда не был более серьезен. С легкостью могу сделать и то, и другое. И с готовностью. Но если вы пообещаете хранить полное молчание о сегодняшней ночи, я вас только раню в правую руку.

— В правую? — К этому времени Мандевиль потерял все мужество: развеялись надежды на первый выстрел. — Я пообещаю что угодно.

— Хорошо. Тогда пусть будет левая — вы так элегантно подносите к носу понюшку. Но помните, — секунданты уже возвращались, — одно слово о сегодняшнем — и снова дуэль. Со смертельным исходом.

Они разошлись по своим местам. Мандевиль был едва жив от страха.

Раздался сигнал, он выстрелил, тут же почувствовал, что пуля Мэйнверинга вонзилась ему в левую руку, и с удивлением увидел, что каким-то чудом его собственная пуля поцарапала щеку Мэйнверинга.

Мэйнверинг подошел, вытирая платком кровь со щеки, и пожал ему руку.

— Помните ваше обещание, — сказал он своему терявшему сознание противнику, и, передав его заботам врача и попрощавшись с секундантами, вскочил в пролетку и быстро уехал. Когда он въехал в Лондон, город начинал просыпаться, но было еще рано. Поддавшись неожиданно сильному искушению, он снова переоделся в домино, надел маску, которая удачно скрывала царапину, и снова направил лошадь к Девоншир-Хаусу. Ему вдруг показалось ужасно важным узнать, действительно ли Дженнифер закончила свой бал в компании герцога Девонширского, как предсказывала бабушка. К тому же, уговаривал он себя, должен же он ей как можно скорее сказать, что Мандевиль не будет болтать.

Но его ждало разочарование. Леди Бересфорд увезла Дженнифер домой неприлично рано. Памела воспользовалась первой же возможностью, чтобы отозвать мать в сторону и рассказать о неудаче Мандевиля. Леди Бересфорд тут же запаниковала. Возвращение Мэйнверинга и его вмешательство не сулили ей ничего хорошего. Нужно как можно скорее попасть к матери и обсудить с Маршем план отступления.

Когда они высадили Дженнифер на Гросвенор-сквер, леди Бересфорд вошла в дом вместе с нею под предлогом беспокойства о матери, но ей сказали, что и герцогиня, и Маршем уже спят. Однако она с тревогой узнала, что Мэйнверинг заезжал и довольно долго разговаривал с герцогиней. Леди Бересфорд приехала домой в страхе и всю злость сорвала на дочери, которая одна оказалась во всем виновата. Памела ушла спать в слезах, а леди Бересфорд села перед зеркалом снимать грим и строить планы нового заговора.

XI

Проснувшись на следующий день поздно, Дженнифер обнаружила, что герцогини уже нет дома, а ее ждала записка, в которой герцогиня объясняла свое отсутствие и сообщала: «Джордж говорит, что вы были первой красавицей бала. Лучше всего вам днем как следует отдохнуть после бурной ночи, поскольку я обещала, что мы присоединимся сегодня вечером к леди Сефтон в Олмаке». Ниже была приписка: «У Джорджа хорошие новости, его женитьба наконец решена». Разорвав записку, Дженнифер подошла к окну, сердито шурша шелковыми юбками. Почему герцогиня сочла нужным ей написать? Напоминание о леди Сефтон, конечно, только предлог. Значит, она считает нелишним предупредить, чтобы Дженнифер не рассчитывала на лорда Мэйнверинга? Невыносимо!

Что-то очень много скопилось невыносимого. Она ходила взад-вперед по комнате, с ужасом вспоминая события прошлой ночи. Почему Мандевиль завез ее к Ватье? Преследуя какие-то свои цели или в сговоре с Маршем, а может, даже с леди Бересфорд? Она нисколько не сомневалась в том, что ей грозила серьезная опасность и она была обязана Мэйнверингу своим опасением. Но это и было хуже всего. Она не могла простить ему, что он нашел ее при столь компрометирующих обстоятельствах, не могла простить, что он сразу же покинул ее, как только привез в Девоншир-Хаус. Мог бы по крайней мере из вежливости разок потанцевать c нею… С другой стороны, совершенно очевидно, что с самого начала он готов был поверить самому худшему. Он ведь сразу решил, что это ее собственная вина. Непростительно с его стороны. Непростительны и его упреки относительно того, что она доверилась Мандевилю. Откуда ей было знать, что он ненадежен? Она часто видела Мандевиля в компании Мэйнверинга! А уж его сарказм относительно «советов служанки», этого вообще никак нельзя простить.

Сердитое хождение из угла в угол вновь привело ее к окну. Она остановилась и посмотрела на улицу. Шарманка играла «Спелую вишню», деревья показали первые зеленые листочки, а трава уже вовсю зеленела. Мгновенно приняв решение, она приказала оседлать Звездного. Спешно переодеваясь в костюм для верховой езды, она не захотела вспоминать (была слишком сердита), что именно Мэйнверинг договорился, чтобы Звездного держали в конюшнях герцогини и чтобы во время прогулок ее сопровождал ее собственный грум.

Выехав за ворота, она с удовольствием вдохнула освежающий воздух и направилась к парку. Если бы только в парке можно было пустить Звездного галопом, а не трусить медленно, как принято в обществе. На какое-то мгновение ей даже захотелось повернуть к своему дому и предстать перед дядюшкой. Жизнь в Лондоне становилась невыносимой: положение ее фальшиво, ее подстерегают какие-то одержимые дьяволом враги. К тому же (это могло быть последней каплей) накануне она случайно узнала, что Люси Фэвершем, на которую она, возможно необдуманно, возлагала надежды, не вернется с севера еще несколько месяцев, поскольку ее отец должен был распорядиться наследственными поместьями своего брата. Впервые Дженнифер осознала, как трудно быть в Лондоне одной.

Чем лучше она узнавала подводные камни и омуты лондонского света, тем лучше понимала, каким скороспелым было ее решение удрать из-под дядиной опеки. Если только это можно назвать опекой, сердито подумала она. Но факт оставался фактом: надежда выбраться из создавшейся ситуации, не погубив своего имени, была невелика. Она была не в своем уме, когда убежала; а что как не сумасшествие двигало ею, когда она позволила Мэйнверингу вот так запросто взять и поместить ее к своей бабушке? Она с неизбежностью шла от одной неприятной мысли к другой. Она не пыталась теперь избежать этих мыслей, скорее наоборот — стремилась докопаться до истины. Когда она позволила Мэйнверингу навязать себя бабушке, она думала… она вообразила… она мечтала… Нет, хватит. Она ошибалась. Он женится на ком-то другом, другой писклявой наследнице из Суссекса, которая запилит его и родит ему десять детей.

Она не вынесет одной этой мысли. Она с радостью отвлеклась: надо было пересечь Парк-Лейн, чтобы въехать в парк. Удачно протиснувшись между коричневой каретой лорда Петершема и желтой — миссис Кинг, она решительно повернула Звездного в сторону от модной части парка. Для прогулок бомонда было еще рановато, но она не хотела рисковать; сегодня у нее не было настроения для флирта и сплетен. Она хотела покататься среди деревьев, а не среди людей, поразмышлять и попечалиться, сколько ей вздумается.

Но ей не повезло. Едва она въехала в парк, как к ней подъехал герцог Девонширский. От отчаяния ей захотелось унизить его — как герцога, но по-человечески она не могла этого сделать: он был слишком добр, слишком мягок. И потом, ведь не его вина, что ей было невесело на его балу. Она произнесла положенные комплименты по поводу бала, а он в свою очередь поздравил ее с тем, как хорошо она выглядит, и выразил сожаление, что ей пришлось уехать так рано: «Я надеялся, что буду иметь честь позавтракать с вами».

Она что-то пробормотала о своем сожалении, о леди Бересфорд и тут же пожалела об этом: он подхватил тему разговора.

— Да, — сказал он, — если не ошибаюсь, вы в этом сезоне находитесь под опекой леди Бересфорд?

Это был именно тот вопрос, на который ей меньше всего хотелось отвечать, теперь же приходилось как-то выкручиваться.

— Я живу у матери леди Бересфорд, — сказала она, ненавидя себя за необходимость произносить полуправду. Сколько может продолжаться это притворство? Сумасшествие — не предвидеть всего этого. А что если герцог и на самом деле решит сделать ей предложение! Что она сможет ему сказать? Что мисс Фэрбенк, за которой он ухаживает, в действительности — сбежавшая из дому мисс Перчис? Единственной подлинной вещью в ней было теперь ее состояние; потому-то герцог и такие денди, как Ледерхед, который только что к ним присоединился, и крутились вокруг нее: они инстинктивно это чувствовали. Что ж, если дядюшке при помощи всяких финансовых фокусов не удастся сильно его уменьшить до ее совершеннолетия, оно станет ее единственным утешением. Она уедет в Париж — туда уезжают все, чье имя запятнано. Или займется благотворительностью где-нибудь в далекой провинции, будет раздавать похлебку и никому не нужные советы. И сколько бы она ни флиртовала сейчас с герцогом и с тем же Ледерхедом, ясно, что она никогда-никогда не выйдет замуж.

Но она пропустила какую-то фразу Ледерхеда и вопросительно посмотрела на него.

— Вижу, что мисс Фэрбенк сегодня вся в мечтах. — Он поближе подъехал на своем сером. — Я только что пересказывал герцогу последнюю новость. Говорят, сегодня утром в Уимблдоне была дуэль, дуэлянты — двое из гостей.

— Поссорились они не у меня, — сказал герцог. — Насколько знаю, это произошло у Ватье. Я думал, что Мэйнверинг более хладнокровен: драться из-за такого пустяка!

— Мэйнверинг? — она не сумела скрыть своего беспокойства.

— Я и забыл — он ведь внук вашей герцогини, не так ли? Можете ее успокоить, когда приедете домой. А вон и он сам. Да еще в карете Гарриет Вильсон, — вполголоса добавил герцог для Ледерхеда.

— Видите, я был прав, — сказал Ледерхед, видимо, в продолжение предыдущего разговора. — Причиной дуэли несомненно была она и теперь награждает победителя. Но, мисс Фэрбенк, мы непростительно пренебрегаем вами. Скажите, что будете сегодня в Олмаке и оправдаете мои надежды потанцевать с вами. Вы слышали, герцог, что на днях Уиллис выставил за дверь самого Бо за то, что тот посмел явиться в длинных панталонах?

— Выставил за дверь? Уиллис — смелый человек.

— Не смелее той вдовушки, которая согнала его со своей церковной скамьи в Диле. Но, мисс Фэрбенк, я жду вашего ответа. Вознаградите ли вы меня за то, что я влезу в придворный фрак и короткие панталоны, и согласитесь ли за это танцевать со мной кадриль, или вы, увы, уже обещали танец кому-то?

Дженнифер, почти ничего не слышавшая из болтовни герцога и Ледерхеда и невольно пристальным взглядом следившая за коляской, в которой Мэйнверинг флиртовал с сидевшей напротив него знаменитой Гарриет, пришла в себя.

— Сэр, полагаю, мы будем в Олмаке вместе с леди Сефтон, — сказала она. — Буду счастлива танцевать с вами кадриль.

— А со мною вальс, — сказал герцог.

Чаша счастья должна была переполниться. Разве он не самый элегантный холостяк в городе? Но ее глаза все еще были прикованы к коляске, где плюмаж белой бархатной шляпки Гарриет Вильсон все ближе склонялся к голове Мэйнверинга. Неужели он и впрямь сегодня утром дрался на дуэли? Из-за Гарриет Вильсон? Но Ледерхед требовал внимания Дженнифер.

— Я заметил, мэм, что в город съезжается все больше народу. Сегодня утром я видел коричневую карету Петершемов, а вот, если не ошибаюсь, и леди Лаверсток, прямо из деревни и томная, как всегда.

При этом имени Дженнифер вздрогнула и обернулась. К ним действительно приближалась знакомая четырехместная коляска леди Лаверсток: желтые ливреи и все остальное. Сумасшествие с ее стороны даже не подумать о возможности такой встречи. Она подняла дрожащую руку ко лбу, сослалась на головную боль, — в глазах ее собеседником именно этим оправдывалась ее предшествующая рассеянность, — быстро развернула Звездного и поехала к воротам парка. Герцог и Ледерхед ехали рядом до ворот, выражая обеспокоенность и сочувствие, убеждая ее поскорее отправиться домой, восстановить силы для предстоящего бала и не подвести их. Все это было очень лестно, но почему-то утомительно. Она испытала облегчение, когда они оставили ее, и поехала домой в приятном молчании, сопровождаемая конюхом Джеймсом. Головная боль, которую она поначалу придумала, теперь разыгралась не на шутку. Когда они доехали до Гросвенор-сквер, Дженнифер чувствовала себя совсем разбитой.

Ее надежды на отдых в одиночестве испарились тут же: у герцогини сидела леди Бересфорд.

— А вот и вы, дорогая, — сказала леди Бересфорд, запечатлев на ее щеке один из своих сильно надушенных поцелуев. — Я жду вас уже целую вечность, чтобы сказать, как мы сожалеем, что не смогли вчера заехать за вами.

Колючие и яркие глазки следили за реакцией Дженнифер, но она была готова к такой атаке.

— Ничего страшного, мэм, лорд Мэйнверинг был так добр, что проводил меня.

— Мэйнверинг? — голос ее милости поднялся нотой выше. — Ах, это напоминает мне об одной истории, которую рассказывают в городе. Вы слышали ее, мэм? — обратилась она к матери.

— О Джордже? Этих историй так много, — сказала бабушка. — Не та ли старая история о пари с Альванлеем?

— Нет-нет. Совсем не эта чепуха. Моя история, боюсь, несколько шокирует вас. Поэтому уж лучше я вам расскажу, чем кто-нибудь другой.

— Что-то ты долго тянешь со своим рассказом, — проницательно произнесла старая леди. — Ты сидишь здесь уже полчаса и болтаешь только об индийском муслине и принцессе Шарлотте. Ты, небось, ждала мисс Фэрбенк, чтобы и она могла насладиться твоей речью.

Выстрел попал прямо в цель, что не могло понравиться ни Дженнифер, ни леди Бересфорд. Покраснев, она сказала, что дело совершенно вылетело у нее из головы, пока Дженнифер не упомянула имени Мэйнверинга.

— Коротко, мэм, весть сводится к тому, что он дрался на дуэли.

Герцогиня засмеялась.

— Еще одна дуэль? Какая же это новость! Надеюсь, он не ранен?

— Поцарапана щека, не более. Но вы не спросили о противнике.

— Нет, — сказала старая леди, — да и зачем? Джордж не такой дурак, чтобы убить его. Думаю, тебе не хочется, чтобы я спросила о причине дуэли.

Леди Бересфорд покраснела еще больше. Она никогда не могла состязаться с матерью.

— Ничего подобного, мэм. Наоборот, я бы не желала скрыть ее от вас. Просто я думаю, что вам лучше услышать ужасную правду от меня, чем от кого-либо другого. Его противником был Безумец Мандевиль, — хитрые глазки опять стрельнули в Дженнифер, — и они дрались, — здесь она сделала паузу, разыгрывая стеснительность, — они дрались из-за Гарриет Вильсон.

— Да неужели? — герцогиню, казалось, позабавило это известие. — Я знаю, что она посылала Джорджу одно из своих писем, но не думала, что дело имело продолжение. Но вижу, тебе не терпится поведать, как там бедняга Мандевиль.

— Ранен в левую руку, мэм. Кажется, ему не понравилась какая-та вольность Мэйнверинга в отношении мисс Вильсон сегодня утром у Ватье.

Но мать остановила ее:

— Этого достаточно, Джейн. Дальнейшее обсуждение — не для ушей мисс Фэрбенк.

Побежденная, леди Бересфорд сердито выплыла из комнаты, но в холле ее задержала Маршем.

— Миледи, помогите мне. Ее светлость уведомила меня об увольнении.

— Ее светлость? Вас? — Леди Бересфорд не пришлось разыгрывать удивление и беспокойство: они были искренними.

— Да, сегодня утром. И я должна уйти сразу, как будто и не служила так преданно ее светлости столько лет. По правде говоря, мое сердце разрывается. У меня едва хватило сил упаковать свои вещи, а уж куда мне идти, и вовсе не знаю. — Она помедлила, внимательно наблюдая за реакцией леди Бересфорд.

Это было совсем не то, на что она надеялась. Леди Бересфорд отнюдь не собиралась брать к себе совершенно бесполезную теперь Маршем. С другой стороны, леди Бересфорд прекрасно понимала, какой опасности подвергается, если бросит ее сейчас на произвол судьбы. Она на минутку задумалась.

— Успокойтесь, Маршем, — сказала она, — не надо так изводить себя. Я как раз знаю одно место, которое вам подойдет. Моя приятельница леди Лаверсток вчера приехала в город и набирает слуг. Я черкну ей записку, которая гарантирует вам место.

Если Маршем и была разочарована, то была слишком умна, чтобы это не показать. Часом позже она вошла в дом леди Лаверсток на Брутон-стрит, новая хозяйка встретила ее с распростертыми объятиями: ее собственная горничная влюбилась в бейлифа в Суссексе и решила, что лучше уйти со своего места, чем рисковать разлукой с ним ради поездки в Лондон. Леди Лаверсток, которая ни разу в жизни не одевалась самостоятельно и которой накануне пришлось терпеть неумелые услуги необученной девушки, страшно обрадовалась появлению Маршем и уже через несколько минут болтала с ней так, будто знала ее всю жизнь, а Маршем сразу приступила к одеванию хозяйки для ее первого в сезоне появления в Олмаке.

— Хотя, — вздохнула леди Лаверсток, — так трудно заставлять бедного Чарльза сопровождать меня, что я иногда думаю, стоит ли ездить вообще. Он, конечно, предпочел бы проигрывать свои денежки вместе с друзьями из Лиммера. Господи, почему он не может делать этого у Брукса, — там гораздо элегантнее. А еще лучше было бы, если бы он стал ухаживать за какой-нибудь хорошенькой девушкой! Но иногда мне кажется, что он безнадежен. Он обращает на девушек не больше внимания, чем его младшие братья. Да, — прервалась она, с удовольствием разглядывая себя в зеркале, — так очень хорошо. Я всегда хотела попробовать такую прическу — а ля жираф, но глупенькая Эдвардс никогда не могла так уложить волосы. Начинаю думать, что прекрасно обойдусь без нее.

— По правде говоря, — фыркнула Маршем, — ваше счастье, что вы от нее избавилось. Состояние вашего гардероба… Но не буду продолжать.

— И не надо, Маршем, я уже вижу, что мы отлично поладим. Вообще-то меня преследует какой-то рок, я все время расстраиваюсь. Сначала бедняжка Милвард, гувернантка. Она, видите ли, сбежала с кюре, а у них нет за душой ни пенни, так что я уверена, что год они кончат тем, что сядут на шею приходу; да и поделом — оставила меня как без рук. Потом, когда гувернанткой была мисс Фэрбенк, а она и впрямь сокровище, так она в конце концов оказалась просто бездельницей. Что с вами?

Маршем замерла, держа над высоко взбитыми кудряшками леди Лаверсток ветку искусственных маков.

— Мисс Фэрбенк? — переспросила она.

— Да, моя последняя гувернантка. Мне ее очень рекомендовала моя кузина мисс Фэвершем, да и казалась она настоящим сокровищем. Ведь дети ее действительно слушались! Никогда не видела ничего подобного. А если она и выкидывала какие-нибудь штучки, так на то она и молоденькая девушка, о чем я и лорду Мэйнверингу говорила. Признаюсь, я немного забеспокоилась, когда мне показалось, что Чарльз к ней неравнодушен, но Мэйнверинг вскоре об этом позаботился, и хотя мне было грустно, когда они уехали, я подумала, что все к лучшему. Мне кажется, маки нужно немножко вперед, как вы думаете?

Маршем, слушавшая с нескрываемым интересом и наносившая последние штрихи на прическу хозяйки, тут же согласилась, произнесла должные похвалы вкусу миледи, а затем вернулась к интересующейся теме.

— И что же, мисс Фэрбенк оказалась-таки неважной гувернанткой?

— Неважной? Да хуже того, гораздо хуже! Вы наверняка ничего подобного не слыхивали. Милворд с ее кюре была плоха, но у нее по крайней мере хватило воспитания оставить мне записку, что уезжает в Гретна Грин или куда там едут, когда хотят срочно пожениться. А уж мисс Фэрбенк! Она просто исчезла, едва прошел день после отъезда Мэйнверинга и Чарльза, дети страшно разболтались, бедняжки пережить не могли, что их старший брат уехал так неожиданно. Уверяю вас, я не знала, что же мне делать. Вообще-то Мэйнверинг мог бы и остаться — дети его всегда слушались, — знай мы только, что она намерена выкинуть нечто подобное. Но так всегда: никто не считается с моими чувствами, а все потому, что я вдова и у меня нет мужа, который бы меня защищал.

— А вы не подумали о том, — Маршем замолкла, поправляя непослушную кудряшку и стараясь поосторожнее сформулировать свою мысль, — не подумали, что эти два отъезда совпали не случайно?

— Не случайно? Вы забываетесь, Маршем. Вы предполагаете, что мой сын, лорд Лаверсток… — она замолчала, не находя слов.

— Нет-нет, — в качестве успокоения Маршем взяла ручное зеркало и направила его так, чтобы хозяйка могла увидеть свой элегантный затылок, — я уверена, что лорд Лаверсток — истинный джентльмен и не совершит ничего подобного, но из того, что я слышала о лорде Мэйнверинге… — она с волнением ждала ответа леди Лаверсток.

— Ах, Мэйнверинг, — хозяйка помедлила, разглядывая себя в зеркале, — да, об этом я не подумала. У него действительно подходящая репутация. Но я никогда не придавала особого значения всем этим слухам. Должна вам сказать, что он — опекун моих детей и в этом отношении очень ответственный человек. А теперь, когда он станет герцогом…

— Я никогда не понимала, — сказала Маршем, сильно рискуя, — почему высокий ранг должен оказывать отрезвляющее действие на джентльмена. Но, миледи, я вынуждена рассказать вам то, что, мне кажется, вы должны знать.

Она замолчала, напуская на себя таинственный вид и размышляя, как бы получше изложить свою историю.

— Ну, я умираю от любопытства. Говорите же, Маршем. Что я должна знать?

— Миледи, — искренним голосом сказала Маршем, — мне очень неловко говорить о человеке, который является опекуном ваших детей, но я тем более считаю себя обязанной сказать, что моя прежняя хозяйка, герцогиня Льюэсская, уже на протяжении многих недель имеет компаньонкой некую мисс Фэрбенк, и, если не ошибаюсь, именно лорд Мэйнверинг препоручил ее заботам своей бабушки.

— Мэйнверинг? Мисс Фэрбенк? Невозможно! Вы решили подшутить надо мной, Маршем!

— Миледи, желала бы я, чтобы это оказалось шуткой. Ведь из того, что вы мне рассказали, следует, что мою бедняжку-герцогиню бессовестно обманули. Мы всегда считали мисс Фэрбенк нахалкой, мэм, змеей, забравшейся в дом, но мы и представления не имели о таком предательстве, таком двуличии…

— «Мы», Маршем? Так это обсуждалось среди слуг?

— Нет-нет, мэм, я бы никогда не унизилась до этого, мне, конечно, следовало сказать «леди Бересфорд и я», потому что ведь с тех пор, как ее милость была совершенно очаровательным ребенком, я отношусь к ней совсем как к собственной дочери. Да и как можно, мэм, простите, миледи, как же она может радоваться этой привязанности своей матери к никому не известной выскочке, мисс Фэрбенк.

— Да уж, — сказала леди Лаверсток с неожиданной проницательностью, — как я понимаю, деньгами все еще распоряжается герцогиня: ведь герцог, считайте, все равно что в доме умалишенных, бедняга. Но скажите-ка мне, мисс Фэрбенк выезжает в свет?

— В свет! А то как же! Вы сегодня встретитесь с нею в Олмаке, миледи, и вам лучше придумать что вы ей скажете. Могу вам сказать, что ее обсуждают в городе: за ней ухаживает герцог Девонширский и еще кое-что. Ходит слух, уж не знаю, кто его распустил, что у нее есть состояние: плоды этого слуха легко видеть. Я уж и не упомню, когда в доме герцогини было так оживленно. Утренние визиты, букеты, записки… Герцогиня совершенно помолодела. И все из-за обманщицы, миледи, бывшей гувернантки, если, упаси Господи, не хуже.

Многозначительная пауза свидетельствовала, что Маршем как раз полагала, что гораздо хуже.

— И Мэйнверинг представил ее герцогине? — леди Лаверсток вернулась к началу разговора. — Не могу этого понять. Знаю, что его нравственность никогда не была безупречной, но его манеры, воспитание… как он мог допустить такое поведение? Быстро, Маршем, заячью лапку и румяна. До Олмака мне надо заехать к леди Бересфорд. Она, конечно, ничего этого не знает. Мы должны вместе подумать, что можно сделать.

— Прекрасно, миледи; как раз это я и собиралась вам предложить. Леди Бересфорд будет счастлива, если появится возможность немного сбить спесь с мисс Фэрбенк: ее успех в обществе очень вредит бедной мисс Памеле. Но что вы сможете придумать, я и не знаю: ее милость не может ослушаться матери, а та буквально заставляет ее брать эту выскочку всюду с собой — и в Олмак, и везде. Если, конечно, ее светлость не выезжает сама, а как раз сегодня, мне помнится, она поедет, поскольку обещала леди Сефтон.

— Хорошо, — сказала леди Лаверсток, беря перчатки и веер. — Если она не согласится, я сама что-нибудь придумаю.

Задержавшись, чтобы бросить последний довольный взгляд в зеркало на свою новую прическу, она пошла в комнату сына, дабы поторопить его; спеша, он всегда портил гораздо больше галстуков, пытаясь быстро их повязать. Наконец он упросил мать ехать к леди Бересфорд без него, пообещав повстречаться с нею в Олмаке.

Это ее очень устроило. Удачно было также, что леди Бересфорд была одна и наводила последний блеск на свой наряд (при помощи служанки, конечно). Она объяснила, что Памела вместе с герцогиней и мисс Фэрбенк поехала к леди Сефтон.

— Ах, — произнесла леди Лаверсток многозначительно, — именно то, из-за чего я приехала. Умоляю, заканчивайте свой туалет, я должна поговорить с вами наедине.

Озадаченная и заинтригованная, леди Бересфорд поспешила отпустить служанку, и тогда ее приятельница не замедлила выложить весь разговор с Маршем. Теперь она все рассказала о мисс Фэрбенк: и как она скакала на лошади Мэйнверинга, и о поездке с лордом Лаверстоком.

Прерывая рассказ подруги в нужных местах возгласами удивления и возмущения, леди Бересфорд подвела итог:

— Ну и девица! Одно слово — нахалка и выскочка! Но какую цель преследует Мэйнверинг — если он действительно за этим стоит, навязывая ее своей бабушке? И, дорогая, то, что вы рассказываете о его отношении к ней в вашем доме, вряд ли свидетельствует о его увлеченности ею.

— Признаюсь, да. Тогда я об этом и подумать не могла. Видели бы вы его, когда она, вся раскрасневшаяся от езды, появилась перед ним на его Молниеносном! Но чем иначе объяснить ее появление в доме его бабушки?

— Это действительно загадка, — сказала леди Бересфорд. — Или… погодите! Может быть, это — пари? Дорогая, наверняка — пари! А если так, Мэйнверинг не поблагодарит нас, если мы испортим ему игру. Речь небось идет о целом состоянии, не то, хоть он и отменный наглец, он бы не посмел втянуть в это дело бабушку.

Леди Лаверсток сначала засомневалась, потом согласилась.

— Должно быть, вы правы. Но тогда как нам быть? Что мне делать, когда в Олмаке встречу свою бывшую гувернантку?

— Ну, это просто! Делайте вид, что никогда прежде ее не видели. И скажите Лаверстоку, чтобы поступал так же. Только подумайте о том, какой страх будет испытывать эта дурочка, не зная, когда вам вздумается ее разоблачить! Это даже лучше, чем разоблачить сразу. То-то она погадает, как это вы ее не узнали!

— Но неужели мы позволим ей остаться безнаказанной? — спросила леди Лаверсток.

Здесь-то и крылись трудности. Ни одна из дам не имела ни малейшего намерения быть снисходительной к Дженнифер, но обе опасались обидеть Мэйнверинга. Леди Бересфорд подумывала, что его помолвка не состоится, и надеялась, что он сделает предложение ее дочери; леди Лаверсток питала те же надежды, но для себя.

— К тому же, — сказала леди Лаверсток, подытоживая разговор и оставшееся невысказанным, — было бы величайшей ошибкой сделать что-нибудь такое, что бы восстановило герцогиню против лорда Мэйнверинга.

— Действительно, — согласилась подруга, — страшно подумать, что бы она сделала, если бы узнала, какую «божью коровку» подсунул ей внучек. Дорогая, нам нужно быть очень осмотрительными.

Придя к такому выводу, они выразили восхищение туалетами друг друга и отбыли в Олмак. К радости леди Лаверсток, ее сын приехал туда раньше нее, и она отвела его в сторону, чтобы подготовить к встрече с «мисс Фэрбенк». Он страшно удивился.

— Мисс Фэрбенк? Здесь? Вы насмехаетесь надо мной, мэм. Я всегда считал, что мисс Фэрбенк — первосортная штучка, но проникнуть сюда — это несколько выше ее возможностей.

— Можешь думать, что хочешь, Чарльз, но ты скоро убедишься. Единственное, о чем прошу: не вздумай никому сказать, кто она на самом деле.

— Что? Позволить ей ускользнуть? Мама, это слишком. Только подумай, что скажут эти высокомерные патронессы, когда узнают!

— Именно об этом я и думаю. Только представить этот скандал! Должна тебе сказать, что она живет на Гросвенор-сквер у герцогини Льюэсской.

— У бабушки Мэйнверинга? — он присвистнул. — Так вот откуда ветер дует! Хорошо, мэм, я буду молчать. Но можно мне немножко подразнить ее нашим предыдущим знакомством? Не обязательно же говорить, где и когда мы встречались.

Такое предложение показалось его матери весьма разумным; она никогда не возражала, если он дразнил своих лошадей или собак, или младших братьев и сестру. Он тотчас отошел от матери и бросился искать по всему дому мисс Фэрбенк, чтобы немедленно открыть военные действия.

Когда же он нашел ее, она была увлечена разговором с Памелой и герцогом Девонширским, которого Чарльз сильно побаивался. Ему показалось, что момент для обстрела неудачен. Кроме того, он несколько лет не видел Памелу и теперь нашел, что она очень изменилась в лучшую сторону. Он пригласил ее на вальс, который как раз начинался, Памела согласилась, и он совсем забыл о Дженнифер.

Она же, продумав возможную оборону за время, миновавшее с утра, когда едва избежала встречи с леди Лаверсток, удивилась его простому приветствию и поклону. Возможно ли, чтобы он и его мать решили ее не разоблачать? Когда наконец этот странный вечер приближался к концу, она сказала себе, что, видимо, это именно так. Невероятно, но факт. Она не могла этого понять. Она видела, что леди Лаверсток и леди Бересфорд провели весь вечер вместе, и даже получила снисходительные приветствия от обеих. Катастрофа, которая грозила ей весь день, почему-то была отложена. Боялись ли они учинить скандал в Олмаке? Или не хотели ее разоблачать, дабы не волновать герцогиню? Какова бы ни была причина, сегодня, похоже, все обошлось.

В сотый раз она с надеждой оглядела комнату, ища лорда Мэйнверинга. Только бы он появился, и она могла бы попросить у него совета в этом новом затруднении! Но он, конечно, праздновал в объятиях Гарриет Вильсон свою утреннюю победу. Злясь на него и на себя за эту свою злость, она так ожесточенно принялась отплясывать с герцогом, что мисс Драмонд Варрел удивленно подняла брови, а леди Лаверсток и леди Бересфорд обменялись понимающими взглядами.

XII

Что же до Мэйнверинга, то он провел сумасшедший день, гоняясь за Дженнифер, которой нужно было сообщить, что Мандевиль будет молчать. Он заехал на Гросвенор-сквер так рано, как, по его понятиям, позволяли приличия, но ему сказали, что Дженнифер только что уехала на верховую прогулку. Заехав попозже, он узнал от дворецкого, что наверху леди Бересфорд, и уехал, не назвавшись. Ему совсем не хотелось видеться с теткой. Дворецкий, однако же, сказал, что герцогиня и Дженнифер перед Олмаком поедут к леди Сефтон; он поехал туда в надежде перекинуться с Дженнифер парой слов, но по дороге столкнулся с Чарльзом Лаверстоком. Здесь была новая опасность. Нужно обязательно предупредить Дженнифер, что Лаверстоки в городе. Но от Чарльза, который искренне восхищался своим суровым опекуном, оказалось не так-то легко отделаться, и когда Мэйнверинг добрался до леди Сефтон, ему сказали, что герцогиня и мисс Фэрбенк уже уехали в Олмак. Ему решительно не везло: на него тут же накинулся лорд Сефтон с длинными рассуждениями по поводу только что состоявшихся выборов в одном из его округов. Немыслимо же быть невежливым и не выслушать хозяина; необходимо также выказать интерес к предмету, который считается главным делом твоей жизни. Когда ему наконец удалось улизнуть, оказалось, что уже половина одиннадцатого вечера, а он в брюках. Не было никакой надежды на то, что он успеет заехать домой, переодеться в бриджи до колен, необходимые для появления в Олмаке, и успеет туда до одиннадцати, когда, следуя установленным правилам, двери закроют.

В дурном настроении он провел беспокойный вечер, бродя из клуба в клуб и из одного игорного дома в другой не потому, что предпочитал какой-то из них, а только из-за их близости к Сент-Джеймс-Парку, а следовательно, к Олмаку. Он не желал признаться себе, что бродит там в надежде «случайно» встретить Дженнифер и бабушку, когда они поедут домой, но факт оставался фактом: он провел ужасно много времени в окрестностях Кинг-стрит. Встречая в клубах то одного приятеля, то другого, то там, то здесь садясь за карты, он, естественно, выпил гораздо больше, чем выпил бы, сидя в одном месте. Это нисколько не улучшило его настроения. Позади был тяжелый, суматошный день; фактически, напомнил он себе, прощаясь со швейцаром у Брукса, — два дня: прошлой ночью он вообще не ложился. Неудивительно, что выпитое на него подействовало.

Наконец его терпение, каким бы оно там ни было, было вознаграждено. Стоя в дверях игорного дома Франка на Кинг-стрит, напротив Олмака, он услышал крик лакея, призывавшего карету герцогини Льюэсской. Мэйнверинг быстро распрощался с друзьями, с которыми прощался на протяжении четверти часа уже раз пятнадцать, неторопливо пошел через дорогу к Олмаку и оказался у крыльца как раз в тот момент, когда герцогиня и Дженнифер вышли к карете. К его негодованию, они оказались не одни: с ними была Памела в сопровождении все того же Чарльза Лаверстока. Нельзя же разговаривать при них! Он заскрипел зубами — привычка, за которую в детстве его бесконечно ругала няня, — и, спрятавшись в тени, наблюдал, как Чарльз Лаверсток помогал дамам взойти в карету. Мэйнверинг подошел, поприветствовал всех и твердо приказал Чарльзу удалиться. Тот был очень недоволен, так как рассчитывал проводить Памелу домой и тем самым закрепить возобновленное знакомство, но он слишком боялся своего опекуна, который сегодня был еще суровее, чем обычно, и не запротестовал. Он неохотно повернул в сторону Брутон-стрит и предался мечтам о Памеле.

Тем временем Мэйнверинг, отдав распоряжения кучеру, занял место в карете рядом с Дженнифер.

Он тут же почувствовал, что Дженнифер, окаменев, отодвинулась, и понял причину этого, когда бабушка начала немилосердно высмеивать его из-за дуэли с Мандевилем.

— Полагаю, что ты ощущаешь себя героем, Джордж, — начала она, — ранив на дуэли балбеса из-за ковент-гарденской штучки. Мисс Фэрбенк и я очень веселились, слушая эту историю. Не так ли, мисс Фэрбенк?

— Ох, ужасно, — сказала Дженнифер, забившись в самый угол.

— Да ты, я вижу, и сам ранен, — старая леди веером указала на кусочек пластыря, которым он заклеил царапину на щеке. — И впрямь, шрамы любви. Надеюсь, мисс Вильсон на деле доказала свою благодарность за честь, которую ты ей оказал. По правде говоря, Джордж, я сердита на тебя. Твой дедушка, конечно, тоже дрался на дуэли и убил своего противника. Но его противником был достойный человек, и они дрались из-за политики, а не из-за юбок. Боюсь, сегодня ты нанес себе урон в глазах мыслящих людей, и мой тебе совет: найди какой-нибудь предлог и уезжай из города. Съезди к своему толстяку Принни в Брайтон или отправляйся куда-нибудь по делам политики, но любой ценой уезжай и пережди, пока улягутся сплетни. Теперь, с появлением в городе младшего Лаверстока, мы спокойно можем обойтись и без тебя, не правда ли, мисс Фэрбенк?

— Безусловно, — сказала Дженнифер. — Сегодня он чудесно за нами ухаживал.

— Да и герцог, — сказала герцогиня. — Было бы неблагодарно, детка, с вашей стороны, если бы вы не вспомнили о герцоге Девонширском, который весь вечер развлекал вас.

— Ох, я ни за что не могла бы забыть его, — сказала Дженнифер, пользуясь возможностью показать Мэйнверингу, что она ничуть не страдала без его общества.

Он опять молча заскрипел зубами, слишком поздно сознав, что перестарался в своем стремлении оградить доброе имя Дженнифер. Самой ей он мог бы объяснить настоящую причину дуэли с Мандевилем, но не теперь, когда ощутил ее холодность и увидел, как легко она поверила слухам. Могла же она понять, что он использовал Гарриет только как предлог, чтобы ее, Дженнифер, собственное имя никак не было затронуто. Не заметив Дженнифер утром в парке, он не знал, что она оказалась свидетелем его заигрываний с Гарриет Вильсон; сам же он хотел, чтобы эта утренняя прогулка придала правдоподобия его версии относительно причин дуэли. Поэтому ему казалось, что Дженнифер осуждает его совершенно без оснований. Он не мог решить, за что более сердит на нее — за ее глупость или за готовность думать о нем плохо. Но в любом случае, если она готова думать о нем так плохо, хорошо, что он узнал об этом так быстро. Он тотчас решил отомстить ей и принялся оживленно беседовать с Памелой о своих друзьях Лаверстоках, уверенный, что каждое его слово увеличивает беспокойство Дженнифер. У дома Бересфордов он распрощался с бабушкой.

— У вас есть мисс Фэрбенк, так что вы не нуждаетесь в моем обществе.

Своим тоном он наносил оскорбление Дженнифер, на которую решил не обращать больше внимания, преувеличенно вежливо прощаясь с герцогиней.

— Хорошенько подумай о том, что я сказала, — повторила она, — тебе нужно уехать ненадолго из Лондона.

— Мэм, вы уже убедили меня. Я завтра же уеду в Суссекс. Я вспомнил, что мой неоценимый будущий дядюшка говорил о предстоящем собрании Хэмпденского клуба, где есть разногласия с наиболее радикально настроенными членами.

Дикция его была несколько нечеткой, и, чтобы стоять прямо, ему пришлось держаться за дверцу кареты.

— Уверен, что мне будет приятнее толковать с суссекскими простофилями, чем обмениваться колкостями с Гарриет и ей подобными.

Он с грохотом захлопнул дверцу кареты и не очень уверенно помог Памеле подняться на крыльцо ее дома.

Его бабушка между тем уселась поудобнее и откинулась на подушки.

— Удивительно, — заметила она, — не могу упомнить случая, когда видела Джорджа в подпитии. Мисс Вильсон, должно быть, действительно хороша.

Она ждала ответа Дженнифер, но та была слишком рассержена, чтобы разговаривать.

Мэйнверинг, проснувшись наутро с оглушительной головной болью, убедил себя, что он очень рад, что Дженнифер никогда не узнает истинных причин дуэли. Бабушка, конечно, права, хотя резоны у нее и другие. Чем скорее он уедет из города, тем лучше. Вопрос в другом: будет ли честно оставить Дженнифер в такой взрывоопасной обстановке? Очевидно, из дружелюбного присутствия Лаверстока следует, что он и его мать решили не устраивать сцены, столкнувшись в Олмаке со своей бывшей гувернанткой. Но это могло быть данью уважения патронессам Олмака. Сегодня утром леди Лаверсток, конечно, первым делом помчится со своей удивительной историей к его бабушке или, еще хуже, — к леди Бересфорд, которая, как он теперь вспомнил, была ее ближайшей подругой. Он застонал, выпил еще немного содовой и посмотрел на часы. Как он и боялся, было уже очень поздно. Что бы леди Лаверсток ни решила предпринять, помешать ей он уже не мог. Проклиная себя, он принялся просматривать письма. Счета, счета, приглашения, счета, политический манифест и вдруг — пахнущая лавандой записочка почерком леди Лаверсток. Оказалось, ее первым побуждением было написать ему, и написать в очень теплых тонах. Не первый раз, разбирая тягучий почерк, он недобрым словом помянул своего друга Лаверстока, который вздумал назначить его опекуном своих детей, а значит, и постоянной мишенью для посягательств своей жены. Письмо, казалось, было ни о чем, скорее даже целым набором этих «ни о чем». Он сердито отбросил письмо, выпил еще содовой и подумал о своих друзьях и тех заботах, которые они взвалили на него. Жена Лаверстока, сестра Перчисов… Странно, в который раз подумал он, что ее тоже зовут Дженнифер. Корнуэльское имя. Может быть, мисс Фэрбенк сбежала от какого-нибудь жестокого дурака-корнуэльца? Что ж, чем скорее она вернется домой, тем лучше для всех. Думая о ней, он вдруг увидел ее имя на второй, не прочитанной странице письма леди Лаверсток и, насторожившись, принялся снова разбирать паучий почерк. Наконец он его расшифровал. По-кошачьи заигрывая с ним и намекая на то, какая она молодец, что промолчала про мисс Фэрбенк, леди Лаверсток обвиняла его в том, что он на спор поместил к бабушке бывшую гувернантку. Если леди Лаверсток и подозревала нечто худшее, то была слишком хорошо воспитана, чтобы писать об этом. Казалось, она хотела лишь одного — чтобы ей отдали должное за ее осторожность, да и за молчание леди Бересфорд тоже, которую, как она хвалилась, ей удалось склонить к молчанию.

Так, значит, тетка тоже знает. Он сердито скомкал в руке пахучую бумажку. Пари. Удачная мысль. Может, все еще и образуется. Но ему нужно все обдумать… нужно время.

Голова раскалывалась. Позвонив, он потребовал шампанского. Получив его и заслужив упрекающий взгляд Хадсона, который служил у него с довоенных времен и считал, что его хозяин не подвержен похмелью, он принялся сочинять ответ леди Лаверсток, целью которого было удовлетворить ее любопытство, заставить молчать и в то же время ничего ей не сказать. Это было нелегко, и результатом он не совсем был доволен. Соревнуясь с нею в умении элегантно писать «ни о чем», он, казалось, заразился ее игривостью. Это-то ей, без сомнения, понравится. У него появится время, чтобы придумать, как оградить бабушку. Дженнифер больше не важна; он сказал себе, что ему теперь безразлично, что с ней станет, но бабушка должна быть ограждена от сплетен и скандала любой ценой. Размышляя так, он предпочел забыть, как она любит их обоих. Вместо этого он напомнил себе, что политическое собрание, о котором он упоминал, будет еще только через неделю. Он воспользуется бабушкиным советом и в последний раз по-холостяцки навестит в Брайтоне своего приятеля принца-регента, а уж потом посвятит свое время мисс Перчис и женитьбе.

Получив его записку, леди Лаверсток была в восторге. Если, увы, это и не было предложением руки и сердца, письмо подавало надежды. Когда она его перечитала, оно ей понравилось меньше. В нем не было ничего, за что бы можно было зацепиться. Хотя Мэйнверинг выражал восхищение ее проницательностью по поводу пари, никакими сведениями он с нею не делился. Но надо признать, он всегда был молчаливым и скрытным. Проблема теперь заключалась в том, как заставить молчать леди Бересфорд (а Мэйнверинг прямо просил об этом), не сказав той ничего о своих надеждах.

Это оказалось легче, чем она предполагала, ибо леди Бересфорд имела собственные виды на Мэйнверинга. Не он ли вчера провожал домой Памелу, не обращая внимания на прелести мисс Фэрбенк? Да и Памела сегодня имеет совершенно мечтательный вид, а это, на опытный взгляд ее матери, свидетельствует о зарождающейся любви. Нехорошо, конечно, что, по сведениям леди Лаверсток, Мэйнверингу пришлось срочно уехать по делу, но обе дамы тут же успокоили себя тем, что нельзя забывать о последствиях дуэли. Конечно, ему посоветовали уехать и дать сплетням утихнуть. Каждая из дам, имея на то свои причины, была заинтересована в его политической карьере: леди Лаверсток воображала себя хозяйкой больших приемов для партии вигов, леди Бересфорд представляла, как она будет помогать Памеле, когда та станет хозяйкой. Представляя себя в ярко освещенных салонах, они отвечали друг другу несколько невпопад, но, поглощенные собственными мыслями, не замечали этого. Единственное, в чем они сразу же сошлись, — это хранить молчание по поводу ужасной мисс Фэрбенк. Если этого хочет лорд Мэйнверинг, так тому и быть.

Таково было их решение, за исполнением которого леди Лаверсток следила очень ревниво, будучи заинтересованной в нем персонально. Имея такие блестящие перспективы, она раз в жизни решила быть исключительно скромной. У леди Бересфорд было больше соблазна разболтать секрет, причины ее молчания были не столь личными. Через несколько дней после заключения соглашения ей нанес визит Майлз Мандевиль — бледный, интересный, с рукой на перевязи и очень нервный. Она приветствовала его, как положено приветствовать героя. Памела была на верховой прогулке в парке в сопровождении молодого Лаверстока, ухаживаниям которого ее мать не придавала значения: подумаешь, друг детства. Они с Мандевилем были одни и могли свободно разговаривать, делать намеки, многозначительно умолкать — словом, мистифицировать друг друга до полного удовлетворения.

Оба имели причины помалкивать: Мандевиль со страху, леди Бересфорд ради Памелы. Но наличие такого идеального слушателя оказалось для обоих слишком большим искушением, и они заговорили. Первой не выдержала леди Бересфорд — она одарила Мандевиля полным описанием карьеры Дженнифер в качестве гувернантки. Он отплатил ей рассказом об истинных причинах дуэли с Мэйнверингом. Оба, конечно, поклялись хранить тайну. По крайней мере леди Бересфорд собиралась это делать. Она и раньше подозревала правду о дуэли. Просто у нее появились лишние сведения, которые надо было хранить до того дня, когда она наконец сможет отомстить мисс Фэрбенк. Если бы только Мэйнверинг вернулся в город… Но в глубине души она надеялась, что он в Суссексе и занимается расторжением помолвки, о которой говорила герцогиня. Это было важнее всего. Когда он вернется, будет достаточно времени, чтобы узнать все о пари, благодаря которому Дженнифер водворилась на Гросвенор-сквер, опозорить ее и окончательно решить брак Мэйнверинга с Памелой.

Мандевиль же, обещая хранить тайну, тотчас начал размышлять, как ему воспользоваться полученной информацией. Мисс Фэрбенк и Мэйнверинг, которому он мечтал отомстить, были теперь в его руках. Нужно только решить, как лучше поступить. Он размышлял несколько дней, а между тем везде, где сталкивался с Дженнифер, усиленно за нею ухаживал. Наблюдая, как она нервничает, принимая его ухаживания, он обдумывал различные варианты действий. Придумывать их было так приятно, что он намеренно откладывал сами действия. К тому же не лучше ли отложить месть до возвращения Мэйнверинга в город? Он должен целиком разделить этот позор. Так что Мандевиль наблюдал, выжидал и вальсировал с Дженнифер в Олмаке.

XII

Дженнифер не знала, что и подумать. Мэйнверинг уехал, не сказав ей ни слова. Леди Лаверсток странным образом продолжала помалкивать, и с каждым днем ее молчание становилось все более непонятным и угрожающим. Герцог Девонширский на несколько дней уехал в Чатсворт, и некому стало защитить Дженнифер от преследований Мандевиля, который с каждым днем становился все противнее. Лорд Лаверсток, очень настойчиво ухаживавший за Памелой, иногда отвлекался от этого занятия, чтобы помучить Дженнифер намеками. К счастью для него, да и для Дженнифер, леди Бересфорд подхватила простуду и сидела у себя, утешаясь лаудановыми каплями «Черный карлик» и последним выпуском «Светской красавицы». У герцогини тоже была простуда и новая горничная, которая доводила ее до приступов раздражительности своей неумелостью.

Дженнифер в душе радовалась этому, так как это был для нее прекрасный предлог оставаться дома и развлекать свою покровительницу. Дженнифер до бесконечности читала ей вслух «Тома Джонса» (герцогиня была очень низкого мнения об анонимном авторе «Вейверли»), а герцогиня от души посмеивалась над тем, как краснела Дженнифер при чтении наиболее откровенных страниц Филдинга. Когда Дженнифер уставала читать, они играли в пикет, и Дженнифер проигрывала воображаемые тысячи своей более умелой партнерше. И, наконец, герцогиня требовала, чтобы ее развлекали светскими сплетнями. Каким безрассудствам предается принцесса Уэльсская? А что поделывает леди Каролина Лэм? Правда ли, что ее упекли в сумасшедший дом? Не зная, что отвечать на эти и множество им подобных вопросов, Дженнифер испытывала все более настоятельное желание полностью довериться своей доброй и взбалмошной покровительнице и попросить ее совета. От этого ее удерживало лишь то, что она не знала, как объяснить участие Мэйнверинга в ее приключениях, все перипетии их отношений. Она очень хорошо понимала, чего добивается герцогиня для своего внука: герцогиня не стеснялась излагать собственные намерения. Он должен жениться на наследнице из Суссекса и возглавить партию вигов. Да и Дженнифер убедила себя, что желает ему того же, но в глубине души не могла не испытывать жалости к незнакомой наследнице. Если иногда ей и приходило в голову, что она сама является наследницей и вполне в состоянии стать хозяйкой салона и организовать политический обед, она подавляла в себе эти мысли. Ей была совершенно ясна ее судьба: благотворительность и компаньонка.

Тем не менее было бы огромным облегчением, если бы она могла посоветоваться с герцогиней, как выпутаться из теперешнего затруднительного положения. В одно дождливое утро, когда часы тянулись особенно медленно, «Том Джонс» был дочитан, а кашель герцогини стал особенно сильным, Дженнифер решила уступить своему желанию. В конце концов можно было не сомневаться, что история с маскарадом у Ватье будет иметь у герцогини успех: та обожала такие приключения.

Но им помешали — лакей принес почту. Для Дженнифер, конечно, не было ничего. Она и не подозревала, что полное отсутствие у нее связей вне Лондона было предметом осуждения среди слуг.

Герцогиня просмотрела почту.

— Ага, — удовлетворенно произнесла она, — наконец-то от Мэйнверинга. Будем надеяться, что его робкая мисс соблаговолила назначить день свадьбы.

Прочитала, лучезарно улыбнулась Дженнифер. Все решено. Свадьба будет небольшая, не в городе: к этому принуждает траур с обеих сторон. Сообщая обо всем этом Дженнифер, герцогиня предпочла умолчать о том, что Мэйнверинг не выказывал решительно никакого энтузиазма по сему поводу. Он женится, и этого достаточно. Энтузиазм появится — или не появится — позже.

Для Дженнифер этого тоже было достаточно. В комнате стало ужасно душно. Голова раскалывалась. Тут обнаружилось, что лавандовой воды во флаконе осталось совсем на донышке, и, воспользовавшись этим предлогом, Дженнифер вскочила. Нет-нет, не надо посылать лакея — он, безусловно, все перепутает. Она точно знает, что предпочитает герцогиня. Она сходит сама.

Если герцогиня и поняла этот маневр, она была слишком добра, чтобы говорить об этом. Вместо этого она убедила Дженнифер воспользоваться тем, что дождь перестал, и пройтись по парку.

— Возьмите вашу лошадь, как ее там зовут. Воздух и движение пойдут вам на пользу. Я совершенно ужасная старая эгоистка — заставляю вас так долго сидеть взаперти. И обязательно поболтайте со всеми и принесите мне свежие городские новости.

Дженнифер предоставили самой себе, и она с благодарностью это приняла. Но ее заботы остались при ней. Джеймс, конюх, ставший своего рода компаньоном в ее верховых прогулках, взглянул на ее обеспокоенное лицо и не стал развлекать своими обычными разговорами. Она молча ехала впереди него, занятая своими мыслями, несчастная.

От мрачных мыслей ее оторвал выкрик, раздавшийся с противоположной стороны Парк-Лейн.

— Дженни, эй, Дженни!

Она удивленно оглянулась и побледнела при виде подопечного своего дяди Эдмунда Батса. Что он делает в Лондоне? Помогает искать ее? В течение минуты ее одолевал соблазн пришпорить Звездного и скрыться в парке, но приличия возобладали. Не было необходимости говорить Эдмунду, где она живет, и не было причин предполагать, что он ее ищет. Во время их последней встречи стало совершенно ясно, что меньше всего он хотел бы жениться на ней. Вдалеке от дяди он может даже оказаться союзником. Она натянула поводья и терпеливо ждала, пока Эдмунд проберется к ней между нарядным ландо и обшарпанной почтовой каретой.

— Дженни, да это же просто замечательно! Где ты пряталась все это время?

Она мрачно посмотрела на него:

— Не уверена, что могу тебе это сказать, Эдмунд.

— Не скажешь? Но, Дженни, ты очень ошибаешься. Я тоже сбежал от дяди Гернинга. Именно поэтому я так рад тебя видеть. Говоря прямо, у меня не осталось ни гроша. Не представлял, что жизнь в Лондоне так дорога. И бедная Элизабет не в лучшем положении.

— Элизабет? Она, что тоже здесь? Что это за сумасбродство? Но пошли, мы не можем стоять и разговаривать здесь. Пойдем со мной в парк, и ты расскажешь мне все с самого начала. — Она повернулась к конюху, который с большим интересом прислушивался к их разговору, отослала его за лавандовой водой для герцогини и велела вернуться через полчаса.

— Мой кузен побудет со мной, пока вы не вернетесь.

Слуга был отлично вышколен и поэтому не выказал удивления тем, что мисс Фэрбенк таким чудесным образом посреди Парк-Лейн нашла своего кузена; он послушно поехал выполнять поручение. Оказавшись в парке, Эдмунд умоляюще посмотрел на Дженнифер.

— Дженни, мы в очень затруднительных обстоятельствах, Элизабет и я… И это все твоя вина…

Она с удивлением посмотрела на него:

— Моя вина? Это каким же образом?

— Очень просто. Если бы ты не убежала, ничего подобного с нами не случилось бы. По справедливости ты просто обязана помочь нам.

— Я, конечно, сделаю все, что в моих силах, если ты объяснишь мне, в чем дело. Но прошу, не теряй времени. В любой момент нам может повстречаться кто-нибудь из моих знакомых, и мне придется объяснять им, кто ты такой. Кстати, здесь меня знают как мисс Фэрбенк.

— Мисс Фэрбенк? Не думаю, что тебе следует скрываться под чужим именем, Дженни. Вообще мне кажется, что все твои действия далеки от приличного поведения. А уж каковы будут чувства Элизабет, когда она узнает, я и сказать не могу. Даже сомневаюсь, стоит ли мне приглашать тебя навестить ее. Положение этого ангела столь деликатно, что здесь нельзя быть слишком осторожным.

Как это бывало и раньше, Дженнифер потеряла терпение.

— Ради Бога, Эдмунд, сейчас не время читать мне нравоучения. Лучше скажи, почему ты в Лондоне и правда ли, что Элизабет тоже здесь. Я только надеюсь, что вы своей глупостью не испортили ей все.

— Ничего подобного, Дженни, да и к тому же не тебе обвинять меня в недостойном поведении. Правда, Элизабет скрывается от отца, но уверяю тебя, она не могла поступить иначе. А поскольку ей пришлось уехать, я не мог не сопровождать ее. Но уверяю тебя, она устроилась в очень респектабельном месте, у сестры своей матери, миссис Фостер в Холборне.

— В Холборне? — Дженнифер была уже достаточно сведуща в жизни Лондона и знала, что это не очень фешенебельный район. — А ты, конечно, в Чипсайде?

— Нет-нет, — серьезно сказал он. — Миссис Фостер нашла мне очень приличное жилье на Стренде, но, — тут он помедлил, — говоря прямо, Дженни, у меня почти совсем нет денег. Это просто чудо, что я увидел тебя.

— Вряд ли тебе это долго будет казаться чудом, — сухо сказала Дженнифер. — Мои карманы столь же пусты, сколь и твои, но я постараюсь помочь, если скажешь мне, наконец, как вы с Элизабет без разрешения дяди, как я понимаю, оказались в Лондоне.

— Уж конечно без его ведома, — гордо сказал Эдмунд. — Ты думаешь, ты единственная, у кого хватило духу сбежать, Дженни, но ты ошибаешься. Нужно было только видеть слезы и отчаяние Элизабет, когда мы ехали в почтовой карете.

Если Дженнифер и подумала, что слезы и отчаяние являются странным проявлением силы духа, она воздержалась от каких бы то ни было высказываний, а вместо этого стала допытываться до причин их тайного бегства.

— Тайного бегства, — от этих слов он покраснел. — Ничего такого, Дженни. Я не посмею так обидеть Элизабет. Она оказала мне огромную честь, доверившись мне, и, конечно, я могу только надеяться, но, клянусь, Дженни, у меня не сорвалось ни единого признания. Ее и так уже достаточно запугали.

— Запугали? Элизабет? Да дядя всегда берег ее как зеницу ока! Прошу тебя, Эдмунд, перестань бродить вокруг да около и объясни.

Он обиделся:

— Да я и стараюсь это делать, Дженни, но ты все время перебиваешь.

— Ничего подобного, — сердито начала она, но, посмотрев на него, рассмеялась и извинилась. — Ладно, продолжай, слушаю тебя.

— Ну, ты можешь предположить, что после того как ты сбежала таким дурацким способом (да, дурацким, потому что ни одной приличной женщине даже и в голову не придет выбираться в темноте через окно)… — тут он взглянул на нее и быстренько сменил тему. — Короче говоря, дядя Гернинг, очень разгневанный, погнался за тобой и вернулся без тебя не в лучшем настроении, как ты можешь угадать. Даже тетя испугалась, когда увидела выражение его лица, а ты знаешь, что она не очень-то обращает внимание на его крики. Что до меня, то я старался не попадаться ему на глаза, боясь, что он обвинит меня в том, что я не был более настойчив с тобой, а как я мог, когда мое сердце принадлежит другой.

— Элизабет?

— Всегда. Как можно жить под одной крышей с этим ангелом и не… Но я отвлекаюсь. Дядя ни слова не сказал о тебе, Но было ясно, что он тебя не нашел. Прошло несколько дней; он бродил по дому, как грозовая туча. Даже его сука Флора забивалась от него подальше. Потом в один прекрасный день все изменилось. Дядя вышел к обеду улыбаясь, зато глаза Элизабет были красны от слез.

— Снова? — спросила Дженнифер, но он, к счастью, не услышал.

— Она нашла возможность остаться со мной наедине после обеда и все мне рассказала. Ты не поверишь, Дженни, но дядя Гернинг требовал, чтобы она разрешила ему выдать себя за тебя, чтобы она вышла за Ферриса, или как там его теперь зовут.

— Будто бы это я?

— Да. Он сказал, что Феррис никогда не видел ни одну из вас, и ему все равно, на ком жениться. Все, чего он хочет, — это получить хозяйку политического салона, ну и, конечно, состояние, но дядя сказал, что с его, дядиными, перспективами Феррису должно быть все равно, чье состояние он получит — твои восемьдесят тысяч фунтов или то, что он может дать Элизабет.

— Невероятно, — сказала Дженнифер. — И что же сделала Элизабет? Полагаю, заплакала.

— Дженни, ты совсем не понимаешь, насколько она чувствительна. Ведь это же ее родной отец! Как она могла пойти против него? Особенно — ну, ты знаешь дядю Гернинга. Он не очень-то вежлив, особенно когда сердится.

— Да, — согласилась Дженнифер, — совсем невежлив. Итак, моя кузина Элизабет согласилась притворяться. Что же, интересно, заставило ее изменить решение?

— Как же, сам жених. На следующий день он приехал, чтобы сделать формальное предложение. Здоровенный чернобровый грубиян, Дженни, да и по возрасту он ей в отцы годится. Одно слово — надутый щеголь, разнаряженный в пух и прах, будто он в Сент-Джеймском дворце, а не в Суссексе, и горд, как дьявол. Со мной разговаривал так, будто я деревенский дурачок, едва выдавливал из себя слова в разговоре с дядей и тетей — ну, это-то меня не больно трогало, — а уж бедняжку Лиззи просто довел до истерики.

— Расплакалась прямо перед ним? Ну и обручение!

— Нет, что ты, после того как он уехал! Пойми, он остался только на одну ночь, а на следующий день не соизволил остаться даже к обеду; только посмотрел на Лиззи и тут же приказал подавать свою коляску, и был таков: поехал, несомненно, к своим собутыльникам у Ватье. А мы остались: Лиззи в истерике, дядюшка упрекает ее, что, мол, была недостаточно мила с милордом… Как будто ему это было нужно! Господи, да он может проглотить Лиззи, не жуя. Ты бы все-таки была ему не по зубам, Дженни. Ты не так чувствительна, как моя дорогая бедняжка.

— Да уж! Ты, кажется, принимаешь меня за амазонку. Но все-таки скажи, как эта твоя тонкая душа Элизабет нашла в себе силы решиться на такой отчаянный шаг — бегство?

— А что еще ей оставалось? Папаша толкует только о брачных контрактах, а мамаша о свадебных нарядах!

— Что же она не подумала сказать жениху об обмане? Насколько я понимаю, это быстро решило бы все проблемы.

— Сказать ему? Да бедняжка боялась даже взглянуть на него! Да и дядя все время подслушивал под дверью.

— Угу, — сказала Дженнифер, — но это уже другая история. Так что бедная девочка собрала все свое мужество и убежала с тобой.

— Да, ну не молодец ли? Мы все продумали в тот же вечер, но, конечно, не осуществляли наш план, пока положение не стало совершенно отчаянным. Если бы времени было побольше… Но не прошло и двух недель, как милорд прислал очередное запугивающее письмо: он, видите ли, хочет поскорее связать всех узами. Он, мол, будет иметь честь быть у нас на следующий день (заметь себе, и не подумал пораньше известить нас) и надеется, что ему удастся убедить мисс Перчис (это он Лиззи так называет) назначить день свадьбы. И при этом в письме ни доброго слова к бедной Лиззи, ни гу-гу, а все так по-деловому, будто он обсуждает доставку тюка товаров. Для Лиззи это уже было слишком. Я боялся, что она сляжет и мы не сможем осуществить наш план.

— Снова истерика? — спросила Дженнифер.

— Нет, ей просто было плохо. Но на следующее утро она героически взяла себя в руки и сказала тете, что хочет прокатиться по парку, чтобы глотнуть свежего воздуха. Тетя, конечно, послала меня сопровождать ее, и мы были таковы. Мне только хотелось бы, чтобы, когда Лиззи заглянула в дядин стол, там оказалось не десять фунтов, а побольше.

— Она украла деньги у отца? Вот это чувствительность!

Он сердито покраснел.

— Дженни, ты злая. Что нам было делать? Ты же знаешь, какие гроши дает нам дядя на карманные расходы. Я не мог бы заплатить даже за почтовую карету до Лондона. И потом, о какой краже может идти речь, если это ее собственный отец. Но, черт возьми, жаль, что там было так мало. Хотя тетя Фостер отнеслась к ней сочувственно, совершенно ясно, что она так боится своего братца, что не смеет оставить у себя Лиззи дольше, чем на день-два. Нам повезло только, что дядя обещал произнести речь в Хэмпден-клубе сегодня и, конечно, не оставит этого намерения даже ради поисков Лиззи; к тому же Лиззи оставила ему такую запутанную записку, что он не сразу поймет, каковы ее намерения.

Дженнифер рассмеялась:

— Что ни минута, то узнаешь что-нибудь новенькое о кузине и дяде. Она — мастерица лицемерия, он больше заботится о своей политической карьере, чем о собственной дочери! Но я не сомневаюсь в твоей правоте. Только как ты собираешься использовать это преимущество в несколько дней?

— Как? Конечно, жениться на Лиззи. Тогда мы спасены.

— Эдмунд, ты меня удивляешь. Ты, кажется, сказал, что не говорил с нею о любви.

— Я и не говорил. Не мог же я воспользоваться несчастьем невинной девочки! Но я должен иметь право защищать ее. Ты что, Дженни, забыла? Ведь после женитьбы я имею возможность пользоваться своим наследством и показать дядюшке кукиш. Нужно только получить разрешение, и мы можем пожениться прямо завтра. Я не сомневаюсь, что Лиззи…

— Специальное разрешение? Но разве это не очень дорого?

— Конечно. Потому-то я так и обрадовался, увидев тебя. Если ты одолжишь мне пятьдесят фунтов, дашь в долг, а я отдам, как только вступлю во владение своим имением, я буду тебе бесконечно благодарен.

— Пятьдесят фунтов! — она оторопело посмотрела на него, — но, Эдмунд, у меня нет и пяти!

— Что! Дженни, не обманывай. Да твоя шляпка стоит больше!

Дженнифер покраснела. Невозможно да и неприлично объяснять Эдмунду ее действительное положение.

— Да, — произнесла она, — мой внешний вид производит впечатление богатства, Эдмунд, но это — обман. У меня, как и у тебя, ничего нет.

— Мне, конечно, придется поверить. — Было ясно, что он нисколько не поверил. — Тогда все пропало. Завтра дядя несомненно появится в городе, и если мы к тому времени не будем женаты, моя бедная малышка не сможет ему противостоять.

— Да уж, — сказала Дженнифер, — не сомневаюсь. Но погоди-ка. У меня есть идея. У меня с собой мой жемчуг. Если бы только продать его! Но как?

— Продать жемчуг твоей матери? Дженни, так нельзя! Но его можно заложить.

— Нет, Эдмунд, спасибо. Я не такая уж простофиля. Если я его продам, то дело сделано, и все. Если заложу, то этому не будет конца. Я прекрасно помню, что говорил отец Ричарду, когда тот обратился к ростовщикам для оплаты своих долгов, которые наделал в колледже. Никогда не видела, чтобы отец так сердился. Нет, я решила твердо. Отнесу жемчуг к Грею, ювелиру. Я с ним немного знакома, и он мне поможет. Я приду к вам с Лиззи завтра и принесу деньги.

Он слишком обрадовался возможности получить деньги и потому его не очень волновало, какой ценой они достанутся.

— Я был уверен, Дженни, что ты — настоящий друг. А Лиззи-то как обрадуется, когда услышит хорошие новости!

Он тепло пожал ей руку и уже повернулся уходить, когда она остановила его.

— Погоди минутку, Эдмунд, — она быстро соображала. — Думаю, будет лучше, если ты пойдешь к ювелиру вместе со мной. Мне нелегко будет улизнуть без объяснений, а если мы встретимся с тобой здесь завтра в то же время, я найду предлог отослать конюха домой со Звездным и пойду с тобой на Саквиль-стрит. Тогда, получив деньги, ты сразу сможешь отправиться за специальным разрешением. Думаю, это будет не лишним: как бы ни важна была для дяди политика, вряд ли он задержится в деревне дольше, чем до завтра.

— Боюсь, ты права. Тогда до завтра. А вон, если не ошибаюсь, твой конюх. За тобой неплохо присматривают, Дженни.

— А как же ты думаешь? — Она улыбнулась и молча уехала.

XIV

Вернувшись на Гросвенор-сквер, Дженнифер нашла, что герцогине стало значительно лучше. Письмо Мэйнверинга послужило лекарством. Старая дама занималась тем, что одновременно поддразнивала горничную, примеряла парики и размышляла, куда поехать вечером: в оперу, в драму или на раут к леди Бессбароу. Дженнифер была сторонницей оперы. Толпа во время раута, сказала она, может только повредить еще не окрепшей герцогине. Это было, конечно, так, но про себя Дженнифер рассудила, что Мандевиль не был поклонником оперы и что даже если ей очень не повезет и он будет в опере, там легче не разговаривать с ним, чем у леди Бессбароу.

Она обнаружила, что ошиблась. Бинокль Мандевиля вскоре остановился на их ложе, и в первый же перерыв Мандевиль присоединился к ним. Герцогиня была в восторге. Она отметила его внимание к Дженнифер и считала, что если он сделает ей предложение, это исправит нынешнее двусмысленное положение Дженнифер. После того как женитьба Мэйнверинга была решена, герцогиня считала, что ему необходимо достойно избавиться от своей хоть и очень привлекательной, но сомнительной протеже. Так что при появлении Мандевиля герцогиня заявила, что ей нехорошо, и попросила нюхательную соль. Дженнифер уже сыграла ей на руку, выказав такой энтузиазм к опере. Герцогиня сделала вид, что ей становится хуже. Она, мол, поступила глупо, поехав, ей надо было поберечься, простуда возвращается с каждой минутой, голова болит. Короче, ей надо ехать домой и ложиться в постель. Только вот она не хотела бы портить вечер мисс Фэрбенк. Мандевиль тут же предложил свои услуги. Он с удовольствием проводит герцогиню домой, а с еще большим удовольствием останется и составит компанию мисс Фэрбенк. Что до патронессы, так не в соседней ли ложе леди Бересфорд?

Тщетно Дженнифер умоляла разрешить ей ехать домой с герцогиней. Мол, совершенно недопустимо, чтобы та ехала одна, она еще больше простудится… Герцогиня посмеялась: хоть ей и приятна компания Дженнифер, она вряд ли является действенным средством от простуды. К тому же к ней присоединится старый знакомый, генерал имярек, которого она знает всю жизнь и который в лучшие времена знавал ее мужа. Он проводит ее домой, они поболтают о старых добрых днях и особенно о том случае, когда она с его помощью проникла в Палату общин. Все устраивалось прекрасно, только не для Дженнифер.

Оставшись наедине с Мандевилем, Дженнифер тотчас же встала, чтобы перейти в соседнюю ложу к леди Бересфорд. Но для Мандевиля предоставившаяся возможность была слишком удобна, чтобы ее упустить. Он придержал Дженнифер за руку.

— Очаровательная мисс Фэрбенк, одно слово. Боюсь, вы считаете меня своим врагом. Вы должны дать мне шанс оправдаться, попросить прощения. Я искренне хочу стать вашим другом.

Она отняла свою руку.

— Вы лучше всего выкажете свою дружбу, мистер Мандевиль, если сразу же проводите меня в ложу леди Бересфорд. Мне совершенно не пристало находиться здесь наедине с вами.

— Несравненная мисс Фэрбенк! — Он снова схватил ее за руку. — Какое мужество! Какая сила духа! И подумать только, что вы — вы! — смеете говорить о приличиях!

— Не понимаю вас, сэр.

— Дорогуша, не хочу причинять вам неприятности, но должен признаться, что мне известно все.

— Неужели? Вам угодно говорить загадками, сэр. Что, собственно, вы имеете в виду под словом «все»?

— Как же, ваш неизбежный позор, если бы я рассказал о том, что знаю. Одно дело выдать себя за Гарриет Вильсон и ей подобных у Ватье. Это хоть и довольно нехорошо, но может быть воспринято как девичья вольность. Но позволить лорду Мэйнверингу пристроить вас — вас, бывшую гувернантку без роду, без племени, если не хуже, — к своей бабушке! Этот номер вам так просто с рук не сойдет!

Она попыталась еще раз:

— Сэр, я не понимаю, о чем вы говорите.

— Думаю, превосходно понимаете. Но вы, видимо, не подумали о последствиях своего приключения, если это приключение. Стоит мне шепнуть кое-кому пару слов о том, что Мэйнверинг пристроил свою милашку к бабушке, выдав ее за богатую наследницу, и… Вообразите, о чем будет говорить общество завтра! И представьте последствия для герцогини. Согласен, скандал — это воздух, которым она дышит; но оказаться самой предметом скандала, да еще такого… Это убьет ее, дорогуша, как пить дать убьет. Что до Мэйнверинга, то его это, пожалуй, не убьет, но совершенно определенно положит конец его политической карьере, к которой он так стремится. Молчите, свет очей моих. Боюсь, я вас расстроил. Но не хмурьтесь, не дуйтесь, не топайте на меня ножкой. Вижу, вы считаете меня чудовищем, но я докажу вам, что я не таков. У меня нет никакого желания убивать герцогиню, и я пока что не хочу портить карьеру Мэйнверингу, хотя, Бог свидетель, у меня достаточно причин для этого. Ваша тайна в полной безопасности. Но при одном условии…

— Условии? — Дженнифер, надежды которой возросли, вновь впала в отчаяние.

— Да. Дорогая, я — человек светский и ничего не даю задаром.

— Даже молчание?

— Особенно молчание. Только подумайте, сколько будет разговоров! Какая чудесная история для светских сплетен. И какая месть за это, — здоровой рукой он коснулся повязки, которая поддерживала его раненую руку. — Нет-нет, за молчание мне нужна взятка; взятка и награда.

— Какая? — Надежды Дженнифер снова умерли.

— Самая старая и самая приятная в мире. Как я понимаю, ваше положение не из легких. Если я не разоблачу вас сегодня, кто-нибудь все равно сделает это завтра. Вам ничего не светит, кроме позора и краха. Вы можете избежать этого, покинув герцогиню и перейдя под мою защиту, хоть прямо сейчас. Я обещаю вам комфорт, роскошь и свое обожание.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Насколько я понимаю, вы говорите не о замужестве.

— Ну, нет, — он несколько смущенно рассмеялся. — Будьте же благоразумны. Случай ведь совсем не таков, не правда ли?

Дженнифер помолчала, дрожа от гнева и страха. Все было правильно. В его власти было скомпрометировать не только ее, но и Мэйнверинга, и даже герцогиню. Не время показывать свое возмущение; она должна переждать, выиграть время. Ее молчание и так уже затянулось.

— Ну же, мисс Фэрбенк, — поторопил он, — я жду вашего ответа. Ну, будьте же рассудительны. Мы с вами прекрасно поладим. Давайте уедем в Париж. Вы, думаю, будете рады на какое-то время покинуть Лондон, да и, по правде говоря, я тоже, — его рука опять мягко коснулась повязки. — Квартира на Рю Сент-Оноре… Я так и вижу там вас и себя у ваших ног.

— А вы сможете? — она взглянула на него, продолжая размышлять.

— Более того, — он по-прежнему разыгрывал, как ему казалось, верную карту. — Из достоверных источников мне известно, что ваш друг Мэйнверинг вот-вот женится. Вам вряд ли захочется оставаться в Лондоне и смотреть, как какая-то провинциальная простушка будет изображать миледи рядом с ним. Вы плохо разыграли ваши карты, но я предлагаю вам превратить проигрыш в победу.

Как это ни ужасно, в его словах что-то было. Она дала ему понять, что колеблется.

— Не знаю, я не думала над этим… Вы правы, мое положение не из легких. Сэр, — она сделала вид, что решилась, — вы должны дать мне время. Разрешите подумать до завтра. Конечно, Париж… Говорят, Париж весной… Пошлите завтра к герцогине за ответом. Вы понимаете, мне надо придумать, как наиболее достойно выйти из-под опеки ее светлости.

— Ой, не забивайте этим свою хорошенькую головку. — Теперь он был уверен, что уже получил ее. — Когда вы будете со мной, вам не будет дела до нее и ей подобных.

Уж в этом-то она была уверена, да и им до нее тоже. Если ей и нужен был еще какой-нибудь резон, то теперь она решила скрыться от него любой ценой. Но как устроить так, чтобы он, разозлившись, что его отвергли, не распространялся об этой убийственной истории и не поставил под угрозу будущее Мэйнверинга? Теперь не было времени думать об этом; сейчас нужно улизнуть от него, а для этого необходимо ему подыграть.

— А теперь, — сказала она, — поддержите мою нынешнюю роль и проводите меня к леди Бересфорд.

Он засмеялся и подчинился. Поддерживающая ее рука вела себя вольнее, чем обычно, но Дженнифер притворилась, что не замечает этого. Весь остаток вечера она провела, составляя один план за другим и отвергая их все по очереди, по мере сил отвечая на любезности Мандевиля и не замечая ничего вокруг. Наконец она оказалась дома на Гросвенор-сквер и в кои-то веки была благодарна леди Бересфорд за сопровождение. Как странно, подумала она, она ведь и впрямь считает особняк герцогини своим домом.

Вот это-то слово и напомнило ей о ее собственном доме и подсказало решение. Она должна ехать домой. Она должна отдаться на милость дяди и выйти замуж за того, за кого он предложит. Только таким образом она может пресечь притязания Мандевиля и одновременно связать ему язык. Помолвка мисс Перчис объявлена, свадьба последует немедленно. Мисс Фэрбенк исчезнет, словно ее никогда и не было. Теперь по крайней мере будет легче разговаривать с дядей, чье замешательство должно быть не меньшим, чем ее неловкость.

Кто знает, если все хорошо продумать, они, может, еще сумеют выручить друг друга. Поскольку Элизабет убежала, дядюшка должен быть в отчаянии: что он может сказать жениху? Что ж, он может сказать ему правду: пытался, мол, подменить невесту, но не вышло. Дальше он может сказать: вот, мол, настоящая наследница, мисс Перчис, вот ее состояние, она готова выйти за вас замуж. Потому что, если уж дошло до этого, думала Дженнифер, беспощадно раздирая расческой кудри, то хоть она и старалась избежать этого брака (а она до сих пор полагала, что поступила правильно), теперь ей просто повезет, если он все-таки согласится жениться на ней. Ясно, что сейчас этот брак — ее единственное спасение, и что еще важнее, — единственное спасение Мэйнверинга и герцогини. Потому что только будучи замужней женщиной — миссис Феррис, или как его там, — она сможет утереть нос Мандевилю и наплевать на его угрозы. А вообще-то — на что Феррису жаловаться? Он ясно дал понять, что ему нужна лишь хозяйка дома и состояние. Он получит и то, и другое. А из того, что рассказал Эдмунд, видно, что робкая Элизабет ему не очень-то понравилась.

Чернобровый грубиян, сказал Эдмунд… Она решительно откинула мысли о другом чернобровом грубияне. Женитьба Мэйнверинга — дело решенное. Она вполне может выходить за Ферриса. Но нельзя терять времени… Нужно во что бы то ни стало встретиться с дядей до того, как он найдет Эдмунда и Элизабет. Как же лучше поступить?

Она снова задумалась. Теперь она совсем не боялась дядю. Он влип еще хуже, чем она. Почему бы ей не отправиться к Элизабет в Холборн, объяснить ей все и дождаться там дядю Гернинга, который, несомненно, появится там завтра, пылая гневом. Неожиданное присутствие там Дженнифер безусловно охладит его пыл. Можно не сомневаться, что он вздохнет с облегчением, узнав, что она прощает ему двойную игру и согласна выйти за Ферриса, и скорее всего, дядя даст согласие на брак Элизабет и Эдмунда. На этом она заснула.

Поднявшись рано утром, Дженнифер написала два письма. Первое — герцогине — не потребовало больших усилий. Оно выражало сердечную благодарность за доброту, с которой к ней отнеслись; дальше она писала, что осознала, хотя и поздно, каким странным должно казаться в свете ее пребывание на Гросвенор-сквер. «Я не виню людей за то, что они плохо обо мне думают, — продолжала она. — Дорогая мадам, мне никогда не следовало пользоваться вашей добротой. Теперь я делаю то, что должна была сделать с самого начала, — возвращаюсь в свою семью». Еще раз выразив благодарность, она подписалась и запечатала письмо, отказав себе в удовольствии приписать пару слов для Мэйнверинга, и перешла к более трудной задаче — письму к Мандевилю.

Оно потребовало больших раздумий (она даже погрызла перо): оно должно было быть очень дипломатичным. Нельзя толкнуть его на поспешные действия. Она писала и переписывала и, наконец, составила текст, который почти устроил ее.

«Сэр, — писала она, — беру на себя смелость отказаться от ваших предложений. В то же время я очень благодарна вам за то, что вы высказались столь откровенно, и мне стала совершенно очевидна истинная опасность моего положения. Я торжественно клянусь вам, что не виновна ни в чем, кроме легкомыслия, а милорд и его бабушка были лишь незаслуженно добры ко мне. Я возвращаюсь к тем, чья обязанность защищать меня, и предупреждаю вас, что в скором времени у меня будет муж, который примет все необходимые меры, дабы оградить мое доброе имя. Если вы осуществите свои вчерашние угрозы, вы очень об этом пожалеете».

Этого вполне достаточно, подумала она, вспомнив, как трусливо он говорил о дуэли с Мэйнверингом. Это напугает его… В любом случае (она подписалась, заклеила письмо и надписала адрес своим мелким ровным почерком) большего она написать не может.

Между тем время бежало. Герцогиня скоро проснется и пошлет за нею. Дженнифер хотела любой ценой избежать сцены прощания. Позвонив, она отдала два письма озадаченному лакею и приказала оседлать Звездного. Она приедет раньше Эдмунда, но это не страшно. Конечно, не очень-то хорошо опять остаться в одном-единственном, хотя и любимом зеленом костюме для верховой езды, но Элизабет и ее тетя найдут для нее что-нибудь подходящее на первое время, а как только она выяснит отношения с дядей, она сможет уехать домой в Суссекс.

При этой мысли Дженнифер испытала счастье. В парке пели птицы, деревья уже зеленели. В Суссексе, конечно, уже лето: холмы всегда под солнцем. Пора домой. Она пустила Звездного рысью, отчасти чтобы избежать грустных мыслей, отчасти — знакомых, которых солнышко могло выманить на улицу гораздо раньше времени, приличествующего для прогулок. Сегодня не тот день, когда можно с ними посплетничать. Она хотела побыть одна, чтобы приготовиться к встрече со своим прошлым и будущим.

Ей повезло, и она никого не встретила. Эдмунд появился минута в минуту, его простое бесхитростное лицо раскраснелось от спешки. Увидев его, она почувствовала первый приступ сомнений. Сойдет ли все так гладко, как ей думалось? Герцогиня сейчас сидит в подушках и, потягивая свой шоколад, читает ее письмо. Мандевиль, может быть, уже получил свое. Пути назад нет. Наоборот, надо действовать как можно быстрее. Нечего торчать здесь на виду.

Она повернулась к конюху.

— Джеймс, я вспомнила об одном деле, которое мне надо сделать; я пойду пешком, а кузен будет меня сопровождать. Отведите Звездного домой.

Конюх посмотрел на нее с сомнением. Вся выучка заставляла его беспрекословно повиноваться, но в подобном поведении мисс Фэрбенк было что-то сомнительное. А она ему нравилась. Он осмелился возразить.

— Но, мисс Фэрбенк, боюсь, герцогиня будет недовольна.

— Я все объяснила ее светлости, — перебила его Дженнифер, — делайте, как приказано, Джеймс, и не разыгрывайте хранителя семейной чести.

Он мирно улыбнулся и без дальнейших возражений повиновался.

Оставшись наедине с Дженнифер, Эдмунд с уважением посмотрел на нее:

— Ее светлость? — спросил он. — Ты высоко залетела, Дженни.

— Да, — сказала она, — но это долгая история, и я не буду сейчас тебя ею утомлять. Нам надо поговорить о гораздо более неотложных делах. Я изменила все свои планы и все-таки решила не продавать мамины жемчуга. Уверена, что ты обрадуешься, услышав об этом.

— Не продавать? Но, Дженни, а как же деньги? Специальное разрешение?

— Не беспокойся. Тебе не понадобится ни то, ни другое. Ты можешь сделать предложение Элизабет по всей форме и обвенчаться с нею на Гановер-сквер. Уверена, что вам это больше придется по душе.

— Конечно. Бедняжка Лиззи еще утром плакала, что у нее не будет ни свадебного платья, ни всего остального, да и мне, признаюсь, эта спешка не по нраву. Но как это сделать? Уверен, что дядя явится сегодня, а моя девочка в его руках — чистый воск.

— Не бойся, — весело сказала Дженнифер. — Я собираюсь сама поговорить с дядей Гернингом, и если не ошибаюсь, к тому времени, как я закончу, он будет на коленях умолять тебя жениться на Лиззи.

— Как тебе не стыдно, Дженни, — тотчас вспылил он, — ты не смеешь опозорить бедного ангела, я не позволю!

— Да зачем мне это делать? В этом нет нужды. Факты говорят сами за себя. Она должна выйти замуж, и быстро. Чего стоит поездка с тобой в обычной почтовой карете?

Она никогда не могла устоять, чтобы не подразнить Эдмунда, а теперь он отреагировал так, как она и рассчитывала.

— Это нисколько не хуже, чем вылезать из окна в мужской одежде и верхом скакать в город, — сердито сказал он.

— Конечно, но не так интересно. Но я тоже понесу наказание. Я собираюсь выйти за Ферриса.

— Что? — воскликнул он. — После всех твоих побегов и усилий скрыться от него? Дженни, не могу поверить.

— Ты вправе удивляться, Эдмунд, но это так. Говоря откровенно, я не вижу другого выхода. А ты должен понимать, что это сильно облегчит вашу с Элизабет участь. Как только я появлюсь и потребую вернуть мне мое собственное имя (я должна признаться, что сделаю это с радостью, потому что мне уже тошно быть мисс Фэрбенк), дядюшка окажется в очень неловком положении.

Глаза Эдмунда засверкали.

— Уж это точно. Дженни, это просто здорово. Давай поспешим и расскажем Элизабет эти хорошие новости.

Он остановил извозчика и подсадил Дженнифер. Ни один из них не заметил Майлза Мандевиля, который уже довольно давно наблюдал за ними из окошка своей кареты. Когда Эдмунд подозвал извозчика, Мандевиль чертыхнулся, развернул лошадей и последовал за ними в Холборн. Увидев, как Дженнифер вошла в богатый дом в этом немодном районе, Мандевиль повернул к своему дому еще более озадаченный. Он-то собирался заехать к герцогине так рано, как только позволяли приличия, и лично получить положительный ответ Дженнифер, в котором не сомневался. Теперь он изменил свои намерения. Происходило нечто странное; он пошлет за ее ответом.

Поступив так, он пропустил интереснейшую сцену. Герцогиня — женщина волевая — не впала в истерику, прочитав письмо Дженнифер, но настроение ее так испортилось, что слуги могли припомнить только один подобный случай: такое случилось, когда герцог окончательно потерял рассудок и переколотил все бутылки и зеркала в доме. Она все еще отчитывала Джеймса за то, что он вернулся один. Как раз когда она начала ругать его по второму кругу, ей помешал приезд лорда Мэйнверинга, бывшего в еще более раздраженном состоянии, чем бабушка. Какое-то время они говорили, верней, кричали, одновременно, каждый о своем, но потом, разумеется, герцогиня победила.

— Они дали ей сбежать, болваны, — сказала она. — Тупицы пустоголовые, сборище идиотов, у которых нет даже куриных мозгов. С благодарностью взяли ее прощальное письмо — «Спасибо, мисс; да, мисс», и даже не догадались пораньше разбудить меня. И почему она одновременно пишет Безумцу Мандевилю, ума не приложу. Я, пожалуй, решусь вскрыть письмо: наверняка это какие-нибудь козни твоей тетки Бересфорд.

Мэйнверинг, который тщетно пытался уловить смысл этого заявления, перебил ее:

— Моей тетки? А она-то тут при чем? И кто сбежал? Не Памела же?

— Как же, Памела! Какой ты все-таки тугодум, Джордж! Конечно же, твоя бесценная мисс Фэрбенк. Пишет, что возвращается к родным, куча благодарностей, вечная, мол, должница и все в том же духе. «Вечная должница» — и бросает меня как раз тогда, когда я наконец научила ее перематывать шерсть, как я привыкла, и играть в пикет как следует. «Премного благодарна», и даже ни слова о том, кто она на самом деле и куда едет или кто напугал ее настолько. Говорю тебе, Джордж, мое терпение кончилось.

Ее старые руки переломили веер, и она отбросила его в сторону.

— Ты, конечно, будешь смеяться надо мной, Джордж, но я привязалась к этой девочке. Надо же: сбежать так! Я вне себя!

Мэйнверинг, потерявший от этого сообщения дар речи, не смог удержаться от мрачного смешка:

— Вижу, мэм. Не думаю, что все так серьезно. Она уехала на денек, может, к друзьям, которых мы не знаем.

— Как же, к друзьям! Краснолицый недоросль, прямо из провинции. Этот дурак Джеймс видел вчера, как она с ним встретилась и договорилась обо всем, и даже не сообразил обмолвиться мне об этом. Так что сегодня она спокойненько уходит с этим «кузеном», послав Джеймса подальше, когда он попытался возразить. Сначала я подумала, что это Мандевиль, потому что я, по правде говоря, со дня на день ожидала, что он сделает ей предложение, но, как теперь вижу, ошибалась: иначе зачем бы ей писать ему? Все, решено, я вскрываю письмо. На-ка, почитай пока, что она написала мне, а я посмотрю, что она пишет ему.

Тщетно Мэйнверинг протестовал против такого беспардонного поступка, потом принялся читать письмо Дженнифер бабушке, пока она читала письмо к Мандевилю, вслух выражая свои чувства. Потом, едва сдерживая желание выругаться, он взял второе письмо.

— Ясно, — сказал он наконец. — Мандевиль — негодяй, как я всегда и думал, и его надо проучить. Предоставьте это мне, мэм. Что же до вашей мисс Фэрбенк, то она, похоже, в состоянии сама о себе позаботиться. Она, видите ли, возвращается к своим, как она пишет вам, и даже не упоминает о замужестве, о чем сообщает лишь Мандевилю, — он сердито скомкал письмо. — Конечно, за этого провинциального недотепу, которого видел Джеймс. Мы в ней сильно обманулись. К чему вся эта писанина? Несколько элегантных слов благодарности, и все, и это тем, кто ради нее всю жизнь перевернул вверх ногами. Изумительно: «бесконечно благодарна», «ничем не могу отплатить», — уж конечно, она сделала все, чтоб нечем было отплатить.

Он прошелся туда-сюда по комнате и вернулся к дивану; бабушка с нескрываемым любопытством наблюдала за ним.

— Она ни с того ни с сего бросает нас, мэм, в самый разгар сезона, чтобы сбежать неизвестно куда и выйти замуж Бог знает за кого. И сбегает, — тут бабушка подумала, что он наконец-то добрался до сути своей возмущенной тирады, — сбегает, не передав мне даже простого «спасибо», мне, который и привел-то ее сюда. Уверяю вас, мэм, я думал, что уже доведен до крайности, но это уж слишком. Почему вы так на меня смотрите? Похоже, я вас забавляю.

Она улыбнулась ему; в то время как его настроение окончательно испортилось, ее, наоборот, улучшилось.

— Да, Джордж, забавляешь. Если я правильно поняла твое возмущение, когда ты только что вошел, ты приехал сказать, что твоя суссекская партия вновь расстроилась. Неужели ты можешь сердиться на двух женщин одновременно? Да ты настоящий Синяя Борода, Джордж. Я начинаю думать, что исчезновение мисс Фэрбенк — не такая уж плохая штука.

— Вам угодно шутить, мадам?

— Совсем нет. Сказать по правде, твоя тетя Бересфорд уже несколько недель дуется на меня из-за мисс Фэрбенк и ее странного положения в моем доме и в обществе и все время бросает такие многозначительные намеки о позоре и крахе, что я не могу не думать, насколько мудро поступила наша девочка, взяв на себя смелость положить конец этой двусмысленной ситуации. Она, не сомневаюсь, вернулась к своей семье и как разумная девушка, а я всегда ее таковой считала, дала согласие на брак, который ее родственники полагают достойным. Если ее жених — действительно тот провинциальный недотепа, мне жаль, но будь уверен: мисс Фэрбенк сделает из него человека, если захочет. О ней, по крайней мере, позаботятся. Мандевиль получил свой ответ, хотя я согласна: пара ласковых слов от тебя ему тоже не повредит; сплетни задушены в зародыше, а ты, Джордж, избавлен от очень неловкого положения. Ты когда-нибудь думал о том, что может чувствовать твоя деревенская мышка по поводу твоих ночных рыцарских подвигов по спасению неизвестных мамзелей на Парламент-сквер? Как мы можем быть уверены в том, что какие-то отголоски этого происшествия не дошли до провинции? Может, в этом-то и причина твоих неудач в Суссексе? Поверь, Джордж, ты должен быть благодарен мисс Фэрбенк за ее здравомыслие, и мне жаль, что поначалу я устроила такой скандал. Вижу, мне ничего не остается, как взять к себе младшую дочку Джейн (Господи, у нее какое-то ужасное имя… а, Клоринда!) и научить ее играть в пикет и обучить моим дурным привычкам. Ее мать давно уже добивается этого, да и девочка уж настолько бесцветна, что мне и впрямь надо немного заняться ею. Нисколько не сомневаюсь, что Джейн добивалась именно этого, она всегда была умелой интриганкой.

Герцогиня говорила это почти одобрительно, что взбесило Мэйнверинга.

— Как я понял, вы полагаете, что тете Бересфорд и Мандевилю удалось напугать мисс Фэрбенк уж не знаю каким там скандалом настолько, что она сбежала из-под вашей опеки и согласилась на брак, который, как мы знаем, ей ненавистен. И все это должно, по-вашему, служить нам предметом радости. Мэм, никогда еще вы настолько не выводили меня из терпения. Что касается тети Бересфорд, то пусть она мне только попадется…

Он выразительно замолк, а бабушка весело продолжила:

— Попадется, не сомневайся; потому что если это не ее экипаж громыхает сейчас по площади, то я совсем уже ни на что не гожусь. Она будет здесь, как только выпытает у горничной про мои дела все, что сможет. Так что поспеши, Джордж, и расскажи, что там опять за препятствия в Суссексе. Что, свадьба опять отложена?

— Отложена, мэм? Если бы только это! Нет! Мне никогда в жизни не наносили такого оскорбления! Девчонка сбежала, исчезла, испарилась, и все якобы из-за того, что боится меня! Да я и предложение-то делал лишь по доброте своей! Я… У меня нет слов, мадам. Они пытались скрыть это от меня. Эта ее вульгарная сладкоречивая тетя поначалу заговаривала мне зубы: мол, нервы, предсвадебная лихорадка, не выходит из своей комнаты, дядя в отъезде… ну и все в таком духе. Ей почти удалось меня одурачить, но из них и конспираторы-то никакие: входит слуга и докладывает, что лошади мисс и мистера Эдмунда найдены у таверны в Петсворте. Тут-то все и выплыло — она исчезла вместе с тем кузеном, про которого я говорил, а дядя погнался за ними. Да весь город будет надо мной смеяться!

Он замолчал, у него и вправду не хватало слов.

Она бросила на него веселый сочувственный взгляд.

— Да, Джордж, тебе, похоже, не везет с дамами. Может, ты привык относиться к ним как к чему-то само собой разумеющемуся? И вот тебе мой совет: подумай хорошенько, которая из этих беглянок тебе действительно нужна, ту и разыскивай. Но послушай, Джейн уже поднимается. Прошу тебя, не набрасывайся на нее.

Он отобрал письмо Дженнифер к Мандевилю.

— Я на себя не надеюсь, мэм; если я встречусь с нею сейчас… С вашего позволения я удаляюсь; пойду сочиню какое-нибудь послание Безумцу Мандевилю, которое бы заставило его сбежать из Лондона.

Она одобрительно кивнула.

— Конечно, Джордж; я не потерплю, чтобы в моем доме оскорбили гостя. Да и кроме того, — она хитро ему подмигнула, — активные действия улучшат твое настроение.

Найдя мать в одиночестве, леди Бересфорд испытала одновременно и разочарование, и облегчение.

— Вы одни, мэм? Я надеялась застать у вас Мэйнверинга.

— Он только что ушел, — коротко ответила мать. — Как поживаешь, детка? — Она традиционно подставила щеку, а дочь приложилась к ней сухими губами.

— Так себе, мама. Тебе известно о моем ужасном самочувствии. — Впервые в жизни она не стала распространяться на эту тему. — Что это мне сказали, будто мисс Фэрбенк сбежала? Я всегда полагала, что вы сильно ошибаетесь в этой девушке. Она и вправду уехала, не сказав вам ни слова? В жизни не слышала о такой черной неблагодарности.

Герцогиня выпрямилась.

— Ничего подобного, Джейн. И если до меня дойдет, что ты распространяешь подобные слухи, я передумаю и не возьму к себе на ее место Клоринду.

— Возьмете Клоринду? Вы серьезно, мама?

— Совершенно серьезно. Я привыкла к тому, что рядом со мной живет молоденькая девушка, а Клоринда подойдет не хуже любой другой. У нее безвольный характер ее отца и твой длинный нос, поэтому не думаю, что меня будут беспокоить ее кавалеры. Короче, она мне прекрасно подойдет. Если хочешь, можешь послать ее ко мне завтра.

Леди Бересфорд, у которой было шесть дочерей, и всех их надо было вывозить, сочла за лучшее проглотить оскорбления, которыми сопровождалось это предложение, и, выразив приличествующую благодарность и обсудив переезд Клоринды, вернулась к предмету, интересовавшему ее больше всего: мисс Фэрбенк. Ведь она оставила письмо? Что в нем? Куда она уехала? Можно ли… Дрожа от собственной смелости, она намекнула, что хотела бы его прочесть.

Ответ матери был предельно короток:

— Нет, Джейн. Оно было адресовано мне и только меня касается. Но скажу тебе, что мисс Фэрбенк вернулась домой в свою семью и собирается, — тут старая леди решила воспользоваться сведениями из письма к Мандевилю, — принять предложение очень достойного человека, поэтому я бы советовала тебе очень осторожно высказываться о ней. У меня есть кое-какие подозрения относительно того, что заставило мисс Фэрбенк решиться на такой шаг, и, предупреждаю, в твоих интересах не сердить меня, чтобы я не занялась выяснением этого вопроса. В данный момент меня даже устраивает, что она поступила так, но я не потерплю ничьего вмешательства в мои дела. Если ты, Джейн, хочешь соблюсти свои интересы, ты будешь более осторожна. Что это, еще посетители? Да похоже, у меня сегодня просто приемный день!

Леди Бересфорд ощутила облегчение, так как догадки, высказанные матерью, были слишком близки к истине, и обнаружила необыкновенную радость, когда слуга объявил о приходе леди Лаверсток.

— Ах, дорогая леди Бересфорд, — воскликнула та, — неужели я наконец нашла вас? Прошу извинить меня, мэм, — обратилась она к герцогине, — я нарушаю вашу беседу, но, клянусь, я все утро буквально гоняюсь за леди Бересфорд по всему городу с потрясающей новостью! Я знаю, мое известие обрадует и вас, и ее.

Герцогиня подняла брови.

— Да уж, это поистине должна быть всем новостям новость, чтобы обрадовать нас обеих.

— Самая лучшая в мире. Право, я чуть не потеряла сознание, когда ее услышала. «Чарльз, — сказала я, — ни слова больше, пока не принесешь мою нюхательную соль. Никогда в жизни так не радовалась. Ты должен тотчас принести мне мою бутылочку с нюхательной солью». И отправила моего бедного мальчика, а он-то весь в страсти, весь в обожании, в таком поэтическом состоянии; но он — хороший мальчик, Джейн, — уверена, что теперь могу называть вас по имени. Ах, я так счастлива, что не знаю, как и вынести это. Короче, он принес мне соль — он всегда так делает, он такой прекрасный сын, и я рада, что приступ прошел и я смогла приехать и порадоваться вместе с вами, Джейн.

— Это мы видим, — сухо произнесла герцогиня, — но что же является причиной радости?

— Господи помилуй, неужто я вам не сказала? Действительно, я совсем растерялась. Я прямо-таки на седьмом небе, и мне показалось, что я все объяснила. Что ж, чтобы не превращать мою историю в «Кентерберийские рассказы», — мой дорогой Чарльз намерен сделать предложение вашей милой Памеле, Джейн. Не чудесно ли? Я была страшно удивлена, когда он сообщил мне это сегодня за завтраком. «Чарльз, — сказала я, — я так рада, что у меня закружилась голова; если ты тотчас не принесешь мне мои соли, я не отвечаю за последствия». И он, бедный, остановился прямо посреди рассказа о своей любви и любимой и пошел, мой милый мальчик, и принес их мне, и хоть я и его мать, я скажу: дорогой Памеле повезло. Такой чудный мальчик, никогда ничего не сделает без совета с матерью; ах, я чувствую, что становлюсь совсем старой. Вообразите только: иметь сына, который собирается жениться!

Она сделала паузу, ожидая возражений и комплиментов, но тщетно. Поняв, что ошиблась в своих слушателях, она продолжила:

— Но это к делу не относится, а я, может статься, еще удивлю вас всех. Говорят, пример вступающих в брак заразителен… Но не буду пока об этом… Я никогда в жизни так не радовалась, уверяю вас. Дорогой Чарльз и милая, милая Памела! Чарльз говорит, что это началось, как только мы приехали в Лондон, а я-то ни о чем не догадывалась, витала в облаках; а оказывается, были встречи в парке, вальсы, ухаживание… Право, я и сама помолодела, слушая его!

Она наконец остановилась, чтобы перевести дыхание, и посмотрела на своих собеседниц, ожидая восторгов с их стороны.

Первой заговорила герцогиня:

— Очень подходящая пара, — сказала она. — Поздравляю вас обеих. Они оба молоды и оба глупы. Они прекрасно поладят. Насколько я понимаю, состояние Чарльза невелико, но он уже виконт, а благодаря тому, что имением управлял Мэйнверинг, оно в полном порядке. Ты, думаю, не сможешь много дать за Памелой, — она обратилась к дочери, и в ее голосе явно ощущалось предупреждение, потому что лицо леди Бересфорд на протяжении всего монолога леди Лаверсток было мрачнее тучи.

— Это совершенно неважно, мэм, — произнесла леди Бересфорд. — Я убеждена, что леди Лаверсток ошибается, хотя ошибка ее совершенно понятна: ведь она мать. Вероятно, Чарльз влюблен в Памелу, и это естественно: он как раз в том возрасте, когда молодым людям положено увлекаться, но это скоро пройдет. Что же касается Памелы, то, если не ошибаюсь (а я редко ошибаюсь), ее мечты направлены в совсем иную сторону. Вы разве не заметили, мэм, — она отбросила прочь осторожность и повернулась к матери, — на любом бале Памела все время следит глазами за Мэйнверингом, да и он в последнее время стал к ней очень внимателен. На днях он после бала провожал ее домой, а это очень показательно; она была вне себя от счастья. И что может быть лучше? С ее красотой и его умом…

Но у герцогини начался приступ смеха, а леди Лаверсток, занятая своими нюхательными солями на протяжении всей этой неосторожной речи, выпалила:

— Памела и Мэйнверинг? Какая чушь! Господи, он ей в отцы годится, да и претендовать может на большее. Я пока не хотела говорить на эту деликатную тему, но уж если вы стали питать такие надежды, то с моей стороны будет честнее сказать: убеждена, что Мэйнверинг ждет только, когда устроится свадьба Чарльза, чтобы обратиться ко мне, а я… я… — она потупилась, своим смущением давая понять им то, что не договорила.

— Да вы просто пара идиоток, — подытожила герцогиня. — Никогда в жизни не слышала большей чепухи. Вы что, не знаете, что Джордж обручен, у него невеста в Суссексе?

— Как же, — вежливо произнесла леди Лаверсток, — его обязывает чувство долга, но сердце ей не принадлежит. Увидите, он разорвет помолвку.

— И впрямь, — вторила ей леди Бересфорд, — с самого начала было ясно, что то дело кончится ничем. Но что касается ваших иллюзий, Лавиния, то вы, должно быть, не в своем уме.

Румянец смущения на щеках леди Лаверсток стал ярче от гнева:

— Вы можете смеяться надо мной, леди Бересфорд, но предупреждаю — вы об этом пожалеете.

Но смеялась только герцогиня:

— Мои бедные глупышки, — сказала она, с трудом удерживаясь от нового приступа смеха, — не упомню, когда в последний раз так веселилась. Я очень обязана вам обеим, поскольку, правду говоря, потеря мисс Фэрбенк привела меня в расстройство, а вы очень развлекли.

— Потеря мисс Фэрбенк? — изумление леди Лаверсток было совершенно искренним.

— Вы еще не слышали? Значит, до моей дорогой Джейн новости доходят быстрее. Да, мисс Фэрбенк покинула меня. Она вернулась к своей семье и собирается вступить в брак, против которого вначале возражала. Но должна вас предупредить, что скорее всего все произойдет совсем не так. Раз уж вы обе были так откровенны, я отвечу вам тем же, чтобы немножко вас подбодрить. Джордж снова в городе. Ты знаешь об этом, — она обернулась к Джейн, — вы нет. Но ни одна из вас не знает, почему он вернулся. Вы правы в одном: его провинциальная мисс его окончательно отвергла, чему он, безусловно, рад. Но если хоть одна из вас вымолвит хоть слово на сей счет за пределами этой комнаты, будете иметь дело со мной. Так что, повторяю, вы правы в одном: брак этот не состоится. Но вы что, всерьез полагаете, что он готов расстаться со своей свободой ради ваших перезрелых прелестей, — кивок в сторону леди Лаверсток, — или недозрелых прелестей Памелы? — Кивок в сторону леди Бересфорд. — Если у вас есть глаза, вы должны знать, что он не видит никого вокруг, кроме мисс Фэрбенк. Если он разыщет ее до того, как она выйдет замуж, он женится на ней, если нет — не завидую ее мужу. Ну вот, теперь вы знаете свое место. И если послушаетесь моего совета, то забудете все, о чем сегодня здесь говорилось, и порадуетесь за Чарльза и Памелу: прекрасный скучный брак. Теперь все, я устала. Джейн, позвони, пожалуйста.

Обе дамы поняли намек (если это можно назвать намеком) и направились к своим экипажам, взаимно недовольные друг другом. Дома леди Бересфорд послала за Памелой, беспощадно ругала ее в течение получаса и наконец смирилась с неизбежным: если Памела настолько глупа, что упустила шансы и влюбилась в Чарльза Лаверстока, — прекрасно, его-то она и получит, раз не годится ни для чего другого. Что же касается леди Лаверсток, то та оправилась еще быстрее. В карете она вспомнила, что у Мэйнверинга дурной характер, на Брутон-стрит ей пришло в голову, что он, наверное, урезал бы ее расходы, а в парке увидела своего старого кавалера, о существовании которого совсем забыла. К тому времени, когда она добралась до дому, в ней уже вспыхнула новая любовь, а вместе с нею и новая надежда.

XV

Приехав в Холборн, Дженнифер была приятно удивлена размерами и внешним видом дома тетушки Фостер; ей понравилась и сама тетушка, встретившая ее так тепло и доброжелательно, будто Дженнифер приходилась ей настоящей племянницей.

— Дорогая мисс Перчис, — сказала тетушка Фостер, взяв Дженнифер за руку, — ваш приезд — такая неожиданная радость! Бедняжка Лиззи будет страшно рада видеть вас: я не могу даже описать, в каком ужасном она состоянии. Она такая чудесная девочка, и ее очень мучает то, что пришлось пойти против отца. Не могу себе представить, как могла ее мать допустить, чтобы девочка попала в такое ужасное положение. Но Марии всегда недоставало соображения, да и брата моего она боится так, что ничего не может ему возразить. Но пройдемте наверх, мисс Перчис; знаю, что моей бедной овечке не терпится поговорить с вами. И, сказать по правде, чем быстрее все между вами уладится, тем легче у меня будет на душе, потому что я совсем не в состоянии выдержать скандал, который может закатить мой братец Гернинг. Ты же, Эдмунд, скорее отправляйся за этим специальным разрешением, о котором ты говорил. Хоть я и не могу одобрить такой ход дела, не вижу иного выхода, потому что без этого я не смею укрывать у себя Лиззи дольше, чем до завтра.

Пока она говорила все это, они поднялись на площадку второго этажа, и, извинившись за крутизну ступеней и отворив дверь, тетушка продолжила:

— Сомневаюсь, Эдмунд, что Лиззи будет рада тебе, а вот приход мисс Перчис ее, конечно, взбодрит. Она, бедняжка, ждет, что вся ее семья отвернется от нее, и проплакала все утро. Господи, что же я все болтаю и болтаю. Входите, поцелуйте мою девочку и скажите, что вы ее простили. А то она прямо места себе не находит, оттого что решилась выдавать себя за вас, и я с нею ничего не могла поделать. Ну, Лиззи, посмотри, кто к нам пришел!

Элизабет, лежавшая свернувшись калачиком на диване, вскочила и подбежала к Дженнифер:

— Дженни, неужто это ты, и ты прощаешь меня? Слушай, я никогда не хотела причинить тебе вред, а с тех пор чувствую себя такой ужасной, не могу даже вспоминать об этом. Я думала, что сойду с ума от радости, когда Эдмунд пришел вчера и сказал, что встретил тебя, рассказал тебе все и ты не рассердилась. Дженни, я бы прекрасно поняла тебя, если бы ты после всего этого не пожелала и словом со мной перемолвиться, но я бы не вынесла этого, я бы умерла с горя.

Дженнифер, поцеловав ее, успокаивающе похлопала по спине, как хлопают икающего ребенка.

— Ну-ну, Лиззи, не начинай снова плакать: я могу простить все на свете, кроме плача, а у тебя глаза и так уже красные. Кроме того, мне нечего прощать, ведь получается, что я — твоя должница. Видишь ли, согласившись подыграть отцу, когда он решил выдать тебя замуж вместо меня, ты дала мне власть над дядей. Теперь мне стоит только пригрозить, что открою его махинации, и у него не будет иного выхода, как сделать все, что я потребую. Я, наконец, стану себе хозяйкой, а ты выйдешь замуж за Эдмунда (если ты этого действительно хочешь), когда подойдет время, и у тебя будет настоящая свадьба и все, что пожелаешь.

Заплаканные глаза Элизабет засияли.

— Ох, Дженни, ты просто замечательная! Я поняла, что все наши беды миновали, как только Эдмунд тебя нашел. Неужели у меня будет свадебное платье, и оглашение, и медовый месяц — все как у всех? Конечно, я ужасно люблю Эдмунда, но, Дженни, девушка выходит замуж только раз в жизни, и сделать это в спешке, без должного оглашения, без свадебных подарков, в какой-нибудь дыре в углу городской церквушки… Я-то всегда мечтала, что венчание будет в Дентон-Чейпл, с подружками, розами на окнах, мама будет плакать… Ох, Дженни, неужто у меня все будет так, как я задумала?

Дженнифер похлопала Лиззи по руке и бросила взгляд на Эдмунда: как он воспринимает детские штучки своей будущей невесты? Но тот глядел на нее с обожанием; они станут прекрасной парой.

— Да, — сказала Дженнифер, — если ты перестанешь плакать, соберешься и сделаешь все в точности, как я прошу, у тебя все будет, как ты задумала, если даже мне самой придется вести тебя к алтарю. Но уверена, к тому времени, как мы с твоим отцом уладим наши дела, он уже будет в состоянии мыслить разумно. Послушай-ка! Это, наверно, уже он.

Внизу кто-то колотил в дверь, потом ее открыли, и в комнату донеслись сердитые возгласы. Миссис Фостер, до сих пор благосклонно наблюдавшая за всем происходящим, окаменела; Эдмунд покраснел, Элизабет побледнела. Дженнифер обвела их несколько ироничным взглядом: да, не очень-то надежные союзники. Но, — как странно, — сама она совершенно перестала бояться дядюшкиных криков. Теперь ей казалось совершенно невероятным, что она позволила ему запугать себя. Ну, эти дни миновали, и очень скоро он это поймет.

В дверях появилась запыхавшаяся горничная.

— Простите, мэм, внизу мистер Гернинг и он хочет поговорить с вами.

— Ох, мои дорогие, что же мне делать? — запричитала тетушка Фостер. — Я никак, ну просто никак не могу к нему выйти. Я потеряю от страха сознание, точно.

— В этом нет необходимости, мэм, — сказала Дженнифер. — Я спущусь к мистеру Гернингу. Нам с ним нужно многое обсудить. Вы все будьте здесь, пока я не пошлю за вами. Обещаю, что к тому времени его настроение изменится.

Элизабет сжала ее руки:

— Дженни, ты неподражаема. Может быть, Эдмунду пойти с тобой? Все-таки он — мужчина!

Эдмунд не выказал особой благодарности своей любимой за ее предложение, но все-таки пробормотал, что всегда готов служить, и вздохнул с облегчением, когда Дженнифер отказалась.

— Нет-нет, я пойду к нему одна, — сказала она. — Отведите меня к нему.

Служанка сделала реверанс — повелительный тон Дженнифер требовал этого — и провела ее вниз, в маленькую гостиную, где дядя Гернинг сердито выхаживал из угла в угол.

— Что означает, мэм, — он остановился. — Дженнифер!

— Да, дядя. Спасибо, милочка.

Служанка, задержавшаяся в дверях в надежде не пропустить сцену, по поводу которой вся прислуга заключала пари, присела и с неохотой вышла. Дженнифер прошла в комнату и протянула руку.

— Как поживаете, дядя? — вежливо осведомилась она.

Тут-то он и взорвался, как она и рассчитывала. Она терпеливо ждала, слегка приподняв брови, пока он изливал свой гнев. Наконец, когда ей показалось, что его пыл несколько поутих после того как он обвинил ее среди прочего в развращении дочери и обмане воспитанника, употребив при этом сначала язык конюшен, а потом язык публичного дома, она решила, что с нее хватит.

— Этого достаточно, дядя.

Он остановился и уставился на нее, сбитый с толку ее спокойствием, а она продолжала ровным голосом:

— Я дала вам высказаться и произнести все грубости, какие вы хотели. Теперь, полагаю, вы уже пришли в себя и можете для разнообразия послушать, что я скажу. Вы совершенно правы, полагая, что ваша дочь находится в этом доме. Нет, сначала вы выслушаете меня. Если вы пойдете к ней в таком настроении, она тут же ударится в истерику, и Бог знает, что может случиться. Кроме того, у меня к вам неотложное дело.

Он смотрел на нее в изумлении. Это была не та девушка, которую он запугивал своим криком в Суссексе.

— Надо же, у нее ко мне дело! — Он попытался восстановить прежнее соотношение сил. — Так вот что я скажу вам, мисс. Убежать из дома ночью, по-воровски, как потаскушка, шлюха, как…

— Да-да, вы это уже говорили. Теперь о моих претензиях к вам, дядя, а это совсем другая история. Я была еще совсем ребенком, дядя, и по глупости позволила вам занять хозяйское место в доме и вести мои дела. Я была дурочкой и боялась вас настолько, что убежала из дому, что, вы правы, было ошибкой, хотя я до сих пор не вижу, — задумчиво сказала она, — как бы иначе я могла поступить. Но теперь, дядя, — она увидела, что он опять готов взорваться, и поспешила перейти к делу, — теперь все переменилось. Вы решили, что можно подменить меня вашей дочерью и выдать ее замуж за претендента на мою руку. Как вы думаете, что скажут люди, если это станет известно? Какой уж тут парламент! Домашний тиран, мелкий интриган… И, — она сделала паузу, — мне интересно знать, как вы отнесетесь к проверке бухгалтерских книг по управлению имением?

Ответом послужило его молчание, и она сухо произнесла:

— Таким образом, я думаю, вы согласитесь, что ваши действия в эти последние месяцы лучше сохранить в тайне.

Он снова разразился гневной речью:

— Лицемерка! Я мог бы и знать, что она все выдаст! Ну, доберусь я до нее!

Он направился к двери, но Дженнифер была проворнее.

— Нет, — сказала она, — я вам уже сказала, дядя: вы не увидите Элизабет, пока не успокоитесь. Хватит этого запугивания. Как я понимаю, вы еще не полностью осознали свое положение. Если захочу, я могу погубить вас.

Он пристально взглянул на нее.

— Да, но и себя тоже. Благодаря моим действиям в обществе думают, что мисс Перчис никогда не уезжала из дома. Обвини меня, и ты опозоришь себя. Я не спросил вас, мисс, где вы были все это время, и думаю, вам не хотелось бы держать ответ.

— Я, конечно, не стану отвечать на этот вопрос, но только потому, что не желаю, чтобы вы своими дурными манерами беспокоили моих друзей. Но буду откровенна: в том, что вы говорите, есть доля истины. Кроме того, хоть мне и очень бы хотелось посчитаться с вами, я не хочу позорить мою бедную тетю: с нее хватит того, что она — ваша жена. Добавим к этому, что я искренне люблю Элизабет. Так что, дядя, нам придется кое-чем поступиться и поладить, у нас нет другого выхода.

— Поладить? — сердито фыркнул он. — Да с чертом легче поладить.

— Ну что ж, — она пожала плечами. — Я не настаиваю на дружеских отношениях, потому что для этого мне тоже пришлось бы переступить через себя. Но союзниками нам стать придется. Давайте подумаем о нашем положении. Как я понимаю, вы довольно-таки свободно обошлись с частью моего состояния (надеюсь, однако, что эта часть не слишком велика) и пытались выдать замуж вместо меня свою дочь. Ваше положение осложняется также тем, что Элизабет сейчас в бегах, и одному Богу известно, какой вред она может нанести своему имени. Вот случай не из легких, но его можно улучшить, если вы послушаетесь меня. Начнем с того, что Элизабет очень любит Эдмунда, и ее замужество снимет все проблемы, касающиеся ее имени. Я же согласна рассматривать ту сумму из моего состояния, которой вы воспользовались, — повторяю: если, разумеется, она не очень велика, — подарить ей в качестве приданого. Насколько я понимаю, вы не могли ни запустить руку в основной капитал, ни продать часть моих земель. Если вы согласитесь на брак Элизабет, я не стану слишком придираться к тому, как вы пользовались моими доходами. Таким образом, остается только вопрос о помолвке с мистером Феррисом, — нет, не перебивайте меня — вопрос, которым вы занялись от моего имени, и расторгнуть эти отношения вам будет не просто. Вам нет нужды беспокоиться. Я решила, — не стану отнимать ваше время объяснением причин моего решения, — решила согласиться на этот брак.

Теперь уж он ее перебил:

— Ты, Дженнифер? Но он уже был представлен Элизабет и сделал ей официальное предложение, думая, что она — ты.

— Да, но все прошло не очень-то удачно. В этом и будет заключаться ваша задача (и ваше наказание): вы найдете моего жениха и объясните ему, уж не знаю, под каким соусом, что была совершена подмена. Думаю, в нынешних обстоятельствах вы приложите все старания для сохранения моего доброго имени. За исключением этого можете говорить ему все, что вам вздумается; вам нужно лишь поставить его в известность о том, что настоящая наследница и ее состояние в его распоряжении.

Он с удивлением посмотрел на нее:

— Это же поворот в обратную сторону! Сначала ты идешь на все, чтобы избежать этого брака, а теперь… Ты что, совсем потеряла рассудок?

— Думаю как раз, что я его наконец обрела. Начинаю понимать, что брак — вещь гораздо более практичная, чем я считала прежде. По словам Эдмунда, мы с Феррисом прекрасно подойдем друг другу: он задирист, а я строптива. Я подойду ему гораздо больше, чем бедняжка Лиззи.

Дядюшка посмотрел на нее с невольным уважением:

— Полагаю, что ты права, Дженни. Я бы хотел, чтобы ты была моей дочерью, мы бы с тобой пробили себе дорогу в этом мире. Но здесь ничего не поделаешь. Я сделаю все возможное, чтобы вернуть тебе этого твоего жениха, хотя понятия не имею, какую сочинить для него историю.

— Будь я на вашем месте, я бы рассказала ему правду, во всяком случае как можно больше правды. Ведь ни о какой любви речи нет, этот брак — чисто деловой; так что раз он получает состояние, какая ему разница, кто невеста — я или Лиззи? Вам наверно приходилось при помощи красноречия выпутываться и не из таких ситуаций. Но вам нужно спешить; свадьбу Лиззи нельзя откладывать надолго, а моя должна ей предшествовать. Кстати, он знает, что Лиззи сбежала? Это может осложнить вашу задачу.

Дядюшкино лицо потемнело от гнева.

— Да, твоя дура тетя допустила, что слуга проболтался обо всем в его присутствии, и он в бешенстве вернулся в Лондон. Его нелегко будет успокоить, Дженни.

Она с усмешкой отметила, что дядя теперь разговаривает с нею так, будто они — два заговорщика.

— Конечно, нелегко, но я уверена в ваших способностях. Однако не теряйте времени. Положение сильно осложнится, если он официально откажется от помолвки.

— Ты опять права. Постараюсь найти его сейчас же. Будь готова его принять, если мне удастся его убедить. У тебя нет ничего более приличного надеть, кроме этого зеленого наряда? Он не очень-то подходит для встречи с женихом.

— Нет, боюсь, это все. Но в конце концов ему нужно мое состояние, а не мои наряды. Нарядами можно обзавестись и потом. А этот костюм вполне сойдет для столь неромантического свидания. Не хотите ли до ухода повидать Лиззи?

Он криво улыбнулся:

— Нет, спасибо. Раз уж я не могу обойтись с нею, как она того заслуживает, мне незачем ее видеть. В следующий раз, когда я задумаю какую-нибудь интригу, Дженни, ты будешь моей помощницей. Передай ей от меня, что если мне удастся уладить твои дела, я согласен выслушать Эдмунда. Если нет… тогда и поговорим. Надеюсь, я недолго.

Он поклонился и ушел; она осталась радоваться той легкости, с которой ей досталась победа.

Услышав, как хлопнула дверь, Элизабет осторожно посмотрела вниз через перила.

— Дженни, он, что, ушел, даже не повидавшись со мной?

Понимая, что слуги прислушиваются к разговору, Дженнифер легко взбежала по ступенькам.

— Да, он сказал, что если ты ему попадешься, он непременно тебя поколотит, поэтому он ушел разыскивать моего кавалера. Потому что бедняга, кажется, проведал, что ты сбежала, и вернулся в Лондон очень опечаленным.

Элизабет побледнела от страха.

— Ох, Дженни, как ты увидишься с ним? Ты уверена, что поступаешь правильно? Я не могу подумать о том, что ты отдаешь себя в руки тирана, а он точно будет тираном. Ты бы только видела эти брови и эти глаза! Он прямо пронзает взглядом! Я никого в жизни так не боялась.

— Кроме своего отца. Но видишь, Лиззи, сегодня я уже поборола одного великана, так что готова ко всему. Нет, серьезно, за меня не бойся. Мои романтические грезы рассеялись. Я готова угомониться и стать хорошей скучной женой с кучей непослушных ребятишек и в утешение иметь ложу в опере. Меня все убеждают, что мы с ним прекрасно уживемся. Он даст мне многое из того, что я всегда хотела: жизнь в Лондоне и положение в свете. Разве ты не можешь видеть меня в будущем, Лиззи: жена первого министра, пишущая записки то одному министру, то другому, известная своим дневником и своими ужинами для узкого круга? Я прекрасно устроюсь, обещаю тебе. Не всем же любить, как выпало тебе и Эдмунду. Ох, совсем забыла: если дядя устроит мои дела, — а я уверена, что устроит: это в его же интересах, — он готов выслушать Эдмунда.

Глаза Элизабет наполнились слезами, и она обняла кузину:

— Дженни, ты — прелесть и столько делаешь для меня! Мне невыносима мысль, что ты не будешь счастлива, как будем мы.

— Я собираюсь быть гораздо счастливее, — быстро произнесла Дженнифер, — у меня будет самый элегантный экипаж, модные ливреи, самые шикарные ювелирные украшения в городе. Я буду назначать епископов, разжаловать генералов (конечно, сначала придется сделать мужа первым министром)… Я стану патронессой в Олмаке, и денди будут дрожать, если я нахмурюсь. А теперь, моя дорогая Лиззи, я отдам все мои будущие богатства за полчаса в одиночестве. Как ты думаешь, твоя добрейшая тетя разрешит мне остаться здесь? Становится поздно, а я, правду говоря, ведь тоже сбежала. Я надеялась, что уже сегодня смогу отправиться домой, но, как видишь… — Она замолчала, вдруг поняв, что совершенно измучена.

Элизабет взяла ее за руку:

— Дженни, как ты можешь сомневаться? Тетя Фостер будет счастлива, если ты останешься. Она так благодарна тебе, Дженни, за то, что ты утихомирила отца, что она все для тебя сделает. Но иди в мою комнату и приляг, а я пока поищу ее.

Она не ушла, пока Дженнифер не улеглась в ее постель, и, дав ей лавандовой воды и уксуса, наконец оставила ее.

Дженнифер повернулась лицом в подушку и разразилась слезами.

Постепенно взяв себя в руки, она тихо лежала, радуясь одиночеству и размышляя, каким же окажется этот ее будущий муж. Она часто удивлялась тому, что ни разу не встретила его в обществе и не слышала, чтобы кто-нибудь упоминал его имя, но не решалась сама расспрашивать о нем из боязни привлечь к себе внимание. То, что о нем думали Эдмунд и Элизабет, значения не имело: их испуг и неприятие его могли даже служить ему рекомендацией. Как бы то ни было, жребий брошен. Если дяде удастся переубедить его, и он возобновит свое предложение, она выйдет за него, будь он хоть трижды грубиян. Как она сказала Элизабет, дни романтических грез прошли. Теперь наступило время становиться женой.

XVI

Тем временем Мэйнверинг сочинил послание Мандевилю и отослал его ему домой, вложив в конверт и письмо Дженнифер. Сделав это, он поначалу решил подвергнуть допросу бабушкиных слуг и выяснить, не известно ли им чего-нибудь о том, куда делась Дженнифер, но отказался от этой мысли. Она уехала по собственной воле — так она сообщила бабушке, а через нее и ему. Если она так пожелала, ее волю нужно уважать. Он не отправится за нею в погоню.

— Конечно, Джордж, зачем тебе это? — ласково спросила бабушка.

Этот невинный вопрос поверг его в такое раздражение, что он, хлопнув дверью, выскочил из дома и отправился заливать свою ярость к Бруксу, где швейцар поведал лакею, что последний раз видел его милость в таком гневе, когда Бонапарт сбежал с Эльбы. У Брукса Мэйнверинг не задержался — новости в газетах были пресными, лица приятелей раздражали, и к тому же не оправдались его тайные надежды встретить Мандевиля и задать ему трепку, которую тот заслужил. Вместо этого ему попался юный Лаверсток, искавший его, чтобы получить согласие на свой брак с Памелой и излить свои чувства по поводу своего необыкновенного везения и несказанного счастья, что показалось Мэйнверингу совершенной чепухой. Мэйнверинг оборвал его на середине излияний и распрощался. Ему вдруг пришло в голову, что леди Лаверсток может что-нибудь знать о том, куда делась Дженнифер. Конечно, у него не было никаких личных причин разыскивать ее, но он убедил себя, что должен сделать это ради бабушки, ради ее спокойствия: она должна быть уверена, что Дженнифер благополучно вернулась в лоно семьи.

Уверив себя таким образом, он бросился на Брутон-стрит, где ему сказали, что леди Лаверсток катается в парке. Чувствуя, что его надежды тают, он уже было собрался ехать в парк разыскивать ее, когда его окликнули с другой стороны улицы. При виде ненавистного мистера Гернинга настроение Мэйнверинга не улучшилось. Больше всего на свете ему хотелось притвориться, что он вообще его не заметил, но воспитание не позволило, и он в бешенстве ждал, пока мистер Гернинг переходил улицу.

Тот, запыхавшись, подбежал.

— Слава Богу, наконец я вас разыскал, сэр. Искал по всему городу… Никогда не испытывал большей неловкости… Должен привести глубочайшие извинения… Окажите мне честь и уделите несколько минут для конфиденциальной беседы.

Черные брови поползли вверх:

— Не представляю, сэр, о чем мы с вами могли бы беседовать. Если, конечно, вы не хотите обсудить, как нам расторгнуть помолвку, о которой я, со своей стороны, могу только сказать, что был дураком, согласившись на нее.

— Нет-нет, сэр, — дыхание вернулось к мистеру Гернингу. — Вы очень ошибаетесь, уверяю вас. Вы должны, обязательно должны позволить мне объясниться.

— Объясниться, мистер Гернинг? Как вы намереваетесь объяснить то, что ваша племянница сбежала из дому, лишь бы не встречаться со мной? Нет, сэр, повторяю, нам не о чем разговаривать. Разрыв помолвки вы можете объяснять любыми причинами — ради братьев мисс Перчис я согласен на это, но не более.

Он повернулся и быстро зашагал в сторону парка, но мистер Гернинг засеменил рядом.

— Милорд, вы не понимаете. Позвольте мне объяснить.

— Я прекрасно понимаю, что вы потешались надо мной. С меня довольно. Желаю здравствовать, сэр. Засвидетельствуйте мое почтение племяннице и передайте, что я не стану оказывать ей знаков внимания, которые ей столь неприятны.

— В том-то все и дело, сэр, — Гернинг наконец добрался до сути, — вы никогда не видели мою племянницу.

— Не видел вашу племянницу? Это еще что за ерунда? Я провел два часа в безуспешных попытках завоевать ее внимание. А теперь, сэр, если позволите… — Он снова зашагал, но мистер Гернинг схватил его за рукав.

— Милорд, это я и пытаюсь вам сказать. Это была не моя племянница, а моя дочь.

Мэйнверинг резко повернулся.

— Ваша дочь?

— Да. Мне ужасно неловко говорить, милорд, тема слишком деликатна. Прошу вас, окажите мне честь пройти со мной в Холборн, где я теперь остановился, и я все объясню вам по дороге.

— Пойти с вами в Холборн? Да во имя чего, скажите?

— Милорд, моя племянница ожидает вас там.

— Ага, у вас-таки есть племянница. Рад это слышать. Я уже подумывал, что вы избавились от нее.

— Я? Милорд, вам хорошо шутить. Нет-нет, я признаю — история некрасивая, но все не так плохо. У меня действительно есть племянница, ужасно своевольная девица, свет такой не видывал. Я имею в виду, — он вспомнил о своей миссии и быстро поправился, — я хотел сказать, что будучи особой с характером, она вбила себе в голову, что вы — будь вы действительно другом ее братьев — должны были бы обратиться к ней скорее.

— Вот даже как? — Но теперь Мэйнверинг слушал и позволил мистеру Гернингу идти рядом с собой. — И какое же это имеет отношение к делу?

— Короче говоря, милорд, из-за этого она была так предубеждена против вас, что предпочла сбежать из дому, лишь бы не встречаться с вами.

Эта исповедь вызвала взрыв смеха:

— Тоже сбежала? Ха-ха. Вам не очень-то повезло с семьей, мистер Гернинг.

— Милорд, я самый несчастный человек на свете, женская часть моей семьи… Говоря прямо, у моей жены ума, что у курицы, и она не справилась с воспитанием девочек. Хотя я не хочу сказать ничего дурного о мисс Перчис. Просто у нее очень живой нрав, она немного неуправляема, но муж с нею легко сладит.

— Рад это слышать, — сухо сказал Мэйнверинг. — Но если я правильно понял, то сначала от вас сбежала мисс Перчис. Потом вы, исходя из собственных интересов, заставили свою дочь сыграть ее роль и принимать мои ухаживания. (Теперь я вижу, почему бедная девочка была не в своей тарелке, и это делает ей честь). А теперь она тоже от вас сбежала, окончательно запутав ваши дела. Не очень-то красивая история.

— Да, милорд. Я не могу не краснеть за нее. — Он, само собой, не покраснел. — Но если вы согласны проявить терпение, все еще можно уладить. Вы должны узнать, что я нашел их обеих. Дженнифер, — то есть мисс Перчис, — лишь сегодня утром вернулась под мою опеку. Она очень изменилась, милорд. Она преодолела в себе детские заблуждения и полностью осознала честь, которую вы оказываете ей своим предложением. Если вы согласны все забыть и простить, помолвку можно считать действительной.

На протяжении этой речи перед Мэйнверингом забрезжил свет.

— Дженнифер Перчис, — воскликнул он, — ради всего святого! Вернулась лишь сегодня утром, вы говорите, и наконец-то готова выйти за меня. Очень благородно с ее стороны. А я, насколько понимаю, не должен интересоваться тем, где она была все это время и что делала!

К этому вопросу мистер Гернинг подготовился.

— Что касается этого, милорд, то я могу только сказать, что значительную часть времени она провела в Лаверсток-Холле с леди Лаверсток и ее семьей. Но, несомненно, мисс Перчис сама объяснит вам все, что вас интересует.

Некоторое время Мэйнверинг шел молча. Теперь все становилось на свои места. Мисс Перчис была мисс Фэрбенк. Он был идиотом, что не понял этого раньше. Она, видите ли, воспылала негодованием или что там еще (он сознательно не хотел вспоминать о том, что бабушка корила его за то, что он тянет время), а потом решилась сбежать, что на нее так похоже, и познакомиться с ним так, чтобы он не знал, кто она такая. Как она, должно быть, хихикала над ним, как издевалась, когда он ездил рассыпаться в любезностях перед ее кузиной. Хотя дядя никогда в этом и не признается, его дочь, конечно, была частью этой интриги.

Мистер Гернинг с тревогой наблюдал за ним. Наконец Мэйнверинг решился:

— Это странная история, сэр, и не очень забавная. Думаю, надо поспешить с браком мисс Перчис, чтобы скрыть эти ее детские выходки. Я обещал ее брату, что позабочусь о ней, и сдержу слово. Но больше никакой игры в прятки, никаких фокусов. Отведите меня к ней.

Мистер Гернинг только этого и хотел, хотя всю дорогу до Холборна бросал на своего мрачного спутника тревожные взгляды. Его уважение к Дженнифер росло. Его-то она осилила, но справится ли с этим свирепым аристократом?

Дженнифер терпеливо выслушивала свадебные планы Элизабет, когда горничная доложила, что мистер Гернинг и незнакомый джентльмен ожидают ее в маленькой гостиной внизу.

Элизабет сжала руки:

— Ой, Дженни, они уже здесь. Ты и вправду не боишься?

Этого Дженнифер и сама не знала, но пришлось сделать вид:

— Конечно, нет, — кратко сказала она, — все скоро закончится — не съест же он меня. В конце концов не я же его надувала.

— Не знаю, известно ли ему об этом, — задумчиво произнесла Элизабет, — к тому же ты от него убежала…

— Теперь поздно об этом беспокоиться. Лиззи, прическа у меня в порядке?

— Да, ты выглядишь очаровательно, хотя…

— Да, я знаю, — перебила Дженнифер, — нужно бы другое платье. Я бы этого тоже хотела. Когда выглядишь обтрепанной, это не придает смелости.

В глубине души она успокаивала себя тем, что темно-зеленый цвет ей к лицу. А что до потертости, то она странным образом считала это преимуществом. Она не намерена щеголять состоянием, ради которого этот человек женится на ней. Пока она спускалась, все это стало казаться ей каким-то сумасшествием. Но что ей оставалось? Она призвала на помощь все свое мужество и вошла в гостиную. Дядя Гернинг стоял лицом к дверям и смущенно разговаривал с высоким мужчиной, стоявшим к ней спиной. Но эта спина… Или ей показалось? Он обернулся. Мэйнверинг!

Она едва не убежала, когда мысленно вспомнила все и это все не сложилось в единую картину. Как она раньше не догадалась? Брат и отец погибли, и имя перешло к нему — вот почему она никогда не встречала мистера Ферриса. Именно от него она все время убегала и к его же помощи решила прибегнуть, чтобы спасти свое имя. Это невозможно, невыносимо! Но нет времени подумать. Он уже приближается, она видит его румянец, блеск его глаз и знает: он просто в ярости.

— Мисс Перчис, — Мэйнверинг галантно склонился к ее руке, — вы доставляете мне радость, о которой я давно мечтал. — Глаза же его говорили совсем другое. Впервые она испугалась.

Дядюшка решил тихонько ускользнуть, намекая, что им есть о чем поговорить. Он рад, что они пришли к согласию… и испарился из комнаты.

Мэйнверинг смотрел на нее сверху вниз.

— Ну, мисс Фэрбенк, — сказал он, — ох, прошу прощения, мисс Перчис. Как мы сыграем эту сцену вашей комедии? Или вы закончили вашу игру со мной?

— Мою игру? Я не понимаю вас, сэр.

— Как же, вашу игру в прятки, благодаря которой вы имели возможность потешаться надо мной. Как, должно быть, вы с кузиной смеялись, сопоставляя мои похождения. «Спасаю» вас и тут же еду делать предложение ей. Господи, да я сам готов хохотать над своей глупостью!

Однако он выглядел совсем невеселым.

Дженнифер ужаснулась. Все было гораздо хуже, чем она себе представляла.

— Но, милорд, все было совсем не так. Не было никакого плана, никакой интриги, на которую вы намекаете. Если бы я только знала, а я не знала, поверьте… Когда я вошла в комнату, вы должны были увидеть, что я удивлена так же, как и вы…

Он мрачно взглянул на нее:

— Наоборот, мисс Перчис, я увидел, что вы столь же мало удивлены, сколь и я. Я уже понял все из речей вашего дяди. А вы, признаю, великолепная актриса, и такая мелочь, как сыграть удивление, вам нипочем. Вспомните, каких только спектаклей я не видел: попавшая в беду героиня, преданная подруга, оскорбленная невинность… А я все время — обманутый дурак! Фу, мне тошно даже думать об этом.

Теперь она побелела и держалась за спинку стула, чтобы не упасть.

— Милорд, позвольте мне объяснить. Я действительно плохо приняла ваше первое письмо…

Он перебил ее:

— Мэм, это уже древняя история. У меня нет ни времени, ни желания вспоминать о ней. Кажется, вы пришли наконец к решению. Ваше актерство закончено: перышки загорелись. Ваше имя в опасности и вам понадобилось мое. Что ж, вы его получите, я уже сказал об этом вашему дяде. Я обещал вашему брату позаботиться о вас и, клянусь, сделаю это. Мы поженимся завтра по специальному разрешению.

Чтобы никто не сомневался, нам придется пожить одним домом, хоть это и не соответствует нашим желаниям, я предлагаю не устраивать комедии с медовым месяцем, а сразу поехать в мое имение в Дарбишире. Дом достаточно велик, мы сумеем устроиться там оба, не причиняя друг другу особых неудобств. По прошествии времени достаточного, чтобы не вызвать сплетен, я вернусь в армию, и вы будете избавлены от моего присутствия.

Теперь она уже плакала, то ли от обиды, то ли от отчаяния. Она должна рассердиться, сказала она себе, только так можно сохранить остатки самоуважения.

— Милорд, этого довольно. Когда вы придете в себя и поразмыслите более трезво, вы пожалеете, что так оскорбили меня. Я же со своей стороны благодарю вас за ваше благородное предложение, хоть и высказанное в такой форме, и отказываюсь. Мои братья слишком любили меня, чтобы желать моего брака с человеком, который меня презирает. Я освобождаю вас от данного им обещания. Что до моего имени, то пусть свет болтает. Я не забочусь о своей репутации. Прощайте, милорд. Жаль, что вы решили, будто я над вами смеялась.

Она едва выдавила последние слова, изо всех сил стараясь не расплакаться, повернулась и выбежала из комнаты.

Он бросился за ней:

— Дженнифер, остановитесь!

Но она летела вверх по лестнице, спрятав лицо в платок. А в холле, конечно, болтался дядя, ожидая случая принести поздравления.

Это было слишком. Мэйнверинг пробормотал проклятие и выскочил из дома. Инстинктивно он направился к бабушке, которая, бросив на него один взгляд, тут же позвонила и потребовала принести выпить.

— Может быть, тебе этого и не надо, Джордж, но мне, чувствую, понадобится. Налей-ка мне миндальной наливки, а себе чего хочешь, и рассказывай, что опять не так.

— Что не так? Да все не так, мэм. Я дурак, грубиян, задира… Я потерял ее, мэм.

— Что, уже? Я даже не знала, что ты ее нашел.

— Да, нашел и потерял тут же, и все из-за своего дурного характера. Но, мэм, вы удивляете меня. Вы что, знали?

— Знала, что ты любишь мисс Фэрбенк? Джордж, я стара, но неглупа. Конечно, знала.

— А кто она на самом деле, вы знали?

Она задумалась и, прежде чем ответить, пристально посмотрела на него.

— Скажем, догадывалась, Джордж. Видишь ли, у меня было преимущество: я не была влюблена, а всем известно, что это чувство не способствует ясности мышления. Да, каюсь, я наслаждалась, наблюдая за вашей комедией ошибок; хотя мне, конечно, было любопытно, кто же та «белая мышка» в Суссексе.

— Ах, кузина, дочка дяди. Итак, вы все угадали, мэм, и беспрепятственно позволили мне все испортить.

— Мне ужасно жаль, Джордж, если это действительно так, но в это трудно поверить. Я думала, что все идет к счастливому концу и всеобщей радости. Ну, что же помешало?

— Как что? Мой дурной характер! Ко мне подошел дядя, — я все еще не догадался, кто она такая и шел к леди Лаверсток в надежде узнать что-нибудь о мисс Фэрбенк, — а тут окажись этот дядюшка с его извинениями и признаниями… И вдруг он сказал, что-то такое, что я все сразу понял. Вернее, понял слишком много. Ведь я подумал, мэм, что Дженнифер (прошу прощения, мисс Перчис) сама во всем этом участвовала, с самого начала насмехалась надо мной, изучала меня как будущего мужа, словно бы выбирала лошадь в упряжку. Я думал, — Господи, помоги, — думал, мэм, что все это — интрига: встреча у леди Лаверсток, даже встреча на Парламент-сквер. Я был дурак, трижды дурак, мэм. Теперь я это вижу, но дядя — покарай его Господь — нисколько не дал мне подумать, а сразу потащил в Холборн, где остановилась его племянница, и заставил встретиться с ней, когда гнев мой еще не прошел.

— Угу, — сказала старая леди, — понимаю. Это все его вина.

— Не смейтесь надо мной, мэм. Конечно, это моя вина. Вы много раз говорили мне, что моя вспыльчивость не доведет до добра. Вы были правы. Я потерял ее, мэм. Теперь я никогда не женюсь.

— Что же ты сделал, Джордж?

— Оскорбил ее до глубины души. Конечно, я предложил ей руку, но в таких выражениях… Я сказал ей, что обещал ее братьям заботиться о ней и сдержу слово. И все вперемежку с такими оскорблениями, что удивляюсь, как она это выслушала.

— И что она сказала?

— Прервала мои выпады. Ох, мэм, она была бы мне подходящей женой. Вот кто мог бы меня утихомирить! Отвергла мое «благородное» предложение. Освободила меня от слова, данного ее братьям. Пристыдила меня своим спокойствием, разбила мне сердце своими слезами и выбежала из комнаты, прежде чем я успел ее остановить.

— Неужели ты не пошел за ней?

— Пошел, но в холле наткнулся на дядюшку, а этого я уже никак не мог вынести. Я ушел. Нет, все кончено, мэм. Она не сможет меня простить. Я вернусь в армию, и пошло оно все к черту.

— И оставишь мисс Перчис страдать за твои грехи?

Это остановило его на полном скаку.

— Вы думаете, у меня есть шанс, мэм? Что она может простить меня? Но это невозможно! Вы не знаете, как я оскорбил ее, мэм.

— И не говори. Зная тебя, могу догадаться. И тем не менее, считаю, что у тебя есть шанс. Она любит тебя, Джордж. Почему, ты думаешь, она решила вернуться и подчиниться дяде? Погоди, я тебе покажу. Бетти нашла в ее комнате письмо от Мандевиля и принесла мне. Она, должно быть, второпях забыла его уничтожить. Почитай и посмотри, чем он ей угрожает: она боялась за твою и мою репутацию, а не за себя. Она была готова выйти за тебя замуж (не зная, кто ты), чтобы спасти тебя (того, кого знала) от позора. Но читай сам.

Он прочел и сердито бросил письмо.

— Да, теперь понимаю. Какой же мерзавец этот Мандевиль. И какой негодяй я, что так с нею обошелся. Как можно надеяться на ее прощение…

— Ну, это уж совсем другое дело. Ты никогда не грешил себялюбием, Джордж, а я пытаюсь доказать тебе, что она любит тебя, а любовь прощает многое. Иди к ней снова, проси о прощении, вставай на колени, если хочешь, говори, что все истолковал неправильно. Поверь, все еще наладится. Любовь не проходит в одночасье, а Дженнифер слишком разумная девочка, чтобы загубить свою жизнь из-за такого пустяка, как недопонимание, что бы ты там ни наговорил. Постой, можно сделать лучше. Ты никогда не умел просить прощения. Я напишу ей. Думаю, она в растерянности: все ее планы рухнули. Я напишу ей и попрошу ее вернуться. Это и впрямь лучше всего. Думаю, Мандевиль уже сбежал из города, или я тебя плохо знаю, Джордж. Дженнифер вернется и сумеет победить всех сплетников — я знаю, она храбрая девочка, а у тебя будет время как следует поухаживать за ней.

Он поцеловал бабушке руку:

— Мэм, у меня нет слов…

— Прекрасно. Молчи, пока я пишу.

XVII

Дженнифер ходила из угла в угол по комнате, которую ей отвела тетушка Фостер, и пыталась справиться со своим несчастьем. Гнев на Мэйнверинга за его несправедливые подозрения помог ей выдержать расспросы Элизабет. Потом, не в силах вынести ее сочувствия и рассердившись на нее за замечания в адрес Мэйнверинга, она сбежала в свою комнату и теперь пыталась оценить размеры кораблекрушения. Куда деваться? Что делать? Вскоре она снова начала строить планы. Прежде всего, нужно использовать победу над дядей, чтобы обеспечить свадьбу Элизабет. Потом она поедет домой в Дентон-Холл, избавит свой дом от Гернингов и начнет жить затворницей.

Она без особого энтузиазма размышляла над этой перспективой, когда служанка перебила ход ее мыслей и вручила измятое письмо, доставленное с нарочным. В ней тут же вспыхнула надежда. Кто еще кроме Мэйнверинга знал, где она? Дрожащими руками она вскрыла письмо, размышляя тем временем, как достойнее принять его извинения. Письмо было написано торопливым неизвестным и неразборчивым почерком.

«Жизнь моя, — читала она, — я вижу, что не могу без вас жить. Вы должны простить меня, выйти за меня замуж. Я не могу появиться в Холборне. Умоляю, приходите в сад Темпл, к реке, как только получите эту записку. Я буду ждать вас там весь вечер, ваш покорный слуга».

Вместо подписи стояла одна буква «М».

Каким быстрым, каким легким оказался переход от отчаяния к радости! Дженнифер тут же оказалась у зеркала, трясущимися руками поправляя волосы. Уже вечерело. Он, должно быть, уже какое-то время ждет ее, беспокоясь, сможет ли она простить его. Как будто она не простила ему все заранее, пока он еще говорил! Его гнев, основанный на ошибке, не имел к ней никакого отношения. Сейчас, вспоминая весь разговор, она вообще не понимала, отчего так расстроилась: разве сам его гнев не являлся лучшим доказательством его любви? Но она теряет время. Она поспешила вниз, задержавшись у дверей Элизабет, чтобы сказать, что идет глотнуть свежего воздуха, и отказалась от компании и Элизабет, и Эдмунда. Она возблагодарила судьбу за добродушие тетушки Фостер, которая не увидела ничего дурного в том, что Дженнифер идет прогуляться в одиночестве.

Длинный жаркий день уступал место прохладе, и город наполнялся вечерними звуками и запахами, но она едва замечала их, со всех ног спеша к реке. Когда она дошла до сада, там оказалось тихо и безлюдно, и она пожалела, что Мэйнверинг не указал более точно место, где будет ждать ее; потом ей пришло в голову, что в его записке было что-то необычное. Она как-то не могла представить себе, чтобы он произнес «Жизнь моя!» Бездумное возбуждение, которое привело ее сюда, куда-то вдруг исчезло. Она стояла одна-одинешенька у входа в сад, поплотнее кутаясь в прихваченную второпях пелерину Элизабет; ее трясло. От ожидания или от вечерней прохлады?

По одной из аллей к ней приближался мужчина. Она сделала нерешительный шаг вперед, затем остановилась в ожидании. Нет, это не Мэйнверинг; она слишком знала его высокую фигуру и решительную походку. Затем, когда мужчина подошел ближе, она отпрянула.

— Вы?!

— Кто же еще, дорогуша? К вашим услугам, — сказал Майлз Мандевиль.

— Это вы мне писали?

— Конечно, жизнь моя.

Ей следовало догадаться. Это была его фраза. Почему она ее не узнала? Но она была слепа, безумна, думала только о Мэйнверинге.

— Сэр, — она с трудом взяла себя в руки, — я должна извиниться, если своим появлением пробудила ваши надежды. Но должна сказать, что пришла сюда по ошибке. Нам нечего больше сказать друг другу. Разрешите попрощаться с вами.

Она повернулась, чтобы уйти, но он схватил ее за руку.

— Нет-нет, — сказал он, — не так быстро, дорогуша. Мы не расстанемся так легко. Это прямо смешно. Из того, что вы сказали, следует, что вы пришли сюда в надежде увидеть не меня, а Мэйнверинга. Какой удар для вас: не этот задира-аристократ, а простак Майлз Мандевиль. Что ж, жребий брошен, вам придется удовлетвориться мною. Дорогая, мы уезжаем во Францию.

— Вы сумасшедший, сэр, — она попыталась вырваться, но тщетно.

— Да, думаю, сумасшедший. Как вы знаете, у меня прозвище — Безумец Мандевиль. И у меня есть причины сходить с ума и из-за вас, и из-за вашего патрона Мэйнверинга. Черт возьми, я схожу с ума от одной мысли о том, какое чудесное орудие мести судьба послала мне в вашем лице. Он приказал мне покинуть город, как нашкодившему щенку, и, сказать прямо, я не вижу иного выхода. Он куда как могущественнее меня и знает это. Но чем обернется его триумф, когда он узнает, что я прихватил с собой вас? Вы думали, что это он вам написал «прости и выйди замуж»? Нет, это я. Если уж ехать в изгнание, то не одному. Но пошли, мы теряем здесь время.

И прежде чем она успела издать хоть звук, он закрыл ей рот рукой и стал силой заталкивать в карету, стоявшую у ворот сада. Отчаянно отбиваясь, она сумела пару раз довольно сильно ударить его по физиономии, но он затолкал ее внутрь, захлопнул дверцу кареты и крикнул кучеру трогать.

Она забилась в угол кареты: как она смела думать днем, что положение ее отчаянное? Тогда она просто поссорилась с Мэйнверингом, но в глубине души-то знала, что рано или поздно они помирятся. А теперь… Даже если ей удастся сбежать от Мандевиля (а она так и намеревалась сделать) до того как он заставит ее подняться на корабль, даже если так, то она погибла навсегда. Кто поверит, что это новое приключение — не ее придумка, или, по крайней мере, — не ее вина? Теперь-то она знала, что Мэйнверинг готов поверить самому плохому о ней. Как можно надеяться объяснить эту новую выходку, да еще такую? Как она допустила, чтобы такое случилось? В третий раз за этот день она заплакала, потом сердито упрекнула себя за это. Слезы — так вела бы себя Элизабет. Для спасения понадобятся все силы и хитрость. Слезы здесь не помогут. Что до будущего, то чему быть — того не миновать. Пока надо подумать о настоящем. Она осторожно выглянула в окно. Они проезжали Ламбет. Это не по дороге в Довер. Куда Мандевиль везет ее?

Рядом с каретой ехал всадник — Мандевиль; он поднял руку в полунасмешливом приветствии. Она заставила себя помахать в ответ рукой и даже выдавила из себя подобие улыбки. Если ей удастся убедить его, что она смирилась со своей судьбой, сбежать будет гораздо легче.

Время тянулось бесконечно. Тени удлинились, холмы погрузились в темноту. Неужели они будут ехать всю ночь? Если так, то она действительно пропала. Она вовсе уже было отчаялась, но тут карета замедлила ход, и, склонившись вперед, она увидела, что они находятся на окраине какого-то городка. Они наконец остановились на пустынной улице у дверей трактира. Дверца кареты отворилась, ступени опустили, внизу стоял Мандевиль, готовый помочь ей выйти из кареты, — сама галантность. Поблизости никого не было, кроме Мандевиля и его слуг. Время для побега еще не пришло. Она приняла его руку и вышла, сделав вид, что зевает, прикрывшись ладошкой.

— Дорогая, — произнес Мандевиль, — тысяча извинений, что ехать пришлось так долго, но я хотел добраться до этого трактира, хозяева которого — мои добрые друзья. Теперь — ужин и ночной отдых, — он насмешливо посмотрел на нее, — а завтра отправимся в Саутгемптон, где стоит моя яхта.

Она заставила себя не обращать внимания на то значение, которое он вложил в свои слова.

— Отдохнуть — это прекрасно, — легко сказала она, — по правде говоря, день у меня выдался очень утомительный.

— Могу поклясться, что это так. Ну, когда мы будем в Париже, будете отдыхать сколько угодно. Но пошли, хозяин ждет. Он привык, что я приезжаю сюда с женщинами. Так что звать его на помощь бесполезно, если вы об этом подумали.

Она вздернула подбородок.

— Мне и в голову не приходило. Я прекрасно понимаю, что моя репутация уже загублена. А что сделано, то сделано. И я не сомневаюсь, что в Париже будет чрезвычайно весело.

Он посмотрел на нее с немым уважением.

— Вот даже как? Игра проиграна? Я всегда уважал тех, кто умеет проигрывать. Будьте уверены, вы правы. После ночи, проведенной здесь в моей неподходящей компании, вам трудно будет доказать свою невинность даже менее строгому судье, чем Мэйнверинг. Что ж, это облегчает дело, мы проведем вечер лучше, чем я ожидал.

Позволив ему ввести себя в дом, Дженнифер поняла, что он разочарован. Он ожидал слез и жалоб. Ее поведение притупляло его подозрительность. Наслаждаясь его замешательством, она с еще большей легкостью играла свою роль. Ей нужно убедить хозяев этой маленькой таверны, что она приехала с Мандевилем добровольно.

Когда хозяин — низенький, толстый, хромой мужчина вышел им навстречу, она более решительно взяла Мандевиля под руку.

— Ай-ай-ай, дорогой мистер Мандевиль, куда это вы меня завезли? Клянусь, никогда еще так не уставала.

С изящным вздохом она опустилась в кресло перед камином в маленькой чистой гостиной.

Мандевиль взглянул на нее с подозрением, но вскоре занялся с хозяином обсуждением обеда и ночлега, и Дженнифер поняла, что они действительно хорошо знакомы.

Когда Мандевиль договорился об обеде — цыпленок и бараньи отбивные — и убедился, что у хозяина есть запасы кларета, Дженнифер поднесла руку к волосам.

— Сквозняк в вашей карете совершенно растрепал меня, мистер Мандевиль. Я наверняка выгляжу ужасно. Прошу вас, — обратилась она к хозяину, — покажите мне мою комнату.

— Конечно, дорогая, — Мандевиль понимающе улыбнулся ей, — ваша внешность несколько пострадала. Но вас, вероятно, разочарует, что из этой таверны только один выход и он в этой комнате.

Дженнифер разыграла удивление:

— А зачем мне выход? Мне нужны зеркало и ужин, а их, как я понимаю, на улице не найдешь.

Она отправилась наверх в сопровождении хозяина, но высокомерно отпустила его, как только он показал ей маленькую комнату, предназначенную для нее. Она увидела дверь в соседнюю комнату, с содроганием заметила, что обе двери не запираются, а подбежав к окну поняла, чем был так доволен Мандевиль: окно выходило в замкнутый внутренний дворик. Сбежать таким путем не было никакой надежды.

Она механически пригладила волосы перед надтреснутым зеркалом над камином, прикидывая, что предпринять. Хозяйка не появлялась. Хозяин, совершенно очевидно, был сообщником Мандевиля. Она могла надеяться только на себя. Так, на ночь оставаться здесь никак нельзя. Она огляделась в поисках чего-нибудь, что могло бы послужить оружием, но ничего не нашла. Затем сообразила: бутылки. Бутылки с кларетом. Улыбаясь, она сошла по крутым ступенькам вниз.

Мандевиль поднялся ей навстречу и церемонно усадил снова в то же кресло. Он не намеревался давать ей шанс выскользнуть за дверь.

— Вы так внимательны, мистер Мандевиль, вы меня балуете. — Она спокойно расположилась у огня. — Надеюсь, хозяева не будут тянуть с обедом, я ужасно проголодалась.

— Вы замечательная девушка, мисс Фэрбенк.

— Действительно? Вы не разочарованы, что я не рыдаю? Должна признаться, всегда не любила плакать. И ведь слезами горю не поможешь, не так ли?

— Нет, — он обрадовался возможности выказать твердость. — Я решил окончательно.

— Конечно, — она одобрительно улыбнулась, — но знаете, мистер Мандевиль, мне все-таки необходимо чего-нибудь выпить. Как вы думаете, у этого красноносого человека найдется немного миндальной наливки?

Он засмеялся и позвонил:

— Уверен, найдется.

Он заказал наливку, встал и с улыбкой наклонился над Дженнифер, подойдя слишком близко.

— Мисс Фэрбенк, я восхищен вашим присутствием духа. Вы даже не спросили, как я собираюсь доставить вас во Францию.

— Зачем спрашивать? — холодно заметила она. — Я уверена, что вы прекрасно обо всем позаботились. Совершенно очевидно, что в деле похищения дам у вас обширная практика.

Она тут же пожалела о своем сарказме.

Он вспыхнул и, подойдя к ней вплотную, взял ее за руку. Она посмотрела на его руку и вдруг воскликнула:

— Ох, мистер Мандевиль, только взгляните на ваши руки. Честное слово, мне будет стыдно сидеть с вами за одним столом! Я уверена, что наш краснолицый друг составит мне компанию, пока вы приводите себя в порядок.

Он удивленно глянул на нее:

— Не знаю, к чему вы клоните, но если вы так желаете, я, конечно, это сделаю. В конце концов сегодня у нас праздник.

Он призвал хозяина, объяснил ему, что леди подвержена нервным припадкам, если остается одна, и вышел из комнаты.

Хозяин с любопытством посмотрел на Дженнифер, спокойно сидевшую у камина, но остался. Пока Мандевиль отсутствовал, Дженнифер без умолку трещала об удовольствиях, ожидавших ее в Париже, пересыпая свою речь таким количеством «аж», «ну» и «клянусь» и «ни Боже мой», что у нее язык заболел.

Когда Мандевиль вошел, она как раз говорила:

— И Рю Риволи, и место, где укокошили эту бедную королеву, и Тюильри… Говорят, эти места ужасно красивы! И я все это увижу, и у меня будет новый гардероб!

— Вы с ума сошли? — спросил Мандевиль, когда хозяин вышел.

— Совсем нет. Я просто тренируюсь. Вам не нравится?

— Это просто смешно! — Он сердито прошелся по комнате. — Что творится в этой хорошенькой головке?

Она встряхнула кудряшками:

— Прежде всего я думаю об обеде и немного философствую. Если мне на роду написано быть содержанкой, — кажется, это так называется? — то мне следует найти для этого верный тон. Но вот наконец и обед.

С хорошо скрываемым интересом она следила, как хозяин и мальчик-слуга накрывали на стол. Откупорят ли они сразу все бутылки? Все зависело от этого. Она с облегчением пронаблюдала, как хозяин открыл одну бутылку, из экономии оставив остальные на приставном столике.

Мандевиль устроил целый спектакль, торжественно усаживая ее за стол, но ей все же удалось сесть лицом к окну, подальше от огня и поближе к столику с бутылками.

Потом, с трудом заставляя себя заглатывать пищу — кусок не лез ей в горло — она приступила к развлекательной программе, пересказывая заинтересованному слушателю светские сплетни, как привыкла у герцогини.

Обед прошел гладко. К ее разочарованию, Мандевиль пил очень умеренно.

— В такую ночь не стоит набираться, — сказал он, подмигивая и салютуя ей бокалом.

Ей сделалось дурно, но эти слова и множество других его намеков облегчили намерение осуществить план, который был ей глубоко противен. Со стола уже убрали, был подан десерт. Хозяин открыл еще одну бутылку кларета, но позади нее на столике оставалась еще одна неоткупоренная.

— Спасибо, — Мандевиль отпустил его. — Мы поухаживаем за собой сами, не правда ли, моя красавица?

Он придвинул стул поближе и положил руку ей на колено.

— Вы правы, мистер Мандевиль. И для начала наполните-ка мой стакан. Вы, может быть, и не хотели бы «набраться», как вы элегантно выразились, а я как раз предпочла бы поднабраться.

Он, рассмеявшись, налил ей вина.

— Хороша шутка, ничего не скажешь! Обязательно расскажу в клубе. «Предпочла бы поднабраться». Черт возьми, вы мне нравитесь, Дженнифер. — В рассеянности он опустошил и снова наполнил свой собственный стакан. Подождать, пока он еще опьянеет? Нет. Его рука снова была на ее колене, гладила его. Она неожиданно взглянула в окно.

— Разрази меня гром, — воскликнула она, — если это не лорд Мэйнверинг!

— Что, здесь? — Мандевиль с проклятием повернулся к окну.

Это был тот шанс, которого ждала Дженнифер. Она схватила полную бутылку кларета и изо всех сил ударила его по голове. Он слегка охнул и сел в кресле. Она прислушалась. Все было тихо. Откуда-то из глубины дома доносился голос хозяина, распекавшего жену и мальчишку. Пока что все шло гладко. Но он дышал ровно, пульс был тоже ровный. Ее тут же одолел страх: а что если он придет в себя слишком быстро?

Трясущейся рукой она достала из его кармана полный бумажник. Это претило ей еще больше, чем то, что пришлось ударить его по голове. Но ничего не поделаешь. Нужно как можно скорее выбираться отсюда, а для этого нужны деньги. Она убрала бумажник в свой ридикюль, надела шляпку, которую предусмотрительно оставила внизу, и быстро оглядела комнату. Она не забыла ни одной вещи, по которой ее можно было бы опознать. Забеспокоившись, она намочила салфетку и повязала ее Мандевилю вокруг головы, на месте удара уже начала вырастать большая шишка.

Сделав это, она быстро прошла в холл, осторожно отодвинула тяжелый засов и вышла в прохладный воздух летнего вечера.

Воздух был наполнен ароматами. Она сделала несколько глубоких вдохов и посмотрела вниз и вверх вдоль улицы, мирно лежавшей в вечерних тенях. Должно быть, уже очень поздно. Ей повезло, что все это произошло в одну из самых светлых ночей в году. Теперь, вдали от Майлза Мандевиля, она уже не испытывала такого отчаяния. Правда, ее положение довольно затруднительно, но она свободна, у нее есть деньги, она еще спасет себя и свою репутацию. Жаль, конечно, что она не знает, где находится, размышляла она, быстрыми шагами идя к центру городка, но это неважно, важно знать, куда она направляется. А это она знала твердо. Все ее беды начались с того, что она убежала из дому. Она поедет в Дентон-Холл, станет его настоящей хозяйкой, и наплевать на свет и его сплетни. Если Мэйнверинг разыщет ее — хорошо. Если нет — что ж, к этому надо быть готовой: она станет самой эксцентричной из старых дев. «Буду разводить кошек — нет, лучше обезьян», — думала она, выходя на центральную площадь и останавливаясь перед большим постоялым двором.

На площади еще были люди, и она ощущала любопытные взгляды, направленные в ее сторону. Ей надо было бы придумать, как она объяснит, почему не имеет багажа и почему ее никто не сопровождает. Она расправила плечи и откинула назад голову — жест, который напомнил бы Мэйнверингу ее старшего брата. Почему она должна что-то кому-то объяснять? У нее есть деньги, совесть ее чиста. Что еще нужно?

Она решительно вошла в дом, очень удачно подражая старой герцогине, когда та сердилась, и повелительным тоном потребовала хозяина. Он подошел не очень охотно, оторвавшись от чарки и сыра, которым наслаждался, сидя на кухне, и коротко осведомился, чего желает леди в столь поздний час.

— Крытую коляску и четырех лучших лошадей, тотчас, — последовал твердый ответ.

— Крытую коляску? Четырех лошадей? — Он никогда о таком не слышал. Молодая леди, он с сомнением назвал ее так, — очень молодая леди, и одна, ночью… Зачем ей коляска и четверка лошадей?

— Это вас совершенно не касается, — сказала Дженнифер, — я уже и так задержалась. Я хорошо заплачу, если все будет готово через десять минут.

Как бы нечаянно, она приоткрыла ридикюль, чтобы был виден бумажник.

— Гмм? — Хозяин поднял брови, извинился и отдал необходимые приказания.

Прождав в беспокойстве четверть часа, в течение которых она с помощью осторожных расспросов поняла, что находится в Эпсоме, и в свою очередь намекнув успокоившемуся хозяину кое-что о смерти и несчастье в своей семье, она наконец отправилась в Дентон-Холл.

Солнце давно село. На небе сияла луна. Дженнифер чутко спала, пристраиваясь то так, то этак в трясущемся экипаже. Когда она проснулась, застывшая и усталая, справа от себя она узнала стены Петворт-Парка. Она почти дома. Кучер остановился на Петворт-сквер, спросил, куда ехать, и они потряслись дальше. Перед ними промелькнул олень, которого вспугнул стук колес. Вот уже и Дентон-Парк. Дом вырисовывался перед ней в лучах холодного рассвета, Дженнифер спрыгнула с коляски; в горле стоял ком, в глазах — слезы. Быстро смахнув их рукой, она расплатилась с кучером и с замиранием сердца повернулась к дому. Она дома, она спасена, она снова — мисс Перчис.

Взбежав по ступеням, она молотком выбила веселую трель на дверях. Много лет назад так стучали в дверь ее братья, когда неожиданно возвращались. Странно, она впервые вспомнила о них без боли. «Я повзрослела, — подумала она, — как странно».

В темном холле забрезжил свет, большая дверь приоткрылась, и на пороге появился обеспокоенный старый Сомс в ночном колпаке и накинутом на плечи пальто.

Увидев ее, он расцвел.

— Мисс Дженнифер! Счастливый день! Вы наконец дома!

— Да, Сомс. — Она вошла в холл и закрыла за собой дверь. — Я приехала домой, чтобы быть здесь хозяйкой. Давно пора.

Он смахнул слезу:

— Прекрасные новости. Но, мисс Дженнифер, где ваш багаж, где горничная? Вы одна?

Она тихо улыбнулась ему.

— Ужасно, не правда ли? Как удачно, что никто кроме вас этого не видит. А теперь я иду прямо в постель, и, Сомс, мне кажется, что я уже какое-то время была дома: болела.

Он с любовью посмотрел на нее:

— Ох, мисс Дженни, вы всегда были забиякой. У нас у всех сердце разрывалось, когда мы видели как вами командует…

— Ш-ш-ш, Сомс, — перебила она его, — довольно. Все позади. И вы отправляйте в постель, а то схватите воспаление легких. Я иду к себе. Разбудите меня в полдень и скажите, чтобы Хобсон — управляющий — пришел к часу.

Сомс был так рад этому новому доказательству того, что она действительно станет хозяйкой, и, провожая ее наверх, только бормотал что-то о проветренной постели и грелках.

— Глупости, Сомс, — произнесла она, забралась под одеяло и через минуту уже спала.

XVIII

В Лондоне лорд Мэйнверинг нетерпеливо мерил шагами будуар своей бабушки: взад-вперед, туда-сюда, а она сидела, выпрямившись в кресле, и наблюдала за ним с сожалением и сочувствием.

— Джордж, у меня уже голова пошла кругом, — сказала она наконец. — Это хуже, чем в Эксетерском зверинце. Неужели нельзя посидеть и смирно подождать своей участи, как истинному христианину?

— Нет, мэм, — он остановился около нее. — Если бы это была не моя вина, я бы мог это вынести. Но я такого наговорил… Как она может меня простить?

Он снова зашагал, но в другом направлении, что позволяло ему как бы случайно выглядывать в окно, высматривая лакея, который был послан с письмом к Дженнифер.

— Как она простит тебя — это ее проблема, — сказала старая леди, — но прощение, знаешь ли, женщинам дается легче. Сколько раз я прощала твоего деда… Ох, Господи…

— Но вы были его женой, мэм.

— Ты считаешь, это легче? Не думаю, Джордж, не думаю.

Но он ее уже не слушал.

— Наконец-то, — сказал он, — где этот балбес болтался так долго? Вон он идет.

Он уже было направился из комнаты, чтобы встретить лакея, но бабушка задержала его.

— Терпение, Джордж, терпение. И помни: письмо будет адресовано мне.

Но никакого письма не было. Мэйнверингу показалось, что прошла вечность, пока лакей переоделся в домашнюю ливрею, появился на пороге и доложил, что не получил ответа на письмо герцогини.

— Нет ответа? — Она очень удивилась. — Погоди, Джордж, еще рано отправляться к дьяволу. В это верится с трудом. Мисс Фэрбенк, пардон, мисс Перчис, горда, но не невежлива. — Она повернулась к лакею. — Ты передал письмо мисс Фэрбенк прямо в руки, как я приказывала?

Он поежился под проницательным взглядом.

— Нет, я не смог, ваша светлость, ее не было.

— Не было? Тогда почему ты не дождался ее возвращения?

Лакей покраснел и покружил головой так, будто ему был тесен воротник:

— Если ее светлости угодно… Я знаю, вы не любите слушать сплетни слуг… Я ждал, сколько мог… Уже прошло и шесть, и семь вечера… Я решил, что уже не стоит ждать.

— Не стоит? Ты хочешь сказать, что тебе было пора обедать? Что за негодный пустоголовый болван! Но что ты там бормотал о сплетнях?

— Ну, ваша светлость, в людской болтали (а их и всего-то там три служанки, повар да дворецкий, да и тот без ливреи), — он вздрогнул при нетерпеливом восклицании герцогини и продолжал, — короче говоря, — ваша светлость, они болтали, что мисс Фэрбенк сбежала.

— Что, опять? — воскликнула герцогиня. — Нет, Джордж, ты никуда не двинешься, пока мы не выясним все до конца. Я устала от твоих вспышек. Приди в себя и слушай.

С Мэйнверингом давно никто так не разговаривал. Удивляясь самому себе, он опустился в кресло и стал слушать, как бабушка допрашивает лакея.

Оказалось, что когда он пришел, в доме был переполох. Мистер Гернинг пошел поговорить с мисс Фэрбенк, обнаружил, что она ушла гулять одна, и учинил скандал, что, по словам служанки, было явлением совершенно обычным.

Мисс Гернинг успокаивала его, как могла, говоря, что кузина вышла лишь на минуту глотнуть свежего воздуха, но кузен Эдмунд все-таки счел нужным пойти за ней. Так как все эти разговоры происходили в холле, а лакей ожидал под лестницей, ему все было слышно.

Но вскоре вернулся Эдмунд, бледный, хлопнул дверью и закричал на весь дом, так что могли слышать абсолютно все, что какой-то мужчина силой увез его кузину Дженнифер в карете каштанового цвета. Мистер Гернинг снова стал кричать, его сестра заплакала, а дочь пригрозила поступить так же. К этому моменту, конечно, все слуги уже беспардонно слушали. Они слышали, как мисс Гернинг побежала наверх и принесла записку, адресованную мисс Фэрбенк, которую нашла на полу у нее в комнате. В записке назначалось свидание в саду Темпл. Ничего не подозревая, мисс Фэрбенк пошла туда, и ее украли. Тут миссис Фостер зарыдала, а мисс Гернинг упала в обморок, уронив записку.

— И что случилось с запиской? — спросила герцогиня.

— Ух, ваша светлость, — воротничок снова стал узковат, — не знаю, правильно ли я сделал, но… Надеюсь, ваша светлость не будет сердиться, но зная интерес, который вы проявляете к молодой леди, я воспользовался случаем, — тут он вытащил из кармана смятый листок бумаги и передал ей, — и подобрал ее. Вот она.

— Хорошо, — сказала герцогиня, — ты справился лучше, чем я ожидала.

Оставшись наедине с Мэйнверингом, она расправила бумажку и прочла ее вслух: «Жизнь моя, я вижу, что не могу без вас жить. Вы должны простить меня, выйти за меня замуж. Я не могу появиться в Холборне. Умоляю, приходите в сад Темпл, к реке, как только получите эту записку. Я буду ждать вас там весь вечер, ваш покорный слуга». Да. — Она покрутила записку в руках. — Цветисто, но по существу. И подписано, Джордж, просто «М». Это ведь не твоя?

— Моя? Сейчас не время шутить, мэм. Она, очевидно, сбежала с Мандевилем. Я знаю этот его каштановый экипаж. Что ж, желаю им счастья.

— Джордж, ты испытываешь мое терпение. Ты совсем потерял голову? Ты совсем ослеп и оглох от своей страсти и не слышал, что рассказывал слуга? Мисс Фэрбенк увезли силой в этом каштановом экипаже, который, как тебе известно, принадлежит Мандевилю. Эта записка, конечно, от него. Узнать можно по стилю. Интересно, он специально написал так, чтобы она подумала, будто письмо от тебя, или ему просто повезло?

— От меня? Что вы имеете в виду?

— Господи, дай мне терпения! Ты еще не додумался? Дженнифер, конечно, расстроилась после вашей сцены, получила записку, в которой просят прощения и делают предложение, да еще и подписанную буквой «М». Конечно, она сразу же решила, что записку писал ты, и поспешила на свидание, чтобы простить и попросить прощения.

Он вскочил.

— И вместо этого встретила Мандевиля. Я никогда себе этого не прощу. Если бы только я вернулся туда, а не прибежал к вам со своими разговорами о гордости и отчаянии и разной прочей ерундой! Но мы теряем время. Благодарю от всего сердца, мэм. Вы привели меня в чувство. А теперь сделайте мне еще одно одолжение: велите заложить самых быстрых лошадей и принести дедушкины пистолеты.

— Разумеется. — Она позвонила и отдала необходимые распоряжения. — А ты догадываешься, куда он ее повез?

— Надеюсь. Мне придется на это сделать ставку. Я знаю, что его яхта в Саутгемптоне. И помню, как Гарриет Вильсон говорила, что она провела однажды ночь с ним в маленькой таверне в Эпсоме; он похвалялся, что платит хозяину за услуги. Он повезет Дженнифер туда на ночь, чтобы окончательно погубить ее репутацию, а потом увезет во Францию, чтобы избежать моей мести.

— А что будешь делать ты, Джордж?

— Убью его, если понадобится, и, что бы ни случилось, завтра же женюсь на Дженнифер. Вы можете попросить вашего кузена епископа приготовить все для свадьбы по специальному разрешению.

— Хорошо. А вот и карета. Не стреляй больше, чем нужно. И, Джордж, — окликнула она его, — что бы ни произошло, прошу — не задирай Дженнифер. Женщины любят, чтобы с ними считались.

Он повернулся и поцеловал бабушке руку.

— Мэм, только бы мне найти ее…

Конюх герцогини не привык к тому, чтобы кто-то другой правил его любимыми серыми, но одного взгляда на лорда Мэйнверинга было достаточно, чтобы уступить ему свое место. Конюх был счастлив уже тем, что ему вообще позволили ехать, а не оставили дома. Когда они на полной скорости понеслись по Парк-Лейн, он закрыл глаза и принялся молиться. А слепой нищий, наощупь переходивший дорогу, наоборот, открыл глаза, вдруг прозрев, и бросился бегом на другую сторону. В Уайтхолле они подобно урагану разметали в стороны девиц из женской семинарии, длинной вереницей тянувшихся на вечернюю прогулку. Кучер поглубже надвинул шляпу и, взглянув на слугу Мэйнверинга, улыбнулся:

— Мы, похоже, спешим!

Серые почти совсем выбились из сил, когда Мэйнверинг остановился у дверей маленькой таверны, которую узнал по описанию Гарриет Вильсон, но кучер даже не пытался протестовать.

Мэйнверинг бросил ему вожжи и поспешил к двери. Было уже поздно. Слишком поздно? Он сердито заколотил в дверь рукояткой хлыста и закричал:

— Эй, в доме, поторопитесь!

Откуда-то из кухни выползла старуха и посмотрела на него с беспокойством.

— Господи помилуй, — пробормотала она, — еще один из благородных. Будто нам сегодня мало бед… — И, повысив голос, позвала, — Джон, Джон, тут еще один…

— Иду, ма, — ответил мужской голос. Послышался разговор, потом сверху спустился низенький толстый краснолицый мужчина и передал ей таз с водой.

— Костоправ говорит делать компрессы и постоянно следить, чтобы вода была холодная. И давать ему нюхать нашатырь, чтобы он снова не отключился.

Он повернулся к Мэйнверингу:

— Прошу простить, сэр, что задержал вас, но мы совершенно выбиты из колеи сегодня. А место-то у меня всегда считалось таким спокойным, лучшим во всем Суррее.

— Жаль беспокоить вас в такое позднее время, — сказал Мэйнверинг, жалея, что не придумал раньше, как поосторожнее начать расспросы, — но я ищу одну молодую леди, которую, по моим сведениям, могли сюда привезти.

— Молодую леди, — хозяин даже поперхнулся на слове, — скорее уж молодую мегеру. И вы еще говорите «леди». Слышали бы вы, как называл ее мистер Мандевиль, когда пришел в себя! А уж он-то такой щедрый, такой приятный джентльмен. Так обойтись с ним! Да таким, как она, даже в тюрьме не место! Молодая леди, как же… Бесовка!

Мэйнверинг едва мог скрыть радость по поводу услышанного, поэтому не обращал внимания на выражения.

— Называйте ее как хотите, мой друг, только скажите, где она?

— Могу только сказать, где она должна быть: в кутузке за разбой с насилием, грабеж и не знаю, что еще, а мистер Мандевиль, такой добряк, не хочет обращаться в полицию, а ведь он пролежал без сознания с полчаса, а то и больше, прежде чем мы это обнаружили. Ведь он приказал, после того как я подал десерт, чтобы его не тревожили… Это было понятно: такая хорошенькая штучка была с ним. Хитрая бестия, как оказалось… Но откуда мне было знать, если она сидела тут и болтала о Париже и новых шляпках и еще о всяком… Откуда мне было знать, спрашиваю я, что она замышляет убийство?

— И что она сделала? — Мэйнверинг почувствовал себя гораздо лучше. Сердце, всю дорогу от Лондона выстукивавшее «слишком поздно, слишком поздно», успокоилось. Дженнифер была спасена.

— Сделала, сэр? Да не успел я отвернуться, как она хватает бутылку кларета, полную бутылку, заметьте, сэр, моего лучшего кларета, который обошелся мне Бог знает сколько за дюжину, и стукает бедного джентльмена изо всей силы по голове, обчищает его карманы, сэр, и еще у нее достает духу обмотать ему голову мокрой салфеткой, а потом как ни в чем не бывало спокойненько уходит! А он даже не хочет послать за констеблем, сэр! Никогда ничего подобного не видел: просто лежит и стонет!

— Ну, — Мэйнверинг едва не прыгал от радости, — вряд ли стоит этому удивляться. Хорош же он будет, если заявит, что его ограбила юная леди.

— Юная леди! — Хозяин снова возмутился. — Юная разбойница — вот кто она такая. И как только он связался с такой рыжей! От рыжих всегда одни только беды, уж поверьте мне…

Но Мэйнверинг уже узнал все, что ему было нужно. Дженнифер спаслась и посчиталась с Мандевилем так удачно, что ему не нужно было вмешиваться. Едва ли стоит стрелять в человека, который валяется в постели с сотрясением мозга. Вот и стремись тут совершать рыцарские поступки, со смешком подумал он. Но все-таки следовало ее как можно скорее догнать. Кроме того, ему вдруг пришла в голову мысль, обдавшая его холодом: был ли этот удар самозащитой или местью?

Словно пришпоренный, он, коротко распрощавшись с хозяином, вернулся в карету и приказал кучеру быстро ехать к центру городка. Здесь он тоже обнаружил следы Дженнифер. Хозяин постоялого двора очень точно описал ее:

— Своевольная особа, но с деньгами, — произнес он, убирая в карман монетки Мэйнверинга, — очень своевольная, но разговаривала мило, когда выполнили ее требование.

Да, она взяла его лучшую четверку лошадей, поехала в сторону Петворта, да, прямо ночью: кто-то там умер в семье, даже несколько человек, он точно знает… Мэйнверинг прервал его излияния, тоже приказал запрягать и в свою очередь поехал в сторону Дентон-Холла.

Тем временем Дженнифер проснулась, доброжелательно, но твердо отнеслась к тетиным словам по поводу ее неожиданного появления, обсудила с обрадованным управляющим денежные дела, обнаружив, что они обстоят лишь немногим хуже, чем она предполагала, и послала с нарочным три письма — герцогине, дяде и Элизабет. Содержание всех трех было примерно одинаковым. Не объясняя, как и почему, она писала, что вернулась домой и намерена остаться дома. Если кто-то будет интересоваться, то можно считать, что она никогда и не уезжала. Выражая благодарность герцогине, она не упускала из виду, что Мэйнверинг, вероятно, тоже прочитает это письмо. Это сильно осложняло задачу, и письмо вышло гораздо короче, чем ей бы хотелось. Послание к Элизабет было успокоительным, к дяде — твердым. Она писала, что поговорила с управляющим и знает, как обстоят дела. Теперь она, мол, ждет известий о помолвке Элизабет и Эдмунда и предлагает, чтобы свадьба была в Дентон-Холле, где она их ожидает.

Ну вот и покончено с прошлым. По крайней мере она привела все в порядок. Настоящее же предстало ей в образе тетушки Гернинг, которая в равной степени боялась как отсутствия мужа, так и его приезда: в любом случае ей придется выдержать ругань из-за провала всех его планов.

— Ничего не бойся, тетя, — наконец сказала Дженнифер, — я обо всем позабочусь.

— Ты, Дженни? — недоверие ясно чувствовалось в тетином голосе.

— Кто же еще? Теперь я — глава семьи. Не могу понять, почему я не додумалась до этого раньше. Я позабочусь о том, чтобы дядя обходился с вами почтительно.

Она позвонила. Она уже устала от настоящего и хотела остаться одна, чтобы подумать о будущем.

— Сомс, — сказала она появившемуся в дверях дворецкому, — какие лошади у нас в конюшне?

— Боюсь, ни одной, которая бы подошла вам, мисс Дженни. Только Черный Принц вашего брата, но ездить на нем вам никогда не разрешали.

— Это точно, — она радостно улыбнулась, — прикажите тотчас оседлать его.

Сомс воспротивился, а старый конюх Томас в ужасе воздел кверху руки. Но она была мисс Перчис, хозяйка Дентон-Холла, она повелевала здесь. Когда двадцатью минутами позже она спустилась вниз, мальчик держал под уздцы приплясывавшего под седлом Черного Принца, а Томас, всем своим видом выказывая неодобрение, стоял рядом со своим оседланным жеребцом, готовый ее сопровождать.

— Он совершенно застоялся, мисс Дженни, — предупредил мальчик, подсаживая ее в седло.

— Прекрасно, — сказала Дженнифер, — я тоже. Давным-давно мечтаю промчаться галопом. Не надо смотреть так мрачно, Томас. Вижу, мне придется взять вас с собой.

Она долго скакала по холмам, потом перешла на шаг, чтобы Томас мог догнать ее, и с любовью оглядела лес и парк, простиравшиеся перед ней. Потом, когда запыхавшийся Томас с укоризненным видом подъехал к ней, она застыла на коне:

— Посмотрите, там, на повороте с Чичестерской дороги, не к нам ли поворачивает карета?

Он посмотрел и покачал головой:

— Не знаю, мисс Дженни, мои глаза теперь подводят меня.

Но она уже и сама все увидела. Карета, запряженная четверкой. Дядя всегда ездил на двух. Кто бы это мог быть? Нет, нельзя позволять себе надеяться. Но она вонзила каблуки в бока Черного Принца. Скорее домой!

Мэйнверинг был на крыльце раньше нее. Спросив, вернулась ли мисс Перчис домой, он не пропустил удивления и озабоченности, появившихся ни лице Сомса.

— Вернулась, сэр? — твердо повторил дворецкий. — Мисс Перчис никуда не уезжала. Но сейчас ее нет, она на верховой прогулке.

В подтверждение его слов на склоне холма показалась всадница, исчезла на мгновение, появилась снова, поскакала медленнее между деревьями парка. Мэйнверинг остался ждать на ступенях дома, Сомс стоял позади. Она подъехала — щеки раскраснелись, кудри растрепались, — приветственно улыбнулась кучеру герцогини, который вываживал лошадей, спрыгнула с коня. И подошла, как показалось Мэйнверингу, слишком неторопливо, на ходу снимая йоркские перчатки цвета загара.

— Вы спрашивали меня, милорд? Сомс, напитки в кабинет, пожалуйста. — Она провела Мэйнверинга внутрь. — Да, тетя, я освобожусь через минуту, — откликнулась она на боязливый голос сверху. — Пожалуйста, сюда, милорд.

Она провела его в просто убранную рабочую комнату, где он прежде не бывал, показала рукой на стул с высокой прямой спинкой и села за дядюшкин стол. Села она с облегчением: колени ее тряслись.

С минуту оба молчали. На пороге Томас и мальчик-конюх обсуждали скачки, уводя в конюшни лошадей. В комнате же стояла такая напряженная тишина, что было слышно, как с букета роз на камине опадают лепестки.

Мэйнверинг заговорил первым.

— Ваш дворецкий сказал, что вы никогда не уезжали.

Она улыбнулась:

— Верный Сомс. Он так ненавидит ложь, но считает себя членом семьи и сделает для меня все.

Снова молчание. Она не собиралась говорить. Он встал и подошел к окну.

— Этого мало. Вы не представляете силу скандальных слухов. Дженнифер, мисс Фэрбенк, черт, мисс Перчис, я не вижу другого выхода, как выйти за меня замуж.

Она взглянула на него, подняв брови:

— А нужно ли, милорд?

— Уверяю вас, это единственный выход. Слишком многие помнят мисс Фэрбенк, которая, как вы помните, произвела большое впечатление. Возвратитесь в город как мисс Перчис, и вы представляете, сколько будет толков?

— Конечно, милорд. Но я не собираюсь возвращаться в Лондон. Мисс Фэрбенк умерла, исчезла. Мы забудем и ее, и ее выходки. Что же касается мисс Перчис, то с нее хватит Лондона. Она будет жить в деревне — образец добродетели. Не следует из-за меня мучиться укорами совести, милорд. Я могу позаботиться о себе.

Тут он улыбнулся:

— Мне не нужно напоминать об этом — я сейчас прямо из Эпсома.

— Ой, — она прикрыла рот рукой, — тогда вам все известно. Как мистер Мандевиль?

— Сердит на сотрясение мозга и местного доктора. Но именно поэтому я и примчался сюда. Не надо мне ничего рассказывать. Я не хочу знать, что случилось между вами и Мандевилем, но вы должны понимать: у вас нет иного выхода, кроме замужества. Проговорится хозяин, а может, и сам Мандевиль, хотя это вряд ли после встряски, которую вы ему устроили. А еще ваша глупая кузина и дядя, которые кричат обо всем прямо при слугах. Все остальное — мисс Фэрбенк и ее выходки, как вам угодно их называть, — все забудется, но это… Поверьте, я говорю как друг. Ваша единственная надежда — замужество.

— Вы слишком добры, — она уже взяла себя в руки, — но я не хочу вынужденной дружбы. Я уже говорила вам, что вы можете забыть про данное моим братьям обещание. Теперь, прошу, оставьте меня. Нам нечего больше сказать друг другу.

Он уже сердился; сердился, что ей не нужна его помощь, сердился, потому что любил. Он отвернулся от окна и подошел к ней.

— Тогда чудесно. Оставайтесь тут и хороните себя заживо. Предавайтесь благотворительности, гоняйте слуг, разводите собак… Что, что вы сказали?

— Не собак. Кошек или обезьян.

Он вдруг расхохотался.

— Дженни, опять я вспылил? Я опять перечил вам? Бабушка предупреждала меня. Почему я никогда вовремя не вспоминаю ее советов? Неужели вы не догадываетесь, что я люблю вас, люблю давно, пытался бороться с этим из чувства долга, мучил себя? Неужели вы не видите, что я именно поэтому хочу, чтобы вы вышли за меня замуж? К черту обещания, братьев, дядюшек и всех прочих. Кому дело до них и до вашего имени? Да если хотите, имейте хоть дюжину имен, только возьмите и мое. Примите меня, Дженни; простите меня. Я не умею говорить. Я с самого начала делал все неправильно, но поверьте, я люблю вас. Любил всегда.

Она подняла на него глаза:

— Даже когда без спросу взяла вашу лошадь? Признайтесь, тогда вы приняли меня за беспардонную девчонку.

— Да, но потом вы так посмотрели на меня, так осадили… Вы, простая гувернантка, малявка… Вы заставили меня разглядеть вас. После этого я не хочу смотреть ни на какую другую женщину. Выходите за меня, Дженни. Вы же не хотите, чтобы я сделался старым холостяком с невыносимым характером. Черт, я знаю, что означает ваша улыбка: у меня и так дурной характер. Это так, Дженни, я избалованный грубиян, который вас недостоин, но вы сможете исправить меня, сможете.

— А если я не справлюсь?

— Вы? Когда это вы не справлялись с делом, за которое брались? Вы подружились с моей бабушкой и приобрели врага (благослови вас Господь) в лице моей тети Бересфорд. Вы победили Мандевиля и обвели вокруг пальца своего дядю. Уж после этого неужели вы не справитесь со мной? Я буду грубияном, Дженни. Я буду сидеть допоздна за выпивкой с моими друзьями-политиками. Я буду приходить домой и бушевать после неудачных дебатов в парламенте, и вам придется успокаивать меня. Я хочу, чтобы вы всегда были со мной. Я буду очень любить вас, Дженни. Бабушка говорит, что женщины легко прощают. Можете ли вы простить меня и хоть чуть-чуть полюбить?

— Ваша бабушка, — сказала Дженнифер, — очень мудрая женщина. Я с удовольствием стану ее внучкой.

Он привлек ее к себе. Еще несколько лепестков упало на каминную полку. В маленькой комнате было очень тихо. Наконец он поднял голову и посмотрел на Дженнифер.

— И больше не убегайте, любимая.

Она улыбнулась, спросила:

— Убегать? Зачем?

Примечания

1

Кокни — лондонское просторечие. (Здесь и далее примечания переводчика).

2

Bons mots (франц.) — остроты.

3

Beau monde (франц.) — высший свет.

4

Demi-monde (франц.) — полусвет.

5

А merveille (франц.) — великолепно.

6

Моuе (франц.) — недовольная гримаса.

7

Олд Бейли (old Bailey) — здание центрального уголовного суда.

8

«Кипрский бал» — здесь: бал распутниц.

Content

Джейн Ходж
Сбежавшая невеста

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

Примечания