Сергей Анисимов

Вариант «Бис»

© Сергей Анисимов, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Предисловие к изданию 2024 года

Уважаемые читатели!

В далеком 2003 году, уже больше двадцати лет назад, увидела свет моя дебютная книга – «Вариант „Бис“». Сложно сказать, что именно побудило меня ее написать. Военных в моей семье хватало, но лично я был студентом гражданского медицинского института и планировал стать то ли акушером, то ли терапевтом – трудно найти более мирную специальность.

Впрочем, на моих полках стояли и дедовские книги, и купленные мной самим тома: вперемешку Еременко, Егоров, Василевский, Грабин, Муру, Яковлев и прочие – мемуары маршалов, генералов и главных конструкторов. Других тогда не издавали – до сайта Артема Драбкина «Я помню», его же прорывной книги «Я дрался на Т-34» и последовавших за ней книг воспоминаний рядовых и лейтенантов оставалось еще много лет.

Впереди книг на моей полке стояли уникальные журналы той эпохи, на которые я тратил кучу денег: «Гангут», «Бриз», «Наваль». Стояли блокноты с записями – несколько лет подряд я работал с литературой в Центральной библиотеке ВМФ, а ксероксов, сканеров и цифровых фотоаппаратов тогда не было, и выписки делались «традиционным методом».

С чего все это началось? В возрасте где-то десяти лет я прочитал взятую мамой в библиотеке книгу Зигмунда Перля «Боевые корабли» издания аж 1948 года – великолепную детскую книгу, из которой я впервые узнал про Саламин, Ютланд и Лейте. Она произвела на меня настолько глубокое впечатление, что, в общем-то, и определила значительную часть моей судьбы. Книгу удалось на что-то выменять, и я с удовольствием перечитывал ее потом много раз, пока не подрос и не перешел к более серьезным изданиям.

К трехсотлетию флота, с большой помпой праздновавшемуся в 1996 году, был объявлен конкурс работ курсантов военно-морских учебных заведений. Я написал эпический труд «Эволюция концепции боевого применения эскадренных миноносцев. 1892–1995», который изумленное руководство кафедры организации и тактики медицинской службы ВМФ подало на этот конкурс, – по всем признакам наш медицинский институт вполне подпадал под критерии участия.

Еще больше все обалдели, когда в институт из оргкомитета при соответствующей серьезной конторе пришли диплом с моим именем и денежная премия: первое место в конкурсе не присудили никому, третье досталось мне. Ко всему этому прилагался также весьма теплый отзыв начальника кафедры истории военно-морского искусства и военно-морской географии Военно-морской академии имени Н. Г. Кузнецова.

Полагаю, что далеко не последнюю роль сыграл контраст между темой моей работы и наименованием «военно-морского учебного заведения» на ее титульном листе, но вообще к делу я подошел серьезно, и получившаяся работа явно не была студенческим рефератом. Даже сейчас я оцениваю ее как самую настоящую научную работу.

Было мне тогда двадцать два года, и к этому времени мною была написана большая часть «Варианта “Бис”»… Лично у меня возникали ассоциации с котенком Цоппино из книги Джанни Родари: у меня натурально чесались руки, и я вечерами садился за уже появившийся в доме компьютер и печатал на синих страницах доминировавшего тогда редактора «Лексикон» отдельные эпизоды – сами по себе. Ни о какой книге я тогда не думал, просто писал для своего удовольствия.

Помню, что первой написанной мною фразой стала «Семнадцатиузловым ходом линейный крейсер шел всю ночь…», и всю эту главу я написал дней за десять. Потом написал про бой с «Мауритиусом», потом про оборону высоты окруженными пехотинцами, потом про подготовку англичан к генеральному морскому сражению, потом про то, как Покрышева отозвали из полка и повезли к Сталину, потом про самоходчиков…

Утром и днем у меня были лекции и студенческие «циклы» по больницам, вечером – работа в поликлинике и лаборатории, сильно вечером – английский язык на вечернем отделении университета, латиноамериканские танцы и спорт, и еще оставались время и силы копаться в книгах и писать про корабли и самолеты. В общем-то, такой образ жизни довольно хорошо подготовил меня к тому графику, по которому я жил все последующие годы и живу до сих пор.

Не помню, откуда тогда взялось слово «узел» для обозначения главы. Некоторые эпизоды были большими, другие много короче; одни были прямо связаны между собой, другие вроде бы нет. На главы это было не особо похоже, а слово «узел» и цифровая нумерация с делением (иногда) на подразделы показались мне более подходящими.

К 1999 году я уже не был студентом, был женат, работал и считал себя довольно взрослым человеком. К этому времени отдельные «узлы» совершенно отчетливо начали сливаться в сплетенный сюжет, и я впервые подумал, что баловство – это хорошо, но больно уж написанное начинает быть похожим на книгу. И уже прицельно начал писать «связки» и фрагменты текста, позволяющие перейти от одного эпизода к другому, выстраивающие их по времени и смыслу.

К слову, в течение всей работы над текстом я понятия не имел, как сюжет будет развиваться дальше: не выстраивал план, не прорабатывал описание героев и последовательность их действий, то есть не делал ничего, чему учат профессиональных литераторов. Писалось как-то само: если герои ввязывались в очередное сражение, то следующие двадцать страниц звенел булат и картечь визжала, а потом я с удивлением перечитывал то, во что все это вылилось. И так, кстати, у меня потом было с большинством написанных мной книг (кроме посвященных медицине, это отдельная история).

Однако я всегда стремился максимально внимательно прорабатывать технические детали по доступным мне источникам. Свободное владение английским языком и уже активный тогда Интернет были мне в помощь, а книги на двух языках я читал, без преувеличения, сотнями.

Соответственно, если в каком-то эпизоде эскадра перехватывала в Атлантике войсковой транспорт, то я мог потратить несколько вечеров, чтобы составить таблицу: какой конвой или одиночный войсковой транспорт находился в эти конкретные дни в океане, откуда он шел и куда кого вез. Я составлял таблицы по тому, как изменялись авиагруппы американских или британских авианосцев по месяцам, какие боевые корабли действовали в каком районе, и так далее на много пунктов. Некоторые из этих деталей я привожу в конце данного издания книги: надеюсь, они многим будут интересны. Многие другие, к сожалению, не сохранились.

Впрочем, вся эта работа все равно совершенно не спасла текст от многочисленных ошибок разного характера, по которым потом вволю и с удовольствием топтались настоящие знатоки.

К лету 1999 года работа над первым вариантом рукописи была закончена, и название «Вариант „Бис“» тоже родилось как-то само собой. Слово «бис» в середине ХХ века использовалось намного чаще, чем сейчас, и означало «вторично, еще раз», ну а «вариант» – это «вариант».

Что такое альтернативная история, я, кстати говоря, знал. «Человек в высоком замке» давно был классикой, фантастики на книжных полках хватало, но фантастика была как-то сама по себе, а конкретно альтернативная история – сама по себе. Последняя, во-первых, почти сплошь была англоязычной, а во-вторых, львиная ее доля была посвящена современности, и каждая вторая книга описывала, кстати, вторжение в Россию демократов и ликование освобождаемого русского народа по этому поводу. А знаменитая и неоднозначная книга под редакцией Роберта Коули «What if?» («Что, если?») вышла, кстати, только осенью 1999 года, и главы о Второй мировой войне в ней оказались довольно малоинтересными.

Летом 1999 года я перевел текст из «Лексикона» в Word, распечатал рукопись «Варианта» в нескольких экземплярах, приготовил синопсис и три пробника из разных глав, на две-три страницы каждый, и начал их отправлять и носить в издательства.

Надо сказать, что принята рукопись была достаточно тепло. Позже я узнал, что если письмо в издательство не подписано именем типа «Лев Толстой», то его могут выкинуть или стереть не читая, но мне как-то везло. По крайней мере, так мне казалось. Я получал положительный ответ сначала на синопсис и пробники, потом на рукопись целиком, со мной заключали договор, я дорабатывал текст рукописи по полученным замечаниям. Текст уходил на окончательную редактуру, корректуру, верстку; раз в несколько недель или месяцев на мои письма редакторы отвечали: «Да, все нормально, к Новому году выйдет!» Почему все эти слова я пишу сейчас во множественном числе? Да потому, что все это происходило несколько раз.

В общем-то, вся эта работа была довольно полезной. Текст рукописи «вылежался», я вносил в него важные исправления и уточнения, работал над стилем. Один из редакторов дал мне очень конкретный совет – делать эпизоды более компактными: «Что это такое: если заседание Генштаба, то на пятьдесят страниц, если бой, то на семьдесят пять. Сокращайте!» Совету я с благодарностью внял, и постепенно объем текста книги был заметно сокращен, что однозначно пошло ей на пользу. Причем не нужно думать, что были вырезаны какие-то интересные эпизоды, сокращение больше шло за счет рыхлости текста.

Впрочем, и это не защитило меня от будущих нападок некоторых читателей, считающих, что книга стала бы заметно лучше без лишних «лирических отступлений», если бы вообще целиком и полностью состояла из одних только непрерывных описаний боев и сражений.

В любом случае после полугода рабочего общения редактор очередного издательства сообщал мне, что на высшем уровне принято решение книгу из плана убрать как не соответствующую профилю издательства и не способную заинтересовать читателей. В общем-то, опасения издательств были вполне обоснованными. Первая книга молодого писателя. Совершенно нестандартный жанр. Вроде бы фантастика, но не про пришельцев, а почему-то про Великую Отечественную войну, о которой в советские времена были изданы многие тысячи книг, и никому они особо уже не нужны. И наши новые партнеры и друзья в каком-то неправильном свете выставлены – как бы за это чего не было.

Для одних издательств главным становился один из этих факторов, для других – иной, но результат был один: в течение четырех лет книга минимум трижды «выкидывалась из типографии» и еще несколько раз браковалась на более ранних этапах, но с уже подписанными договорами и т. д. Резюме одного из редакторов я запомнил на всю жизнь, мне тогда было дословно сказано: «Народу это не нужно. Народу нужны мемуары Маши Распутиной». Обижаться мне было не на что. Как говорится, в главном он был прав.

В те годы я активно участвовал в работе исторических интернет-форумов. Главными из них для меня были WWII–L и ВИФ-2. Первый из этих форумов был ассоциирован с одним из американских университетов, и его модератором был знаменитый Стефен Амброуз – автор множества исторических книг и сборников воспоминаний, сразу же ставших классикой. Участниками форума являлись преимущественно американские ветераны Второй мировой войны (реже энтузиасты истории типа меня), и общение на нем было очень интересным.

Мне запомнилась одна история: в ходе одного из обсуждений я упомянул о ненависти, которую советские люди испытывали в годы войны к немецким оккупантам, и эти слова вызвали глубочайшее и искреннее возмущение участников. Чего-то не понимая, я привел несколько лежащих на поверхности примеров из американской истории (самым ярким, помнится, было «Убивайте японцев! Убивайте японцев! Убивайте больше японцев!» адмирала Хэлси и пара подобных таких же), но реакцией на это было совершенно единодушное: «Но ведь это же совсем другое дело!»

Все шло к тому, что меня исключат из числа участников, но Стефен Амброуз приглушил страсти, написав, что дело, очевидно, в не очень удачном выборе мной слов на не родном для меня языке. К сожалению, профессор Амброуз рано ушел из жизни, и его последние годы были омрачены развязанной против него кампанией бредовых обвинений в том, что он «украл славу у американских ветеранов», чьи воспоминания он использовал в своих книгах и тем стал более знаменит, чем они. Но для меня общение с ним являлось большой честью, и я всегда вспоминаю его форум с большой теплотой.

На российском форуме ВИФ-2 (ВИФ расшифровывалось как «военно-исторический форум») страстей кипело не меньше, а в разы больше. Ветерана Великой Отечественной войны на форуме я помню только одного, хотя ветераны Афганистана, Таджикистана и Чечни среди участников имелись. Но большая часть участников ВИФа являлась не ветеранами, а фанатами военной истории всех эпох, во всех ее проявлениях. Именно здесь (и, наверное, почти только здесь) можно было вперемешку задать вопросы о Русско-турецкой, Русско-японской или Пунической войне и быстро получить ответы или ссылки. Можно было прочитать военную байку или скачать отсканированную кем-то фотографию уникального танка.

Иногда довольно простые вопросы вызывали на форуме реальную бурю, ветка обсуждения расползалась в разные стороны, а весьма уважаемые всеми фанаты «заклепкометрии» (как это там называлось) начинали переходить на личности. Это на местном языке называлось «дать залп гвардейских говнометов». Тогда проснувшиеся модераторы сносили ветку в архив, и на пару дней на форуме становилось чуть спокойнее: кто-то тихо обсуждал слонов Ганнибала, кто-то – крейсера Скотта, кто-то – танки Жукова.

В общем, жизнь на форуме кипела непрерывно, во многом благодаря участию в ней десятков и десятков очень интересных людей, многие из которых к сегодняшнему дню знакомы, без преувеличения, всем любителям военной истории в нашей стране. Среди них Р. Алиев, Р. Алымов, С. Буркатовский, А. Драбкин, Б. Иринчеев, А. Исаев, И. Кошкин, А. Мартьянов, И. Николаев, А. Уланов, Р. Храпчевский и многие другие. Там же я встретил очень хороших товарищей, в первую очередь ветерана Афганистана Бориса Седова, известного среди друзей как Сквознячок.

В один из дней я создал на ВИФе пост с заглавными словами «Вот такой вот кусок текста» и выложил эпизод с боем самоходчиков. В течение следующей недели обсуждение шло нон-стоп, и помимо общих и совершенно обоснованных обвинений в том, что я ничего не понимаю в бронетехнике, тактике и истории, прозвучали и радикально разнящиеся мнения. В то время как одни утверждали, что не-ветеран вообще не должен, не имеет права писать художественную литературу о войне, другие спрашивали: «Где купить?»

Хочу напомнить, что в 2001–2002 годах именно художественная литература о Второй мировой войне действительно практически не писалась и не издавалась. Считалось, что читателям вполне достаточно книг знаменитых писателей-фронтовиков и современной литературы технического профиля.

В течение следующего года я изредка выкладывал на ВИФе отдельные фрагменты текста, и часто это вызывало очень активное обсуждение. Особенно горячим оно стало, когда участникам форума стало ясно, что речь идет не просто о рассказе о войне, а о фантастике. В общем-то, это было очевидным при первом же упоминании «Советского Союза», «Кронштадта» и «Чапаева» – кораблей, которые в реальности достроены не были.

Помощь доброжелательных участников форума ВИФ‐2 оказалась для меня реально неоценимой – она позволила избавиться от многих смешных ошибок. Увы, их все равно осталось довольно много: уровень моих знаний, разумеется, даже приблизительно несравним со знаниями специалистов по танковой броне или авиамоторостроению, которые комментировали потом текст книги.

Доходило, впрочем, и до анекдотов. Например, очень интересным было обсуждение того, какая машина должна была стать палубным пикирующим бомбардировщиком «Чапаева» в 1944 году. В том, что это должен был быть бомбардировщик Сухого, все со мной согласились. Но то, что я указал Су-6, многих глубоко возмутило, и мне четко и предметно доказали, что это должен был быть Су-4. А то, что я этого не понимаю, – очевидный признак моего невладения темой.

Я послушно исправил в тексте Су-6 на Су-4. Но, кстати, год спустя почти те же самые люди и почти теми же самыми словами предметно доказали, что это должен был быть, конечно же, Су-6, и то, что я этого не понимаю, – очевидный признак моего продолжающегося невладения темой. В общем, при очередном переиздании в книге вновь появился Су‐6, и пока он в ней остается, потому что третьего обсуждения той же темы уже не было.

В начале 2003 года как-то так совпало, что сразу несколько человек, включая участника форума ВИФ-2 Романа Храпчевского (автора важных работ по истории Золотой Орды и военному искусству монголов), с очень короткими интервалами рассказали руководству московского издательства АСТ о рукописи «Варианта „Бис“». Насколько я помню пересказ произошедшего, редактор отбивался и читать пробники никому не известного автора все равно не хотел, но его заставили. Прочитав пробники, редактор сказал «Гм…» и затребовал кусок текста побольше, а прочитав его – рукопись целиком.

В общем, некоторое время спустя АСТ заключило со мной очередной договор на издание книги. Я отнесся к этому уже спокойно, потому что к тому времени, как описано выше, проходил этот этап уже много раз. Однако у АСТ шли две книжные серии, куда нестандартная книга «ложилась»: «Звездный лабиринт» (ЗЛ) с очень разнообразной фантастикой отечественных авторов и не менее популярная «черно-оранжевая» серия ВИБ – «Военно-историческая библиотека».

Летом 2003 года «Вариант „Бис“» вышел небольшим тиражом сразу в двух этих сериях. Огромную работу над рукописью провел редактор Владислав Гончаров, и я очень рад, что и столько лет спустя он находится в команде, работавшей над новым изданием книги.

Суперобложка в ВИБ оказалась скучная и занудная, и в целях экономии в книгу не вошла подготовленная вкладка с фотографиями летчиков и кораблей, а также с картой с изображением линии фронта в Европе. Зато в ЗЛ обложка была яркая и бросающаяся в глаза: на ней изображалось перекошенное криком лицо японского (?) летчика в шлемофоне и как бы истребители «Зеро», проносящиеся над горящим и кренящимся линкором в гавани Перл-Харбора (?). И там и там также имелось несколько довольно грубо нарисованных схем боевых кораблей и одного самолета, и приводились их названия.

Тексту книги предшествовало очень теплое предисловие, написанное известным фантастом Владимиром Васильевым, на которого рукопись произвела сильное впечатление, заканчивалось предисловие громкими словами: «Браво, Сергей!»

В течение следующих шести месяцев после выхода книги слова «Вариант „Бис“» мелькали в ленте «Рамблера» бурным потоком: книгу обсуждали на всех возможных сайтах любители истории и любители фантастики, писались многие сотни отзывов и рецензий. Часть из них была, разумеется, откровенно ругательной, довольно многие писались в стиле «поскольку пушка Д-5С-85 на дистанции 550 метров снарядом БР-365 пробивала по нормали максимум 110 миллиметров брони, а Анисимов написал 105, то он лох, а книга его плохая».

Многие другие отзывы были для меня не менее полезными, и к 2006 году в переработанном издании книги многие ошибки и ляпы были мной исправлены. Но пока что АСТ подряд выпускало одну допечатку за другой, а в их кильватере следовали пиратские сетевые библиотеки – положительные отзывы все же преобладали. В плюс мне ставили даже такую деталь, как «мозаичную» структуру сюжета, в которой полностью независимые сначала линии повествования начинают постепенно переплетаться, а концу книги сливаются вместе. Этот прием я потом использовал несколько раз.

Вышедшая в 2003 году после четырех лет ненужности книга оказалась теперь востребована и принята, найдя весьма обширный круг читателей самого разного возраста и самых разных профессий. Большое спасибо им всем, это действительно было очень важно для меня тогда и очень важно теперь! Несмотря на то, в каком однозначно юном возрасте я написал «Вариант „Бис“», эта книга оказалась достаточно зрелой, чтобы зацепить читателей старшего поколения, и вместе с тем достаточно динамичной и неоднозначной, чтобы не быть быстро забытой молодыми.

С большим удовлетворением в АСТ восприняли и премию «Интерпресскон», которую в 2004 году неожиданно для меня присудили роману «Вариант „Бис“» в категории «Дебютная книга»; диплом к премии подписал сам Борис Стругацкий. Получалось, что риск издательства полностью окупился, и я искренне благодарен за то, что они тогда пошли на него. Переданный мне через издательство символ премии – каменный кубик в захвате металлических пальцев – стоит с тех пор на моей полке.

В последующие годы я имел удовольствие много работать для проекта Артема Драбкина «Я помню» в качестве литературного редактора солдатских воспоминаний и интервью. Вовсе не все победившие в войне советские солдаты являлись образованными и грамотными людьми, и эта работа была совершенно необходима для того, чтобы память об их подвиге жила в сердцах растущих сейчас поколений.

Первая из отредактированных мной книг (Евгений Бессонов, «Записки командира танкового десанта») вышла в том же 2003 году, и неожиданно оказалось, что и жанр «солдатские дневники» также чрезвычайно востребован не только в нашей стране, но и во всем мире. По моим подсчетам, одна только эта книга Е. Бессонова была издана за последующие несколько лет минимум восемь раз на трех языках (включая английский и греческий), а за ней последовали многие десятки других книг.

Я не знаю, что мешало нашему МИД перевести за государственный счет книги лучших наших писателей-фронтовиков и бесплатно разослать их в библиотеки по всему миру, чтобы хоть как-то бороться с уже набиравшей ход машиной антироссийской пропаганды. Вместо них эту работу выполнил сын ветерана Артем Драбкин, и то, что на полках отечественных книжных магазинов растущая серия «Я дрался…» прочно завоевала устойчивое место, – это только половина его заслуг перед страной.

Не менее важно то, что благодаря работе Артема Драбкина начали последовательно выходить на английском, греческом, норвежском, чешском языках книги советских танкистов, летчиков и артиллеристов, с огромным трудом и с огромными жертвами, но совершенно безоговорочно победивших лучшую армию мира и навсегда, как тогда казалось, освободивших мир от фашизма. Очень важно то, что эти книги наконец-то чуть потеснили на полках книжных магазинов Лондона, Нью-Йорка и Праги слитную когорту авторов, представляющих как наших союзников («Вот как мы победили всех врагов. Какие русские, о чем вы?»), так и противников («Вот как мы героически побеждали большевистских недочеловеков. Что значит „закончилась в Берлине?“»).

Вся эта работа имела для меня огромное значение: сотни прочитанных и проработанных мной интервью и полноценных мемуаров рядовых, лейтенантов и капитанов окончательно сформировали мой взгляд на эпоху. В жизни действительно происходит много такого, чего не придумает ни один писатель. Десятки раз, читая описания человеческих судеб, я говорил себе, что, напиши я такое, мне бы твердо сказали: «Это уж слишком, это уже совсем нереально». Впрочем, это касается и всей истории в целом, и уж особенно нашей собственной истории.

Одним из доступных онлайн приложений к книге, которую вы сейчас держите в руках, является талантливая короткая юмореска Андрея Уланова, пунктирно описывающая всего лишь одну военную операцию Второй мировой войны, которая при взгляде со стороны казалась бы комедией ошибок и нагромождением нелепостей, не являйся она на самом деле наполненной тысячами человеческих смертей трагической страницей самой реальной истории. А история, конечно, полна и гораздо более масштабных примеров.

В течение двадцати лет роман «Вариант „Бис“» переиздавался много раз: сначала в АСТ, потом в «Лениздате», потом в выросшем из него издательском доме «Ленинград». При этом петербургские издания выходили с очень интересными и красивыми обложками. Судя по всему, эта книга действительно запустила целое направление в современной отечественной литературе: за прошедшие с 2003 года два десятилетия появились писатели, специализирующиеся именно в этом жанре; другие обращаются к нему реже или чаще.

В любом случае альтернативная история является литературным направлением, дающим огромный простор для фантазии авторов, но предъявляющим высокие требования к проработке технических деталей, сбалансированности сюжета и к соответствию стилю описываемой эпохи. Хочется надеяться, что книга, которую вы читаете, до сих пор отвечает им и способна вызвать ваш интерес, а внесенные в это издание авторские исправления, новые комментарии и добавленные приложения к исходному тексту (в том числе доступные онлайн) доставят вам удовольствие.

С уважением ко всем моим читателям,

Сергей Анисимов, 2024 год

Автор выражает глубокую благодарность участникам военно-исторических интернет-форумов ВИФ-2НЕ (Россия) и WWII–L (США)

Моей Наташе

Конечно, вовсе не каждый русский солдат был убийцей или насильником, просто большинство из них.

Из выступления

доктора Вильяма Пиерса,

США, март 1998 года

Дебют

Узел 1.0

Июнь-июль 1944 года

Часть событий, развивавшихся в распадающейся на части Европе, долгое время ни у кого не ассоциировалась с чем-то действительно значительным. Почти до самого начала этого грандиозного поворота ни один аналитик ни одной из воюющих сторон не сумел его предугадать. Позже сам поворот стали называть «Большой попыткой» – кстати, это название придумал американец, причем штатский. В советских военных кругах его еще долго называли нейтральным словом «вариант» – термином, ни к чему не обязывающим и не вызывающим побочных ассоциаций.

Факты были. Их было, наверное, даже слишком много, чтобы оставить равнодушными профессиональных прогнозистов, но ни у кого они так и не сложились в единое целое. Все мы бываем догадливы задним умом, но до определенного момента вполне ясное, казалось бы, направление развития событий никого не волновало. Чрезвычайно важная военная информация, которая могла бы привлечь к себе внимание специалистов, просто не была интерпретирована должным образом, если уж выражаться совсем напыщенной терминологией.

В июне сорок четвертого года на аэродром, где базировался 159-й истребительный авиаполк, пришел запечатанный пакет на имя подполковника Покрышева. Один из многих за день, этот пакет не сопровождался какими-то из ряда вон выходящими мерами секретности или чем-то подобным. Однако содержание пакета, вскрытого в течение уставных сорока пяти минут, заставило подполковника выругаться столь грубо, что даже привыкший к далеко не нежным выражениям дежурный удивленно поднял голову.

Командир полка, хромая, выскочил из штабного домика с пробитой осколками крышей, запрыгнул в ожидающий его «додж», который в полку по привычке называли трофейным, и помчался на летное поле, куда один за другим садились «лавочкины» возвращающейся с задания эскадрильи.

«Додж» был, разумеется, американским, но наглый старшина аэродромного батальона еще осенью угнал его у остановившейся неподалеку танковой части, и за два часа, прошедших до прибытия разгневанного майора-танкиста, машину успели перекрасить, намалевать на борту взятый с потолка номер, обсыпать пылью и прострелить борт из пистолета, придав новенькому транспортному средству донельзя заслуженный вид. В общем, все получилось шито-крыто, и «додж» с тех пор верой и правдой служил самому Покрышеву, с чистым сердцем экспроприировавшему его у автороты.

Когда подполковник подрулил к зоне рассредоточения, разгоряченные боем летчики уже покинули свои машины и теперь собирались в кучку, обмениваясь куревом. Подбегающего подполковника приветствовали усталыми взмахами рук – после третьего за день вылета сил хотя бы на формальную субординацию не оставалось совсем.

– Ну как?

Командир не ходил в вылеты со всеми. Да и вообще за пару часов светлого времени суток обстановка успела смениться тридцать три раза, и информация из первых рук не могла быть заменена никаким радио.

– А-а… – Высокий капитан с небритым лицом и запавшими глазами безнадежно махнул рукой. – Всё так же. Клубок.

Фронт находился в подвешенном состоянии – ни оборона, ни наступление; драться, благодаря летней погоде, приходилось иногда по четыре раза в день и в полную силу[1]. Основная нота в настроении летчиков была: «До каких же пор?!» И вторая: «Держаться!»

– Вершинина завалили на вираже, я того типа видел. Ни шеврона, ни змейки вроде нет, а на хвосте ма-а-ленькая такая зеленая розеточка, понимаешь?[2]

– Что, и розеточку разглядел?

– Ну! Я вот на столько его не задел, морду, так переворотом ведь ушел… Над Жорой парашюта не было… А ведь ты знаешь, какой он летчик… был…

– Думаешь, опять «желтый» перекрасился? – невесело усмехнулся Покрышев.

Пресловутый «девятнадцатый желтый» был бичом Ленинградского фронта и приобрел в фольклоре свойства уже почти легендарные[3].

– А черт его знает… Мог, по идее. Дима вон зато сразу двоих ущучил. Не веришь?

– Верю, я наземников уже слышал. Молоток! – Подполковник хлопнул по плечу молодого смущенного парня в погонах младшего лейтенанта. – Лихо растешь!

Небритый комэск глубоко затянулся и, плюнув на окурок, бросил его себе под ноги.

– Так что, командир, нас теперь семеро, да Груня безлошадный ходит. Еще пара таких дней, и сточимся, становись на профилактику.

– А отойдем-ка, Петя, поговорим в сторонке…

Подполковник цепко ухватил его за рукав и потянул к своей машине. Пройдя отделяющие от нее метры и достав еще по одной папиросе, оба разом остановились, закуривая.

– Меня отзывают, – просто сказал Покрышев. – В распоряжение штаба армии, чтоб его… Самое время.

Капитан изумленно посмотрел на него, не нашел что сказать и еще раз сплюнул.

– Вызывают или все-таки отзывают? – наконец переспросил он. – Ты уверен?

– Да какое там… – Покрышев махнул почти с той же интонацией в жесте, что и сам комэск две минуты назад. – Оставляю тебе полк, пока не утвердят, потом видно будет.

– Нет, ну, может, на дивизию?

– Может, и так… – Подполковник наклонил голову, словно прислушиваясь к себе. – На нашей Матвеев уже год командир. Но куда меня дернут, одному Богу известно…

– Ты, я да ребята – мы сколько уж вместе… Куда же ты без нас?.. – В голосе капитана впервые появилась растерянность. – Может, можно что-нибудь сделать?..

– Брось, Петя, не мальчик. Если сказано, – Покрышев глубоко затянулся, прищурившись, – значит, сделано. Пошли.

Он завел автомобиль, рывком подрулил к группе ожидающих летчиков, которые один за другим попрыгали на заднее сиденье и раму запасного колеса, и погнал по короткой дороге к штабному домику.

За полтора года войны когда-то красивый сельский район провинциального польского воеводства превратился в развороченную всеми видами оружия «пересеченную местность», и здешние грунтовки были далеки от идеального состояния.

Подъехав к штабу, Покрышев резко затормозил, так что сидящих и висящих летчиков мотнуло вперед. Ни один человек, однако, не ругнулся. По лицу командира они понимали, что произошло что-то серьезное.

Часа через два слух об уходе командира распространился по эскадрильям. Командирский механик ругался на то и дело подбегавших за новостями бездельников, отвлекающих его от подготовки «яка» – «бортовой единицы» – к вылету, хотя уже стало известно, что Покрышев улетит только завтра.

Подполковник в это время сидел в штабе с офицерами, составлявшими костяк полка, и мрачно сдавал дела. Бюрократии хватало, но работа штаба была налажена им отлично, и у летчиков имелась возможность пренебречь крючкотворством. Поэтому сдача прошла быстро и формально.

В страдную пору, как сейчас, в полку нередко оставались незанятыми штатные должности штурмана, помощника по воздушно-стрелковой службе[4] и прочие. При составе эскадрилий в семь-восемь машин номинально они как бы сохранялись, но на расписание вылетов уже не влияли. От временно вставшего на полк комэска эскадрилью принял один из опытных старших летчиков, и деловой разговор быстро перешел в молчаливое выпивание в узком кругу.

Следующим утром Покрышев на построении официально объявил личному составу о своем отзыве, вступлении капитана Лихолетова[5] в должность временно исполняющего обязанности командира полка, поцеловал, с трудом преклонив колено, выцветшее полковое знамя и улетел на своем «яке» специальной сборки, ни разу не обернувшись.

В штабе воздушной армии его приняли тепло, но причину вызова сами не знали, продемонстрировав еще один приказ с требованием отозвать подполковника Покрышева в распоряжение Главного управления ВВС.

Половину дня он проболтался у штаба, а потом на аэродроме приземлился громоздкий ТБ-3, и Покрышеву порекомендовали отправляться на нем в Москву – его, дескать, встретят. Истребитель пришлось оставить под личное обещание командарма сохранить самолет в целости и сохранности – переделанную специально под ноги командира полка машину[6] ставить в строй в любом случае было нерационально, тем более что через аэродром, где базировался штаб воздушной армии, ежедневно проходило полтора десятка перегоняемых самолетов.

До Москвы подполковник летел в окружении каких-то ящиков, курьеров штаба армии, технических специалистов, приемщиков техники и пары лейтенантов – штурманов бомбардировщиков, отправленных на краткосрочные курсы. Почти все время полета он проспал. Мысли о том, зачем его вызывают, почти не посещали: трижды Героев не бывает, расстреливать больших поводов не было, да и обставили бы это иначе. Значит, назначение, а куда – бог его знает.

Старый бомбардировщик, переделанный в транспортную машину, добрался до Москвы только глубокой ночью, после двух дозаправок. Покрышева действительно встречали, и черная эмка отвезла его по ночной Москве в здание Главупра.

Москва его поразила. Город блестел и светился, вылизанный летним дождем. Люди ходили, казалось, не зная о том, что идет война.

Его встретил вымотанный лейтенант, зарегистрировал документы, выдал направление в гостиницу (почему-то наркомата авиационной промышленности) и передал требование Новикова[7] – явиться завтра к девяти ровно.

Утром за ним снова прислали машину и отвезли в управление, где подполковник провел полчаса в пустой приемной. В девять вызвали, но не в кабинет, а в коридор, и адъютант главмаршала спустился с Покрышевым обратно на улицу, где ждала очередная машина.

Поездку Покрышев воспринял с некоторым напряжением, но, насколько он предполагал, «арест по прибытии» обставлялся совсем не так. Не слишком хорошо зная Москву, он понял, куда его везут, только тогда, когда машина вылетела на мост и из-за тесноты домов высунулась громадина колокольни Ивана Великого. Снова подумалось о награждении, причем раз Москва – значит, Ленина. Но нет, опять не было похоже. Адъютант же молчал всю дорогу, как воды в рот набрал.

Подъехали к воротам. Это были не Спасские, а какие-то с другой стороны Кремля, их названия полковник не знал. Подтянутый капитан госбезопасности – малиновый околыш, внимательное спокойное лицо – проверил документы у всех троих: шофера, адъютанта и самого Покрышева. Две Золотые Звезды и прочий иконостас на кителе подполковника, судя по всему, не произвели на него никакого впечатления. Возможно, каждый день такое видит. Второй офицер, точная копия первого, молча стоял с другой стороны автомобиля, просто разглядывая находящихся внутри.

Наконец проверяющий откозырял, распрямившись, и они проехали внутрь, за ворота. Машина повернула куда-то налево, въехала еще в одни ворота, на этот раз нормальные, решетчатые. Опять проверка документов, такая же вежливая и тщательная – «Можете следовать». Еще несколько минут, и эмка остановилась у бокового подъезда желто-белого пятиэтажного здания.

На входе документы не смотрели, но внутри, на первом этаже, всех троих остановили и снова проверили все бумаги. Покрышев все более проникался сознанием того, что происходит нечто очень важное, но оно происходило так быстро, что как-то по-особенному взволноваться он не успел.

– Товарищ подполковник, – обратился к нему очередной капитан. – Попрошу сдать оружие на хранение. На выходе вы сможете получить его здесь же.

Покрышев расстегнул кобуру и вынул свой ТТ, подав его капитану, но тот покачал головой, и пришлось снимать и отдавать всю портупею с кобурой. Напротив услужливо стояло высокое зеркало в тяжелой, темного дерева раме, и он тщательно заправился, затянувшись в обтяг, как молодой.

– Прошу за мной.

Худой и высокий лейтенант повел их с молчаливым адъютантом по коридорам. Вышли на узкую лестницу, Покрышев обратил внимание, что на каждом этаже у дверного проема стоял парный пост. Поднялись на несколько этажей. Наверху их встретил уже полковник, проверил подписанные пропуска сам, дал проверить часовым, после чего, наконец, пропустил в коридор.

Несмотря на его ширину, сюда вело всего несколько дверей. Полковник, шедший впереди, вежливо приоткрыл ближнюю. Они вошли в приемную с двумя столами и диванами вдоль стен. Дежурный в форме с погонами майора государственной безопасности указал адъютанту на диван, и тот сел с непроницаемо каменным лицом. Покрышев остался стоять – единственный посреди комнаты.

Через мгновение дверь между столами приоткрылась, и невысокий человек в гражданском костюме вышел, сказав: «Подполковник Покрышев, проходите, вас ждут».

Покрышев был профессионалом, и несомненный профессионализм охраны интерпретировал совершенно точно. «Уничтожение ведущего способствует поражению группы» – что ж, эта простая вводная верна отнюдь не только для условий воздушного боя.

Мысленно перекрестившись, подполковник вошел, уже готовый к тому, что увидит. Не зная, как себя вести, он четко остановился и замер перед стоящим напротив него человеком в кителе защитного цвета без знаков различия.

В комнате кроме Сталина находились еще Новиков в маршальском мундире, генерал-лейтенант с летными эмблемами и двое в военно-морской форме – полковник со знаками морской авиации и строгий, с хищным лицом, высокий адмирал с единственной крупной звездой на погонах.

– Здравствуйте, товарищ Покрышев…

Подполковнику еще ни разу не приходилось видеть Сталина вблизи: на обоих вручениях ему звезд Героя вождь не присутствовал, хотя второе проводилось прямо в Кремле. Поэтому Покрышева чуть-чуть удивило, что Сталин, вопреки общему мнению, говорил почти без акцента, просто очень мягко ставил слова – так не принято.

– Здравствуйте, товарищ Сталин, – ответил он и сбился, не зная, надо ли приветствовать остальных.

Все собравшиеся, кроме самого Сталина, сидели за широким прямоугольным столом с разложенными папками. Новиков улыбнулся ему: не тушуйся, мол. Остальные смотрели без всякого выражения, как с недосыпа.

– Садитесь, товарищ Покрышев. Вот сюда, напротив. – Сталин замолчал, дожидаясь, пока подполковник усядется и повернется к нему. – Мы вас пригласили, товарищ Покрышев, чтобы предложить вам интересное и важное дело…

Он развернулся на пятке и пошел, аккуратно ступая, в обход стола.

– Сразу скажем, дело новое и трудное, но мы решили, что вы именно тот, – Сталин сделал резкое ударение посреди фразы, и Покрышев опять подумал, что так в русском языке не делают, – человек, который может с ним, с этим делом, справиться.

Он снова остановился и пристально посмотрел на подполковника, ожидая, возможно, какого-то комментария, но тот не нашелся что сказать, и Сталин продолжил:

– Речь идет о создании летной части, но не совсем обычной. Она нужна для нашего нового авианосца, и ее задача – бить любого противника, чтобы ни один враг ни в одной стране мира, ни Рихтгофены, ни Удэты, не смогли пройти к охраняемым этой частью кораблям нашего флота. Такая часть, – Сталин начал мягко жестикулировать, снова направившись в обход стола, – должна состоять из лучших, самых опытных летчиков-истребителей. И именно вам, – он указал на Покрышева, – мы предлагаем заняться ее созданием. Что вы нам на это скажете?

– Товарищ Сталин, – осторожно заметил подполковник, – возможно, я не совсем понимаю, но разве не военно-морская авиация занимается охраной кораблей флота?

– Я вижу, вы действительно еще не понимаете, – очень по-доброму улыбнулся Сталин. – Товарищ Кузнецов, будьте любезны, введите товарища Покрышева в курс дела.

Адмирал флота раскрыл перед собой папку, но говорить начал, глядя прямо на подполковника, ровным и спокойным голосом:

– Война не позволила нам реализовать программу «Большого океанского флота». Она реализована лишь частично. Она реализована с опозданием. Но она не была отвергнута полностью. В этом году вступают в строй первые ее корабли, в числе которых линейные корабли и линейные крейсера. Для охраны тяжелых кораблей на переходах и придания им боевой устойчивости головной легкий крейсер проекта шестьдесят восемь был закончен как легкий авианосец. Название авианосца – «Чапаев».

Его технические характеристики вам знать необязательно, за исключением единственной: на борту будут находиться сорок пять самолетов, преимущественно истребителей. Даже один современный тяжелый авианосец может поднять в воздух до девяноста самолетов: торпедоносцев, истребителей, пикировщиков.

Задачей авиагруппы «Чапаева», то есть тех машин, которые он будет нести, станет их уничтожение. Подумайте сами, какого класса летчики должны быть в авиагруппе «Чапаева», если заранее известно, что на каждого придется минимум по четыре противника. И если прорвутся хотя бы несколько из них, линейные корабли могут не выдержать удара.

Покрышев обратил внимание, что при каждой фразе адмирала Сталин кивал.

– Морская авиация – это сильный и надежный вид оружия, но в ее составе просто нет достаточного количества летчиков-истребителей требуемого класса. Вещь, которую вы, на мой взгляд, не понимаете, – это то, что вам дается полный карт-бланш. Любая фамилия, которую вы назовете, будет немедленно внесена в соответствующий список, и нужный человек будет отозван для работы здесь, в комплектующейся авиагруппе. Любая, понятно?

– В наших военно-воздушных силах, – произнес Сталин, снова остановившись, – есть много асов не хуже германских. Если их всех собрать вместе, перед ними не устоит ни один хваленый гитлеровский прихвостень! И никто другой!

В течение нескольких секунд Покрышев лихорадочно размышлял о перспективах, которые открывает получаемый карт-бланш. Да, это слово он знал.

Сталин не дал подполковнику додумать, указав на него согнутым пальцем.

– Какие фамилии вы могли бы назвать, товарищ Покрышев? Что вы молчите?

– Алелюхин[8], Речкалов…[9] – медленно и очень осторожно начал перечислять он. «Ох, сейчас даст мне маршал!» – Кожедуб, Покрышкин, Глинка, Султан…

– Очень хорошо, товарищ Покрышев… Товарищ Клемин, вы записываете? Я думаю, у вас будет достаточно времени, чтобы подготовить полный список. Подумайте еще раз, и очень хорошо подумайте. Я вижу, вы очень боитесь обидеть товарища Новикова? Не бойтесь. Товарищ Новиков полностью понимает всю важность, всю значимость для нас тщательного подбора кадров. Не правда ли, товарищ главный маршал авиации?

– Так точно, товарищ Сталин, – широко улыбнувшись, ответил Новиков, груболицый и тяжелый, как бомбовоз.

– Товарищ Новиков рекомендовал вас как выдающегося тактика. Мы знаем о ваших победах, но не это стало причиной выбора. Сейчас нам нужен именно тактик, товарищ Покрышев. Но вы нам так и не сказали, согласны ли вы принять эту должность, справитесь ли вы?

– Так точно, товарищ Сталин, согласен. – «Хм, попробовал бы я сказать иначе, доброту бы как рукой сняло… Но зачем, когда так, похоже, невиданно повезло?» – Я уверен, что справлюсь.

– А мы вам поможем. Товарищ Федоровский, вы прикрепляетесь к товарищу Покрышеву как командир объекта «Утес» и специалист по применению морской авиации.

Сталин продолжал говорить очень мягко, почти с кошачьими интонациями, лишь местами в его речи проскальзывали жесткие нотки.

– Товарищ Покрышев, работать вам придется вместе, надеюсь, что вы сработаетесь. Помните, подбор людей – важнейшая часть любого задания. Это мы поручаем вам и очень надеемся, что вы нас не подведете…

– Не подведу, товарищ Сталин.

По спине и коленям подполковника помимо воли побежали целые стада мурашек. Представить, что станет с человеком, имевшим несчастье говорить с вождем и потом подвести его и страну, было несложно.

Все одновременно встали, по каким-то незаметным Покрышеву признакам поняв, что совещание окончено. Попрощавшись, один за другим военные вышли из огромного кабинета, в дверях адмирал вежливо пропустил подполковника вперед.

В приемной все остановились.

– Подполковник, на два слова, – сказал хищнолицый.

Они отошли в угол, чуть подальше от адъютантов.

– Эти корабли строила вся страна, и много лет. Один линкор – это три танковые армии по стали и пять по времени. – Он наклонился к самому уху. – Эти корабли пойдут в дело, подполковник. Я вас сам прошу: пожалуйста, сделайте всё. Их никто не должен тронуть.

Пораженный Покрышев смог только кивнуть. Адмирал уже развернулся, когда он коснулся сзади его руки. Тот повернул голову, взглянул в лицо.

Таким же тихим голосом подполковник произнес:

– Поверьте мне, я сделаю все возможное.

Кузнецов кивнул, как будто ему хватило.

Уже спускаясь вместе с остальными вниз по лестнице, подполковник Покрышев вдруг ясно понял, что его так давило все время разговора. Это была неискренность. Все улыбки там, наверху, все это подчеркнутое внимание к его словам, все эти «товарищ Покрышев…», «товарищ Кузнецов…» были ненастоящими. То есть, несомненно, все сказанное сегодня было правдой, и все присутствующие полностью участвовали в событиях и готовы были выполнить все указания любимого товарища Сталина не за страх, а за совесть, но все же…

Покрышева не оставляло странное чувство, что все произошедшее было тщательно отрежиссированным спектаклем с четко определенными ролями для каждого участника. Все знали, что делать, но выглядело это настолько ненатурально, что просто бросалось в глаза. Так иногда случается в театре, когда актер вдруг скажет что-нибудь так, что становится неловко и хочется отвернуться. Только адмирал флота казался реальным, цельным человеком. Именно от его слов тяжесть ушла, осталась только усталость от спавшего напряжения.

Внизу он получил оружие, и Новиков сел в машину вместе с ним. Они поехали обратно в управление ВВС, позади держалась машина с незнакомым ему генерал-лейтенантом авиации и морским полковником. После выезда за ворота Кремля впереди пристроилась еще одна машина, с охраной.

– Все понял? – спросил его Новиков, как только они пересекли мост, отделив себя от всего произошедшего в кремлевских стенах.

Покрышеву стало немного стыдно за свои мысли. Главмаршал был честным и сердечным человеком, и если он вел себя в присутствии Сталина как-то не так, то наверняка на это были веские причины.

– Так точно, товарищ главный маршал, понял, – вздохнул он.

– Не вздыхай, голова садовая… – дружески ткнул его в плечо Новиков. – Сотни человек о таком бы мечтали. Сейчас с Федоровским и Валерианом Федоровичем сядем и будем делать дело, понятно?

Они подкатили к воротам управления, машина охраны остановилась, перекрыв улицу, и ее пришлось объезжать.

Следующие четыре часа и полдня за ними были проведены в ругани. Сидя в комнате, пепельницы в которой переполнялись минут за сорок, четверо летунов сводили элиту морской и армейской авиации страны в списки. Эти списки исчеркивались, мялись и переписывались, постепенно очерчивая костяк части, которая должна была зачем-то задавить всех. Это, опять же неизвестно почему, считалось более важным, чем оголение фронта, оставленные без командиров полки и эскадрильи – между прочим, в самую страдную пору.

К своему облегчению, подполковник довольно быстро понял, что идея создания «асовской» части, не раз поднимавшаяся в прошлом, но так ни разу до конца и не воплощенная в жизнь, вовсе не вызывает протеста у Новикова. Идея была, в общем-то, благодарная. Забрав у каждой воздушной армии по четыре-пять самых сильных бойцов, они не слишком ослабляли ее мощь (командные должности недолго будут оставаться свободными), а плюсы от включения соответствующих фамилий в формируемый список были несомненными.

– Гриб[10], оба Глинки[11], Амет[12], этот еще, как его… – прикрыв глаза рукой, жестикулировал зажженной папиросой Покрышев, пытаясь вспомнить еще не названные фамилии хотя бы тех летчиков, которых он знал лично.

– Погоди, Петро… Григорий, что у тебя там по флотским?

– Так, по балтийцам – это самые боеспособные части. Из четвертого гвардейского – Голубев…

– Какой?

– Василий[13]. И Цоколаев Геннадий еще.

– Он уже не летает.

– Это кто еще сказал? Если в академии, то не значит, что не летает. Так, из третьего гвардейского – Костылев…

– Здорово…

– И Игорь Каберов[14]. Эти самые лихие.

– Так, я нашел еще одного – Николай Морозов, комэск в 731‐м ИАП…

– Морозов… Морозов… Нет, не слышал про такого. Ладно, ставь в запасной список. Сколько в сумме?

– Уже за сорок.

– Много. Нам ведь тридцать семь дали, верно?

– Точно так. – Полковник-моряк мотал головой, пытаясь разогнать вокруг себя табачный дым и не отрываясь от измятых листов. – Восьмерка на бомберов, их не мы формируем.

– А кто?

– Сам Раков. Он недели через две будет отозван, ему полегче, но зато переучиваться надо.

– Ой, черт! – Покрышев схватился за голову. – На что?

– «Су шестые». Это как «вторые», но моторы получше, и с ними весь оголовок.

– Голова моя садовая! Да мы-то на чем?!

– Э-э-э… Да на том же, что и сейчас, в принципе. «Яки». Усилена конструкция… Крюк там, крылья складываются – всякие морские штуки… Сборка штучная, дерева почти ноль… Так… – Он полистал затрепанный блокнот с плотной непроницаемой обложкой и прошивкой из толстых шнуров. – Двадцать восьмого у нас запланировано с Яковлевым, смотрим машины. Ага, на двадцать восьмое – «яки третьи», их в основном составе двадцать четыре, через три дня в Монино – уже «яки девятые», серии Д и ДД. Слышал про такие?[15]

– Нет. – На лице Покрышева отразилось недоумение. – Что за?..

– Дальние. Для сопровождения и, в нашем случае, разведки. У американцев серийные машины с такой дальностью…

Полковник вдруг осекся, и Покрышев понял, что в его словах кроется что-то большее. Исключительно по закаменевшему лицу моремана. В самой фразе ничего такого уж секретного вроде не было.

Работать они закончили тогда далеко за час ночи.

Список в более или менее определенной форме был создан к двадцать третьему июня. Чтобы сформировать специализированную группу воздушной разведки, пришлось привлечь еще одного подполковника с Северного флота, которого выдернули для награждения «Нахимовым» в Москву. Вручив орден, его под конвоем отвезли в управление и, не вводя в курс дела и ни с кем не знакомя, приказали составить список самых выдающихся морских разведчиков с истребительными навыками по ВВС всех четырех флотов, предупредив, что за каждую фамилию он несет личную ответственность.

Старый полярный летчик, лично знавший еще каждого из первой семерки[16] и не боявшийся ни черта, ни бога, ни начальства, поставил первым в списке одноглазого и однорукого капитана, прорвавшегося когда-то в гавань к «Тирпицу». Покрышев, прочтя это, невесело усмехнулся. Его искалеченные ноги не давали покоя многим тыловым крысам, которые снова и снова заставляли его отстаивать свое право летать, хотя бы и на спецсобранной машине. В сноске было поставлено, что капитан уже полгода как пропал без вести на «спитфайре».

Выходка полярника могла бы насмешить, если бы не была такой грустной. Даже армейские фоторазведчики долго не жили, что уж говорить о морских.

На чисто бумажную работу ушло почти две недели. За это время один из летчиков первого состава пропал без вести, сбитый зениткой над узловой станцией прифронтовой зоны. Выбросился ли он с парашютом, никто не видел. До него вызов дойти не успел. Покрышеву пришлось долго мучиться, решая, включать ли в список Лихолетова и еще пару человек. Очень хотелось иметь рядом кого-то надежного, как болт. Он не сомневался, что асы, которых начали по одному выдергивать «в распоряжение», – отличные ребята и хорошие товарищи, но три года в пекле плечом к плечу он провел все-таки не с ними. Имея своих ребят рядом, за спиной, можно ничего не бояться.

Но что тогда немцы сделают с его полком… Один плотный бой без одного из них в качестве лидера, и все – вырежут, вычистят под ноль и пацанов, и середняков, и даже стариков уже. Просто задавят, не дадут оторваться, выбьют в зоне отсечения выдирающихся из боя…

Он вспомнил висящие в безжалостно синем небе парашюты, тела, вытянувшиеся на стропах, чадящие костры сбитых, и свой дикий крик, и последнего из его эскадрильи, матерящегося в эфир в невероятной круговерти безумного боя – к этому моменту двух против восьми. Вспомнил и вычеркнул своих – и из основного списка, и из запасного.

Кроме них четверых к Яковлеву поехали первые из уже прибывших летчиков, злые после фронта, обветренные, не успевшие сбросить с лиц напряжение и усталость. Яковлев встретил их сердечно, называл Покрышева по имени-отчеству, поспрашивал про его старую машину – «ортопедическую», как тот именовал ее про себя.

На поле стояло штук шесть истребителей, окрашенных в темно-синий цвет. Несмотря на теплую для начала июля погоду, Покрышева мороз продрал по коже от одного их вида. Старый знакомый «як», узнаваемый в любом ракурсе, выглядел стремительным, застывшим на мгновение в напряженной позе зверем. От ранних типов он отличался, как лихой кавалерист от замотанного дорогами пехотинца.

«Як первый» был солдатом неба, вытянувшим на себе, наверное, почти полный год войны. «Седьмой» и «девятый» за ним – простые и надежные, как штык, созданные, чтобы держаться за небо зубами. Но «девятый У»[17], уже прозванный «убивцем», или «убийцей», в зависимости от воздушной армии, и Як-3, еще не заслуживший никакого особого прозвища, были птицами другого полета.

– Вот они, красавцы. – Яковлев с удовольствием обвел рукой свои машины. – Первые из серийных морских. Бригадирская сборка. – Он улыбнулся. – Полтора года работы нашего КБ. Заводам дали малые серии, литерный заказ, скостили им план по серийным машинам как следует.

– А я думал, только тридцатого «девятые» придут… – Федоровский покачал головой. Его огорчило, что он совершил какую-то ошибку при летчиках.

– Нет, тридцатого в Монино перегонят остальные, но несколько мы заказали погонять самим. Стефановский через час вам покажет. – Он посмотрел на часы. – Пока вокруг вот походим.

Они подтянулись к истребителям, и Покрышев первым с удовольствием пощупал обшивку крыла. Приглядевшись, он с удовлетворением отметил, что подгонка капота двигателя, отделка и покраска поверхностей были идеальными – это сразу свидетельствовало о высокой культуре сборки. Не то, что, бывало, приходило во фронтовые части.

– Консоли крыльев складные, три человека за полминуты складывают-раскладывают. Замок простой, но четкий, конструкцию не ослабляет, так что высший пилотаж не ограничен. Мы прототипы гоняли, как ту сумасшедшую козу. Ласточка, а не машина! Ну, опыт у нас большой, «троечка» уже вовсю воюет, так что никаких детских болезней не будет.

Летчики в сопровождении главного конструктора пошли в обход красавца «яка», поглаживая и похлопывая его борта, как опытный лошадник завязывает знакомство с новой лошадью.

– Крюк нужен для зацепления троса аэрофинишера, – объяснял Яковлев. – Рывок такой, что пришлось усилить всю несущую часть. Но за счет применения металлических конструкций по полной программе нам удалось соблюсти весовой лимит. А к фюзеляжным точкам добавили боеприпасов, так что и центровка не изменилась.

Федоровский, склонившись, подергал за крюк. Литое жало было выкрашено в контрастные черно-белые цвета по его указаниям. Это поможет летчикам отрабатывать взлетно-посадочные операции на подготовительном этапе, а потом белые полоски можно будет закрасить.

– Номера машин в серии последовательные, – указал конструктор на многозначный индекс, ярко выделявшийся на вертикальном оперении. – «М» значит морской вариант, «О» – это литера особой сборки, плюс заводской и серийный номера. Душу вкладывали, уж поверьте мне.

Когда они обходили уже четвертую машину, к собравшимся подошел громадный детина с бочкообразной грудью, обтянутой, несмотря на жару, чуть распахнутым регланом.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровался он густым басом.

– А-а-а! Вот и наш Стефановский пришел! – Яковлев, обернувшись, радостно пожал детине руку.

Летчики с восхищением взирали на невероятной, видимо, физической мощи мужика, не похожего на летчика-истребителя, но тем не менее им являвшегося.

– И тебе поздорову, Илья Муромец! – ответил за всех Скоморохов, вызвав громкий смех остальных.

Стефановский не обиделся – к насмешкам относительно своего роста он, видимо, давно привык.

– Я, как договаривались, показываю «красавицу» на пилотаже. Потом «убивцев», по десять минут на каждого.

Покрышеву не понравилось, что испытатель назвал Як-3 «красавицей»: такое прозвище было у ЛаГГа, пока его не изменили на более актуальное – «лакированный (или летающий) гарантированный гроб». Еще иногда добавляли «авиационный» – для буквы «а».

Минут десять Стефановский рассказывал, аккуратно двигая тяжелыми ладонями, об особенностях пилотирования каждой из моделей. Яковлев с видимым удовольствием вставлял замечания, хлопал по борту, указывал на воздухозаборники, на фонарь, на стойки шасси. Летчики с интересом попинывали дутые резиновые колеса, щелкали по лопастям винтов, по плоскостям.

Подошли несколько механиков – как положено, в замызганных, залитых маслом комбинезонах. Стефановский, нацепив с их помощью ранец парашюта, полез в кабину самолета. Все с нескрываемым ужасом смотрели, как он, кряхтя, в ней устраивается. Весил он явно килограммов под сто пятьдесят.

Один из механиков подкатил тележку с крупным, с тремя красными полосками на верхнем конце баллоном сжатого воздуха, поставил на откинутую опору. Сделав Стефановскому какой-то жест (тот махнул в ответ), механик откинул небольшой лючок на капоте и всунул внутрь извивающийся воздушный шланг, отходящий от баллона, накрутил на переходник, провернул маховичок у горловины.

Через секунду винт, провернутый другим механиком, с громким чихом качнулся, мотор взревел, и лопасти превратились в полупрозрачный диск с желтой полоской по кромке. Поднявшаяся пыль летела во все стороны, головные уборы приходилось держать двумя руками, чтобы не снесло.

Испытатель покрутил элеронами, оперением киля, и, подталкиваемый впрягшимися технарями, самолет выкатился на кромку полосы. Прокатившись метра четыре, он остановился, минуты две двигатель выл, постепенно набирая обороты, желто-синие огоньки выхлопов то высовывались из зубчатой цепочки патрубков, то втягивались обратно. Наконец звук работы мотора стал равномерным, Стефановский отпустил тормоз, и машина, быстро разгоняясь, помчалась вперед.

Прищурив глаза от пыли, летчики, оскалившись, смотрели, как «як» легко оторвался от полосы и ушел в небо, оставив в ушах затихающий звенящий вой. Развернувшись над кромкой дальнего леса, маленький истребитель с набором высоты снова начал приближаться к ним, и, когда детали его конструкции стали ясно различимы, Стефановский ввел машину в первый вираж.

Последующие минуты были плотно забиты каскадом головокружительных фигур высшего пилотажа, выполняемых с минимальными паузами и безо всякой системы. Собравшиеся на поле летчики знали, что Стефановский, несомненно, пилот выдающегося таланта, и как он воевал, тоже знали многие, но не было сомнений, что процентов восемьдесят впечатления оставляет именно самолет. Юркий «як» крутился в горизонтальной плоскости, как змея, ловящая свой хвост, замыкая вираж секунды на три-четыре быстрее, чем любая машина, которую им приходилось видеть до этого.

– Нам бы его побольше да пораньше, мы бы их давно уже в шлак перегнали, – явно выражая общее мнение, заметил Покрышев. – По стилю похож на И-16 на Халхин-Голе, зайдет в хвост кому угодно.

В южных конфликтах молодежь побывать не успела, но конфликты те пришлись на времена, когда обсуждать достоинства самолетов своих и противника было безопасно для здоровья, поэтому молодые знали о тогдашних машинах практически все.

– Сдохнет, но со спины не слезет, – подтвердил Коля Скоморохов. – Берем!

Все засмеялись. Молодого пилота любили за веселый характер и пронесенную через буйные военные годы бесшабашность.

«Як» приземлился, коротко пробежал по полосе и, скрипя тормозами, подрулил, гася скорость, прямо к исходной точке. Стефановский вылез – громадный, громыхающий смехом, с улыбкой на все лицо.

– Ну, ребята, какую шелупень мне водить ни пришлось, но это, я вам скажу, что-то! Ласточка, а не машина! – повторил он слова Яковлева. – Вираж – песня! Бочка – куплет! Управляется – держите меня четверо! Мановением мизинца!..

Мизинцем испытатель мог, судя по всему, перегнуть граненый строительный гвоздь, но удовольствие на его лице говорило само за себя. Он ласково потрепал истребитель по плоскости и стянул с себя реглан, оставшись в одной пропитанной потом гимнастерке.

– Не могу, больно жарко!

Механик помог ему снова нацепить парашют, и Стефановский полез в соседнюю машину.

Опять взревел мотор, промасленный технарь выдернул извивающийся шланг, и самолет ушел в небо. Снова каскад пилотажа на максимальных скоростях, «со струями», как говорится. Свечу «як» делал так, что, казалось, он никогда не остановится, а из одной фигуры в другую переходил без малейшего напряжения, закручиваясь сам на себя.

Когда показ закончился и летчики один за другим полезли в кабины выстроенных в ряд машин, Стефановский, усталый, присел на измятую траву, привалившись широкой спиной к стойке шасси остывающего истребителя. Через минуту, однако, ему пришлось подняться и, кряхтя, отвечать на вопросы по управляемости. Закончили они, впрочем, достаточно быстро. Подниматься в воздух на новых машинах пока не имел права никто, кроме испытателей, и травить душу особенно не хотелось.

Вся следующая неделя была снова угроблена на организационные и бюрократические процедуры. Создаваемой части был наконец-то присвоен номер, причем на бумаге она выглядела как вновь сформированный учебный смешанный авиационный полк ВМФ. Это, с одной стороны, могло успокоить переводимых в него летчиков намеком на переучивание на новую технику, и с другой – не выглядело чем-то особенным.

Отдельным указанием Новикова все гвардейские и фронтовые надбавки остались на новом месте в силе, что позволило впервые за долгое время отоспавшимся и отдохнувшим офицерам провести короткий и буйный вечер в «Метрополе» – с сиянием орденов, игрой на рояле и охмурением дам. Выволочка, которую Покрышев получил за своих «отличившихся» летчиков, стоила ему нескольких лет жизни, а та, которую он устроил летчикам сам, наконец-то окончательно обозначила его как командира.

До этого фраза: «Да ладно тебе!..» – звучала в формирующейся части достаточно регулярно, подполковников и полковников в ней было уже человек пять, причем все в том же возрасте, что и сам командир. Получивший новенькие погоны полковника Покрышев некоторое время вел себя жестко, но отношения в полку остались братскими, просто резко меньше стало фамильярности.

Первого июля вышел указ о награждении большой группы летчиков: звания дважды Героев получили Лавриненков[18], Луганский, Камозин и Речкалов. Как ни странно, это событие отметили уже гораздо тише.

Раз в несколько дней в полк приходил новый летчик – усталый, засыпающий на ходу, со зрачками, в которых все еще отражались пулеметные вспышки. Они прилетали со всех концов растянутого на тысячи километров с севера на юг фронта, из фронтовых полков, из молодых и яростных частей ПВО, с дерущихся флотов, щеголяя черной формой и гордыми адмиральскими профилями на орденах.

Ждали знаменитейшего Николая Гулаева, однозначно являвшегося одним из лучших летчиков-асов всех фронтов и всех флотов и лишь ненамного отстававшего от самого Речкалова. Но Гулаев так и не прилетел, хотя вызов был отправлен в его полк одновременно со всеми, и вторую звезду он получил тем же указом – от того же первого июля. Чуть позже пришла отписка из госпиталя, и Покрышев только вздохнул. Двадцатишестилетнему капитану однозначно полагалась эскадрилья, пусть в списке ее личного состава и стояли имена двух подполковников. Было жаль.

Замотанный бумагами и быстротой развития событий, полковник относился к происходящему все более серьезно. Некоторые открывающиеся детали вызывали у него откровенную тревогу. Новиков несколько дней не участвовал в работе, занятый встречей с американцами и англичанами, с которыми формировался совместный координационный центр стратегической авиации.

В коридоре Покрышев повстречал Водопьянова, узнав его по многочисленным предвоенным фотографиям. Командующий дивизией АДД[19] выглядел злым и раздраженным, что было вполне понятно.

К середине сороковых годов никакой «стратегической авиации» у Советского Союза уже не было. Три десятка боеспособных Пе-8 и полторы сотни Ер-2 наносили время от времени точные и достаточно болезненные удары по целям в глубине гитлеровской Германии, но никакого влияния на ход войны они оказать не могли, и до сих пор все общение с американскими бомберами сводилось к предоставлению им аэродромов для челночных операций. Советский Союз вслед за Германией сделал ставку на тактическую авиацию, и подвергаться вежливому унижению со стороны союзников, которые могли выставить полторы тысячи «летающих крепостей» в один вылет, было стыдно и глупо. Зачем?

В полку после истории с рестораном отменили фронтовые надбавки и рекомендовали больше не мозолить глаза москвичам своими геройскими звездами. По «мягкой дружеской просьбе» главного маршала авиации летчики перестали надевать высшие награды страны, но помогало это плохо: слишком многих из них знали по портретам в центральных газетах. Это было опасно. «Учебный авиаполк» привлекал ненужное внимание.

В итоге из гостиницы управления, у подъездов которой уже начались дежурства восторженных пацанов, мечтавших увидеть сразу и Алелюхина, и Речкалова, их перевели в Монино. Разместили в довоенных командирских домиках квартирного типа, находившихся на территории отлично оборудованного аэродрома, где ни у кого не было возможности болтаться без дела.

Покрышев мотался в Москву и обратно на выделенной ему машине с шофером-охранником – веселым парнем с рябым и курносым, рязанского типа лицом и точеными движениями гимнаста. Полк уже был разбит на эскадрильи, командиры утверждены, и летчики «сговаривались» совсем по-детски, сбиваясь в плотные компании – кто с кем служил, кто в каком училище учился, кто откуда родом. Как в дворовом футболе, честное слово. Все это в высшей мере приветствовалось.

Приказом Новикова и, вероятно, с личного одобрения самого Сталина комэсками истребителей были назначены Покрышкин, Султан, Кожедуб и сам Покрышев, а у разведчиков – Гриб.

Покрышкин к этому времени был, несомненно, самым популярным летчиком в стране, его портреты печатали в газетах чуть не через день, но новый командир ни на минуту не усомнился в правильности выбора главмаршала: стальная воля, выдающиеся способности тактика, талант пилотирования, равный которому имели, наверное, полтора-два десятка человек на все ВВС – все это имелось и демонстрировалось полковником Покрышкиным в небе каждую секунду полетного времени. В старшинстве он уступал ему буквально на дни: Покрышкину воинское звание полковника присвоили второго июля. А на жесткий характер и постоянные трения знаменитого дважды Героя с начальством на земле, вплоть до исключения из партии, Покрышев плевал – он сам был почти такой.

Второй комэск, майор Кожедуб, похожий по комплекции на уменьшенного раза в полтора Стефановского, напоминал больше боксера или грузчика, чем истребителя. Но все-таки, наверное, на грузчика из книжного магазина – очень уж одухотворенно выглядел он, подходя к любому самолету.

Третью из эскадрилий «красавиц» дали Амет-Хану Султану. Наполовину лак, наполовину крымский татарин, он предпочел карьере канатоходца столь же опасную жизнь летчика. Его характеризовали поразительное жизнелюбие и почти невероятная везучесть – качества, ценимые всеми, кто воевал хотя бы неделю. Пережить сорок первый год на И-153, уцелеть после тарана, вырастить команду «рексов»[20] из зеленых пацанов – такое за спиной имел не каждый пилот из покрышевского списка.

Несколько человек клялись, что зрение у Амет-Хана было четыре ноль. Никто не знал, возможно такое или нет, но он различал тип самолета еще тогда, когда остальные, щурясь, пытались понять, действительно ли видят точку на фоне солнечной короны, или им кажется.

В сорок третьем, когда Амет-Хан был на побывке в Крыму, у него арестовали брата и пришли за родителями. Это произошло в тот день, когда было объявлено, что крымские татары желали победы Гитлеру. Услышав ночью крики матери под окном, Амет-Хан голым выпрыгнул в сад со второго этажа родного дома и мгновенным ударом кулака свалил рослого парня в погонах младшего сержанта, волокущего его старую мать к калитке. Второй, удерживающий до этого его отца, оттолкнул того в сторону и сорвал с плеча карабин. Озверевший летчик влепил ему прямой в горло, но в сад на крики очухавшегося энкавэдэшника уже ломилась подмога.

Тут его, несомненно, и пристрелили бы, если бы не выпрыгнувший в то же окно капитан-однополчанин, приехавший в Крым вместе с Амет-Ханом[21]. Секунды, прошедшие с момента, когда под окном раздался женский крик, летчик потратил на то, чтобы натянуть брюки и всунуть руки в рукава кителя. Появление капитана со звездой Героя на груди несколько притормозило чекистов, а тот, подойдя и ухватив друга за плечо, не терпящим возражений тоном приказал ему пойти в дом и одеться.

Бледный от ярости, Амет-Хан ушел и появился через минуту, застегивая воротничок. На его груди горела такая же звезда, как и у однополчанина, а кобура ТТ была расстегнута и сдвинута на живот. К этому моменту на сцене появился майор НКВД, который настолько быстро осознал ситуацию, что не издал ни звука. Было понятно, что стрелять капитан-летчик с лицом горца и Золотой Звездой на кителе будет при малейшем поводе, и в лоб, причем начнет с него.

В конце концов родителей Амет-Хана оставили в покое, хотя им пришлось уехать в Цовкру, на родину отца, но брат пропал навсегда. Это превратило веселого красавца Амета в машину убийства, срывающего зло на врагах. Он расстреливал мотоциклистов на дорогах и вел собственный счет убитым.

Понемногу к нему начало возвращаться его жизнелюбие, во многом благодаря невероятной красоты молодой жене, вызывающей у всех восхищение, но ни с одним человеком с краповым околышем на фуражке он с тех пор не заговорил ни разу. О его истории знали все и по молчаливому мужскому уговору никогда не касались ее. Женатых летчиков предвоенного поколения, таких как Покрышкин и Султан, в полку было немало, и полковник Покрышев потратил немало времени на то, чтобы организовать все необходимые для приезда семей летчиков бумаги.

К третьему июля в части насчитывалось уже более двух десятков пилотов, полеты были наконец разрешены, и четыре яковлевские машины были загружены с утра до вечера. БАО[22] «учебного полка» формировался прямо в Крыму, и нагрузка по их обслуживанию в Монино пришлась опять же на механиков испытательного отдела ПКБ[23] Спецавиатреста Авиапрома. Наконец начали поговаривать о переезде в Крым. Почти все машины уже перегнали туда, и Покрышев заочно, по телефону, перезнакомился со многими специалистами полка.

Пятого июля в полк прилетел Иван Раков, номинально принявший бомбардировочную эскадрилью, которая также находилась частично в Крыму, частично еще на заводском поле. Раков был легендой авиации – живучий и почти не промахивающийся бомбер, воевавший на всех морских театрах, летавший на всех возможных видах морских бомбардировщиков и штурмовиков, один из немногих живых героев ударной морской авиации. «Живой» – это было очень важное слово, большинству из них Золотую Звезду давали посмертно. Или «предсмертно».

Теперь в авиагруппе было уже восемь человек с двумя Золотыми Звездами и столько же – с одной. Вечера в столовой, когда пилоты меняли выбеленные солнцем гимнастерки на новенькую чистую форму, производили на официанток неизгладимое впечатление. В полет вдали от фронта ходили без наград, в редкие теперь увольнения – тоже.

К пятнадцатому состав был доведен почти до полного, не хватало обоих гробанувшихся буквально перед самым переводом Глинок. Старший, получивший незадолго до этого пулю в плечо от стрелка «штуки», был сбит немецкими истребителями, которых он необдуманно атаковал, имея неопытного ведомого. Хотя он остался жив, выпрыгнув с парашютом, но сломанные нога и ключица уложили летчика в госпиталь явно на долгий срок. Глинка-младший, которому прочили звено, разбился на отправляющемся в тыл Ли-2, но тоже остался жив, хотя и поломал немало костей. Вот ведь судьба…

Последние прибывшие отсыпались, отъедались, жадно выслушивали новости и треп. Все мечтали о купаниях и полетах, о синем море, зеленых садиках, молодом крымском вине. Амет клялся, что знает до сих пор сохранившиеся духаны с невероятными крымскими блюдами. Его слушали с восхищением и облизываясь.

После обычной предотъездной суматохи с клятвами местным военным девушкам и прощальными поцелуями радостно собирающих чемоданы жен, поздним вечером загрузились в крытые грузовики и направились в сторону Москвы. Но вместо крупного аэродрома их повезли в самый центр города, к трем вокзалам. Машины въехали на территорию Ленинградского, на въезде часовой проверил какие-то документы у шофера головной машины, которую сопровождал офицер НКВД.

В кузов к летчикам запрыгнул Федоровский.

– Григорий, что за дела? – Покрышев был больше удивлен, чем возмущен. – Через какую задницу мы едем? И почему едем, а не летим?

Полковник, несший на своих плечах основную часть обеспечения, снабжения и вообще организации, широко ухмыльнулся.

– Не удивляйся, Петро, мы немножко в другую сторону едем. Вокруг нас больше секретности, чем ты думаешь. – Он продолжал радостно улыбаться, словно имел про запас что-то более притягательное, чем крымское побережье.

Колонна снова тронулась, несколько минут машины, раскачиваясь, ехали по каким-то разбитым проездам и, наконец, снова встали.

– Всё, приехали, теперь выгружай ребят.

Федоровский ловко выскочил из кузова, вслед за ним посыпались возбужденно переговаривающиеся офицеры.

Они стояли около небольшого состава с новеньким, попыхивающим белым паром паровозом. Несколько темно-зеленых вагонов охраняли часовые, да и вообще было видно, что вокруг стояли какие-то люди в форме. Здесь продолжалось движение, деловито ходили военные. Было уже достаточно темно, платформа освещалась скупо. Все это не было похоже на обычную погрузку в воинский эшелон с его суматохой, матом и теплушками, набитыми молодыми солдатами. Да и сам поезд был почти довоенным – ни одной платформы с зенитками к нему не прицепили.

– Литерный! – с удовольствием произнес Федоровский. – Ворошиловский. По-маршальски поедем!

– Да куда поедем-то? – спросил стоявший рядом молодой майор, лицо которого Федоровский еще не успел запомнить.

– А я разве не сказал? В Ленинград!

– Говорили же – в Крым?

– Ну, потом в Крым. Разве не интересно на свой авианосец посмотреть, а, крабы сухопутные?

– Я-то как раз не сухопутный, – засмеялся тот. – Я из Херсона!

– А чего в авиацию пошел, черноморец?

– Да чего там! – Майор снова засмеялся, видимо, своим воспоминаниям. – Куда уж призвали! Я военкому говорю: на флот! А он мне – фигу! В летную школу! Ну и попал в самое пекло…

– Полковник Покрышев? – К ним подбежал невысокий офицер, придерживающий фуражку рукой. – Начальник охраны спецпоезда подполковник Левадзе. Второй вагон ваш, четвертый – сержантского состава, по четыре человека в купе. Отправление… – Он посмотрел на часы. – Через сорок пять минут. Где ваш багаж?

– Багаж! – засмеялся Покрышев. – Наш багаж с нами! Вот! – Он поддел ногой поставленную на землю плотно набитую пару вещмешков.

– Тогда грузитесь.

Козырнув, начальник охраны убежал к поезду.

– Народ! – обернулся полковник к курящим в стороне летчикам. – В Ленинград едем! Докуриваем и грузимся: пилоты во второй, стрелки – в четвертый! Носильщиков не будет!

Со смехом обмениваясь дружескими тычками, летуны потянулись к составу. У некоторых были заслуженного вида фибровые чемоданы, большинство же несли по одному или два вещмешка с истрепанными лямками – немудреное хозяйство фронтового офицера. На некоторых еще можно было прочесть написанные чернильным карандашом фамилии прежних хозяев, одну поверх другой, в несколько слоев.

Стоявший с заложенными за спину руками лейтенант госбезопасности проводил нестройную толпу «героев» презрительным взглядом. Ни выправки, ни понятия о том, куда попали. «Фронтовики» хреновы.

Проходивший мимо него капитан в фуражке, сдвинутой на самый затылок, приостановился совсем рядом, спуская с плеча мешок. Лейтенант усмехнулся и смерил его взглядом с головы до ног. Помятое лицо, мускулатура подростка, мятая гимнастерка – это было заметно даже при таком освещении. Сколько он себя помнил, ни один армеец не мог выдержать его взгляд – сверху вниз и с превосходством сильного и уверенного в себе человека.

Капитан, в свою очередь, взглянул на него с таким презрением, что особист мысленно сказал: «Твою мать!» Встретив такой взгляд на улице, чего еще ни разу не случалось, он провел бы задержание, не теряя ни секунды, чтобы отбить у подлеца охоту так смотреть на сотрудников госбезопасности и вообще поднимать глаза, пока его об этом не попросят.

Летчик сделал движение щеками – так, что у лейтенанта на секунду перехватило дыхание. Однако обладатель мятой гимнастерки лишь сплюнул под ноги и пошел дальше, подбрасывая вещмешок на плече. Он чувствовал спиной ненавидящий взгляд лейтенанта и внутренне усмехался. Небольшое развлечение: в жизни, как говорится, так мало радостей.

Залезая в вагон, летчик подавил в себе желание обернуться, но продолжал чувствовать тот же взгляд. Он пропал только внутри вагона, в устланном ковровой дорожкой коридоре. «Твою мать», – аналогично подумал он, но, в отличие от лейтенанта, с удовольствием.

Очень похожий тип был у них особистом в полку на 1-м Украинском, в 5-й воздушной армии, прозвище которой среди своих было не очень приличным; слабаки там не держались. Да, такой же, только лет на десять постарше. Так же смотрел на всех, будто он тут самый заслуженный, а они так, сопли на кулак наматывают.

Поцапались из-за девки, так он начал каждый день в особый отдел таскать, придрался к патронам к ТТ. А кто их когда считал? «А вот было записано столько, а где остальные? А что вы знаете о своем брате, где он сейчас? А какого происхождения ваш отец, вы говорите?..» И все это перед вылетами, между вылетами, после вылетов, когда хочется упасть лицом в папоротник и не слышать ничего, не думать ни о чем.

А бои шли на Украине, всякое бывало. На аэродром напоролась какая-то шальная группа с оружием – не то бандеровцы, не то в самом деле немецкие диверсанты. Комендантский взвод, механики, летчики лупили по опушке из пистолетов и карабинов, оттуда довольно густо постреливали, перебегали какие-то тени. Особист героически размахивал пистолетом, поднимал народ в атаку, хотя уже выслали грузовики с солдатами. Ну, среди суматохи и криков капитан подобрался к нему метров на десять и выстрелил сбоку в шею. Из того самого ТТ. Стрелял-то он отлично. А в шею – чтобы пуля навылет прошла[24].

До сих пор приятно вспомнить. Кто надо, тот понял, но все были свои ребята, не выдали. Совесть не мучила ни разу. Действительно, за сбитых ордена дают, по грузовикам на рокаде из пулеметов пройтись – милое дело, девушки-украинки за каждую машину отдельно поцелуют, а тут такая же вражина – чего еще думать?

Все это было болезнью. Кто бы ему сказал в довоенной жизни, что он будет убивать людей, стрелять, – посмотрел бы как на ненормального. Нет, ну врагов, «если завтра в поход…», абстрактно, это все понятно. Старый преподаватель военного дела серьезно предлагал ему рекомендацию в любое училище по выбору, но мама была категорически против. Если бы она знала, что он убил ради чего-то более приземленного, чем освобождение Европы, она бы о-о-очень не одобрила. Да ей бы и в голову не пришло, что такое возможно. Несмотря на все его ордена, ранение, разбитое после тарана колено, мама до сих пор не ассоциировала его работу с отниманием чужих жизней. Учительница, что возьмешь. Брат бы понял.

Волейбольным толчком закинув мешок с барахлом на верхнюю полку, капитан подтянулся на руках и залез сам. Вокруг гомонили ребята-летуны, с которыми он уже успел перезнакомиться. Высокий, краснокожий от северного загара майор флотских ВВС, распределенный с ним в одну эскадрилью, пошевелил в своем сидоре[25] бутылочным горлышком, громко и радостно захохотал. Хорошо!

Расположившись на полке, капитан позволил себе еще немного подумать, слишком уж нечасто философское настроение сочеталось с настоящим комфортом. В последние годы начали забываться привитые воспитанием принципы ценности человеческой жизни, даже одной, отдельной. Желание решать свои проблемы убийством было однозначно ненормальным, и самое страшное, что именно сейчас оно казалось нормальным, да и являлось им. Так же, как и желание некоего ограниченного числа людей подчинить своей воле территорию, на которой по праздникам поднимают флаги другого цвета… И ради этого ничем не обоснованного желания послать массу вовсе не желающих этого людей убивать массу других людей, точно с таким же недоумением встречающих это событие…

Как такое назвать, если не сумасшествием с особо опасным бредом? А потом все эти массы людей, вопрошающих сначала: «Зачем? За что?» – принимают правила игры и с молодецкими воплями рубят, режут, стреляют друг в друга. Психоз. Год активного солнца. Думать противно.

Узел 1.1

Июль 1944 года

Поезд ходко шел по залитой лунным светом равнине, по сторонам мелькали огоньки станций и деревень, просвистывали выстроенные в одну линию телеграфные столбы. По купе разнесли ужин, пунцовые от смущения девушки в кружевных передничках и с такими же кружевными венчиками на голове не смели ответить на приветствия летчиков. Ворошилов явно знал толк в подборе кадров. Несколько человек попытались, не теряя времени, их закадрить, но испуг девушек был настолько натуральным, что всерьез рисковать никто не стал.

Раза три за ночь останавливались на крупных станциях, меняли паровозы. Летчики выглядывали из окон или выходили на перрон размяться. Станции были пустынны – ни обычных мешочников, ни железнодорожного люда, только несколько часовых молча стояли в отдалении. Потом дежурный подбегал к паровозу, вбрасывая в руку приспустившегося по лесенке машиниста тонкий медно-зеленый жезл, и вагоны дергало сначала вперед, потом назад.

К середине следующего дня состав, подпрыгивая и раскачиваясь на стрелках, ворвался в пригороды Ленинграда. Мимо окон проносились желто-белые домики с колоннами в обрамлении зелени. Паровоз взвывал гудком, перекрикиваясь с какими-то одному ему видимыми ориентирами; встречные составы, влекомые мощными современными локомотивами, грохотали навстречу, обдавая запахами горячего металла и перегретого пара.

К четырем въехали наконец на Московский вокзал – опять же с перекрытым перроном. Выгружались долго, курили, прислонясь к распахнутым дверям тамбура. Потом наконец-то их нашел кавторанг из штаба ВВС Краснознаменного Балтийского флота и указал, где стоят машины.

Ехать к флотской гостинице пришлось через весь центр, и, выглядывая из кузовов легких ГАЗ-АА[26], летчики вовсю крутили головами. Город, несомненно, производил двойственное впечатление. Ослепительные громады дворцов и устремленные ввысь сияющие золотом шпили слабо вязались с попадающимися через один закопченными провалами от разрушенных домов, огражденными ямами воронок, вздыбивших асфальт в самых неожиданных местах. Во многих домах еще оставались незастекленные окна.

На улицах было малолюдно, и прохожими были в основном военные – особенно часто попадались черные бушлаты моряков. Трамваи, впрочем, ходили, и их веселые переливчатые звонки создавали почти довоенный уют.

Люфтваффе прорвалось к городу в середине сорок третьего, когда немцев уже отжимали от восточных аэродромов. До этого, особенно в начале войны, налеты были обычным делом, но все три плеча противовоздушной обороны приморского города – собственно ПВО, флотские ВВС и фронтовая авиация – прикрывали город достаточно плотно. Немецкая авиация сожгла Бадаевские склады – сладкий запах жженого сахара сохранялся в округе до сих пор, после всех дождей и снегов.

Когда на рейде потопили «Марат», поднявшийся в небо грибообразный столб черного дыма был виден даже из города. Одна бомба упала в сад Смольного, другая – в Летний сад, еще одна попала в книгохранилище Эрмитажа, вывернув его наизнанку. Но за все это немцы платили слишком большую цену машинами, и это их сдерживало. Положение на фронте всегда было для них достаточно напряженным, чтобы выделять для уничтожения гражданских целей слишком много бомбардировщиков.

Лишь осенью сорок третьего, когда уже было ясно, как война пойдет дальше, немецкое командование решилось на один короткий удар – в паузе после масштабных летних сражений, когда обе стороны спешно гнали к обескровленным фронтам пехоту и бронетехнику. Советские газеты потом назвали это «последним бессильным укусом издыхающей фашистской гадины».

Да уж, бессильным…

Стянув к северу пополненные после лета эскадры бомбардировщиков – практически всё, что могло летать и способно было дотянуться с запнувшегося на севере фронта до города, – командование люфтваффе подняло в воздух почти четыре сотни машин, преимущественно «восемьдесят восьмых». Истребителями они прикрыты не были – один из немногих факторов, обеспечивших им успех. Переброску истребительных эскадр разведка засекла бы сразу, бомбардировочные же традиционно опекались менее плотно.

Пройдя почти весь маршрут над морем, армада вышла на Ленинград по оси залива и по его северному берегу. Первая волна обрушилась на Кронштадт и оттянула на себя почти всех ночников, через двадцать минут над Морским каналом проплыли лидирующие машины основной ударной группы – с зажигательными бомбами. Затемненный город встретил их прожекторами и зенитками, но несколько сбитых бомбардировщиков не имели уже никакого значения.

В течение полутора часов город был покрыт ковром фугасных, зажигательных, снова фугасных и снова зажигательных бомб. Нет никаких сомнений, что город спасли химики. Суперфосфатные удобрения, для вывоза которых на поля не хватало транспорта, были еще в сорок первом перегнаны в какую-то химическую дрянь, которой пропитали все стропила в городе, все полы чердаков. Бомбы-зажигалки из алюминиево-магниевого сплава легко прошивали ветхие железные крыши ленинградских домов, вспыхивая на чердаках снопами оранжевого пламени. Если бы не суперфосфат, городу пришел бы конец. Но и фугасок хватило, чтобы превратить целые кварталы в пылающие руины.

Вторая волна накрыла рванувших к очагам команды пожарных, а третья слила бы разрастающиеся пожары в один громадный очаг, как случилось в свое время с Герникой и Ковентри, если бы не Нева с ее многочисленными рукавами.

Теперь обломки рухнувших строений потихоньку растаскивали, развозили на кирпичи и дрова, и сумасшедшие перестали плевать в лицо военным на улицах. Команды саперов вытаскивали за железные «уши» глубоко ушедшие в асфальт неразорвавшиеся бомбы, и взрыватели замедленного действия уже перестали уносить жизни девушек-взрывниц.

Снова была гостиница, сверху донизу забитая флотским людом. Майор из политуправления балтийской авиации принес на всех большой ворох талонов в столовую. Кормили в ней по-флотски основательно, но не слишком вкусно, и на остатки талонов летчики набрали шоколада в буфете. Никакой выпивки в малознакомом для большинства городе раздобыть за короткую вылазку не удалось, и все утихомирились на удивление рано. Поговорили, попили чая, добытого у коридорных девушек, и залегли по койкам.

С утра, как и было обещано, одетых в «простое» офицеров повезли в гавань. Несмотря на лето и достаточно теплую для Ленинграда погоду, невская вода была аспидно-стального цвета, по ней гуляла достаточно сильная волна, подбрасывая многочисленные шлюпки рыбачьих артелей. Ближе к границе морских заводов шлюпки исчезли – видимо, охрана не разрешала слишком приближаться к причалам, где достраивались новые корабли флота.

Пропуска были оформлены списком, но сотрудники НКВД и даже самого Смерш все равно сверили каждую фамилию с командирскими книжками, прежде чем пропустить группу за ворота. Покрышеву понравилось, что даже на внешнем контроле стояли не оплывшие от безделья и своей дворняжьей власти тыловики, а явно профессиональные ребята, вполне серьезно относящиеся к своей работе.

Почему, стало понятно, когда летчики увидели корабли. Скороговоркой прочитанные правила поведения на территории режимных предприятий были забыты за секунду.

Прямо за второй, внутренней проходной с громадными сплошными воротами, которые прорезала полоса стандартной широкой железки[27], находился огромный стапель, торцом уходящий к реке. Неподвижной охряно-черной громадой возвышался на нем не поддающийся охвату глазом гигантский корпус с зубцами листов обшивки, наращиваемых поверх чудовищно тяжелых ребристых дуг силовой конструкции. Повсюду, насколько было видно глазу, сверкали искры, выбиваемые паровыми молотами, с силой бьющими по металлу. Суетливые рабочие с головами, защищенными танкистскими шлемами, клещами на длинных рукоятках утапливали заклепки в гнезда. Грохот стоял неимоверный.

Ведущий гостей заводской инженер с красной повязкой на руке, плохо скрывая улыбку, объяснил, что корабли строят циклами, и тому, который они видят перед собой, до готовности еще года два или даже три. А вот к уже построенным кораблям они сейчас пойдут.

Идти пришлось долго. Со всех сторон звенело и грохотало, бегал туда-сюда шустрый паровозик с коротким хвостом платформ, нагруженных гнутыми стальными листами. На каждом новом участке у них проверяли пропуска – похоже, даже заводским рабочим не дозволялось без дела шляться куда не положено.

– Вот и дошли, – сказал инженер, утирая рукавом пот со лба. Солнце поднялось уже высоко, и денек оказался довольно жарким.

Корабль стоял у причальной стенки, крепко прихваченный к ней тремя десятками стальных тросов по всей длине борта. Размеры его просто не укладывались в голове – он доминировал над окружающим, как московские высотные здания. Широкий, как чаша стадиона, мрачно-черный, с провалами дверей, он уходил вверх этажами – каждый последующий более узкий, чем предыдущий, как Ханойская башня.

Через каждые несколько метров на корабль от бетонной кромки причала были перекинуты мостки, по которым ходили и бегали мастеровые. Весь причал был покрыт нитками железнодорожных путей, штабелями стальных уголков и массой прочего кораблестроительного добра. Вкупе с несколькими подъемными кранами все это создавало радующую глаз специалиста картину заключительного периода достроечного ажиотажа.

Это был, несомненно, линейный корабль – монстр, доминирующий на морской поверхности, иметь который могли позволить себе очень немногие страны, а строить самим – еще меньше. Чувство, что Советский Союз отныне причастен к высшей лиге держащих свой флаг в море государств, было выдающимся – гордость, восторг и еще раз гордость.

И не надо смеяться, не надо. В этом нет ничего смешного. Десять лет назад наличие или отсутствие лишь одного такого корабля в составе флота колебало чаши политических весов вверх и вниз, заставляя политиков решать: начинать войну сейчас или, может быть, подождать, пока у нас не появится такой?

Сине-оранжевые сполохи электросварки били по глазам с нескольких сотен метров. На одном из ярусов кормовой надстройки сразу несколько рабочих, согнувшись и прикрыв лица закопченными щитками, приваривали на свободное место детали основания зенитного гнезда. Стрела крана уже подвесила медленно раскачивающуюся на тросах счетверенную установку почти над головами сварщиков, а группа монтажников и стропалей курила, дожидаясь окончания сварки. Вообще корабль выглядел практически готовым, несмотря на муравьиную суету на его поверхности.

Летчиков провели по палубам и отсекам, продемонстрировали циклопические котлы и машины, показали чудовищных размеров башню, на стволе орудия которой могли уместиться сорок матросов[28]. Один из молодых попытался рассказать по этому поводу классический анекдот про воробушка, у которого лапка соскальзывала, – на него посмотрели как на идиота.

Покрышев вспомнил слова адмирала флота о цене одного линкора и глубоко задумался. Не будучи специалистом в вопросах морской стратегии и тактики и до последнего времени даже не принадлежа к флотским ВВС, он тем не менее нутром чувствовал, что что-то здесь не так. Не станет страна, изнемогающая в борьбе с бронированным крокодилом германской военной машины, строить такое чудище для удовлетворения амбиций адмиралов. Что исход войны с гитлеровской Германией уже решен, было понятно всем. И что он решен не на море – тоже. Тогда на кой черт такая лихорадочная деятельность?

Полковник про себя попытался прикинуть, насколько точен был Кузнецов в своем сравнении. Он опять же не был уверен, сколько весит один танк. Но по своим размерам «Советский Союз» – как, насколько ему было известно, называли этот тип линейных кораблей, – похоже, мог вместить в себя и все пять танковых армий страны, упаковав их плотно, как спички в коробке или как пушечные ядра в пирамиде[29].

На следующий день глубоко впечатленных летунов повезли в Кронштадт. Командование Балтфлота решило блеснуть морским шиком, прислав вместо разъездной лайбы ОВР[30] эскадренный миноносец. Низкий и вытянутый в длину, стремительный даже в очертаниях скошенных назад труб[31] – того же аспидного цвета, что и вода, – корабль был полностью готов к бою. В каждом зенитном гнезде находились несколько матросов, которые разглядывали поднимающихся по трапу летчиков, небрежно опираясь на тумбы крупнокалиберных пулеметов или зенитных автоматов.

Для корабля, находящегося в Маркизовой луже, большого смысла в подобной бдительности, наверное, не было, но летчики, даже в глубоком тылу оглядывающиеся через плечо каждые сорок секунд, весьма одобряли такое поведение. Дуть на воду бывает очень полезно для жизни.

Эсминец, глухо воя турбинами и рассекая сизую морскую поверхность, дошел до Кронштадта за двадцать минут, включая все колоритные церемонии типа «отдать носовые, отдать кормовые». От причала, куда он притерся едва ли не с полного хода, не оцарапав при этом даже зелени леерных стоек[32], пришлось всей толпой минут десять идти на самый конец уходящего глубоко в залив мола.

Шли в сопровождении молодого и весело-злого капитан-лейтенанта с лицом, рассеченным пополам глубоким вертикальным шрамом. Еще минут десять стояли, покуривая, на конце этого мола, не зная, чего ожидать. Каплей лихим матом отогнал нескольких пытавшихся подойти матросов, но ничего пока не объяснял.

– Топить будут… – нехорошо пошутил капитан из ПВО, распределенный в эскадрилью Амет-Хана.

Тот, не задумываясь, дал ему подзатыльник, разрядив обстановку. Летчики засмеялись, кто-то предложил утопить морячка первым, раз такое дело. Тот, скаля зубы, похлопал себя по боку, где перевешивал портупею набок тяжелый для него наган. Морячок явно видал в жизни всякое.

– М-да-а-а… Сегодня, ребята, не выйдет… – Амет-Хан едва удерживался от смеха. – Вон подкрепление плюхает.

Несколько человек, обернувшись туда, куда он указывал, пораженно присвистнули. «Плюхает» было тем словом, которое мог употребить в данном случае, пожалуй, только Амет-Хан, для которого русский язык все-таки не был родным. Километрах в двух от берега[33] грациозно разворачивался громадный линкор, опоясанный развернутыми по-боевому орудийными башнями. Закончив разворот, он, зримо набирая ход, двинулся вдоль береговой черты, быстро сближаясь с молом.

Если балтийские адмиралы действительно хотели поразить покрышевских асов, то это им удалось в полной мере. Несущийся живым монолитом даже не поезда, а целого вокзала, трепещущий на ветру вымпелами на удивительно тонких, ажурных конструкциях мачт, стальной гигант захватывал самую душу военного человека. Кто увидел такой корабль в море, на всю жизнь сохранит впечатление света и силы. Пожалуй, достаточно будет один раз провести его вдоль Морского канала, чтобы было видно с берега, и следующее поколение ленинградских пацанов окажется безнадежно потеряно для авиации…

Это тем не менее был не линкор. Даже с небольшого расстояния удивительно похожий на него силуэтом и архитектурными деталями, головной корабль проекта шестьдесят девять являлся «убийцей крейсеров» – линейным крейсером, сочетавшим в себе скорость, мощь вооружения и толщину брони, сбалансированные талантом отечественных конструкторов почти до идеальных пропорций.

«Кронштадт» и его младший брат «Севастополь» были детищем адмирала Галлера и любимой игрушкой самого Сталина, любившего эти корабли с необычной даже для его неуравновешенной натуры страстью. Вступив в строй лишь полгода назад и ни разу не отойдя от кронштадтской крепости дальше чем на сотню миль, громадный корабль был полностью готов ко всем многообразным проявлениям современной морской войны.

Даже классификация кораблей типа «Кронштадт» стала нелегким вопросом. Первоначально в документах их называли «тяжелыми крейсерами», но позже стало ясно, что ничего общего с обычными тяжелыми крейсерами эти корабли не имеют. Любой тяжелый крейсер со стандартным вооружением из 203-миллиметровых орудий или даже уцелевшие германские «дойчланды» были бы растерзаны «Кронштадтом» буквально за считаные минуты и без шанса нанести ему сколько-нибудь опасные повреждения.

Проект шестьдесят девять строили в первую очередь для противодействия двум германским «шарнхорстам», с классификацией которых тоже не все было ясно. Вступившие в строй перед войной, они имели слишком слабое вооружение, чтобы на равных вести бой с современным линейным кораблем. Тем не менее их превосходство над «шестьдесят девятым» в бронировании было столь значительным, что прогнозировать исход противоборства этих гигантов было достаточно сложно.

Но, благодаря успешным действиям британцев, одна из этих тварей, кошмар Атлантики, сам «Шарнхорст», уже лежал на скалистом дне ледяной Арктики, приконченный нынешним командующим британским Восточным флотом адмиралом Фрезером, ушедшим теперь поближе к интересным событиям. Второй же гигант с некоторых пор пропал и вряд ли когда-нибудь снова вылезет на поверхность.

То ли в начальный, то ли в промежуточный период строительства новых кораблей обсуждался вопрос о вооружении их тремя двухорудийными 380-миллиметровыми установками германского производства, идентичными установкам главного калибра достраивающихся тогда «Бисмарка» и «Тирпица». Идея была вполне реальной – в тот момент советские кораблестроители успешно сотрудничали с Германией, отчаянно нуждавшейся в деньгах и сырье. И как раз тогда у немцев очень лихо был куплен недостроенный тяжелый крейсер «Лютцов», переименованный в «Петропавловск».

Увы, от реализации этого проекта пришлось отказаться: помимо того, что эти установки перегружали корабли и требовали слишком больших изменений в уже достаточно продвинувшейся конструкции, немцы просто не успевали с поставками орудий в сроки, тормозя строительство. А жаль, 380-миллиметровые орудия главного калибра сразу поставили бы «Кронштадт» и «Севастополь» даже не в один ряд, а несколько выше британских линейных крейсеров.

Тем не менее и с 305-миллиметровой артиллерией они настолько разительно отличались от обычных тяжелых крейсеров (включая тот же «Петропавловск»), что их еще на стадии постройки стали называть линейными крейсерами. Этому способствовало и то, что заложенные в 1941 году и только-только вступающие в строй американские корабли типа «Аляска», очень похожие на «Кронштадт» по своим характеристикам, тоже изначально классифицировались как Battlecruisers – линейные крейсера.

Все это было в доступной форме рассказано, а в ряде случаев и показано. Летчики провели на крейсере почти полный день, наблюдая за бытом моряков, знакомясь с далекими от их мира особенностями жизни на громадном плавающем острове, состоящем из стали и человеческой плоти.

Командиром «Кронштадта» был высокий, крепкого сложения украинец со смешной для многих фамилией Москаленко. Впрочем, то, что в фамилии есть что-то смешное, забывалось буквально через секунду – не воспринимать Москаленко (которого, кстати, звали Иваном) всерьез просто не представлялось возможным. Было видно, что его любила вся команда. Черноволосый, со строгим лицом, достаточно еще молодой для такой должности, он ходил по кораблю такими крупными шагами, что в течение часа мог обойти его почти из конца в конец, заглянув на большинство ключевых постов.

Москаленко произвел на летчиков очень теплое впечатление, они увидели в нем такой тип человека, какими были сами, – профессиональный воин с деловой хваткой рукастого крестьянина или мастерового, приложивший свое умение к науке выживать и добиваться победы, зубами выгрызая ее из загривка точно такого же противника.

Потом был Крым. Рай на земле, пропитанный солнцем на всю глубину плодородной почвы, покрытой ровными рядами виноградников, и пронизанный искрящейся водой сияющих рек. Амет, распахнувший руки навстречу солнцу, вдохновенно читал что-то напевное на гортанном и непонятном языке Крыма – его слушали с восхищением и ощущением счастья.

Море, золотой песок берега, ветер, обдувающий нависающие над берегом обрывистые холмы, объект «Утес», выдающийся в море широким тупоконечным языком, полеты с утра до вечера. А вечером – ждущие в освещенных изнутри белых домиках жены и дети, перекликающиеся под окнами.

И отрада холостых – горячие, также пропитанные крымским солнцем девушки юга. Подавальщицы, связистки, укладчицы парашютов, зенитчицы, прачки и библиотекарши, медсестры лазарета и оружейницы, запертые на не таком уж большом куске граничащей с морем суши, затянутые в военную форму, истосковавшиеся за военные годы по нормальной, красивой жизни, по веселым и сильным мужчинам, с ревом проносящимся над головой в плотном строю как будто стянутых единой лентой боевых машин, крутящим над кромкой горизонта безумную карусель истребительного боя, плетущимся от своих остывающих самолетов в расстегнутых на груди гимнастерках.

Крымская ночь! Не родился еще, наверное, такой писатель, который мог бы достаточно похоже описать ее на русском языке. Амет, наверное, мог, но, начиная выражать свои чувства вслух, волновался, сбивался в словах, пытаясь перевести свою душу на русский, и замолкал под смех рассевшихся вокруг светящегося алого пятна угасающего костра пар.

Короткие росчерки метеоров, похожие оттенками на осенние листья, пронзали небо, усыпанное огромными звездами. Ночные полеты происходили примерно раз в три дня, давая время для любви и счастья.

– Олег, Олежек мой… – шептала в темноте задыхающемуся старлею коротко стриженная девчонка, на счету которой было несколько человеческих жизней, взятых в сорок первом, когда немцы пытались накрыть флот, и в сорок втором, когда они его чуть не прикончили, почти полностью выбив всю авиацию и оставив зенитчиков единственной силой, противостоявшей их господству в воздухе.

Господи, как им обоим хотелось жить! Как хотелось просто жить, не боясь возвращения к отодвинувшейся на время смерти, просто любить друг друга, иметь детей, жить в этих чистых белых домиках в ста метрах от кромки обрыва, слушать ночами тихое шуршание прибоя, который шевелит камни у берега.

Зенитчице было двадцать два года, старлею – двадцать один. На двоих у них было почти пять полных лет войны. Обоим было по семнадцать-восемнадцать, когда страшный день двадцать второе июня разрубил всю нормальную юную жизнь на две неравные части – до и после.

У нее была школа, выпускная ночь с вином и поцелуями, и почти сразу, как будто она вынырнула из разноцветного сна, – тугие маховики зенитного орудия, натирающий шею ремешок тяжелой каски и стонущий вой падающих на корабли в гавани бомб. У него – один последний год школы, где преподавала мать, карта на стене с устремляющимися друг другу навстречу стрелами, модель МиГа на полке. Брат, посмотревший перед уходом так, будто все уже знал наперед.

А потом снова школа, азиатские степи, качающиеся носилки, которые они бегом, задыхаясь, волокут к рухнувшему истребителю, из которого уже поднимается первый, робкий еще дым. Оглушительно пахнет бензином, и потом опять небо – облака распахивают себя, как ласковые руки этой девушки, и хочется петь, хочется стонать от ощущения чуда!

– Олежка мой…

Он попал на юг, степи были гладкие и выбеленные солнцем. Их распределили по полкам и эскадрильям, и ему повезло попасть сразу с двумя друзьями в одну часть. Полк, получивший короткую передышку, спешно пополняли людьми, перегоняли поштучно машины с тыловых заводов или восстановленные в армейских мастерских. Ожидалась большая активность, лето только начиналось, и молодых сержантов гоняли, пока еще была такая возможность.

Никому не приходило в голову жаловаться – в училище, несмотря на плотную программу, всегда не хватало топлива, моторесурса, целых машин. Бились много, и бились страшно, уцелевшие учились и продолжали летать. «В школе вас сделали пилотами. Полк сделает вас летчиками. Истребителями вы можете стать только сами». Эти слова он услышал в полку в первый же день от нового командира и принял их глубже, чем, наверное, кто-либо другой.

– Ты мой Олежка-медвежка…

Оба его друга погибли в первую же неделю после того, как их бросили в бой. Немцы не считались с числом, четверка выкрашенных в желто-черные цвета «мессершмиттов» падала сверху на набирающие высоту «яки», сразу разбивая строй. После этого каждый был сам за себя. Ему повезло пережить вынужденную посадку с заклиненным мотором, оставшиеся позади самолеты исчезли навсегда. Потом ему повезло понять, что если враг определит в группе дерущихся с ним истребителей слабака, то он убьет именно его.

На фронте учатся быстро. Через две недели он имел первого сбитого – это был старый и тяжелый, как майский жук, «Хеншель-123» из группы, которая осталась без прикрытия в многослойном, пронизанном самолетами небе Украины. Сержант научился управлять машиной так, что прыгающие на них «худые» всегда сбивали кого-то другого, он научился смотреть почти прямо на солнце, наклонив голову по-бычьи и крутя шеей до самой последней секунды в воздухе.

Его поставили ведомым к комэску, и они дрались в паре все лето, пережив почти всех в полку. От комэска он научился не бросаться, торопливо стреляя, на крупную группу истребителей, не атаковать девятку бомбардировщиков в плотном строю, не стремиться увеличить свой счет. Олег сформулировал для себя принцип, в котором не признался ни одному живому человеку, уверенный в его целесообразности, но не уверенный в правильности с точки зрения газетных штампов. Важнее всего в небе было выжить самому, затем помочь выжить тем, кто дерется вместе с тобой, и только после этого – убить врага.

Он знал лейтенантов, которые с горящими глазами садились в «як», чтобы насладиться дрожью пулеметов, поливая свинцом тяжелые крестоносные бомбовозы; чтобы крутиться в собачьей свалке с разъяренными шершнями – угловатыми «фридрихами» и «густавами»[34], а к вечеру рисовать одну-две звездочки на борту и ослеплять середнячков вроде него блеском орденов. Все они сгорали через месяц-полтора. За два года войны ему не встретилось ни одного исключения. Ни один из тех летчиков, которых ему приходилось знать как давно воюющих, с перевалившим за десятку счетом сбитых, не был любителем воздушного боя.

Гораздо вернее было вычленить отставшую от строя поврежденную машину, методично расстрелять стрелков, сблизиться и зажечь поганящую небо летающую падаль, чтобы она ввинтилась в землю, сотрясая чернобыльник и чахлые степные осины. Другое дело, что часто приходилось поступать так, как поступать было нельзя: атаковать без раздумий, драться в меньшинстве. Но на то она и война, что не всегда удается делать то, что считаешь нужным.

К лету сорок четвертого он уже имел девятнадцать сбитых и неожиданно вышел на первое место в дивизии. Ни один человек не посмел бы обвинить его в избытке осторожности – все помнили, как на нулевой высоте он взял в лоб «худого», что навалился на машину комдива, перелетавшего без эскорта на их поле, как раз в тот момент, когда звено Олега возвращалось из патруля. Распоротый «мессершмитт» рухнул на выжженную грунтовую полосу, завернув лопасти винта под брюхо.

Когда к нему подбежали и заглянули в кабину, кое-кто в ужасе отполз на четвереньках, издавая «морской позывной» и пачкая пылью колени. Да и для более подготовленных вид кабины вражеского самолета оказался не из приятных. От верхней половины туловища немецкого летчика не осталось практически ничего – несколько пуль Олегова УБСа[35] попали ему в грудь и по крайней мере одна в голову. Зрелище было редкое даже для видавших виды летунов и аэродромщиков.

И хотя было ясно, что Олег, в принципе, здесь совершенно ни при чем, к нему вдруг плотно приклеилось произносимое уважительным тоном прозвище Собака. Фотография любимой овчарки, когда-то выращенной для пограничных войск, давно была прочно приклеена мякишем в его кабине, на месте, где обычно вешали фотографии любимых, поэтому Олег особо не возмущался.

Он был очень осторожным. Каждую секунду. Олег чувствовал состояние противостоящего ему пилота по малейшим деталям поведения его машины в воздухе. Он почти всегда молчал, руководя своим звеном в бою короткими отрывистыми фразами и обходясь совсем без слов во всех остальных ситуациях.

– Олег, ты скоро взбесишься, – сказал ему уходящий на полк его бывший комэск.

Они обнялись, положив головы друг другу на плечи, постояли молча и обнялись снова.

– Береги себя, парень. – Комэск смотрел на него с болью. – Ты один у меня остался со всего лета…

– А как будто десять лет прошло…

– Верно. И не связывайся ты ни с кем, я прошу.

Олег только усмехнулся. На земле он не связывался вообще ни с кем. Потому и был до сих пор командиром звена, малозаметным старлеем с парой орденов.

– Будем живы.

– Будем живы, Антон.

Они в последний раз ткнули друг друга кулаками в плечи и разошлись; новоиспеченного подполковника ждал разъездной армейский У-2 с лихой надписью «Що не зъiм, то пiдкусаю» на борту, старлея – выгоревший уже до розоватого оттенка «як» с фотографией овчарки под рамкой прицела. И одиночество.

Если бы его не выдернули в новый полк приказом самого главмаршала, он бы, пожалуй, действительно взбесился. За неделю он два раза с трудом удержал свою тянущуюся к пистолету руку, внутренне наливаясь смертью, – новый командир полка находил весьма смешной его манеру делать все молча и блистал ироничностью, высмеивая его при всех. В последний раз его спас ведомый, спокойно положивший руку сзади на его правое плечо. Олег обернулся и встретился с ним взглядом.

– Не надо, – одними губами сказал лейтенант. – Не надо, командир, не стоит, право…

Вторая пара тихо подошла сбоку и заняла место по правую руку – уступом, как в воздухе. Командир полка замолчал на полуслове. Вся четверка совершенно спокойно и в полном молчании смотрела на него. Постепенно замолчали и остальные, только что вовсю смеявшиеся. Пронесшаяся в воздухе пара «яков» ударила, крякнув, по полосе и, гася скорость, ушла вперед.

– Олег, ты чего? – тихим голосом удивленно спросил полковник. – Я ж шутя, чего ты?

Тот, не ответив, отвернулся и пошел прочь, тройка закрыла его спинами.

– Обиделся, что ли? – Голос полковника повеселел.

Шедший позади ведомый второй пары обернулся и, встретившись с уже улыбающимся полковником глазами, молча чуть приподнял верхнюю губу.

С лица командира полка сошла вся краска.

– С-с-с… – попытался сказать он, но голос сорвался.

Другого же шанса сказать что-нибудь у него не оказалось – троица «спиногрызов»[36] с этого момента не оставляла своего командира ни на секунду.

Через неделю пришел приказ, и старший лейтенант Лисицын, собрав немудреные манатки и обнявшись с немногочисленными друзьями среди летчиков и техников, побрел к выруливающему «Що не зъiм». На его единственную просьбу не разбивать слетанное звено командир полка послал его на хер.

Теперь Олег подумал, что все это было к лучшему. В новом «полку специального назначения» имелся народ разного склада, но никто не лез к нему в душу и не стремился продемонстрировать избыток образованности безответному летуну с одним просветом на погонах. Среди украшенных геройскими звездами и полковничьими погонами мужиков он не встретил ни одной суки. В полку были любители подраться, любители побалагурить, были такие, кто не мог обходиться без подколок, но не нашлось никого, кто мог бы обидеть неумной насмешкой взрослого человека.

К своему удивлению, Олег понял, что его имя достаточно известно среди воевавших на южном направлении. Иван Кожедуб, с которым они, возможно, не раз встречались в воздухе, собирал вокруг себя команду кубанцев, но стремительный и отточенный пилотаж старлея глянулся самому Покрышеву, и он забрал Олега к себе в эскадрилью «девятых».

Авиагруппу готовили зверски. Впрочем, другого обращения оторванные от войны в самое страдное время боевые летчики и не допустили бы. Летали днем, летали ночью, поэскадрильно, звеньями, парами и поодиночке. Отрабатывали навигацию без наземных ориентиров, каторжную для истребителей фронтовой авиации, привыкших в случае нужды ориентироваться по сети дорог и населенным пунктам. Летали на максимальный радиус, практикуясь в перехватах на предельной высоте и предельной дальности, с кислородом и с наведением по радио. Учились друг у друга трюкам и приемам воздушного боя, выстраданным и отточенным за годы войны. Слетывались друг с другом и с бомберами первой эскадрильи, доминировавшими на тактических занятиях по боевому применению морской авиации.

Очень много было занятий по морской тактике и технике. Конечно, прожженные фронтовики знали наизусть характеристики и силуэты двух-трех десятков немецких машин, применяемых на Восточном фронте, из которых только штук десять могли реально встретиться им в воздухе, остальное же было экзотикой. Теперь приходилось изучать морские и сухопутные машины самых разных типов и классов, принадлежащие Италии, Франции, Японии, американцам и англичанам.

Четкое разделение японских и американских машин на морские и армейские было, по сложившемуся в спорах мнению, большой глупостью и лишней тратой ресурсов и времени. Англичане, согласно разведданным, изложенным на специальной лекции чином из разведуправления Черноморского флота, приняли в этом смысле промежуточный вариант, который также был далек от идеала. Если в отношении пикировщиков и торпедоносцев с такими решениями еще можно было согласиться, то концепция специального палубного истребителя точно была стратегической ошибкой.

Совсем другое дело – на сто процентов проверенный в деле и изученный досконально «як», специально приспособленный для палубы, но отличающийся от базовых моделей не более, чем его тяжелый или бомбардировочный варианты. Большинство летчиков знали «як» свободно, а для тех, кто переучивался на него с других типов, как Кожедуб с «лавочкина» или Покрышкин с «аэрокобры», это особенной трудности не составляло. «Як» был прост и доступен даже среднего класса пилотам.

Конечно, чрезвычайно повысило бы боевые возможности авиагруппы включение в ее состав торпедоносцев. К сожалению, небольшая длина взлетной палубы «Чапаева» не позволяла взлетать тяжелым самолетам, а для приспособленного к действиям с авианосца ближнего бомбардировщика Су-6, несшего максимальную бомбовую нагрузку пятьсот килограммов, отечественная 935-килограммовая авиационная торпеда 45-36АН, принятая на вооружение только в 1939 году, была слишком тяжела; другой же в стране просто не было.

Так что единственной ударной силой авиагруппы стала эскадрилья «сухих». В грандиозных битвах на Тихом океане участвовали сотни бомбардировщиков и торпедоносцев, а тут всего одна эскадрилья из восьми бомбардировщиков… Но для авиагруппы «Чапаева» главной задачей была защита линкоров, а каждый дополнительный бомбардировщик на борту уменьшал количество истребителей, которые «Чапаев» мог нести. На это пойти было нельзя, и первая эскадрилья осталась единственной бомбардировочной.

Опять же, особое внимание было обращено на подбор летчиков. На этот раз почти все они принадлежали к флотской авиации – слишком большая разница была между бомбовыми ударами по неподвижной цели на суше и маневрирующему на полной скорости кораблю противника. Никому из них дотоле не приходилось летать на Су – на флоте основными типами бомбардировщиков были Пе-2, «бостоны» и Ил-4, а для ближних полетов – штурмовик Ил-2. Но переучивание на новую машину пилотам-бомбардировщикам доставило еще меньше хлопот, чем истребительным эскадрильям. За свою жизнь летчикам первой приходилось летать на разных машинах, а «сухого» отличала чрезвычайная простота в управлении.

Командиром эскадрильи был назначен Василий Иванович Раков. Уже полковник, к приказу о своем назначении – фактически с понижением – комэском он отнесся с пониманием, сразу включившись в подготовку сформированной эскадрильи к работе с авианосца.

После недолгого периода освоения новой машины началась разработка тактических приемов по действиям против боевых кораблей. Черноморский флот предоставил все возможные условия для натаскивания первой, «раковской» эскадрильи: эсминцы «новики» и суда-мишени выходили в море по первому требованию Ракова – это жестко контролировалось с самого верха.

Несмотря на богатый опыт боевых действий на море, летчики первой эскадрильи практически не имели навыков борьбы с крупными боевыми кораблями: обычной целью авиации флота до этого являлись транспорты, танкеры, быстроходные десантные баржи, а также охраняющая их мелочь – сторожевики, тральщики. Атака на вражеский эсминец была редкостью, а уж что-то тяжелее эсминца вообще никому из летчиков видеть не приходилось. Поэтому пришедшее известие о появлении на Балтике крупного боевого корабля противника (сначала он был опознан как один из финских броненосцев береговой обороны[37]) стало приятной неожиданностью.

Немцы задействовали тяжелый корабль в каких-то своих целях, но в штабе авиации КБФ уже считали его судьбу предопределенной. Первый удар по месту стоянки корабля противника был нанесен еще восьмого июля силами одного полка пикирующих бомбардировщиков и успеха не принес – ни одного прямого попадания достигнуто не было, а зенитный огонь оказался гораздо сильнее ожидаемого. Корабль, определенный теперь как крейсер, временно оставили в покое, одновременно начав бурную подготовку операции по его уничтожению силами авиации.

Балтийскую эскадру к этой операции решили не привлекать: летчики считали, что справятся с ним сами, поэтому ограничились развертыванием завесы подводных лодок вблизи порта – на случай, если крейсер выйдет из-под удара. В привлечении к операции бомбардировочной эскадрильи «Чапаева» был большой риск – сроки полной готовности приближались, и потеря нескольких подготовленных экипажей больно ударила бы по качеству действий уже слетанной эскадрильи. Однако важность получения опыта удара по крупной морской цели была настолько велика, что в Главном морском штабе, заручившись согласием самого Сталина, решили рискнуть.

К этому времени часть авиагруппы уже начала осваивать «Чапаев», проходивший подготовку в Маркизовой луже. Учеба на имитирующей палубу авианосца взлетной полосе в Крыму оказалась настолько полезной, что экипажи самолетов практически не испытывали трудностей в проведении взлетно-посадочных операций с палубы настоящего авианосца. Наибольшая нагрузка приходилась на технические и палубные службы – они добивались максимальной скорости в перемещении самолетов из ангара на взлетную палубу и обратно, в перевооружении их и заправке топливом.

Командный состав «Чапаева» обучался приемам быстрейшего наращивания сил в воздухе, чтобы сократить время, за которое все сорок пять самолетов уходили в небо. Отрабатывалось взаимодействие истребителей с зенитчиками, которые днем и ночью учились стрельбе по низколетящим самолетам – торпедоносцам и штурмовикам, по пикирующим бомбардировщикам, а также по надводным кораблям и катерам. Отрабатывалась стрельба по указаниям с поста управления зенитным огнем, побатарейно и индивидуально, а также при отражении «звездных налетов».

Одновременно проводилась доводка механизмов и систем корабля, его насыщение оборудованием. В принципе, «Чапаев» уже можно было задействовать в боевых операциях, но вопрос об этом даже не ставился – в данном случае Главный морской штаб ВМФ был вполне согласен со Сталиным, запрещавшим рисковать единственным пока авианосцем, ценность которого нельзя было преувеличить.

Большого смысла в использовании «Чапаева» в операции по уничтожению вражеского крейсера на его базе не было: тот находился в пределах досягаемости самолетов берегового базирования, ответный же удар германской авиации мог быть чрезвычайно опасен для надводных кораблей.

Кроме того, нельзя было исключить действий немецких тяжелых кораблей – пары тяжелых крейсеров как минимум. Кроме «Петропавловска», противопоставить им было практически нечего: до полной готовности «Советского Союза» оставалось еще около двух месяцев, «Кронштадту» воевать было запрещено под страхом смерти, а старым «Гангутом» было решено не рисковать. Не являлись серьезными противниками тяжелым кораблям и четыре легких крейсера балтийской эскадры – «Максим Горький», «Киров» и новейшие «Железняков» и «Фрунзе».

В общем, рисковать крупными кораблями было пока глупо – до полного завершения курса боевой подготовки экипажами новых линкоров и линейных крейсеров большой урон германскому флоту в морском бою нанести вряд ли удастся, а потерь избежать трудно. Поэтому морские бои оставались пока уделом Британского Королевского флота.

Первую эскадрилью «учебного смешанного авиаполка» быстро перебросили ближе к линии фронта, и к четырнадцатому июля ее роль в предстоящих действиях была определена. Подготовка комбинированной операции по уничтожению крейсера в порту была отличной школой для штабистов авиации Балтфлота, и командир авиагруппы «Чапаева» вместе с командиром первой эскадрильи принял в ней деятельное участие.

Днем шестнадцатого все задействованные самолеты, завывая моторами, поднялись в воздух с прибрежных аэродромов. Операция развивалась в четком соответствии с намеченным планом – немецкие истребители не сумели прорваться к хорошо прикрытым ударным машинам, и в 16:52 пикировщики нанесли удар по крейсеру.

Несмотря на плотный зенитный огонь, первое же звено «петляковых» поразило крейсер двумя 250-килограммовыми фугасными бомбами[38]. Через минуту на него набросилась основная ударная группа – Пе-2 Барского[39] и Су-6 Ракова, вооруженные бронебойными бомбами. Ревя моторами, они пикировали на огрызающийся огнем силуэт с разных сторон и разных высот. Вскоре корабль уже окутался черным дымом от многочисленных пожаров. Более десятка бомб попали в крейсер, чего оказалось вполне достаточно.

Подошедшие через шесть минут топмачтовики, увидев валящийся на левый борт пылающий корабль, разделились и, нанеся завершающий удар по крейсеру, под занавес добавили еще пару бомб по стоящему неподалеку транспорту. Через десять минут вой моторов над гаванью стих – советские самолеты ушли на свою базу, оставив позади гигантский неподвижный столб черного дыма.

На прибрежных аэродромах, куда вернулись самолеты, участвовавшие в налете, царило ликование. Никогда еще за три года войны на морских театрах не проводилась воздушная операция таких масштабов. Еще бы, полный успех – фашистский крейсер потоплен балтийскими летчиками!

Однако в штабе ВВС Балтийского флота к оценке операции подошли более спокойно и более критично: результат был достигнут немалый, отрицать этого никто не собирался, но многочисленные замечания по подготовке и проведению операции следовало тщательно переработать и принять к сведению. В первую очередь это касалось командира авиагруппы «Чапаева» – таких ресурсов и такого времени на подготовку в море у него не будет. Но в общем прикончили крейсер, и слава богу. Хотя, по правде говоря, немцам, чтобы потопить «Червону Украiну»[40], понадобилось гораздо меньше самолетов…

Покрышев, вернувшийся с операции в Крым, был подробно выспрошен и, измученный многочасовым перелетом, заснул на середине фразы. На следующий день ему пришлось заново отвечать на вопросы остававшихся на «Утесе» летчиков и техников.

– Плохо, – сказал он, описывая обстановку в целом. – Вчетверо больше времени и сил потратили, чем положено по нормативу. Да, прижали падлу к ногтю. Но это пара эскадрилий могла бы за неделю сделать, если постараться. Хотя, конечно, – полковник сделал паузу, чтобы слова прозвучали весомее, – все-таки здесь была школа. Не знаю, что у нас там будет впереди, но с одним таким Раков с ребятами да с нашей помощью справится. – Он провел рукой по горлу. – Неделя нам здесь осталась, мужики, и берем ноги в руки. Будем с человеческой палубы летать, как остальные. Не скучали тут без меня?

– Ага, заскучаешь тут! – Гриб, остававшийся за старшего на ополовиненной группе, прихлопнул себя по заду, сделав ногой брыкающее движение. – Уже геморрой отсидели себе в кабинах, мотаемся до Турции и обратно, пока вы там тактические замыслы из извилин выжимаете.

– Хорошо хоть Федоровского с собой забрал, сокола нашего.

– Ага, а то уже жена обижается: я ее спросонья «барракудой» назвал.

Все заржали: по ударной мощи жена Морозова примерно соответствовала британскому пикировщику.

– Ладно еще не «чертовой кисой»[41]!

– Да, это мне повезло…

Слова капитана вызвали новую вспышку веселья.

Остатки группы – четвертая, пятая и шестая эскадрильи, то есть разведчики, покрышевские истребители эскорта и султановские перехватчики с желтыми коками винтов, – доводили себя до полной и окончательной готовности. То, что они задержались в Крыму, на «Утесе», в то время как остальные уже действовали с «Чапаева», а то и ходили на боевую операцию, было вызвано не недостатком летного мастерства – эскадрильи имели более или менее однородный состав, – а скорее тем, что так сложилось учебное расписание.

За неделю двадцать четыре летчика должны были добрать до нужной цифры свои сотни взлетов и посадок с короткого, перетянутого поперечными нитями посадочных тросов скалистого языка взлетно-посадочной площадки, после чего отправиться прямым ходом в Кронштадт под лидерством толстобокого «бостона».

Американцы, как им рассказывали, имели два учебных авианосца, занятых исключительно тренировкой пилотов палубной авиации. Ходя по Великим озерам со знакомыми по Фенимору Куперу названиями, они были, вероятно, наиболее приближенными к реальности тренажерами. Но иметь такой корабль на Черном море стало бы верхом недоступной роскоши. Тем не менее отобранные были далеко не рядовыми пилотами, и тысячи летных часов, приходящихся на каждого включенного в авиагруппу аса, сыграли свою роль – ни одного ЧП на отработке палубных эволюций на «Утесе» не произошло.

День сменялся другим днем, под крыльями проносящихся вдоль изгибов береговой черты «яков» мелькали знакомые только по открыткам и почтовым маркам пейзажи Крыма, недоступные так же, как и раньше. Из отданных преимущественно флоту и ВВС санаториев, утопающих в зелени кипарисов и магнолий, за синими машинами, приподняв головы, следили летчики, катерники и подводники – элита страны, тщательно выхаживаемая после ранений и дальних походов, для того чтобы через положенные недели снова отправиться по частям и кораблям.

Непривычный камуфляж полка, как и явно нетривиальные методики подготовки его состава, вызывали жаркие споры среди офицеров, долечивавшихся на грязях и водах, а главное – на хорошем питании и покое. Темно-синие истребители, казалось, не заботили возможные обвинения в «воздушном хулиганстве», и временно спешенные летчики восхищались лихостью пилотажа и скоростями, на которых он выполнялся.

Исчезновение непонятных самолетов из крымского неба, такое же внезапное, как и их появление за полтора месяца до того, привело к быстрому угасанию слухов, чему способствовали также титанические масштабы боев на западном направлении.

Узел 2.0

Август 1944 года

Вообще с самого начала все пошло не так, как должно было идти. Счастье еще, что до маршалов и до политического руководства страны вовремя дошло, что это не провокации, что не будут немцы ждать, пока мы раскачаемся, что вот-вот уже… Слава богу, что мы все же успели это понять, начали разворачиваться. И все равно времени не хватило. Страшно подумать, что бы они наделали, если бы мы продолжали готовиться к казавшейся неблизкой войне, будучи уверены, что они не посмеют напасть.

А они напали, напали нагло, уверенные в непоколебимом превосходстве тевтонской расы над необученными и кое-как вооруженными дикими ордами азиатов и скифов… Счастье еще, что мы успели поднять по тревоге и привести в готовность флот, вывести авиацию с прифронтовых полей, начать заправлять и загружать боевые машины боеприпасами, перебросить танковые экипажи – хотя бы часть. И все равно опоздали! Все равно не хватило времени на все!

Первый удар немцев пробил приграничье насквозь, горели поля, горели железнодорожные станции, горели заставы, уцелевшие пограничники отстреливались из дотов до последнего, а через мосты перли они – довольные, сытые, жестокие, мимо всего этого. Сколько было страшного в первые дни, сколько было потеряно по глупости, сколько пришлось бросить, сжечь самим. Какая была драка летом и осенью сорок первого! Такого не было никогда в истории и вряд ли случится еще. Как мы дрались – и мы, и немцы! Молодые, злые, готовые убивать и жечь, не оглядываясь, не считаясь ни с чем. Какая рубка стояла, как черно было в небе от горящих самолетов, а на земле – от горящих танков и деревень!

Невозможно, немыслимо даже представить, что сотворили бы они, представься им возможность напасть на нас врасплох, на спящих. И так-то чуть ли не четверть из первого эшелона полегла под первым ударом, даже не увидев, в какую сторону стрелять. Но уж потом пошло! Быстро вся эта сытая и гордая сволочь поняла, что тут им не Европа. Как они смеялись над нами после Финской, как они учили в своих школах, что русские – тупицы, необразованные, способные лишь повторять, копировать, что вся их техника – дешевое подобие европейской, купленное, подаренное, скопированное. А когда они поняли, что вляпались, было уже поздно.

Первый же наш серьезный контрудар стал для немцев шоком. Первый же мехкорпус, проткнувший растянувшуюся цепочку рвущихся на восток (Drang nach Osten!) частей и по широкой дуге разрубивший еще только формирующийся фронт, вызвал истерику у фюрера германской нации, гениального полководца и великого прорицателя. Прошедшие Польшу, Бельгию и Францию танкисты – коричневая кожа, надменное превосходство сверхлюдей – сходили с ума, встретившись с КВ. Им просто не верили! У немцев были действительно отличные танки, прекрасная тактика, хорошее взаимодействие с авиацией, но все это оказалось слабее наших танков.

Невероятные танковые бои сорок первого за какие-то недели обескровили броневой кулак Третьего рейха, свели его атакующую мощь к мелким тактическим ударам. Почти половина германских танков была выбита только за первые две недели войны. Да, за счет тактики и опыта они брали три к одному, но этого ведь было недостаточно! А когда танки Ротмистрова прорвались в Польшу – в сорок первом?! Это был удар, да! Какие гремели имена – Борис Сафонов[42], Зиновий Колобанов[43], Рокоссовский, Жуков…

Но как они дрались, суки… Не сдаваясь, с яростью, со злобой. Они действительно были тогда лучше, они учили и учили нас нашей собственной кровью. Немецкая авиация не давала поднять головы, «мессеры» оказались сильнее всего, что мы могли им противопоставить, но мы дрались все равно. Четыре неполные истребительные эскадры держали весь наш фронт – от Балтики до Днепра, им просто не хватало сил на все. Штурмовик Ильюшина показал люфтваффе то, что немецкие танкисты и пехотинцы уже успели ощутить своей шкурой на земле, – что и у русских есть чему поучиться.

Это был сорок первый. Они выгадали этот год и год за ним, когда волны пехоты перекатывались через старую границу взад и вперед, накрывая собой Украину, Прибалтику, Белоруссию, многострадальную Польшу и затем снова Прибалтику. Немецкие танки уже докатывались до черноморских пляжей, снова отходили назад и опять давили и давили нас, вновь сдвигая фронт на сотни километров к востоку…

К сорок второму «миги» и заслуженные «ястребки» Поликарпова сменились ЛаГГ-3 и Як-1, затем к ним добавился Як-7. Страна напрягала свои силы, американцы и англичане, отрывая от своих фронтов, слали в наши северные порты десятки тысяч грузовиков, высотные истребители и разведчики, паровозы, алюминий в чушках, тысячи тонн орудийного пороха, тушенку, льняное масло, бензин, снова грузовики и снова тушенку. За это мы платили перемалыванием одной немецкой дивизии за другой. И учились. Пусть и немногочисленные, пусть и обходящиеся нам такой большой кровью, наши танковые прорывы были кошмаром германского Генштаба с первого дня войны – и чем дальше, тем больше.

По Германии стоял стон, газеты выходили в три раза толще обычного объема – в конце каждого выпуска печатали короткие некрологи на погибших офицеров. Пусть и несущий огромные потери, Советский Союз мог выдерживать это напряжение еще достаточно долго, но Третий рейх был уже надломлен.

В целом же сорок второй оказался менее горячим. За исключением летнего успеха фон Бока, сумевшего разгромить Тимошенко, никаких крупных колебаний фронта не произошло. Обе стороны пережили зиму в траншеях, закопавшись в землю по уши.

Нельзя сказать, что мы потеряли это время. В летных школах вдвое увеличили число часов, отводимых на пилотаж, а пехоту готовили так, что немцы ввели специальную нашивку – «За участие в пехотной атаке». Оружие, которым мы воевали с сорок третьего, стало не просто лучше – оно стало другим. Последние «яки» и новые модификации «лавочкиных», наконец-то начавшие очищать небо от «худых», отличались от прежних машин настолько разительно, что истребители люфтваффе получили инструкцию «не связываться» с ними. Но за полгода долю новых машин во фронтовых полках удалось довести до трех четвертей, и «не связываться» стало сложнее.

Потом был Курск, и битва в самом сердце русской земли окончательно показала миру, что мы не хуже, – и прежде всего показала это нам самим. Еще через полгода на земле в бой пошли новые Т-34 и первые ИСы, и доля психических расстройств в боевых потерях германской армии подпрыгнула еще раз.

Черт возьми, мы живем в страшное, но интересное время! Принадлежать к армии-победительнице, на которую, говоря газетным языком, «с надеждой взирают» менее удачливые страны, – приятное чувство, что и говорить. Никак не перекрывающее ужаса нормального человека перед войной, но все равно приятное… А вот быть на стороне проигрывающей, причем проигрывающей безнадежно, знать, что шансов нет, что они придут на твою землю и что они сделают с ней, чтобы удовлетворить свою месть… Не дай бог такое.

Удар Красной армии летом сорок четвертого был страшен. Рокоссовский и Жуков, получившие все, что могла дать им размахнувшаяся на всю мощь страна, нанесли серию рассекающих ударов, и немецкий фронт просто рухнул. В малейшую щель впивались танковые клинья, и не дивизий, как в сорок первом, не корпусов, как в сорок третьем на Кубани, а армий – полнокровных танковых армий Катукова, Ротмистрова, Рыбалко, Лелюшенко, десятков бригад и корпусов – гвардейских, полностью укомплектованных, рвущих на части все в пределах досягаемости.

Кавалерийские корпуса – везучий реликт тридцатых годов – рубили тыловиков, перехватывая коммуникации и отнимая у отступавших последние шансы. Над русскими кавалерийскими частями может смеяться только тот, кто никогда не был под их ударом. Но ни разу ни один вид германской разведки не сумел обнаружить советские кавкорпуса до того, как они вырывались на оперативный простор. И слова: «На коммуникациях русские танки и казаки!» – не один раз становились последним, что посеревший от усталости и безнадежности германский генерал писал в своем заключительном отчете Генштабу, прежде чем приставить к виску ствол пистолета.

Группа армий «Центр» просто перестала существовать. Группа армий «Юг», развернув свой прогибающийся фронт почти с запада на восток, пятилась к Балканам, подстегиваемая лобовыми атаками 3-го и 4-го Украинских фронтов. На севере части, почти два года простоявшие на одном и том же месте, спешно перебрасывались к югу. Возникла опасность, что Красная армия сумеет отрезать Восточную Пруссию вместе со всей массой находящихся там войск и гражданского населения. Гитлер объявил Кенигсберг неприступной твердыней и приказал не сдавать его ни при каких обстоятельствах, но обстоятельства все же наступили, причем достаточно быстро.

Фронт Черняховского, обложив город трех королей со всех сторон, не стал рвать себе жилы в лобовых атаках на опоясанную двумя десятками рубежей долговременной обороны и забитую не намеренными сдаваться частями вермахта крепость. За пехоту работали Грабин[44] и Новиков. Освободившаяся на центральном направлении артиллерия, включая весь РГК[45], была в спешном темпе направлена под Кенигсберг, где начала методично, в лучших традициях крепостных войн семнадцатого-восемнадцатого веков долбить укрепления мощью лучших артсистем мира.

Базирующаяся в осажденном городе истребительная авиация была выбита гвардейскими полками на «яках» за несколько дней напряженнейших боев прямо над центром города, после чего авиация фронта сровняла его с землей. Впервые появившиеся над полем боя Ту-2, дополненные сотнями заслуженных «петляковых», ходили над городом кругами, на малейшую попытку зениток огрызнуться выстраиваясь в «карусель» или «вертушку». Такую технику работы называли «полбинской» – в честь якобы изобретшего ее генерала, хотя впервые все познакомились с ней еще в сорок первом, причем на собственной шкуре.

Штурмовики фронта и флота добили все, что могло шевелиться в гавани, а успевшие покинуть ее транспорты и миноносцы были перехвачены в море катерами Балтфлота.

Это заняло всего пять дней, потом в город вошли штурмовые группы. Прекрасный старый город прекратил свое существование, перепаханный вглубь всеми видами оружия, созданного человеком. Это был ответ за Минск, от которого осталось немного, и за Ленинград, не менее красивый и величественный до войны. Когда войска вошли в Кенигсберг и Пиллау[46], то там вряд ли набралось домов на одну небольших размеров улицу.

Остатки гарнизонов, пытающиеся уйти через косу Фрише-Нерунг, были сброшены в море танками, а последние германские солдаты выброшены в окна защищаемых ими домов на холмистом берегу Балтийского моря. Тысячи пехотинцев, сгрудившихся на узкой полосе берега, были расстреляны с песчаных дюн – за Керчь, где так же была расстреляна наша морская пехота, сброшенная в море проклятым 81-м пехотным полком вермахта.

Особенностью советского летнего наступления сорок четвертого года было то, что оно не остановилось, выдохнувшись само собой, как это всегда случалось с летними наступлениями обеих сторон. Каждый раз, когда немцам кое-как удавалось затормозить рушащийся фронт, Василевский швырял на чашу весов еще несколько свежих армий, и фронт снова расползался на части, а выбирающиеся из котлов германские солдаты не поспевали за наступающими русскими.

Откуда эти армии брались, немцам было непонятно. Им казалось, что Сталин имеет неограниченный запас обученной пехоты, танковых экипажей, самих танков и самоходок, проламывавших грудью пояса укреплений уже в самой Германии. И каждая такая армия имела собственную систему снабжения боеприпасами, топливом, продовольствием, останавливая свой бег, только окончательно исчерпав в схватках боевые части.

Слово «катастрофа» появилось само собой. Division-Abteilungen – части, примерно соответствующие дивизиям, собранные из обломков уже разбитых дивизий, дополненные фольксштурмом, «тотальниками» и тыловой швалью, – вырезались советской пехотой. Их давили танками и расстреливали с неба. Ни разу за весь конец лета и начало осени немцам не удалось остановить движущийся на запад вал наступления.

Правда, 2-й Украинский фронт, в свою очередь, попал под молот наиболее крупного контрудара германской армии, поставившей все на карту ради этой попытки. В боях за Эльбинг немцы бросили в бой последние элитные дивизии Восточного фронта – «Рейх», «Мертвая голова», «Адольф Гитлер», почти все оставшиеся танки и сборные части ваффен-СС, включая прибалтов и европейский сброд. Рокоссовский выдержал удар и прошел Восточную Пруссию насквозь, оставив за собой поля, уставленные горящими «пантерами» и «исами», и перепаханные окопы, вперемешку забитые трупами в черных и бело-желтых после лета мундирах.

Волна восторга в странах Британского Содружества и в собственно Англии несколько поутихла после того, как в освобожденных землях формируемые волей народа правительства одно за другим демонстрировали решимость идти курсом Ленина – Сталина к окончательной победе коммунизма, а то и войти в состав братской семьи советских народов.

Впрочем, чего, собственно, ждали союзники? Что югославы, забрасывающие гвоздиками советских десантников на улицах освобожденных городов, вдруг потребуют ввода находящихся в тысяче километров от них британских и американских войск? Раньше надо было думать, извините. Зато теперь многие начали задумываться: а сколько же республик окажется в составе Советского Союза, когда вся эта бойня закончится?

В середине июля 1944 года германское правительство через доверенных лиц в Швейцарии начало осторожно зондировать почву о возможности заключения обоюдовыгодного сепаратного мира с западными членами коалиции. Сначала эти попытки презрительно игнорировались, но Риббентроп сделал достаточно умный шаг, тайно переправив через Стокгольм весьма полный пакет информации о действительном положении дел на Восточном фронте. Помимо общего заключения о том, что война на востоке окончательно и бесповоротно проиграна, а также размышлений о сроках выхода Конева к предместьям Берлина, здесь имелась также масса интереснейших фактов, собранных воедино хорошим аналитиком, не страдающим избытком патриотизма.

Среди них присутствовал сравнительный анализ новейших образцов советской техники, ставших шоком для германских конструкторов. Тяжелые танки со скоростью втрое большей, чем у «королевских тигров». Истребители, воздушных боев с которыми всем самолетам люфтваффе было рекомендовано избегать. Новый пикировщик, почти равный по скорости истребителю. Наземные реактивные системы нового поколения. И так далее и тому подобное – на много страниц. Все это аккуратно подводило читателя к мысли о том, что русские взяли слишком большой разбег и на унижении Германии они не остановятся, слишком уж их много.

Информация была принята с интересом – ни о чем подобном союзники как-то не задумывались всерьез. Считалось, что русские воюют лишь числом – в конце концов, они были единственной европейской армией, столь настойчиво практиковавшей штыковую подготовку для регулярной пехоты. Некто с большими звездами на погонах, приподняв брови, выдал вердикт о том, что данные Риббентропа – целенаправленное преувеличение, так сказать, «аггравация». Тем не менее некоторое впечатление все-таки было произведено.

По личному указанию Черчилля была проведена предварительная проработка ситуации, вылившаяся в трехдневную военно-штабную игру. Основой игры стала прокрутка варианта событий, в котором западные союзники и перешедшие под их контроль германские силы выступали единым блоком против большевизма на соответствующей данному моменту линии фронта.

Через неделю в Женеву вылетели уже полномочные представители Британии, Соединенных Штатов и Франции для проведения предварительных переговоров с Риббентропом. Переговоры проводились в обстановке строжайшей секретности и привели к выработке предварительной договоренности об ограничении сферы влияния советской стороны после капитуляции Германии. Очень обтекаемая и приличная формулировка, не правда ли? Германия должна была капитулировать перед западными союзниками и перевести свои вооруженные силы под их юрисдикцию в обмен на сохранение территориальной целостности.

Все участники соглашения получали массу выгод. Американцы экономили год войны и могли полностью сконцентрироваться на предстоящем далеко впереди вторжении на острова японской метрополии. Англичане, чья экономика уже несколько лет находилась на грани необратимого коллапса, получали наконец долгожданную передышку. Германское государство превращалось в экономический придаток победившей стороны и в течение полувека должно было находиться под перманентным военным и политическим контролем объединенного британо-американского руководства, но, во всяком случае, не сметалось с карты Европы напором азиатских орд, готовых разбавить гордую некогда расу своей монголоидной и славянской кровью.

В том, что русские будут остановлены самим фактом политического слияния, сомнений не было. С максимальным напряжением сил боровшиеся в течение трех лет с одной германской военной машиной, они должны были теперь быть поставлены перед тройной мощью – слитых воедино обоих германских фронтов, готовых до последней капли крови защищать фатерлянд, и объединенной армии союзников, достигшей пика своего военного потенциала.

То, что все это выглядело, мягко говоря, некрасиво по отношению к русским союзникам, больших мук совести ни у кого, разумеется, не вызывало. Ведь с ними никто не собирался воевать. Им просто укажут границу, за которую их варварской кровожадности хода не будет. Все-таки они помогли американским и британским армиям сокрушить Германию и могут рассчитывать на официальные почести и некоторую долю победного пирога.

Как бы ни морщились немцы, им придется пойти и на экономические, и на территориальные уступки. Почти вся Восточная Пруссия уже была захвачена, а отбирать обратно ту землю, на которую уже ступила лапа русского медведя, – извините, себе дороже. Но в большой политике славянам не место. Сталин поскрежещет зубами и утихнет, зная, что ему нечем крыть. В конце концов, он все-таки остается в плюсе. С другой стороны, его согласие со сложившейся ситуацией будет политическим решением, продиктованным объективными выгодами конкретного момента. Если уж хотите, чтобы вас считали цивилизованным народом, извольте принимать правила игры.

На второй день после того, как эмиссары Британии, а затем и США, вернулись с отчетами, полный текст материалов всех совещаний, включая ставшие их итогом «протоколы о намерениях» с подписями и грифами, был опубликован на первых полосах советских «Правды» и «Известий Советов депутатов». Зная, что гранки газет за ночь самолетами доставлялись из Москвы по областным типографиям, из этого срока нужно было вычесть еще как минимум полдня. Плюс сколько-то времени, несомненно, должно было уйти на верстку, набор, да просто организационные процедуры по подаче материала в печать.

Выходило, что текст был переправлен непосредственно из Женевы, а не скопирован, к примеру, по дороге или не выкраден уже в столичных канцеляриях. Советская сторона пошла на риск, давая возможность вычислить каналы своей разведки (судя по всему, внедренной в самые высокие слои британской или американской специальных служб) или, наоборот, жертвуя одним удачливым разведчиком.

Но публикация документов с одновременной подачей советской стороной нот протеста произвела эффект разорвавшейся бомбы. Язвительные комментарии «редакторов», выдержанные в рубленой сталинской манере, изобиловали эпитетами типа «закулисные интриганы, коварно отвергнувшие волю собственных народов» и прочими высказываниями в таком же высоком стиле. Мир, казалось, лопнул. Аресты, смещения, расстрелы лиц, причастных к катастрофической утечке информации, – все это осталось незамеченным за волной газетных истерик и молниеносных политических схваток.

Замолчать русские ноты не удалось – слишком большую независимость имели газеты западных стран и слишком уж горячими были новости, чтобы их можно было опустить. Промышленные рабочие встали. Зачем шла война, за что гибли наши сыновья? Во фронтовые части новости дошли через неделю. К этому времени высшие штабы Британии и США уже получили по несколько пакетов с вложенными в них генеральскими погонами и полковничьими орлами.

Женщина из федерального округа Колумбия, потерявшая за год воздушной войны над Европой трех сыновей из четырех, покончила с собой перед оградой Капитолия. На ее похоронах муж, инженер заводов Груммана, плюнул в лицо подошедшему с соболезнованиями подполковнику. Конгрессмен от Северной Каролины был застрелен в своем кабинете пришедшим к нему на прием армейским летчиком, вернувшимся домой после полного тура на «летающих крепостях».

Все это были, конечно, частности. Но их было много.

Еще хуже пришлось Британии, которая, в отличие от Соединенных Штатов, провела несколько лет в борьбе действительно на грани выживания и где симпатии к русскому союзнику были неизмеримо выше, как и ненависть к самой Германии.

Кабинет Черчилля шатался и трещал. Каждый лорд, имевший за пазухой хотя бы маленький камешек, не преминул швырнуть его в премьера. Ему припомнили все промахи и ошибки – как военные, так и политические. Казалось, что Железному Борову пришел конец – и так продолжалось почти неделю, когда газеты на улицах рвали из рук, а старших офицеров разъяренные лондонцы вышвыривали из пабов. Черчилль устоял просто чудом. Его поддержал сам король, в который уже раз лично определивший курс государства.

Легче всего новости перенесла сама Германия. Истерика окончательно потерявшего связь с реальностью фюрера никого особо не испугала. Несколько генералов, не вовремя высунувшихся с объяснениями нужности случившегося, были под горячую руку расстреляны, те же, кто был поумнее, сделали вид, что ничего особенного не произошло.

Пресечь распространение радостных слухов не удалось, германский народ наконец-то получил какую-то надежду, и самых упертых в разглагольствовании о величии германского духа и сокрушительном чудо-оружии насмешливо игнорировали.

На фронтах к дошедшим с опозданием новостям отнеслись почти с истерическим благоговением. Офицеры державшихся из последних сил ошметков истрепанных дивизий Восточного фронта поили своих уцелевших солдат шнапсом и радостно обсуждали тонкости стратегии и тактики совместного с англичанами и американцами похода на восток, к доиюньским границам. На Западном фронте из окопов кричали: «Не стреляй! Мир!» На Восточном радостно: «Рус, иди домой! Иван, сдавайся!» Правда, на землях Восточной Пруссии и главных немецких союзников – Венгрии и Румынии – эти призывы звучали весьма иронично, что вполне осознавалось самими крикунами.

Воспрянувшая духом армия, ставшая последней надеждой уже осознавшего свою обреченность народа, делала все возможное, но та точка, за которой русское наступление еще можно было остановить, уже оказалась пройденной. Дивизии, одна за другой перебрасываемые с запада на восток по изношенным капиллярам железных дорог, не сумели дать ни малейшей передышки дожимаемому фронту.

Рейнгардт, принявший у Моделя бывшую группу армий «Центр», разбитую и существующую более на бумаге, нежели в действительности, перелетел в Словакию из невоюющей части курортной Франции – рая земного для оправляющихся от боев частей. Ад, каким стал Восточный фронт, произвел на желчного генерала страшное впечатление.

«Рейнгардт потерял всякое чувство такта, – на следующий день отметил в своем дневнике Гальдер. – Его язык становится все более плебейским, присущим скорее унтеру, чем лицу, облеченному властью. Прогноз неблагоприятный. Форсировать переговоры насколько можно. Лимит времени – месяц?»

Гальдер ошибся в очередной раз. Месяца у него не было. У него не было даже недель. Переговоры с западными членами коалиции так и не успели начаться, безнадежно завязнув на стадии подготовки документов, обсуждения намерений, проработки возможных вариантов действий.

Двадцатого августа фронты русских нанесли мощнейший удар опять на центральном направлении, за сутки проломив только что сформированную линию обороны. Локальные контратаки брошенных затыкать прорыв дивизий не окупили потерь, а навязать русским масштабные Abnutzungskamfe – бои на изнурение – не удалось, поскольку сил на это не было уже совсем.

Внезапно выяснилось, что противник принял германскую тактику сорок первого года за основу. И теперь неумолимо двигался вперед под критическим взглядом Паулюса (якобы уже читающего лекции в советских академиях соответствующего профиля), рассекая своими танковыми и механизированными клиньями ненадежные связи между отдельными Sutzpunkt[47] und Igelstellung[48].

По германским расчетам, русские еще в сорок третьем году достигли уровня производства двух тысяч танков в месяц и к апрелю имели во фронтовых частях до одиннадцати тысяч танков. У страха глаза велики – на самом деле их было раза в три меньше. Но, даже несмотря на тяжелые летние потери, масса советской стали без особого напряжения продавливала одну разрекламированную и неприступную Pantherstellung за другой. В общем, это был конец.

* * *

Двадцать первого августа в Думбартон-Оксе, близ границ федерального округа Колумбия, была открыта конференция все еще официально союзных держав, включая Китай и Советский Союз.

В первый же день молодой Андрей Громыко выразил протест по поводу направленных против советской стороны закулисных переговоров с нацистской Германией, находящейся в состоянии войны с Советским Союзом. При этом он заявил, что советское правительство собирается отказаться от всякой помощи, предоставляемой его бывшими союзниками, и официально объявляет о своем намерении выйти из коалиции, не отказываясь при этом от обязательств, принятых перед угнетаемыми народами Европы.

Проникновенная речь Александра Кадогана, равно как и американского полномочного представителя Стеттиниуса, призывавших забыть обиды и объединиться ради благородной цели, не имели никакого значения. И англичане, и американцы вполне понимали, что с точки зрения дипломатии они влипли слишком глубоко, чтобы еще что-то пытаться доказать русским.

Ситуация создалась интересная. С одной стороны, восточная часть антигитлеровской коалиции официально откалывалась, а с другой – оба фронта продолжали сдвигаться, причем западные союзники демонстративно усиливали давление на своих фронтах и только за последнюю неделю провели несколько достаточно крупных войсковых операций.

Пятнадцатого августа в ходе операции «Драгун» американские и французские войска в составе десяти дивизий высадились в Южной Франции, к востоку от Тулона («Бои местного значения», – усмехнувшись, изрек по этому поводу Сталин), а шестнадцатого было завершено формирование фалезского котла, куда попали около двухсот пятидесяти тысяч человек из состава 5-й и 7-й германских армий.

– Мы приносим свои глубочайшие, искренние извинения русскому союзнику, в отношении которого были совершены действия, которые, мы признаем это, могут быть расценены как вызывающие или даже оскорбительные. – Язык Эдварда Стеттиниуса, отточенный на дипломатическом поприще во имя американских интересов, был тонок, красив и поражал глубиной оттенков. – Мы ни в коей мере тем не менее не считаем себя врагами Советского Союза и призываем вас еще раз обдумать свои действия, которые могут привести к непредсказуемым последствиям…

– Последствия вполне предсказуемы. – Громыко, несмотря на режущий слух восточноевропейский акцент, говорил по-английски вполне доступно и правильно. – В течение двух месяцев Германия будет раздавлена. У вас слишком короткая память, мистер Стеттиниус. Равно как и у вас, сэр Александер. Вы забыли, как вы молились за дарование Господом сил русским все эти годы? Как танцевали от радости, когда Гитлер на нас напал?

Кадоган попытался что-то сказать, но Громыко остановил его уверенным жестом.

– То, что ваши правительства вели переговоры с недобитыми германскими политиками, нас не пугает. Как военная сила, рейх уже практически перестал существовать. И сдержать нас, как вы тут, в Вашингтоне, надеетесь, ему не удастся. Но то, что вы сделали, это предательство. Предательство в отношении нас, три года подряд объясняющих фюреру, что он был глубоко неправ. Предательство тех, кто умер, сражаясь, и тех, кто все еще сражается. Вы хотите все это забыть?

– Мистер Громыко!

– Я не закончил! Мы весьма благодарны американскому и британскому народам за помощь, которую они оказывали нам ранее. Но те правительства, с которыми мы имеем дело, – это не народ! Еще всего один такой шаг, и мы откажем вам в праве представлять волю своих народов. Все ваши интриги, достойные называться предательством, просто не оставят нам выбора. Советский Союз не союзник таким правительствам.

Андрей Громыко наклонился вперед, перегнувшись через стол, чтобы приблизить лицо к остальным.

– И не становитесь против нас. Ваш внезапный приступ гуманизма в отношении германского народа, развязавшего мировую войну, которая обескровливает Европу вот уже пять лет, не способен тронуть душу русского человека. Все, что мы видим, это как вы на глазах становитесь лучшими друзьями рейха, и ваши слова не могут замаскировать истины. У нас накопился весьма значительный опыт общения с такими «друзьями», поверьте мне. Мир будет их судить вместе с Гитлером.

Наступило ледяное молчание. В течение нескольких минут ни один человек не проронил ни слова. Секретари, адъютанты, переводчики сидели с каменными лицами, пытаясь не показать свое отношение к словам советского представителя, могущее спровоцировать остальных участников конференции. Таким тоном Громыко, умелый и талантливый дипломат, говорил с союзниками впервые.

– Следует ли понимать эти слова, – тон американца был в высшей степени осторожным, – как разрыв с нами дипломатических отношений?

– Разве я так сказал? – Громыко изобразил на лице соответствующее удивление, что мгновенно скопировали остальные члены советской делегации. – Мне показалось, что это вы так сказали, а не я, разве нет? Мы, разумеется, не прерываем дипломатические отношения с вашими странами. Мы просто предупреждаем, что вам остался всего лишь один шаг до того, чтобы навсегда разрушить те небольшие остатки доверия, основанные на человеческой памяти, которые еще связывают наши страны. Не переходите эту грань, предупреждаю вас.

Он поднялся, за ним поднялись и все прочие находящиеся в зале.

– Советская делегация дает вам время произвести необходимые консультации. Мы предлагаем продолжить конференцию после двухдневного перерыва. Сэр Александер?

– Согласен. Происходящее требует времени для обдумывания. Вашей стороне в том числе.

– Конечно. Встретимся через два дня.

Стеттиниус даже не стал дожидаться ответов представителей остальных государств и, отставив кресло, пошел к выходу, сопровождаемый полудюжиной помощников и секретарей в гражданских костюмах. За ним потянулись и остальные.

Через два дня собравшиеся в Думбартон-Оксе в том же составе делегаты уже имели соответствующее представление о том, что имеет в виду Громыко под «общением с друзьями Германии». За это время маршал Ион Антонеску[49], руководивший Румынией в течение всей войны, был смещен, арестован и заменен никому не известным человеком по имени Санатеску, первым же действием которого было прекращение войны с Советским Союзом и объявление войны Германии.

Это был сильный удар. Румынские войска хотя и считались generally inferior[50] по сравнению с германскими, но, во всяком случае, составляли наиболее многочисленный военный контингент среди германских сателлитов в континентальной Европе и достаточно осложняли жизнь советскому командованию на южном направлении.

Конференция не получила логического развития, и после еще нескольких дней бесплодных дебатов и балансирующих на грани прямых оскорблений дипломатических заявлений она была прервана на неопределенный срок «для дальнейших консультаций». В последний ее день, вслед за пришедшим известием об освобождении Парижа, атмосфера стала чуть более теплой. Стало даже казаться, что для антигитлеровской коалиции не все еще и потеряно.

Двадцать седьмого августа Андрей Громыко, измученный тряской в сменяющих друг друга на цепочке аэродромов «дугласах» и «петляковых», прибыл наконец в Москву. Прямо с аэродрома его отвезли в Кремль, где его приняли сначала Молотов, а затем Сталин.

– Вы хорошо поработали, товарищ… Громыко.

Сталин, ласково положивший на плечо послу свою руку, сделал такую паузу, будто забыл его имя, заставив всех остальных находящихся в комнате напрячься. Кроме нескольких дипломатов высокого ранга, Василевского и Шапошникова, которых Сталин старался приглашать на имеющие значение для военной стратегии встречи, в комнате еще присутствовали и оба важнейших лица в военной иерархии за пределами собственно армии – нарком Кузнецов и главмаршал Новиков.

– Ваш отчет, несомненно, чрезвычайно точно передает обстановку, в которой проходили переговоры. – Успевший проглядеть отчет Молотов кивнул. – Но он не может показать нам одной важной детали. А именно, – Сталин со значением оглядел всех, – настроения встречи. Скажите нам: почему они вели себя так уверенно?

– Мое мнение, товарищ Сталин…

Громыко осекся на мгновение: ему показалось, что Сталин не закончил и он, таким образом, его перебил, но тот показал рукой – продолжайте, мол.

– Мое мнение таково: они вполне уверены в своем превосходстве. Три месяца войны в Европе показали им, что их армии вполне способны на масштабные и продолжительные военные операции, которые проводятся теперь без какого-либо риска. И у них нет никаких сомнений, что с нами они справятся в таком же стиле.

– Интересно… Продолжайте, товарищ Громыко.

– Это, собственно, и все, товарищ Сталин. Они говорят с позиции силы, поскольку никаких других позиций иметь не привыкли. С другой стороны, британцы все же чувствуют себя менее уверенно: во-первых, по причине меньших возможностей политического давления, а во-вторых – как связанные с нами более крепкими союзническими отношениями. С ними можно попытаться провести сепаратные переговоры, но шансы на их успех весьма малы: Черчилль без особых мук совести пожертвует нами для сохранения поддержки со стороны американцев.

– Ну что ж… Пожертвует… Хм… Говорить с позиции силы, конечно, неплохо, а быть уверенным в своем превосходстве и вообще замечательно. Правда, Борис Михайлович?

Не ожидавший, что Сталин обратится к нему, генерал явственно вздрогнул.

– Но ведь с позиции силы можем говорить и мы, вот что интересно…

Он молча походил по комнате, попыхивая трубкой из кулака. Все как заговоренные следили за его передвижениями влево и вправо. Мягко ступая по толстому ковру, Сталин задумчиво похмыкал, потом снова замолчал.

– А что бывает, когда две стороны разговаривают друг с другом с позиции силы? – наконец спросил он.

В комнате наступила такая тишина, что каждый мог слышать гулко бухающее сердце соседа, почти такое же немолодое и усталое, как и его собственное.

– Война.

Простое, бывшее у всех на языке слово, произнесенное маршалом Шапошниковым, заставило многих похолодеть, но одновременно ощутимо разрядило скопившееся напряжение. Служивший в звании полковника еще в царской армии, Шапошников был большим специалистом по условиям, при которых страна должна нападать на соседа, и по военным и экономическим предпосылкам такого нападения. Вот только жизнь каждый раз грубо его обижала, ни разу не дав проверить свои теоретические выкладки.

– Я думаю, мы отпустим товарища Громыко и прочих гражданских товарищей, как вы думаете?

Все «гражданские товарищи», включая Молотова, немедленно поднялись и с деловым видом начали собирать свои бумаги. Сталин задал им несколько малозначительных вопросов, выслушал, кивая, ответы и на выходе тепло попрощался за руку с Андреем Громыко, еще раз его поблагодарив.

Когда придерживавший створку двери офицер мягко притворил ее за ушедшими, снова замкнув комнату совещаний от окружающего мира, Сталин плавным и легким движением обернулся к оставшимся.

– С позиции силы, говорите… А может, товарищ Сталин ошибается, а? – Он обвел всех грозным взглядом, но было видно, что он в хорошем настроении. – Может быть, они действительно настолько сильнее нас, что нужно расшаркаться перед Англией и Америкой? Извиниться за необдуманные и провокационные слова товарища Громыко, слишком, пожалуй, молодого товарища для такой ответственной должности, и тихо-о-нечко сидеть там, где нам укажут?

Сталин, прищурившись, снова оглядел всех, ожидая, возможно, каких-нибудь высказываний или возражений.

– Что такое, чего мы не знаем, какой такой фактор дает им основания считать себя такими умными и сильными? Может быть, это армия – танки и пушки? Нет. Может быть, это пехота? Тоже нет. Что остается? Товарищ Новиков, может, вы знаете? Расскажите нам, пожалуйста: как обстоят дела в наших военно-воздушных силах?

– Уже на первое июля, – голос главмаршала был сначала чуть-чуть гнусавым от долгого молчания, но быстро выровнялся, – во фронтовых соединениях и запасных и переформируемых частях мы имели двенадцать тысяч девятьсот боевых самолетов, из них одиннадцать тысяч восемьсот – современных типов, из них около семи с половиной тысяч истребителей. В то же время за последние месяцы воздушные армии США в Европе провели значительное число налетов на цели в глубине гитлеровской Германии, причем во многих из них приняли участие более тысячи, в ряде случаев до полутора тысяч тяжелых бомбардировщиков, прикрываемых значительным числом современных истребителей, число которых может доходить до восьмисот.

Он несколько раз глубоко вздохнул, готовясь продолжить.

– Английские Королевские ВВС могут поднять в воздух еще семьсот-восемьсот тяжелых бомбардировщиков, и это не считая умеренного числа бомбардировщиков «Москито», практически неуязвимых в ночное время. Люфтваффе, с другой стороны, как реальная военная сила практически полностью уничтожено на всех фронтах и может больше не рассматриваться как значительный фактор. Единственной возможностью до некоторой степени восстановить его активность было бы получение германской стороной авиационного топлива из каких-то внешних источников…

– Вы имеете в виду союзников?

– Именно так, товарищ Сталин. В этом случае через некоторое время, один-полтора месяца, по имеющимся разведданным, оно сумеет поднять в воздух до двух с половиной тысяч боевых машин. На настоящий же момент почти все они прикованы к земле за полным отсутствием топлива. Фактически немцы проиграли воздушную войну двенадцатого мая[51]. А после наших последних успехов в Румынии… – Он развел руками. – В общем, рассчитывать на то, что немцы сумеют значительно ослабить ударную мощь английской и американской авиации, больше не приходится. С другой стороны, аналогичная ситуация на наших фронтах, где советские ВВС достигли практически полного и безоговорочного господства в воздухе, позволила нам значительно усилить и пополнить свои фронтовые части. Наши потери от истребительной авиации незначительны, основной угрозой стала зенитная артиллерия. Плюс небоевые потери, доля которых по-прежнему велика. Тем не менее решение Ставки продолжать наращивать производство истребителей в ущерб бомбардировщикам, против которого я, если вы помните, возражал, оказалось в конечном итоге стратегически верным…

Сталин, прервав на мгновение свои мягкие эволюции из одного конца комнаты в другой, широко улыбнулся и показал рукой, чтобы Новиков продолжал.

– Так что складывающаяся в воздухе ситуация для нас более благоприятна, чем этого можно было ожидать по долгосрочным прогнозам. С одной стороны, базируясь в Англии и Италии, вся эта масса самолетов может действовать по южной части Советского Союза, и в их радиус также попадает Кавказ с его нефтеносными районами. С другой – наш оппонент не в курсе, что мы способны ему что-либо противопоставить. В военных кругах наших западных союзников сложилось мнение, что советская авиация плохо обучена, неорганизованна, не приспособлена к действиям против решительного противника и, несмотря на вроде бы пристойные, по их оценкам, технические данные боевых самолетов, не идет ни в какое сравнение с Королевскими ВВС и тем более с американской армейской авиацией.

Василевский мотнул головой, издавая свистящее шипение.

– Извините…

– Ничего страшного. Продолжайте.

– Эта теория является у них общепринятой и никаких сомнений не вызывает. Поэтому я надеюсь, что реальные боевые действия против ВВС РККА, если такие случатся, – главмаршал бросил быстрый взгляд на Сталина, – будут для них поучительным и небезболезненным уроком. Это раз. Во-вторых, мы имеем фактор, который также весьма полезен. Это владение информацией. Создание совместного стратегического командования, не нашедшее, кстати, понимания среди нашего военного руководства, было весьма полезным делом с точки зрения получения информации о состоянии и потенциале авиации союзников, в особенности США. После второго июня совместные действия с американцами, и без того не слишком активные, практически прекратились. Что вполне можно понять, такого удара они давно не получали…

– Простите, что перебиваю вас, товарищ Новиков, я не совсем в курсе… – Нарком ВМФ, не проронивший до этого ни слова, вежливо приподнял палец.

– Гм, ну да, разумеется… Второго июня германский четвертый воздушный корпус нанес ночной удар по полтавскому аэродрому, на котором базировались американские «летающие крепости» из выполняющих челночные рейды – преимущественно по целям на северо-востоке Германии. Всего сто сорок бомбардировщиков. Немцам второй раз после Ленинграда удалось создать мощный бомбардировочный кулак, машин двести с лишним, и результаты были для нас, надо признать, крайне тяжелые.

– Да?

– Сорок три «крепости» были полностью уничтожены на земле, – тяжело вздохнул Новиков. – И еще двадцать шесть получили повреждения. Плюс бензин. Семьсот пятьдесят тысяч кубометров.

– М-да. Тогда понятно. Только как это согласуется с вашими словами о том, что германская авиация угрозы больше не представляет?

– По последним данным, которым я верю как себе, шестой воздушный флот люфтваффе имеет чуть больше двухсот пятидесяти кубометров восьмидесятисемиоктанового «Бэ-четыре» и лишь сто тридцать кубометров стооктанового «Це-три» для истребителей.

– И что из этого следует?

– Собственно говоря, всё. Когда наши танки врываются на немецкий аэродром, бомбардировщики стоят там зачехленные, поскольку не имеют топлива даже для того, чтобы расконсервировать моторы, не говоря уже о том, чтобы подняться в воздух. Их Panzerjager…[52]

– Извиняюсь еще раз, а по-русски можно?

– Противотанковые штурмовики. Они прикованы к земле, что благотворно сказывается на действиях наших танковых частей. Так, товарищ Василевский?

– Так. А потом в Берлине награждают летчика, уничтожившего триста советских танков[53]. Так, товарищ Новиков?..

– Я не одобряю такое ведение разговора, товарищи.

После слов Сталина все замолчали мгновенно.

– Триста советских танков… Почему бы им не наградить его за четыреста? Или за пятьсот? Всего-то одну цифирьку подправить, а какой эффект!

Маршалы засмеялись. Практика громогласного завышения числа побед была обычным делом во всех армиях.

– Триста советских танков – это месячная продукция одного завода, скажем, «Красное Сормово»[54]. Если у них нашелся такой герой, что якобы смог несколько лет бороться с месячной продукцией одного ма-а-ленького заводика, – Сталин, разумеется, показал это на пальцах, – то наградить его, конечно, стоит. Чтобы все знали.

Василевский не очень искренне улыбнулся и согласно кивнул. В конце концов, за последний год, начиная с лета сорок третьего, войска действительно получали с неба значительно больше помощи, нежели угрозы. Но лишний раз уколоть летунов было всегда полезно – чтобы не спали.

– С германской авиацией, даже если они вдруг найдут топливо, мы справимся без большого труда. Это выполнимо. Другое дело – американские восьмая и пятнадцатая воздушные армии. Если кто-то полагает, что наша восьмая воздушная армия возьмет на себя их восьмую и все будет нормально, то он, конечно, ошибается. Но все же кое-что у нас есть.

Новиков на мгновение замолк, будто пробуя на вкус слова. Затем продолжил, окончательно изгнав из голоса эмоции:

– За это лето были сформированы сорок новых авиаполков ПВО плюс восемь ночных – в основном на базе отдельных эскадрилий ПВО или же эскадрилий, выведенных из составов уже действующих частей, то есть на костяке ветеранов, пополненные до штатного состава, полностью снабженные всем необходимым и подготовленные для ведения боев на большой высоте. Это около полутора тысяч истребителей, и это именно тот фактор, который позволяет нам надеяться, что воздушная граница будет прикрыта достаточно надежно.

– Вы полагаете, что полторы тысячи истребителей смогут то, чего не смогли немцы?

– Разумеется, нет, товарищ Сталин. Но сорок полков, как я сказал, – это лишь вновь сформированные части, которыми мы можем свободно маневрировать. Кроме них имеются уже давно действующие части ПВО, прикрывающие важные промышленные объекты и крупные города, а также семь тысяч пятьсот истребителей фронтовой и флотской авиации, которые даже если и не будут завязаны на противодействие тяжелым бомбардировщикам, то вполне способны пересчитать ребра фронтовой авиации предполагаемого противника, каковую я считаю сравнительно слабой, ну и вполне на равных подраться с истребителями прикрытия.

– То есть вы считаете, что наша истребительная авиация сможет выдержать этот удар и не будет съедена за несколько месяцев, как немецкие истребительные группы до этого?

– Нет! – На лице Новикова вновь отразилась злоба, он даже взмахнул кулаком. – У нас есть более тысячи тех же американских истребителей – преимущественно «аэрокобр» – и по две с половиной тысячи только новых «лавочкиных» и Як-9. Большинство наших летчиков является обстрелянными ветеранами, многие воюют не первый год, а американцы меняют свой летный состав каждые несколько месяцев! Может быть, в бою «один на один» их истребители технически и превосходят наши, но в любой мало-мальски продолжительной кампании мы их просто задавим! Американцы не способны выносить потери! Нам даже не надо сбивать все эти тысячи самолетов сразу, никто на это и не претендует. Но одна-две попытки рейдов, столкнувшихся с решительным противодействием, одна-две драки в полную силу – и они сами откатятся назад, не выдержав уровня потерь. – Он прижал руки к груди – так ему хотелось, чтобы его наконец поняли и поверили.

– Значит, так. – Сталин остановился у своего стола, стоящего перпендикулярно остальным, и положил трубку в массивную пепельницу. – Сорок полков – это, конечно, мало. Все то время, которое у нас осталось, вы, товарищ Новиков, должны потратить на усиление авиации ПВО. Какие машины сведены в эти полки?

– Шесть полков двухмоторных Пе-3[55], четыре «лавочкиных», остальные – разные типы «яков» с большой долей тяжелых пушечных вариантов, – мгновенно отозвался главмаршал.

– Мало. Товарищ Шахурин[56], заводам номер двадцать шесть и номер четыреста шестьдесят шесть[57] немедленно усилить выпуск, план в течение месяца увеличить в полтора раза, перебросить все возможные ресурсы – людские, сырьевые, все. Самолетостроительным заводам, выпускающим указанные типы истребителей, также увеличить выпуск – настолько, насколько позволят площади. Часть полков разрешаю создать на базе отдельных эскадрилий фронтовых частей, но ни в коем, ни в коем случае не ослабляя саму фронтовую авиацию. За это вы, товарищ Новиков, отвечаете перед всеми нами.

Сталин без труда называл номера заводов, в очередной раз демонстрируя свою феноменальную память. Хотя именно он всего два с половиной месяца назад назвал необходимую цифру в сорок новых полков ПВО, сейчас оцененную как недостаточную, это количество выглядело просчетом именно главмаршала авиации.

– И восемь полков ночных истребителей – это, товарищ Новиков, тоже мало. Нужно по крайней мере тридцать! И времени у вас для этого будет мало, так что поработать вам придется!

– Работы, товарищ Сталин, я не боюсь. – Начало фразы заставило вождя удивленно воззриться на набычившегося человека с маршальскими звездами. – Но, по моему мнению, создание столь большого количества частей ночных истребителей нецелесообразно.

– Почему? – Тон Сталина внезапно стал спокойным, даже слишком.

– Готовить хороших ночных истребителей нужно в шесть раз дольше, чем обычных летчиков авиации ПВО. Ночные машины требуют специального оборудования, которое производится в ограниченных количествах и выпуск которого увеличить быстро не представляется возможным. Мы никогда не имели потребности в масштабной системе ночников, практически всегда делая упор на средства зенитного противодействия. Если вы помните серию налетов на Москву, ночные истребители большой роли в их отражении сыграть не могли…

– Мы все помним Москву. – Тон Сталина стал более расслабленным, и у многих как будто упал камень с сердца. – Тогда я, помнится, распределял «яки» по частям поштучно. – Он негромко засмеялся, вспоминая.

– Так точно, товарищ Сталин. И ночникам после выполнения задания разрешалось выпрыгивать с парашютом, поскольку садиться ночью они не могли.

Сталин снова поморщился.

– Германия с огромным трудом и большими затратами сумела создать действующие части ночных истребителей, но и их эффективность никогда не была слишком высокой – вспомните хотя бы наши налеты сорок первого[58]. Нам будет не легче. Поэтому я предлагаю не распылять средства, не создавать новые части ночных истребителей, которые могут быть созданы сейчас только за счет остальных истребительных частей, а максимально усилить зенитную артиллерию, в первую очередь тяжелую, уплотнять сеть прожекторных постов, наблюдения, звукоразведки, радиоразведки. Это принесет гораздо больший эффект, поверьте мне!

– А не случится ли так, товарищ Новиков, – оценивающе прищурился Сталин, – что вот мы вам сейчас поверим, а потом вы снова будете говорить, что были неправы? Тогда ведь неправыми окажемся и все мы, так?

– Я никогда не отказывался от ответственности, товарищ Сталин. И вы это знаете. – Тон Новикова был твердым, хотя его мутило.

– Это хорошо… – задумчиво сказал Сталин. – Хорошо. Мы согласимся с вами. На этот раз. Работайте. – Он посмотрел на часы. – Товарищ Кузнецов, что вы можете сказать товарищам?

В отличие от доклада главмаршала, Кузнецова Сталин ни разу не перебил, и тому удалось весьма быстро, четко и объемно обрисовать положение дел. Состояние Военно-морского флота СССР, считавшегося всеми технически слабым и крайне плохо организованным, должно было стать еще одним неожиданным фактором в возможной борьбе титанов за обладание Европой.

В ходе масштабной контрразведывательной операции ряду лиц, имеющих отношение к Военно-морской службе Его Величества, были проданы фотографии, изображающие линкоры типа «Советский Союз» на зачаточной стадии строительства, выданные за последние данные по советскому кораблестроению. Информация о прекращении работ по линкору «Советская Белоруссия», добытая британской разведкой с очень большим трудом и оттого выглядевшая чрезвычайно ценной, в сочетании с десятками других «информационных проколов» в итоге создала на Западе абсолютно ложную картину положения дел.

Англичанам, активно работавшим с Северным флотом, были хорошо известны советские потери в эсминцах и малых кораблях, факты повреждений тяжелых кораблей (хотя и искажаемые прессой) можно было проанализировать.

И в итоге рождалась совершенно однозначная картина: к 1944 году советский надводный флот был сведен к номинальной структуре. Немногие активно действующие соединения кораблей использовались почти исключительно в тактических целях, будучи не в состоянии противодействовать даже резко ослабленным кригсмарине. Смешные рассуждения о «сбалансированности» флота за счет перекладывания основной тяжести борьбы на море на флотскую авиацию, катера и подводные лодки вызывали улыбку союзников и вообще способствовали снисходительному отношению к советским ВМС.

Сведения о постройке легкого авианосца все-таки сумели как-то просочиться за рубеж и даже были приведены в последнем военном выпуске «Джейна»[59], но никаких технических данных о нем известно не было, и, кроме общих слов о закладке русскими авианосца под названием «Красное Знамя», справочник ничего не давал. По «Советским Союзам» «Джейн» приводил данные о главном калибре и количестве предполагаемых к постройке единиц, все остальное являлось высасыванием из пальца и не представляло никакого интереса. Даже названия громадных линкоров до сих пор оставались секретом, чем объяснялось появление в их списке корабля под именем «Советская Бессарабия». О «Кронштадте» и «Севастополе» никаких упоминаний не было вовсе.

В целом советская сторона могла быть вполне довольной той степенью секретности, какой удалось достичь в постройке и вводе в строй нескольких крупных единиц. Такого, насколько известно, не удавалось пока никому[60].

К августу 1944 года Краснознаменный Балтийский флот имел четыре современных легких крейсера, один тяжелый и мощную, невиданную со времен империалистической войны корабельную группу из уже отрабатывающих совместные действия «Советского Союза», «Кронштадта» и «Чапаева». Знало об этом совсем немного людей. Болтунов хватает всегда и везде, но команды новых кораблей были собраны из сливок воюющих флотов: если зенитчик – то не отличник политической подготовки, а тот, кто умудрился кого-нибудь сбить; если офицер – то не «из бедняков», а уже показавший в бою свои умение и находчивость.

Средства, выделяемые на подготовку кораблей, проходили отдельной закрытой ведомостью в делопроизводстве флота. Стрельбы они проводили не раз в месяц, а три в неделю, меняли лейнера и снова стреляли, а ходили в море столько, сколько позволяли планы обслуживания механизмов. Кузнецов считал, что «Кронштадт» готов к бою в любую минуту, «Чапаев» – также, но без авиагруппы. «Советский Союз», вступивший в строй позже всех, он предпочел бы доводить до максимальной готовности еще месяцев шесть – линейные корабли все-таки являются становым хребтом флота. Как принято говорить, «обеспечивают боевую устойчивость». Тем не менее нарком гарантировал, что, случись линкору выйти в море завтра, он вполне способен будет за себя постоять.

– Еще такой факт, – сказал Кузнецов в заключение. – Мой доклад по этому вопросу вы уже слышали, но я хотел бы еще раз особо об этом напомнить. Три дня назад, двадцать четвертого августа, в базу Северного флота пришла группа принятых в Англии кораблей в составе линкора «Архангельск», восьми эсминцев и одиннадцати больших охотников. Вышли они еще пятнадцатого числа…

– Успели, значит.

– Да, успели. – Кузнецов иронично посмотрел на остальных. – Миноносцы – старье, но вполне еще могут бороться с подводными лодками, а линкор – это просто звезда Арктики. Теперь с наскока север не взять.

– Когда он будет готов? – Сталин прищурился, наставив на наркома черенок трубки.

– К фактическому применению главного калибра – через месяц. Англичане не верили, что мы матросов прислали его принимать, сказали, что это переодетые инженеры.

– Это замечательно, товарищ Кузнецов. – Сталин снова начал ходить вокруг стола. – У меня такое предчувствие, что он нам очень пригодится.

– У меня тоже, – не очень почтительно усмехнулся адмирал. – Месяц назад я считал, что лучше бы они нам дали еще эсминцев, по весу…

– А теперь?

– А теперь не считаю. В сентябре мы еще один эсминец должны были принять.

– Не дадут…

– Да, теперь не дадут, – как эхо отозвался Кузнецов.

В наступившей паузе было слышно, как маршал Василевский, глубоко задумавшись, постукивает по блокноту тупым концом карандаша.

– Я не знаю, сколько точно у нас есть времени, – слова Сталина прозвучали очень тихо, – скорее всего, сентябрь мы еще имеем. А может быть, и начало октября… – Он ненадолго замолчал, а затем повернулся к Василевскому: – Товарищ Василевский, как бы вы отнеслись к возможности слегка притормозить продвижение наших войск на запад?

Маршал бровью не повел на столь неслыханное предложение, хотя явно не ожидал его, поскольку ответ обдумывал минуты две. Сталин не торопил.

– Ни один военный от лишнего времени никогда не отказывался, особенно в наступлении, – наконец ровно выговорил Василевский. – Тылы, конечно, растянуты, и даже система снабжения «на себя» не вечна и в наступлении выдыхается очень быстро. Уже выдохлась. Лишние две недели позволили бы нам сконцентрировать силы, подтянуть тылы, дать отдохнуть людям, пополнить бронечасти и пехоту в дивизиях второго эшелона. Да и всем остальным, – маршал посмотрел на Новикова, – время тоже нужно, судя по сегодняшним докладам.

Размышляя вслух, он мерно кивал головой, словно подтверждая каждую фразу отдельным кивком.

– С другой стороны, немцам это также позволит наконец-то произвести переформирование, перебросить дополнительные части с Западного фронта, попытаться создать новые рубежи обороны, прорывать которые придется потом со значительными усилиями… Набирает прочность бетон, значит, больше расход боеприпасов…

Маршал снова помолчал.

– Я предлагаю несколько замедлить темп на южном направлении, все же не останавливаясь совсем. Просто перенести тяжесть действий на север. Немцы оставили Грецию, что позволит им несколько усилить свои позиции в Югославии. Поэтому замедление нашего продвижения здесь будет выглядеть вполне логично – окончательно выдохлись, мол…

– Так.

– Тем временем можно постепенно нарастить нашу ударную мощь и усилить давление по линии Восточная Пруссия – Киль.

Замолчав, Василевский посмотрел на Сталина.

– Все это, конечно, теория, – подытожил он после паузы. – Но если бы мне нужно было выгадать время за счет некоторой потери темпа, я бы предложил именно этот вариант.

– Согласен. Даю вам два дня, чтобы представить более подробные предложения. Доложите вместе с товарищем Шапошниковым. На сегодня предлагаю закончить.

Все посмотрели на часы – шел уже третий час ночи.

– Товарищ Новиков, через неделю отчитаетесь, что сделано по частям ПВО.

– Так точно, товарищ Сталин.

Негромко переговариваясь, все вышли из огромного кабинета, оставив хозяина стоящим лицом к огромной, занимающей всю стену, карте европейской части СССР.

И первое, что Новиков сделал, добравшись через час до своего кабинета, это приказал соединить себя с Федоровским. Того пришлось сначала искать по кронштадтским дежурным телефонам, потом будить, и за это время Новиков сам почти заснул. Наконец ему доложили, что Федоровский на проводе.

– Григорий, солнце мое, ты там спишь, соколик, а?

Голос Новикова не обещал ничего хорошего, и полковник не позволил себе ни единой сонной нотки в голосе – после подобного вступления она могла дорого ему стоить.

– Никак нет, товарищ главный маршал авиации, уже не сплю! – бодро отрапортовал он, внутренне сжимаясь в предчувствии большой головомойки.

– Не спишь, сокол мой ясный, все трудишься, так?..

Новиков явно растравлял себя, но помогать ему сорваться у Федоровского не было никакого желания, поэтому он предпочел не проявлять в разговоре инициативы.

– А вот нарком сказал намедни, что ты спишь там целыми днями, а? Спишь ведь?

– Не сплю, товарищ главный маршал!

– Ой спишь! Ой спишь, моряк береговой! Думаешь, «капусту» нацепил, так со мной можно и отдохнуть, полено сосновое? Мной сегодня чуть задницу не вытерли, одного слова бы хватило, и я поехал бы к тебе старшим помощником младшего пристяжного большой аэродромной лопаты! Почему группа не готова?! Почему, я тебя спрашиваю?!

– Товарищ главный маршал…

– Я знаю, что я главный маршал! Я тут такой главный маршал, что сдохну скоро от этого маршальства! Или возьму вот и с Савицким поменяюсь – милое дело! Почему не го-то-ва а-ви-а-группа?!

– Да готова уже!

– Ни хрена!

– Готова! Практически все летчики сдали зачеты, палубная команда отработала большинство нормативов. Оставшееся – дело одной недели!

– Недели? Недели?! Ух ты моя умница! А кто сказал тебе, заяц, что эта неделя у тебя есть, а?! Кто это там такой умный выискался вдруг? Может, его сюда к нам, чтобы жизни поучил?!

– Товарищ Новиков, – Федоровский понял, что маршал в гневе может и срубить буйну голову, и останавливать его теперь надо быстро, – я знаю, что мы выбились из графика, и моя вина в этом есть. Но это отставание минимально. «Чапаев» три дня простоял в сухом доке, полетов не было, поэтому график и сбился. И палубные команды тренировать тоже не могли, потому что корабль был забит рабочими, все как сумасшедший дом выглядело!

– Вот в это верю! Вот про сумасшедший дом верю на сто процентов! – пристукнул ладонью по столу главный маршал авиации. – Слушай меня, Григорий, и запоминай, что скажу, будто еврей молитву: группа должна быть готова к действиям с палубы в любую минуту и в любой момент. На твои нормативы и зачеты я плевал, мне надо, чтобы, когда над «Чапаевым» появится любая тварь с крыльями – «рама»[61], кто угодно, – через пять минут она была бы сбита на хрен, понятно?!

– Я…

– Не слышу ответа!

– Так точно, товарищ главный маршал, понятно!

– Вот и молодец. – Новиков, выговорившись, начал успокаиваться. – Ты в двойном подчинении, так что если тебя Кузнецов жалеть будет, то я двойную стружку сниму, уж не взыщи… Давай работай…

Он положил трубку, не дожидаясь ответа, и потер ладонями ноющие виски. Скоро должно было светать, начинался новый день, и спать большого смысла уже не было – в девять начинались доклады. Да и произошедший бурный разговор сон вроде согнал.

Ладно, часа два урвать можно. Приказав дежурному разбудить себя в семь и скинув китель на спинку стула, Новиков, не разуваясь, лег на бугристый кожаный диван, стоящий для таких случаев в углу кабинета, подпер щеки сложенными ладонями и уснул даже раньше, чем успел закрыть глаза.

Узел 3.0

Сентябрь 1944 года

Третий день на Балтике шли маневры. Учились эсминцы, учились крейсера, над Финским заливом проносились эскадрильи самолетов. В отличие от масштабных учений предвоенных годов, когда в заключительных маневрах конца сезона упор больше делался на тактику – как хорошо сумеет командир флота «красных» условно перетопить «синий» флот с помощью имеющихся у него сил, – в данном случае было не до оперативных изысков. Открытая Балтика была нашпигована минами, там встречались германские субмарины, а то и торпедные катера, туда дотягивались немецкие фоторазведчики. Поэтому лишний раз соваться туда крупными кораблями было не слишком умно.

В ограниченной акватории залива корабли эскадры отрабатывали совместные эволюции, проводили многочисленные стрельбы, нарабатывали ходовые часы и автономность. Такого не было давно – слишком уж много сил отнимала настоящая война, чтобы чему-то еще учиться на маневрах. Война производила естественный отбор по своим законам, и уцелевшие воспринимали это как должное: я выжил – значит, я лучше.

За ходом маневров наблюдал сам нарком ВМФ, находившийся в Кронштадте, в штабе КБФ. С ним безотлучно находились Трибуц и Самохин, командующий флотской авиацией. Трибуц Кузнецову не нравился. Круглолицый, потный и злой, с торчащими короткими усами, он был похож на морского котика и орал своей луженой глоткой в микрофон рации, словно находился в море, а не в помещении штаба. Тем не менее нарком признавал, что в условиях балтийского театра военных действий Трибуц вполне справлялся со своей задачей, заставляя ходящих в торпедные атаки моряков бояться огня противника меньше, чем встречи с грозным вице-адмиралом по возвращении.

Третий по важности человек в фактической иерархии Балтийского флота – Старый Еврей Фельдман (все с заглавных букв), флагманский артиллерист флота и выдающийся снайпер, – находился в данное время на борту «Советского Союза», ведущего изо всех калибров огонь по щитам и выставленным на мертвый якорь ржавым бронированным остовам давно списанных кораблей. Кузнецов тоже предпочел бы сейчас находиться в море, ощущая на лице соленую влажность морского ветра, не долетающего до Москвы, а не слушать мелочные разносы вице-адмирала каким-то неизвестным офицерам, неправильно составившим крайне важные бумаги.

Море! Как часто люди, носящие морскую форму и с гордостью называющие себя моряками, не имеют понятия о том, какое оно есть на самом деле. Как часто кронштадтские комендантские патрули ловят желтолицых подводников, не отдавших честь важному своей должностью береговому каперангу, да еще посмевших «пререкаться». И доставляют они их, бедняг, в соответствующую контору «до выяснения». И томятся там матросы и старшины в каменном нутре, вместо того чтобы с чистым и искренним восторгом глазеть на гуляющих по улицам живых девушек.

А потом такой же бледный офицер в невысоком чине каплея сидит, вздыхая, в приемной и робким голосом упрашивает отпустить его матросиков, которые три недели не вылезали из железной коробки, отвыкли от устава, а в санаторий путевок не хватило всем, и нельзя ли их выпустить, а то через две недели опять поход… И суровый кавторанг строго выговаривает ему, что устав один для всех, что в этот раз он пожалеет и отпустит, если обиженный капитан первого ранга не станет лишнюю бучу поднимать, «но вы должны понять, что…». И так далее, и так далее, и так далее. А ведь многие и это считают морской службой.

Настоящие моряки в это время шли по заливу в кильватерной колонне, возглавляемой линейным крейсером, и сигнальщики на крыльях мостика, щурясь от долетающих даже сюда брызг, всматривались в темнеющий восточный горизонт, из которого могли выскользнуть тени атакующих глиссеров или низкие силуэты расходящихся веером эсминцев. И штурманы, сталкиваясь лбами, чертили прокладки на ватманах: пропустишь один створ или береговой ориентир – спишут, спишут на берег без разговоров.

– Нас не остановить.

Слова командира линейного корабля, не обращенные ни к кому и прозвучавшие среди приглушенных голосов переговаривающихся офицеров, заставили вице-адмирала Левченко обернуться.

– Что?

– Нас никому не остановить, – повторил командир «Союза», уставившись взглядом в надвигающуюся темноту. – Я не знаю, что они там думают: что русские – салаги, что им путь в море закрыт… Вокруг посмотрите. Мы задавим всех.

Адмирал был несколько удивлен таким проявлением чувств со стороны обычно строгого и прямого каперанга, но подобные слова не могли оставить его равнодушным. Только-только приведя в Архангельск отряд принятых у британцев кораблей и будучи сразу же вызван в Москву для отчета перед наркомом ВМФ, он после короткой беседы был послан в Ленинград, чтобы принять «тяжелую бригаду» на время маневров. Причиной тому послужил его опыт похода с британским линкором, но статус этот был временным и заставлял с осторожностью относиться к мелочам. Иванова он лично встретил в первый раз и не был уверен, можно ли с ним разговаривать достаточно откровенно.

– Я бы не стал вам возражать, Алексей Игнатьевич, – осторожно ответил он. – Согласен, такого я еще не видел.

Линкор приближался к району стрельб, и вышедший вперед «Кронштадт» невидимо замигал фонарем инфракрасной связи, докладывая об обнаружении цели. Через секунды принимающий аппарат на мостике «Советского Союза» выдал серию звенящих точек и тире, ответно мигнул, подтверждая прием, и вбежавший на площадку мостика сигнальщик вложил в руки Иванова тонкую бумажную полоску.

– Боевая тревога! – объявил каперанг, даже не успев дочитать передачу до конца. – Корабль к артиллерийскому бою изготовить, прислугу зенитных орудий вниз, башни на правый борт тридцать градусов, стеньговые флаги до половины по‐о‐днять!

Вой ревунов и топот ног сотен бегущих людей, рокотом доносящийся из глубины гигантского стального корпуса, приглушили напряженную скороговорку отдаваемых команд.

– Товарищ вице-адмирал, «Чапаев» позади в девяти кабельтовых, – напомнил Иванов.

– Конечно. – Левченко, кивнув, обернулся к сигнальщику. – Теплограммой на «Чапаев»: в течение всего учебного артиллерийского боя находиться вне зоны маневрирования, постоянно поддерживать контакт, быть готовым к отражению учебной торпедной атаки, провести учения по борьбе за живучесть.

Ему понравился стиль, которым Иванов управлял кораблем, – четко, не допуская двояких толкований. Тем не менее он знал, что в морском бою капитан первого ранга не был ни разу в жизни, и с некоторой долей сомнения принимал всю эту внешнюю отточенность.

– С «Кронштадта» докладывают: цель одиночная, курс – триста, скорость – пятнадцать, дистанция – сто пятьдесят два; просят разрешения на открытие огня индивидуально.

И тут же прозвучало:

– Корабль к бою готов!

– «Кронштадту» самостоятельно огонь не открывать! – приказал Левченко. – Цель захвачена?

Возникла пауза. Иванов, нервничая, выслушивал доклады артиллерийских офицеров.

– Так точно, захвачена. Параметры совпадают, – наконец ответил он.

– Дистанция?

– Сто сорок один, – отозвался кто-то от телефонов.

– Неплохо для сумерек!

– Так точно. Разрешите открыть огонь?

Левченко подумал, наклонив голову набок.

– Алексей Игнатьевич, вы знаете, по кому мы стреляем?

– Что?

– Ну, какого класса цель, как бронирована, что собой представляет?

– Нет, виноват, не знаю…

– Тогда как вы можете открывать огонь главным калибром? Как выбрать тип заряда, снаряда?

– Это задача старшего артиллериста…

– Верно. Конечно. Но для этого вы должны ему сказать, к бою с каким противником он должен быть готов. Мы, кстати, стреляем по «Фрунзе»[62].

– Что? – Иванов, казалось, был потрясен.

– Да что с вами, Алексей Игнатьевич? По «Фрунзе» стреляем, его на буксире тащат. – Левченко широко улыбнулся, довольный произведенным эффектом. – А сигнальщики до сих пор ушами хлопают, не могут такую крупную цель опознать.

– Так точно…

– Если бы мы заранее знали, что это линкор, то открыли бы огонь с максимальной дистанции. А так придется его нагонять, пока ваши сигнальщики наконец не поймут, с кем имеют дело…

Несколько минут все молчали под впечатлением вежливой выволочки, полученной командиром корабля. Тот отошел в глубину мостика, потребовал связи с дальномерщиками и, не повышая голоса и стараясь не употреблять в присутствии адмирала особенно грубых слов, тихонько их обматерил. Тем не менее пришлось ждать еще несколько минут, пока дистанция с целью не сократилась настолько, что длинный и низкий силуэт старого линкора со срезанными надстройками не был опознан. Иванов повторил свой запрос, и на этот раз Левченко соизволил дать согласие на открытие огня.

– О-хонь! – спокойно произнес командир линкора в трубку, и появившееся через секунду на лице вице-адмирала выражение несколько компенсировало ему пережитое.

– Етить твою маму!.. – удивленно сказал Левченко после последовавшего залпа. – Ну ничего себе плевочек!

Он видал, как стреляют линкоры, в том числе «Архангельск» с его пятнадцатидюймовым главным калибром, но «Советский Союз» выдал такой звериный рев, что собаки завыли, наверное, до самого Хельсинки. Снопы огня, вырвавшиеся из стволов орудий главного калибра линейного корабля, вытянулись на несколько десятков метров, осветив все вокруг апельсиново-багровым светом.

Управляющий огнем задержал второй залп до момента, когда у скрывающейся в тени у кромки горизонта узенькой полоски корабля-цели встали тонкие карандаши всплесков, затем дал еще один залп и почти сразу же третий. С четвертого он перешел на поражение, и пять следующих залпов последовали с минимальными интервалами, заполняемыми ложащимися в ту же цель снарядами «Кронштадта». Затем стрельбу задробили, и оба корабля отвернули мористее, куда уже оттянулся «Чапаев», ощетинившийся выставленными в разные стороны стволами своих универсалок.

Ночью отрабатывали стрельбу с прожекторами, играли водяную и пожарную тревоги, пытались оторваться от остальных кораблей эскадры, проверяя бдительность несения вахты, уклонялись от «замеченных перископов» – в общем, развлекались как могли. Утром провели еще одну артиллерийскую тревогу, но без стрельбы. Затем были зенитные стрельбы по низколетящим воздушным целям – задачу усложнил прошедший вдоль строя старый Р-5 с дымаппаратурой. К вечеру состоялись еще одни стрельбы средними калибрами всех трех кораблей по самоходной управляемой цели.

А утром корабли эскадры уже стояли на кронштадтском рейде, заслоненные от берега цепочкой серо-стальных «семерок»[63] отряда легких сил. От трапов отвалили командирские катера, устремившиеся к причалу, где стояла группа моряков с золотыми погонами на плечах. На подходе катера скопировали боевой строй эскадры, имея головным катер линкора с развевающимся на корме вице-адмиральским флагом.

Взбежавшего по деревянному трапу Левченко Кузнецов искренне обнял. Комфлота Трибуц, серый от недосыпания, сдержанно поздоровался, пожав руки сначала вице-адмиралу, а потом командирам кораблей. На нескольких машинах доехали до штаба, где в течение четырех часов разбирали итоги маневров, обмениваясь сдержанными похвалами и менее сдержанными комментариями по поводу неудач.

Линейный корабль провалил первые ночные стрельбы вспомогательным калибром, зато в дневных стрельбах главным ни разу не опустился ниже положенного для отличной оценки процента попаданий, дважды перекрыв лучший результат «Кронштадта» раза в полтора. Авианосец два раза четко перехватил «атакующие» корабли эскадры самолеты, его бомбардировщики один за другим уложили все восемь пятисоткилограммовых бомб в контур изображающей вражеский крейсер мишени, но зато Осадченко, командир «Чапаева», в предпоследнюю ночь учений умудрился сунуться почти под самые стволы заходящих на линейный крейсер эсминцев благодаря неправильно разобравшему семафор сигнальщику.

Нарком ВМФ нашел время лично поблагодарить командиров боевых частей и старших офицеров всех трех кораблей «тяжелой бригады», а также командиров крейсеров, эсминцев, катеров и эскадрилий флотской авиации, давших возможность первым так замечательно и интересно провести время. К вечеру этого же дня он убыл в Москву. Оставшиеся занялись текущими флотскими делами, в основном заключавшимися в мелком ремонте и отладке различных систем на побывавших в походе кораблях.

В Москве совещание Ставки было назначено на десять вечера, и прибывший в столицу в середине следующего дня Кузнецов приехал в Кремль к девяти, чтобы успеть поговорить с Новиковым.

Войдя в комнату, он сразу же понял, что случилось что-то плохое. Это чувствовалось по атмосфере, в которой витала опасность. Поискав глазами главмаршала авиации, он нашел его вполголоса разговаривающим с Шапошниковым. Вообще все говорили очень тихо, почти шепотом – как беседуют, когда кто-то умер.

Кузнецов, однако, не привык долго раздумывать над подобными проблемами и полным ходом направился прямо к беседующим.

– Здравствуйте, Борис Михайлович, – тепло поздоровался он со старым маршалом. – И здравствуй, Александр Саныч. Случилось что, я вижу?

– Здравствуй, Николай Герасимыч. Хорошо, что вернулся. Случилось, как же…

– В Москве или?..

– Нет, на севере. Помнишь, как раз перед твоим отъездом обсуждали перенос усилий на северное направление, с наращиванием ударов вдоль Балтийского побережья с выходом к Килю?

– Еще бы!

– Кажется, немцы нам вмазали. И как раз там.

– Черт…

– Похоже, сорок восьмой армии конец.

– Черт… Черт… Когда это случилось?

– Вчера. Без всякой подготовки. Фронт нормально шел вперед, и тут они долбанули. До сих пор не могу опомниться, как это случилось. Со Ржева такого не было…

– Борис Михайлович, успокойтесь. Я уверен, что все нормально будет.

– У тебя в Ленинграде ничего слышно не было? – спросил Новиков.

– Да нет, откуда? Я последний день в Кронштадте провел, а потом сразу сюда.

– Ну нельзя было так! Нельзя! Я же говорил! – Шапошников повысил голос, на него обернулись.

Немедленно после этого в комнату вошел Сталин. Быстро поздоровавшись с присутствующими, он прошел к своему столу и, усевшись, молча показал рукой Василевскому на уже открытую карту.

– Вчера в шесть часов утра, – начал Василевский, – немецкая четвертая армия генерала Госбаха при поддержке части сил второй армии Вейса и седьмой танковой армии нанесла мощный контрудар по войскам второго Белорусского фронта, в течение двух первых часов полностью прорвав позиции сорок восьмой армии генерала Гусева и раздробив их на несколько изолированных участков. Семнадцатая стрелковая дивизия полковника Гребнева дерется в полном окружении и несет тяжелейшие потери. Третья армия генерала Горбатова, – он показал ее положение на карте, – попыталась деблокировать дивизию, но вынуждена была перейти к глухой обороне и, по последним данным, прочно удерживает позиции в районе Лауэнбурга.

Пятидесятая армия генерала Болдина, понесшая тяжелые потери в предшествовавших боях, оказалась неспособной противостоять удару и с боями отходит к югу. Против нее сейчас действуют по крайней мере две полнокровные германские механизированные дивизии – восемнадцатая и дивизия «Великая Германия». Некоторые части армии дерутся в частичном окружении, и существует риск, что ее позиции также будут прорваны.

– Что предпринимается для восстановления положения? – спросил Сталин после тяжелого молчания.

– Сорок восьмой армии передан стрелковый корпус из фронтового резерва сорок девятой армии Гришина. Есть надежда, что он сумеет задержать продвижение Вейса, и мы выгадаем время для организации встречного удара.

– Один корпус?

– Товарищ Сталин, – Василевский понизил голос, что было признаком сдерживаемого волнения, – это не стратегическое наступление. Это их отдельный тактический успех против сил одного фронта! Через два дня мы разорвем их на части, и они пожалеют, что вообще в это ввязались. Что растратили резервы, топливо и боеприпасы. Восьмой гвардейский танковый корпус Попова к утру развернется позади сорок восьмой армии и нанесет по прорвавшемуся противнику лобовой удар. Устойчивость ему обеспечат пять противотанковых артбригад.

Он показал позиции, дугой огибающие тылы сорок восьмой армии.

– Пятая гвардейская танковая армия под командованием Вольского и приданный ей восьмой мехкорпус Фирсовича сейчас перемещаются западнее, изготавливаясь к удару, который должен отсечь армию Вейса. Третий гвардейский кавкорпус Осликовского наносит фланговый удар, а в полосе его атаки враги не выживают. Мы бросаем в бой все, что может двигаться, указанные мной части завтра вцепятся немцам в бока. Восьмого переходят в решительное наступление остальные армии фронта.

Василевский остановился и перевел дыхание.

– На острие удара пойдет вторая ударная армия Федюнинского с первым гвардейским танковым корпусом Панова, во втором эшелоне у нас будет еще одна полнокровная армия – шестьдесят пятая. Одновременно семидесятая поддержит Горбатова, и я уверен, что вместе они проломят германские позиции в течение дня.

– Вы и раньше были так уверены, товарищ Василевский… – Верховный, казалось, постарел лет на пять.

– Я. Отвечаю. За. Свои. Слова. Товарищ. Сталин, – четко и раздельно ответил тот, со стуком положив на стол указку, едва не скинувшую на пол карандаш Мерецкова[64].

– Я предлагаю вынести на рассмотрение Ставки назначение Рокоссовского командующим вторым Белорусским фронтом, – усталым голосом сказал Сталин.

Это не было ответом, но Василевский, кивнув, пошел на свое место.

К общему удивлению, никакого продолжения не последовало, и совещание закончилось весьма быстро. Все достаточно полно осознавали, какую ответственность нес Верховный главнокомандующий, но очень немногие уже понимали, почему не слишком масштабный по меркам Восточного фронта сбой в операциях фронтов вызвал такую острую реакцию Верховного.

– Ты понимаешь что-нибудь? – шепнул Новикову Кузнецов, когда все поднимались из-за стола, уже после ухода Сталина.

Тот только кивнул, ничего не ответив.

– Слишком цифр много, плохо запоминаю, – пожаловался Кузнецов вслух. – Номера, номера… То ли дело корабль: сказано «Червона Украiна» или, там, «Гремящий» – и сразу все ясно. – Он вздохнул, вспомнив, видимо, «Украiну»[65].

Несколько человек хмуро улыбнулись, но опять никто ничего не сказал, так что его попытка разрядить обстановку не удалась.

За последние дни произошло немало важных политических событий, и Сталину пришлось уделять больше времени общению с Молотовым и его помощниками, чем со всеми другими членами Ставки.

В течение всего лишь первой недели сентября, сразу же после взятия Плоешти, советские войска вошли в теперь союзный Бухарест. Четвертого сентября из войны вышла Финляндия, оружием и упрямством добившаяся уважения огромного восточного соседа. Пятого сентября Советский Союз догадался официально объявить войну Болгарии, седьмого сентября Венгрия объявила войну Румынии, собираясь оттяпать у нее остатки Трансильвании, пока не пришли большие дяди и не прибили обоих. Девятого сентября Болгария, продержавшаяся против Советского Союза целых четыре дня, благополучно сдалась. Это событие имело дополнительный юмористический оттенок, поскольку еще восьмого сентября Федор Толбухин[66] был назначен председателем Контрольной комиссии в Софии.

Среди обилия политических заявлений и колебаний политических весов в мелких отношениях европейских стран наиболее важным фактором была Финляндия, выход которой из войны позволил высвободить немало войск и авиации. Десятого сентября армии Ленинградского и Прибалтийских фронтов, поддержанные с юга развернувшимися Белорусскими, перешли в стратегическое наступление на трехсоткилометровом фронте, продавливая оборонительные пояса и выжигая узлы сопротивления огнем и раскаленной сталью.

Отчет Кузнецова Ставке откладывался несколько дней подряд, хотя его письменное заключение ее члены получили на следующий день после возвращения наркома ВМФ из Ленинграда. Совещания и доклады длились до трех-четырех часов ночи; вызванные с фронта генералы, серые от недосыпания, к своему удивлению, обнаруживали, что и сидящие в Москве отцы-командиры выглядят ненамного лучше.

Решение о снижении темпов наступления для выигрыша во времени, принятое всего-то две недели назад, не привело ни к чему, кроме самого факта переноса центра тяжести удара Красной армии на несколько сотен километров севернее. Ставка спешила.

В последний день августа американцы вышли на старую французскую линию Мажино, третьего сентября британцы заняли Брюссель и генерал-лейтенант сэр Майлз Дэмпси объявил Бельгию свободной. Десятого американские войска освободили Люксембург (значение этого события для европейского театра военных действий, как с иронией высказался Сталин, невозможно было переоценить). Еще через неделю, одиннадцатого сентября, одновременно с началом советского наступления, американская 1-я армия перешла границу Германии к северу от Трира.

Было уже ясно, что Германии приходит конец и договориться с западными членами коалиции о сепаратном мире ей пока не удалось. Тем не менее стало известно, что десятого числа Рузвельт и Черчилль встретились в канадском Квебеке – вероятнее всего, именно для совещания о том, что же все-таки делать с Советским Союзом.

Никаких подробностей о ходе этой встречи узнать не удалось, но московское командование на всякий случай приготовилось к худшему. В войска начали поступать пособия по технике и опознавательным знакам западных членов коалиции, но пока это логически объяснялось обычными мерами предосторожности против нежелательных инцидентов, именуемых в английском языке Friendly fire, то есть «дружественный огонь». Это подняло общее настроение – казалось, что победа уже близка, еще чуть-чуть надавить, и подпираемые в спину англичанами и американцами немцы развалятся. Этого, однако, все не происходило и не происходило.

Многочасовая артподготовка и десятки тысяч самолетовылетов за несколько дней выжгли первый эшелон противника, попавшие в ловушку у Лауэнбурга германские дивизии методично уничтожались артиллерией и давились гусеницами танков. Накал воздушных боев над северным участком фронта достиг своего максимума к середине сентября, после чего истребительные полки воздушных армий Вершинина, Папивина, Журавлева и Науменко[67] полностью очистили небо для штурмовиков и бомбардировщиков, еще более увеличивших число ежедневных вылетов.

Представители Ставки непрерывно находились в войсках, толкая фронты вперед двумя огромными стрелами. Восемнадцатого сентября Жуков и Василевский на один день прилетели в Москву и прямо с аэродрома направились на чрезвычайное совещание Ставки. Представляя два бронированных кулака, сжатых своими секторами фронтов, они были признанными лидерами не терпящего мягкотелости оперативного искусства Восточного фронта.

– Кто первый? – улыбаясь, спросил Сталин, обращаясь сразу к обоим. Его привычка стравливать между собой людей по мелочам была не такой уж безобидной, однако открытой конфронтации он не терпел, пресекая ее жестко.

– Я полагаю, Александр Михайлович, как начальник Генштаба, имеет право первого голоса, – спокойно ответил Жуков. Уколоть его такой мелочью было просто нереально.

– Хорошо, – согласился Сталин с такой интонацией в голосе, будто его пришлось долго уговаривать. – Товарищ Василевский, начинайте, пожалуйста.

Василевский отдернул занавеску с широкой карты, захватывающей своим нижним краем Познань, и, глухо кашлянув, начал излагать положение дел на северном направлении.

– После того как решением Ставки первый Белорусский фронт был передан Георгию Константиновичу, на северном направлении, имея своей стратегической целью Штеттин, развивают наступление войска Ленинградского, третьего, второго и первого Прибалтийских фронтов, а также третьего и второго Белорусских. – Указка двигалась по карте, показывая сектора каждого из них. – Выгодное географическое положение, то есть пологое снижение к югу кромки Балтийского моря, а также успешное развитие наступления наших южных соседей позволило значительно уплотнить порядки наступающих войск, глубоко их эшелонировав по оси восток – запад.

Оставившие южнее Варшаву войска второго Белорусского фронта значительно усилены за счет резервов других фронтов. Имея ближайшим южным соседом семидесятую армию Гусева, они разворачиваются севернее, стремясь к соединению с войсками третьего Белорусского фронта в районе Заальфельда. Это позволит нам отрезать значительную часть сил немецкой группы армий «Центр» – точнее, того, что от нее осталось к настоящему моменту.

Остальные фронты наступают практически строго на запад, имея по три-четыре общевойсковые армии в первом эшелоне. Несмотря на все их усилия, добиться решительного прорыва фронта, как это было в начале лета, им пока не удается, поэтому массированный удар бронетанковых и механизированных частей отложен до развития определенного успеха. В настоящее время немецкая группа армий «Север» с тяжелыми боями отходит на запад, используя каждую водную преграду в попытках хотя бы временно стабилизировать фронт.

Василевский остановился и отпил воды из полного стакана, стоящего на краю ближайшего к нему стола.

– Вместе с тем против войск координируемых мной фронтов действуют следующие немецкие армии: из состава группы армий «Север» – вторая и шестнадцатая общевойсковые, а также остатки восемнадцатой. Из группы армий «Центр» – третья танковая и четвертая общевойсковая, плюс, по некоторым данным, еще и седьмая танковая армия. Против третьего Белорусского фронта также действует танковый корпус «Герман Геринг».

Таким образом, – Василевский со значением посмотрел на Жукова, – даже в случае стратегического прорыва на северном направлении ожидать молниеносного продвижения наших мобильных частей вдоль Балтийского побережья по меньшей мере рано, поскольку наши войска располагают здесь лишь одной танковой армией – пятой гвардейской, понесшей значительные потери при ликвидации германского прорыва. И к тому же мы говорим о фронтах, передавших сразу три, – здесь Василевский сделал ударение, – танковые армии Георгию Константиновичу. Оставшиеся мобильные части мы собрали в единый кулак – это корпуса Попова и Панова, два механизированных корпуса и третий гвардейский кавкорпус. Из них наиболее боеспособны первые два.

Голос и выражение лица Василевского вновь стали жесткими.

– Силы, которые мы получили с Карельского фронта, незначительны; кроме того, большая их часть перебрасывается южнее. Я прошу членов Ставки обратить внимание на создавшееся нетерпимое положение на северном стратегическом направлении, где мы пытаемся добиться перелома, аналогичного южному, не имея достаточных для этого сил. Я понимаю, что центральное направление весьма важно, но всего лишь две недели назад Ставка решила перенести основные свои усилия на север, так?

В помещении повисла тишина. Все посмотрели на Сталина, который молча поигрывал тяжелым карандашом – не расхаживая по кабинету, как он обычно любил, а сидя на месте.

– Я, признаться, испытываю некоторые сомнения, – задумчиво произнес Верховный, – по поводу того, стоит ли нам продолжать придерживаться плана переноса основных усилий… на север. – Он снова помолчал. – Товарищ Василевский, вы закончили?

– Так точно, товарищ Сталин, закончил.

– Товарищ Жуков, а что вы скажете по этому поводу?

Василевский, тяжело ступая, вернулся к своему месту, в то время как Жуков поднялся и открыл соседнюю карту с кирпично-красным пятном Берлина прямо у левого среза. У Василевского вдруг всплыла смутная ассоциация с детством и со школьным уроком, но он постарался отбросить все лишние мысли, сконцентрировавшись на главном.

– Я, конечно, понимаю чувства Александра Михайловича, – сказал Жуков, раздувая ноздри. – Но складывающаяся на центральном направлении обстановка не допускает двояких толкований. Сюда, и только сюда, нужно бить, бить и бить – всей мощью, всем, что у нас есть. На данный момент, – он полуобернулся к карте, – активными являются фронты первый Белорусский Рокоссовского, первый Украинский Конева и вновь образованный четвертый Украинский фронт генерала Петрова. Наши южные соседи, второй и третий Украинские фронты, в настоящее время не предпринимают никаких масштабных действий, используя предоставленную паузу для переформирования и накопления сил.

Жуков говорил напористо и агрессивно – так, что его слова изначально воспринимались как имеющие большее значение. Все привыкли, что наиболее важной операцией всегда руководил Жуков, и его напористость часто приносила свои плоды, заставляя Ставку принимать его мнение как наиболее верное. В результате Жуков получал почти все, что просил для очередного удара. До сих пор об этом никто, кроме обделенных, не пожалел.

– Против нас действуют значительные силы, но я сомневаюсь, что немцам удастся долго выдерживать такое давление, которое мы на них оказываем. У немцев на нашем участке имеются две танковые армии – первая и четвертая. Но остались ли у них танки? По данным нашей авиаразведки, после летних операций танков там не осталось совсем.

Семнадцатая армия Шульца и девятая армия пытаются действовать против первого Белорусского фронта, но Константин Константинович дает им прикурить настолько сильно, что даже переименовывать группу «А» обратно в «Центр» не было особого смысла – через две недели ее можно будет смело расформировывать. Первая Венгерская армия, как известно, сдалась, и образовавшуюся на ее месте дыру немцы пытаются заткнуть чем попало – в частности перебрасываемым туда одиннадцатым армейским корпусом.

Жуков, очертив на вертикальной карте расположение немецких армий, подошел к большому столу и развернул более крупномасштабную карту, придавив норовившие свернуться края свинцовыми гробообразными грузиками.

– В ожидании появления разрывов в перерастянувшемся севернее и южнее Лодзи немецком фронте мною созданы два мощных кулака из бронетанковых, механизированных и кавалерийских частей, которые перейдут в решительное наступление при первой же возможности. Мы сделали так на севере Украины, и я не вижу причин, по которым мы не можем рассчитывать на успех здесь.

Итак, – указка Жукова ткнулась в Лодзь, – первый Белорусский фронт, в состав которого включены вторая гвардейская танковая армия Богданова и первая гвардейская Катукова, переброшенные с четвертого Украинского, нанесут двойной удар севернее Лодзи, в направлении на Шубин, и южнее – на Познань. Дополнительный отвлекающий удар чуть южнее самой Лодзи нанесут девятый танковый корпус Кириченко и седьмой кавкорпус Константинова, которые должны на максимальной скорости выйти к Косцяну и продемонстрировать угрозу флангу германской девятой армии.

Жуков оглядел присутствующих, ожидая комментариев, но Сталин поднял на него вопросительный взгляд и снова склонился над картой, заставив маршала продолжить.

– Одновременно один мощный удар нанесет первый Украинский фронт, четвертая танковая и третья гвардейская танковая армии которого в течение недели должны выйти к рубежу Лешно – Бреслау. Еще южнее предполагается серия локальных ударов силами первого гвардейского кавалерийского и тридцать первого танкового корпусов. Сюда не входят четвертый гвардейский танковый корпус Полубоярова, который нам пришлось отвести с фронта после тяжелых потерь, понесенных им в боях с германским сорок вторым корпусом, а также первый гвардейский танковый корпус Баранова и двадцать пятый танковый корпус генерала Фоминых, остающийся в резерве фронта.

– Да-а… – протянул Сталин. – Это, конечно, впечатляет. Я думаю, что немцам пора снимать сапоги. Ваш «первый сельскохозяйственный» фронт им крови-то пустит…

Увидев недоумение, появившееся на лице Жукова, Сталин, рассчитывавший именно на такой эффект, с удовольствием пояснил:

– На одном фронте у вас и Гусев, и Курочкин, и Коровников с Рыбалко, и даже Гусаковский с Барановым. Вы что это там себе думаете, колхоз завести?

– Надо еще учесть Конева, – согласился Жуков. – Да и Гречко туда же. Один только я не вписываюсь…

Он хотел было пошутить начет «сельскохозяйственного вредителя», но вовремя прикусил язык. Употреблять это слово при Сталине лишний раз не стоило, даже в такой обстановке.

– С вашим планом я согласен, – очень мягко сказал Сталин. – Думаю, что и остальные члены Ставки меня поддержат.

Все закивали. Возражать тут было глупо, план был впечатляющ и даже красив, хотя и прост, как мычание. Общевойсковые армии при массированной артиллерийской и авиационной поддержке изматывают немцев, потом в наступление переходят ударные и гвардейские армии, боевые порядки которых насыщены танками и самоходными орудиями. Эти армии при определенных усилиях вскрывают фронт на значительном протяжении, как нож консервную банку, а в прорывы бросаются танковые армии и конно-механизированные группы.

Кончается корпус, поднявшийся первым,

Сметает его огневое поветрие,

Маршал бросает в прорыв резервы,

И батальоны уходят в бессмертие[68].

Новиков находился в войсках, замененный в Москве Головановым[69]. Мотаясь из армии в армию, главный маршал авиации пытался хоть как-то координировать на межфронтовом уровне не слишком развитую систему управления советских ВВС. Если на фронт приходилось по две воздушные армии, то между собой они еще могли кое-как спланировать совместные операции. Но с армиями фронта «через один» севернее или южнее они зачастую уже не имели никакого взаимодействия и иногда не были даже в курсе, чем те конкретно занимаются в настоящий момент.

К концу третьей недели сентября Новиков добрался до Ленинградского фронта, отчаянно рвущегося вперед по самой кромке Балтийского побережья. Это был фронт с традициями и историей, с тельниками под бушлатами пехотинцев и боевым кличем атакующей морской пехоты. Фронт, где мало-мальски прослужившие солдаты по звуку могут отличить морские пушки, бьющие с воды, от тех же пушек, установленных на бронепоездах, – слишком уж по-особому расходится звук над водной поверхностью.

Балтика встретила главмаршала проливным дождем, и штабной Ли-2 едва не разбился, заскользив при посадке на мокрой полосе. Штаб 13-й воздушной армии располагался в нескольких километрах от крупного аэродрома, где базировались сразу четыре полка и несколько отдельных эскадрилий армейского подчинения.

С рукой, прижатой к промокшей фуражке, к самолету подбежал полковник в плащ-палатке.

– Товарищ главный маршал авиации…

– Брось-брось, – отмахнулся Новиков. – Быстро куда-нибудь.

Они пробежали несколько десятков метров по кипящим от падающей воды лужам. Навстречу, взвизгнув, подрулил «хорьх», бешено мотающий дворниками по ветровому стеклу. Главмаршал с полковником запрыгнули внутрь, и дверца машины сразу отгородила их от бушующей снаружи непогоды.

– Ну что, как обстановка? – спросил Новиков, стряхивая с колен тяжелые капли.

– Плохая обстановка, товарищ главный маршал…

– Можно Александр Саныч.

– Так точно. Тяжелые бои в течение всей последней недели, несем очень серьезные потери. Слава богу, что погода сегодня такая, хоть передышка ребятам будет.

Новиков посмотрел на него с некоторым удивлением.

– Полковник, доложитесь и объясните, что за ерунду вы несете, извиняюсь за выражение?

– Полковник Кремзер, замначальника штаба тринадцатой воздушной армии. Очень тяжелая обстановка в воздухе со второго дня наступления, Александр Саныч, командарм вам сам доложит. Но такого я не видел, пожалуй, с сорок третьего. Сплошной клубок в небе, немцы озверели совсем.

Машину резко тряхнуло, и Новикова ударило о боковое стекло.

– Поосторожней, герой, не картошку везешь, – буркнул маршал с неудовольствием.

– Виноват, – не оборачиваясь, ответил шофер, наклонившийся к стеклу так, что чуть не утыкался в него носом. Дождь усилился до такой степени, что разглядеть что-либо за сплошной пеленой воды было сложно.

– М-да… Вовремя сели, – заметил Новиков.

Полковник кивнул, полностью соглашаясь. Если бы главмаршал гробанулся при посадке, можно было бы сразу стреляться.

В штабе воздушной армии, куда они доехали минут через пятнадцать (ненамного быстрее, чем если бы шли пешком в хорошую погоду), их встретили растопленным камином, коньяком, горячим ужином и прочими редкими радостями прифронтового комфорта, доступного генералам.

Доклад командарма, запоздавший уже на два дня из-за невозможности догнать Новикова в его перелетах с аэродрома на аэродром, был тяжелым. Тринадцатая воздушная армия дралась с полным напряжением сил и действительно несла тяжелые потери. К удивлению маршала, немцы ввели здесь в бой значительные силы истребительной авиации, которых у них, как считалось, уже не должно было быть. Противник дрался с ожесточением, которого фронт давно не встречал в своих операциях.

– Непрерывные воздушные бои на всем протяжении нашей оперативной зоны, – говорил командующий армией Рыбальченко, кусая себя за ус. – Штурмовые и бомбардировочные группы и эскадрильи атакуются непрерывно, мы вынуждены задействовать львиную долю истребителей на их прикрытие. Некоторые истребительные полки сведены за неделю к трети списочного состава, в штурмовых полках положение немногим лучше. Насыщенность германских позиций зенитными средствами просто невероятная.

Он постучал по карте карандашом:

– Вот здесь и здесь у них находятся крупные аэродромы. «Яки» с «илами» штурмуют их каждый день, но по четверти машин за вылет там и остается. Еще неделя, и я вынужден буду прекратить активные действия большинства авиадивизий. А ваш приказ, Александр Александрович, о выделении из состава истребительных авиадивизий по две эскадрильи летчиков я выполнить до конца не смог.

Генерал-лейтенант прямо посмотрел в лицо Новикову[70]. Тот был мрачнее ночи за окном.

– Я докладывал командующему фронтом неоднократно, но никаких мер не предпринимается, – продолжил командарм, слегка повысив тон. – Такое положение недопустимо! Мало того что армия не получала новых машин и летчиков в течение почти месяца интенсивнейших боев, так еще мы должны выделять летчиков в распоряжение Главупра без всяких объяснений! Я не знаю, чем вызван этот приказ, но как его выполнить, просто не представляю. Летчики падают от усталости или падают мертвыми. Мы сумели собрать пять сводных эскадрилий, оставив машины в их старых полках, но это еще более обескровливает армию. Еще неделя таких боев – и всё. Я закончил.

Новиков мрачно молчал. Рыбальченко молчал тоже, поскольку считал, что сказал уже достаточно для немедленного снятия с должности.

– Я не буду отчитываться перед вами о причинах и целях своих распоряжений, – наконец произнес маршал. – Но могу заверить вас, что это не моя прихоть и не глупость. Приказ этот был отдан именно в такое время, в какое диктовала обстановка. Я, конечно, виноват в том, что оторвался от центрального управления, а Александр Евгеньевич не сумел донести до меня тяжесть сложившейся обстановки, но такого я тоже не ожидал… – Он немного подумал и подытожил: – Выполнение приказа о выделении эскадрилий разрешаю отложить.

Командарм явственно перевел дух.

– Ну не ругайся, не ругайся, – сказал Новиков. – Кто ж знал? Такое сейчас только на третьем Белорусском. Ладно, две истребительные авиадивизии получишь завтра же, еще одной попрошу Науменко[71] поделиться, у него сейчас тихо. Активных действий не прекращать! Балтийцы помогают тебе?

– Помогают, так точно.

– Вот и хорошо. Пусть возьмут на себя всю кромку берега, на весь радиус, чтобы тебе о ней думать вообще не приходилось. Я завтра буду в Кронштадте, поговорю с Самохиным – уверен, что он не откажет. Еще чего?

– Людей в полки.

– Будут. Из ленинградских запасных полков получишь. И технику россыпью завтра же начнут перегонять. Доволен?

– Доволен, Александр Александрович. Сердце болит, какие потери…

– Отвык уже…

– Да, отвык. Не сорок второй ведь на дворе и не сорок первый. Пластают нас, как повар свинью…

– Ладно, это временно, я надеюсь. Вот ведь южные соседи твои тоже подрались будь здоров, а теперь ходят как по Невскому.

– Угу…

– Ну-у! Ты, Семен Дмитрич, я вижу, совсем загрустил. Давай лучше выпьем с тобой, чтоб они все сдохли, и у меня на душе спокойнее будет.

Новиков улетел на следующий день, после того как поговорил по спецсвязи с Москвой, Ленинградом и штабом 15-й воздушной армии. Спокойнее на душе у него так и не стало, слишком уж серьезными были возникшие у 13-й воздушной осложнения. Не то чтобы с ними нельзя было справиться совместными усилиями нескольких фронтов, но больше всего Новикова тревожила мысль о том, что он не понимает, где немцы сумели найти авиационное топливо для таких интенсивных боев. Разведке об этом ничего не было известно, а все попытки выявить маршруты движения колонн заправщиков по прифронтовым дорогам наталкивались на решительное противодействие.

Вообще авиаразведка снизила качество своей работы по сравнению с тем, чего ей удавалось добиться еще полгода назад, перед самым летним ударом, и Новиков отметил про себя, что на это нужно обратить особое внимание. По словам командарма, за последние три недели удался только один глубокий полет армейского фоторазведчика «Бостон», которому вместе с прикрывавшими его «аэрокобрами» в течение всего пути пришлось отбиваться от «фоккеров». Проявленные пленки показали такую плотность рубежей обороны в пятидесяти километрах от нынешней линии фронта, что Говорова едва на месте не хватил кондратий. Натолкнись фронт на эти позиции без разведки, там бы все и остались висеть и лежать – на колючке в тридцать два кола, на рвах, на эскарпах, во взаимно перекрывающихся секторах обстрелов дотов и дзотов.

Новиков добрался до Ленинграда измотанный болтанкой и тяжелыми мыслями. Было ясно, что в Москву надо лететь не мешкая, но, нутром чувствуя критичность ситуации, он хотел еще раз лично проверить, как идут дела у Покрышева с командой.

Радости эта встреча не добавила, скорее наоборот.

– Гарам разбился, – были первые слова Покрышева после приветствий.

– Кто?

– Миша Гарам, из третьей эскадрильи… Ну, он еще из тридцать второго ГИАП пришел, помните?

– Черт, да он же опытный был мужик. Как это случилось? Насмерть?

– Он не виноват. На посадке уже зацепился крюком, когда в барабане заклинило трос аэрофинишера. Самолет перевернуло вверх колесами, кабина – в лепешку, Миша сломал себе все что можно, но жив, отправили в госпиталь.

– Хоть это слава богу!..

– Да уж, не повезло мужику: столько всего пережить и вляпаться в трос.

– Виновных нашли?

– Как уж ведется, – развел руками Покрышев. – Виновных или не виновных, но крайних точно нашли. Тросы не поменяли вовремя, волокна на изломах посеклись и оттопырились, вот и заклинило…

– Почему не поменяли?

– Пять дней в море потому что! И по шесть десятков взлетов-перехватов-посадок на каждого. Просто не успели! А там любой мог быть, любой!

Покрышев выругался и со злобой пнул ногой камешек, неведомо откуда занесенный на бетонную посадочную полосу, где стоял маршальский Ли-2.

Новиков провел в Питере всего час, разговаривая со злым полковником, носящим теперь темную морскую форму, и почти все это время Покрышев был мрачен. Все-таки «чапаевская» авиагруппа была очень необычным подразделением, и проблем с ее подготовкой и обеспечением возникало куда больше, чем с родным полком. Но теперь Покрышев не променял бы ее ни на что – слишком много значило уже сделанное.

Так и не успокоенный, главмаршал улетел в Москву – вновь к проблемам с Ленинградским и 3-м Белорусским фронтами, с нехваткой обстрелянных пилотов для формирующихся частей ПВО, с нежеланием командиров отдавать хороших летчиков, с дефицитом высотных двигателей, с плохим кислородным оборудованием и массой других неотложных дел, поглощающих его целиком. И к мыслям о том, решатся союзники на войну или нет. Решится ли Сталин на противостояние им, хватит ли у него нервов не уступить, и хватит ли им всем потом сил – держаться, держаться, держаться…

Покрышев остался. Шустрая машина с курносым молодым шофером, украдкой поглядывавшим на полковника в новенькой морской форме, мчалась по обсаженному облетающими липами шоссе – ровному, чистому, полого поднимающемуся вдоль склона, где маячили зеленые купола обсерватории.

Через полтора часа они добрались до Красногвардейска, до сих пор сохранившего военный вид, и, промчавшись по усыпанным желтыми листьями пыльным окраинным улицам, снова вылетели на хорошую асфальтовую дорогу. Дорога вывела к желтым зданиям служб старой Офицерской воздухоплавательной школы.

Полковничий «як» стоял на поле, уже полностью заправленный. Механик, вытирая руки промасленной тряпкой, радостно улыбнулся хмурому Покрышеву, затем принял фуражку и помог натянуть парашют. Тот, не выдержав, тоже чуть улыбнулся. Над Красногвардейском стояла отличная для сентября погода, было даже еще достаточно тепло. В такую погоду ругаться не хотелось, хотелось блаженно, по-кошачьи, щуриться на солнце.

Истребитель, поднимая клубы пыли, разбежался по полосе и рывком ушел в небо. До Кронштадта было рукой подать, и полковник не успел даже сполна насладиться ощущением свободного полета, не стесненного непрерывным напряженным ожиданием возможной схватки. Ветер из приоткрытого фонаря обвевал лицо, дышалось полно и хорошо.

Крепость, по сравнению с парками Красногвардейска, выглядела пыльной и серой. По улицам ходили патрули, придиравшиеся к козыряющим морякам, изредка проезжали грузовики, крытые потертым брезентом. Морской город, потрепанный войной, но не потерявший строгой мужской красоты.

Кое-где на улице звучал смех, иногда мимо проходили пары – немногочисленные гражданские девушки, пользуясь последними крохами позднего бабьего лета, донашивали цветные платья. Радость удаленного от войны города. Двое молодых старшин, неспешно проходя мимо Покрышева, жизнерадостно заржали над окончанием какого-то анекдота. «Колись, селедка…» – успел услышать полковник утонувший в хохоте конец фразы, прежде чем моряки, морщась, чтобы не расхохотаться в лицо старшему офицеру, четко откозыряли ему и прошли мимо.

Покачав головой в молчаливом одобрении и немного удивляясь себе, он свернул на неширокую улицу, прямым лучом уходящую от аэродромного района туда, где в створе домов блестело море.

Ему не хотелось сейчас думать о закованном в гипсовый панцирь пилоте, который, скорее всего, никогда уже не увидит солнце вровень с собой. Это была не такая уж плохая судьба – много лучше, чем у сотен безвестных сержантов и младших лейтенантов, без всякой славы сгоревших в своих машинах за три с половиной года войны. И уж точно лучше, чем у пехоты, закапываемой в братские могилы, как грибы растущие при каждом перемещении фронта на пять-десять километров к западу. А если к востоку, то бросаемых вообще без всяких могил – на поругание врагам, на съедение воронам.

Пилоты бились и будут биться. Каким бы хорошим летчиком ты ни был, все равно случайность или собственная невнимательность может настичь тебя в любую минуту.

…В тот раз, когда загорелся его мотор, он даже не особо удивился. Сначала указывающая температуру масла стрелка задергалась на циферблате, постепенно подползая к красной черте, потом завибрировала вся машина. Мотор чихал и плевался короткими черными дымками, трясясь все сильнее. Взяв управление на себя, Покрышев начал снижаться, внимательно глядя вокруг, чтобы выбрать место для посадки. И тут обороты двигателя начали резко падать, а затем из-под капота вырвалось пламя. Пологим скольжением сбить полощущиеся рыжие языки не удалось, а когда УТИ-4, двухместный вариант поликарповского И-16, загорается, все кончается очень быстро.

Мгновенно убрав подачу топлива, он спикировал тогда на какое-то поле, успев выровнять машину над самой землей. Потом были удар, качающееся небо над телегой, кровь из прокушенных губ, дикая, невыносимая боль в раздробленных ногах, постепенно перешедшая в ноющую, ставшую привычной. У него тоже были жесткая и скрипучая койка, воробьи за госпитальным окном и страх, что жизнь кончилась…

Сейчас Покрышев вспоминал это даже с каким-то теплым чувством, хотя, казалось бы, что здесь хорошего. Но не сдался ведь, и выжил, и вернулся на фронт, и даже снова начал летать. Так что Мише Гараму еще повезло. Остался жив, полежит по госпиталям, получит отпуск и найдет себе какую-нибудь должность при академии или в штабе любой авиационной части. Боевому офицеру, покалеченному в аварии, не дадут остаться без дела. Главное – остался жив.

На Як-3 сначала второй, а потом третьей и четвертой эскадрилий меняли моторы. Наработавшие по сотне часов, вынесшие всевозможные перегрузки, «яки» уже не выглядели сияющими, словно новенькие монеты, игрушечными самолетами, какими их запомнили первые из летчиков, попавших в группу. Краска на металле плоскостей истерлась воздушными потоками до сияющего белого блеска, боковые поверхности фюзеляжей покрылись въевшимися в потертую краску пятнами от капель масла и копоти из патрубков, в крупнокалиберных пулеметах по три раза поменяли боевые пружины.

В общем, по правде говоря, провоевавшие столько времени машины на фронте уже передали бы кому из летчиков попроще. Но привыкшие за несколько месяцев к характеристикам конкретного самолета пилоты во многих случаях предпочитали довести машину до хорошего состояния и продолжать летать на ней – пусть и уступающей новым несколько километров скорости. Если плексиглас покрывался желтизной и микроскопическими трещинами настолько, что становился почти непрозрачным, его меняли. Самолеты натирали бензином, чтобы выгадать немного скорости, меняли поршневые кольца, но все это требовало больше и больше времени и усилий.

Через две недели в Кронштадт должны были перегнать новенькие машины с мощным авиадвигателем ВК-107А, дававшим на триста лошадиных сил больше серийного сто пятого. Многие относились к этому с сомнением – слишком уж много проблем всегда было с новыми моторами, оказывающимися на поверку сырыми и опасными. Летчик в бою вообще не должен думать о моторе, у него достаточно других проблем. Приборная доска современного истребителя содержит десятки приборов, оглядывать которые в бою нет и не может быть времени, и если положения переключателей пилот меняет вслепую, то времени читать показания циферблатов в тот момент, когда кто-то на тебя заходит, у тебя уже не будет.

Летчики встретили полковника с радостью: день был скучный, а возвращение командира после общения с начальством обещало какие-никакие новости. Все уже успели перебывать у разбившегося Гарама в госпитале, но тот ничего не соображал от морфина, и никакого смысла сидеть у его койки не было. Накрутив на всякий случай хвост «штурманам клистира» (чтобы не перепутали, куда вставлять) и оставив у напуганной таким вторжением медсестры коробку с еще крымскими сливами и сухумским виноградом, летчики проводили день в штабном домике, предаваясь самому сладкому для мужчин занятию – безделью.

– Ничего нового, не дергайтесь, – отмахнулся Покрышев. – Обещал дать на замену летчика, сказал «готовьтесь», а к чему, не объяснил. Как обычно, в общем.

– А что за летчик, знаешь его?

– Нет. Фамилия обычная, Смирнов. Зовут Олегом, как нашего Лисицына. Я никогда о нем не слышал, но Новиков сказал – он из тридцать первого ИАП. Кто-нибудь у нас есть из тридцать первого?

– Эй, кто тут из тридцать первого?

– Саша, ты не из тридцать первого?

– Нет.

– У нас и Смирнов один тоже уже есть. Лешка, ты что там сидишь, тут еще один Смирнов на подходе, знаешь такого?

– Да вон Аникеевич из тридцать первого, точно!

– Ни хрена, я из тридцать первого гвардейского! – Пишкан, именуемый исключительно по отчеству, ткнул ошибшегося в бок кулаком.

– Не пихайся, а то сам пихну!

Все заржали. В группу почему-то действительно собирались люди с не всегда обычными фамилиями. «Смирнов» была редким исключением.

К группе подошел коренастый майор.

– Тише, тише, без гвалта. Ну я из тридцать первого. А чего надо?

– О! Онуфриенко объявился!

– Отлюбив Ольгу…

Майор, сохраняя спокойное выражение лица, выдал весело настроенному Гуляеву тычок кулаком под ребра.

– Ой, охальники! – сокрушенно поцокал языком еще один летчик.

Онуфриенко немедленно выдал под ребра и ему.

– Что, Григорий, ты правда из тридцать первого? – спросил Покрышев, которого общее, взявшееся ниоткуда веселье не особо заразило.

– Угу, – согласился тот. – До этого в пятом гвардейском и сто двадцать девятом вон с Владимиром, – показал он на подошедшего Боброва, мрачно переводящего взгляд с одного на другого.

– Ну и что? Бобров тут при чем? Ты Смирнова знаешь или нет?

– Да знаю, конечно!

– И как?

– Да отличный мужик, чего вы все так напряглись? Надежный, в воздухе не подведет и на земле тоже. Я с ним летал раз сто на пятых «лавочкиных», у него под двадцать сбитых уже есть, так что не надо шуметь…

Он действительно оказался хорошим парнем, этот Смирнов, добравшийся до части через пять дней. Видимо, она была далеко не тем, что он ожидал увидеть, но наличие знакомых лиц его обрадовало, а кроме Онуфриенко его знал Скоморохов и, как выяснилось, Кирилюк[72], который в день прилета Новикова ездил в Ленинград по каким-то своим делам. В общем, провоевавший достаточно долгое время летчик, особенно из ранних призывов, всегда мог найти каких-то знакомых в большинстве летных частей, особенно гвардейских, куда старались переводить лучших бойцов.

Николай Скоморохов, несмотря на всегда чуть надменное выражение лица, был славным и добродушным парнем и без особых проблем взял на себя натаскивание прибывшего новичка, которому удалось сдать зачет по «яку» за три дня, а по палубным операциям «Чапаева» – за неделю.

– А что, ребята, с американцами война будет? – спросил Смирнов, более или менее оглядевшись вокруг, а также частично отъевшись и отоспавшись.

Несколько человек посмотрели на него удивленно. Кто-то, посмотрев, отвернулся, остальные перевели вопросительные взгляды на командира. Тот молчал.

– А с чего это ты взял? – осторожно поинтересовался Кожедуб.

– Ну, у нас говорили, что всех по три раза раненных рядовых и сержантов в пехоте, артиллерии и танках отзывают с фронта.

– Ну и при чем тут Америка?

– Говорят, – Смирнов пожал плечами: дескать, я-то тут при чем, – говорят, что три ранения – это вроде как гарантия, что человек не подведет ни при каком раскладе. Их доучивают, дают младших лейтенантов и оставляют пока в тылу, с переформируемыми частями. Вроде болтали – для войны с американцами.

Кто-то присвистнул. «Я же тебе говорил», – отчетливо сказали в стороне.

– А я думал, мы тут только американские силуэты учим… – протянул Раков. – А оно вон куда пошло…

Все заговорили разом. «Чапаев» совершал сейчас рутинный переход по замкнутому маршруту. Как в последнее время стало обязательным, с полной командой, в полной готовности и со всеми возможными учениями и тревогами. В его летном кубрике были только пилоты и стрелки бомбардировочной эскадрильи. Стесняться здесь никого не надо было.

– Да подумайте, что может, скажем, полнокровная дивизия, если все младшие офицеры в ней будут из выслужившихся сержантов! – горячился один пилот. – Ее же на пулеметы просто так не бросишь! Значит, и не надо на американцев перекладывать, просто воевать научились!

– Ерунду говоришь. Как гнали на убой пехоту, так и будут гнать. Генералу до окопов далеко, ему плевать, кто у него взводные. Тут стратегия!

– И еще…

Почти все замолчали и повернулись к Смирнову.

– Помимо таблиц опознавания всяких там «лайтнингов» и «тандерболтов», перечней союзных знаков и маркировок вкупе с прочим барахлом, появившимся за последние недели… – Летчик сделал паузу. – Там была одна такая текстовая табличка, которая меня удивила. Про что бы вы думали?

– Ну?

– Про то, какие клички для наших самолетов используют союзники.

– «Крыса»?[73]

– Нет, это немецкая, а я про американские. Здесь другое, у них очень стройная система создана. Для истребителей – одни имена, для бомберов – другие.

– А «як»? «Як» как зовут?

– «Фрэнк». Это для девятого, он там один был, я запомнил.

– Имя-то какое-то странное…

– Так американское же.

– А еще какие?

– Ла-7 – это «Плавник», «Петляков» – «Самец», новый «Туполев» – «Летучая мышь».

– А ты новый «Туполев» видел уже?..

– Да подожди ты, интересно же! Еще какие там были?

– Э-э-э… Новый «Туполев» – «Мышь», это точно, а больше я не помню ничего… Разве что Ли-2 – просто «Такси».

– Вот это похоже!

– И «кобра» – это «Фред».

– И Покрышкин – это «Бешеный кабан»…

– Да пошел ты!

Покрышкин, ухмыляясь, пополировал рукавом пуговицу с якорем. Прозвище было далеко не плохим, хотя вряд ли приживется. Большой нужды различать его с Покрышевым не было.

– А вообще все это, ребята, очень серьезно. – Голос командира был весьма задумчив, что вообще стало для него характерно в последнее время. – Таблицу-то эту и к нам пришлют, я прослежу, но все это наводит на всякие разные мысли… И, наверное, не меня одного, а?

– Наводит-наводит, давно наводит.

– Угу, с конца июля нехорошим пахнет… Как они начали с немцами договариваться, так сразу ясно стало, чем дело пахнет.

– Дерьмом пахнет…

– Все так думают?

– Я вот думаю, что не дерьмом это дело пахнет, а кровью, – высказался Голубев, пытаясь выдавить последние капли из холодного чайника себе в стакан. – Я только не понимаю, зачем нас тогда здесь собрали, если война с американцами будет?

– Ну, у немцев-то флота нет уже…

– Это ты кому другому скажи!

Голубев поискал глазами своих, но те ввязываться в спор не стали.

– Командир! Ну чего ты опять молчишь? Уж ты-то знаешь… Наверное.

Покрышев, конечно, знал. Кузнецов объяснил ему это вполне доступно еще тогда, в Кремле, еще в самом начале, но только сейчас он начинал понимать, что все это затеяно всерьез, что авианосец и корабли действительно выйдут в море, когда придет время. И, скорее всего, противником их будут уже не немцы.

– Не особо много я знаю, ребята. Но просто так такую компанию не собрали бы, верно? Вспомните Сталинград, кто там был – Амет, ты? Когда звездную группу[74] собрали, сколько времени вам дали слетаться?

– Неделю с хвостом…

– А теперь мы все здесь, – тихо сказал Алелюхин.

– Кроме командира…[75] И Миши Баранова…[76]

– Земля им пухом…

– Земля им пухом, – как эхо отозвался Амет-Хан.

Все замолчали. Смерть в воздухе редко бывала легкой.

– Если нам придется драться с чертом рогатым, мы будем драться и с ним, – очень спокойно выразил общее настроение комэск-три. – Но лучше бы этого не произошло. Испания, Китай, Монголия, финны, немцы, теперь остальные подключатся… Сколько еще полков придется сжечь, чтобы это наконец закончилось?

В принципе, все сказанное им было общим мнением. У многих летчиков никакого желания воевать с кем-то еще не было. Одно дело воевать, защищая Родину, – это свято для настоящих мужчин. Имели значение и конкретные, затрагивающие лично каждого цели – или убили друга, или погиб брат. Или просто, навидавшись войны и переполнившись ненавистью до боли в зубах, хочется наказать тевтонов так, чтобы потом поколений десять детей в люльках русскими пугали и сами чтоб боялись. Это одно и это второе. Но рисковать жизнью ради чего-то третьего, не столь глубокого…

Однако именно для этого и существует армия. Стройная система воинских званий, знаки различия, форма – чтобы сразу все было четко определено. Услышал команду, пересчитал на всякий случай количество звездочек на погонах приказавшего, сравнил со своими – ага, больше. Побежал выполнять. Или полетел – в данном конкретном случае.

Соответственно, если большому дяде с большими звездами, заседающему в глубоком тылу, приходит в голову мудрая мысль отправить из пункта А в пункт Б майора или капитана Запертюйкина, значит, искомый Запертюйкин должен, не теряя ни минуты, откозырять и отбыть в соответствующем направлении. Как его внутренний протест, так и возможность того, что его, бедного, на этой дороге убьют, ни в малейшей степени не должны волновать большого и потенциально мудрого дядю. Так что можно не ругаться, а учить английский. И матчасть. И технические данные вероятного супостата. Дольше проживешь.

Иван Кожедуб имел к моменту его отзыва с фронта сорок две победы, все личные. У Покрышкина, получившего в августе третью Золотую Звезду, было сорок четыре или сорок пять вместе с групповыми, и еще человек десять приближались к нему вплотную. Но широколицего майора беспокоил не порядковый номер в более или менее условном списке, а возможная потеря привычки выживать. Летчики группы, без всяких сомнений, в учебных боях друг с другом повысили свой класс до пределов возможного, но настоящую слетанность могла дать только настоящая война, от которой авианосец пока держали на максимальном расстоянии.

Кожедуб попытался было завести разговор на тему «краткосрочной командировки» сначала с Осадченко, а потом с Федоровским, но получил щелчок по носу. Ему объяснили, что при отправке для нанесения удара по какой-нибудь германской военно-морской базе тот же «Чапаев» нужно обеспечивать на переходе, охранять, тралить, бомбить прибрежные аэродромы – и все это для того, чтобы восемь легких бомбардировщиков атаковали не весьма значительную цель. И половина истребителей ее проштурмовала – потому что вторую половину надо оставить охранять авианосец и те корабли, которые охраняют его. А важнее всего то, что с какого-нибудь сторожевика их эскадру наконец-то увидят и сфотографируют.

Так что сиди и не чирикай, навоюешься еще.

Узел 3.1

Октябрь 1944 года

Большая война все же ощутимо приближалась. Американцы попытались прощупать наши войска на юге, послав пару десятков «лайтнингов» прошерстить прифронтовые дороги. Под штурмовой удар попали советские механизированные колонны; прикрывающие одну из них зенитные самоходки М-17 с четырехствольными «кольт-браунингами» сумели одного завалить. Подошедшие «яки» сбили с наскока еще пару, приняв их за Ме-110, а разобравшись, начали показывать звезды, стучать себя по голове – в общем, намекать на дурость союзничков.

Те вроде бы осознали ошибку, покачали крыльями и смылись. Американское командование принесло трогательные извинения, и никаких последствий этот бой не имел, кроме устного назидания командиру звена «яков» и остальным: в следующий раз не джентльменничать, а сбивать на хрен.

Фронты на северном направлении задержались у германских рубежей почти на неделю, по истечении которой Новиков подтвердил Ставке свою уверенность в превосходстве советской авиации над люфтваффе.

Да, к первому октября фронтовые полки насчитывали уже свыше девяти тысяч истребителей, девяносто семь процентов которых составляли машины, произведенные за последние два года. Еще пять тысяч штурмовиков и четыре с половиной тысячи современных бомбардировщиков были тем кулаком, который мог разнести в прах любую подготовленную оборону. В одну точку такой мощью бить не получится – фронт слишком длинный, но научившиеся воевать в самых сложных из всех возможных условий ВВС РККА были способны уже на очень многое.

Установившаяся на севере Европы хорошая погода и дозволение Верховного сконцентрировать ударные части сразу нескольких воздушных армий в границах Восточной Померании позволили использовать авиацию в невиданных до сих пор масштабах. Даже при взятии Кенигсберга, когда интенсивность бомбежек была максимальной, такого не делали – на ту же ширину фронта тогда приходилось вшестеро меньше штурмовиков и пикировщиков.

В дыму от пожарищ, сливающихся в одну гигантскую пелену, сотни ревущих машин взлетали, поднимались к тускло просвечивающему диску солнца, сбрасывали свой груз с пикирования, затем спускались к поверхности земли, расходясь широким веером, и опустошали патронные коробки пушек и пулеметов в любую мелькающую под крыльями тень. Садясь, пилоты лишь отруливали в сторону от полосы и, не выходя из кабин, дожидались, пока к их машинам подвесят новые бомбы, заполнят короба магазинов через люки в крыльях снаряженными лентами, и снова взлетали. И так ежедневно по нескольку раз в день, а для многих и каждую ночь.

Утром пехота поднималась из своих окопов и с винтовками и автоматами наперевес в молчании пробиралась через изрытое воронками пространство до следующей линии обороны, на которой еще огрызались уцелевшие в железобетонных колпаках огневые точки. Тяжелые корпусные САУ подходили к ним на расстояние прямого выстрела и крошили амбразуры фугасными и бетонобойными снарядами, прежде чем перебегающая следом пехота поднималась в полный рост.

Это была война, еще не виданная на Восточном фронте, – война, где немецкий пулеметчик видел перед собой не бесчисленные, от горизонта до горизонта, цепи советской пехоты, а только летящую в него из дыма и пыли смерть.

Оглохшие от непрерывных бомбежек, ослепшие от летящих внутрь дота зазубренных осколков бетона, режущих кожу не хуже ножа, видящие перед собой только росчерки вылетающих из дыма трассирующих снарядов, немецкие пехотинцы оставляли обреченные бункеры и по обмелевшим траншеям пробирались в глубь своих позиций. Обычно только затем, чтобы найти там те же перепаханные окопы, пробитые накаты блиндажей, засыпанные тела убитых, сгоревшие дома и срубленные осколками до полуметровой высоты пни, оставшиеся от леса.

Не останавливаясь, они шли на запад, прячась от проносящихся на пятидесятиметровой высоте и поливающих траншеи свинцом эскадрилий черно-зеленых горбатых штурмовиков, кувыркаясь в попытках избежать пуль охотящихся даже за отдельными людьми «яков». В километре за ними катился вал продвигающегося русского железа.

Шестого октября 8-й Эстонский корпус 8-й армии генерала Старикова пробил последний рубеж германских фортификаций, упирающихся в море. Южнее, в щель между уцелевшими участками укрепрайонов, на дороги Померании выходили части Рогинского, Белова, Романовского, Захватаева, еще южнее – Казакова и Свиридова. Фронт еще не рухнул, но времени готовить новые рубежи у немцев становилось все меньше.

Говоров, одновременно руководящий сразу двумя фронтами, бил и бил вперед с силой пробивающего нагрудную пластину рыцарского доспеха чекана, на острие которого находились выпестованные и снабженные по первому разряду, озверевшие от крови и побед гвардейские дивизии славянской пехоты. Советские армии на сужающихся на севере фронтах меняли друг друга; сражающиеся против них германские 3-я танковая и 9-я общевойсковая позволить себе этого не могли.

Еще двадцать четвертого сентября Гитлер объявил о создании «Фольксштурма» – убогой альтернативы американским и английским армиям, которые должны были не допустить русских варваров в Германию. Но и те и другие, вместо того чтобы принять протянутую руку дружбы и встать плечом к плечу с германскими воинами на защиту Европы от ужасов коммунизма, вопреки здравому смыслу продолжали бомбить германские города и стрелять в германских солдат.

Никаких переговоров пока не было. Не было и никаких договоренностей. Комбинации дипломатических движений, обращений к нейтральным странам с просьбой о посредничестве, такие важные и такие правильные, оставались без всякого ответа. Попытка американцев, англичан и поляков сбросить парашютный десант на Голландию после масштабных боев с частями вермахта и СС закончилась к началу октября почти полным уничтожением воздушно-десантных частей союзников. Это стало логичным завершением политических глупостей, совершенных обеими сторонами.

Седьмого октября русские высадили морской десант на остров Борнхольм. Десантники перебили сопротивлявшуюся часть гарнизона без всякой пощады – слишком уж много фигур в черных бушлатах осталось висеть на колючей проволоке аккуратных датских пляжей. Остальные, без малого двенадцать тысяч человек, решили не изображать из себя героев.

Крупные корабли КБФ приняли участие в десанте только в роли маячащей где-то за горизонтом угрозы. Отряд легких сил, состоящий из «Кирова» с эсминцами, в хорошем темпе обстрелял береговые укрепления, выпустив за сорок минут около трехсот снарядов, и отошел назад, под прикрытие «Таллина», «Чапаева» и ополовиненной бригады легких крейсеров.

Командование, впервые проводившее крупную операцию в открытой части Балтики, все-таки решилось задействовать авианосец – более для тренировки, чем для реальной боевой пользы. Конечно, немцы могли попробовать навязать эскадре классический морской бой, но Кузнецов в итоге решил, что это было бы даже полезно. Сил у кригсмарине становилось все меньше, большая часть уцелевших еще кораблей бесполезно ржавела в бухтах, а с несколькими действующими крейсерами Левченко справился бы. Ни «Кронштадт», ни «Советский Союз» в море не вышли, хотя такой соблазн был и у многих офицеров руки чесались в предвкушении настоящего дела.

«Чапаев», окруженный «коробочкой» эсминцев, прошел вплотную за тралами по извилистым прибрежным изобатам, непрерывно сопровождаемый гидросамолетами флотской авиации. Всего за неделю до этого у острова Нерва подлодкой был потоплен тральщик Т-45, после чего меры предосторожности были значительно усилены.

За шестьдесят миль от Борнхольма с палубы авианосца стартовали разведчики – второе звено пятой эскадрильи, «Три К и Шипов», то есть сборная североморцев, включая костяк сафоновского полка, знаменитого 2-го ГИАП ВВС Северного флота: Коломиец, Климов, Коваленко и Шипов. Эскадрилья штатных разведчиков считалась достаточно подготовленной для дальней навигации, в то время как для сафоновцев, как разведчиков «второго эшелона», практика дальней морской разведки была просто сочтена полезной.

Впрочем, Александр Шипов до перевода был штурманом полка и провел звено как по нитке. Самолеты вышли на остров почти сразу же после восхода солнца, с востока. То ли на пятикилометровой высоте их никто не опознал, то ли противник, расслабившись, принял за своих, но ни одна зенитка не тявкнула вслед.

Звено прошло вдоль береговой черты острова, чуть превышающего по размерам Большой Соловецкий, и осмотрело многочисленные пристани и причалы рыбацких поселений. В трех городках со смешными русскому уху названиями – Хасле, Сванеке и Сандвига – было тихо. Не обнаружив самолетов противника в воздухе, звено вернулось к авианосцу и на подходе для профилактики было перехвачено полной эскадрильей Амет-Хана. Доложив о результатах разведки Покрышеву и Осадченко, не особо даже уставшие пилоты отогрелись на камбузе и к полудню пошли во второй вылет – на прикрытие разгружающихся транспортов.

Наличие в воздухе советских истребителей, должно быть, здорово удивило германского разведчика, прилетевшего со стороны Свинемюнде и легко сбитого парой из второй эскадрильи. Бомбардировщики за одиночным «хейнкелем», к общему разочарованию, не последовали. Остров был захвачен настолько быстро, что германское командование на материке сумело разобраться в ситуации уже после того, как последний солдат, вытаращивший от ужаса глаза, выбежал из бункера и был аккуратно пристрелен, пока не видело начальство.

Морская пехота, наверное впервые использованная на Балтике по своему прямому назначению в таком масштабе, пленных брать вообще не любила, а обстановка высадки прямо под огонь пулеметов способствовала исчезновению последних остатков интеллигентских комплексов у тех, кто их еще сохранял. Громадный, похожий на дикого кабана Боковня, обходя траншеи, неодобрительно посмотрел на лежащие рядком трупы с вытянутыми руками и без оружия, но ничего не сказал. Догадливый старлей, правильно его поняв, быстро распорядился убрать покойничков подальше от случайного взгляда.

Вообще операция прошла настолько чисто, что это даже вызывало опасения. Время, которое заняло установление полного контроля над островом, оказалось, как и положено, обратно пропорционально времени, затраченному на подготовку операции, что после Керчи, Феодосии и Коктебеля было воспринято с облегчением.

Среди прочего военного люда на освобожденный датский остров с транспортов высадили, в частности, батальон аэродромного обслуживания, принявший целехонький, хотя и небольшой, аэродром со всеми его службами и даже не успевшими взлететь разъездным «шторьхом» и метеорологическим Ме-108. Натерпевшись страха на переходе морем, аэродромщики шустро прочесали жилые домики вокруг, выковыряли оттуда нескольких напуганных «коллег» и быстро доложили о готовности аэродрома к приему самолетов – последние приземлились там уже через два часа.

Летчики перелетевшего на Борнхольм полка ВВС Краснознаменного Балтийского флота, сев, могли ощутить ногами твердую землю. В отличие от них, приземлившихся на палубу «Чапаева» ожидало еще два дня морской качки и страха перед таящимися в глубине подлодками.

В принципе, все были согласны с тем, что операция оказалась чрезвычайно выгодной в военном отношении и полезной для учебы. Но при этом у многих пилотов авиагруппы она отняла как минимум год жизни.

На земле, закончив к вечеру вылеты, летчик при нормальной ситуации на фронте мог быть уверен, что в столовой он увидит подавальщиц, на столе – скатерти и привычные сто граммов. И если страда не самая горячая, то чуть позже будут кино или танцы. А потом сон до рассвета, прерываемый только вскрикиваниями воюющего во сне соседа по комнате или землянке. В море из вышеперечисленного не было ни танцев, ни девушек, но зато каждое стукнувшее в борт бревно казалось миной, кружащие над горизонтом чайки – пикировщиками, а ночью каждый представлял злобного немецкого подводника, с криком «О-о-о! Колоссаль!» прицеливающегося в их борт.

Эскадра вернулась в Кронштадт девятого октября без каких-либо приключений. На следующий же день крейсера снова ушли в море, оставив почувствовавших себя уже буквально морскими волками пилотов авиагруппы «Чапаева» в сотый раз отрабатывать ставшую уже рутинной технику групповых взлетов и посадок, наведение по радиолокации, перехваты и морскую навигацию. Новые корабли были доведены практически до полной боевой готовности, отработав все задачи курса подготовки. Стрельбы проводили через день, тревоги – ежедневно по многу раз.

К двенадцатому все три корабля по очереди («Чапаев» последний) поменяли на заводе выгоревшие лейнеры стволов орудий, и с этого времени стрельбы почти прекратились, хотя артиллерийские учения на станках и в башнях «без выстрела» продолжали проводиться.

Кузнецов, опять побывавший в Кронштадте, отчитался в Ставке о полностью выполненной кораблями программе индивидуальной подготовки и действий в составе эскадры.

– Товарищ Кузнецов, – поинтересовался Сталин, – вот вы нам говорите: Левченко, Левченко… Вы уже решили, что именно Левченко примет командование эскадрой?

– Да, товарищ Сталин, – несколько удивленно ответил остановленный на полуслове адмирал флота.

– Почему же?

– Ну… Гордей Иванович получил опыт командования эскадрой, включающей линкор, при переходе «Архангельска». Ходил из Мурманска на английском авианосце «Фенсер». Блестяще отработал учения с нашим линкором и линейным крейсером. Командовал эскадрой в операции по захвату Борнхольма… Я считаю, больше ни у кого такого опыта нет, так что его я и прочил в командующие. Вы возражаете, товарищ Сталин?

– Да нет, почему же… – Верховный легко махнул рукой. – Я просто подумал: Москаленко, Осадченко, Левченко… Интересная компания получается.

– Вы имеете в виду, что двое из трех командиров новых кораблей украинцы?

Сталин посмотрел на Кузнецова, как бы удивленный вопросом. Что это, мол, вы, товарищ адмирал флота? Разве вы не являетесь пролетарским интернационалистом?

– Черноморский флот, без сомнения, являлся лучшим по боевой подготовке перед войной. В нем служило и служит немало украинцев. И понятно, многие командиры с Черноморского достигли высоких должностей. Но Левченко, кстати, с Балтийского. И он действительно лучшая кандидатура для эскадры.

– А что вы скажете по поводу адмирала Трибуца? – жестко спросил Сталин.

– Вице-адмирал Трибуц находится вполне на своем месте, – немедленно отозвался Кузнецов. – Но против назначения его командующим эскадрой я буду возражать.

– Объясните. – Сталин сказал это с удовольствием: такие моменты он любил.

– Некоторые черты характера нынешнего командующего Балтфлотом напоминают мне печальной памяти Рожественского. – Кузнецов рисковал, но он говорил честно. – Такой человек прекрасно подходит для командования флотом, который действует из своих баз и под контролем высшего руководства. Но если поставить его на эскадру, то Трибуц героически поведет ее на врага и потом с чувством исполненного долга отрапортует, что эскадра погибла, но не сдалась. Мне это не нужно.

– Интересно…

– Да, товарищ Сталин, мне не нужно, чтобы эскадра героически погибла за Родину. Мне нужно, чтобы ее противники погибли за свою родину. Я продолжаю настаивать на кандидатуре Левченко.

– А был ли адмирал Левченко в морском бою? Уверены ли вы, что он поведет себя правильно? – Верховный, пользуясь привычными оборотами, накладывал личную ответственность на каждого подчиненного.

Кузнецов усмехнулся.

– В морском бою из всех нас были только два человека: я и Лев Михайлович Галлер[77]. Больше никто и никогда в бою из адмиралов не был…

– Про вас я помню, в Испании, – кивнул Сталин. – А Галлер?

– Старшим офицером на «Славе» в Моонзундской операции.

– Да, и это я тоже помню, – кивнул Сталин еще раз. – И больше никто?

– Больше никто. Лев Михайлович уже старый человек, а вот если бы вы разрешили мне…

– Не разрешу.

Кузнецов даже не успел обрадоваться внезапно появившейся возможности.

– Хватит с вас «Балеареса»[78], вы мне здесь нужны.

– Жаль, что Иван Степанович…

– Да, жаль. – Сталин, чуть наклонив голову, подумал. – Нет. Исакову нельзя. Хотя, не будь увечья, он прекрасно бы подошел[79].

– Согласен.

– Александр Михайлович, – обернулся он к задумавшемуся Василевскому. – У нас ведь уже есть один Москаленко?

– Так точно, Кирилл Семенович Москаленко, на тридцать восьмой армии.

– А равен ли линейный крейсер армии?

– Я считаю, равен.

– А я считаю, и больше армии, – добавил Кузнецов. – Сколько труда вбухали, сколько времени. Могли три армии снарядить от ботинок до гранат.

– И правильно сделали, что вбухали, – усмехнулся в усы Сталин. – Теперь они должны отрабатывать то, что мы в них вбухали. – Это слово ему, видимо, очень понравилось.

Шахурин отчитался по выпуску высотных моторов и кислородного оборудования для истребителей ПВО – и то и другое задерживалось, тормозя формирование новых частей. Верховный, однако, никаких репрессивных мер не предпринял, понимая стоящие перед промышленностью трудности.

– Еще неделю вам даю, – сказал он. – Через неделю доложите, что моторы устанавливаются на перехватчики и что проблемы с кислородом решены. Понятно?

Всем было понятно.

Северные фронты, подкрепленные резервами Ставки и ударными частями, переброшенными с южного направления, уверенно двигались вперед. Узкие красные стрелы наступающих армий вытягивались на запад все дальше, закругляясь локальными ударами по местным целям. Язык Ленинградского фронта навис над Штеттином. А уже на следующий день, пробив позиции 32-го армейского корпуса, он изогнулся к северу, поворачивая к Свинемюнде, обжимаемому одновременно с востока.

Второй Белорусский фронт передал Говорову 2-ю ударную армию Федюнинского, вклинившуюся между двумя отступающими дивизиями СС. После коротких маневренных боев армия наконец вырвалась на оперативный простор, сразу обрушив весь северный фас германской обороны. Через считаные часы 2-й Белорусский начал наступление южнее Штеттина, раскроив германскую группу армий «Висла» на три неравные части между 65-й, 70-й и 49-й армиями, пронзив ее стрелами продвигающихся на запад танковых и кавалерийских корпусов.

Стремительное продвижение частей фронта поддерживали не только входящая в его состав 4-я воздушная армия, но и специальная ударная авиагруппа Ставки ВГК. Генерал Кравченко, жаль, не дожил: он командовал такой группой в 1942 году.

С этого дня темп наступления увеличился в десятки раз. На рокадах с обеих сторон днем и ночью стоял непрерывный рев – обе стороны гнали на север технику и мотопехоту с максимально возможной скоростью. Веер советских ударов, развернувшись, вытянулся к Штральзунду, Ростоку, Висмару, Людвиглусту и дюжине других больших и маленьких городков Мекленбурга и Померании, нависая огромным кулаком над самим Берлином.

Василевский убыл на фронт, за ним последовал Жуков, приняв готовящийся к удару 1-й Белорусский вместо Константина Рокоссовского, с двенадцатого числа возглавившего 2-й Белорусский фронт. Воронов находился на севере, Голованов тоже, и на заседаниях Ставки и оперативного управления Генерального штаба было тише, чем обычно.

Слово «Берлин» витало в воздухе. До города еще оставалось сто с лишним километров, напичканных минами, противотанковыми надолбами и отборными немецкими частями, но первые наметки будущих планов по его окружению и штурму уже начали проскальзывать в обсуждениях, вызывая вполне понятное волнение. К этому короткому осеннему месяцу все они шли многие годы, принося невиданные в истории человеческие жертвы, и теперь каждый пробовал это слово на вкус… «Берлин»… Вкус был металлическим и соленым, почти как человеческая кровь.

Два самых мощных фронта – 1-й Украинский и 1-й Белорусский – смотрели в сторону Берлина с вожделением и опаской, как стая волков, загнавших в болото лося. Очень хочется впиться ему в горло, насладившись убийством, но торопиться и начинать первым не хочется совсем – лось силен, матер, как и сами волки, и терять ему уже нечего. Фронты копили силы, перегоняли технику, подтягивали к переднему краю сотни составов с боеприпасами и сотни маршевых рот – и ждали.

Каждый день развития наступления на севере был выгоден советской стороне. Немцы сконцентрировали слишком много сил в центральной части Германии и, нервничая, наблюдали, как русские широким фронтом продвигаются им за спину, готовые развернуть острие удара в их сторону, но все еще этого не делающие.

Это была война нервов. Гитлер приказал ни одну дивизию, ни одну роту от берлинских рубежей не отводить и продолжал усиливать играющую центральную роль в обороне Берлина 4-ю танковую армию Неринга за счет частей, активно перебрасываемых с Западного фронта. Остатки доставались Мекленбургу, но это напоминало бросание в костер сухих листьев: в течение двух дней вступающие в бой дивизии становились инвалидными командами, теряя до двух третей боеспособности.

К пятнадцатому октября группа армий «Висла» была расформирована – чисто официальное телодвижение германской военной бюрократии, худшей из всех возможных. Падение Афин не позволило немцам высвободить какие-либо дополнительные силы, которые можно было бы перебросить на север, поскольку англичане проявили удивительную цепкость, загоняя отступающие германские части в Югославию – на прокорм дружелюбным до невозможности ребятам Тито.

Шестнадцатого октября 70-я армия форсировала Эльбу своими передовыми частями в самом устье, через день дотянулась до Любека и остановилась, вцепившись в город железной хваткой. Попов предпочел потерять день, дожидаясь отставшие на марше части, но не поворачивать на север к Килю без надлежащего превосходства в силах и разведки. Слишком велик был риск нарваться на встречный удар свежих немецких частей – как совсем недавно нарвалась 48-я армия.

Развернутые фронтом на север армии Говорова, Еременко, Черняховского и Баграмяна дожимали отрезанную группировку, состоящую из 21-й немецкой армии, корпусной группы «Свинемюнде» и ошметков всякого фронтового мусора, включая последние остатки голландских и эстонских эсэсовцев. Масштабы развернувшейся бойни приблизились к советским поражениям сорок второго, почти зеркально повторив ситуацию: шарахающиеся взад и вперед массы пехоты, лишенной воздушной поддержки и разведки, непрерывные бомбежки мостов и переправ, штурмовки колонн, давящие людей танки передовых русских частей. И к этому – отсутствие приказов, отсутствие горючего, отсутствие всякого понимания масштабов происходящего.

Немецкий флот проявил исключительную и редкую настойчивость, пытаясь хоть как-то облегчить положение своих прижатых к морю войск. Эвакуация оторвавшихся от преследования подразделений, персонала военных и гражданских администраций, просто мирного населения, внезапно осознавшего реальность русского нашествия, – все это легло на корабли и суда кригсмарине. Крейсера, эсминцы и миноносцы, расстреливающие свой боезапас по наступающим русским войскам, сумели несколько снизить давление авиации на порты погрузки и конвои на переходе, но несколько случаев успешных торпедных атак советских подводных лодок и катеров привели к огромным людским потерям.

Немцы снова активизировали авиацию, но было видно, что та уже находится при последнем издыхании. Большая часть потерь ВВС РККА в эти дни приходилась на действия немногочисленных пар «охотников» из состава чертовых «зеленых задниц»[80], бороться с которыми было практически невозможно. Это приходилось принимать как неизбежное зло, и, несмотря на все попытки плотно прикрыть небо в прифронтовой зоне, для десяти-пятнадцати экипажей в день слова Wir greifen аn![81] были последними, которые они слышали в жизни. Впрочем, в ответ однажды удалось поймать и знаменитого «охотника» Хафнера, звено которого целиком было уничтожено «яками» в свалке, положившей конец его карьере везунчика[82].

На фоне всего этого перед советским командованием одна за другой вставали тысячи проблем, которых не было раньше. Если будет новая война, как к ней готовиться? Что будет с Дальним Востоком? Как бороться с тысячами четырехмоторных бомбардировщиков? Если подвешивать к перехватчикам «эрэсы», как делали в начале войны, то это резко ухудшит их летные данные, и они не смогут эффективно противостоять истребителям прикрытия. Значит, нужно смешивать в атакующих порядках собственно ударные машины и те, которые будут их защищать.

Немалое число торпедных катеров, используемых флотами, были американской постройки – значит, если американцы перебросят в Европу свои собственные, их надо будет как-то различать. Если война начнется неожиданно, то их авиация настолько плотно перекроет все проливы, что эскадре вырваться в открытые моря будет невозможно, – значит, нужно выходить до официального начала этой фазы событий. Причем идти вдоль берегов, откуда действуют еще и германские бомбардировщики, субмарины, шнелльботы.

Если бы страна могла строить линкоры на севере! Но об этом не приходилось и мечтать. Верховный и Ставка давили на Говорова, который вступал в Данию буквально на цыпочках. Нужно было в быстром темпе перебрасывать на захваченные прибрежные аэродромы свою авиацию, переводить тральщики и начинать чистить фарватеры, которыми советские моряки не ходили несколько лет. Существовал Кильский канал, но бомбежки превратили его в цепочку вытянувшихся с востока на запад грязных мелких луж, шлюзы лежали в руинах. Нужно было кончать с немецкой 21-й армией и вырываться к Голландии и Скагену, чтобы уже на новых позициях, максимально отдаленных от родных городов, встречать гостей, подходящих к раздаче пирогов.

Все это требовало совершенно разных решений, обстановка менялась со сказочной быстротой, и реакция обычного человека просто не могла за ней поспевать. Единственный плюс заключался в том, что принципы управления западных держав придавали им такую инерцию, что на резких поворотах истории они не могли достаточно быстро отвечать на смену этой обстановки и теряли темп.

Немецкие части в Дании продержались два дня, их даже не пришлось сбрасывать в море. Осознав бесполезность попыток удержать русских на аккуратных датских равнинах, немцы отвели свои войска с полуострова, перебросив на запад все боеспособные корабли с Балтики. Базирующиеся теперь на Борнхольме и в Заснице части советской морской авиации совместно с катерами добили несколько отставших миноносцев и тральщиков, после чего в море наступило относительное затишье.

Датчане встречали освободителей цветами. Сохранившиеся за годы оккупации нетронутыми потрясающей, невиданной красоты города были заполнены тысячами людей. Выстроившись по обеим сторонам улиц, по которым грохотали траки идущих на север облепленных десантом танков, датчане с воем восторга размахивали красно-белыми и просто красными флагами.

Это была первая после Польши страна, освобожденная Красной армией, и первая, не выглядевшая так, будто ее двести лет топтала монгольская конница. Свинина и пиво подавались на стол в каждой расквартированной части, зализывающей раны после боев за Киль и Гамбург. Датские полицейские, снова щеголяющие с оружием и национальными эмблемами, отдавали честь русским регулировщицам в невиданных здесь ватниках, проталкивающим через их города колонны наземных служб авиации и флота.

Это было настоящее счастье, это было братство. На призывных пунктах формировались роты добровольцев для помощи братским народам Голландии и Норвегии, стонущим под тевтонским каблуком. Русские офицеры радостно хлопали по плечам молодых датских офицеров с двухцветными эмблемами на плечах. В составе Красной армии были эстонские части, были литовские, почему бы не быть и датским? Польские армии дрались южнее, но и им никто не запрещал носить свою форму и отдавать команды на своем языке.

Маленькая Дания не могла выставить армию, но за честь государства готовы были постоять тысячи молодых и горячих юношей, желающих отплатить бошам за унижение своей ни в чем не виноватой страны. Королевский датский корпус в составе двух дивизий, Зееландской и Ютландской, был сформирован исключительно из добровольцев. Он номинально вступил в подчинение 8-й армии генерала Старикова уже двенадцатого октября, хотя в нем еще не было ни оружия, ни формы, ни техники.

Многие советские офицеры с некоторым напряжением ожидали репрессий, арестов членов королевской семьи, священников, лавочников, но ничего этого не было. Нет, несколько дюжин коллаборационистов, не сумевших сбежать с хозяевами и замаранных в борьбе с подпольем, были повешены при большом стечении народа. И хотя некоторая часть местного населения считала, что это, может быть, все же слишком сурово, никаких претензий быть не могло. Каждое такое дело разбиралось при активном участии датских гражданских судебных органов и велось вполне достойно, без всякого давления с советской стороны.

В общем, Дания отделалась от войны сравнительно легко. На ее земле не было каких-либо масштабных боев, попытки датской регулярной армии к сопротивлению тевтонам были чисто номинальными и воспринимались немцами именно так: сдающиеся части получили официальные, положенные по протоколу почести, и на этом кампания 1940 года закончилась.

Отсутствие значительной, по европейским меркам, армии и весьма слабое сопротивление позволили тогда Дании избежать опустошающих бомбежек; больших попыток создать партизанское движение тоже не наблюдалось, что было вполне объяснимо. Теперь освобожденная страна могла продемонстрировать свою благодарность советским воинам и делала это со всей искренностью.

Молодые, быть может, не очень хорошо одетые, но веселые и жизнерадостные славяне и прибалты быстро завоевали любовь местного населения. Преградой к ней не могли стать даже различия в языке и отдельные случаи глушения рыбы гранатами, выменивания всяких полезных в военном деле вещей на алкоголь и прочие простительные проступки. Половина фонарных столбов страны была обклеена изображением улыбающегося русского генерал-лейтенанта, военного коменданта Дании, – вместе с текстом обращения, гласящего, что Красная армия пришла как друг и освободитель и что с отдельными ее несознательными бойцами, нарушающими местные законы, равно как и законы военного времени, она будет разбираться сама при содействии местных органов власти.

В тех случаях, когда датским официальным лицам приходилось разговаривать с русскими официальными лицами, как военными, так и гражданскими, обе стороны пользовались немецким языком. По понятным причинам освободители стремились использовать индустриальный потенциал Дании, чтобы хоть чуть-чуть облегчить бремя, под которым сгибались плечи огромного Советского Союза.

Был мобилизован флот траулеров и катеров, еще при немцах переоборудованных на местных заводах и местными силами в тральщики. На государственную службу принимались рыбаки и каботажные моряки, все обновление к обмундированию которых составлял золоченый значок с королевской флотской эмблемой. Так же серьезно и вдумчиво, как они привыкли ловить треску, они вычищали теперь многочисленные бухточки и фарватеры от сотен засоряющих их мин, действуя рука об руку с русскими моряками из тральных дивизионов.

Жизнь была нормальной, и жизнь была хорошей, война уже почти не ощущалась. Паровозоремонтные и танкоремонтные заводы работали теперь на русских, судоремонтные мастерские чинили поврежденные катера и тральщики; на пригородных пустырях под руководством боевых офицеров, преимущественно прибалтов, тренировались батальоны возрождаемой армии. Все это было правильно и давало надежду на нормальную человеческую жизнь.

Большая часть русских частей снова ушла на юг, оставив на побережье авиацию и почти все легкие силы флота. Эсминцы, осторожно перешедшие свежепротраленными фарватерами в Марьягер-фьорд, остались гарантом того, что немцы не будут слишком стремиться к ответным набегам на датские берега. Торпедные катера и подводные лодки, переброшенные на западное побережье, в Тиборен и Рингкебинг, могли теперь действовать в Северном море как на своем заднем дворе, топя пробирающиеся вдоль германского и норвежского берегов суда с железной рудой и всякую охраняющую их военную мелочь.

Суммарный тоннаж потопленных судов, возможно, не был особенно велик, но этого было вполне достаточно, чтобы предельно осложнить жизнь германской металлургической промышленности, до этого вполне безмятежно пользовавшейся плодами оккупации Норвегии в самом начале войны.

– Кое-кто, возможно, не понимает, – говорил Сталин, – почему в Дании коммунистическая партия не руководит страной, а руководит ею король… А ответ очень прост.

Как обычно, он произносил фразы с большими, вдумчивыми паузами, позволяя слушающим проникаться каждым словом.

– Это происходит по той же причине, по которой коммунистическая партия не правит Финляндией, – нам это выгодно. Что, мы не смогли бы сейчас справиться с Финляндией? Смогли бы! Но зачем? Финляндия сдалась, мы получили Петсамо и никель, мы получили новые военно-морские базы, мы освободили огромную массу войск, которая лупит сейчас немцев в хвост и в гриву, а немцы – наоборот.

Он ткнул в висящую на стене карту черенком трубки, как стволом пистолета.

– Немцы завязли там и тратят свои последние ресурсы… Вот некоторым товарищам, видите ли, не терпится поскорее сделать из Дании новую Бессарабию… Не понимают эти товарищи, что мы сейчас с Дании имеем все что захотим. Датчане – народ неглупый, европейский, они что, не понимают, что мы сами все возьмем, если пожелаем? Понимают, конечно! И все дают, что мы попросим, и даже больше. Такие искренние люди, как их Гитлер обидел, собака такая… – Сталин сокрушенно поцокал языком. – Теперь вот рвутся поскорее в бой, отомстить Гитлеру… Что, мы будем им препятствовать? Да никогда! Что мы, звери, что ли?..

Когда Сталин увлекался, его акцент становился заметнее, а движения быстрее. Все присутствующие на заседании Ставки Верховного командования следили за ним, как привязанные ниточками за глазные яблоки.

– Если им хочется носить королевскую корону на плече, пускай носят, если это их подбадривает. Вон у нас сколько уже союзников, у всех свои знаки. И делаем общее дело. А когда несколько людей из таких разных стран делают общее дело, то это называется действующий интернационализм. Вот у нас есть Поплавский, Сверчевский – они хорошо воюют?

– Хорошо, товарищ Сталин, – подтвердили из-за стола.

– А чехи как воюют?

– Тоже хорошо…

– Ну так и что, из-за того, что у чехов не стрелковый корпус, а армейский корпус, мы восемнадцатую армию себе во враги запишем?

– Никак нет…

– Вот и я так считаю! Поэтому пусть датчане воюют, когда пора придет, и пусть у них свой боевой флаг развевается, и все, глядя на него, плачут от умиления. Сейчас они проливы чистят от мин, для себя, между прочим, стараются, и видят, как советские моряки им помогают… И рыбой кормят все Прибалтийские фронты. На то они и Прибалтийские, что рядом с морем, хотя скоро их в Присевероморские переименовывать придется.

Маршалы посмеялись.

Осложнения Красная армия испытывала южнее. Взять Киль, Любек и Гамбург, к общему удивлению, удалось без особо кровопролитных боев – их должны были защищать уничтоженные на побережье дивизии. После этого фронты развернулись на юг, начав продвижение к Бремену и Ганноверу, с последующим выходом к Магдебургу.

Но в этот момент по сильно растянутым коммуникациям развивших невиданный темп наступления армий нанесли удар освободившиеся после голландской мясорубки немецкие части и свежие дивизии, продвигающиеся со стороны Бранденбурга и Саксонии. Снова, в который уже раз, немцы нашли где-то топливо и бросили в бой сотни самолетов, и снова советские истребительные полки отчаянно пытались очистить небо над своими войсками, а перемешанная с русскими словами французская речь «Нормандии» мешалась в эфире с чистейшим русским матом и немецкими проклятьями.

Все это оттягивало и оттягивало силы ВВС от задачи номер один – создания станового хребта противовоздушной обороны в виде многочисленных и укомплектованных опытными летчиками полков. Обещанные сначала к сорок третьему, а затем к сорок четвертому году высотные разработки бюро Микояна и Гуревича так и остались в виде единичных опытных экземпляров – что МиГ-7 и МиГ-11, что все остальные. Заказанные для них моторы и оборудование ставились на Пе-3 и высотные «яки». Это позволило как-то выйти из положения, но тяжеленные машины начали терять свои главные преимущества – скорость и маневренность. В итоге следовало ожидать значительных трудностей в борьбе с американскими истребителями на большой высоте…

Новикова вывел из задумчивости слегка скрипучий голос Шапошникова, что-то отрывисто сообщившего. Что именно – главный маршал понять не успел, но Сталин ответил очень резко:

– Возражаю.

Напрягшись, Новиков попытался понять, как же он смог настолько отвлечься от происходящего, что не заметил, как обстановка в комнате успела измениться от общего смеха к напряженному ожиданию.

– Возражаю категорически, – повторил Сталин. – Если Лучинский не способен удержать свои позиции, значит, армии нужен другой командующий. Никаких подкреплений ему не будет. У вас вполне достаточно сил, чтобы справиться с немцами, не привлекая резервы Главного командования. Вам недостаточно мехкорпусов было дано? Почему Чанчибадзе может удержать позиции, а Лучинский не может?

– Товарищ Верховный главнокомандующий, – возразил маршал Шапошников. – Немцы нащупали стык двадцать восьмой с армией соседнего фронта и задействовали в контрударе пять дивизий, включая одну танковую. По танкам и технике вообще им удалось создать локальный перевес и только ценой больших усилий прорвать позиции третьего гвардейского стрелкового корпуса, который…

– Да что вы мне ерунду несете?! – возмущенно взмахнул рукой Сталин. – Мы уже слышали, что у них пять дивизий, вы это говорили нам уже! Мы не слышали, что вы собираетесь делать, кроме того, что просить у Ставки мехкорпуса?..

Снизу ситуация смотрелась несколько иначе. Батальоны рассеченного на части корпуса, изолированные, потерявшие две трети личного состава, вцепились в землю в забытых богом холмах южнее Бойценбурга. Четыре десятка пехотинцев, загнанно дыша и на ходу вытаскивая из-за поясов саперные лопатки, взбежали на высотку – одну из цепочки заросших травой островков, оставшихся от старой дамбы. Побросав винтовки, они тут же начали вгрызаться в дерн.

Лязганье раздавалось где-то неподалеку, пока приглушаемое небольшим леском, заслонявшим восточную часть горизонта. На юге и западе были видны открытые поля, черные, в желтых проплешинах отдельных перелесков. Еще одна цепочка невысоких холмов с петляющей между ними грунтовой дорогой вытягивалась южнее, до нее было километра два открытого пространства. К северу лежал невидимый отсюда изгиб Эльбы, откуда раздавались глухие удары работающей артиллерии.

– Давайте, ребята, давайте…

Немолодой сержант с заплывшим, наливающимся чернотой глазом, пригибаясь, пробежал вдоль яростно копающих пехотинцев и выбрал себе место между двумя раздетыми уже до пояса мужиками, с каждым взмахом лопаты вышвыривающими вниз по холму целые фонтаны влажной глинистой земли. Уложив на жухлый пятачок травы тяжелый «дегтярь» и звякнувший мешок с дисками, он поплевал на ладони, тремя ударами киркомотыги выворотил огромный пласт дерна и сдвинул его в сторону. Затем сержант, хэкая, короткими взмахами взрыхлил образовавшийся пятачок и, сорвав с головы каску, начал вычерпывать землю, выкладывая перед окопом подушку бруствера.

Остановившийся на мгновение истекающий потом солдат посмотрел на него, выпучив глаза.

– Ага, Муса, и ты тоже живой. – Сержант не прервался ни на секунду. – Капитана видел?

– Выдел.

Пехотинец, углубившийся уже почти по пояс, снова начал рубить лопатой землю, выкидывая ее уже по кругу.

– Кто еще цел?

– Нэ знаю. Хорошо, что ты жывой.

Короткими хлопками лопатки он прибил землю вокруг себя и выложил цепочку дернин в виде короткой дуги, разрубленной пополам проемом, расширяющимся в сторону рощи, от которой они прибежали.

– Угу, хорошо…

Сержант сгреб каской остатки взрыхленной земли и, выпрыгнув из отрытого чуть мельче чем по колено окопа, снова ухватился за рукоятку киркомотыги. Лязганье из-за леска ощутимо усиливалось. Он как раз посмотрел в ту сторону, когда из-за самых верхушек деревьев вдруг выпрыгнули две тени, мгновенно блеснувшие на солнце желтым и белым.

– Воздух!!! – заорал сержант, в одно мгновение сложившись пополам на дне окопчика, выставив перед собой пулемет и нахлобучив на голову каску, осыпавшую его комьями земли.

Истребители, взвыв, снизились почти до уровня крон деревьев и прошли слева от мгновенно опустевшего холма – было видно, как поворачивались черные головы летчиков. Встав на мгновение на крыло, оба самолета синхронно развернулись, еще больше снизились, отвернули в сторону поля, сделали короткую горку, снова развернулись и, прибавив скорость, понеслись на холм. Сержант поглядывал попеременно то на них, то на опушку леска и только вжимался в землю еще плотнее, согнув шею, чтобы представлять собой минимальную цель.

На плоскостях приближающихся самолетов замигали блекло-желтые точки, воздух вокруг заныл, и верхушка холма покрылась воющими и разлетающимися осколками камней, вылетающими из невысоких столбиков пыли, поднимающихся вокруг. Два истребителя промчались прямо над холмом и ушли, раскачиваясь, в сторону реки.

Приподнявшись над бруствером, сержант выложил пулемет на сошки и снова с яростью начал выгребать землю сорванной с затылка каской. Сосед справа мрачно посмотрел на него и взъерошил коротко стриженные волосы, стряхивая глину.

Кто-то взбежал на холм, задержался над сержантом и коротко свистнул. Тот приподнял голову. Высокий, стриженный под горшок парень с защитными капитанскими погонами, взмахнув рукой, кинул ему ППС[83] с привязанными к брезентовому ремню подсумками и побежал дальше.

Подтащив автомат к себе и обтерев затвор ладонью, сержант вгляделся в выцарапанные на откинутом прикладе инициалы.

– Муса! – крикнул он. – Эй, Муса, «ГК» – знаешь чье?

– А? – поднял тот голову из отрытого уже почти в полный профиль окопа.

– Кто в нашей роте ГК?

– Не знаю. Может, второй рота? Я видал, они тоже бежали. Ты отрыл?

– Отрыл, отрыл.

– Второй рыть будешь?

– Зачем? Здесь помру.

Сержант нехорошо усмехнулся и, выковыряв клинообразный кусок глины из стенки своего окопа, вложил туда вещмешок с пулеметными дисками.

– Сколько есть? – поинтересовался татарин, поудобнее устраивая свою винтовку на краю бруствера.

– Три.

– Хорошо…

– Да, хорошо, – согласился сержант.

Над головой снова нарос гул, но теперь он был не внезапный, а медленно накатывался, перекрывая канонаду, как приближающийся вал воды по узкой реке. Из-за спины выскочила девятка темно-зеленых, в неправильных желточных пятнах штурмовиков и пронеслась вытянутым строем в юго-западном направлении. Шли они метрах на трехстах, плотно, как конная лава. У сержанта полегчало на душе, когда он увидел, как «илы» промчались мимо них, но сразу подумалось о побывавших здесь всего минуту назад истребителях.

Штурмовики прошли над лесом и рывком начали перестраиваться в строй фронта. Вдалеке встали вертикальные струи пулеметных трасс, и через секунду послышались глухой прерывающийся треск и сотрясающее землю уханье. Были слышны только вой моторов и стук немецких пехотных пулеметов, потом все покрыл визжащий звук срывающихся с направляющих «эрэсов» и тукающий грохот скорострельных авиационных пушек, наплывающий волнами.

Через какие-то секунды штурмовики выпрыгнули обратно и прошли прямо над макушками деревьев, виляя в разные стороны, как стряхивающие воду лошади. Несколько воздушных стрелков продолжали поливать огнем что-то видимое только им на противоположном от холма краю леса. Потом замолчали и они, и вся девятка промчалась прямо над холмом, смыкаясь в плотную «змейку».

Стало тише, истребители, к счастью, так и не появились, и многие с облегчением поглядели на север, куда ушли свои самолеты. Из-за деревьев поднимались три отдельных неподвижных столба черного нефтяного дыма, земля продолжала вздрагивать, но это были уже отголоски канонады за рекой.

Снова подошедший капитан присел на корточки рядом с обернувшимся к нему сержантом, ткнул его кулаком под целый глаз.

– Видал, а? Черт, еще бы два раза по столько… Полезут они на холм, как ты думаешь? – Он с непонятным выражением в глазах посмотрел по сторонам.

– Может, и нет…

– Ты какой год воюешь, Семенов? – спросил капитан.

– Второй.

– И я вот второй. – Он хмыкнул, покрутив головой. – Значит, так. Я отослал посыльного к переправе с запиской, написал, что мы тут сидим. Ничего больше сделать тут нельзя, хотя, может, и успели бы добежать… Но ни хрена, лучше уж здесь, чем в воде. Здорово. Я думаю, если немцы не дураки, то переправу они трогать не будут, поэтому попрут прямо к ней. Мы чуть в стороне, так что первая волна на нас не пойдет, а вот если к ночи будут тылы зачищать, то тут нас и кончат. Как ты думаешь?

– Угу.

– Как стемнеет, попробуем к западу податься – может, проскочим каким-то макаром. Вряд ли нас будут целенаправленно выковыривать отсюда, слишком много здесь нас таких…

– Я ни одного человека с той стороны не видал, как мы тут засели.

– Может, еще в роще кто отсиживается…

Капитан снова коротко свистнул, и к нему подбежал крепко сбитый боец в телогрейке, из которой клочьями торчала грязная вата.

– Кузя, слушай сюды. – Капитан наклонил голову бойца к себе, ухватив его за грязную шею ладонью. – Если меня кокнут, Семенов за старшего, а после него ты. Понял, чего говорю?

Боец молча кивнул.

– Попробуем в темноте вывести людей к западу, проскочить без дороги. Если крюк отмахать, то можно найти на берегу еще пустое место, переправиться.

– Думаешь, до реки уже все?

– Да нет, конечно. Но к завтрашнему дню все, кто не успеет перебраться, здесь и останутся. Расхлебывать уже следующие будут, не мы. Так что надо сматывать под ночку безлунную.

– Дед успел выскочить?

– Кто ж знает. – Капитан махнул рукой, поморщившись. – Если успел, то даст о себе знать.

Из-за края леска, огибаемого желтой песчаной дорогой, вдруг вынырнули два мотоциклиста, понесшиеся по широкой дуге через поле. Рухнув плашмя, капитан, прищурившись, проводил их стволом ППС, боец Кузя повторил его движение, как близнец. За мотоциклистами на дорогу вынесся транспортер с пулеметчиком на крыше, застыл на мгновение, а затем дернулся вперед, выбрасывая черные клубы выхлопа.

– «Майбах» или еще какая тетеря? – прошептал капитан, с интересом вглядываясь в выкрашенную коричневой и темно-зеленой краской машину.

– Бинокль е? – спросил сержант.

– А? Нет, нема, потерял.

Капитан потер глаза ладонью, хлюпнул носом и снова уставился на дорогу, куда один за другим выкатывались броневики и мотоциклы.

– Разведрота? – полувопросительно произнес сержант, убравший пулемет в окоп вертикально, так же как и «судаевку».

– Не, скорее мехчасть.

Капитан начал отползать задом, волоча за собой автомат. Кузя последовал за ним, приминая усыпанную комьями земли траву.

Из соседнего окопа поднялась голова в пилотке поверх бритого черепа.

– Сержант, а сержант!

– Чего, Муса?

– Ты Адама помнишь?

– Помню, конечно.

– Хорошый был мужык, правда?

– Правда, Муса, правда.

– Я вот вспоминаю его. Он мне как брат был, понимаешь?

– Я знаю, Муса. Мы все его помним. Мне он тоже был друг, и ты мне друг тоже.

– Спасибо, сержант.

Татарин тяжело вздохнул, и Семенов увидел, как он, прищурившись, выставляет прицельную планку. Сделав то же самое, он повернулся вправо.

– Сосед!

– Аю? – Из того окопа тоже поднялась стриженая голова.

– Тебя как звать?

– Сашкой.

– А меня Гордей, а его вон Муса. Бывай здоров, Сашка. Каски что, нет?

– Нету, бросил.

– Винтовку не бросил?

Тот вместо ответа показал ствол.

– Вторая рота?

– Она, родимая.

– А что, офицеров нет никого?

Сашка помотал головой отрицательно и снова спрятался за срез окопа.

Из-за леса выкатились два танка и остановились бок о бок, выставив пушки в сторону поля. Из люков высунулись две фигуры, что-то начали друг другу показывать. До танков было где-то метров с шестьсот, но видно все было четко.

Муса покачал стволом автомата, но сержант спокойно сказал ему: «Не дури». Через минуту, взревев моторами и испуская сизый дым, оба танка залязгали по обочинам дороги, направляясь в сторону реки. Транспортеры, покачиваясь и завывая, шли метрах в двухстах перед ними, шевеля спичками пулеметных стволов.

Боец справа высунул голову из окопа и перегнулся на спину, разглядывая небо на севере.

– Не, ни хрена, – сказал он через минуту.

Немедленно после этого над холмом скользнула мгновенная крылатая тень, в уши ударил звон авиационных пулеметов, а с дороги поднялась пыль, казалось, сразу на всем протяжении. Одновременно с ярко-желтыми искрами, высекаемыми из брони транспортеров, оба танка захлопнули свои люки и дернулись в стороны, увеличивая дистанцию между собой. Одиночный неизвестно откуда взявшийся «як» встал на крыло, как немецкие истребители до него, и ушел куда-то за холмы.

Оглохший сержант еще не успел ничего сказать, как над ними промчались еще два истребителя – те же самые желто-белые «худые», которые обстреляли их во время окапывания, – и, звеня, ушли вслед за «яком».

– Разведчик? – спросил Сашка справа.

– Думаю, да.

Сержант подмигнул ему: мол, держись. Тот спокойно кивнул. Стреляный, похоже, был воробей, такого легко не напугаешь.

Первая колонна ушла вперед, и после паузы минут в десять на дорогу, уже не осторожничая, выползли еще шесть танков, потом броневики. За ними потянулись грузовики с зенитками. Все это двигалось к переправе, со стороны которой ухало и клокотало. Последней промчалась группа грузовиков с пехотой, переваливаясь и подпрыгивая на ухабах, будто ее черт подгонял. Потом наступило затишье.

Через десять минут с дороги свернула небольшая колонна машин с прицепленными сзади пушками и остановилась у леска. Машины развернулись, орудия отцепили, прислуга, работая топорами, расчистила сектора стрельбы в редколесье. Пушки поставили коротким рядом и быстро замаскировали ветками, из грузовиков к ним побросали ящики и укатили обратно за лес. Все это было видно как на ладони.

Сержант до боли в пальцах сжал ложе автомата. Было ясно, что немцы не могут не проверить холм. Так и есть – два мотоцикла помчались через поле прямо к ним, в люльке одного на ходу крутилась катушка раскручиваемого провода.

Мотоциклисты подлетели к холму на полном газу и остановились, чуть было не опрокинувшись. Выскочившие лягушачьего цвета фигуры с автоматами, болтающимися под руками, побежали вверх по склону, разматывая за собой нитку связи.

– Связисты, маму вашу, – пробормотал сержант, вжимаясь в окоп так, чтобы можно было видеть только затылки бегущих немцев.

Те, не замечая окопы, продолжали бежать прямо на сержанта, пока передний вдруг не остановился на бегу, как будто увидел привидение, всего метрах в пятнадцати от него. Немецкий связист дернул нижней челюстью и попытался перехватить автомат, когда приподнявшийся из окопа Муса прочесал его поперек груди короткой очередью. Сашка справа двумя четкими одиночными выстрелами свалил заднюю пару, после чего сержант, неожиданно для самого себя, вдруг выскочил из окопа и побежал, держа в руке на отлете ППС, к последнему, упавшему от неожиданности на четвереньки, немцу.

– Куда?! – крикнули сзади, но он уже добежал и, схватив онемевшего немца за шкирятник свободной рукой, потащил его за собой обратно к окопам. Остановился, повернувшись, пнул фрица в пах, вырвал автомат, отбросил в сторону, снова ухватил и потащил дальше. Все это происходило как будто не с ним, поэтому на подбежавших капитана с Кузей сержант не обратил никакого внимания.

– Ну ты, Семенов, даешь, – сказал ротный с восхищением, подтягивая немца на вершинку и ежесекундно оглядываясь. Они спихнули его в чей-то окоп и плюхнулись рядом, глядя на него с любопытством. Немцу было лет двадцать пять, вполне крепок, – видимо, просто растерялся.

– Что же ты, балда, – с удовольствием сказал капитан. – Гитлер капут, а?

Немец ничего не ответил, только лязгнул зубами, как замерзший.

– Ну и куда его теперь? – поинтересовался Кузя. – Что нам с ним делать на этой лысой фиговине?

Капитан пожал плечами и посмотрел на сержанта. Тот так же пожал плечами – зачем приволок немца, он и сам ответить, наверное, не мог.

Капитан спокойно достал из кобуры наган-самовзвод и выстрелил успевшему зажмуриться немцу в лицо. Того отшвырнуло назад, и он буквально стек по стенке окопа.

– Окоп испортил, – сказал Кузя. – Кто-то старался…

– Ничего…

Капитан, нагнувшись, легко вздернул немца за кисть, подхватил вторую и вытащил его за бруствер, спихнув вбок. Подумав, сделал ногой несколько толкающих движений, забросав землей текущую кровь.

На батарее, видимо, полностью обалдев от случившегося, наконец-то забегали, там послышались отголоски команд, и через полминуты раздались первые «вззып… вззып…» немецких противотанковых пушек. За секунду воздух наполнился летящими осколками – батарея закидала высотку снарядами так, что дым стоял столбом.

Тем не менее выковырять пехоту из глубоких окопов с помощью таких пушечек было нелегко, и вскоре противник сменил высокий темп стрельбы на беспокоящий огонь, не позволяя слишком далеко высовываться. Сквозь дым было видно, что большая часть прислуги просто присела за орудийными щитами в ожидании чего-то.

Сержант, проковыряв пальцами уши, поглядел на склоны и решил, что на самую верхушку танк, пожалуй, не полезет. Больше всего немцам сейчас пригодилась бы минометная батарея, но об этом даже думать не хотелось, чтобы не накаркать.

Несколько пехотинцев, у которых были винтовки, неспешно постреливали по прислуге. Прицельный огонь с такой дистанции вести было невозможно даже из винтовок, но, если насытить пространство достаточно большим количеством летящих в определенном направлении пуль, появляется шанс, что одна-две из них могут попасть во что-нибудь полезное.

Ждать пришлось недолго. Минут через десять с дороги свернула еще одна колонна машин. Теперь это были крытые грузовики, из них деловито попрыгали человеческие фигуры. За колонной подошли транспортеры, разворачиваясь короткой цепочкой. На мгновение все они остановились, выбрасывая в воздух клубы выхлопного дыма, затем с крыши одного ударил пулемет, проведя длинную строчку на вершину холма. За ним последовали остальные.

– Пяхота… – прошептал себе под нос сержант.

Он был рад, что судьба столкнула его в последние минуты не со слепой силой вроде минометного огня или танка, а с живыми людьми, в которых можно было стрелять.

Пулеметы обрабатывали холм с методичностью хорошего дворника. Высовывать голову из окопа особо не хотелось, но это было необходимо, и сержант осторожно осмотрелся. Пехота, разумеется, еще не трогалась с места и поглядывала на холм издалека, присев на корточки.

Сзади кто-то подполз, шумно обрушился в тесный окоп, прижавшись к спине всем телом.

– Семенов, как жизнь?

– С ума сошел? – отозвался тот.

Капитану явно уже было наплевать на тукающие вокруг пули. Одна как раз ударила в край бруствера, подняв столб пыли, но все же не пробив спрессованную землю.

– Справимся мы с ротой, Семенов?

– Нет, – равнодушно покачал головой сержант.

Говорить надо было громко, потому что все грохотало, но напрягаться не хотелось. Его тоже начало охватывать равнодушие, как и капитана, только в другой форме. Капитан постоянно двигался – то высовывался из окопа, то снова вжимался внутрь, потом выскочил из него и ящерицей уполз влево, не особо уже заботясь о своей жизни. Сержант же просто сидел, не шевелясь, поставив ППС между согнутыми коленями и гладя пальцем насечки на диске прислоненного к стенке ручника.

Было ясно, что жить осталось минуты, и, как многие бывалые солдаты, он относился к этому вполне спокойно, находя удовольствие в маленьких деталях окружающего: расслабленности позы, тяжести и суровой красоте поглаживаемого рукой оружия, извилистости краев желтого листка, плавно спустившегося к нему в окоп, избежав проносящейся через завихряющийся воздух стали.

– Прихотови-ца-аа!!! – заорали сзади.

Спокойно подтянув ремень каски поглубже под подбородок, сержант отщелкнул сошки «дегтярева», растопырив их в боевое положение. Подумав, он извлек из кармана единственную ручную гранату и аккуратно ввернул хранящийся под ватником взрыватель, следуя надписи «Vor gebrauch sprengkapsel»[84] на рукоятке.

Транспортеры не спеша продвигались к холму, поводя стволами пулеметов вправо и влево. Что делает с каской и головой пуля крупнокалиберного пулемета, сержант знал прекрасно, но это был вопрос уже чистой везучести каждого отдельного человека.

Пехотинцы тоже пока не спешили, они трусили за транспортерами, растянувшись в одну широкую цепочку и стараясь держаться поближе к какой-никакой броне. Редкий винтовочный огонь начал до них доставать, одна из фигур вдруг повалилась набок, сгибая колени, но соседи по цепи не обратили на это особого внимания, такой же расслабленной трусцой начав подниматься в ropy. Снова зазынькали пушки, и невысокие разрывы вразброс покрыли холм, мешая целиться и вообще глядеть на белый свет. Броневики взревели моторами и полезли вверх по склону, за ними вприпрыжку припустили пехотинцы. Эти тоже начали постреливать из карабинов на ходу, подбадривая себя.

Поморщившись, сержант передернул затвор пулемета, переставил планку на триста метров и высунул ствол из окопа, направив его в сторону бегущих немцев. Чуть справа ударил еще один «дегтярь», прощупывая искрящим дзеньканьем крышу идущего на фланге транспортера.

Сержант, оглянувшись, убедился, что два набитых запасных диска никуда не делись, и начал, прищурившись, выцеливать перебегающие в дыму фигуры. Постепенно они стали видны четче и сравнялись по размеру с ногтем большого пальца на кисти согнутой в локте руки. Тогда, поведя плечами, он нажал на спуск, начав поливать короткими прицельными очередями свой участок цепи.

Ему подумалось, что пулеметчик справа зря жжет патроны на железный гроб, но это, в конце концов, уже не имело никакого значения. Муса слева расчетливо и экономно бил по пехоте, расчищая пространство прямо перед собой, – несколько человек покатились вниз по пологому склону, размахивая болтающимися кистями рук, как тряпичные куклы.

Позади и совсем рядом отчетливо застонали, воздух вокруг ныл и свистел, стук и треск с обеих сторон проникали под каску, перемежаясь со шлепаньем пуль в мягкую почву. Пушки наконец заткнулись, и сержант, достреляв остатки патронов из диска, нырнул на дно окопа, сноровисто установив другой. Когда он вынырнул, длинная очередь прошлась прямо поперек бруствера, заставив его рухнуть вниз и в следующий раз высунуться уже с большей осторожностью.

Прикрываемые снизу пулеметами, немецкие пехотинцы перебегали короткими зигзагами, постреливая и чередуясь друг с другом. Выбрав одного из них, уверенно и ловко прыгающего через кочки, сержант проводил его стволом пулемета, дожидаясь, пока тот сменит направление на более фронтальное. Дождавшись, он дал очередь патронов в шесть-семь, часть которых попала немцу куда-то в шею, заставив его схватиться за нее обеими руками, выронить автомат и задергать головой, заливаемой брызжущей кровью.

Оторвав от раненого взгляд, сержант поспешно расстрелял второй диск, целясь уже не столь тщательно: внезапно пришел страх, что его убьют раньше, чем он успеет израсходовать третий. Немцы, повинуясь какой-то команде, начали швырять свои гранаты, и столбы разлетающейся земли поднялись почти вплотную к окопу. В ответ сержант кинул свою собственную. Стрелять теперь приходилось уже почти вслепую, широко поводя стволом.

Пулемет сухо щелкнул и умолк, выплюнув последний патрон, а из дыма на вершину уже набежали перекошенные фигуры в сером. Сержант успел перехватить автомат, когда сзади кто-то перепрыгнул через его окоп. Несколько уцелевших бойцов, стреляя, врезались в немцев, покатились с ними вниз. Хэкнув, он сам выпрыгнул из окопа, успев увидеть справа неподвижные тела наполовину засыпанных землей Сашки и какого-то еще бойца, а затем, стреляя в дым, побежал вниз по склону.

Из просвета в дыму на него выскочил высокий пехотинец в каске, но сержант успел вильнуть в сторону, влепив врагу откинутым прикладом в лицо. Тот свалился как подрубленный, запрокинув голову назад, и сержант, шарахнувшись еще дальше вбок, выстрелил в упавшего с вытянутых рук. Потом у появившейся спереди тени в руках запорхала сияющая желтая бабочка, и спустившаяся темнота наконец-то принесла покой усталому человеку.

Узел 4.0

Октябрь 1944 года

– Жил-был у бабушки серенький козлик…

В кубрике стоящего на бочке линейного крейсера было занудно и лениво.

– Жил-был у бабушки серенький… такой, понимаешь, козлик…

На трехъярусных койках разлеглись матросы. Вечер, личное время. Можно писать письма, можно играть в шахматы, можно пойти в библиотеку и взять почитать что-нибудь.

– Бабушка козлика очень любила…

Немаленького роста матрос-артиллерист задумчиво поглаживал полоски на своем тельнике, побуркивая себе под нос.

– В лес за веревочку писать, понимаешь, водила…

Матросам было скучно. Не только, впрочем, матросам. Корабли почти всего Балтийского флота теперь базировались в датских портах, и только «тяжелая бригада» сидела в скучном Пиллау, как ушибленная подушкой. После нескольких месяцев напряженной, максимально похожей на настоящую войну да и граничащей с ней учебы, контраст был особенно разительным. Почти не ходили в море, почти не стреляли, сидели и ждали чего-то.

Сходы на берег вроде бывали, но куда подашься на вытянутых косах и в махоньком, изученном уже вдоль и поперек, очищенном от местного населения городке? Днем всякие разнообразные учения, политинформации, чистка пушечных стволов, иногда шлюпочные гонки с экипажами нескольких базирующихся в Пиллау тральщиков и сторожевиков или зашедшего на огонек эсминца, но это и всё.

– Ох-ох, что ж я маленьким не сдох?..

На косах морякам давали время от времени погулять, подбирая из песка янтарь, попинать мяч, покидать камешки в серое море. Приходил катер, забирал озябших, кутающихся в бушлаты, отвозил на корабль – к ужину и опостылевшей койке.

– Учум!

– У?

– Жалеешь, что в пехоте не остался?

Матросу было лень отвечать, но все же какое-то развлечение.

– Не, не жалею… – ответил он после некоторого колебания, вызванного раздумьями о том, стоит повыпендриваться или лень.

– А чо так? Все веселее было бы!

– Угу… Особенно по субботам…

– Чего?

– По субботам, говорю, веселее. – Он повернулся на бок, чтобы сверху лучше видеть лежащего на соседней койке собеседника. – Когда баня, пиво и танцы. И не в пехоте, а в морской пехоте, это разные вещи. – Матрос, которого назвали Учумом, шумно поскреб выпуклые мышцы груди. – Эх, погуляли мы… Неделю вшей кормишь в окопе, потом топаешь куда-нибудь, режешь проволоку ножиком, ползешь себе носом в грязюку… В часового ножом тычешь, потом из пулемета по тебе стреляют… Красота!

Матрос на соседней койке засмеялся.

– А тут, понимаешь, баня… Фельдшер тебя осматривает, кино кажут. Не, я свое отбегал… Буду снаряды таскать, раз такой здоровый вырос.

– А как же тебя отпустили с бережка-то?

– А я знаю? – развел руками Учум. – Приказ пришел: всех, кто с плавсостава еще жив остался, обратно на корабли. Хотя вроде самый кипеж пошел, матрос-то в обороне сидеть не любит…

В морской пехоте, конечно же, было значительно веселее. Морячков, собранных с погибших или недостроенных кораблей и с береговых служб, обмундировали в защитное, выдали винтовки и без всякой подготовки бросили в прорыв контратаковать. Рев атакующей в тельниках под расстегнутыми нараспашку бушлатами, в бескозырках вместо касок матросни, которая, выставив перед собой штыки и дико матерясь, неслась огромными прыжками вверх, на уставленную плюющими огнем пулеметами высоту, смел немцев не хуже реактивных снарядов.

Когда они ворвались наверх, ни одного убитого немца там не было, так же как и живого, – только брошенные пулеметы и загаженные траншеи. И слава богу, потому что патронов выдали только по две обоймы на человека, а гранат не выдали совсем. Лишь после первых нескольких боев им наконец удалось приобрести вид, подобающий бравым матросам: висящие на ремнях гранаты и подсумки, оттопыривающиеся от пистолетов карманы, ножи, которые висели на таких длинных ремешках, что напоминали кортики.

Когда бригаду переформировали в третий раз за два месяца, в роты стали приходить моряки самых боевых специальностей – рулевые, зенитчики, электрики, которых нужно готовить многие месяцы. Стране было совсем туго, и в цепь слали всех. Чудо, что кто-то еще выжил после многих месяцев такой жизни.

Потом стало легче. Морская пехота стала слишком ценной, чтобы так просто бросать ее на колючую проволоку. Теперь они атаковали как положено: с артподготовкой, с разведкой, один раз даже с приданными гвардейскими минометами. Это была вообще песня: пейзаж выглядел как пустыня Каракумы после пьянки верблюдов – ни травинки, ни кустика. Учум, которого тогда звали Эфой, чуть не обделался, когда над головой с раздирающим уши свистом прошли первые серии похожих на головастиков снарядов «андрюш», потом впереди шарахнуло, и белое пламя поднялось метров на тридцать. Когда они побежали вперед, это даже нельзя было считать атакой – по ним никто не стрелял.

А потом все это кончилось, пришел приказ, и человек пятнадцать из батальона, все бывалые ребята, отправились в распредпункт в Риге, а оттуда – по кораблям.

На огромном крейсере было еще человек тридцать вернувшихся с пехотного передка, однако не оказалось ни одного из его родной бригады. Переименованный в Учума Эфа одиноким чувствовать себя не привык, но ему действительно не всегда было уютно в комфорте и покое бронированного нутра линейного крейсера. Из окопов он вынес одинокую медаль «За отвагу», две пули в бедре, осколок в заднице, полное презрение к смерти и знание жизни, которое сейчас даже не говорило ему, а кричало: просто так баня по субботам в военное время не бывает. За это придется платить, и скоро. И не только ему, но и всем остальным тоже – тем, кто сейчас пишет домой письма, в которых нельзя даже упоминать, на каком именно корабле ты служишь.

Ненамного веселее было и в каюте младшего начсостава номер тринадцать, принадлежащей штурманам. Нравы в уплотненной шестиместной каюте отличались от матросских не сильно, да и обстановка тоже – разве что койки стояли в два яруса, а не в три и были занавешены веселенькими ситцевыми занавесочками на колечках.

Здесь тоже использовались в основном прозвища: Штырь, Леха, Зуб… Все были молодыми и повоевавшими минимум пару лет. С тральщика, с канонерки, с потопленного «Эмденом» торпедного катера, с эсминца, еще один с тральщика. Евгений, у которого прозвища не было, пришел с черноморской «Парижской коммуны». Вот такая веселая гоп-компания.

У младших офицеров развлечений тоже было не особо много. Леха, к примеру, развлекался зазубриванием наизусть звездных атласов, Зуб – изучением английской морской терминологии. И все они поголовно – попытками склеить кого-нибудь из немногочисленных флотских дам в стылом, чихающем через разбитые пулями окна городке, в котором уже к приходу советской эскадры не осталось ни единого датчанина.

– Сядьте, дети, в круг скорее, речь пойдет о гонорее… От чего бывает вдруг этот тягостный недуг… – мелодично продекламировал Коля Штырь, не отрываясь от взятой в библиотеке брошюрки, и снова заткнулся.

Остальная присутствующая троица резалась в морской бой «по-адмиральски», то есть каждый одновременно против двоих.

В двадцать два с мелочью с вахты пришел сменившийся старлей, поприветствовавший всех довольно неожиданным образом:

– Здорово, покойнички!

Отложившая блокноты троица и оторвавшийся от санпросветброшюры Штырь удивленно воззрились на вошедшего в кубрик.

– Это почему же мы покойнички? – очень осторожно поинтересовался наконец один.

Остальные пальцами изобразили в воздухе вопросительные знаки, как у них было принято.

– На мостике шорох, будто отряд тральщиков приходит сегодня ночью, а дивизион эсминцев – к семи утра. Идем в Кронштадт завтра.

– Здорово!

– Вот это новость!

Довольный Штырь швырнул книжку вниз и прыжком слетел с верхней койки.

– Погодь, а покойники при чем?

– Ну как же, не за пирогами, чай, идем…

– Слушай, да хватит тут себе «тайну заколоченного чердака» строить. Говори толком, что услышал, а то сейчас бить будем.

– Ага!

– Ладно, тогда слушайте. В Кронштадт идем буквально на несколько дней, так что развлечений не предвидится. На нас и Иванова будут ставить всякое новое радио, заменят часть боезапаса. По дороге – учения по приему топлива на ходу. Ни о чем пока не подумали?

Ему никто не ответил, все молчали.

– Двоих, сказали, командируют в город, в управление картографии, и тоже, наверное, не за урюком. Кто со мной поедет?

– Я!

– Идет, ты первый сказал. Остальные остаются и грузят всякое барахло.

– Сокол ты мой ясный… – Алексей поковырял мизинцем в ухе, демонстрируя недопонимание. – Кепско уразумил, глупарь такой[85]. А че, прямо не сказал никто, куды мы потом направимся, а?

Старлей осмотрел его сверху вниз, прищурившись.

– Ты мой умный… He-а, все, как и ты, в недоумении. То ли забьем погреба репой и капустой и будем угощать датчан, то ли…

– М-да… Вот это новость… Коля, ты сегодня в читалке был, в газетах ничего особенного не видел? Типа там: «Злобные буржуйские агрессоры испытывают тяжелое похмелье… И просят героических советских штурманов поскорее освободить от них угнетаемый пролетариат… Пока им совсем не сплохело…»

– М-да… – согласился Зуб. – Это могло бы дело объяснить.

Штырь отрицательно покачал головой: все как обычно. Из-за двери было слышно, как кто-то, топоча ботинками, промчался по коридору в направлении носа. Штурманы переглянулись и, не сговариваясь, начали одеваться.

– Что бы это значило – «заменить часть боезапаса»? – поинтересовался Штырь.

Никто не ответил, только пара человек пожали плечами. Линкор и крейсер всегда имели в погребах полные боекомплекты для всех калибров.

– Посвежее, может, порох возьмем… Или заряды поразнообразнее…

Подумав, Штырь кивнул, согласившись.

Из всего теоретического многообразия зарядов для главного калибра на «Советском Союзе» имелись только боевой и стокилограммовый согревательный, поскольку других промышленность не выпускала. На «Кронштадте» выбор был чуть побольше – за счет пониженно-боевого. Золотой мечтой каждого артиллериста была стрельба усиленно-боевым по бронированной цели – такой выстрел даже современные линкоры должен был протыкать почти насквозь. Было неизвестно, кто из руководителей промышленности отправился валить лес и копать каналы, но пока таких зарядов не было – печальная реальность жизни.

Четверка, озираясь вокруг, направилась в сторону кают-компании, где был шанс встретить кого-нибудь из свободных старших офицеров и задать ему парочку наводящих вопросов. По дороге обсуждались возможные варианты казавшегося сейчас неотвратимым боевого применения эскадры – слишком ценной, чтобы ненужно ею рисковать, и еще более ценной, чтобы просто стоять на якоре, точно в тыловом порту.

В кают-компании удалось найти командира БЧ-5 капитана второго ранга Чурило, молча курившего перед уставленным чайными принадлежностями отдельным невысоким столиком меж двух диванов. После положенных уставных фраз он с улыбкой пригласил молодых офицеров присоединиться к чаепитию, что штурманы с удовольствием и сделали.

После прошедших ничего не значащих пяти минут Коля Штырь, бывший в компании за старшего, рискнул наконец прямо поинтересоваться у Чурило новостями. Кавторанг задумался, видимо, решая, стоит ли делиться с молодежью тем, что он уже знал. В итоге уже сформировавшееся уважение к профессионализму и опыту молодых моряков победило, подкрепленное тем фактом, что сходов на берег уже не предвиделось.

– Да, это вы, ребята, верно поняли, что в Пиллау мы уже не вернемся, – заметил он. – А зачем необходим поход в Кронштадт, объяснять, наверное, не нужно… Выгрузка боезапаса, докование, покраска, текущие работы по механизмам, потом снова погрузка боезапаса и припасов – и вперед, в открытое море. Что в мире творится, вы все знаете: не сегодня-завтра фрицы стакнутся с союзничками и попытаются нам вместе шею намылить. Так что, штурманы, зубрите лоции Скагеррака… И Каттегата… Слова-то какие… – Он глубоко затянулся, глядя в потолок. – Я их лет двадцать уже не слышал…

– Крейсера с нами пойдут? – Подобравшиеся от серьезности разговора офицеры смотрели на Чурило как попы на алтарь.

– Ну, до некоторых широт пойдут. А потом сами, ножками. Главное, проливы пройти так, чтобы ни одна сволочь, – при этом кавторанг сжал кулак так, что побелела кожа, – не засекла. А это сложно. Но если нас запрут в Балтике – финиш, корабли можно было и не строить, все равно врагов у нас здесь не осталось…

Да, врагов у Советского Союза становилось все меньше по мере того, как фронты, толкаясь локтями, будто бегущие по узкому коридору люди, продвигались все дальше на запад.

Двадцатого октября советские и югославские войска освободили Белград и прошли по его улицам под двумя флагами, осыпаемые поздними осенними цветами из рук плачущих от счастья горожан. Это было настоящее боевое содружество славян – партизан маршала Тито, несколько долгих лет в неравной борьбе изматывавших немецкие армии, и воинов трех десятков народов, носящих погоны Красной армии. Никакие политические игры и сопливые пропагандистские лозунги не могли сделать того, что сделала с людьми общая победа над сильным и умелым врагом.

К сорок четвертому году в характере советских людей очень многое изменилось. Помимо массы личных черт и особенностей, сводимых естественным отбором к умению выживать в сложных и многообразных проявлениях войны, начинал главенствовать один фактор. К сорок четвертому году советские люди начали себя уважать. Каждодневно находящийся лицом к лицу со смертью человек уже не особо боялся страшного и сурового сотрудника особого отдела, уже не слишком трепетал перед большим начальством, потому что начальство далеко, а смерть – рядом.

Фронтовики знали, что они могут, они уважали врага и знали, что сами сейчас внушают ему уважение. Строгое выражение на лице старшего офицера – тыловика уже вызывало не столько трепет, сколько внутреннюю ухмылку, поскольку тот в атаки не ходил, и попытка напугать фронтовиков грозно сдвинутыми бровями воспринималась разве как насмешка. Фронтовики, вернувшись после победы домой, собирались открывать двери начальственных кабинетов ногой: «Где вы были, товарищ начальник, когда мы горели в танках, тонули на переправах, загибались от ран в госпиталях? В тылу были? Вот то-то же!»

И только очень немногие понимали, что все, что ты делаешь на войне, не имеет для тебя практически никакого значения. Если солдат струсит, бросит оружие, его расстреляют перед строем или, если повезет, отправят в штрафроту с каким-то еще шансом вернуться. Но когда все это закончится, то честно и смело воевавших солдат задавят тыловые хари в узких погонах офицеров административной службы[86], у которых всегда будет больше медалей и лычек, всегда больше здоровья и сил. Потому что они не мокли и не мерзли, лучше жрали и не перелопачивали кубометры земли, чтобы остаться живыми.

И оружие у фронтовиков отнимут, и заставят снова бояться говорить о том, что они видели, что они думают. «Ах, говоришь, в Померании воевал? Интересно, интересно… А как там немцы живут? Что? Советские люди, по-твоему, живут не лучше? Ах ты сволочь троцкистская!» И фронтовик, озираясь, выбежит из кабинета и будет долго еще дрожать, не зная, придут за ним или нет, и снова будет опускать взгляд, наткнувшись на гордого и презрительного лейтенанта НКВД, идущего по улице с видом хозяина…

Но до этого было еще далеко.

Эскадра покинула стылый город в десять утра, после дозаправки пришедших с небольшим опозданием эсминцев. Развернувшись уже в акватории в походный ордер и выйдя за тральщиками через проход между увенчанными маячками молами, тяжелые корабли, растопырив стволы зениток, наконец-то начали отдаляться от берега. Погода была для октября вполне приличная, и над эскадрой кругами ходили несколько МБР-2[87], базировавшихся на разлохмаченном авиацией немецком гидроаэродроме на косе.

К вечеру сменяющие друг друга противолодочники отстали, и эсминцы сомкнулись теснее. Хотя они шли вдоль берегов, полностью контролируемых советской авиацией, но в стремлении привлекать как можно меньше лишнего внимания к новым кораблям командование флота не стало обеспечивать внешнее истребительное прикрытие.

Шестерка «аэрокобр», попытавшаяся подойти к кораблям на четырехкилометровой высоте, была заблаговременно перехвачена звеном Ворожейкина[88], который, пристроившись к ведущему группы и сдвинув назад фонарь, вполне доступно объяснил тому жестами, чтобы ближе не лез. Пилот попытался изобразить недоумение, несколько раз подняв и опустив рукой летные очки на шлемофоне, но майор характерным движением провел себе рукой по горлу, уведя потом кисть вверх. Тот посмотрел на ряд красных звезд на фюзеляже и что-то такое явно осознал. Четверка Ворожейкина минут десять провожала «аэрокобры» в сторону берега и, покачав крыльями, отвернула назад, оставив тех в полном недоумении.

Из-за тралов корабли не могли идти быстро, и только когда добрались до значительных, по балтийским меркам, глубин, ход довели до экономических шестнадцати узлов. Веер эсминцев открывался и закрывался вокруг «Союза», «Кронштадта» и «Чапаева», заслоняя их от возможного нападения подводных лодок.

К половине шестого вечера следующего дня, когда корабли проходили группу лежащих между Готландом и Сааремаа банок, эскадру прикрыли восемь вышедших из Рижского залива «морских охотников». Эстонские острова обошли по широкой дуге и в узость бутылочного горлышка Финского залива, между Ханко и Палдиски, вошли уже глубокой ночью. Здесь снова шли за тралами, окруженные десятками тральщиков и сторожевиков ОВРа, готовых принять на себя случайную плавающую или не вытраленную мину (девятнадцатого прямо на таллинском рейде затонул тральщик Т-379, то ли подорвавшийся на мине, то ли торпедированный подводной лодкой, что наводило на всякие нехорошие предчувствия).

Без единого огонька прошли траверзы Таммисаари, Карджаа, Киркконумми. Потом залив начал постепенно расширяться. С рассветом эскадра склонилась южнее, подальше от возможного любопытства финнов – дали, называется, на свою голову независимость. Кому бы из старых золотопогонников пришло в голову мимо Гельсингфорса крадучись проходить?

Снова прибавили ход, дальше путь был уже знакомый, по сто раз исхоженный всеми штурманами и в мирное, и в военное время. Большой и Малый Тютерс, Нарвский залив, кладбище сторожевиков и тральщиков, потом Сескар, у которого погибли на минах «Радуга» и «Ударник», – и все, уже дома.

К Кронштадту подошли с темнотой, уберегаясь от лишних взглядов. Эсминцы остались на внешнем рейде, в то время как корабли «тяжелой бригады» встали на бочки всего в нескольких кабельтовых от берега, дразнившего моряков огоньками. Несколько часов прошло в ожидании и технических хлопотах – обслуживание котлов и главных механизмов после похода было не менее сложным, чем до него.

Потом моторный баркас забрал с кораблей адмирала Левченко, командиров и еще несколько человек, доставив их на затемненный пирс.

– Не ожидал, Гордей Иваныч? – Кузнецов подал руку Левченко, выбирающемуся на пирс по вертикальному деревянному трапу.

– Отчего же? Ожидал, не скрою, – ответил адмирал, вылезая на доски пирса, и притопнул ногой, проверяя их прочность.

– Это хорошо, значит, меньше объяснять придется…

Командиры кораблей и ключевых боевых частей здоровались, приглушив голоса, с встречающими их представителями штаба флота. Кто-то зажег наконец фонарик и указал дорогу через мостки к машинам, стоящим у обочины идущей вдоль берега дороги.

Добравшись за пятнадцать минут до штабного здания – расстояния в Кронштадте были небольшими в любую сторону, – офицеры были встречены вооруженной охраной, по одному пропустившей их внутрь периметра. Вид изготовленных к бою пулеметчиков у входа в опоясанный темными деревьями сад, окружающий комплекс штабных зданий, явно впечатлил многих прибывших.

Что ж, после некоторого раздумья с такими мерами можно было согласиться. Одного удара небольшой группы хорошо подготовленных диверсантов сейчас хватило бы, чтобы на месяц выключить из любых расчетов советскую эскадру, а такая возможность вовсе не была невероятной, как многие поняли после гибели Ватутина[89].

Спустившись через скупо освещенный первый этаж в бетонированные подземелья, способные выдержать прямое попадание полутонной бомбы, моряки собрались в большой комнате для совещаний, уставленной кожаной мебелью, с лишенными окон стенами, увешанными картами Балтийского моря до самой Дании. Сначала внутренние, а затем внешние стальные двери затворились, отрезав помещение от окружающего мира. Двое оставшихся снаружи увешанных оружием «волкодавов» из какого-то силового подразделения флота имели приказ умереть, но ни при каких обстоятельствах не пропустить внутрь ни одного человека до конца совещания.

При этом вставший во главе стола адмирал флота был мрачен и спокоен.

– Товарищи адмиралы и офицеры! То, чего мы ждали последние месяцы, к сожалению, кажется, происходит.

Каждый из пришедших почувствовал заворочавшийся в желудке холодный комок. Они все уже понимали.

– Разведка засекла несомненные приготовления западных союзников к военным действиям против наших вооруженных сил. Похоже на то, что им все-таки удалось договориться с немцами о сепаратном мире, хотя боевые действия еще продолжаются. Скорее всего, англичанам и американцам пришлось пойти на некоторое количество дополнительных жертв, чтобы не обрушить ситуацию раньше времени. Это подтверждается независимыми агентурными данными, силовой разведкой, радиоразведкой, аналитиками Генштаба, дипломатическими каналами и много чем еще. Это война.

Все молчали, невольно сжав кулаки. Никаких сомнений в реальности происходящего никто испытывать не мог. По правде говоря, подобное должно было случиться уже несколько недель назад, и все это время задержка неизбежного развития событий держала всех в напряжении.

– Вы не видите здесь вице-адмирала Трибуца потому, что он находится в Копенгагене со штабом Балтфлота. Только что созданная Эскадра открытого океана в составе линейного корабля «Советский Союз», линейного крейсера «Кронштадт» и авианосца «Чапаев» с сегодняшнего дня выводится из штатов Краснознаменного Балтийского флота и передается в непосредственное подчинение Ставки Верховного главнокомандования. Командующим эскадрой назначается адмирал Левченко, боевой задачей ставится прорыв из акватории Балтийского моря на оперативный простор до начала открытых боевых действий против присоединившихся к странам гитлеровской коалиции США, Великобритании и Франции, действия на вражеских коммуникациях в северной части Атлантического океана и затем отход к нашим северным военно-морским базам.

В связи с этим задачей Краснознаменного Балтийского флота становится обеспечение прорыва эскадры, отвлечение на себя части сил и средств противника и прочная оборона Датских проливов с опорой на масштабные минные постановки, морскую береговую артиллерию, надводные корабли, торпедные катера, подводные лодки и авиацию флота, при полной поддержке армейской авиации и артиллерии.

Фактически, – усмехнулся Кузнецов, – это будет вынесенный вперед план Эссена применительно к Дании. Минзаги и авиация закроют проливы в три слоя, взять их с моря будет если не невозможно, то крайне непросто. Чтобы взять их под контроль со стороны берега, противнику придется отбросить наши сухопутные силы. Не скажу, что это невозможно тоже, но и это может занять больше времени, чем он рассчитывает. Я знаю, что всех вас сейчас заботит один важнейший вопрос – топливо. Я прав?

Иванов, а затем и все остальные напряженно кивнули. Левченко, что-то, видимо, знавший на эту тему, обернулся, чтобы оглядеть офицеров одного за другим.

– Четыре дня назад из Риги вышли специально подготовленные суда, переоборудованные во вспомогательные корабли снабжения, а также несколько танкеров. Их мы наскребли буквально по сусекам и укомплектовать смогли лишь в самый последний момент. Не без помощи финнов… – Адмирал при этом даже сумел улыбнуться. – Координаты точек рандеву являются одной из наиболее важных частей операции. Конверты с координатами и опознавательными сигналами будут вручены всем трем командирам кораблей только в море.

Товарищ Левченко владеет всей информацией в полном объеме, и потребность в преждевременном доведении этой информации до более широкого круга лиц может возникнуть только в случае гибели командующего эскадрой, выхода флагмана из строя либо разделения сил эскадры по какой-либо другой причине. Здесь, – и Кузнецов открыл замок на папке с флотской эмблемой на обложке, – находятся данные по составу привлеченных к операции сил. Десять минут на ознакомление.

Он раздал присутствующим незаклеенные конверты из толстой коричневой бумаги. Внутри находилась стопка размноженных на диттографе[90] листков с машинописным текстом и несколько глянцевых фотографий.

Корабль снабжения «Капитан Руднев» (бывший дизель-электроход «И. Сталин»): состав вооружения, лист принятых на борт грузов, скорость хода, дальность действия, мощность радиостанции, грузоподъемность судовых стрел, схемы и фотографии внешнего вида; командир – капитан второго ранга Владимирский. Корабль снабжения «Ворошиловец», бывший грузопассажирский теплоход «Каскинен», командир – капитан второго ранга Николайчук. Вооруженный танкер снабжения «Бакинский комсомолец», командир – капитан третьего ранга Неман. Еще два танкера – фотографии, объем и количество танков, производительность и количество насосов для передачи мазута на ходу.

Состав сил КБФ, задействованных в операции: дивизия крейсеров, отряд легких сил, дивизионы эсминцев, дивизионы сторожевых кораблей, время и точки выхода, районы маневрирования прикрывающих выход флота подводных лодок, сектора и радиусы действия самолетов берегового базирования, номера и составы авиаполков. То же самое для Северного флота.

При одном варианте развития событий – такой-то радиус прикрытия подводных лодок типа «К», подводных лодок типа «Щ», надводных кораблей. При другом варианте… При третьем…

И, наконец, сама эскадра: маршрут до Скагеррака, зоны ответственности базирующихся по ходу эскадры легких сил и авиачастей; базы, в которых будут проводиться дозаправка и пополнение провианта. Все было рассчитано до мелочей: штаб флота и штаб самого Галлера, наверное, посвятили этому плану не один месяц, а может быть, даже не два.

Поднимая головы от бумаг, офицеры один за другим обращали взгляд к адмиралу флота, так и не сдвинувшемуся со своего места. Проведенная флотом подготовительная работа вдохнула в людей надежду – до этого сама идея использования надводных кораблей против англичан и американцев казалась чистой воды самоубийством.

– Два дня дается вам на регламентные работы и полную загрузку боеприпасами и провиантом. В ночь с двадцать пятого на двадцать шестое отваливаете и с эскортом эсминцев делаете двадцатидвухузловой пунктир до Пиллау. Пятьсот двадцать две мили без зигзага вы должны пройти за сутки.

– Мины?.. – подал голос Левченко.

– Со вчерашнего дня тральщики непрерывно работают на всех мелководных участках маршрута. Отряд сторожевиков и все противолодочные силы ОВРа, каждый задрипанный ГСТ[91], который мы сможем поднять в воздух, будут прочесывать воду. Подводных лодок вам встретиться не должно, и в любом случае времени у нас почти нет – не до церемоний.

В Пиллау дозаправка, одновременно погрузка части свежего продовольствия. В четыре ноль-ноль эскадра должна покинуть гавань и, обойдя Штольпе-банку, тем же ходом совершить переход во временную военно-морскую базу Эбельтофт, воспользовавшись проливами Фехмарнбельт, Лангелансбельт, Сторебельт и Самсе. Контрольные точки – траверз Заснитца в тринадцать двадцать двадцать седьмого числа, узость Фехмарнбельта – в восемнадцать ноль-ноль ровно.

На входе в пролив эскадру будут ждать надежные лоцманы из местных, которые обещали провести корабли по фарватерам без потери хода. Контроль над их работой тем не менее иметь полный. Прибытие в Эбельтофт в двадцать два сорок, четыреста двадцать ходовых миль от Пиллау.

Кузнецов короткими резкими движениями упирал указку в крупномасштабную карту, изображающую лабиринт датских островов. Каждый поспешно записывал, хотя все эти цифры были размножены на пронумерованных листках и розданы.

– Эскадре придаются флагштурман Балтийского флота, флагманский специалист метеорологической службы, представители конструкторских бюро Бесполова и Чиликина, военно-морской переводчик, старший специалист службы связи, старший шифровальщик штаба КБФ. Сегодня ночью и завтра на корабли будет устанавливаться новое радиооборудование, специалисты по нему также будут зачислены в экипажи.

Москаленко покачал головой. Чудо, если после полной загрузки и того, что он собирался затащить на свой корабль сверх норм и правил, он сможет выжать из него хорошую скорость.

– У вас будет день для дозаправки, получения воды, загрузки провиантом и какого-никакого отдыха, за время которого Трибуц проведет доразведку всеми возможными средствами. Вы должны понимать, что операция может быть прекращена в любой момент. – Адмирал со значением посмотрел на командиров и неподвижного Левченко. – Даже из Скагеррака, даже из самого Северного моря вас могут выдернуть назад. Я не знаю, как может развиваться политическая ситуация. Я не знаю, когда это начнется.

У американцев на другой стороне земли что-то сейчас происходит. Мы не знаем, что конкретно, но это их тормозит больше, чем чисто военные проблемы: переброска техники и людей, боеприпасы, топливо, управление. Все это еще может кончиться большим пшиком… – Говоря это, он раскрыл пальцы, как осыпающиеся лепестки цветка. – Тогда мы все будем бить посуду и нажремся как курсанты. Можете мне поверить… А теперь за работу.

Он встал, за ним встали все остальные. Десять мужчин в морской форме стояли вокруг стола, глядя прямо друг на друга. Адмирал флота, не взяв со стола фуражку, обошел его угол и, взяв Левченко за плечо, другой крепко сжал его руку. Иванов, Москаленко, Осадченко, Вяхирев, Зайцев, Чурило – моряки, которых он сам выбрал и качества которых знал наизусть. Нельзя сказать, что они ни разу не ошибались в годы войны, ни разу не спотыкались, – таких просто не бывает. Но это воины, ходившие в походы, бывавшие под огнем, знающие и цену крови, и цену мазута, и цену последних снарядов в кранцах. Умеющие убивать и выживать. Надежда страны.

Он пожал руку каждому, глядя в глаза: не подведешь? Выдержишь напряжение непрерывного ожидания надвигающейся смерти в течение многих недель, день за днем? Ну смотри…

Десять человек вышли из подземного помещения, раздвинув плечами стоящих к ним спинами бойцов охраны. Через полчаса они были на своих кораблях.

Узел 4.1

23 октября – 7 ноября 1944 года

Количество и разнообразие заталкиваемых в железное нутро «Кронштадта» предметов заставило бы Даниэля Дефо и Жюля Верна позеленеть от зависти. Те любили трогательно перечислять множество захваченных их героями с собой или случайно выброшенных на необитаемый остров полезных вещей. («При виде каждой доставаемой из сундука вещи Герберт громко кричал от радости» – кажется, так.) Красные глаза Москаленко и старших офицеров уже с трудом воспринимали смазанный машинописный текст в режущем свете ламп, всех шатало от усталости и недосыпания. Раздевшиеся, несмотря на предутренний котлинский холод, матросы, как муравьи, растаскивали выгружаемые с причалов на палубы пакеты и связки бочек и ящиков.

– Торопимся, ребята, торопимся… – Москаленко, стоящий на баке с несколькими береговыми командирами, посмотрел на часы. – Сколько у нас еще времени?

– Восемь часов, – тоже взглянув на запястье, ответил немолодой кавторанг с красно-белой повязкой на рукаве.

– Успеваем?

– Вам виднее. Думайте, что еще надо? Если здесь не успеем погрузить, есть шанс в Пиллау или еще дальше что-то перехватить.

– Штурманов – за картами. Докторов – в аптеку. Радистов – за комплектами. Аварийный лес. Сварка. Снаряды. Патроны. – Каперанг останавливался после каждого слова, уставив взгляд перед собой. – Почему за три дня хотя бы не предупредили?

– Спросите чего-нибудь полегче… – поморщился портовик. – Да и как представляете себе такой заказ передавать?

– Отправить истребитель с пакетом.

– Истребитель… – слегка усмехнулся тот. – Не волнуйтесь, товарищ капитан первого ранга. Успеем всё.

– Я приказал врачам брать шесть комплектов штата.

– Все получат. Скажут шесть – получат шесть. Скажут десять – получат десять. Все, как вы скажете, так и будет.

– Снаряды?

– Сколько сказали.

– Унитары к соткам?

– Подвезут через полчаса. Машины уже вышли, время ушло на погрузку, поднимали по тревоге учебку. Сверхкомплект в ящиках по два выстрела.

– Патроны к зенитным автоматам и ДШК?

– Грузят. Сколько сказали.

– Когда произведены?

Кавторанг несколько растерялся.

– Не знаю…

– Узнать.

– Так точно.

Офицер снабжения отошел в сторону, движением руки подозвал к себе вытянувшегося в струнку вестового матроса из ожидающего приказаний отделения, неприметно отирающегося у кнехта, что-то отрывисто сказал. Матрос выхватил электрический фонарик, посветил, офицер быстро нацарапал несколько фраз в блокноте, с треском выдернул страницу, сложил вчетверо, отдал матросу, еще что-то добавил на словах. Тот сорвался с места, унесся на длинных ногах.

– Десять минут, – сказал снабженец, снова подходя к Москаленко и своему дежурному, молча разглядывающему освещенный прожекторами с берега и надстроек корабль.

Воздух был стылым и царапающим горло. В нем висела неподвижная, слегка переливающаяся в лучах прожекторов и фонарей морось, заставляющая моргать и щуриться, когда белые точки ламп на берегу расплывались в четырехлучевые звезды.

Командир крейсера оторвался от своих мыслей, на секунду утащивших оглушенный усталостью мозг в далекие, не имеющие отношения к войне дебри. Взмахом руки он подозвал к себе еще одного рассыльного и приказал прислать первого попавшегося свободного офицера из корабельных.

Умчался и этот. Но не особо занятого офицера ему удалось найти только через десять минут, после долгих попыток высмотреть среди таскающих тяжести и руководящих этим людей кого-нибудь праздного. Наконец матросу пришло в голову обратиться к кавторангу, размахивающему кулаком, задрав голову на надстройки, и тот живо нашел ему какого-то лейтенанта.

Когда они домчались до бака (лейтенанту тоже пришлось бежать), командир просматривал вместе со склонившимся к нему дежурным желтые форменные бланки от партий боеприпасов. Дождавшись, пока они закончат, лейтенант доложился, назвавшись смешной фамилией Лeпиха.

– Лейтенант, возьмите с берега отделение бойцов и бегом выгрузите библиотеку. Товарищ капитан-лейтенант, распорядитесь.

– Всю, товарищ командир?

– Всю. До последней книжки. Полки оставить. Когда закончите, доложите Чурило, пусть займут подо что скажет. Медикаменты, скоропортящиеся продукты – в общем, все, что нужно вентилировать и что не загорится. Он разберется. Быстро!

Молчаливый помощник дежурного кивнул и прямо направился к трапам, за ним последовал оборачивающийся на ходу лейтенант.

– Можете получить дрозда… За классиков-то… – с неодобрением сказал портовик.

– Плевал я… – Москаленко поморщился. – Три тысячи томов. В море не до чтения будет. А гореть, случись что, станет будь здоров – прямо у барбета третьей башни. И вес. И библиотекарь. На хрен все пошли.

Кавторанг пожал плечами. В принципе, он был согласен с командиром корабля. По его личному, тщательно скрываемому убеждению, экипажи спешно готовящихся к походу кораблей были самыми настоящими смертниками. Испытывая некоторую неловкость, оттого что остается на берегу, он пытался успокоить свою совесть работой и беспрекословным исполнением всех требований уходящих в море моряков. Не первый раз он готовил к выходу корабли, но впервые испытывал тоску по уходящим, тоску по недоступному ему теперь мостику, по брызгам воды из-под форштевня. А ведь думал, что исходился уже, старый конь…

К полудню в док, где стоял «Советский Союз», пустили воду, и корабль медленно приподнялся с кильблоков. В миле от входа в канал уже стоял окруженный буксирами «Кронштадт», дожидающийся своей очереди на «процедуру», до которой еще надо было готовить док к приему отличающегося по конструкции корабля. Недолгие десятки часов, отводившиеся тяжелым кораблям в единственном крупном сухом доке Кронштадта, не позволяли провести сколько-нибудь масштабные работы, но подводная часть кораблей не обрабатывалась с самых испытаний, и ее чистка и покраска могли дать важную прибавку в скорости и, главное, в дальности действия.

По всем правилам, перед постановкой в док положено было сгрузить боезапас, крейсер же загрузили сверх всяких норм и стандартов. Цинки с патронами для зенитных автоматов лежали в коридорах, ящики с патронами к 100-миллиметровым пушкам были напиханы в кладовые и мастерские – из тех, что под броней. Если 152-миллиметровых снарядов по штату полагалось полторы сотни на пушку, то взято было двести двадцать пять. А каждый такой снаряд – это 55 килограммов, каждый отдельный заряд к нему – еще 35 килограммов. И для всех нужно было найти места в погребах, потому что хранить боеприпасы раздельного заряжания в не приспособленных для этого местах мог только самоубийца.

Корабль напоминал огромный пороховой погреб. Вес зарядов в погребах измерялся многими сотнями тонн. Вес взрывчатки в снарядах – тоннами. Объем бензина в носовом бензохранилище – многими кубическими метрами, смазочных масел – снова тоннами, мазута в цистернах – тысячами тонн. Точнее, их было уже пять с половиной тысяч, потому что часть была взята в отсеки противоминной защиты. Все это могло гореть, могло взрываться, могло уничтожить огромный корабль за считаные секунды, но без этого он был беззащитен.

Все делалось чрезвычайно быстро, в не слишком характерном для флота темпе. Время подпирало, и народ работал, как уколотый в задницу чем-то острым. Фактически это было понятное желание остаться живыми. Даже в те минуты, когда из дока откачивали воду (процедура, за которой моряки любят наблюдать, свесившись через борт), цепочки матросов и старшин перебрасывали из рук в руки ящики и коробки, постепенно заполняющие все свободное пространство во всех еще незанятых уголках корабля.

Автономность по провизии и топливу составляла для «Кронштадта» около двадцати суток. Но если на дозаправку, как выяснилось, Москаленко еще мог рассчитывать, то количество продуктов, которое могли сожрать хотя бы за неделю тысяча сто здоровых мужиков, с трудом могло быть перегружено в море. Исходя из этого, бочкам с квашеной капустой, мешкам с картошкой и ящикам с американской консервированной колбасой в строках выданных к исполнению береговым службам списков было уделено не меньше внимания, чем снарядам.

Прямо в доке корабль начали красить одновременно сверху вниз и снизу вверх, по схемам, составленным в маскировочной лаборатории Кронштадтской ГВМБ[92]. Несколько старшин лаборатории за два часа нанесли контуры пятен и косых полос и на катере ушли к стоящему у дальнего пирса «Чапаеву». Там работа была уже полегче – авианосец почти целиком состоял из плоских поверхностей.

Уже силами команды на «Кронштадте» залили пятна соответствующими цветами, что заняло почти весь день. Схема окраски не была особо новой, но все же отличалась от принятой на Балтике, где кораблям часто приходилось действовать вблизи берегов. На открытой воде способности человеческого глаза к восприятию несколько меняются в зависимости от фона, распространения света и тени и десятка других факторов, понятных только оптикам.

Из обычной для осенней Балтики двух-трехцветной окраски в виде простых участков с неправильными границами камуфляж линейного крейсера превратился в нечто, не охватываемое глазом, переходящее из одной формы и одного цвета в другой и заставляющее переводить взгляд на что-нибудь, от чего голова кружится меньше. Чем выше надстройки, тем светлее становились цвета, точно так же, как они светлели в сторону носа и кормы, где полосы из прямых становились волнообразными.

Москаленко покачал головой и заставил себя думать о том, что вес пошедшей на это дело краски, как и прорва потраченного времени, имеет меньшее значение, чем то, что вражеский сигнальщик обделается от удивления, увидев такое чудо на морской глади.

На закате к борту вышедшего из дока крейсера подвалил катер под адмиральским флагом. Вахта даже на стоянке в родной базе блюлась свято, и заблаговременно предупрежденный сигнальщиками Москаленко встретил начальство у трапа. Взбежавший вверх Левченко крепко пожал ему руку, посматривая вокруг со слегка изумленным видом на минуточку забежавшей в бардак институтки.

– Один катер оставил?

– Один, – подтвердил каперанг, уже чувствуя, к чему клонит Левченко.

– Твои заявки на снаряды-патроны я одобрил, ты у нас будешь легкой кавалерией, поэтому стрелять придется много. Но чем тебе особисты помешали?

Москаленко усмехнулся: особый отдел со всем барахлом он приказал ссадить с корабля вместе с музыкальной командой, на что они, видимо, обиделись.

– А на хрена мне в море особый отдел, Гордей Иванович, подскажите? Шпионов ловить? Или дезертиров?

Адмирал примиряюще поднял руку:

– Да успокойтесь, Иван Степанович, ваше решение никто не оспаривает, но ведь особисты занимаются не только шпионами и диверсантами… И дезертирами!

– Совершенно верно, еще трусами и паникерами. Я не собираюсь утверждать, что на моем корабле трусов ни в коем случае не будет, всякое я видел. Но с ними разговор будет короткий и без особистов: за борт, чтобы чужой хлеб не ели. Более того, то, что нас никто пока не бомбил, то, что мы вообще собираемся выходить в океан, – это прямая заслуга НКВД и Смерш. Прямая! Честь и хвала им за это, я искренне говорю! Но это уже позади, а вот особистов у нас трое. И на троих у них три пишущие машинки. Их нужно кормить, их нужно водить в баню, освещать им помещение, чтобы глазки не заболели. Значит, это провизия и топливо. И багаж у них не как у остальных офицеров. А я на этот вес десять лишних ящиков «соток» возьму – гораздо, на мой взгляд, полезнее.

– Считаешь, пара лишних снарядов полезнее для твоего здоровья, чем кум?

– Сколько эти ребята у меня хлеба сожрали… Но даже если они на один горох перейдут, все равно разрыв «сотки» не перекроют. Двадцать снарядов… Перетерплю я их вопли как-нибудь.

– Иванов оставил.

– У Иванова линкор. У него метлахской плитки на душевые сколько тонн пошло. А «Кронштадт» – это балерина! Как я тридцать три узла выдам, а?

– А сколько выдашь? – И адмирал очень серьезно посмотрел на командира корабля.

– Посмотрим, как осадка к Скагерраку будет. Сейчас узлов двадцать семь, более или менее. Я бы и «Чапаеву» посоветовал всех лишних на берег отправить, у него с местом еще хуже должно быть.

Левченко кивнул. Авианосец был слишком мал для океанских вояжей, и с автономностью у него было совсем плохо.

– Если Осадченко на «Руднева» надеется, то бог, как говорится, в помощь, я все его трудности понимаю. Но я на него не надеюсь, и за четыреста килограммов особого отдела без пишмашинок я готов отвечать. Если бы у меня два особых отдела было, я сейчас от радости бы прыгал…

– Что, оба сплавил бы? – не выдержав, все-таки улыбнулся адмирал.

– А как же! Представляете, это картошки на полный обед для всей команды! Если б у меня лишние три дня были, я бы приказал старую краску обколоть перед покраской, это еще пара-тройка тонн была бы…

– Ну это уж слишком… Вся команда работала бы скребками ради пары тонн?

– Мы две недели репу чесали в Пиллау, чем бы, думали, заняться, раз стрелять нельзя. Если б время знать.

– Никто не знал, Иван Степанович, это точно…

Левченко покинул борт «Кронштадта» через полтора часа. Москаленко понимал, как сейчас дорого время, и был настолько краток в своих определениях, насколько мог. Он не вполне был согласен с отведенной кораблю ролью «легкой кавалерии» и попытался объяснить получившему командование над эскадрой адмиралу свои взгляды на возможное боевое применение столь уникального корабля, каковым являлся «Кронштадт». Проблема была в том, что и «Советский Союз» с «Чапаевым» тоже были уникальны, и большого выбора кандидатур на роль артиллерийского авангарда просто не имелось.

В два часа ночи двадцать шестого октября, точно по графику, три затемненных корабля выскользнули с кронштадтского рейда, окруженные низкими тенями эсминцев. Поход был напряженным и бесшумным. На хорошей скорости корабли проскочили Финский залив вычищенным и пробомбленным южным фарватером, пройдя над могилами балтийских эсминцев, и к полудню поравнялись уже с Даго. Флот действительно задействовал все силы, чтобы нейтрализовать потенциальную минную и торпедную опасность, а о вражеских самолетах здесь не вспоминали уже больше года.

Хуже были те мысли, которые каждый передумывал про себя. Целиком картину происходящего знали только ключевые старшие офицеры кораблей, от деятельности которых шансы эскадры зависели напрямую. Остальные довольствовались разрозненными кусками мозаики, маленькими фрагментами доступной информации, которая вела к совершенно определенным выводам.

В кубриках и каютах не утихали споры о том, что предстоит их кораблям. Количество принятого топлива ясно говорило об океанском походе, а объем принятого боезапаса – о предполагающейся активности. Но направление выдвижения, как и его сроки, оставались предметами домыслов.

В матросских кубриках «Чапаева» была создана стройная теория о проходе в Средиземное море, на помощь югославам. В каюте номер 13 младшего начсостава, расположенной между носовыми башнями «Кронштадта», предполагали, что эскадра будет действовать короткими набегами с передовых баз Дании, для чего переводится в порты ее восточного побережья, будучи прикрытой от тяжелой бомбардировочной авиации бывших союзников массированной концентрацией истребителей.

В каютах командиров и адмиральском салоне линкора вели короткие прокрутки ситуаций, с которыми они могли столкнуться в море. Атака сорока торпедоносцев под прикрытием сорока истребителей, заблаговременно перехваченная половиной авиагруппы «Чапаева»: возможные потери авиагруппы, объем боеприпасов, потраченных на отражение атаки прорвавшихся машин, число полученных попаданий. Значительную роль в определении численных параметров такого рода, наряду с подлинными сводками разведданных, таблицами и графиками пенетрантности снарядов разных калибров сквозь палубы и пояса разной толщины, играли бросаемый на стол размеченный цифрами граненый карандаш и случайно открытые таблицы звездного атласа.

Такие игры, несмотря на всю их условность и приблизительность, немало развивали тактическое мышление и вообще способствовали углублению мозговых извилин.

После короткой дозаправки у знакомых пирсов Пиллау эскадра снова вышла в море, и в этот раз не на черепашьих семи узлах, а на хорошей скорости, не часто доступной вынужденным экономить топливо тяжелым кораблям. Двадцать два узла не были пределом ни для одного из кораблей эскадры, но все же это была скорость хорошего грузовика на неплохой дороге, и для кораблей размером с железнодорожный вокзал (для «Чапаева» больше подходило сравнение с аэродромом) она выглядела впечатляюще.

Осадченко покомандовал в свое время лидером и скорость любил. Зная, как важно время, он, будь его воля, приказал бы дать полный ход – по крайней мере, до входа в Фехмарнбельт. Но, с другой стороны, двадцать два узла позволяли менять котлы в работе, что в преддверии длительного похода было жизненно важно.

Никаких трудностей и проблем при движении через Датские проливы у эскадры не возникло. Лоцманы ждали в точно назначенное время и в точно указанном месте, с вооруженным эскортом и сопровождаемые переводчиками с датского (хотя профессиональные лоцманы, разумеется, знали и немецкий, и английский). Дублировали их моряки советского торгового флота, которым приходилось уже ходить этими проливами в предвоенные годы.

За несколько лет многое изменилось, но фарватеры по-прежнему сохранялись в идеальном состоянии, бакены и маяки работали и полностью соответствовали нужным разделам лоций. Море кормило Данию, и равных датчанам моряков было мало. Разве что голландцы. И норвежцы. И англичане.

Мысленно продолжив этот список, стоящий на мостике «Чапаева» рядом с лоцманом Осадченко улыбнулся. Говоря о русских, лоцман имел вполне уважительный тон, русские здесь плавали уже лет четыреста. Находящийся в конце строя авианосец просто повторял все эволюции идущих перед ним кораблей, и не особо загруженный работой лоцман имел возможность поразглагольствовать об огромном влиянии викингов (к потомкам которых он совершенно искренне и даже не без оснований причислял и себя) на развитие славянских народов и их приобщение к мореплаванию.

На викинга он особо не был похож, поскольку волосы имел темные и роста был не очень большого, но мужиком был крепким и говорил интересно. Переводчик пересказывал его слова для тех, кто плохо знал немецкий. Каперанг несколько раз хотел оборвать датчанина, слишком увлекшегося, по его мнению, разговором, но тот вполне контролировал ситуацию и ни разу не запоздал с указаниями, а также попутно просвещал внимающих штурманов относительно ориентации в приливно-отливных течениях проливов и бухт в лабиринте островов восточной части Датского королевства.

Летуны в это время, собравшись кучками по восемь-десять человек, спешно накачивались огненной водой, поскольку им было приказано выспаться, а спать в дрожащем нутре несущегося сквозь темноту железного ящика было довольно сложно. Конечно, страх испытывали все! Горячий душ, прекрасная еда, накрахмаленное постельное белье – все это радовало, но на привыкших к относительному комфорту летчиков в чинах производило гораздо меньшее впечатление, чем на прикомандированных гражданских или вернувшихся из морской пехоты моряков. Ощущение же полной уязвимости давило на мозги с силой стотонного пресса, и даже храбрецы знали, как алкоголь помогает приглушить это ощущение в самый сложный первый момент.

За месяцы подготовки летчики успели несколько привыкнуть к далекому гулу турбин под ногами, к всхлипывающему шороху разбивающихся о борта волн, даже к качке. И с подначки экипажа уже начали в какой-то степени считать себя настоящими моряками. Теперь же им становилось ясно, что до этого еще очень далеко.

Настоящий моряк каждую минуту имел какое-то дело, то есть обеспечивал безостановочное движение корабля, либо спал, восстанавливая силы перед следующей вахтой. Инженерно-технический состав авиагруппы тоже не скучал, поскольку всегда можно было найти недостаточно прикрученную гайку или что-нибудь в этом роде.

Самолетов в замкнутом пространстве корабельного ангара, за закрытыми щитами вентиляционных просветов, было много, и они все были крайне сложными агрегатами, да и новые моторы ВК-107А давали основания потеть. Они, в принципе, были хороши, но доводили их с большими трудностями. Новое есть новое, и механики с летчиками до сих пор относились к заявлениям о «полном устранении конструктивных дефектов» с некоторым настороженным прищуром. На фронтовых Як-9У с проблемой неадекватности системы охлаждения двигателя не справились до сих пор.

Возможно, дело было просто в высокой цене новых образцов – слишком жирно было ставить их на машины, которые все равно в массе гибли раньше, чем вырабатывали ресурс. Несмотря на свою оторванность от войны в последние месяцы, летчики авиагруппы хорошо знали цену разглагольствований о «неоспоримом господстве советской авиации в воздухе». Эшелоны продолжали идти и идти на запад, и летные училища все продолжали выпускать желторотых младших лейтенантов, подлежащих жестокому фронтовому отбору в две существующие категории – «старик» либо кусок обугленного мяса, закапываемый в неглубокую могилу под жидкий пистолетный залп.

Летчики и стрелки авиагруппы «Чапаева», снова надевшие ордена, четко осознавали, что идут не к теще на блины, хотя даже Покрышева держали пока в неведении, куда именно идут, что его несколько обижало.

В мире существовали всего две системы применения палубных авиагрупп. Согласно первой, ее командир был фактически приравнен к командиру корабля – по аналогии со знаменитой грабинской фразой: «Танк – повозка для пушки». То есть авианосец – это плавучий аэродром, и дело командира корабля – просто доставить его в точку выпуска самолетов по всем правилам кораблевождения, которым его специально учили. Ведь не вмешивается же, в конце концов, командир БАО в управление боевой работой полка, базирующегося на поле, которое он обслуживает.

Вторая система была почти полной противоположностью первой. В ней авиагруппа расценивалась просто как еще один вид оружия корабля, пусть и главный. Поэтому и командир боевого корабля относился к ней соответственно – отдавал приказания ее командиру как командиру боевой части, сообразно решению адмирала или своему собственному, признавая за ним исключительно право совещательного голоса. На «Чапаеве» четкая система еще не сложилась, но явно склонялась ко второму варианту.

В конце лета над офицерами группы вновь прошел золотой дождь «за старое»: раз в две недели обязательно кто-то находил свою фамилию в очередном указе. Однако положенного церемонного выезда в Кремль ни разу не произошло – слишком напряженным было тогда обучение.

Особенно урожайным стал август, и особенно девятнадцатое число, после Дня авиации, когда вышел указ о награждении большой группы летчиков. Кожедубу и Ворожейкину присвоили звания дважды Героев. Интересно, что Арсения Ворожейкина назвали в указе командиром «Н-ского» – 32-го, для понимающих, истребительного авиационного полка, кем он был до перевода на «Чапаев». Покрышкину дали аж трижды, отчего военженщины ахали с утра до вечера. Свое первое золото получил Абрамов – за двадцать сбитых; и в тот же день еще одним дважды Героем стал комэск-один Раков – к общему удивлению, за «Ниобе».

Пикантность ситуации заключалась в том, что вторая Золотая Звезда была им давно и честно заслужена, но как раз по «Ниобе» Раков промахнулся. Когда был взят порт, где затонул старый крейсер, и допрошены соответствующие пленные, вдруг выяснилось, что наблюдаемая сверху картина всеобщего разрушения, вызывавшая такую гордость, далеко не во всем соответствовала действительности.

Первое звено добилось одного попадания фугасной 250-килограммовой бомбой, остальные промахнулись. Основная ударная группа – Барский с Раковым – добилась еще одного попадания, на этот раз бронебойной, но большая часть бомб опять легла мимо цели. Крейсер, может, и уцелел бы, но подошедшие топмачтовики, атака которых была по горячему следу расценена как ненужная, вывалили на «Ниобе» весь свой груз, после чего он и приказал, как говорится, долго жить.

Таковы превратности наградной системы. Человек может получить награду за подвиг, которого он не совершал или даже который совершил кто-то другой. И с другой стороны, точно так же может быть ее лишен без объяснения причин: по случаю, по плохому настроению начальства или по ошибке писаря. Все к этому привыкли и относились к наградам по большей части философски.

Многие из молодых и зеленых предполагали, что наличие одной, двух, а тем более трех Золотых Звезд на груди фронтовика является как бы подтверждением того, что этот человек есть образец бесстрашия. На самом же деле бесстрашие как именно органическая природная способность является чрезвычайно редким качеством, почти уникальным. Современная война, где пуля, как известно, дура, отнюдь не способствует выживанию бесстрашных дураков, посему ум идет с означенной способностью рука об руку.

Среди многих выдающихся бойцов, собранных в группу, как сливки в сепараторе, с воюющих авиаполков, бесстрашным в чистом виде был, пожалуй, только один человек – Павел Камозин. Такие люди встречаются так же часто, как худенькие подростки, способные отжаться от пола тысячу раз или подтянуться на перекладине раз шестьсот. Говорят, что благодаря какой-то причуде природы у таких людей при мышечной работе не вырабатывается продукт с неким незапоминающимся названием, поэтому их мышцы «не помнят» о только что проделанном усилии. Фактически это ненормально.

Под способностью Камозина, возможно, тоже имелась вполне материальная основа, но он был единственным человеком, не испытывающим страха вообще, никогда, совсем. Озабоченность, напряжение, усталость – сколько угодно. А остальные летчики, которым с этим меньше повезло, просто знали массу психологических трюков, позволяющих им быть поразительно бесстрашными в бою. У некоторых это получалось бессознательно, многие понимали и настраивали себя соответствующим образом. Тем дороже была их храбрость.

Человека могла удерживать от страха ненависть. Примеров этому масса. Ненависть является чрезвычайно сильным чувством – возможно, наиболее сильным из доступных человеческому сознанию. Фактически она может граничить с подсознанием и часто берет на себя контроль над действиями человека. Пограничное состояние, когда сознание затуманивается желанием убивать, может сотворить с организмом невероятные вещи. Человек, которого ведет направленная ненависть, способен в одиночку расшвырять десятки врагов, прорываясь к горлу одного-единственного, может ударом руки пробить другому человеку череп, может просто уйти, выключиться из поля зрения других людей.

Это звучит невероятно, это может вызывать насмешку у не испытывавших такого состояния людей, но подобное действительно бывает. Петр Покрышев видел такое всего один раз, но ему хватило.

Полк в тот месяц дрался с немецкой истребительной группой очень высокого класса, и потери были ежедневными и большими. В одном из боев на его глазах был сбит пилот, с которым они воевали бок о бок многие месяцы и были близки, насколько только могут быть близки дети разных родителей. Его сбил Ме-109, на борту которого была нарисована семерка, а на носу – вписанный в круг горный пик.

Покрышев запомнил каждую деталь окраски убийцы его друга, каждую оголившуюся заклепку на фюзеляже ушедшего в свечу «мессера». Он бросил цель, за которой гонялся, с максимальной перегрузкой оторвался от ведомого на пилотаже и не отпускал взгляд от маневрирующего немца ни на секунду. Вокруг крутились в карусели три десятка истребителей, эфир был полон рычанием и матом, и ни один, ни один человек не обращал на него внимания.

Покрышев подбирался к борту немца, двигаясь прыжками. Его могли сбить сто раз. Любой летчик, маневрирующий таким ненормальным образом, не оборачивающийся, с прокушенной губой и кривой усмешкой глядящий лишь в одну перемещающуюся по небу точку, был бы сбит за секунды, которые требуются для захода на дурака.

Никто этот заход не сделал, потому что ненормальный «Киттихаук»[93] был никому не нужен – люди были слишком заняты уничтожением себе подобных. Покрышев подобрался к убийце вплотную, перезарядил оружие. Немец маневрировал как сумасшедший, теряя высоту с каждым виражом. Он явно был хорошим летчиком и знал, как выжать все возможное из своей машины, но каждый раз, оборачиваясь через правое плечо, он натыкался на взгляд русского.

Когда высота кончилась и небо неожиданно стало пустым, как часто бывает в групповых воздушных боях, они остались одни. На горизонтали, даже у самой земли, «мессершмитт» был быстрее, но оторваться рывком оказалось невозможно, потому что Покрышев держался в правом пеленге всего метрах в тридцати и продолжал улыбаться. Пилот «мессера» уже понял, что это конец, его уже начало затягивать темнотой, он последний раз обернулся и посмотрел в лицо доворачивающему на него истребителю.

Покрышев улыбнулся ему в последний раз и нажал гашетку управления огнем крыльевых пулеметов. Шесть стволов полудюймового калибра, звеня, прочертили короткий дымный пунктир, уперев свои трассы в кабину германского истребителя. Пробив бронестекло, они маленькими белыми вспышками, похожими на зажигающиеся электрические лампочки, замигали внутри, разрывая кинетикой бакелит[94] и алюминий приборной панели, протыкая человеческую кожу. Покрышев проводил взглядом уходящий вниз самолет с покрытым снегом горным пиком в охряном круге – австриец, наверное, – и только тогда его сведенное судорогой лицо немного расслабилось…

Менее сильными, менее направленными эмоциями могут быть кураж, ярость, гордость, гнев. Многие летчики, наоборот, подавляют в себе сильные эмоции, делая ставку на хладнокровие, умение и опыт. Покрышев видел и то и другое.

Пилот современного истребителя, бросающего свое звено на многократно превосходящую его числом группу самолетов, не может быть спокоен. «Сдохни со мной, сука» – это фраза, которую воспринимают мозги атакованных им пилотов. И если уровень ярости летчика, помноженный на его умение, выше, чем у противника, исход боя зачастую предрешен. Ну и чем это отличается от того же викинга, который, грызя щит и выкрикивая что-то неразборчивое на стародатском, прыгал с фальшборта на палубу вражеского дракара? Товарищ Дарвин, несомненно, исторически прав, Энгельс с ним согласился, но за последние пару тысяч лет люди ненамного изменились…

Смешно сказать, но и суеверия тоже очень хорошо помогают бороться со страхом. Взять хотя бы Шутта[95]. Уж на что смелый парень, спокойный в воздухе, хладнокровный, а перед каждым вылетом тарелки бьет, и никак его отучить не удается, как ни пытались. Тоже не просто так, наверное? Или еще один есть, который на землю садится рядом с самолетом, посидит немножко – и все, готов лететь.

Так что не надо путать трусость и страх. За трусость расстреливают, иногда даже свои, некоторым приходилось. А вот страх каждый испытывает сам по себе. В кабине никого, кроме тебя, нет, и в лицо никто не заглядывает: а не боишься ли ты? Бояться не стыдно, страх совершенно нормален, но вот подавлять его на некоторое время надо уметь.

Еще недавно Покрышев считал, что в его авиагруппе это умеют все. Но все отработанные методики и ритуалы, к сожалению, предназначались для неба, а на воде летчики чувствовали себя уязвимыми дальше некуда. Хорошо завидовать морякам, когда сидишь где-нибудь на суше. Дескать, форма с якорями, салфетки на столах, вода горячая из крана течет. А вот когда проблюешься за борт от первой зыби, прожаришься в машинном отделении, увидишь, как стоит торчком лом на палубе сам по себе, потому что включен ток в обмотке размагничивания, тогда чуточку задумаешься.

Но это так, прелести жанра. Хуже всего непрерывно ощущать нацеленные в тебя глаза из невидимого. Это примерно как выйти голым на абсолютно пустынную улицу. Вроде на тебя никто и не смотрит, но ощущение жуткое – как будто все показывают пальцами, в каждой подворотне мерещатся чьи-то глаза. Так и в море: все время кажется, будто на тебя кто-то смотрит – или из-под воды, или из проплывающего мимо облака. И ведь не узнаешь, правда это или нет, пока из ниоткуда не устремится к борту бесшумный пенистый след или с воем не выпадут из облака пикировщики с изломанными, как у чайки, крыльями. На психику давит отвратительно.

Но опять же, это, так сказать, предварительный этап, поскольку, когда дело дойдет до стрельбы и бомбежки, результаты становятся гораздо более фатальными, чем на суше. Мало того что цель вражеских бомбардировщиков сведена к одной точке – к тебе, так еще если и не убьет прямым попаданием, то потонешь ни за что ни про что, а хуже этого смерти не бывает.

Есть и еще один фактор. Над морем пользоваться парашютом большого резона нет. Одно дело, когда прикрываешь, скажем, погрузку в порту или конвой вблизи берега. Тогда, если собьют, есть шанс, что подберут катера. И совсем иначе, когда дерешься над открытым морем, где никого рядом нет и можно утонуть или замерзнуть за час-два. Покрышкину в свое время запретили охотиться на транспортники над Черным морем, потому что ведомый, не вытерпев, рассказал дома о том, как он один раз едва не столкнулся с падающим трехмоторным Ю-52. Вот запретили, и все, а может быть, сейчас хоть у него поспокойнее на душе было бы.

Большинство летчиков авианосца боролись с мыслями о холодной океанской воде, в которую, может быть, придется спускаться, если собьют. Некоторые верили в клятвенные обещания командования задействовать на спасение сбитых летчиков, если такая надобность возникнет, корабельные гидросамолеты. Оптимизм не порок, а может, и действительно не захотят разбрасываться героями.

Летчиков поплавковых Бе-4 (по привычке их все еще называли КОР-2) готовили не слабее, чем раковскую эскадрилью: те тоже много летали, много искали, бомбили условные подводные лодки, практиковали взлеты с катапульт… Тоже опытные и суровые были ребята, нечего сказать. Раков пару человек из них даже знал.

Бе-4 был неплохой машиной, хотя и выглядел как игрушка: его выпускали уже лет семь маленькой серией и никогда особо активно не применяли. Считалось, что для «большого флота» Бериев сделает новую машину, но что-то у него, видимо, не заладилось, а может, и начальство устраивала еще не старая модель – пока ни о чем другом слышно не было. Радиус катапультного самолета был не особенно велик, и при встрече с истребителем он был, в общем-то, обречен, поскольку имел для обороны лишь один винтовочного калибра пулемет у стрелка. Но в его полезности никто не сомневался – несколько десятков лишних тонн авиатоплива не были для «Советского Союза» большой проблемой по сравнению со скорлупкой «Чапаева».

В общем, пока по авиагруппе было объявлено «расслабление», многие не то чтобы не просыхали, но просто все время были чуть-чуть навеселе. С точки зрения политруководства, это требовалось гневно осуждать, но больших возможностей, да и желания делать это у замполита не имелось. В отличие от некоторых представителей своей специальности, он не был ни дураком, ни сволочью, а наоборот, был вполне нормальным и неглупым мужиком, обладающим здравым смыслом, юмором и здоровым количеством цинизма.

Придраться к нему никто не мог, наоборот, его очень ценили, назначив на столь ответственный пост. Все политинформации проводились вовремя, планы политзанятий с матросами, старшинским составом и офицерами были расписаны по неделям и четко соблюдались, зачеты сдавались вовремя и на хорошие оценки, члены партии и комсомольцы были в надлежащем балансе. По совокупности всего этого он считался прекрасным политработником, ответственным и достойным.

На «Чапаеве» к нему относились вполне хорошо, считая его своим, на что также были причины. Замполит корабля капитан третьего ранга Терещенко смотрел сквозь пальцы на поведение летчиков, поскольку они не были смешаны с командой и никакого «разлагающего действия» на нее не оказывали. К тому же они вели себя совершенно спокойно – просто расслаблялись умеренным количеством алкоголя, не буяня и не стуча друг другу в морду. Он видел, что среди них много седых не по возрасту, много двадцатипятилетних, выглядящих на тридцать пять, носящих на груди нашивки трех-четырех ранений, а на лице – рубцы заживших ожогов.

Для приведения в полностью здоровый вид всю группу надо было прежде всего отправить на берег, где они чувствовали бы себя уверенно, да к тому же объявить, что в ближайшие полгода никакой войны не будет. Потом дать нажраться пару раз до состояния полного изумления, дать провести отпуск у моря с нескучной девчонкой, у кого нет – предоставить, и только после до-о-лгого перерыва снова отправлять на войну, причем постепенно. Да…

А поскольку обо всем этом приходилось только мечтать, небольшой выпивон был идеальным средством держать их до начала боев в человеческом состоянии, не превращая драконовским контролем боевых офицеров в озлобленных невропатов.

* * *

Двадцать седьмого к одиннадцати часам вечера эскадра вошла в затемненный Эбельтофт-Виг, бухту Эбельтофт. Маленькая база, надежно скрытая от посторонних глаз, была уже неплохо оборудована. Боновый заградитель перекрыл проход в сетях, отгораживающих участок бухты от подлодок и диверсантов, эсминцы выстроились полукругом снаружи, непрерывно ведя наблюдение. Огонь по катерам было приказано открывать, не запрашивая опознавательный, как и по любым рыбачьим лодкам и шхунам, зашедшим в запретную зону.

– Ну, успели мы? – первым делом спросил Левченко, когда командующий базой офицер с осторожно подошедшей к борту весельной шлюпки взобрался по трапу на палубу линкора и передал пакет с приказом.

– Так точно, товарищ адмирал.

– Где Трибуц?

– Товарищ комфлота в Ханстхольме, на передовой базе, с крейсерами. Вам приказано дозаправляться и грузить продовольствие.

– Знаю… – Левченко, наклонив голову, нетерпеливо читал бумаги при свете мощного ручного фонаря. – Сколько у нас времени? Как разведка?

– Пока ничего нового, товарищ адмирал. Корабельная и воздушная разведки пока ничего подозрительного не засекли, из штаба тоже никаких горячих сообщений нет. Но приказано грузиться не задерживаясь.

– Это-то ясно… – Адмирал осмотрел опоясывающую бухту с запада и севера цепочку возвышенностей, не очень характерную для датского побережья. – А вы вообще в курсе, каперанг?..

– В курсе, – спокойно ответил тот, даже не заставляя закончить фразу. – Но пока можно не беспокоиться особо. За последние три дня ни одного контакта с надводными кораблями нет от самого Ставангера. Четыре дня как катерники дрались у выхода из Скагеррака, на меридиане Сегне…

– Ага. И что?

– Дивизионом наткнулись на шнелльботы, была стрельба, одного потеряли – прямое попадание, взорвались баки.

– Так, а что авиация?

– Летают, – пожал плечами офицер. – Тут рядом хороший аэродром под Тхорсагером.

Адмирал подумал, что название он произносит неправильно, но поправлять не стал: вдруг его местные действительно так называют?

– Второго дня сбили «Дорнье-215», редкая птица, вообще-то. Догнали и шлепнули.

– Ничего разглядеть не успели?

– А на что тут глядеть? – Каперанг обвел рукой темное пространство вокруг. – Резервуары на берегу, пакгаузы, пара пирсов, пустой поселок. Всё. Так здесь месяц тральщики базировались, а до того рыбаки. Никаких причин особо обращать внимание на эту дыру нет.

– Ну и слава богу, – кивнул Левченко, вполне довольный. Никому не известная дыра рядом с приличным аэродромом – ничего лучше для передовой базы и придумать нельзя.

К сожалению, хорошо взятый темп пришлось сбавить, застряв в Эбельтофте почти на неделю из-за неясности политической ситуации. Немцы все еще продолжали драться, и войска союзников точно так же продолжали продвигаться на восток, изредка прощупывая советский фронт дальними разведчиками, которых иногда удавалось перехватить немцам, иногда нашим, а иногда и не удавалось вообще.

В течение двух дней, когда стало ясно, что исчезла срочность, заставившая гнать эскадру через Балтику сначала в одну, а затем в другую сторону, степень готовности постепенно понизили, поработав с механизмами и котлами.

В такой задержке имелись положительные стороны – так, например, Левченко здорово поднатаскался в общении с командирами кораблей, избегая сложившейся традиции «как поведу, так и будет»[96]. С другой стороны, такая стоянка после рывка здорово напоминала мадагаскарское стояние другого недоброй памяти адмирала. Да и идущие в небольшую бухту транспорты с большим количеством разнообразного продовольствия могли кого-нибудь умного насторожить. Для предотвращения этого снабженцев перенацелили на бухту Аргус всего в четырнадцати милях к западу. Там бочки и мешки перегружали на баржи, растаскиваемые буксирами к северу и югу, а уже там потом сгружали их на берег.

Тем не менее время в целом работало не на немцев и их прикидывающихся невинными овечками западных союзников, а на советскую сторону. Линия продвижения советских войск отодвигала, скорее всего, обреченную буферную зону от прочно уже завоеванных позиций в Германии и Дании. Сейчас она медленно перемещалась на запад и юг, распираемая изнутри накачиваемыми в вытянувшийся вдоль балтийского побережья «язык» пехотой и техникой.

Доводимые до полной укомплектованности полки ПВО занимали позиции вдоль и севернее 53-й параллели, в Дании и Прибалтике, – там, куда, скорее всего, должен быть направлен удар стратегической авиации противника. Еще одна мощная группировка прикрывала юг страны и Румынию с Болгарией и югославскими портами, базируясь на тыл остановившихся перед Карпатами и Австрийскими Альпами фронтов.

На центральном участке огромного фронта в глубину советских позиций вдавался огромный клин: почти вся Чехословакия, Австрия, часть Венгрии, а за ними германские земли – от Бранденбурга до Тюрингии. На все это богатство давно с вожделением поглядывал товарищ Жуков, но его пока придерживали, накапливая силы до невиданной в истории концентрации. Напавший в июне сорок первого Гитлер с его танковой мощью был щенком по сравнению с тем военным потенциалом, который накопили придержавшие свой рывок фронты буквально за месяц. Готовились фотокарты и планы, сотни эшелонов с боеприпасами и топливом разгружались в непосредственных армейских тылах, чтобы сократить расстояние, на которое их придется перевозить, когда наступление наконец-то начнется.

Пока оно велось на уровне пехотных батальонов: полчаса артиллерийской подготовки, перепахивающей немецкие окопы и расклепывающей бетонные колпаки дотов, затем с криком «ура» батальоны поднимаются в атаку. Немцы, напуганные началом давно ожидаемого страшного русского наступления, выбираются из блиндажей второй линии окопов, и тут батальоны ложатся, не добегая до разорванной проволоки, и артиллерия работает еще пятнадцать минут.

Так было раз двадцать за две недели – то в одном месте, то в другом. Каждый командарм придумывал свои собственные трюки, нередко проявляя незаурядную изобретательность, и все это служило одной цели – помотать врагу нервы, не дать ему перебросить войска на север слишком рано. Удивительно, какое удовольствие может испытывать мужчина, мотая кому-то нервы, а ведь считается, что это исключительно бабское развлечение. Развлекались все – от артиллеристов до пехоты, которой давно так хорошо не жилось. Нет, все-таки научились воевать к сорок четвертому, в большинстве, конечно…

Так тянулось время, непонятно почему.

Седьмого ноября наконец произошло событие, которое оказалось спусковым механизмом всей гигантской цепочки действий, приведшей к самой ненормальной международной бойне в истории человечества. К облегчению многих советских военачальников и дипломатов, посвященных в круговорот секретных дипломатических и военных движений обеих сторон, таким событием стал не праздничный банкет в Московском Кремле, а прошедшие в этот же день в США президентские выборы, на которых на четвертый срок президентского правления был переизбран Франклин Делано Рузвельт.

Связать новый политический фактор (точнее, продление срока действия старого) с началом помог эпизод в Югославии. В тот же самый день, седьмого, несколько десятков «лайтнингов» на максимальном, видимо, радиусе действия атаковали колонну 37-й армии, при штурмовке погиб командир 6-го гвардейского стрелкового корпуса генерал-лейтенант Котов. Закончив с колонной, то ли те же, то ли уже другие «лайтнинги» обрушились на аэродром, где базировался 866-й истребительный авиаполк.

Два из поднятых по тревоге «яков» дежурной эскадрильи были сбиты «молниями» на взлете, оба пилота погибли. Уцелевшая шестерка, во главе которой оказался капитан Колдунов[97], сумела как-то вывернуться, набрать высоту и устроить карусель с американцами, в течение каких-то секунд сбив не то три, не то пять истребителей. Подойдя затем на несколько метров к ведущему американцев, Колдунов в упор продемонстрировал ему свои красные звезды, и на этом бой закончился.

Все это можно было бы объяснить не такой уж редкой на войне ошибкой, но в документах, найденных в обломках одного из сбитых «лайтнингов», нашли полетные карты с четко обозначенными целями на советской стороне фронта. Как только известия об этом эпизоде достигли по цепочке связи Ставки, наработанный механизм пришел в действие.

Через полчаса командующий военно-морской базой Эбельтофт капитан 1-го ранга Костан в своем домике и командующий Краснознаменным Балтийским флотом вице-адмирал Трибуц в графском дворце на выходящей к морю окраине Ханстхольма были вызваны к линиям правительственной связи и получили приказание поднимать по тревоге все силы флота и эскадру. В считаные часы, как только подняли пары в четверти котлов и долили в цистерны израсходованные за сутки на внутренние корабельные нужды тонны мазута, корабли вышли в море.

Через несколько дней, собственно, все и началось.

Миттельшпиль

Узел 5.0

8–10 ноября 1944 года

Верховный главнокомандующий в белом мундире с одинокой Золотой Звездой сидел на председательском месте за огромным столом в комнате совещаний Ставки в Кремле. Перед ним лежала простая бумажная папка с двузначным номером, этот же номер был от руки написан в верхнем правом углу каждой страницы, находящейся внутри. Точно такая же папка лежала перед каждым присутствующим.

– Ну и что вы об этом думаете? – ни к кому конкретно не обращаясь, мрачно спросил Сталин.

Все молчали. Сталин поднял глаза и обвел лица преданных ему и стране людей тяжелым взглядом. Отсутствовали несколько человек, которых он хотел бы сейчас видеть. Правительственная связь позволяет каждодневно контролировать любого генерала или директора индустриального гиганта, но он всегда предпочитал смотреть в лицо человеку, с которым разговаривает. Чувствуя, как одна отдельная человеческая воля замещается на собственную волю Сталина, на волю советского народа.

Сидевший на противоположном краю стола Шапошников согнулся, пытаясь подавить приступ боли. Сталин поглядел на него с искренней жалостью, шестидесятидвухлетний маршал был ему действительно близким и нужным человеком.

– Я полагаю, товарищ Верховный главнокомандующий, – наконец прервал затянувшееся и ставшее уже опасным молчание маршал Жуков, – что все это чистая проформа и наши слова и действия не имеют никакого значения для политического развития ситуации. За исключением только одного случая, а именно – мы на все соглашаемся и остаемся, таким образом, при своем. Но стоило ли тогда так долго ждать?.. Мне кажется, нужно ответить отказом и использовать этот день так же, как мы использовали остальное время. А еще лучше – просто проигнорировать требования и, может быть, получить еще день отсрочки.

С полминуты все размышляли.

– Лишний день отсрочки ничего не решит. Практически все, что может быть сделано, уже сделано. Гитлер убит заговорщиками, немцы открыли Западный фронт, и сейчас воинские колонны бывших союзников двигаются в нашу сторону. За день они сумеют пройти лишние сто – сто пятьдесят километров… Что все равно меньше, чем разделяющее нас пока расстояние, – заметил сам Сталин.

– Именно так. И если мы за это время начнем решительное наступление в центральном секторе фронта, у нас все-таки будет несколько дней форы. С одной стороны, это позволит им атаковать наши колонны на марше – при условии, если нам за эти дни удастся прорвать немецкую оборону на значительную глубину. Такое встречное сражение нам, в принципе, выгодно. Несмотря на большую степень механизации американской и английской пехоты, мы обладаем подавляющим превосходством в танках и авиации на поле боя, что может оказаться решающим. В то же время если наступление не начинать, то они окажутся перед нашими хорошо подготовленными позициями…

– Я с вами не согласен, товарищ Жуков. – Сталин задумчиво крошил сигарету. – В наступлении войска союзников, особенно американские, весьма хороши, особенно если задействуют свою тяжелую авиацию по переднему краю… В принципе, они нам это и предлагают в своем «заявлении». – Он с негодованием ткнул пальцем в раскрытую папку. – Остаться на месте и ждать их подхода, после чего нам, возможно, выделят причитающийся нам сектор в уже оккупированной нами же зоне? И это все, что они могут нам предложить? Не выйдет!!!

Верховный главнокомандующий встал со своего места и упер сжатый кулак в папку, как будто вдавливая ее в стол. Со злобой произнеся несколько сложных грузинских слов, он снова оглядел всех и каждого.

– Я не услышал вашего заключения, товарищ Жуков, – сказал он, буравя того взглядом.

– Мое заключение в том, что надо атаковать немедленно.

– Так…

– И атаковать по всему фронту, снести артиллерией и авиацией их передний край, на отдельных участках использовать огневую мощь на всю глубину. Прорвать оборону, ввести в прорывы танковые армии и не останавливаясь идти на запад. Первые же встречные части американских или британских войск втянуть в маневренные бои на больших скоростях, с максимальным использованием авиации, чтобы они не могли передвигаться свободно. Дальней авиацией напрячь их армейский тыл, сконцентрировавшись на железнодорожном транспорте и складах горючего. Фронтовой авиацией долбить ближнюю зону.

Мы все это обсуждали много раз, все войска изготовлены, осталось только отдать приказ. До начала фактических боевых действий какое-то время все равно останется, так что за день-два сконцентрированные сейчас наши войска перестанут представлять собой настолько кучную цель. А до начала собственно столкновений бронетехники и пехоты они вряд ли решат применить тяжелую авиацию в полном объеме – это не в их духе.

Важно учитывать моральное состояние их войск. По многим данным, и американцы, и англичане испытывают внутренние политические трудности, о чем свидетельствует, в частности, и это заявление. Чувствуй они себя поувереннее в политическом отношении, просто молча ударили бы по нашим позициям двумя тысячами бомбардировщиков, только после этого официально приняли бы предложение Германии, а потом уже разбирались бы и с нами. Картина была бы куда более мрачная. Так что…

Сейчас десять часов вечера. Это, на мой взгляд, идеальный момент, чтобы отдать приказ фронтам о переходе в наступление с действием по основному варианту, с максимальными усилиями в полосах первого Украинского и первого Белорусского фронтов, вспомогательными целями для всех остальных и переходом в активную оборону на участках северных и южных фронтов. За ночь засечь какие-то изменения в зоне нашего переднего края невозможно, мы немцев щупаем уже месяц, так что они несколько попривыкли. Есть шанс поймать часть немецкой авиации на аэродромах, хотя я на это особо не рассчитываю, и вообще пробить линию их стратегической обороны достаточно быстро… Если не слишком стремиться свести вектора всех успешно продвигающихся армий в сторону Берлина.

– Вы полагаете? А как насчет огромного политического значения, которое имело бы взятие вражеской столицы в ближайшее время?

– Не буду спорить, товарищ Сталин, это было бы очень ценно. В политическом и моральном отношении, конечно, да. Но силами одного фронта Берлин не взять, его оборонительные рубежи значительно мощнее даже тех, что мы сейчас имеем перед собой, и попытка прорвать их с ходу заведомо обречена на провал с неприемлемыми для нас потерями. Поэтому подготовленный основной вариант наступления все еще является наиболее выгодным.

– Штеттин – Виттенбург и Шлибен – Магдебург?

– Так точно, Штеттин – Виттенбург и Шлибен – Магдебург, – кивнул Жуков. – Это позволит нам одним рывком глубоко вклиниться в центральную часть Германии, соединиться с клином северных фронтов и принять бой на выдвинутых позициях не в вязких укрепрайонах, а на равнинах, в германском стратегическом тылу.

– Жаль все же, что не удалось тогда потянуть время… Все испортил нам тот их удар… Теперь все не так, все в других масштабах. План «Б». Вариант «Бис»…

Голос Сталина был теперь приглушен.

– Мы столько раз обсуждали это, товарищи, но теперь пришло время принять решение, которое будет окончательным. Да или нет. Берем мы на себя эту ответственность и рискуем потерять очень многое… или принимаем их предложения, начинаем переговоры, и тот, кто станет править Германией вместо покойника Гитлера, будет смотреть на нас с видом победителя? Нет большей мудрости, чем заставить других воевать в твоих собственных интересах… И нет большего разочарования, когда это не удается.

Вождь советского народа усмехнулся в первый раз за вечер.

– Во сколько вы предлагаете начать наступление?

– Начало двухчасовой артподготовки запланировано на четыре утра. Еще до ее окончания войска первого эшелона должны в сумерках ворваться в расположение германских войск. К окончанию первого дня наступления вся глубина их обороны должна быть прорвана нашими частями.

– Знаете, что это напоминает? К дому человека подкрадываются грабители, собираются ломать дверь. Но в тот момент, когда они заносят топор, этот самый человек и ровно таким же топором начинает неожиданно ломать дверь изнутри, им навстречу. Что в такой ситуации должны чувствовать бандиты, грабители?

– Наверное, удивление.

– Удивление, остолбенение, растерянность, – Сталин делал резкие жесты правой рукой при каждом слове. – А растерянность в бою – это поражение. Основной вариант я утверждаю. За сорок минут до начала артподготовки зачитать обращение к войскам. Они имеют право знать, на что мы идем… У кого-нибудь есть возражения по существу вопроса?

Возражений не было, как легко было догадаться.

Советское государство было поставлено в безвыходное положение. Заключившая сепаратный мир со своими западными противниками постгитлеровская Германия, тело вождя и вдохновителя которой сейчас догорало в бензиновом костре во дворе Имперской канцелярии, не была, конечно, победительницей. Именно этот факт позволил удержаться кабинетам Черчилля и Рузвельта. Германия была побеждена, повержена, обращена в руины и сдана на милость победителям. Как гласит американская идиома: «Победа – это когда все солдаты противника убиты и все его вещи поломаны».

То, что из числа победителей по политическим причинам были исключены русские, было куда менее важным. В конце концов, они кое-что для себя уже получили и вообще уцелели только благодаря союзной помощи. Празднование победы над Германией, вылившееся в буйное ликование, прокатившееся по победившим странам, оставляло мало места для размышлений о каких-то там русских, продолжавших воевать непонятно зачем. Во время Первой мировой, фактически признав свое поражение, они заключили мир с Германией, которой до окончательного военного краха оставалось два шага. А после победы западных союзников во Второй они также остались в дураках, с недоумением пытаясь понять, как же это получилось. Это, судя по всему, в природе славян.

Примерно так выглядело общее представление о положении на Восточном фронте. Насколько оно было далеко от истины, показали уже ближайшие дни.

Девятого ноября 1944 года советские войска начали третье стратегическое наступление за год. В три часа ночи большинство подразделений было поднято по тревоге. Выбегающие из блиндажей и землянок солдаты ощущали вокруг массовое шевеление. Поуркивали моторы, ржали лошади, что-то перезвякивало в темноте, наполненной топотом бегущих ног, отдаленным гулом двигателей и приглушенными человеческими голосами. Каждый полагал, что он стал последним проснувшимся в это очень рано начавшееся утро. Офицеры кучками стояли между опутанными маскировочными сетями капонирами, негромко переговариваясь и то и дело поглядывая на часы.

Всем было ясно, что давно по какой-то высшей причине задерживаемое наступление начинается именно сегодня и прямо сейчас.

Солдат и офицеров полка самоходной артиллерии, уже три недели назад приданного 4-му гвардейскому стрелковому корпусу генерала Гагена, входившему в 8-ю армию под командованием Старикова, собрали побатарейно. Старшие офицеры зачитали им приказ Верховного главнокомандующего о переходе фронтов в решительное наступление, имеющее своей целью окончательный разгром врага. Приказы объявляли о предательстве бывших союзников и призывали громить их без жалости. Возбужденные голоса бойцов раздавались со всех сторон, приказы практически одновременно были доведены до всех низовых звеньев войскового управления.

Части были скучены. Через каждые триста метров располагались позиции полковых пушек или батарей зениток, ровными рядами выстраивались по сторонам проезжих путей капониры с все еще укрытыми тягачами, танками, самоходками. Обочины были забиты десятками армейских грузовиков. От сотен землянок тянулись невидимые в темноте тропинки, стягивающиеся в ходы сообщения, ведущие в лежащие в полутора километрах траншеи переднего края.

Время шло неимоверно медленно. Войска получали горячую пищу, много раз проверенные ориентиры и отметки уточнялись командирами батарей и дивизионов. Каждый артиллерийский наблюдатель, каждый командир стрелкового батальона или танковой роты имел тщательно подготовленный фотопланшет, демонстрирующий наложенный на координатную сетку вид сверху на ближайшие сорок километров германских позиций – с выделенными кружками и стрелочками дотами, пулеметными гнездами, месторасположением известных штабов и складов. Все это было вызубрено наизусть, зачеты сданы на рельефных макетах. Наступление готовилось слишком долго, чтобы насобачившиеся в этой дорогостоящей азартной игре штабисты могли допустить сбои на самом первом этапе.

В паре километров позади артиллеристы торопливо свинчивали защитные колпачки с взрывателей выложенных на брезент в ровиках снарядов, рядом подвывали моторы подходящих из тыла машин с рядами рельсовых направляющих на кузовах.

– Боишься?

Командир самоходки номер 222 присел рядом со своим братом, всего месяц назад распределенным в его батарею прямо из училища. Вдвоем с ним они теперь составляли огневой взвод.

Юный младший лейтенант, глубоко дышащий ртом, изо всех сил отрицательно замотал головой, поспешно запихивая в карман комбинезона треугольный кусок сахара. Ему было настолько страшно, что болел желудок.

– А зря.

Брат сел рядом с ним, свесив ноги в капонир, где стояла САУ с номером 224. Крепко обхватив его за плечи и подтянув к себе, он жарко зашептал ему на ухо:

– Не будешь бояться – убьют. Будешь трусить – убьют. Растеряешься – тоже убьют. Хочешь остаться в живых – держись за мной. Радио все время на прием, на передачу переключаешь, только если заметишь что-то важное. С ходу не стреляй, смотри, куда целишь. Если подожгут, выпрыгивай кубарем и закапывайся в какую-нибудь воронку поглубже, пока наши дальше не пройдут. Мне мать приказала тебя беречь, братан, и я тебя сберегу. Но в машине ты командир, и от тебя весь расчет зависит. Первый бой всегда самый страшный, только не растеряйся, только держись за мной. Все будет хорошо.

Он посмотрел на часы. Было без двадцати.

– Ел уже?

Брат кивнул.

– Врешь, – с удовольствием сказал старлей. – Я вижу.

Тот посмотрел на него как собака, дрожа от озноба.

– Ну хватит, хватит. Курнуть хочешь?

Не дожидаясь ответа, он достал пачку папирос, полученных в последнем доппайке, вынул две, прикурил одновременно от похожей на бочонок саперной зажигалки, дал одну брату. Тот затянулся так глубоко, что сквозь втянутые щеки проступили контуры зубов.

Командир полка обошел семнадцать своих самоходок. Семнадцать – это потому, что вместо положенного по штату танка Т-34 у него была еще одна СУ-85 со второй бортовой рацией. Треть машин уже повоевала, а остальные были новенькими, с иголочки, изделиями Уралмашзавода.

Две недели переформирования и последующий месяц в армейском тылу позволили ему неплохо поднатаскать молодежь, но воюющий с сорок первого майор знал, что особо большого значения это не имеет. Все равно, когда наступит время следующего переформирования, в строю останется меньше половины ветеранов и меньше трети молодежи – выживут самые ловкие и самые везучие.

Он поздоровался с командиром своей второй батареи и с его младшим братом, которого узнал не по осунувшемуся лицу, плохо различимому в темноте, а по белевшему на корме самоходки номеру. Большие красные звезды хорошо смотрятся на парадах и учениях, в полевых же условиях их заменяют номера и тактические знаки частей – ромб, перечеркнутый круг, перевернутый треугольник. Он не возражал, когда на машинах писали всякие личные надписи, но любители такого у него почему-то долго не жили.

Младший лейтенант, не отрываясь, смотрел на майорский «иконостас», увенчанный новеньким орденом Богдана Хмельницкого.

– Зря смотришь, Леник, – заметил майор. – Таких уже не дают. Повезет в наступлении – получите по ордену. На тебе, Боря, еще с прошлого раза «Знамя» висит, и на наводчике твоем, этом, как его…

– Михайлов?

– Ага, этот самый. Я подавал на «Славу», но где-то зажали.

Майор не зря завел такой разговор, он знал, что ничто так не успокаивает людей перед первым боем, как внешняя сторона войны. Во второй раз это уже не действует.

Сзади, шипя, поднялась красная сигнальная ракета, через секунду такие же ракеты поднялись, тоже позади, слева и справа. И немцы и наши периодически подвешивали над передним краем свои «люстры», но их свет так далеко не долетал.

Поднялись еще две красные, за ними одна зеленая.

– Зажми уши и открой рот, – посоветовал комполка молодому.

Тот послушно раскрыл рот.

Земля под ногами дрогнула, сзади возник нарастающий рев, все усиливающийся и усиливающийся. Потом по ушам дало воздушной волной, настолько сильной, что все сразу оглохли. Позиции подошедшей к ним метров на восемьсот бригады гвардейских минометов осветились пульсирующим белым светом, на фоне которого темнели выстроенные в ряд тупорылые грузовики с направляющими реактивных установок. Серый светящийся дым растекался от их позиций во все стороны, клубами обволакивая кусты и деревья. Из световых пятен одна за другой срывались уходящие по крутой дуге в небо хвостатые веретенообразные тени, похожие на телеграфные столбы.

Залп весьма напоминал усиленный раз в шестьдесят полет болида, как он предстает на картинке в учебнике, только с воем, грохотом и летящей в глаза пылью.

Машины выпустили последние ракеты и почти сразу же заревели моторами, собираясь менять позицию.

– Что-то мы близко, не накроют? – прокричал в ухо майору комбат-два, заслоняя лицо от поднятых с земли воздухом сухих листьев.

Тот отрицательно помотал головой, показал вперед, изобразил жестами стреляющего себе в висок человека, кивнул обоим и убежал в темноту.

Вокруг стоял рев орудий, которые били из-под каждого холма, из каждого лесочка. Ночная артподготовка была делом не очень обычным, если не считать Курской дуги, где она велась с целью упредить немцев. Но большинство целей были хорошо разведаны, и в любом случае плотность огня просто насыщала соответствующую площадь земли до состояния невыживаемости. К тому же они, самоходы, были здесь не просто так.

Артиллерия в русской армии всегда считалась одним из наиболее уважаемых врагом родов войск – точнее, не всегда, а начиная с Павла I. К сороковым годам двадцатого века она, пожалуй, уступала своим противникам в гибкости и надежности системы управления. Но в этом не было ничего страшного, поскольку по «железу», то есть количеству и калибру применяемых стволов, меткости их огня и его воздействию на цель, она оставляла всех конкурентов далеко позади. Эффектное и тонкое фехтование на шпагах, конечно, смотрится очень красиво, и ни у кого нет сомнений, что шпагой можно проткнуть человека насквозь. Но когда на поле боя на громадном битюге выезжает Илья Муромец с пятипудовой палицей, любителю фехтования лучше убираться, пока Илья не подъехал чуть поближе…

В стрельбе по неподвижным целям ничего похожего на советскую артиллерию человечество пока не создало. В соответствующих академиях были в свое время просчитаны таблицы и формулы, показывающие, сколько снарядов какого калибра должно приходиться на километр фронта и километр глубины вражеской долговременной обороны. Отдельные показатели имелись для скорострельности орудий, типов снарядов и особенностей фортификационных сооружений, на которые эти снаряды должны были воздействовать.

Сухой, почти математический подход абстрагировал артиллеристов от каких-либо личных чувств к противнику. Тысячи человек автоматически втискивали снаряды в каморы гаубиц и пушек, подтаскивали их от ровиков, переносили огонь по фронту и в глубину согласно планам и цифрам, выданным штабами артполков и дивизий, – и все это продолжалось два полных часа.

Дрожащие от страха люди, на которых эти снаряды падали, превратились на это время в животных, разум которых метался внутри замкнутых черепных коробок в попытках найти безопасное убежище. В передовой линии окопов у немцев ночью не было никого, кроме пулеметчиков и часовых, которых накрыло первым залпом. Те, кого в глубоких блиндажах разбудил разрыв первого упавшего рядом реактивного снаряда, согнувшись вдвое, сидели на своих койках в ожидании конца артобстрела, чтобы попытаться оказать сопротивление наступающим русским.

Давно оглохший наводчик гаубицы в нескольких километрах к востоку механически перемещал ствол по горизонту на доли деления согласно распечатанной на картоне таблице, и иногда выпущенный им шальной снаряд пробивал накат блиндажа из нескольких слоев бревен, рельсов и земли и, взрываясь внутри, убивал десятки людей. Иногда другой фугасный снаряд проламывал метр железобетона и проникал в погреб дота, выжигая изнутри его содержимое. Все это определялось статистикой – удивительной наукой, становящейся более или менее достоверной только при достижении больших цифр.

Объем выделенных на артподготовку боеприпасов вполне позволил достичь заданного порядка, и после полутора часов подготовки, когда раздалось «По машинам!», участок немецкой обороны в пределах досягаемости усиленного биноклем взгляда превратился в хорошо вспаханное поле с очень небольшим количеством ориентиров, на которых мог задержаться взгляд.

– Заводи!

Командир полка, стоящий на крыше машины с блеклым номером 101, крутил над головой сложенными парой флажками. Слышно ничего не было, потому что артиллерия продолжала бить, почти не снизив темпа. В результате со стороны передовой продолжало раздаваться такое же глухое марсианское уханье, хотя и чуть отдалившееся – полки начали уже концентрировать огонь на более глубоких целях. Кроме того, всего в пяти десятках метров от закопанного в капониры полка самоходов на хорошей скорости шла немаленькая колонна «тридцатьчетверок» с включенными фарами, ревя и лязгая, как стадо взбесившихся тракторов на прогулке.

Взмахнув флажками, комполка вывел свою машину из капонира. Водитель, открыв люк, развернул ее на залитом маслом пятачке и, взревывая двигателем, вписал самоходку точно в хвост последней «тридцатьчетверке». Полк побатарейно выстроился за ним, майор придержал свою машину, и с короткими интервалами все семнадцать «сушек» сформировали колонну, вытягивающуюся в сторону вспышек на горизонте.

Ночь шла на исход, за спиной уже начинало потихонечку светлеть, и по мере приближения переднего края, разграничивающего наши и их позиции, фары танков и самоходок гасли. Водители и командиры захлопывали люки, резонно опасаясь шального осколка от своего или вражеского снаряда.

Путь до передка они прошли за три минуты, за время которых командир машины номер 222 раз тридцать обернулся назад, выглядывая, как там брат. Тот шел ровно, его водитель четко держал интервал и пока не проявлял особой нервозности, которая могла бы проявляться в рысканье или приближении к впереди идущей машине вплотную в попытках укрыться за ее броней.

Не доходя двухсот метров до нейтральной полосы, идущее перед ними подразделение танковой бригады начало разворачиваться в широкий фронт, сливаясь на флангах с другими подразделениями той же или соседской танковой части. Самоходки снизили скорость и начали перестраиваться позади уже устремившихся к вражеским позициям танков. Пока по ним не было сделано ни одного выстрела, и группы пехотинцев, труся по желтой, уже похрустывающей траве, бежали вплотную к машинам полка, формируя жизнеспособную и гибкую систему взаимодействия уязвимых людей и уязвимой техники.

Построив полк километровым фронтом, майор, машина которого была неразличима среди других таких же самоходок, повел его метрах в шестистах за танками. Борис по-прежнему поглядывал на находящегося теперь слева брата. Он шел крайним на правом фланге полка, иногда замечая наравне с собой справа мелькающие в дыму силуэты тяжелых «исов», которые должны были принадлежать гвардейскому танковому полку прорыва, последнюю неделю стоявшему рядом с ними. Опытный механик-водитель плавно обходил начавшие попадаться глубокие воронки, на дне которых еще плавал сизый дым сгоревшего тротила. Стало еще светлее, но в воздухе висела поднятая снарядами и траками танков густая пыль, скрипевшая на зубах.

Батарея самоходок поднялась на пологий холм, за которым открывалось что-то типа долины, куда спускались сейчас идущие перед ними танки. Артиллерия, видимо, уделила особое внимание долинке, и сейчас там не было видно никакого шевеления, кроме пробирающихся на ощупь и поводящих пушками советских танков, почти плывущих в скопившемся вплотную к поверхности земли дыму.

Прижавшись к смотровой щели, Борис пристально разглядывал немецкую батарею противотанковых пушек, сквозь позиции которой как раз проходил его взвод. Батарея была установлена с таким расчетом, чтобы встречать выкатывающиеся на холм танки прямой наводкой, но ее перепахало по крайней мере двумя дюжинами крупных фугасов, и пушки валялись перевернутые, с оторванными, жирно чадящими колесами, вперемешку с обезображенными человеческими телами – расчеты успели занять свои места, прежде чем их накрыло.

Танк из взбирающейся на склон следующего холма роты вдруг получил в бок мгновенный белый росчерк, пришедший откуда-то справа, и взорвался, разнесенный детонацией в боевом отделении. Из люков выбросило пламя, и он мгновенно застыл, превращенный в пылающий чадный факел. Соседние «тридцатьчетверки» начали маневрировать, разворачивая башни.

– Возможная цель справа двадцать градусов! – прокричал Борис в «розетку» батарейной связи, одновременно пытаясь разглядеть немца в дыму и тумане.

Прежде чем он успел его нащупать, еще один росчерк оборвался в катках другой «тридцатьчетверки», и та пошла по широкой дуге – закрутилась, разматывая гусеницу. Теперь он был точно уверен, что это одиночка, уцелевший при налете.

Самоходка слева выстрелила, гулко перекрыв лязганье и рев дизеля.

– Ленька, видишь его? – радостно прокричал он, хотя было странно, что брат сумел разглядеть цель, от которой он находился еще метров на тридцать дальше.

После короткой паузы ответное «нет» пробилось через треск статики.

– Дур-рак, не жги тогда патроны!

Старлей стукнулся налобником шлемофона о внутреннюю поверхность купола, когда самоходку качнуло, и здорово прикусил себе щеку.

Третий танк превратился в питаемый дизельным топливом костер, а он до сих пор не видел цели. «Двести двадцать вторая» шла зигзагами на максимальной скорости вверх по склону холма, постепенно обходя справа то место, где затаился невидимый стрелок. Тот танк, который подбили вторым, со всей возможной частотой лупил из своей восьмидесятипятки в дым, одновременно поливая пространство перед собой пулеметным огнем. Его экипаж, судя по всему, даже не знал, кто в них попал, бронированная тварь или пушка, но не покидал обреченную машину.

Именно в тот момент Борис внезапно увидел врага.

По всем понятиям фронтового опыта после нескольких удачных попаданий немцу нужно было менять позицию, причем радикально и с максимальной скоростью, но он задержался, чтобы прикончить сидящего перед ним неподвижного русского. Наполовину закопанное в землю приземистое, похожее хищностью на кабана самоходное орудие – «хассен», «хассер»… черт, как же его там по-немецки…

– Заряжай! Бронебойным! Цель – право десять, дистанция – триста!

– Готов!

Его машина встала, как стабанившая лодка.

– Огонь!

Звонкий грохот 85-миллиметровой пушки слился с сотрясением тяжелой отдачи. Водитель мгновенно сорвал машину с места, ведя ее теперь почти прямо на немецкую самоходку, поскольку надеялся, что скошенная лобовая броня способна будет удержать ее снаряд даже на таком небольшом расстоянии. Его собственный бронебойный попал в край бруствера капонира немца, земля взлетела столбом. Тот начал задом выбираться из укрытия, когда рядом рванул еще один снаряд – так и недобитые танкисты наконец увидели вражину. Молодцы ребята.

– Готов!

– Огонь!

Он был готов поклясться, что снаряд скользнул в миллиметре над крышей немца, который уже почти полностью вылез из капонира и, не останавливаясь, начал разворачиваться.

– Михалыч, сука! Куда целишь, мать твою?! Он всё!

Немецкая машина уперла зрачок ствола ему в лицо. Это был конец. Он не промахнется. Как глупо… Старлей закрыл глаза, чтобы не видеть вспышки.

– Готов!

Его снова ударило инерцией о железо, но Борис продолжал крепко зажмуривать глаза, когда в наушниках раздался торжествующий вопль наводчика. Так и не выстрелив, его самоходка дернулась, разгоняясь с места. Обмирая, Борис обернулся влево. Слава богу, Ленька был цел, значит, немец стрелял не в него. Ой, мама…

Они прошли в десяти метрах от горящего «хассена» или «хассера», и он так и не вспомнил, как того зовут. Восемьдесят пять мэ-мэ «двести двадцать четвертой» сумели прошить его лобовик в самом основании рубки, сбоку от орудия, оставив шикарную дырку, из которой выбивались теперь языки пламени. Ну вот. С этой минуты они должны водку всему Ленькиному экипажу. Всю оставшуюся жизнь.

Батарея перекатилась через холм, вырвавшись на пересеченную линиями окопов и надолбов равнину, перепаханную так же, как и предыдущий километр. Несколько танков горели там и сям, но танковый батальон расстрелял еще уцелевшие огневые точки и ушел вперед на большой скорости, следуя за катящимся на запад густым рядом рвущихся снарядов. Клубки колючей проволоки, в которые превратились заграждения, достигали высоты человеческого роста, воронки располагались настолько плотно друг к другу, что их приходилось перескакивать, чтобы вконец не сбиться с генерального курса.

– Ходу, ходу!

Батя подгонял полк, стремясь удержать дистанцию до танкистов. Справа звонко защелкало по броне – какой-то дурак лупил из пулемета. Борис даже не стал тратить на него время. Впервые стали попадаться воронки от снарядов «андрюш», различимые даже на фоне всеобщего разрушения. Пехота начала отставать, и теперь самоходкам могло прийтись туго. Все военное искусство строится на компромиссах и балансе. Не сумел удержаться за танками – тебя могут пожечь «тигры» и «пантеры», если сумеют контратаковать. Решил остаться с теми же танками – есть риск нарваться на пехотные средства, а пулеметов на СУ-85 нет.

– Цель – вправо сорок! Вторая цель – справа тридцать, дистанция – тысяча!

Командира левофланговой батареи он узнал по голосу. Раз от того справа тридцать-сорок, значит, цели примерно между ним и первой батареей по фронту. Старлей прочесал взглядом пространство перед собой, но увидел их только тогда, когда вокруг пары пятящихся самоходок начали рваться снаряды. Немцы были почти в километре, очень здорово закамуфлированы. Они отстреливались, но против полнокровного полка противотанковых САУ у них не было никаких шансов на открытой местности.

Наконец-то Борис вспомнил, как их называют, – «хетцер»[98], с 75-миллиметровой пушкой. Странно, что танкисты их пропустили, хотя, возможно, именно эти немецкие самоходки и сожгли те машины, с которыми они сейчас поравнялись. Через несколько секунд оба «хетцера» получили по попаданию и вяло загорелись. Спасшихся членов экипажей он с такой дистанции разглядеть не сумел, но после попадания 85-миллиметровых снарядов, если уж те пробили броню, в большинстве случаев редко кто мог уцелеть.

Полк прошел еще несколько километров по перепаханному полю, переваливаясь через траншеи и воронки, расстреливая немногочисленные уцелевшие огневые точки противника. На правый фланг пришлась лишь одна стандартная двухпулеметная точка в бетонном колпаке, ее метров с четырехсот наживил номер 225, в комплекте которого было больше бетонобойных снарядов, чем у других, и они пошли дальше. Все было слишком легко, немецкая оборона на переднем крае еще никогда не давалась им с такой простотой. Это было опасно.

Батарея выскочила к входу в широкую лощину, куда по плану они должны были пойти за «исами». Но «исы» чуть приотстали, занятые своими местными целями, и сблизившаяся с ними первая батарея, не дожидаясь отставших, построилась клином и помчалась вперед по левой кромке лощины. Борис, выкрикнув в микрофон команду, перестроил свои четыре машины и повел их по правой стороне; тогда гвардейские «исы» наконец-то пристроились сзади по центру, метрах в пятистах.

Лощина чуть расширялась от входа, и через еще три сотни метров половина самоходного полка снова образовала плотный фронт, на ходу с лязганьем подминавший под себя невысокие деревья.

В наушниках затрещало, сквозь писк и шипение послышались неразборчивые слова, крики, прерываемые звоном и грохотом; одновременно кричали несколько человек.

– Я «Омск-один»! Третья, четвертая батареи, держитесь, держитесь! Вторая, первая – скорость!

На командирской машине радиостанция была лучше, и Батя, должно быть, сумел разобрать, что творится на левом фланге, образованном теперь третьей батареей и четвертой, шедшей до этого по оси полка чуть позади командирской машины. Впрочем, и так было понятно, что они нарвались на что-то серьезное и сейчас дерутся за свою жизнь.

Восемь самоходок на полной скорости мчались вперед по лощине, слева холм стал более пологим, справа – более крутым. Было странно, что немцы оставили такой удачный проход без присмотра, но потом стало ясно: все, что противник сумел приготовить, было разбито артиллерией. Поперек лощины были прокопаны противотанковые рвы, но прошедшие впереди «тридцатьчетверки» оставили цветные дымовые шашки в местах, где стенки были подорваны и обрушены, поэтому шедшие следом машины сумели перебраться, почти не потеряв времени.

Один танк стоял с сорванной гусеницей, видимо, нарвавшись на мину, и его экипаж яростно работал кувалдами, цепляя запасные звенья взамен перебитых. Противотанковыми минами такое место быть обделено не могло, но землю здорово перекопало, и нарваться на уцелевшую можно было только случайно.

В наушниках трещало и бухало, холм продолжал мешать связи. Танкисты сзади тоже наддали, но, когда склон справа сменился ровной поверхностью, на которой что-то еще горело и рвалось, разом ушли туда. Самоходные установки проскочили позиции еще одной батареи противотанковых пушек, опять превращенной в мешанину тел и рваного железа, засыпанного стволами срубленных осколками осин. Слева выстрелили две машины первой батареи – наверное, что-то увидели.

– Уступ вправо, поворот, следуй за мной!

Командирская машина, развернувшись влево, помчалась вверх по склону, который метров через триста загибался от них, ограничивая видимость. Борис оглянулся, вспомнив о брате, – тот четко держал свою позицию. Молодец, этому в училище, видимо, хорошо учили. В первый раз минуты за три догадался вспомнить брата проверить, надо же…

Дизель надсадно выл, выбиваясь изо всех своих пятисот лошадиных сил, но гусеницы хорошо цеплялись за грунт, и самоходка вылетела на плоскую поверхность на достаточно еще приличной скорости, раскачиваясь и грохоча. Борис был самым правым и самым передним в уступе, открывшемся в сторону своих позиций. Рывок на полной скорости через разбитую лощину позволил им выйти в спину взводу германских тяжелых танков, которые сейчас пятились от того, что осталось от левого фланга полка, стреляя с остановок. За их силуэтами колыхались столбы солярного дыма, чуть ближе горели несколько «тридцатьчетверок».

– Бронебойным! По танкам противника! Распределение целей справа! А-ггонь!

Командирская машина выстрелила первой, вслед за ней с места начали стрелять остальные. Наводчик Бориса на этот раз не промахнулся, с восьмисот метров впечатав бронебойный снаряд в корму «тигра», который вспыхнул как фейерверк – чистым пламенем и почти без дыма.

– Готов!

Немцы, теряя одну машину за другой, закружились на месте, пытаясь развернуться навстречу новой опасности. Несколько «тигров» уже горели, пораженные с небольшой для изделия Петрова[99] дистанции. Борису удалось подловить на развороте еще один, влепив ему снаряд в сравнительно уязвимый борт башни. Немцы оказались меж двух огней, кто-то из уцелевших бойцов третьей или четвертой батареи стрелял как бешеный, забивая полковую связь матом и рычанием. По ним тоже стреляли, один раз трассер убойного 88-миллиметрового снаряда прошел метрах в пяти от их машины.

Наконец пушка выплюнула последний выстрел, дымящаяся гильза грохнулась об пол боевого отделения, и наступила тишина. Только двигатель поуркивал на небольших оборотах. Потом не дождавшийся команды водитель тронул машину с места, на малой скорости выровняв ее со строем обеих батарей, двинувшихся на равнину, в сторону горящих немецких танков. Сквозь их строй, пробираясь буквально боком, прошли три Т-34 и две СУ-85 из их полка – все, кто уцелел.

Борис спросил по ТПУ[100] заряжающего, сколько осталось выстрелов, тот ответил, что еще больше половины – тридцать два.

– Еще один «Александр Невский» на Батю, – сказал наводчик бесцветным голосом. – Четко сработал, по-русски.

Старший лейтенант, не отвечая, кивнул. Он не хотел сейчас даже думать о том, кто погиб в тех двух батареях. Там чуть не каждый второй был его другом.

Ополовиненный полк продолжил движение вперед, проламываясь через немецкие позиции. В течение часа они не видели почти никого живого, набегая на линии неодушевленных дотов и почти в упор расстреливая амбразуры уцелевших. Встреч с немецкими тяжелыми танками, ко всеобщему облегчению, больше не было, хотя во многих местах они натыкались на еще тлеющие остовы бронированных машин – немецких и наших. Шедшие впереди танки тоже получили свою долю войны. Над горизонтом непрерывно мелькали самолеты, но открывать люки, чтобы рассмотреть их получше, большого желания ни у кого не возникало – больно легко тут было словить пулю.

В десять с небольшим утра пришлось немного задержаться, разбираясь с очень живучим Pz.IV, в которого всем полком с расстояния в километр с небольшим не могли попасть минут пять. Потом сзади подошли легкие «Жу-жу»[101] и несколько танков с десантом, майор скомандовал: «Вперед!» – и машины снова пошли на запад, вглубь немецких позиций.

Равнина вокруг все так же продолжала напоминать лунный пейзаж, снарядные воронки располагались местами так густо, что практически смыкались краями. Левее Борис видел идущие широкой и редкой цепью машины полка, впереди было истерзанное поле, в полукилометре справа виднелась еще одна цепь оставляющих за собой сизый выхлопной дым самоходок – тоже «восемьдесят пятых». Они двигались на запад неостановимой волной, огибая особенно крупные доты, расстреливая пытающихся сопротивляться отходящих пехотинцев, обходя группы горящих танков и редкие дымящиеся остовы выгоревших насквозь грузовиков и транспортеров.

Дважды полк попадал под огонь артиллерийских засад, во второй раз таким образом потеряли одну машину из первой батареи с номером 219, получившую с километра в борт снаряд 88-миллиметровой зенитки. Батарею закидали осколочными, приведя к молчанию, затем танки ворвались на ее позиции и додавили побитые орудия и расчеты.

Ко второй половине дня, когда снаряды были уже на исходе, полк занял оборону на крутом, обращенном к западу эскарпе, дожидаясь снабженцев. Мимо проходили колонны танков и грузовиков с мотострелками, тягачи волокли пушки, через час быстрым шагом протопали первые представители «махры»[102]. Запыленные, покрытые копотью и ссадинами от осколков, «сушки» стояли, заглушив двигатели. Машины никто не покидал, но многие наполовину высунулись из люков, жадно вдыхая пронзительный осенний воздух.

Высоко в небе кругами ходили черточки барражирующих истребителей. Борис, прищурившись, наблюдал за их полетом, полностью расслабившись, – как летом, когда, лежа в поле, смотришь на кувыркание жаворонка в потоках воздуха. Его младший брат сидел на броне своей самоходки, свесив ноги в люк и бездумно глядя на свои руки. Первый бой у человека. Повезло, что так судьба распорядилась. Будь их батарея на левом фланге полка, неизвестно, сумели бы они оба остаться в живых…

На борту Ленькиной машины он вдруг заметил глубокую блестящую выбоину. Надо же, значит, тот «хетцер» успел выстрелить. Хорошо, мать не узнает, что он чуть не потерял Леньку в первом же бою. Вот ведь судьба удружила…

Командир самоходки номер 222 слабо свистнул и помахал брату рукой. Тот поднял голову и вяло махнул в ответ.

– Ну как? – не напрягая голос, спросил Борис.

Тот не ответил, только помотал головой. В ушах все еще было как будто ватой набито, сам себя плохо слышишь.

Сзади подъехала колонна автоцистерн и грузовиков в сопровождении обеих полковых бронемашин и редкого ленд-лизовского сокровища – аж трех самоходных зениток, сразу развернувших стволы на запад и север. Из кабины головного грузовика выскочил невысокий, плотно сбитый старлей с автоматом под боком, подбежал к машине брата, что-то спросил. Тот молча показал влево, и старлей убежал в сторону майорской самоходки.

Им дали два часа на заправку и загрузку снарядами – в последнем беспрекословно помогли бойцы автороты, что было нечастым праздником. Затем экипажи самоходок успели покурить и даже перекусить едва теплой перловкой с мясом. Водки не дали, сказали, что дадут утром.

Майор долго водил карандашом по карте, вытянув из своей машины провода микрофона, смотрел на запад, хмурился и снова водил карандашом. С запада грохотало и вздрагивало, почти весь горизонт был затянут черным дымом.

Остаток дня опять двигались на запад. К ночи земля снова стала нормальной, но все равно двигаться пришлось по пересеченке, поскольку обочины дорог были забиты разбитой, сожженной авиацией и сброшенной в кюветы техникой. А по самим дорогам, что остались целы после артиллерийского обстрела, безостановочным потоком тянулись сотни грузовиков. За день армия продвинулась на шестьдесят километров, пробив германскую оборону даже без особого напряжения. Хотя те тысячи солдат, которые лежали пока не прибранные в полях, с этим, наверное, не согласились бы – если бы остались живы…

Ширина прорыва составляла всего пятнадцать километров, но этот коридор постоянно распирался изнутри, и таких прорывов было четыре десятка – на всю огромную извилистую линию фронта, рассекающую землю черной полосой наискосок с севера на юг и с запада на восток.

– Я думаю, результатами первого дня наступления мы можем быть довольны, – сказал Верховный, заслушав доклад начальника Генштаба. – Показательно, что ни в одном месте немцам наши войска остановить не удалось. Надеюсь, это заставит кое-кого задуматься. Посмотрим теперь, как войска проявят себя в маневренных боях…

На второй день наступления фронты ввели в прорывы полностью укомплектованные танковые армии: 5-ю гвардейскую на 1-м Прибалтийском, продавливающем немецкие позиции в направлении Виттенберга; 2-ю и 3-ю гвардейские в полосе 2-го Белорусского, обходящего Берлин с севера; еще две, 1-ю и 4-ю гвардейские, южнее, в полосе 1-го Украинского; и, наконец, еще одну, 6-ю гвардейскую, еще южнее, на 2-м Украинском.

Все потери, понесенные танками и самоходками при прорыве, относились к собственным или приданным частям общевойсковых армий или отдельных корпусов и могли за короткий срок быть возмещены накопленной техникой и людьми прямо на передней линии. Одна свежесформированная танковая армия оставалась «про запас», так же, как и достаточно многочисленные танковые, механизированные и кавалерийские корпуса – из тех, что пока не были задействованы в бою.

Сквозь образовавшиеся в линии фронта прорывы на запад текли реки людей и техники, захлестывая Германию, Венгрию и Словакию.

Тем временем в немецком военном руководстве под контролем принявшей общее руководство «сводной комиссии» из представителей военных кругов США, Британии и Франции срочно менялись занимающие высшие должности генералы. Каждый вновь назначенный (исключительно из воевавших на Восточном фронте) был полностью уверен, что теперь-то все будет как надо. Что уж он-то с помощью новых союзников расквитается с усатым чертом и его азиатскими маршалами за два года унижений.

Через германские границы на восток шли колонны союзной бронетехники, артиллерии и пехоты, солдаты которой настороженно оглядывали заискивающе улыбающихся немцев, несмело кричащих что-то одобрительное и приветственное, стоящих у дверей своих домов, когда огромные крытые грузовики с белыми звездами на дверцах машин проходили мимо, обдавая их удушливым выхлопным дымом.

Фронтовики британских и американских частей относились к немецкому гражданскому населению с брезгливостью и презрением, а к ставшим теперь вроде бы союзными германским солдатам – с плохо скрываемой злобой. У немцев остались оружие, знаки различия, ордена, военная организация и вся техника, которая теперь перемещалась на восток бок о бок со своими недавними врагами. Немецких солдат кормили, заправляли, обмундировали, снабжали только свои службы. Причем кормили и снабжали в последнюю очередь, только после того, как все, что не было отмечено приставкой «эрзац», доставалось «западникам», которые забирали нужное им, не затрудняя себя какой-либо бумажной волокитой.

Никто особо не скрывал, что немцев на Восточном фронте собираются использовать в качестве пушечного мяса, поскольку проливать свою кровь за вонючих гуннов или джерри[103] уроженцы Северной Америки, Британских островов, а тем более Австралии или Новой Зеландии вовсе не собирались. Многие открыто выражали свое пожелание, чтобы немцев там и похоронили, после чего, как рядовые не сомневались, в Вашингтоне сумеют договориться с «дядей Джо», отдадут ему честно заработанную часть пирога, и все будет нормально.

Информацию о прорывающихся им навстречу русских танках большинство фронтовиков из армий бывших «западных союзников» встречали с ухмылкой. Чем быстрее русские встретятся с ними, тем лучше – тогда джерри перестанут пороть чушь. Русские их просто передавят, а если при этом слегка поцарапают себе кулаки, так не в первый же раз.

В возможность настоящей войны никто особо не верил, даже многие немцы. Почти все полагали, что отчаянное сопротивление немцев на Восточном фронте просто покупает тем время и территорию, по которой будут определять будущую границу зон влияния, как в свое время собирались делать в Финляндии. О том, что в итоге главная роль в определении финско-советской границы принадлежала все же Сталину, а не Паасикиви, многие не имели представления.

Вообще политическая наивность людей, поставленных своими народами к кормилу власти во время войны, была поразительной. Американцы и англичане передали Советскому Союзу десятки тысяч грузовиков, тысячи боевых самолетов и танков. Они везли это через пески Ирана и ледяные воды Арктики, охотничьи угодья люфтваффе и кригсмарине. Советскому Союзу в течение нескольких лет предоставлялись передовая военно-техническая информация и технологии. Теперь в Британии и США спрашивали: что они получили за это?

Золото. Слитки с чеканными печатями Госбанка, за исключением нескольких тонн, погибших с «Эдинбургом»[104], перекочевали в подвалы государственных хранилищ западных стран. Но ведь золото – это условность! Зачем золото стране, которая настолько огромна и разнообразна, что почти не нуждается во внешней торговле? Ей нужны технологии и военное оборудование, и за них она честно заплатила. Но зачем у нее взяли это золото?

В Советском Союзе почти не носят обручальных колец: это считается мещанством, и эту глупую церковную традицию осуждают партийные органы. В Советском Союзе не ходит в обращении золотая монета, да и серебряная особо не ходит – после исторической фразы Ленина: «Надо расстрелять как можно больше кассиров»[105]. Из золота делаются ордена и медали, некоторое его количество используется в радиотехнике, но это и всё! В остальном оно бесполезно.

Да и само количество полученного золота совершенно не соответствовало объемам предоставленной Советам помощи. Да только «Ройял Соверен» и «Милуоки», переданные советскому Северному флоту в счет дележа итальянских кораблей, до которых они не могли пока добраться по географическим причинам, достались им, получается, даром! Эсминцы, многочисленные тральщики, торпедные катера – все это русские получили, когда были союзниками, а теперь…

Чины в политическом руководстве Соединенных Штатов и Великобритании, которые осознавали истинный размер помощи, фактически оказанной врагу, употребляли по этому поводу слова, которых не было в больших словарях английского языка: woody или rum-dum с американской стороны[106], loony или dippy[107] с английской были наиболее простыми из них. Немецкий язык был не менее богатым, но немцы о многом не были в курсе, для их психики вполне хватало того давления, которое русские оказывали на нее сами по себе.

Маленькой хорошей новостью было известие о том, что назначенный к переходу в Мурманск для передачи русским эсминец «Линкольн» был задержан в Лох-Ю вместе с крупным конвоем, на который они, возможно, еще рассчитывали. Таким образом, последним прошедшим в Советское Заполярье союзным конвоем стал августовский JW-59. В безуспешных попытках его атаковать немцы потеряли три субмарины: две были потоплены «эвенджерами» с английского авианосца, а одна – советским эсминцем «Дерзкий». Он оказался единственным участником этого столкновения, который принес какую-то пользу своей стране.

«Сборище идиотов», – сказал по этому поводу еще один человек, владеющий информацией в полном объеме. Говорил он, разумеется, по-русски.

Узел 5.1

11–12 ноября 1944 года

Одиннадцатое ноября корабли советской Эскадры открытого океана встретили в море, так же как они встретили и предыдущие дни. В полночь менялись вахты, поднявшиеся наверх офицеры и матросы настраивались на долгую бессонницу и неподвижность, сменившиеся поскорее уходили к камбузу и койкам. Монотонное движение моря вокруг само по себе клонило ко сну, к этому прибавилось отсутствие каких-либо событий, с благодарностью воспринимаемое всеми.

В первую ночь, когда в окружении чуть не половины Балтийского флота пробирались по Скагерраку, каждую минуту ожидая атаки торпедоносцев или катеров, никто не спал. Все в полной готовности находились на боевых постах по штатному расписанию. И весь следующий день прошел ровно так же: зенитчики коченели в напряжении у своих автоматов, готовые открыть огонь за секунды, наблюдатели закладывали себе под веки желтую ртутную мазь, чтобы как-то притупить резь в воспаленных от холодного ветра и напряжения глазах.

На ночь с восьмого на девятое пришелся отрезок пути почти строго на север, в узости между восточным побережьем Шотландии и изрезанным шхерами норвежским побережьем, тянущимся на сотни миль. Эскадру оставили сначала сторожевики, потом эсминцы. А затем и крейсера четкой кильватерной колонной обогнули идущие шестнадцатиузловым зигзагом «Кронштадт», «Чапаев» и «Советский Союз», ложась на обратный курс. На палубах было черно от народа – все, кто не был занят, стремились, скорее всего в последний раз, посмотреть на уходящие в дальний поход океанские корабли.

«Желаем счастливого плавания» – отмахал матрос на площадке флагманского крейсера бригады «Таллин» и после завершения фразы помахал от себя просто рукой в перчатке.

Потом усталость начала брать свое. Человек не может находиться в напряжении несколько суток подряд, его мозг начинает бороться с ним при помощи отупения, подавляющего внимательность и интерес к окружающему. Поэтому к одиннадцатому ноября, когда, уменьшив частоту зигзагов, корабли эскадры начали все круче склоняться к весту, жизнь в нутре стальных гигантов уже приобрела какую-то упорядоченность. Вахта, еда, сон. Напряжение схлынуло – работа, которую делал каждый человек на борту, была привычной и являлась тем якорем, за который цеплялся разум в условиях постоянной давящей опасности.

На широтах Эдинбурга и Осло должны были патрулировать германские подлодки – было известно, что по крайней мере одна их флотилия базируется на Бергене, – но никто советскую эскадру так и не атаковал. По предположению штабистов, немцы вернули подводные лодки на базы по причине официального прекращения боевых действий против Британии.

Следующим логичным этапом было бы установление английского контроля над самой Норвегией, но с момента заключения «сепаратного мира» прошли считаные дни, и англичане просто не сумели пока провести эту операцию, имеющую меньшее значение, чем переброска подкреплений в континентальную Европу.

Если бы воды между Норвегией и Шотландией были наполнены таким же количеством кораблей, как во время германского вторжения, тут бы, наверное, поход бы и закончился. «Советский Союз» обменялся бы несколькими залпами, скажем, с «Энсоном» и «Роднеем», линкоры обоюдно повредили бы друг друга и вернулись на свои базы на долговременный ремонт. Если бы «Кронштадт» при этом повреждений не получил (а ввязываться в артиллерийское состязание с линейным кораблем ему никакого резона не было), он продолжил бы поход вместе с «Чапаевым» – с меньшей степенью приемлемого для себя риска.

Но страна строила свой линкор не для того, чтобы выбить из строя один вражеский и разойтись по домам. Левченко имел строгие инструкции принимать бой с боевыми кораблями только в случае подавляющего преимущества либо, наоборот, пикового положения, когда избежать его было невозможно.

– Нет, мы все-таки везучие ребята, – сказал адмирал в тот момент, когда эскадра совершала свое четвертое после выхода в Северное море изменение генерального курса. – Такая погода замечательная!

До этого они шли по наиболее простому маршруту, держась подальше от враждебных берегов. С погодой им действительно здорово повезло: облака висели сплошной низкой пеленой, дождь шел половину каждого дня и половину каждой ночи, потоки воды с неба изгибались с резкими порывами ветра в самых разных направлениях. Траверз шотландского Петерхэда, на котором базировалось немало морской авиации, проходили ночью с восьмого на девятое, оставив его в ста десяти милях к западу.

В два часа ночи изменили курс почти на сто градусов, уйдя еще восточнее, чтобы подальше обогнуть Шетландские острова, и попали в полосу густого тумана, который закрывал их почти до самого рассвета. У многих невольно возникала ассоциация с походами владивостокских крейсеров, которых туман так же спасал от лишнего глаза, когда они ходили вокруг Японии, избегая боя с крейсерами Камимуры. Но здесь даже удивляться особо не приходилось, поскольку для ноября в Северном море погода, состоящая из сменяющих друг друга дождей, была совершенно обычной. Так что все было нормально.

Подводных лодок не было потому, что немцы закончили воевать против англичан, надводных кораблей не было потому, что англичане закончили топить немцев, самолетов не было из-за отвратительной ноябрьской погоды, и всем этим воспользовался Гордей Иванович, проведший эскадру через наиболее плотно прикрытый участок маршрута без сучка и задоринки. Истрепанные нервы командиров кораблей и самого адмирала в зачет не шли. Важным было лишь то, что к двум часам ночи одиннадцатого ноября они прошли первую тысячу миль и ни одна живая душа в Скапа-Флоу или Лондоне не имела никакого представления о том, что происходит в море, находившемся под их контролем многие годы.

Человечество привыкло преувеличивать объем информации о вражеском лагере, доступный в военное время вовлеченным в столкновение державам. Это стимулируется несколькими действительно выдающимися успехами, достигнутыми разведками в ходе Первой мировой войны и в межвоенные годы. А также, несомненно, огромным количеством шпионских романов и фильмов, выпускаемых во всех странах.

Фактически же большая часть добытых разведкой сведений всегда была отрывочной, недостоверной и не находящей подтверждения в независимых источниках. Добытая разведкой информация могла быть предоставлена противоборствующей или третьей сторонами, преследующими собственные цели, либо же просто сфабрикована завербованным агентом в личных интересах – такие случаи тоже бывали.

Жемчужины разведывательной деятельности, вроде добытого «Протокола о намерениях», являвшегося итоговым документом совещания германских, американских и английских дипломатов и военных, были редкими исключениями. Куда более обычными были пробелы в целых разделах информации – о сроках начала немцами войны, что на западе, что на востоке, о силах сторон, о потерях, нанесенных люфтваффе Королевскими ВВС в ходе Битвы за Англию, о тактико-технических данных советских самолетов и танков, о факте наличия советских кораблей в Северной Атлантике…

К одиннадцатому ноября стекающиеся в одну линию колонны войск бывших союзников и врагов наконец-то вошли в соприкосновение. Случись это в других условиях, встреться солдаты армий-победительниц на рубеже какой-нибудь из германских рек, сбросив с ее берегов последних обороняющихся, все было бы совсем иначе. Они обнимались бы, швыряли под ноги ненужное теперь оружие, пускали бы в небо цветные ракеты.

Но ноябрь сорок четвертого очень сильно отличался от его сентября.

С запада американцы, англичане и канадцы толкали перед собой волну немецких войск, с мрачной решимостью готовящихся принять бой с вторгнувшимися в их страну большевистскими варварами – пусть даже в одиночку. За ними с интересом наблюдали экипажи «шерманов» с белыми звездами на бортах, которым было любопытно, что собой представляет этот самый Восточный фронт, вызывающий неподдельный страх у таких серьезных людей, как гунны.

Ломившиеся с противоположной стороны советские войска тоже толкали перед собой немецкие армии, но в несколько другом настроении. Если немцы, двигавшиеся с запада на восток, еще питали какие-то иллюзии по поводу независимой и суверенной Германии, хотя бы и в усеченных границах, то тем, кто брел с востока, такая надежда уже казалась наивной.

Самого Восточного фронта как такового к одиннадцатому ноября уже не существовало. Советское стратегическое наступление разрубило его на маленькие обрывки, быстро превращенные в каплевидной формы мешки, вытянутые по направлению отхода войск, но эту редкую цепочку фронтом назвать уже было нельзя.

Примерно так происходило в сорок первом, когда большая часть советского фронта просто перестала существовать, и новый Западный фронт командованию РККА пришлось выстраивать в бывшем тылу из частей, которые не попали под прямой удар. Теперь немцам и их новым союзникам, пользуясь советским опытом, предстояло сделать то же самое, причем с наименьшими потерями времени и территории.

– Ratsch-boom[108], – буркнул в темноте немецкий офицер в звании, соответствующем армейскому майору. Слова были обращены к сопровождающему его британцу, являющемуся наблюдателем при выдвигающейся к Ольденбургу дивизии СС.

– Что? – удивился британец, хорошо знавший немецкий.

– Ратш-бум, – повторил немец, не слишком вежливо ткнув рукой в направлении вспышек на горизонте.

– Я не понимаю.

– В первый раз слышите это?

– Что – это?

Британский майор искренне пытался понять, что имеет в виду немец, показавший на опоясанный белыми вспышками темный горизонт, по направлению к которому двигалась их колонна. В какофонии вздохов и шелеста рвущихся вдалеке снарядов он так ничего особенного и не разбирал, хотя старательно вслушивался.

– Привыкайте, герр майор, – опять буркнул немец. – Я-то надеялся, что долго теперь не услышу эту суку.

Он коротко и тихо выругался, употребив пару новых для чистокровного байта[109] оборотов.

– Слышите? Такой то-онкий звук? Рат-т-тш! И тут же – бум! Русская противотанковая пушка. Мы должны быть уже близко.

– Что, их превосходительство генерал-майор собирается атаковать ночью?

Англичанин намеренно употребил армейское звание вместо «бригаденфюрер» – мелкая деталь, показывающая, кто здесь хозяин.

– Приказ был вступить в контакт, установить противостоящие силы, утром контратаковать… Было бы лучше, герр майор, если бы вы в штаб дивизии отправились. А то не ровен час…

– Я потому и нахожусь здесь, а не в штабе дивизии, что там ваш «ратш-бум» не слышен.

– Будьте спокойны, – хмыкнул немец. – Когда русские начинают свой «бум», слышно их бывает очень хорошо.

– Вы уже были на русском фронте, майор?

Немец вместо ответа отвернул косой воротник плаща и посветил слабосильным лучом маленького ручного фонарика на красно-белую ленточку. «Мороженое мясо» – русская зимняя кампания.

– Полтора года, – сказал он после некоторого молчания. – Потом, слава богу, отправили к вам на отдых.

– Неужели общение с нами показалось вам отдыхом?

– Ну почему же… У нас были свои трудности. Налеты, обстрелы, снова налеты… Когда вы переправились, рай кончился. Но с Россией это не сравнить.

– Вы так встревожены русским наступлением. Не верите, что русские остановятся?

– Простите меня, герр майор, но… нет, не верю. Они, конечно, остановятся. Но это будет не здесь и даже не в Голландии. В Бельгии, может быть. Во Франции – почти наверняка. Но не здесь.

– Ну, ваша дивизия и не имеет такой неблагодарной задачи, как нанесение поражения всей русской армии. Вы стоите на острие копья. За нами катятся дивизии и армии. Постепенно давление станет для русских непреодолимым, и они вынуждены будут остановиться.

– Да, я примерно так и предполагаю, – согласился немецкий офицер. – Количество ваших «шерманов» может впечатлить. Ко дню подписания перемирия от нашей танковой дивизии осталось полбатальона. Так что на помощь доблестных союзников мы рассчитываем как на единственное средство как-то их удержать. Если бы нашим правительствам удалось договориться до июня, то мы бы остановили их и в одиночку. Разбить – вряд ли, а остановить бы остановили. Но, как я с вами согласился, герр майор, эти месяцы не были раем. Мы почти не получали пополнений, а потери были огромными. Вы воюете, как богатые люди.

– Я думал, это относится только к американцам.

– Нет, и к вам тоже. Хотя теперь и большевики, я слышал, тоже так воюют. Сначала артобстрел, потом авианалет, потом танки от горизонта до горизонта и только потом пехота.

– Вам приходилось видеть русского комиссара?

– Конечно, – равнодушно махнул рукой немец. – В первые годы было много пленных. Их строили и говорили: «Евреи и комиссары – выйти из строя». И всегда несколько человек выходили.

– И что?

– Ничего. Расстреливали. Так что видел.

– Скажите, майор, – британец пожевал губами, обдумывая услышанное, – вам приходилось слышать про Женевскую конвенцию?

– Разумеется. Не надо считать меня необразованной деревенщиной. Но это был Восточный фронт, а не Западный. Мы и Untermenschen[110]. Здесь другие правила, герр майор. Не рекомендую вам попадать в плен.

– Я в плен не попаду.

– Разумеется, герр майор. Я просто предупреждаю. Если вас увидят в обществе воинов СС, в плен вы уже не попадете.

– Вы имеете в виду…

– Ага. Именно это.

Оба они помолчали. Передовой танк ядра дивизии катился по хорошей дороге в сторону приближающихся вспышек. Сзади шла вся колонна – танки, инженерные машины, гренадеры.

– А про Палестинскую бригаду вам слышать приходилось?

Британцу было все-таки немножко не по себе, и ему хотелось поговорить.

– Нет. – Немец, казалось, был удивлен. – Это британская часть?

– Да, британская, из палестинских евреев. Не видали еще такую вот голубенькую нашивочку на плечах? Со звездой Давида?

– Не встречал… А было бы интересно… Не думайте, что я твердолобый нацист, герр майор. Я никогда не одобрял крутые меры по отношению к евреям. Но такова политика Рейха – что можно поделать? Среди комиссаров немало евреев, конечно, но меня всегда удивляло, что из строя выходят светловолосые…

– Вы бы не вышли?

– А меня не спросят!

Впереди послышалось громкое тарахтение, различимое даже за ревом танкового двигателя. Из темноты вынесся мотоцикл с коляской, вильнул, остановился на секунду, седок прокричал несколько фраз и исчез позади. Немецкий офицер, перегнувшись вниз, взял в руки микрофон рации и остановил колонну несколькими короткими словами.

– Три с половиной тысячи метров, – сказал он, вновь повернувшись к британцу. – И… половина пятого утра.

В темноте снова моргнул луч засунутого в рукав плаща фонарика.

– Пять минут ждем приказаний, потом занимаем оборону по сторонам дороги. Идти дальше вперед я не намерен.

– Русские умеют драться ночью, майор?

– Не очень. Как и все остальные. Они хорошо дерутся ночью, если нападают. И мы хорошо деремся ночью, если нападаем. В этом нет ничего такого нового. Но в последнее время нам приходилось больше практиковаться. Днем, в хорошую погоду ваши истребители-бомбардировщики не давали нам передвигаться. Завтра мы увидим русские самолеты и, очень хочу надеяться, английские или американские. Я несколько отстал от местных новостей, но мне рассказывали, что с воздушной угрозой здесь стало не легче.

Штаб дивизии потратил значительно больше времени, чем отведенные для себя командиром немецкой танковой колонны пять минут. В ожидании приказа танкисты начали умело разворачивать имеющиеся средства, оседлывая дорогу. В ночной атаке у них были хорошие шансы потрепать головные русские части, но близкое соседство противотанковых пушек не располагало к излишнему безрассудству.

Ганс-Ульрих, как звали немецкого командира, предпочитал дождаться хоть какой-нибудь определенности. Если перед ними находятся лишь небольшие мобильные части, пусть и усиленные артиллерией, их атакуют с рассветом – возможно, получив дополнительную поддержку частей дивизии. Русские к тому времени тоже смогут что-то подтянуть, и если ни одна сторона не добьется решительного успеха в первые часы, то начнется гонка за то, кто успеет подойти первым: продвигающаяся по той же дороге дивизия вермахта в более или менее боеспособном состоянии или же русский корпус.

Силы будут наращиваться до тех пор, пока одна из сторон не получит такое превосходство в массе, которое позволит ей подавить огневые средства другой стороны и пройти сквозь ее позиции. Времена, когда героизм одного человека мог оказать влияние на ход сражения, давно прошли. Теперь имела значение только масса.

В половине седьмого, когда видимость стала приемлемой, «тигры» двинулись вперед. По сообщениям разведбатальона, половину ночи проводившего разведку боем, в трех километрах впереди находились остановившиеся при столкновении с разведчиками подвижные силы русских: некоторое количество средних и легких танков, самоходные орудия, пехота. Одна из рот попала под огонь противотанковой батареи, удивительным образом успевшей подготовить себе позиции, – эту батарею они и слышали ночью.

Все, что стало известно штабу дивизии, было нанесено на крупномасштабную карту окрестностей Ольденбурга, которую Ганс-Ульрих держал развернутой на броне идущей в центре ромба командирской машины. Британец, подписав какие-то бумаги, отправленные им с посыльным в штаб дивизии, остался с ним за члена экипажа.

Дивизия СС, почти все части которой уже вышли на исходный рубеж, наносила контрудар по наступающим русским частям, стремясь перерезать идущую в направлении Бремена автостраду, по которой русские гнали войска на запад. Времени на дополнительную разведку, координацию с авиацией или местными частями Frountschwein[111], влившимися в гренадерские полки по пути, уже не было. Скорость, ударная мощь и внезапность были единственными козырями дивизии, которая в ее теперешнем состоянии не имела никаких шансов в обороне, если бы русские первыми нанесли сильный удар.

Над головами по плечи высунувшихся из люков танкистов в тесном строю пронеслись несколько групп истребителей-бомбардировщиков – чудное зрелище для тех, кто не видел самолетов с крестами уже почти целый год. «Фокке-Вульфы» ушли в сторону русских позиций, где рвалось и трещало: немногочисленные пушки дивизии спешили использовать имеющиеся снаряды до того, как «тигры» вклинятся в наспех подготовленную оборону русских.

Приближающийся шелест вдруг оборвался, и перед танковым ромбом, идущим параллельно дороге по уставленному рыжими скирдами полю, встал первый куст разрыва. Ганс-Ульрих с треском вдвинул люк на место, защелкнул замок и протиснулся в командирскую башенку, приникнув к смотровой щели. Разрывы кучно испятнали поле перед его танками, рядами перемещаясь вправо и влево, как строй деревьев, растущих вдоль аллей. Русская артиллерия ставила заградительный огонь, причем не слишком плотный, он видал и похуже.

Танки прошли колыхающуюся цепь разрывов, не отклонившись от курса ни на йоту. Британский майор считал, что решение штаба дивизии атаковать южнее дороги было неверным, но немецкий командир был уверен, что именно так и надо было поступить при том недостатке сил, который они испытывали.

Снаряд разорвался буквально в нескольких метрах перед их танком, и «тигр», по броне которого звонко стукнули осколки, ослеп и оглох, проходя через столб дыма и пыли. Когда они выскочили из оседающей позади темноты, командир одного из взводов выкрикнул направление на цель и почти тут же открыл огонь. Развернувшись, Ганс-Ульрих прищурился и вгляделся в ряд небольших строений километрах в полутора, принадлежащих к обозначенному на карте фольварку.

– Что там за цель?

Опущенные вниз морщины делали майора похожим на суку французского бульдога. Теперь он глядел на немецкого командира снизу вверх, вцепившись в свое сиденье.

– «Большой слон», я «Росомаха-один», фольварк в квадрате сорок Бруно, северо-западная окраина, несколько легкобронированных целей, пехота. Прошу огня, прием.

В наушниках раздавалось свистящее шипение, но слышно было вполне хорошо. По короткой цепочке запрос быстро добрался до гаубичной батареи, которая открыла огонь уже через несколько минут. В бинокль было хорошо видно, как взлетела крыша какого-то сарая, вздернутая изнутри разрывом крупного снаряда. Вся окраина занятого русскими фольварка, по которому перебегали микроскопические фигурки пехотинцев, покрылась вертикальными столбами дыма, сверкающими багровым и желтым, когда снаряды попадали во что-то, что могло гореть.

Огневой налет был коротким, но плотным, и сразу за ним с правого фланга выдвинулась цепь «хорниссе»[112] с пехотинцами на броне, пошедшая прямым ходом на фольварк, от которого к ним тянулись редкие штрихи пушечных выстрелов. Русские, хотя их нельзя было за это винить, оказались в безвыходном положении. Окружавшие отдельно стоящий блок строений поля не позволяли им контратаковать, а отступить они не могли, так как «тигры» уже обошли фольварк несколькими километрами северо-восточнее и теперь могли расстреливать отдельные цели на открытом пространстве без большого для себя риска.

Заметив какое-то шевеление среди домов, Ганс-Ульрих подстроил оптику, с некоторыми усилиями разглядев перемещавшуюся за горящими строениями гусеничную машину. Он не был полностью уверен, но ему показалось, что это американская М10[113], и это ему не понравилось.

– Черт. – Он оторвался от окуляров и посмотрел на британца, все еще сидящего задрав голову. – Герр майор, вы можете быть уверены, что перед нами нет американских или ваших собственных частей?

– Там могут быть только отступающие германские части или уже русские. Нас никто не мог обогнать, потому что мы находимся в авангарде марша, да и задержка перед рассветом была слишком незначительной.

– Это хорошо, герр майор, потому что я только что видел М10. По фольварку барабанит наша артиллерия, и вот-вот к ней присоединятся панцергренадеры.

– Это русские, – с уверенностью сказал майор. – Никто другой не может там быть. Каковы ваши действия?

– Продолжаем движение. Если это действительно М10, то «хорниссе» справятся с этими пукалками без большого труда, а уйти русские не смогут, мы их уже обошли.

Германские танки шли геометрически правильным строем по черной богатой почве, урожай с которой был снят совсем недавно. Скорее всего, теми самыми людьми, которые жили в горящем сейчас фольварке, откуда отстреливались русские самоходки. Три десятка тяжелых танков не были той силой, которая может повернуть ход даже одного крупного сражения, но это было ядро истерзанной до десятков процентов былой мощи элитной дивизии, и в умелых руках они были способны на многое.

«Тигры» прошли через ряды скирд, правильными цепочками выстроенные на границе двух полей, и, снизив скорость, позволили подтянуться к себе бронированным транспортерам, полумесяцем охватывающим оба их фланга и спину. Такое построение, удобное для открытых пространств, живо напоминало строй германской рыцарской конницы в золотое время Средневековья: танки заменили закованных в броню конных латников, самоходки – пеших копейщиков, а пехота осталась просто пехотой – ландскнехтами германских княжеств, объединенных единой волей в Рейх.

Ганс-Ульрих ощущал все большую настороженность. Он кожей чувствовал опасность: как она сгущалась в воздухе, как по горизонту пробегали черные тени, исчезающие, если начинаешь глядеть прямо в ту сторону. Они продвинулись уже на три с лишним километра, но, за исключением оставшейся далеко позади отдельной части, зажатой среди пылающих строений, не встретили пока ни одного русского.

Склонившись на своем сиденье, Ганс-Ульрих еще раз провел пальцем с коротко обстриженным ногтем по нанесенному на карту маршруту, предназначенному его танкам. По данным ночной разведки, на том месте, где они сейчас находились, должны были быть русские легкие танки – лакомая и ценная цель для его «тигров». Позиции русских «ратш-бумов», которые сожгли несколько машин разведбата, располагались чуть севернее и не представляли угрозы для маневра немецких танков, если только русские пушки все еще оставались на том же самом месте.

По замыслу командования, танки должны были вклиниться между русским бронированным острием и более уязвимыми пехотными и тыловыми частями, поставив не слишком устойчивые в мобильном бою средние и легкие русские танки в опасное положение между основными силами дивизии с приданными им «хуммелями»[114] и его ударной группой из «тигров» и «хорниссе» с 88-миллиметровыми пушками. Отсутствие же русских частей в пределах видимости было плохим признаком – это означало, что они успели перегруппироваться, воспользовавшись предрассветной задержкой противника. Глупо. Ничего они, выходит, не выиграли, и выспаться он все равно не смог.

Командир батальона сунул в рот таблетку первитина, сильного стимулирующего средства, разжевал всухую, поморщился. Двигатели выли, гусеницы лязгали – танки, раскачиваясь, пробирались по полю, обрывающемуся в километре впереди редколесьем, сквозь которое просвечивала желтизна ноябрьской травы на следующем поле. Это был не запад Германии с ее лесами и не горы юга, на таких равнинах обороняться было сложно.

– Стой! – Ощущение опасности стало настолько сильным, что больше терпеть он не мог.

Танки остановились, за несколько секунд прекратив монотонное вязкое лязганье.

– «Барсук», я «Росомаха-один», продолжить движение вперед двумя группами по нашим флангам! «Росомахи» «два», «три», «четыре», перестроиться в клин, движение малой скоростью с максимальной осторожностью!

Ганс-Ульрих бросил микрофон коротковолновой рации и перелез к люку. Открыв замки, он осторожно поднял массивный броневой блин и высунул из люка голову и плечи.

Первым делом штурмбаннфюрер оглянулся назад – да, «тигры» с неторопливой грацией хищников перестраивались в соответствии с его приказом, вновь формируя боевой строй, подобный рыцарской коннице. Когда машины слева и справа почти поравнялись с ним, водитель включил передачу, и командирский танк тоже тронулся с места.

Ганс-Ульрих поднял бинокль, разглядывая небольшую рощицу, состоящую из тонких, кажущихся без листьев замерзшими и голыми осин. Оптика позволяла разглядеть даже отдельные стволы деревьев, роща была совершенно прозрачна, а над ней кружились бестолковыми кругами вороны. Метров восемьсот. Очень опасно, хуже не бывает. И уходить, главное, нельзя. Разве что пятясь.

Тщательнейшим образом танкист проглядел рощу справа налево и слева направо. Ни одного стеклянного отблеска, ни одной перебегающей фигуры.

– «Большой слон», я «Росомаха-один», прошу двухминутный огневой налет на полоску леса в квадратах сорок два Дора и сорок два Цезарь, замаскированная артиллерия. Мы в восьмистах метрах западнее, продолжаем движение.

Ждать опять пришлось недолго. Воздух забулькал, и вокруг рощи начали рваться тяжелые снаряды – спереди, сзади, в самой роще, поднимая всякий древесный мусор. По правде говоря, Ганс-Ульрих не ожидал, что дивизия так плотно будет его поддерживать. Видно, действительно дела плохи, если такое внимание оказывается запросам командира фронтовой части, и всего лишь штурмбаннфюрера. Будь так всегда…

Напряженность исчезла. В роще никого не было, там горел мокрый дерн – дымно, с треском. Вороны в полном ужасе пронеслись почти у него над головой, хлопая крыльями. Он проводил их взглядом, а когда повернулся назад, из земли, из-под деревьев уже замелькали вспышки выстрелов русских пушек, по ушам ударило визгом и свистом.

Идущий справа танк вздрогнул, блеснув из щелей ярким белым пламенем, тут же сменившимся густым масляным дымом.

– Огонь! – в ужасе завопил Ганс-Ульрих, захлопывая одновременно люк. – Вперед всем, огонь с ходу! «Росомаха-четыре», принять вправо, обойти рощу! «Барсук», подавляющий огонь! Вперед!

Снаряд то ли срикошетил от их лобового листа, то ли его просто не пробил, но лампы внутри танка лопнули, засыпав осколками закрывающие их сетки, и наступила темнота, прорезаемая лишь качающимися лучами света из смотровых щелей. Вокруг грохотало и трещало, пулеметы «тигра» мерно и налаженно работали, поливая что-то видимое членам экипажа, и Ганс-Ульрих наконец-то втиснулся под командирскую башенку, пнув по дороге британца.

Деревья, между которыми горело и рвалось, были уже почти перед ними, оттуда стегали в лицо выстрелы. Русские слишком близко их подпустили, с тридцатью танками так не шутят.

Командирский «тигр» ворвался в рощу.

– Пушка справа! – крикнул водитель.

Танк не успевал развернуть башню и ударил всем корпусом, подмяв орудие под себя. Они стреляли и давили, танк швыряло влево и вправо, раскачивая, как лодку в море. От подбоя брони отлетали крошки окалины, а через смотровые щели, бьющие его по лицу, Ганс-Ульрих видел, как вокруг метались фигуры и как пламя столбами поднималось со всех сторон.

– Влево! Башню стволом назад! Гони!

Они вырвались из рощицы с противоположной стороны, оставив позади разрушение и огонь, и он тут же начал разворачиваться, собираясь пройти вдоль тыла русских батарей, по крайней мере четырех на трехстах метрах, чтобы добить уцелевшие пушки.

Потом штурмбаннфюрер понял: что-то не так. Он был единственным, прошедшим русскую позицию насквозь, и не видел больше ни одного «тигра» позади.

– «Росомахи» «два», «три», «четыре», «Барсук», где вы? Доложите место!

В наушниках стояла тишина, не было даже треска статики. Крутанувшись в башенке, командир посмотрел вбок, где должна была болтаться антенна командирской рации. Но вместо нее теперь торчал лишь короткий обрубок.

– Пушка право двадцать – огонь!

Командир батальона повел свою машину вдоль ряда деревьев, сквозь которые просвечивали пожары, стреляя каждый раз, когда видел глубоко вкопанное в землю орудие, выставившее из капонира лишь ствол, обращенный на запад, откуда они пришли. Было невероятно, чтобы русские сумели за ночь так точно выбрать позицию и настолько глубоко закопаться в землю. Просто чудо, что они дали ему подойти достаточно близко. Впрочем, с большей дистанции лобовая броня башни и корпуса «тигра» в большинстве случаев не пробивалась – уж это русские должны были знать.

Роща кончилась, танк развернулся на месте, собираясь пройти таким же способом в обратном направлении, зачистив рощу пулеметами от последних ползающих, вжавшихся в землю солдат противника.

– Стой!

За краем деревьев Ганс-Ульрих углядел шевеление и решил рискнуть остановкой, чтобы рассмотреть его получше. «Свиная задница», – пробормотал он, что-то разглядев. Британец, слава богу, смолчал, потому что на его обычное «Что там?» танкист сейчас, не раздумывая, ответил бы ударом ногой в лицо.

За левым от них краем поля, ограничиваемым редкими деревьями, колыхался вертикальный столб дыма, поднимающийся из бронированной машины. Уцелевшая оптика позволяла разглядеть ее во всех деталях обтекаемой формы, чуть колеблющейся под горячим маревом пожара. Незнакомый танк, силуэтом чуть-чуть похожий на помесь «тридцатьчетверки» с «шерманом», но с заметно более крупной пушкой, наклоненной вниз.

– Назад!

Поняв, что засмотрелся, командир откинулся от панорамы, пытаясь понять, что теперь делать. Почва вокруг была вся изрыта танковыми гусеницами, буквально вся.

– Сможешь с кем-нибудь связаться?

Стрелок-радист отрицательно покачал головой, мертвенно-бледный в свете аккумуляторного фонарика. Вспомогательную рацию он опробовал сразу же, но она тоже молчала.

– В рощу, остановиться, не выходя из-за деревьев!

Он выбрал более или менее свободное пространство между двумя переломанными пушками, вокруг которых валялись, раскинув руки, мертвые фигуры в серых шинелях. Был риск, что кто-то из уцелевших русских артиллеристов или их пехотного прикрытия попытается подползти на расстояние броска гранаты, но эта позиция была нужна ему хотя бы на несколько минут.

– Чуть ближе!

Впереди открылось то поле, откуда они пришли, – теперь совершенно неузнаваемое, перепаханное воронками, уставленное горящими танками и бронетранспортерами. Слева, где крайним, почти вплотную к кромке рощи, стоял замеченный им дымящий русский танк, не было больше никого. Зато на всю ширину фронта атаки стояли мертвые танки его батальона – все еще догорающие, с вырванными катками.

Это была не просто артиллерийская засада, это была танково-артиллерийская засада. Русские подпустили их так близко еще и потому, что хотели дать увязнуть в скоротечном обмене выстрелами с минимальной дистанции, одновременно выводя свои танки им во фланг. Сожженный монстр слева был работой «Росомахи-четыре», которая должна была успеть развернуться; еще несколько подбитых, но внешне целых русских машин стояли перед ним как на ладони – метрах в семистах.

– Три цели слева сорок пять, наводить по ближнему, снаряд кумулятивный, не стрелять без моей команды!

Губы бывшего командира батальона скривила нехорошая усмешка. Русские его не видели точно так же, как он их не видел до этого. Ни одного движения вокруг не было. Русских танков не могло быть только четыре, и «тигров» было явно меньше тридцати… двадцати девяти. Но никто не двигался, не стрелял, не крутился, отбиваясь сразу от нескольких врагов. Тишина была абсолютной, только негромко трещало пламя и дергался на холостом ходу двигатель его собственного танка.

– Огонь… – Он подал команду шепотом, словно боялся, что его услышит кто-то посторонний.

Пушка рявкнула, выпустив снаряд, мгновенной вспышкой расцветший на бортовой броне неподвижного русского танка – ближайшего к ним из тесной группы стоящих треугольником подбитых машин. Тот не пошевелился, не взорвался, не загорелся, просто продолжал стоять, как стоял. Секунды шли мучительно медленно, хотя привод разворота башни выл на полных оборотах.

– Танк правее за ним – о-огонь!

Второй танк, по крайней мере, начал нехотя дымить. Ганс-Ульрих ощутил катящийся между лопаток холодный пот. Ситуация была сюрреалистичной. По-прежнему на затянутом густым плавающим дымом поле не было никакого движения. Они выстрелили по третьему танку, так же попали и так же ничего не случилось.

Медленно проведя оптикой по горизонту, задерживаясь на остовах узнаваемых боевых машин, он тщательно разглядывал дымящееся поле. Самоходки, бронетранспортеры, «тигры». Потом снова самоходки. Они стояли почти в том же строю, в каком он оставил их, когда ворвался, стреляя, в мертвую теперь рощу.

Между двумя абсолютно одинаковыми останками «тигров», внешне неповрежденных, но неподвижных, появилось какое-то шевеление. Пошатываясь, по полю шел человек, прижимающий руки к лицу. На нем был черный комбинезон, волосы тоже черные. Не отрывая рук, он наткнулся на дымящийся танк, его развернуло, и человек упал на колени, продолжая закрывать ладонями лицо.

– Назад! Назад! Назад!!!

Ганс-Ульрих понял, что если не закричит сейчас, то произойдет что-то ужасное, страшнее чего быть уже не может вообще никогда. Поэтому он и закричал то, что посоветовал ему кружащийся по часовой стрелке в глазных яблоках разум.

Танк дернуло, водитель на максимальной скорости вывел их задним ходом на восточную сторону рощи и рывком развернул машину на одной гусенице.

– Полная скорость! Курс на северо-восток, отходим!

Они как могли быстро отошли от рощи, из которой и из-за которой поднимались многочисленные столбы дыма. С этой ее стороны пейзаж был мирным: желтый выцветший луг, очередные скирды, тонкий ручеек, бегущий по дну неглубокого овражка.

Подумав, Ганс-Ульрих приказал забирать еще круче влево. Одиночный танк, даже тяжелый, в чистом поле не имел почти никакой боевой ценности, если ему приходилось действовать против других танков, а именно эта перспектива сейчас перед ними и стояла.

Очухавшийся наконец-то британский майор начал нудным голосом выведывать подробности произошедшего. Ганс-Ульрих с большим трудом сдержал желание влепить ему ботинком по потной морде, а потом с нежностью посмаковал мысль пристрелить майора и выкинуть его из машины. Но от этой светлой идеи также со вздохом пришлось отказаться.

– Über Schwere[115], – сказал он коротко, не отрываясь от оптики.

– Что? – переспросил майор.

Штурмбаннфюрер со вздохом подумал, что если после сегодняшнего дня в батальоне появится батальонсфюрер[116], то в этом будут виноваты не русские, а новые союзники Германии, пользы от которых пока как от козла молока.

Они потратили несколько часов, выбираясь из полей, ограниченных такими же рощицами, уставленных совершенно одинаковыми скирдами. С максимальной осторожностью обходя разбросанные там и сям небольшие хутора, Ганс-Ульрих в конце концов вывел свой «тигр» к позициям родной дивизии – туда, где она находилась с утра.

В нормальное наступление дивизия так и не перешла, поскольку делать это ей было нечем. Русские активно прощупывали ее устанавливающуюся оборону, пытались просочиться между отдельными, не связанными пока между собой опорными пунктами, носились по полям вдали на смешного вида двухосных бронемашинах и легких Т-70, которые как будто что-то вынюхивали, но исчезали при малейших попытках их собственной бронированной мелочи навязать им бой в африканском стиле, только на пашнях вместо барханов.

К громадному облегчению командира танкового батальона, сведенного из всех танков дивизии, выдержавших переход, в утренней мясорубке сумели уцелеть еще целых семь «тигров». Их экипажи смотрели на Ганса-Ульриха с его ребятами как на выходцев с того света – впрочем, взаимно. С ним танков стало восемь – полтора взвода, все-таки кое-что. Хотя, если подумать, что на дивизию…

Успели немного обсудить утреннее. Оказывается, его приказа развернуться вправо никто не слышал – видимо, антенну срубило еще до того, как они влетели в ту клятую рощу. Он, как выяснилось, своим рывком ушел из прицелов поползших из-за опушки, как крысы, русских танков.

Один из старых танкистов, воевавших, как и он, в первую русскую кампанию, подтвердил его мнение о том, что это были не КВ. Все, конечно, знали, что у большевиков появились новые тяжелые танки «Сталин», но, само собой, во Франции их до сих пор никто не видел. А тот, кто увидел, наверняка бы запомнил. Батальону все же удалось сжечь штук девять или десять машин, потом обе стороны поскорее разошлись, воспользовавшись густым дымом, в котором почти ничего нельзя было разглядеть, – это он уже застал. Весь кошмар длился минут десять, не больше.

Слава богу, чуть позже начали приходить новые сведения. Кто-то стоял подбитый в овраге, пара одиночек отползла в сторону от всех остальных и стояла под масксетями, опасаясь даже выходить в эфир, – прислали посыльного. На душе стало самую чуточку легче.

К полудню к позициям батальона подошли передовые части пехотной дивизии. Пехотинцы и танкисты с интересом посматривали на их замаскированные ветками закопченные танки, покрытые свежими ссадинами снарядных рикошетов.

Расположившийся неподалеку штаб танковой части прислал своего офицера, познакомились.

– Ганс-Ульрих Красовски.

– Фридрих фон Витгенштейн.

– Дрались утром?

– Было такое дело…

– С кем?

– Противотанковые пушки с трехсот-четырехсот метров и тяжелые «Сталины» с тысячи – тысячи двухсот, потом ближе. Мы потеряли больше половины безвозвратно, плюс штурмовые орудия.

– Хреново.

– Это уж точно.

Они оба закурили, чувствуя друг к другу спокойное расположение. Невдалеке, у раскинутой над столами и стульями маскировочной сети, британский майор церемонно раскланивался со щеголеватым гвоздем в американской танковой куртке.

– Ваш?

– Мой, – сумел улыбнуться командир батальона. – В моей машине просидел весь бой, героически помогал заряжать пушку. Не сомневаюсь, получит Германский крест в золоте, если его еще не отменили.

– А вы?

– У меня уже есть, – махнул рукой штурмбаннфюрер. «Яичницу Гитлера» из фронтовиков носили только полные дебилы. Такие, впрочем, тоже были, даже в СС.

Сзади ревели и подвывали моторы. Подходили колонны тяжелых грузовиков, останавливались поротно, оттуда группами выпрыгивали солдаты в полной выкладке – с ранцами, с винтовками, с болтающимися на бедрах сумками, флягами и ножнами. Приятно посмотреть.

– Откуда вас?..

Ему стало интересно, откуда действительно могла взяться такая ухоженная часть, причем явно ветеранская, посреди всеобщего разрушения.

– Голландия, Арнем, до того Италия несколько лет. Пополнились после сентября, с тех пор нас придерживали для чего-то крупного, даже странно.

– Угу. Этот тип знает?

– Разумеется. К нашим «пантерам» относится с полным презрением, явный тыловик. Я таких траками бы давил, не раздумывая.

– Я тоже. Дал бы в руки гранату или мину-липучку, так, для интереса, и посмотрел бы, как бы он повыпендривался. Этот англичанин хотя бы не трус, и то слава богу.

Пехота продолжала разгружаться, вытаскивала из кузовов машин длинные пулеметы, коробки с патронами. Всюду кипела настоящая, нужная деятельность, люди были заняты подготовкой к следующей атаке, которая, как сказал Фридрих, должна была начаться в три. Эсэсовские части кое-как определили позиции русских пушек, в основном на собственной шкуре, немного потеснили слишком уж вырвавшихся вперед и к часу отбили охоту «просачиваться» у настырных русских мотоциклистов.

Ганса-Ульриха позвали к рации, выставленной на козлы между машинами. Это был сам бригаденфюрер, его превосходительство, неглупый офицер, но слишком уж уставший от войны. Обласкав командира бывшего сводного батальона и пообещав ему награды и почести, он приказал ему присоединиться к трехчасовой атаке «пантер» в качестве ударного отряда с высокой долей независимости. В принципе, штурмбаннфюрер был согласен с тем, что эта атака имела хорошие шансы – при надлежащей артподготовке по разведанным целям, с авиационной поддержкой, с немедленным продвижением пехоты.

Ремонтники дивизии, которых было теперь больше, чем танкистов, уже присобачивали новые антенны на место срезанных осколками. Многочисленные снабженцы подавали в люк на крыше развернутой на борт башни снаряды, пополняя ополовиненный боекомплект.

Тем временем экипажи уцелевших машин сошлись вместе, разбирая по судкам горячее варево из котлов полевой кухни армейских танкистов, на вершине которой орудовал черпаком веселый ушастый повар в косо сидящей пилотке. Слышался гомон голосов – у новоприбывших пехотинцев явно было хорошее настроение. Танкисты отошли в сторону, присели на ствол поваленного дерева и начали не торопясь обедать.

Потом вокруг рвануло.

Это случилось без всякого предупреждения, без визга и рева, по которым опытный солдат может достаточно точно определить калибр падающего снаряда или мины и то, насколько далеко от него она упадет. Просто одновременно взорвалось все вокруг, воздух вспыхнул и тут же почернел, перечеркнутый летящими в самых разных направлениях крутящимися предметами.

Офицеров сшибло, опрокинуло назад, залив горячим супом, прямо перед носом Красовски шлепнулась оторванная в локте человеческая рука с надетыми на запястье часами. Воздух горел, сухой жар ослеплял и не давал дышать, по телу барабанили комья земли, и сама земля под животом и бедрами раскачивалась и подпрыгивала.

Лежащий рядом лицом к нему стрелок его танка лихо подмигнул командиру сначала одним глазом, потом другим. Штурмбаннфюрер удивился, поскольку каких-либо попыток шутить под таким огнем он ни от кого не ожидал. Но потом все стало ясно, потому что танкист подмигнул ему еще несколько раз подряд и начал, подвывая, приподниматься, совершенно определенно намереваясь бежать.

Коротким броском Ганс-Ульрих навалился на него, придавив к земле.

– Куда, урод, куда?! Лежать, сволочь! Застрелю!

По ним все так же барабанило, грохотало все вокруг, над головой проносились куски железа и поднятого с земли деревянного барахла. Потом тряска почти совсем прекратилась, взрывы ушли в отдаление, а вскоре исчезли совсем. Рядом кто-то пронзительно кричал на одной высокой ноте, периодически всхлипывая, чтобы набрать воздуха. Громко простучали сапоги пробежавшего человека, кто-то тащил в одиночку носилки, царапающие по земле свободной парой ручек.

– Помогите! Да помогите же! – прокричал молодой голос.

Красовски приподнялся, осторожно оглядываясь по сторонам. Земля была покрыта пеплом и щепками, обломки перевернутых козел и лавок были разбросаны по всей округе. Разбитая вдребезги кухня лежала на боку, повара нигде не было видно. Мертвые и живые, ползающие, дергающиеся еще тела в мышиного цвета шинелях были разбросаны вокруг как тряпки, без всякого порядка. Рядом кто-то стонал – глухо и утробно, как корова.

Ганс-Ульрих Красовски осмотрел своих – слава богу, все целы. И танки целы: ближайший снаряд рванул, наверное, метрах в тридцати, это машины выдержать могли. Горела лишь пара из рассредоточенных «пантер», но в целом бронетехника отделалась сравнительно легко.

Его взгляд наткнулся на лежавшего лицом вверх метрах в пятнадцати офицера, светлые волосы которого были залиты бурой от пыли кровью. Фридрих… фон Витгенштейн. Познакомились, называется.

Командир батальона, пошатываясь, встал. Рядом поднимались, отряхиваясь, его танкисты – такие же оглушенные, бледные, испачканные пылью. Раненый впереди перестал стонать, неожиданно замолчав, а кричавшего уже потащили на носилках. Танкисты прибывшей части, изумленно глядя вокруг, стояли небольшими группками, некоторые сидели на корточках, копаясь в телах мертвых.

Широкоплечий фельдфебель подошел к телу Фридриха, посмотрел почему-то вверх, присел на корточки, перевернул с натугой. Гансу-Ульриху показалось, что он щупает пульс на шее, но нет – просто отломал половину жетона и спрятал в нагрудный карман, поднялся, пошел к следующему.

Попытавшись сосредоточиться, штурмбаннфюрер Красовски возмущенно сбросил с плеча трясущую руку. Та не унималась, пришлось повернуться.

– Герр батальонскоммандер…

Немолодой майор с орденом на шейной ленте что-то говорил ему, не отпуская плечо. «Атака… Атака…» – послышалось Красовски сквозь бубнение. Тупо глядя на орден, он механически кивал, не понимая, чего тот хочет.

– …Поэтому в три тридцать вы со своими танками должны выйти на исходный рубеж. Вам понятно?

Ганс-Ульрих наконец-то уловил конец фразы, состоящей до этого из бессмысленных звуков, и поднял глаза на майора, судя по всему, командовавшего штурмовыми орудиями.

– Воздух!!! – ошалело заорали сзади.

Все попадали на землю, закрываясь руками, перекатываясь и ужом переползая под защиту танковых траков. Вокруг снова завыло и затрещало, так и не успевшая осесть на землю пыль накатилась сверху и полезла в ноздри, и только тогда он наконец понял то, что пытался уловить все последние минуты, когда его подбрасывало и трясло, когда ему мешал этот майор…

У русских тяжелые танки могут быть и в отдельных полках. Но когда ты сначала дерешься с тяжелыми танками, а потом попадаешь под залп реактивных минометов… Причем широкий, накрывший, судя по всему, позиции сразу нескольких скучившихся в подготовке к наступлению частей, эсэсовцев и только-только подошедших армейцев…

Это не разведка, это не отдельная бригада. Тяжелые танки и реактивные установки вместе, вне зоны прорыва долговременной обороны, могут у русских быть только в одной ситуации: это корпус.

Это наступающий танковый корпус.

Узел 5.2

13–14 ноября 1944 года

Русские рвались на запад, перемалывая одну германскую дивизию за другой. К тринадцатому ноября еще только-только начинавший формироваться фронт натянулся как струна, вытянувшись с северо-запада на юго-восток, и мог рухнуть в ближайшие часы. Командование союзными войсками в Европе не хуже немцев понимало, что, когда он лопнет, не выдержав перенапряжения, бронированные армады русских танков ринутся вперед на всем его протяжении, и остановить их будет уже невозможно.

Переговоры с германским главнокомандующим Кейтелем об условиях введения в бой союзных частей велись непрерывно, но американцы и англичане продолжали еще на что-то надеяться и непонятно зачем тянули время. Всем было ясно, что следует немедленно, не теряя ни дня, ни часа, принять окончательное решение: объединить силы полностью, интегрировав уцелевшие еще германские части в свою систему управления войсками, и попытаться сдержать русских хотя бы на юге Германии и Австрии.

В воздухе уже шли воздушные бои между американскими дальними истребителями и русскими «яками».

– Сегодня?

– Сегодня, – подтвердил командиру авиакорпуса генерал-майор, заместитель командующего ПВО страны и командующий ее авиацией.

Они который день работали не просто в одних и тех же штабных помещениях, а вместе, и уже научились хорошо понимать друг друга.

Корпус стоял под польским городом, носившим символичное название Зблево, километров на пятьдесят южнее Гдыни. Сюда стекался сейчас обширный поток информации об американской и британской тяжелой авиации, параллельно с таким же потоком, фокусирующимся в Москве.

Было пять часов утра; над огромным летным полем, уставленным десятками истребителей, стелился чуть светящийся туман, закрывающий бродящих между машинами людей почти до плеч. Скоро должно было светать.

– Не подкачают твои ребята?

Генерал-майор Осипенко обращался больше к себе, чем к комкору в звании полковника, второй месяц ожидавшему генеральского звания, но так его пока и не получившему. Ему ужасно хотелось, чтобы все надвигающееся на них оказалось горячечным бредом, возникающим в его воспаленном, скажем, тифом, мозгу. Очнешься себе на больничной койке, слабый, остриженный, и все вокруг спокойно и хорошо… Мечты идиота.

Корпус, сформированный на базе отдельного полка ПВО еще в августе, был укомплектован и натаскан так, как не готовили даже в предвоенное время. Никогда не воевавших пилотов в нем были считаные единицы, и те с «инструкторским» налетом. Остальные были уже обстрелянными летчиками, и хотя, за исключением самого Козлова, известных асов в корпусе не имелось, многие полагали, что, когда начнется настоящая драка, таковые вырастут сами собой, пусть и на костях менее удачливых.

В корпусе имелся один старый Ил-4, непригодный уже для фронта, но дававший летчикам отличную практику заходов и пилотажа на большой высоте с кислородными масками. Вопреки сложившимся представлениям, советские истребители вовсе не были настолько плохи на больших высотах. Просто им в большинстве случаев нечего было там делать, отдельные перехваты высотных разведчиков были редкостью. Тем не менее еще с сорок третьего кислородное оборудование и радио ставились почти на все выходящие с заводов машины.

Большинство поставленных для новых авиачастей ПВО истребителей были последних месяцев выпуска – и то и другое на них было отличного качества. Тактические замыслы высших штабов привели к тому, что корпуса имели смешанный состав и полки в них делились на ударные и эскортные. Первые должны были непосредственно бороться с четырехмоторными бомбардировщиками, а вторые – связывать истребители прикрытия.

Те из старых летчиков, кто еще помнил Халхин-Гол, с подозрением вспоминали тактические разработки для разнотипных машин перед «еще той» войной: скоростные И-16 связывают противника боем, а потом подходят высокоманевренные И-15 и сбивают всех, кто еще цел. Идея была, в принципе, правильная, но настоящие бои не оставили от нее камня на камне. Так и здесь, ко всяким наставлениям и теориям те летчики, которым предстояло идти наверх и драться, относились с философским спокойствием, рассчитывая больше на опыт и здравый смысл – свой и соседей.

Тем не менее в каждом корпусе было по два-три типа истребителей, что серьезно усложняло техническое обслуживание. Хорошо еще, что калибры боеприпасов не менялись уже почти год: 12,7 миллиметра, 20 миллиметров да 37 миллиметров – сотни ящиков таких патронов ждали своей очереди на складах полков. Ох, лучше бы «союзнички» не решились. Ну зачем им это, спрашивается, надо? До Москвы они собираются идти? Не пойдут: не идиоты. Не пускать советские войска в Берлин? Уже не выйдет: Берлин в таком глубоком котле, что соваться туда с запада – чистой воды самоубийство. Но ведь готовятся, шарят вокруг, щупают за коленку – дескать, может, сами сдадитесь?

Сдаваться никто не собирался. Корпуса и полки ПВО, обставившие фронт и ближний тыл сетью «Редутов» и более старых «Пегматитов»[117], постов наблюдателей и дальномерщиков, были изготовлены и накачаны на тему «защиты священных рубежей».

Американские и британские армейские ВВС пока действовали небольшими группами истребителей-бомбардировщиков и охотников лишь по фронтовым целям, скорее «пристреливаясь», чем действительно работая на полную мощь, и им вполне успешно противодействовала советская фронтовая авиация. Тяжелые бомбардировщики и истребительные крылья эскортных машин и те и другие пока придерживали, но и они явно дозрели до практического применения. Расценивая стратегическую авиацию как один из наиболее сильных своих козырей, можно было попытаться впечатлить русских одним хорошо поставленным ударом в тысячу-полторы машин, чтобы они осознали наконец, против кого имеют глупость выступать.

Так что надежды на то, что накатывающийся вал всеевропейской бойни сам по себе сойдет на нет из-за осторожности, если уж не благоразумия, сторон, не оправдались.

«Сегодня», – отстучал в два часа ночи радист, до которого только-только добралась информация, снятая со стола командира немецкой истребительной группы.

Радиограмма в пять слов. Позывные, высшая степень срочности, слово «сегодня», конец связи. Никаких лишних деталей не было, потому что бывшие союзники не баловали немцев большим доверием. Было бы чрезвычайно полезно иметь свою волосатую лапу собственно в разведке люфтваффе, неоднократно проявляющей невероятную осведомленность в планах американских воздушных армий. Но до нее, увы, добраться пока никак не удавалось.

Все же за шифровкой из источника в 6-м воздушном флоте люфтваффе последовали похожие сообщения из 1-го и 2-го флотов, из штаба воздушного флота «Рейх», позже из нескольких не имеющих прямого отношения к авиации источников. К четырем утра, когда американцы завтракали и проходили инструктаж, слово «сегодня» уже вовсю гуляло по проводам московских телефонов и заставляло дежурных корпусов ПВО будить своих командиров, техников и летчиков, а вместе с ними поварих, вооруженцев, шоферов, аэродромные команды.

К пяти тридцати, когда громадные стаи самолетов начали формировать строи последовательно секций, звеньев, эскадрилий, групп и крыльев, закрыв небо над Серебряной прожилкой[118] белыми звездами на правых плоскостях[119], русские были уже готовы.

Массированный дневной удар проводился силами тяжелой бомбардировочной авиации 8-й воздушной армии США по польским и восточнопрусским портам и железнодорожным узлам. Немцы, оповещенные за пять-шесть часов, пропустили стокилометровую колонну «крепостей» вдоль своего побережья, сопроводив ее эскортом из всего нескольких десятков истребителей, своего рода почетным караулом. Полудюжина реактивных Ме-262 с воем прошла вдоль строя американских «тандерболтов», пилоты которых не проявили никакой реакции, мучительно пытаясь загнать застарелый ужас как можно дальше в глубину сознания. Отвалив, самолеты гуннов ушли к береговой черте, но над Данией американцев встретили «яки».

Как было сочтено в ходе выполненного в тот же день поверхностного анализа, русские все поставили на один впечатляющий удар, стянув к северу, наверное, большую часть своей истребительной авиации. Шедшие в голове американской колонны «мустанги» выложились полностью, проявив себя с самой лучшей стороны. Выбивая русских одного за другим, они сами, однако, понесли тяжелые, неожиданные потери, и к моменту подхода к Борнхольму контроль над ситуацией был ими почти полностью утрачен.

Именно тогда на тихоходные бомбардировщики набросились «лавочкины», на первый взгляд похожие на английские «спитфайры», и, что было еще хуже, тяжелые варианты «яков» – с вооружением, включавшим помимо пушек еще и реактивные снаряды. «Тандерболты» исчерпали свой боезапас, пытаясь защитить ведомые эскадрильи, но зону отсечения над морем, как оказалось, контролировали звенья двухмоторных Пе-3, и было слышно, как кричат те, кого они поймали.

Русские большими группами атаковали одну из эскадрилий с края колонны и только после полного ее уничтожения выбирали следующую цель. Психологический эффект этой простой тактики был огромен – все частоты связи отдельных авиагрупп оказались забиты воем гибнущих экипажей.

Не дойдя сто километров до Кенигсберга, американцы повернули назад. Поврежденные бомбардировщики, дымя форсируемыми моторами, пытались удержать строй, что давало им шансы на спасение, но один за другим самолеты с зафлюгированными винтами выскальзывали из хвоста колонны, оттягиваясь назад, где их ждала неизбежная смерть. Многие пилоты концевых машин строя групп плакали, оглядываясь на исчезающие в облачной дымке позади беззащитные силуэты отставших бомбардировщиков.

Нескольким поврежденным «крепостям» удалось дотянуть до Голландии, Бельгии и даже до Франции, около десяти самолетов сели в Швеции, где их экипажи были интернированы. Потери отдельных авиагрупп были чрезвычайно тяжелыми, особенно среди находившихся в голове колонны; некоторые эскадрильи были выбиты полностью. Всего погибло свыше полутора сотен «летающих крепостей» и «либерейторов» и ненамного меньшее число истребителей сопровождения, на которых русские обращали особенное внимание.

Пилоты вернувшихся истребителей утверждали, что им удалось нанести русской авиации серьезный урон – это полностью подтвердилось при проявке пленок их фотопулеметов, – но реальное значение этих потерь для противника оценить было невозможно.

Командование ВВС США внутренним циркуляром объявило о временном прекращении налетов на оккупированную русскими территорию: до полного уяснения политических аспектов новой войны такие потери не оправдывались никакими военными успехами. К датскому побережью несколько раз вылетали скоростные разведчики F-5E «Лайтнинг», но четыре машины исчезли одна за другой, и их вылеты тоже пришлось прекратить.

К полудню тринадцатого ноября русские, сбросив в море остатки германской 15-й армии Зангена и оттеснив 2-ю английскую армию, достигли Эмдена и вышли на границу с Голландией. Южнее их продвижение замедлилось: армии увязли в сложных маневренных боях в густо пересеченном реками промышленном районе. Но в этот же день в качестве меры устрашения советская авиация нанесла дневной удар тяжелыми бомбардировщиками по Эрфурту – в лучших традициях ранних люфтваффе или самих американцев и англичан.

Средних размеров город, не имеющий столь мощной системы ПВО, как, скажем, Мюнхен или Штутгарт, пал. Несколько сотен Ер-2 и «бостонов» под прикрытием «яков» с увеличенной дальностью действия обрушили на него фугасные и зажигательные бомбы, за сорок минут превратив улицы в сплошное пожарище, из которого поднимался вертикально вверх крутящийся огненный смерч. Повторение Ковентри, пусть и в уменьшенном масштабе, заставило многих на Западе задуматься о разносторонности боевых возможностей советской авиации. которая ранее считалась слабой, плохо подготовленной и вообще неспособной противостоять сильнейшим ВВС мира.

На земле пилоты советских истребительных полков, прилегшие невдалеке от своих машин, заполняли формы на боевой вылет. Взлет в семь двадцать, набор высоты (десять с половиной километров) – к восьми ноль пяти. Положение других формирований относительно их собственного. Управление. Наведение по радио с поста радиолокации. Первый заход. Второй заход. Набор высоты. Отчет по тому, что видел, отчет по тому, что думаешь. Объем писанины не ограничен, и можно быть уверенным, что ее прочтут все, кому положено, и с максимальным вниманием.

В тех частях глубинной ПВО, которые нацелены на противодействие тяжелым бомбардировщикам, может быть только один вылет в день, но его хватает выше крыши.

– Лучше бы я в ударной группе оставался… – Невысокий полноватый летчик, не похожий на пилота-истребителя, но воюющий именно в истребительной авиации уже третий год, говорил в небо, даже не трудясь вернуть в нормальное положение закатившиеся под веки зрачки – не было сил. За вылет он потерял килограмма три вместе с потом. – Два таких вылета, и буду выступать за ВВС рулевым на «восьмерке». Или жокеем. Оторвут с руками…

– Сначала здесь задница оторвется… От перегрузок. Ох…

Его ведомый лежал в полуметре, раскинув конечности наподобие креста Андрея Первозванного. Болели каждый сустав и каждая связка – он даже и не знал, что их так много в организме.

– Руки бы поотрывал тому, кто трепался, что у «мустангов» на перегрузках оружие отказывает… Засунул бы его к себе за бронеспинку, и пусть бы служил пулеулавливателем, трепло базарное. Не помнишь, кто это был?

– Не… Ничего не помню… Помню, что меня Николаем родители назвали, а кто такие, зачем – уже не помню… Ой, мама…

– Вот именно…

Они полежали еще минут пятнадцать, совершенно молча, остывая и расслабляясь. Подошел адъютант полка, собрал бумаги, молча прикурил по папиросе, всунул в рот каждому.

– Благодетель… – блеющим голосом проговорил комэск. – Водички принеси холодненькой, не сочти за труд. А то сдохну.

Адъютант, повоевавший на «яках» летчик, кисть которого была в свое время исковеркана пулей немецкого крупнокалиберного пулемета, не обидевшись и не возмутившись, кивнул.

Через пять минут к лежащим офицерам подбежала худенькая девушка с погонами младшего сержанта, прижимающая к груди глечик с молоком, обернутый коротким полотенцем. Оба летчика только застонали, приподнимаясь.

Молоко было холодное, невероятного вкуса. Струи, протекающие между лязгающими до сих пор зубами, стекали за расстегнутый воротник гимнастерки, на бочкообразную грудь капитана – сержантша засмотрелась. На высоте было минус сорок или пятьдесят, не спасали ни унты, ни шерстяное белье в три слоя, ни обогрев кабины, ни спирали термокостюма, шнур от которого втыкался, как пуповина, в гнездо на борту «яка».

В среде высотников ходила легенда о северянине-торпедоносце, у которого уже на боевом курсе мелким осколком замкнуло нагревающую спираль на спине, и он сумел добраться до нее, только завершив заход и выйдя из-под огня, получив ожоги, мало совместимые с летной карьерой. Другая страшная история была про истребителя-перехватчика, который обмочился, когда на него внезапно сделали заход посреди чистого неба, и ему сожгло закоротившей спиралью кожу на бедрах (и хорошо еще, что не кое-что другое).

Несмотря на эти страсти, американский ленд-лизовский термокостюм считался даром судьбы. Перенести минус пятьдесят по Цельсию, как и оттаивание после него, ни один человек без крика не мог, несмотря на весь антураж и гонор «кондовых сибирских мужиков». Не тот уровень.

Капитан наконец-то оторвался от глечика с молоком, кивнул головой на ведомого, делающего глотательные движения кадыком. Сержантша быстро приняла, передала лейтенанту, не дав ему сделать ни одного лишнего движения.

– Как там, в штабе? – вопросил комэск, растягивая гласные, как человек, которому и лишнее-то слово в тягость.

– Пишут, считают.

Младший сержант смотрела на капитана со смесью ужаса и восхищения. По фронтовой привычке комполка вывел радиообмен на динамик, подвешенный на сосне чуть в стороне от штабного угла. Туда после взлета стеклись техники и аэродромщики, дело у которых на ближайший час оставалось только одно – ждать. «Чтобы знали», – объяснил командир сурово-подозрительному по определению особисту.

Под его бдительным взором ни разу не поднимавшиеся в воздух, кроме как в чреве «дугласа» при последнем перебазировании, технари и сжавшиеся за их спинами аэродромные девчонки получали достаточно полную картину произошедшего в воздухе, от первого «Твою мать!» летчика, увидевшего строй «крепостей», до облегченного «Сели…» последнего из оставшихся в живых, вернувшегося на свой аэродром.

Зрелище протянувшейся на всю видимость вереницы «коробочек» американских бомбардировщиков ввергало в ступор. Двенадцать «летающих крепостей» либо идущих в нижнем эшелоне «либерейторов» составляли одну эскадрилью. Три эскадрильи – тридцать шесть машин – составляли группу; две или три группы – крыло из семидесяти двух или ста восьми бомбардировщиков, построенных косым трехмерным ромбом, способным встретить сотнями стволов атаку с любого направления. И такие «коробочки» шли и шли, как фаланга гоплитов, с запада на восток – насколько хватало глаз.

На обычной войне действия одного летчика, каким бы он выдающимся асом ни был, не имеют почти никакого значения. Даже сбившие за два-три года войны до полусотни вражеских самолетов асы фактически не оказывают на ход войсковых операций никакого влияния, и только постепенное накопление на каком-то участке невосполнимых потерь с течением времени может привести к явному результату. Точно так же, когда корпус выбрал себе американское бомбардировочное крыло, не слишком прикрытое истребителями, и начал заходы на него, отдельные сбитые или вывалившиеся из строя «крепости» уменьшали оборонительную мощь противника совсем ненамного. Несколько «яков» сбивалось в каждой атаке – в обмен на повреждения, которые огромные и живучие четырехмоторные машины получали от их огня.

Слава богу, все пилоты имели строгий приказ: будучи подбитыми, не пытаться спасти машину, а покидать ее с парашютом. Это снимало часть груза ответственности с плеч летчиков, самолеты которых были почти не защищены. Заводы выпускали достаточно моторов и планеров, чтобы пополнять воюющие полки, но брать опытных летчиков было уже неоткуда – резервы фронтов были выскоблены до дна.

После второго захода – сверху вниз и сзади наперед через четкий строй бомбардировщиков – первая эскадрилья оказалась над поднимающимися откуда-то снизу «мустангами» и с облегчением занялась своей прямой обязанностью. Драку с тремя-четырьмя десятками американских истребителей летчики полка восприняли как подарок неба. Это было более благодарным занятием, чем бессмысленные атаки на застилающие небо порядки бомберов, которым вооружение легких «красавиц» было как слону дробина.

Если два остальных полка корпуса, вооруженные Як-9Т с 37-миллиметровой пушкой и «эрэсами», имели хорошие шансы сбить В-17 несколькими удачными попаданиями, то единственная 20-миллиметровая пушка Як-3 вкупе с парой крупнокалиберных пулеметов должна была поливать даже одиночный бомбардировщик, как из шланга, чтобы чего-то добиться. С истребителями все было понятнее и проще: высота, скорость, маневр, огонь. Зашел в хвост – сбил. Дал зайти в хвост себе – прощайся с жизнью. В стремительных серебристых «мустангах», раскрашенных кольцами и квадратами, было много общего с советскими «яками», как есть много общего в силуэтах акулы и дельфина, выточенных эволюцией ради единой цели – подвижности.

Разделившись сначала на звенья, а потом на пары, американцы приняли навязанный им бой, вовсе не пытаясь, вопреки стандартной тактике советских истребителей, обязательно сорвать атаку на свои бомбардировщики. У бомбардировщиков была своя работа, у истребителей была своя. Бой шел на равных, долгий и упорный; новичков в нем, похоже, не было ни с одной, ни с другой стороны. Истребители крутились, переворачивались; стреляя, пикировали друг за другом, иногда до самой земли.

У капитана отказало сразу все оружие, и он потерял секунды, пока на ощупь, не прерывая каскад фигур пилотажа, искал тумблер дублирующей цепи предохранителей. За это время к нему в хвост зашла американская пара. Ей хватило бы и одной секунды, чтобы его сшибить, но по «мустангам» очень вовремя шарахнул его ведомый – не попав, но заставив уйти вниз. Теперь они сами спикировали за этой парой, непрерывно оглядываясь, чтобы сзади снова никто не пристроился.

Променяв высоту на скорость, «мустанги» разогнались до совершенно невероятных скоростей, но капитан с ведомым, открыв рты и мыча от непереносимой боли в ушах, висели у них на заднице, как пара легавых на хвосте у лисы.

– Крылья! Крылья! – орал лейтенант, согнувшийся в своей кабине в ожидании треска, которым будет сопровождаться разрушение конструкции «яка».

Американцы начали выходить из пикирования на двух тысячах метров, по-прежнему держа строй. Комэск сам не был уверен, отвалятся у его машины крылья или нет, но раз не отвалились у «мустангов», то должны выдержать и у «яков». Медленно и аккуратно, миллиметр за миллиметром, он выбирал на себя ручку управления, уменьшая угол, под которым разогнавшаяся машина неслась к покрытой черными полосами уже различимых деревьев земле. Чуть дрогнет кисть руки – и все: последнее, что услышишь в жизни, будет треск лопающегося металла…

Они вышли из пике в трехстах метрах от земли, почти без просадки, аккуратно, как в аптеке. «Мустанги», пилоты которых, видимо, плохо соображали после перегрузок, уже начали полого набирать высоту. Используя резерв скорости после пикирования, советским истребителям удалось сблизиться с ними на четыре десятка метров. Капитан даже не оглянулся, а коротко скосил глаза вправо – ведомый шел на своем месте, только чуть пониже.

– Твой правый, я левый, и вправо! – успел крикнуть он.

И оба одновременно открыли огонь по плавно перемещающимся в прицелах самолетам. У них было на это полсекунды, потом дистанция сократилась так, что обоим пришлось резко взять в сторону, чтобы не столкнуться в воздухе. Резко развернувшись, оба «яка» снова зашли американцам в хвост, расстреливая истекающие белым дымом машины, уже валящиеся вбок.

Потом произошел эпизод, который заставил капитана несколько смутиться. Он открыл огонь из пулеметов, чтобы активировать фотопулемет в крыле, и четко видел, как пули раздирали обшивку падающего «мустанга». Уже можно было выходить из пике, но он продолжал держаться за американцем, давая короткие очереди толчками большого пальца на кнопку электроспуска. С вражеского самолета вдруг сорвался сброшенный фонарь кабины, улетевший влево, и летчик, как чертик из табакерки, высунулся наружу, приподнимаясь на локтях. В это мгновение в «мустанг» вошла последняя очередь, и летчика вновь вдернуло внутрь. Войдя в штопор, самолет ввинтился в землю, в одной вспышке превратившись в полыхающее месиво металлических листов.

Второй истребитель рухнул в километре, его пилот успел выпрыгнуть. Если бы не слишком маленькая задержка, выставленная на фотопулемете, капитан не стал бы стрелять по обреченной машине, и летчику, возможно, хватило бы высоты спастись. Комэск не испытывал большого стыда или чего-то в этом роде – просто некоторую досаду. Убивать непреднамеренно на такой огромной войне было глупо…

– Никола, к штабу зовут.

Задремавшего уже капитана подергал за рукав старлей из его эскадрильи. На ходу протирая глаза и удивляясь, как он мог уснуть в такую холодину под открытым небом, он пошел в ту же сторону, куда тянулись, вяло обмениваясь взмахами рук, остальные. Полк потерял шесть человек и десять самолетов, на его счет были записаны один достоверно сбитый В-17 и семь «мустангов». Фактически баш на баш.

– С почином всех…

У командира, не участвовавшего в вылете, был такой же усталый вид, как и у всех остальных.

– Мерси, – вяло отозвался один из летчиков.

Остальные даже не нашли в себе сил засмеяться.

– Звонили с корпуса, Литок со сломанной ногой лежит у них… Сима имеет пулю в бедре и тоже, таким образом, из дела выходит. Значит, завтра пойдут трое стажеров и я. Технику из корпуса перегонят…

– Как остальные? – поинтересовались негромко.

– По-разному… Парашюты по всему небу висели. Поляки двоих американцев дубьем забили.

– Обалдели совсем.

– Да нет, сами подумайте: они немцев за пятки кусали до крови столько лет, а тут только вроде ярмо скинули с себя, так их снова бомбить начинают. «Освободители». Ясно, звереет народ. Странно, что в ПВО польских частей нет…

– Правильно, что нет. Кто знает, чего от них ожидать!

– Брось, поляки не первый месяц уже летают.

– Вот и пусть летают. Только от нас подальше.

– В девятьсот седьмом ИАПе лейтенант «крепость» с концами таранил.

Командиру полка не понравилось направление, которое принял разговор, и он поспешил сменить тему.

– Жив?

– Нет, насмерть. Осипенко обещал к Герою представить посмертно.

– Зря он…

– Кто знает… Может, ранен был или с управлением не справился. Сейчас не сорок второй.

– Все равно зря. Бывает, когда действительно надо, как Талалихин, но тут, наверное, не тот случай…

С этим можно было поспорить. Успевшие несколько отвыкнуть от масштабных воздушных боев американцы были весьма впечатлены действиями советской авиации, и особенно настойчивостью и агрессивностью советских пилотов в бою.

Система ротаций, призванная держать перед носом американских экипажей сладкую морковку возвращения домой, привела к тому, что сокрушившие люфтваффе истребительные асы или разъезжали по стране с кампаниями по продаже бумаг военных займов, или служили инструкторами в учебных полках. Некоторое количество пилотов со значительным опытом воздушных боев находилось на инспекторских или штабных должностях в действующей армии, и лишь очень немногие – в должностях командиров эскадрилий, непосредственно связанных с боевой деятельностью.

Тем не менее летчики американских истребительных частей искренне считали себя лучшими в мире. И несколько совершенных за день таранов потрясли их не меньше, чем сам факт того, что советские ВВС способны драться с ними на равных.

Бомбардировочные эскадрильи нередко несли тяжелые потери, но в последние месяцы – почти исключительно от зениток. Как стало ясно из отчетов, представленных командованием люфтваффе после «сепаратной капитуляции» (термина, позволяющего законникам говорить о соблюдении касабланкских принципов[120]), немцы накапливали силы для Grosse Schlag – удара по бомбардировщикам двумя тысячами истребителей. Такой удар должен был нанести 8-й воздушной армии высокие одномоментные потери, заставившие бы ее прекратить операции на длительное время. Считалось, что к такому может привести потеря пяти тысяч членов экипажей за один вылет.

Примерно то же самое совершили вместо немцев русские, подняв в воздух свыше двух тысяч истребителей. По ценам конца сорок четвертого года один В-17 стоил около двухсот сорока тысяч долларов, В-24 – почти триста семьдесят тысяч. Русские цены в рублях сравнивать с долларами было сложно, но две-три сотни сбитых тринадцатого ноября «яков» и «лавочкиных» были в целом адекватны «мустангам», стоившим пятьдесят одну тысячу, и «кингкобрам», стоившим сорок шесть. Не нужно было иметь бухгалтерское образование, чтобы сосчитать, что прежняя тактика войны в воздухе против русских чисто с финансовой точки зрения делалась невыгодной. Следовало придумать что-то иное.

* * *

Свои пять копеек в виде трети миллиона долларов объединенному командованию сэкономил пилот шестой эскадрильи «Чапаева», встретивший на пятьдесят шестой параллели патрульный противолодочный «либерейтор», взлетевший с ирландского побережья. Официально Германия, конечно, капитулировала, но командиры субмарин были хозяевами собственной судьбы. Поэтому несколько из них, по согласию с командами, решили прорываться в Южную Америку, вместо того чтобы добровольно отправляться в концлагеря под надзор британцев.

Выходом было бы затопить лодки у родных берегов, как капитулировавший Флот открытого моря в Скапа-Флоу после поражения в Первой мировой. Но новые хозяева мира объявили, что попытка уничтожить собственные корабли будет караться как военное преступление, и потрудились довести эту информацию до всех лодок в море, зашифровав донесение положенным по времени кодом. Когда шифровальные машинки выдали в центральных постах подводных лодок это сообщение, подписанное адмиралом Муром, многие немецкие командиры осознали, что в Норвегии им делать нечего.

Патрульные самолеты имели инструкции топить лодки, направляющиеся на юг, и пропускать, облетев, те из них, которые, подчиняясь приказу, двигались в надводном положении на север и запад. Самолеты несли обычное вооружение, и летчики тщательно обшаривали океанскую поверхность радарами и биноклями, разыскивая последних отчаянных «мальчиков Деница».

К чему экипаж одной из таких машин не был готов, так это встретить посередине Атлантического океана одиночный истребитель с двигателем водяного охлаждения. К счастью для советской эскадры, оказавшейся далеко в стороне от маршрута В-24, старший лейтенант Кутахов, выполняя свой первый в походе разведывательный полет в поисках чего-нибудь полезного, заметил англичан первым.

Воздушная война над морем имела свои особенности. Заметить идущий над водной поверхностью самолет, находясь выше него, было чрезвычайно сложно. Другое дело, если его силуэт проецировался на фоне неба. «Либерейтор» был, однако, крупной машиной, да и сам капитан имел задачу поиска надводных целей, поэтому за всем, что находилось ниже него, он наблюдал особо пристально. Англичанин делал, видимо, то же самое, не ожидая опасности сверху.

Теоретически к нему можно было попытаться подобраться поближе, рискуя нарваться на прицельную очередь в упор, когда стрелки наконец заметят противника. Но связываться в одиночку с хорошо защищенной машиной, вполне способной за себя постоять, старшему лейтенанту очень не хотелось. Полет над океаном на колесной машине был опасен сам по себе, а тесный контакт с крупнокалиберными пулеметами бомбардировщика в двухстах милях от родной взлетной палубы имел знак равенства с графой «пропал без вести». Никто и не узнает, что с ним случилось, потому что нарушить радиомолчание он имел право только в случае обнаружения целей, которые не будут ждать его возвращения на «Чапаев».

Уйти и не рассказывать никому? Атаковать и положиться на везение? Мучаясь и раздумывая, старший лейтенант все же ушел в сторону, подальше от взгляда не вовремя поднявшего глаза вверх стрелка.

Через два с половиной часа его Як-9ДД с крупной белой тройкой на фюзеляже сел на палубу авианосца. Проделав все положенные послепосадочные процедуры, старлей выскочил из кабины на крыло и спрыгнул вниз. Не дожидаясь помощи механиков, он сбросил парашют и трусцой побежал навстречу подходящему комэску-шесть.

– Нормально всё?

Тот был спокоен, хотя несколько насторожился при виде бросившего свою машину вернувшегося из полета разведчика. Обычно летчики оставались в кабинах вплоть до спуска их машин в ангар.

Старший лейтенант наклонился к его уху и шепотом произнес несколько слов.

– Где? – спросил командир эскадрильи, протягивая ладонь.

Старлей раскрыл планшет и показал на жирную стрелку под желтоватым целлулоидом – место, где он встретил патрульный самолет, его курс и подписанную рваным курсивом высоту.

– К хозяину, – подумав, сказал комэск. – И к Осадченко. С докладом. Медленно и спокойно.

Они поднялись в комнату инструктажа, пустую сейчас, обвешанную плакатами с самолетными силуэтами и таблицами технических данных. Сняв телефонную трубку, майор через оператора связался с Покрышевым, и тот через десять минут подошел к ним.

– Ну что? – спросил командир авиагруппы, закрыв за собой дверь.

Расстелив на столе карту, старший лейтенант во второй раз показал место, где он встретил англичанина, и объяснил причины, по которым не стал с ним связываться. Балтийцам была известна история, когда командир подводного минного заградителя был обвинен своим военкомом в трусости за то, что не захотел обстрелять из своих скромных пушек вражеский порт. Старлей надеялся, что с ним такого не случится, но некоторые сомнения все же имелись, и он с тревогой следил за сменой выражений на лице полковника.

– Правильно сделал, – наконец сказал тот. – Нам он не помеха, а тебя сшибить бы мог. И тревогу поднял бы не вовремя. Сейчас-то все тихо. Надводников никаких не видел?

– Нет.

– А подводных лодок?

– Тоже нет. Вообще за весь полет никого, кроме этого «либерейтора».

– Плохо… Горючку жжем со страшной силой, а толку ноль. Завтра еще по вылету, и всё. Попрошу адмирала, чтобы КОРы гонял больше, чем нас, командир с этим тоже согласен.

– Ну, ни одной капли из своей горючки мы пока не сожгли.

– И это верно.

«Чапаев» действительно пока заливал в баки разведчиков только бензин из принятых на ангарную палубу бочек – бомбы замедленного действия, ждущей единственного раскаленного осколка, чтобы прикончить корабль. Таковы были компромиссы, на которые пришлось пойти для того, чтобы приспособить корабли для океанского похода. Топливо взяли в такой перегруз, что в первые двое суток после выхода волны свободно перекатывались через полубаки, заливая ледяной водой помещения под ними. Но все три корабля вырабатывали в первую очередь мазут из носовых цистерн, и постепенно, одновременно с улучшением погоды, их мореходные качества стали приходить в соответствие с нормой.

Информация о замеченном Кутаховым самолете была доложена сначала командиру авианосца, а затем командующему эскадрой. К этому времени прошло уже три часа с момента их встречи над водной пустыней, и никаких тактических последствий это событие не имело. Но к вечеру Левченко выдал «рекомендацию» для «Чапаева» – быть готовым к встрече следующего противолодочного, как правильно было понято, «либерейтора» с бортовым радаром. И всем кораблям – усилить наблюдение за воздухом, как с помощью технических средств, так и визуальное.

Левченко целенаправленно искал в Атлантике американский или британский войсковой или смешанный конвой с неизвестным индексом, неизвестным составом охранения и вообще одним большим неизвестным. Единственным показателем, который удалось узнать советскому командованию, было наличие в его составе бывшего лайнера «Аквитания», ныне войскового транспорта, доставившего двадцать восьмого октября из Нью-Йорка в Гринок 422-й и 424-й полки американской 106-й пехотной дивизии и теперь возвращающегося обратно – за новым пополнением для американских войск, несущих значительные потери в Центральной Европе.

Перехватить и утопить войсковой транспорт всю войну было звездной мечтой любого моряка, но такой успех являлся маловероятным, поскольку завеса секретности, окружающая переброску военных частей морем, сбоев практически не давала. Да и охранялись подобные конвои весьма сильно. Так что оставалось надеяться на некоторый шанс обнаружить пустой войсковой транспорт с легким охранением, направляющийся, предположительно, с эскортом эсминцев прямо в Гудзонов залив.

Вообще северная треть Атлантики между Ирландией и Ньюфаундлендом должна была кишеть идущими в разных направлениях конвоями, отдельными транспортами, эскортными кораблями из состава противолодочных поисково-ударных групп, но ничего этого пока не было видно. Спускающиеся к югу советские корабли находились посреди простирающегося на сотни миль водного пространства без единого клочка суши. Проскальзывающие по их поверхности сделанные из стали искусственные куски земной тверди были преходящими, существующими секунды по меркам громадного вечного океана.

Начиная с четырнадцатого ноября, когда эскадра пересекла пятьдесят пятую параллель – широту Ньюкасла и Каунаса, – началась настоящая работа для экипажей гидросамолетов. На «Советском Союзе» их было четыре, на «Кронштадте» – два, и еще перед рассветом окрашенные в бело-голубой цвет снизу и темно-синий сверху машины были выпущены в воздух.

Каждый запуск с катапульты был непростым и опасным событием, собиравшим в мирное время на крейсерах немало зрителей. Цикл подготовки, пройденный эскадрой, сделал такие запуски более или менее рутинными, и утренний не отличался от них ничем, кроме массовости: все шесть самолетов ушли в небо в течение получаса, широким веером покрыв южную часть горизонта, разрубленную пополам просвечивающими косыми лучами солнца. Бомб они не несли, используя сэкономленные десятки килограммов как «плату за проезд» на еще несколько десятков миль.

Слетали они, однако, безрезультатно и вернулись к тому моменту, когда эскадра насчитывала не три, а уже четыре корабля. Левченко, рассчитывая все же на перехват крупного конвоя и неизбежную после этого гонку со временем, вывел их к «Бакинскому комсомольцу», собираясь пополнить уже почти наполовину израсходованные на авианосце запасы топлива. Нелегкие манипуляции с подвешенными на грузовых стрелах шлангами, передаваемыми с борта на борт на малом ходу, были несколько раз отработаны в Финском заливе. Но океанское волнение, хотя и умеренное по местным меркам, довело процедуру до пытки.

На одну только передачу всех шлангов на «Чапаев» ушло почти сорок минут – вдвое больше, чем положено по нормативам, в свое время успешно сданным и принятым. Топливо авианосец принимал четыре часа, заметно осев. Каждую секунду этого времени, стоявшие наготове, поглядывавшие на мостик матросы готовы были быстрыми движениями разводных ключей свинтить шейки переходников, по которым в цистерны бывшего легкого крейсера перекачивался густой флотский мазут.

К двум часам дня «Чапаев» закончил, и его место по борту «Комсомольца» занял линейный корабль. На двух других выделенных для операции танкерах имелось оборудование для дозаправки одновременно двух кораблей, побортно, но как раз этот танкер был исключением. «Кронштадту» времени до захода солнца не хватило, а включать палубное освещение никто, разумеется, не собирался. Вместо этого эскадра сбавила ход, идя на юг вместе с танкером, чтобы продолжить дозаправку утром. В темноте его низкий силуэт был похож на авианосец, что могло вдобавок отвлечь подводную лодку, случись она рядом.

Так закончился день четырнадцатого ноября в месте, где не было других ориентиров, кроме иногда просвечивающих через редкие разрывы в облаках звезд.

Узел 5.3

15–16 ноября 1944 года

– Ватаси ва… Тама сика ни… Будо-ося о номимасен. Будо-ося о намимасен. Будо-ося…

– Задолбал.

Обычная жизнь в каюте младшего начсостава, переделанной из четырехместной в шестиместную, когда пространства перестало хватать.

– Что это значит-то?

– «Я только иногда пью вино». – Евгений посмотрел со своего места с некоторым смущением.

– Вино!

Штурманы оживились.

– Вино – это хорошо!

С этим тезисом никто спорить не стал.

– И пиво – это тоже очень хорошо.

Как говорил Остап Бендер, и против этого тоже нет возражений.

– Евгений, как будет «пиво»?

– Бийру.

Молодец! Даже в книжку не заглянул… На какие мысли это наводит?

– На совершенно определенные…

– О пиве…

– Нет! О том, из-за чего Евгения поперли с «Коммуны». Евгений, ты любишь пиво?

Молодой штурман, имеющий к двадцати семи годам больше ходовых часов на линкорном мостике, чем проведенных в постели с молодой женой-украинкой, смутился. Он вообще очень легко смущался – таким людям жить в каюте номер 13 было непросто. Вполне это осознавая, всегда готовые позубоскалить работники секстана и линейки не давали себе особой воли, ограничиваясь всего несколькими минутами насмешек.

– Пиво я люблю… Холодненькое, с пенкой… Выйдешь, бывало, на набережную, подойдешь к киоску. Форма белая, ботинки скрипят! Эх, была жизнь!

– Кому мешало, спрашивается…

– Я последний раз пиво пил в Питере, когда полный экипаж формировали.

– Аналогично.

– Ребята, мы уходим от темы. О чем мы начали?

– О пиве!

– Алкоголик! Мы начали о том, почему Евгения поперли с «Парижской коммуны»!

– Меня не поперли!

– Подсудимый! Вам слова пока никто не давал! Сидите и не чирикайте, покуда ваш моральный облик обсуждается на заседании сокращенной…

– Залежании.

– Совершенно верно, залежании сокращенной комиссии штурманской каюты имени… имени… Имения Льва Толстого в Ясной Поляне. Что мы видим перед собой? Перед собой мы видим бренное тело Евгения Зимина, украшенное орденом Красной Звезды. «За что, спрашивается, оно было украшено?» – можем задать мы вопрос. И мы его зададим!

Ораторствующий Штырь простер вперед руку, Леха Вдовый при этом заржал так, что из соседней каюты постучали в переборку.

– Да, товарищи, мы прямо и смело, с морской прямотой зададим этот вопрос: почему, Евгений, ваше сменившееся с собачьей вахты тело, вместо того чтобы мирно почивать, оглашая окрестности здоровым храпом, изучает чуждый нам язык?

– Ну ребята… Ну ладно вам…

– Нет, позвольте! Что за слова изучает этот, с позволения сказать, орденоносец? Нет, он не зазубривает разницу между mopus и muggins[121], как Зуб, которого мы уже простили. Он не ломает, как некоторые, на которых мы сейчас не будем показывать пальцами, голову в попытках найти методику просчитать курс «Кронштадта» до перемещающегося в евклидовом пространстве пирса, на котором ему помашут голубым платочком. Нет! Он изучает, безбожно подглядывая при этом в учебник, слова, за которые его давно разобрали бы на партсобрании ребята, менее добрые, чем мы с вами.

«Доколе?» – спросим мы. Почему, спрашивается, доблестный линкор Черноморского флота исторг из своих казематов это чудо? Эту гордость! Эту надежду крейсера! Евгений! Когда под простреленным флагом, осыпаемый осколками вражеских снарядов, бледный и красивый, я упаду на палубу… Прошу тебя! Скажи мне тем же томным голосом: «Я хочу пива!» – или что ты там сейчас зубрил. И я, откинувшись на носилки, провожаемый орудийными залпами в лазарет, прошепчу Раговскому, нашему доброму доктору, заносящему надо мной ланцет, эту фразу на языке самураев, и он, пораженный, дрогнет и прослезится…

– Ну ты и трепло! – с большим одобрением сказал Алексей. – Это ж надо, из любой темы развить травлю на полчаса без остановки! Скучно без тебя было бы…

– И будет. Мне через три часа заступать. Будет сегодня что-нибудь новенькое, как по-вашему?

– Кто его знает… В любую минуту могут по тревоге поднять всех на брови.

– Странно, конечно. Крадемся по району, крадемся, а толку нет. Остались бы у берега, подолбили бы по танкам.

– С двенадцати дюймов по танкам? Могу себе представить…

– А что, делали же?

– Делали. Но то другие времена были. «Гангут» в океан не выведешь.

– Боишься?

– Боюсь, – согласился Евгений спокойно, как человек, которого в трусости обвинить невозможно.

– Я тоже боюсь. Точнее, опасаюсь. Покрутимся мы, пожжем мазут в топках, танкеры переловят, и останемся мы у разбитого корыта. Почему, по-вашему, мы идем на шестнадцати узлах, а не на четырнадцати с половиной?

– Мы на семи идем. Еще шланги не отсоединили.

– Я не об этом. Я вообще.

– Спроси у командира. Десять процентов экономия – это не коту под хвост, согласен.

Корабль начал ощутимо вибрировать, чуть накренившись на левый борт.

– О! Закончили. Три с половиной часа почти. Теперь можем снова играть в игры.

– Пойти проводить «Комсомолец» не хочешь?

– Можно, в принципе. Ты пойдешь?

– Давай.

Алексей и Коля Штырь оделись и вышли на верхнюю палубу, оставив помахавшего им рукой Евгения в каюте. У фальшборта, залитого шаровой краской, стояли человек сорок моряков, разглядывающих идущий уже кабельтовых в четырех приземистый танкер с развевающимся на корме военно-морским флагом. «Кронштадт» начал ощутимо набирать ход, и танкер сместился в сторону кормы. Несколько минут все не спеша шли по палубе, перебрасываясь комментариями, пока не уперлись в кормовой флагшток, любимое место курения команды. Закурили тут же, продолжая разглядывать все более отстающий танкер.

– Не завидую ребятам… – сказал кто-то из матросов, разминающий папироску желтыми пальцами в костяной твердости заусеницах и размытых пятнах въевшегося в кожу машинного масла. – В одиночку по такому морю… Того и гляди нарвешься, а ни пушек нормальных, ни скорости.

В течение тридцати минут «Бакинский комсомолец» с опустевшими танками исчез в сырой дымке, закрывающей северные румбы.

Наладившаяся корабельная жизнь продолжалась своим чередом, покуда в шестнадцать часов с мелочью не была прервана экстренным докладом с линкорного Бе-4. Летчик, возбуждение которого было заметно даже сквозь отвратительную слышимость, без колебаний пошел на нарушение радиомолчания. Обнаруженная им цель показалась разведчику слишком жирной для риска упустить ее в темноте, которая должна была спуститься через несколько часов.

На «Чапаеве» сыграли боевую тревогу, вызвав ажиотаж команды, совершенно не знавшей о причинах происходящего. Эскадрилью «сухих» начали готовить к вылету, в то время как адмирал все еще продолжал размышлять над тем, каким образом накрыть обнаруженный гидросамолетом некрупный конвой, не поднимая особенно большой паники в океане.

Это был даже не конвой – просто несколько судов с охранением. Очень хорошо, что на них наткнулся не дальний «як», а «бериев», тихий мотор которого позволил ему облететь ордер, не привлекая к себе внимания, а не занятому управлением наблюдателю в хорошую оптику разглядеть все подробности их везения. Четыре транспорта, по виду классические «либерти», шли за парой эсминцев, выполнявших противолодочный зигзаг и явно уделявших основное внимание наблюдению за поверхностью.

В связи с этим возникал соблазн натравить на них пикировщики, а уже потом разыскать и утопить тихоходные транспорты. Считали время, считали дистанции, считали курсы. Тянуть было совсем уж нельзя, и Левченко наконец-то дал добро на воздушный удар.

– Парами заходим на эсминцы! Пара-ми!

Раков, стоя в кабине бомбардировщика, мотор которого уже прогревался, орал назад, сложив руки рупором. Стрелок поводил стволом пулемета влево-вправо, проверяя механику, тоже обернулся на него, посмотрел с напряженной улыбкой. У них было буквально несколько минут, чтобы договориться между собой, распределить цели, проверить выданный штурманом авиагруппы курс. Истребительного прикрытия не было, хотя проштурмовать эсминцы было бы полезно. Все упиралось в топливо. К «сухим» подвесили ФАБы[122] – пятисоткилограммовые ведущим пар и две по двести пятьдесят ведомым.

Индикатор температуры масла на приборной панели раковской машины достиг нужного уровня. Раков, все еще стоя, обернулся, показал рукой «Вперед!» и опустился на сиденье, не закрывая фонарь кабины. Пристегивать замки ремней он тоже не стал, зная, что если мотор откажет на взлете, то времени на возню с фонарем и замками не будет – нагруженный бомбардировщик пойдет ко дну камнем.

Стоящий справа механик выдернул тросами колодки из-под колес, выпускающий офицер дал отмашку, и Раков, отпустив тормоза, начал разгонять машину по палубе, ускоряясь с каждой секундой. Мимо мелькнули островная надстройка, пушки, задравшие стволы в небо, частокол крупнокалиберных пулеметов. Дрожание прекратилось, и самолет, чуть просев, оперся плоскостями на спрессованный скоростью воздух. Медленно выбирая ручку, полковник поднял машину выше уровня палубы, увел в сторону, чтобы не мешать взлетающим следом. Ребятам должно было быть легче, поскольку им на разгон добавлялся тот кусок палубы, где минуту назад стоял его собственный Су-6.

– Третий оторвался… Четвертый оторвался… Пятый оторвался… – монотонно бубнил в переговорник стрелок.

Кругами набирая высоту, Раков построил эскадрилью в двойной фронт, более приемлемый для морских машин, чем стандартное бомбардировочное Kette[123]. Взяв курс на юго-запад, восьмерка с «Чапаева» постепенно поднялась на четыре тысячи метров. Полет проходил в полном молчании, рации были поставлены на прием у всех. По переговорному устройству сержант-стрелок комментировал положение остальных машин в строю, давая самому Ракову сконцентрироваться на навигации.

Заход планировался сложный – с запада, после намеренно неправильной кривой, никак геометрически не связанной с курсом идущих на юг кораблей их эскадры. Дистанция была, по океанским меркам, небольшая, сто тридцать миль – едва ли половина их боевого радиуса. Но маневрирование на выходе на цель, как и на отрыве, призванное дезориентировать супостата, должно было сожрать еще немало топлива, ценящегося на вес золота.

До места, где находился конвой, вполне дотягивали патрули с воздушных баз канадского Ньюфаундленда и Исландии: Ботвуда, Гандера, Хармон-Филда, Сент-Джонса, Торбея, Кефлавика, Брейддальсвика – эти названия были заучены летчиками наизусть до уровня «разбуди ночью». Имелся шанс на то, что вражины, если даже вовремя их заметят, примут сравнительно небольшую группу машин в обычном для американцев строю за своих – либо с одной из этих баз, либо с какого-нибудь эскортного авианосца. «Сухие» не были очень похожи на морские машины союзников, что-то было лишь от «эвенджера», может быть, но расчет строился на логике: неоткуда было в Атлантике взяться чужакам.

Тридцать минут скуки – как обычно. Скука в воздухе была лучшим приятелем полярных и вообще морских летчиков, привыкших к огромным расстояниям, какие им приходилось преодолевать. Даже пересев на боевые машины, не идущие по радиусу действия ни в какое сравнение с оранжевыми «полярными коровами», они сохранили привычку не испытывать раздражения от отсутствия событий в ходе полета. Каждые тридцать секунд – контроль приборов, каждые сорок пять секунд – тщательнейший осмотр воздушного пространства вокруг, если хочешь жить. Так что полчаса никакой роли не играли.

На конвой действительно удалось выйти из-под солнца: пилот «бериева» не наврал со скоростью и, главное, с курсом обнаруженной им группы судов. Скорость «либерти», которые в немалом уже числе ходили под советским флагом, была известна – десять-одиннадцать узлов. Если бы пилот ошибся в определении класса, пришлось бы сделать поправку миль на пять-шесть, все равно ведущие акустический поиск эсминцы больше семнадцати-восемнадцати узлов не выдавали.

Сейчас, переведя машины в пологое скольжение, пилоты бомбардировщиков убрали газ, разделившись на две, а потом еще на две группы. Пара эсминцев впереди и короткий строй пузатых пароходов – действительно, классические «либерти» в своем основном варианте сухогруза – шли ровно, как по ниточке. Радары, которые наверняка у них имелись, были либо выключены, либо их показания никого не возбудили. Даже когда «сухие» почти бесшумно выплыли из солнечной короны в нескольких тысячах метров на траверзе эсминцев, корабли не изменили ни курс, ни скорость.

На высоте трех тысяч метров, чуть довернув, чтобы зайти с раковины на оба эсминца, Раков перевел свою пару в пикирование. Он знал, что за ним почти сразу последовали остальные машины. Выпустив закрылки, старый летчик, прищурившись, удерживал строгий анфас эсминца в геометрическом центре бомбардировочного прицела, собираясь положить «пятисотку» с высшим бомбардировочным шиком – «в трубу».

За долгие годы пикирований и штурмовок полковник нутром впитал ощущение, что бомба пикирующего бомбардировщика должна не бросаться, а выстреливаться из самолета, продолжая его траекторию. Так атакует на горизонтали торпедоносец, выпуская торпеду, курс которой определяется боевым курсом самого носителя. В трехмерном пространстве это было значительно сложнее, поскольку на траекторию «выстрела» бомбы влияла масса дополнительных факторов, и даже минимальное скольжение машины по фронту заносило бомбу далеко в сторону. Но в группу не зря набирали специалистов высочайшего класса, и полковник был совершенно уверен, что в этот раз не промахнется.

В отличие от покойного «Ниобе», эсминец, заполнивший уже все поле видимости его прицела, открыл огонь, только когда до падающего почти отвесно пикировщика оставалось метров шестьсот. Зенитный автомат на кормовой надстройке бесшумно заплевался вспышками, возгоняющими похожие на раскаленные докрасна теннисные мячи трассирующие снаряды вверх, в лоб пикирующим «сухим».

Вжав кнопку сброса и почувствовав запах пороха от сработавших замков, налившись кровью по шею, Раков вывел бомбардировщик в горизонтальный полет над самой водой.

– Попали! Взрыв у носовой трубы! Второй за нами… Хорошо идет… Хорошо идет… Хорошо идет… Попал! – орал, гнусаво захлебываясь, в переговорное устройство стрелок, скукожившийся в позе эмбриона. – Третий выводит… Хорошо вышел… Автомат на миделе по нам! Влево!

Полковник, привыкший в таких случаях сначала делать, а потом уточнять или переспрашивать, толкнул педалями руль, и машину вынесло влево, пропустив густую трассу «теннисных мячиков» в десяти метрах по правому борту.

– Третий попал, четвертый – один столб у дальнего борта. Еще лево!

Раков беспрекословно подчинился. Дистанция от атакованного ими эсминца стала уже почти безопасной, второй, промелькнувший сбоку, горел как римская свеча, а огонь с идущих еще в семистах метрах дальше транспортов был скорее декоративным, чем действенным. Первый раз обернуться комэск-один решился только через минуту, набрав запас высоты для экстренного маневрирования.

Черт их знает, может, это были и не эсминцы – больно уж гладко все прошло. Оба корабля горели, явственно оседая в воду, сотрясаемые вторичными взрывами. На железном корабле может гореть, в принципе, почти все, и те патроны и снаряды, которые лежали без дела в кранцах прошляпивших зенитчиков, сейчас с треском фейерверка разлетались в разные стороны, оставляя дымные белые следы.

Кто может быть похож на эсминец, но защищен настолько слабо? Быстроходный минный заградитель? Нет, он имеет обычно даже больше зениток, потому что большую часть работы выполняет у вражеского побережья. Да и нечего минзагу делать в охранении. Если это перегон в Европу, то вполне объясним курс кораблей, но необъяснимо их соседство с «либерти».

Так и не вымучив ничего из своих извилин, полковник повел собирающуюся за ним эскадрилью точно на запад, снова под солнце. Зенитки уже давно оставили их в покое, но идея была благодарная – запад был стороной, куда уцелевшие суда уж точно не пойдут.

Вряд ли на разбитых надстройках эскортных кораблей уцелели радары – тонкие, чувствительные электрические приборы, не приспособленные к столкновениям с грубой прозой жизни – сталью и аммотолом, начиняющим внутренность авиабомб. В бомбе, которую полковник положил рядом с носовой трубой доставшегося ему шедшего чуть восточнее корабля пары, находилось двести тридцать четыре килограмма твердого взрывчатого вещества, более устойчивого к сотрясениям, чем обычный тротил или ставшая в последнее время популярной жидкая взрывчатка.

Еще столько же было в бомбе капитана Челеписа, командира второй пары его звена, настолько же редко промахивающегося, насколько редко улыбающегося североморца. И по сто восемнадцать кило того же аммотола в «двухсотпятидесятках» – из тех, что попали.

По сравнению с размерами и весом корабля это, может, и не выглядело впечатляюще, но пятисоткилограммовая бомба оставляет в почве воронку, в которую может спрятаться танк. А больше половины ее веса приходится на железо, куски которого, разогнанные до гиперзвуковых скоростей взрывным разложением аммотола или синала, пробивают и коверкают стальные переборки и палубы на десятки метров во все стороны от места попадания. Оба корабля были обречены.

В рубке «Советского Союза» адмирал Левченко и все остальные с интересом слушали перевод перехваченных станциями линкора панических и гневных радиограмм, данных открытым текстом с транспортов, которые обозначали себя трехбуквенными позывными. Радио атакованных пикировщиками боевых кораблей молчало – это могло бы означать, что они уже затонули, если бы не повторившееся несколько раз в тексте радиограмм слово cripples[124].

Переводчик был гражданским, всего три недели назад надевшим военные погоны. С самого начала войны он служил в одном из управлений флота и имел несчастье обратить на себя внимание высокого чина, с легким сердцем рекомендовавшего его Кузнецову в качестве лучшей кандидатуры для заполнения вакансии в штабе отправляющейся в боевой поход эскадры. Переводчику, не имеющему в жизни никаких амбиций и страстей, кроме связанных в той или иной форме с лингвистикой, сейчас было плохо и тоскливо. Его подташнивало от постоянного зыбкого движения палубы под ногами, его оглушали команды и мат, его пугали постоянные скалящиеся улыбки на лицах моряков, с которыми он сталкивался каждую секунду.

Первый раз за неделю от него потребовали чего-то связанного с его профессией, это хотя и волновало, но одновременно и успокаивало – как что-то надежное, придающее смысл самому его существованию в непривычных условиях.

– Это не американцы, – заявил он, завершив перевод.

Наклонивший голову к левому плечу и зажмурившийся переводчик выглядел в форме капитан-лейтенанта как чучело. Он приложил палец к носу и тут же отдернул его.

– Американец никогда не скажет «канк» и никогда не скажет «пи ди кью»[125], это чисто английское!

– Уверены?

– Та-а-к точно, товарищ адмирал, уверен абсолютно. Это не американцы, не австралийцы, не африканцы и не новозеландцы. Все говорившие родом из метрополии или из Британской Канады.

– Вы что, можете на слух отличить австралийца от новозеландца?

– Если они будут говорить по крайней мере минуту – конечно. А говорили они достаточно… гм… импульсивно. И искренне.

– А если бы они говорили на немецком?

– Тогда я мог бы сказать, из каких они земель… Более или менее…

– Ваше мнение: это не трюк? Они действительно считают, что их бомбили свои?

– Мое мнение – да. Выражения были очень… образные, я бы сказал. Так не станет говорить человек, играющий какую-то роль. Все было очень естественно и… по-настоящему. Да, я в этом уверен. Да и не стали бы они употреблять некоторые там слова, которые неангличанин или неамериканец, скорее всего, даже не поймет.

– А почему же тогда они стреляли? – поинтересовался кто-то из штабных офицеров.

– Потому же, – почти ласково ответил Левченко, – почему и наши зенитчики стреляют по придуркам, перепутавшим стороны фронта. В этом ничего особенного нет.

– И что же, они подбирают людей?

Адмирал смотрел на переводчика, приспустив веки, не желая подталкивать его к тем словам, которые он хотел услышать.

– Да… Я ясно слышал shorten a butcher’s bill, дословно – «уменьшить счет от мясника». Явно имеется в виду, что пытаются спасти еще хоть кого-то.

Капитан-лейтенант, моргая, смотрел на Левченко, который, наморщившись, что-то напряженно обдумывал.

– Иван Ефимыч, – обратился он к кавторангу, стоящему чуть позади. – Вы просчитали, успеют до темноты еще раз ударить «сухие»?

– Ударить успеют, Гордей Иванович, а садиться уже в темноте придется. Могут побиться.

– А то, что мы им навстречу идем, учли? И если «Чапаев» с «Кронштадтом» полный ход дадут, тогда что?

Капитан второго ранга, начштаба эскадры, покачал головой.

– Все равно, Гордей Иванович. Не успеют. Через два с небольшим часа темнеть начнет. Три четверти часа им всем сесть, полчаса заправиться и бомбы подвесить, еще сорок минут лететь, даже если без всяких шуток с курсами. Даже если транспорты все это время с места не сдвинутся, все равно времени не хватит.

– Подвесить к КОРам бомбы?

– Слону дробина. Наоборот, это из них дурь выбьет – поймут, что пора утекать, и ищи их потом.

– Так… – Левченко забарабанил носком ботинка по палубе. – Так-так-так… Сколько у них может уйти времени, чтобы разобраться, что это были не свои?

– Сколько угодно. Но там и американцы рядом, и канадцы, и британцы. Пока всех обзвонят, пока все у себя проверят, будут орать друг на друга… Может занять время…

– «Меридиан» помнишь?

– А как же…

– И остальные?

– «Туман» и «Пассат»[126]. Засекли-то немцев вовремя, но пока почесались, пока передали, пока переспрашивали…

– Вот именно.

Левченко и кавторанг уставились друг на друга.

– Пять часов хода, – осторожно сказал штабист. – Можем успеть.

Цель была слишком жирной, чтобы ее отпускать. Новый «либерти» стоил копейки, каких-то два миллиона долларов – всего лишь как четыре-пять самолетов того типа, что разведчик с «Чапаева» отпустил утром. Но их было четыре, и они шли на восток, то есть были нагружены. И радиолокаторов на них быть не могло, поэтому в темноте они станут слепыми.

– Попробуем? – сказал адмирал самому себе и сам с собой согласился: – Да, попробуем. Ничего не теряем, кроме топлива, которое пока есть. Передать по эскадре: «Держать ход двадцать четыре узла».

Он обвел находящихся в рубке людей долгим взглядом.

– Пощупаем их за вымя, как вы считаете?

– Давно пора пощупать.

– Пощупаем, никуда не денутся…

Переводчик, о котором все уже забыли, отступив в тень, смотрел на моряков со стороны. В голову ему пришло слово, наиболее точно соответствующее моменту. Английское слово confidence. Еще подумаешь, прежде чем удастся найти ему подходящий перевод. «Самоуверенность» не подходит: смысл совершенно противоположный. «Уверенность в себе» – вот более точный аналог.

Мало есть языков, более четких в определениях, чем английский, и мало есть менее четких, дающих такое разнообразие вариантов перевода. Gazetted – коротко скажет англичанин, и надо потратить целую минуту, чтобы объяснить, что одним этим словом обозначается человек, фамилия которого была пропечатана в «Лондонской газете» по случаю награждения его крестом Виктории. А услышишь guts – и гадай себе, имеются в виду настоящие кишки в животе, способность «быть достаточно храбрым для чего-то» или твой собеседник – австралиец, и тогда это значит просто «информация». Надо еще языки учить, тогда жить станет легче.

Самое интересное, что они успели. Сто двадцать морских миль корабли эскадры покрыли за пять часов, добравшись до усеянного плавающими обломками и покрытого еще горящими нефтяными пятнами куска океана. В той точке, где транспорты находились во время атаки и откуда они послали радиограммы о случившемся, стремясь, видимо, остановить свое внезапно сошедшее с ума командование, радиолокаторы советских кораблей ничего пока не видели – значит, транспорты ушли отсюда по крайней мере два часа назад. Вопрос – куда?

Стремясь быстрее пообщаться с новыми знакомыми, Левченко построил эскадру фронтом, увеличив интервалы, и развернул ее к юго-юго-западу. Можно было предположить, что прямо на запад морячки-торгаши двинуться не рискнут, а с севера они пришли сами. Оставались южные и восточные румбы, но, с точки зрения здравого смысла, делать там беззащитным и тихоходным кораблям было совершенно нечего. Наоборот, если в канадских, английских и американских штабах разобрались, что это были не «доунтлессы» и не «барракуды», а кто-то другой, то всем судам надо было спешно стягиваться в направлении родных берегов, пока «большие хорошие парни» не выяснят точно, что же это все-таки было.

Расчет оказался верным, и через сорок минут такого же хода на радаре «Советского Союза» показался первый «блип» от чего-то надводного, а за ним и второй. Супостаты, процесс троганья которых за вымя приближался с каждой минутой, решили разделиться, но шли более или менее одинаковым курсом и только облегчали задачу.

Еще не было двадцати трех часов, когда линкор уперся светом прожекторов в надстройки первого из транспортов. Тот в ответ зажег свой навигационный прожектор, но с девяностосантиметровыми боевыми прожекторами, почти в полмиллиарда свечей каждый, лучи которых свели в один сияющий, лежащий горизонтально над водой световой столб, он соревноваться не мог.

Внимательно разглядев «либерти» и убедившись, что никаких сюрпризов не имеется, линкор погасил прожектора и начал сигналить. Транспорт тоже активно заработал фонарем, мигая частыми прерывистыми вспышками.

– Что говорит?

Знавший английский офицер, читающий передачу, громко засмеялся.

– Говорит «назовите себя».

Левченко тоже засмеялся.

– Шустрый какой… Передайте ему: «Линейный корабль Японского императорского флота… „Йоса“[127]. Застопорить машины, не пользоваться судовой радиостанцией, спустить шлюпку с капитаном и судовыми документами. Команде разрешается покинуть судно в течение пяти минут».

– Здорово!

– А что это за «Йоса», разве есть такой?

– Уж и похулиганить не даете… Мне интересно, что Иван Степанович придумает?

– Назовется французом-вишистом. Или аргентинцем. С него станется.

– Здесь знает кто-нибудь японский?

– Э-э-э… В кормовой башне, кажется, якут есть…

– Да?

– Можно его спросить. И даже если не знает, показать его с трапа, пусть по-якутски им что-нибудь скажет.

– Да ладно, все это ерунда… Пять минут прошло уже?

– Нет еще.

– И шлюпок не видно. Противоминной артиллерии правого борта – приготовиться открыть огонь. Стрелять по ватерлинии. Заряд пониженно-боевой пойдет?

– Согласен.

Старший артиллерист бросил несколько фраз в трубку телефона и снова повернулся в ожидании.

– По три снаряда на ствол вам хватит, Егор Алексеевич?

– Хватит. Но лучше бы они сами топились. Согревательный заряд, три выстрела на орудие, потом стволы чистить. И шуму на пол-Атлантики.

– Боитесь селедку распугать?

– Селедку не селедку, а два еще не нашли, между прочим. Звук над морем далеко разносится…

– Гм. В принципе, тоже верно. Вот ведь жизнь повернула, ни у кого из нас нет опыта транспорты топить… Хорошо, передайте: «Приказываем затопить судно немедленно. В случае неподчинения открываем огонь». Передавайте.

Через полминуты мичман-сигнальщик сообщил, что квитанция получена. Тоже недодумали – строчащий фонарем, как из пулемета, мичман был в английском не слишком быстр, хотя поплавал по Европе. А приданный переводчик, хоть и говорил на нем как на родном, шарахался от тумбы сигнального прожектора как черт от ладана.

Вражина подчинился, шлюпку с капитаном спустили на талях с видимого борта, остальная команда, скорее всего, сейчас отгребала от противоположного. Радио пароход не тронул: молодцы, жить хотят. И утопили свой «либерти» как миленькие – с крыла мостика линкора это засняли кинокамерой до самой последней секунды, вплоть до момента, когда под воду ушли огромные грузовые стрелы транспорта.

«Кронштадт» до такого, видимо, не додумался, потому что из темноты несколько раз глухо ударило, двигая в воздухе висящую невесомо сырость.

В течение двух часов нашли и остановили два остальных парохода, наводясь в непроницаемой северной темноте по радиолокатору, как летучая мышь в пещере. Очень спокойно и деловито, без излишнего возбуждения прикончив канадцев, как правильно определил очкарик-переводчик, Левченко собрал свои раскиданные на тридцати милях корабли. Затем, снова сбросив ход до экономического, он увел эскадру на восток – подальше от места, где они поохотились.

Капитаны потопленных судов стали единственными пленными: двое достались Иванову, двое – Москаленко. Высаживать их на шлюпку после допроса не стоило, поскольку уже на борту советских кораблей им представились по всей форме.

В принципе, задачей эскадры было не утопить, шуруя на коммуникациях, какой-то огромный объем тоннажа, а именно создать панику, пресечь или сократить до минимума сообщение между континентами. А для внушения растерянности и паники не было ничего лучше, как создать впечатление непонятной опасности. Больше тумана, больше странного, ненормального – и эффект окажется более сильным, чем если бы эскадра просто подошла к берегам Северной Америки и демонстративно рядом с ними кого-нибудь потопила.

Опять же, когда владивостокские крейсера ходили вокруг Японии, самым важным их достижением был не потопленный тоннаж, не редкие удачные перехваты с последующим отрывом от противника, а именно создание ореола потусторонности, не пересекающегося с нормальными цифрами скоростей и курсов крейсеров Камимуры.

Водоизмещение транспорта типа «Либерти» в варианте сухогруза было вполне умеренным, четырнадцать тысяч сто – четырнадцать тысяч четыреста тонн. Четыре раза по столько – и цифра уже становится достаточно значительной, чтобы окупить потраченное топливо, время и принесенный в жертву риск. На «Чапаев» записали два британских эсминца, приписанных к Королевскому канадскому флоту, – «Квапелл» и «Сен-Лоран», старые корабли ранних межвоенных классов, составляющие 11-ю эскортную группу. Пока переводчик не поправил произношение, моряки называли их «Ку’Апелл» и «Сент-Лаурент» соответственно.

Интересной новостью было то, что третий эсминец группы, способный значительно усложнить так благополучно разрешившуюся ситуацию, тоже канадский «Скина», разбился буквально три недели назад на камнях исландского побережья. Похоже, начиналась полоса везения – суеверие, как жизненный факт воспринимаемое почти всеми воевавшими.

Неизвестно, сколько времени полутора сотням моряков с потопленных судов придется провести в шлюпках в сотнях миль от ближайшего берега и найдут ли их вообще, но большой крик в адмиралтействах бывших союзников должен был подняться уже вот-вот. Со стороны это смотрелось, наверное, кошмарно: вспышка передач в эфире, букет радиограмм в стиле «вы что, с ума посходили, идиоты, мы свои». Два эсминца тонут, на берегу пытаются разобраться, кто же из своих допустил такую дурость, а потом четыре транспорта просто исчезают бесследно.

Ни один из капитанов не нашел в себе желания геройски погибнуть в попытках сообщить, что они встретились с рейдером. Кстати, все четверо вполне могли предположить, что это был один и тот же рейдер.

Все три штаба морских операций – американский, канадский и Соединенного Королевства, – надо отдать им должное, среагировали достаточно быстро. Даже несмотря на уже наступившую ночь и привычный антагонизм, всегда служивший фоном в отношениях флотов, конкурирующих не меньше, чем сотрудничающих. Тем не менее недостаток сведений не позволил сделать выводы, имеющие отношение к действительному положению дел. После короткого анализа было сочтено, что эсминцы и за ними транспорты подверглись внезапной атаке небольшого числа самолетов, запущенных с подводных лодок.

Это вовсе не было невероятным: японцы, например, такие лодки имели точно, размытые слухи о чем-то подобном у немцев тоже ходили не один год. В конце концов, немцы вполне могли построить новый тип субмарин и вывести несколько штук в океан, а эти лодки вполне могли оказаться среди тех, которые пока не вернулись в свои базы, продолжая бессмысленную «сепаратную» войну.

Можно было прижать к стенке германских адмиралов, чтобы они дали ответ, так это или не так, но на это требовалось время, а в Европе была уже глубокая ночь. Главной проблемой, решить которую надлежало штабам, был вопрос безопасности войсковых транспортов, немалое число которых находилось в море на пути в Европу и обратно, перевозя подкрепления воюющей американской армии и вывозя раненых.

Быстроходные лайнеры, превосходящие в скорости любую подводную лодку, совершали свои переходы в одиночку, эскортируемые только в первые часы после выхода из порта и в последние – уже перед самым прибытием в пункт назначения. Другие, пересекая Атлантику в составе хорошо охраняемых конвоев, полагались на пушки крейсеров и эсминцев и противолодочные патрули самолетов с эскортных авианосцев. Эти были в данной ситуации малоуязвимы, но появление нового фактора – вражеской авиации в океане, пусть даже в мизерных количествах, – представляло очень большую опасность для одиночек.

Трагедия «Роны», почти неизвестная за пределами очень узкого круга высших флотских чинов, произвела в свое время глубокое впечатление, хотя и не изменила принципы обеспечения переброски живой силы морем. Зафрахтованный военный транспорт «Рона» в конце ноября сорок третьего года вблизи североафриканского побережья Средиземного моря был атакован самолетом, всадившим в него Ferngelenkte Gleitbombe, то бишь управляемую планирующую бомбу дальнего действия. Были убиты или утонули тысяча пятнадцать американских и сто двадцать три английских военнослужащих, что было равноценно потерям в крупном морском или наземном сражении.

Такое случилось пока только раз[128], но службы, ответственные за обеспечение безопасности переходов, были взвинчены до предела.

В данный момент в Атлантике находились сразу несколько войсковых транспортов, что было обусловлено военной ситуацией на европейском фронте. На полпути к Саутгемптону находились части 8-й бронетанковой дивизии, и только-только по тому же маршруту, из Бруклина в Нью-Йорк, был отправлен транспорт «Джордж Вашингтон» с 262-м пехотным полком, а также еще два транспорта с остальными частями 66-й дивизии – 263-м и 264-м полками.

Конвой возвращать не стали, поскольку он вполне мог отбиться даже от крупной «волчьей стаи», если бы такая откуда-то взялась. Лучше было не связываться с Эйзенхауэром, требующим насколько возможно ускорить переброску войск.

И все-таки это скорее были японцы, чем немцы – тем столько подводных лодок уже и не набрать.

Транспорт «Маунт Вернон» успел прибыть в Марсель тринадцатого, тоже в составе конвоя, разгрузив части 42-й пехотной дивизии. Поэтому основное внимание было обращено на двух находящихся в море одиночек – реквизированный в свое время британским Адмиралтейством голландский «Ниеу-Амстердам» и американский войсковой транспорт «Уэйкфилд», индекс АР-21, которые в один и тот же день вышли из Бостона курсом на Ливерпуль.

В отличие от большинства конвоев, маршруты быстроходных одиночек были проложены по менее нахоженным тропам, они пролегали много южнее. Бывшие лайнеры пересекали значительную часть Атлантики практически по горизонтали, затем круто поднимаясь почти к Исландии, чтобы снова спуститься к шотландскому побережью. В данном случае это поставило пару лайнеров в опасную близость к месту непонятного происшествия. Поэтому неспособные соперничать в скорости с огромными кунардовскими «королевами» «Ниеу-Амстердам» и «Уэйкфилд» получили приказ возвращаться.

«Куин Элизабет» и «Куин Мэри», с их восемьюдесятью тысячами тонн водоизмещения, рассекающие Атлантику с почти тридцатиузловой скоростью, могли пересечь океан по прямой за считаные дни, доставляя за раз по полнокровной дивизии. Для меньших по размеру и менее быстроходных «Аквитании», «Иль де Франса», «Уэйкфилда» и «Ниеу-Амстердама» (да, язык сломаешь с этим голландским) рейс туда и обратно занимал обычно дней восемнадцать. «Аквитания» успела вернуться в Нью-Йорк, проскочив, видимо, под самым носом таинственных субмарин, остальных нужно было возвращать.

Американскому командованию, как флотскому, так и морскому, и в страшном сне не могло привидеться, что предпринятое Левченко маневрирование благодаря нелепому совпадению вывело эскадру на встречный курс с одним из этих гигантов.

Крупная засветка, появившаяся на пределе разрешающей способности ненадежного радара «Советского Союза», была сначала воспринята как фата-моргана, свободное блуждание электронов в цепях прибора. Но дистанция сокращалась, а засветка исчезать не спешила, устойчиво сползая по экрану, напоминающему своей абстрактностью картину сумасшедшего буржуазного художника.

Решились доложить командиру. Тот, подумав, запросил спецсвязью «Кронштадт», который, недолго помолчав, подтвердил, что тоже наблюдает одиночную засветку уже несколько минут. Только тогда решились разбудить адмирала.

Был четвертый час ночи, когда Гордей Левченко одновременно с несколькими штабистами поднялся в носовую боевую рубку.

– Чем порадуете старого больного человека?

Адмирал, командовавший Краснознаменным Балтийским флотом еще до войны, любил шутить по поводу своего возраста. Выглядел он лет на пятнадцать моложе положенного по документам – бывают же такие люди.

– Товарищ адмирал, – Иванов пожал протянутую руку, – минут пятнадцать, как и мы, и «Кронштадт» наблюдаем радиолокаторами одиночную крупноразмерную цель, медленно сдвигающуюся левее нашего курса. Идет он, судя по всему, почти прямо на нас.

– Дистанция, скорость?

– Почти невозможно сказать точно: пока слишком далеко. Я попробовал разойтись с Иваном Степанычем, чтобы попытаться его триангулировать, но погрешность может быть достаточно большой. Миль тридцать по штурманским расчетам. Через некоторое время попробуем просчитать скорость по изменению курсового угла, если получится. Но, судя по всему, немаленькая.

– Так… Значит, что-то большое и одинокое движется на нас контркурсом… Ну и что это может быть?

Иванов пожал плечами: «Что бы это ни было, лучше бы нам быть настороже».

– Айсберг? Линкор на испытаниях? Флотский авианосец в одиночном плавании? Круизный лайнер с певичками и канканом? Алексей Игнатьевич, могут, по-вашему, локаторы пока просто не видеть его охранение?

– Нет, я в этом достаточно уверен. Шесть часов назад они «либерти» почти с двадцати миль читали.

– А эсминцы?

– Эсминцы читает с много меньшего, но все же… Если он в тридцати милях и в нашу сторону идет, то четверть часа можно подождать без особого риска.

Четверть часа еще не прошла, когда в рубках советских кораблей командирам почти одновременно были поданы трубки телефонов соединившими их радистами. Перемещающийся в пространстве электронный артефакт явно был реальным и даже обитаемым, поскольку он использовал радио на передачу, выдавая весьма мощной станцией кодированные группы знаков. «Градусами» – бортовыми радиопеленгаторами – передача была однозначно ассоциирована именно с ним.

– Черт, быстро ответить абракадаброй, повторив его первую строчку! – Командир линейного крейсера, способный на необычные реакции, повернулся к офицеру связи.

– Иван Степанович… Нехорошо без санкции адмирала… Приказ о соблюдении радиомолчания…

– Не успеем же!

Офицер связи, неприметный, с плохо запоминающимся лицом старлей, усмехнулся, глядя на возбуждение командира. Командир одной из боевых частей сумел поймать в полумраке эту усмешку и с негодованием повернулся к стоящему с бумагами в руках офицерику, уже совершенно спокойному.

– Нельзя, Иван Степанович. Адмирал сам догадается и передаст, если считает нужным. В машину о полном ходе?

– Верно. Сколько готовность?

– Как положено. После вчерашнего пунктира котлы еще теплые.

Оба артиллерийских корабля разошлись шире и с двадцати миль в конце концов сумели определить скорость «большого неизвестного» и отследить резкое изменение его курса.

– Двадцать два узла, – сказал в недоумении старший штурман линейного корабля, оборачиваясь к склонившемуся через его плечо командиру, проглядывающему его расчеты.

– Очень интересно… Что бы такое крупное могло идти на двадцати двух узлах?

– Линкор… Современных типов. «Алабама», скажем.

– И что ему здесь делать. Эсминцев ведь нет?

– Рядом нет. Может, оторвались? Или мы их просто не читаем. Радар…

– Да, радар… Ну, пусть эскорт мы не читаем, но линкор. Гм… И что, скорость не увеличивает?

Штурман посмотрел на свои записи и отрицательно покачал головой.

– Нет, все постоянная, с тех пор, как начали считать.

– А вот это еще страннее… Ладно, если у него двадцать два – двадцать три узла полная скорость или даже максимальная… Но какого черта кто-то будет идти на такой скорости посреди океана?

– Ну, если американцы спешно перебрасывают тяжелый корабль… Такое тоже может быть… Или испытания, скажем, на двенадцатичасовой полный ход.

– В таком месте? Чушь! И океанские испытания без серьезного эскорта – тоже чушь! Дать двадцать четыре, попробуем к нему поближе подойти. Как, Алексей Игнатьевич, с какой дистанции его можно в ночной визир рассмотреть?

– В такую погоду да в такой час… Кабельтовых сорок, пожалуй… И то, если он такой большой, каким кажется.

– Кажется… Посмотрим. Но нет, я не думаю, что это линкор. Он нас увидел, но мы его уже читали достаточно долго к этому времени, значит, радиолокатор на нем, как наш, не бог весть что… Хм. И без эскорта. Быстроходный транспорт?

– С радаром?

– Потому и с радаром, что быстроходный и ходит в одиночку. Вот как выдаст сейчас двадцать девять с половиной, так и станет нам всем ясно, кто это нам встретился. Сделаем ручкой и пойдем своей дорогой.

– «Квин»?

– Нет, конечно. Такого не бывает. Но я, пожалуй, рискну. Даже если это линкор, можно его на вкус попробовать, а если не понравится, оторваться еще ночью. Если вдруг авианосец, тем более именно ночью надо разбираться. Сколько сейчас наш ход?

– Сколько ход? – повторил командир корабля.

– Двадцать два пока.

– Очень славно. Доводим до двадцати четырех и смотрим, ускорится он или нет. Если да, то доводим до полного. Разомнем кости, нам все равно в ту сторону. А если нет… Подойдем и поздороваемся.

Время тянулось, как привязанное за хвост. Для каждого это был первый в жизни морской бой с надводной, в полном смысле этого слова, целью. Уже никто не сомневался, что им удалось ухватить какую-то удачу, но в ситуации было слишком много непонятного.

Неизвестный корабль разразился новой серией энергичных радиограмм, все были кодированные. «Советский Союз» и «Кронштадт» шли на обеих его раковинах, с «Чапаевым» чуть позади, но два узла преимущества в скорости, ради которых конструкторы могли пожертвовать и жертвовали многим другим, большой разницы не создавали – они нагоняли противника в час по чайной ложке, медленно выбирая кабельтовы из разделяющей их темноты. Таким ходом советская эскадра догнала бы неизвестного только часов через десять, когда могут появиться гораздо более актуальные проблемы.

После двадцати минут такой странной погони Левченко наконец разрешил невозмутимому командиру линкора дать двадцать семь. Его тоже начинал охватывать азарт. Если от тебя кто-то убегает, то всегда появляется стремление его догнать – это в природе всех хищных тварей. Страх жертвы, бывает, провоцирует и достаточно осторожного хищника.

Впрочем, в голове адмирал держал припомнившийся ему эпизод из Первой мировой, когда пара черноморских эсминцев навела на «Императрицу Екатерину» соблазнившийся легкой добычей «Гебен» – до сих пор, кстати говоря, плавающий. Эх, если бы в свое время не перетопили Черноморский флот, свой флот, выстроенный на народные копейки, может, все бы иначе повернулось… Говорят, и Балтийский пытались, только у Троцкого повода не нашлось.

Через три часа погони, уведшей сцепленные невидимыми трассами отражающихся от металла электрических волн корабли на восемьдесят миль к осту, с мостиков линейного крейсера, вырвавшегося еще кабельтовых на тридцать вперед, что-то начали различать. Мощные линзы ночного визира, синхронно связанные с ориентацией оптики дальномеров, начали проецировать на чуть-чуть более серый восточный горизонт буквально по миллиметру выползающую из него тень.

– Прожекторами? – вопросительно повел бровями огневержец местного значения.

– Нет… Не стоит, – покачал головой Москаленко. Его не оставляло чувство, будто что-то здесь не то.

– Широ-окий… Дли-инный…

Пост ночного визира находился прямо перед боевой рубкой, и при желании, приподнявшись на цыпочки, можно было разглядеть согнувшуюся над окулярами мокрую спину наблюдателя. Два часа назад Чурило выбрал его из сигнальщиков, как имеющего самый темный оттенок карего цвета глаз, и заставил все это время просидеть с открытыми глазами в затемненной каюте неподалеку.

По популярному поверью, чем темнее глаза у человека, тем лучше он видит в темноте. Никто не знал, правда это или нет, но здесь был не тот случай, чтобы устраивать эксперименты. Еще помогали, говорят, кислое, сладкое и красный цвет. Красный цвет на корабле был, в фотолаборатории, но от нее до визира нужно было добираться минут по крайней мере десять, что лишало идею смысла. Кислым и сладким сигнальщиков на вахтах кормили непрерывно.

– О-очень длинный… На корме что-то круглое… Мачта громадная, но башен не вижу…

Темнота впереди вдруг сменилась часто захлопавшими вспышками. Сбоку ахнули, у Москаленко самого сердце в груди екнуло так, что чуть не пробило грудину изнутри. Vasa incognita[129], видимо, понял, что терять ему нечего, и шарахнул из всего, что имелось на борту.

– Лево сорок!

Командир крейсера, первым понявший, что сейчас будет, закрыл ладонями лицо, одновременно плотно зажмурившись и отвернувшись. Далеко между «Кронштадтом» и стрелявшим с треском лопнули шары осветительных снарядов и достаточно быстро погасли. Снова наступила темнота, теперь гораздо более непроницаемая.

Большие недолеты. Странно. Разомкнув веки, он увидел вокруг себя пытающихся проморгаться, трущих глаза руками людей – зажмуриться успели далеко не все. Корабль тяжко разворачивался влево; даже на таком ходу и в относительно спокойном море его маневренность могла бы быть и получше. Впрочем, с «Советским Союзом» дело обстояло вовсе худо, так что надо было радоваться тому, что есть.

Они открывали углы А, как говорят англичане, то есть приводили цель в сектора действия всей главной артиллерии.

Предупредительно подняв руку, Москаленко остановил готового задать вопрос артиллериста и повернулся к связисту:

– Теплосвязью достанем до начальства?

– Так точно, товарищ командир, пока достанем.

– Передать: «Крупный пассажирский лайнер. Затемнен. Вооружен. Прошу указаний». Как там на визире, что скажут?

От рубки до визира можно было, в принципе, докричаться через стекло, но проще было воспользоваться телефоном. Тысячи километров обрезиненных проводов не зря тянули через посты и отсеки – связь на «Кронштадте» была налажена отлично.

– Две трубы, чуть наклоненные, две мачты. Две стрелы или что-то подобное почти рядом друг с другом на юте.

– «Амстердам»?

– Такого быть не может. Но похож.

– Передача с «Союза»: «Огонь не открывать».

– Очень похож на «Амстердам», очень. Как там? «Если что-то похоже на утку, двигается как утка и крякает как утка, так, значит, это утка и есть». Так?

– Так. Но тогда нам нужно что-то быстро разбить. Или сломать. Или выкинуть за борт. Меня очень нервирует такое везение. В природе такого не бывает.

– Да-а-а… Меня, признаться, тоже. Кто как думает: он порожний идет или груженый?

– Шел на запад, значит, порожний.

– Тогда еще ничего. Я имею в виду, тогда попроще цель получается, не такой торт со свечками.

– Чем он по нам стрелял, этот торт?

– Семьдесят шесть мэ-мэ, я полагаю. Пять миль – и недолетом…

– Сигналит…

– А?

– Сигналит, говорю. Как в прошлый раз. Как будто год назад это было.

– Что сигналит?

– Как обычно. «Назовите себя». Далось им это…

– У этого, во всяком случае, капитан не мандражирует. Рацией пользоваться не стесняется, огонь открыл. Сколько, интересно, боеприпасов пойдет, чтобы такое великолепие утопить?

– До хрена.

– А топить сам себя он не будет. А если и будет, то займет это часов шесть.

– А к этому времени здесь будет не протолкнуться, согласен. Что там «Союз»?

– Подходит. Прожектора включил. Нет, выключил.

Линкор, видимо, просто привлек к себе внимание, разразившись длинной серией вспышек сигнального прожектора. В ответ снова тонко хлопнуло несколько пушек, разрывов даже не было видно.

– Пора кончать эту комедию…

Все закивали, ситуация действительно затягивалась.

– Мать моя женщина… Мужики… – Прильнувший к оптике офицер, не разгибаясь, поводил плечами влево-вправо. – Клянусь мамой, там черно от народу.

– Дай!

Москаленко отодвинул кавторанга от стекол, сам припал прищуренным глазом к командирскому визиру, синхронизованному с ночным. Да, действительно, в свете снова включенного Ивановым освещения копошение на огромных палубах лайнера было ясно различимым. «Гос-споди… Сколько же там тысяч человек? – подумал он. – Дивизия? Полдивизии?»

– Почему же он тогда на запад шел?

Каперанг удивленно посмотрел на спросившего. Похоже, последнюю фразу он произнес вслух.

Сбоку шарахнуло, все повернулись вправо и успели увидеть угасающий в темноте сноп огня.

– Соблазнившись удачной наводкой… – понимающе кивнул командир БЧ-2[130]. – Давно пора.

Линкор дал одиночный выстрел под нос лайнеру, и тот сразу же начал сбавлять ход. «Кронштадт» включил и свои прожектора, добавив света на сцене. Да, здорово похож на «Амстердам». И на палубах полно народа, суетятся у многочисленных шлюпок.

– Не представляю, что сейчас будет. Что делать, главное, непонятно… Как мне повезло, что Гордей Иваныч решать будет… Вот пусть и решает… Сколько же здесь тысяч?..

– Я думал, мы все от радости сбесимся. Никто и не мечтал ведь…

– Топить надо. Топить в темпе и сматываться. Через три часа здесь каждая собака с округи соберется.

– Может, госпитальное судно? Потому и шло из Европы, с ранеными.

– Цвет. Маркировка. Освещение ночью. Пушки какие-никакие. Куда там, к черту, госпитальное…

– На наших тоже красных крестов нет…

– Потому нет, что немцы в них целят не стесняясь! А тут на хрен джентльменство, война с реверансами! Передать на линкор: «Прошу разрешения открыть огонь». Точка. Всё.

«Советский Союз» вместо ответа сам открыл беглый огонь противоминным и универсальным калибрами. Сигнальный прожектор на фоне огня и дыма не читался, теплограмма тоже не проходила по понятным причинам, но кто-то на линкоре догадался и через минуту передал маломощной внутриэскадренной радиостанцией запрещение: справятся, дескать, сами.

Борт лайнера, похожего издали на светящийся серебром в отраженном прожекторном свете спичечный коробок, вспыхивал и рассыпался искрами, иногда закрываясь тонкими водяными столбами близких недолетов. Даже одни шестидюймовки линкора выдавали сорок пять снарядов в минуту на борт.

– Убийство… – шепнул сзади молодой голос. – Ну это же убийство, ну так же нельзя. Ну пусть же шлюпки спустят, а?

Командир обернулся в ярости.

– Убийство?! – Голос Ивана Москаленко был похож на шипение. – Ты говоришь «убийство», недоделок? Когда в таллинском переходе наши сантранспорты пикировщики били, по красным крестам целясь, – это было убийство. Когда гидросамолеты на воду садились и плавающих людей из пулеметов расстреливали на выбор – это тоже было убийство. Когда наши десанты полосовали на пляжах Крыма, в прибое, – это убийство. Где ты был, щенок? Мы санитары моря, на хрен! Не нравится смотреть – прыгай за борт. И еще радуйся, что не нам приказ дали, а сами топят. Убийство было бы по шлюпкам стрелять. И пришлось бы. И, может, придется еще…

– Я вот что напомню всем присутствующим… – Чурило, полностью сохранивший самообладание, был угрюм, хотя и не более, чем обычно. – Бой в море Бисмарка[131]. Читали материалы?

– Так точно… – Голос у виновника ярости командира был совсем тих.

– Доложите.

Старший лейтенант с нечастой среди младших офицеров ленточкой ордена Нахимова на груди нерешительно повернулся к командиру.

– Глухой? – мрачно поинтересовался тот.

– Третьего-четвертого марта сорок третьего… – Голос молодого офицера был нетверд, он все время косился в сторону рубочной щели, где вспыхивало и дрожало яркое белое зарево. – В море Бисмарка, японский войсковой конвой из восьми транспортов с сильным эскортом. Атакован в течение двух дней дважды, с высотным и топмачтовым бомбометанием, «бофортами», А-20, В-17, В-25. Воздушное прикрытие было связано боем… Американцы заявили о потоплении всех восьми транспортов и четырех или пяти эсминцев…

– Молодец. А что было потом?

Старший лейтенант молчал.

– Не помнишь? Так я напомню. Потом спасающихся на шлюпках расстреливали из крупнокалиберных пулеметов. И знаешь почему?

Тот стоял неподвижно, бледный, даже головой не покачал.

– Земля была рядом, острова, – просто сказал Чурило. – Многие могли бы спастись, добраться до Лаэ. Зачем это им было надо? Производственная необходимость, так сказать… Ну что, закончили они там?

Артиллеристы «Советского Союза» уже закончили. Полтораста осколочно-фугасных снарядов, выпущенных с расстояния в четыре с половиной мили, ушли в корпус и ватерлинию лайнера, освещенного, как стройплощадка Дома Советов в ночную смену. Прошли три с небольшим минуты, но судно уже пылало от носа до кормы, а затем начало уходить носом под воду, встав почти вертикально. Было удивительно, что громадный лайнер, даже с такого расстояния поражающий размерами, сдался так легко. С палуб в воду срывались шлюпки и детали конструкций, калеча людей. Хотя кто еще мог остаться на такой палубе… Шесть килограммов и двести пятнадцать граммов взрывчатки в каждом снаряде. И снарядный корпус из хрупкой стали…

Советские моряки, так и не подошедшие к пылающему, быстро погружающемуся в воду судну, не могли знать, как им несказанно повезло. Нет, загруженный войсковой транспорт сам по себе был невероятным, в природе не встречающимся везением, стоящим столько, сколько не помещалось в сознании: десятков Золотых Звезд, десятков танковых батальонов, нескольких не переброшенных пехотных дивизий, в том числе и тех, что не будут переброшены из-за произошедшего. Но это был все же не «Ниеу-Амстердам». Бывший голландский трансатлантик, находившийся буквально в полутора сотнях миль, вовремя шарахнулся в сторону, ужаснувшись радиограмме своего собрата.

На пойманном, как теперь уже стало понятно, именно русскими кораблями транспорте «Уэйкфилд» находились лишь войсковые части. Личный состав 81-го саперного батальона, личный состав дивизионной артиллерии – четыре полных батальона со штабом и службами, с 589-го по 592-й, многочисленные мелкие части спецназначения, натренированные на американской земле, включая всю дивизионную разведку, «черный» батальон квартирмейстеров. Почти десять тысяч человек, почти все из 106-й пехотной дивизии «Золотые львы», носящие погоны молодые и крепкие мужчины.

На растворившемся в пространстве «Амстердаме», выжимающем теперь из своих турбин все возможное, были преимущественно медики: 64-й полевой госпиталь, отдельные медчасти, многие тысячи армейских врачей и медсестер – самый ценный персонал из всех возможных на войне служб. Пехотинца можно натаскать за три месяца, а можно и за три недели, если совсем уж подопрет. Хорошего командира взвода удается подготовить за полгода, даже летчика – за год-полтора. В то же время врача нужно готовить восемь лет только до выпуска, когда он начнет хоть что-то соображать. И все это чуть было не ушло на дно, в холодную толщу воды, беспомощно и без надежды.

«Амстердам», попадись он русским, тоже не ускользнул бы: построенный в тридцать восьмом году, корабль давал лишь двадцать с половиной узлов, и пушек на нем было достаточно только для того, чтобы отогнать вздумавшую состязаться с ним в скорости всплывшую субмарину, не больше. И не подняли бы на нем флаг Красного Креста – из-за тех же пушек, да и из-за батальона связистов, плывшего на войну вместе с девчонками-медсестрами и зелеными резидентами[132] Хопкинса, Ю-Пенна, Йеля, десятка других медицинских школ, выбравших службу в полыхающей Европе. Так что повезло. Не замолили бы…

«Уэйкфилд» был невезучим кораблем с начала и до самого конца. Все-таки что-то есть в судьбе кораблей, предопределенное с самого начала, как и в человеческой судьбе. Повоевавший пехотинец, танкист, летчик часто, посмотрев на соседа, может подумать про себя: «А ведь его завтра убьют» – и оказаться прав. Кто знает, почему так выходит – может, и вправду что-то общее объединяет все сущее на земле…

Первый раз океанский лайнер, тогда еще «Манхэттен», действительно очень похожий на построенного шестью годами позже голландца, отличился в феврале сорок первого, сев на мель у Вест-Палм-Бич, штат Флорида. Потом, уже переименованный в «Уэйкфилд», он получил японскую бомбу на разгрузке в Кеппель-Харборе тридцатого января сорок второго, а в сентябре того же года выгорел почти дотла на переходе через Атлантику с войсками – от случайного пожара, самой страшной опасности для лайнеров. Хорошо хоть эскорт сумел снять всех и довести обугленный, дымящийся остов до канадского Галифакса, где он чуть было не перевернулся в жуткий, по местным меркам, шторм с дождем, свободно заполнявшим водой его корпус через прогарные дыры в палубах.

Полностью отстроенный заново к сорок четвертому году на бостонских судоремонтных заводах, «Уэйкфилд» мотался в одиночку по одному и тому же маршруту, получив уже прозвище «Паром Бостон – Ливерпуль». Он был крупнейшим судном, находящимся в составе USCG[133], и последним его командиром стал кептэн Рэней, погибший вместе со всеми остальными, когда невезучий лайнер наконец исчерпал свой лимит везения.

Восемь с лишним тысяч человек. Самым легким выходом для осознавших этот факт американских адмиралов было застрелиться. Была еще какая-то надежда, что кого-то можно спасти устремившимися из гаваней эсминцами, но холодная океанская вода и растаскивающий обломки в разные стороны ветер каждую секунду уменьшали число тех, кто оставался еще в живых, пуская с плотиков ракеты в светлеющее небо. Можно было признать потерю транспорта с войсками, и уже утренние газеты вышли бы с набранными двухдюймовым шрифтом заголовками: «Войсковой транспорт „Уэйкфилд“ потоплен русскими рейдерами в Атлантике» и «8500 presumed MIA!»[134].

Пошатнуло бы это нацию? Да, несомненно. Заставило бы ее проникнуться ненавистью к русским варварам, расстрелявшим беззащитных людей? Да, пожалуй. И имеющиеся еще симпатии к Советам это погасило бы точно. Но наряду с этим возникла бы масса других вопросов, первым из которых был бы: «Почему? Как это получилось?» И сразу после него: «Кто виноват?»

Простой ответ: «Враги виноваты» – не проходил в подобных ситуациях ни в одной стране мира. Виновного всегда искали среди своих – и лучше не одного, а нескольких. В американском флоте это заканчивалось отставкой и пенсией, в советском – понятно чем. Стоивший больше, чем Перл-Харбор, Саво[135] и «Рона» вместе взятые, «Уэйкфилд» требовал козла отпущения, – но только если бы его судьба стала известна.

В данном случае этого не произошло. Рузвельт лично принял решение о том, что отставок и наказания виновных не будет. И никакой кампании в прессе не будет тоже. О судьбе потерянного войскового транспорта узнал лишь ограниченный круг лиц, и немногочисленные утечки обрывков информации в контактирующие с прессой круги были пресечены с нехарактерной для Америки строгостью и даже жестокостью.

В течение первой половины дня шестнадцатого ноября решались текущие вопросы: с прикрытием конвоев, уже слишком далеко отошедших от берега, чтобы успеть вернуться, с формированием корабельных групп и с распределением зон ответственности.

Погибший транспорт, в отличие от бессмысленно потерянного небольшого конвоя с двумя канадскими эсминцами, сумел передать достаточно подробные сведения о тех, с кем его свела судьба. Два линкора классической схемы, похожие на американские линейные корабли, но с далеко разнесенными вертикальными дымовыми трубами и умеренными надстройками, и кто-то так и не показавшийся третий. Простая логика подводила к выводу, что третьим был авианосец, на которого можно было повесить погибшие эсминцы и вообще столь успешную ориентацию корабельной группы в пространстве.

Возникал вопрос: «Откуда («черт побери», обязательно добавлял про себя каждый спрашивающий), так вот, откуда русские сумели взять два современных линкора, которых еще месяц назад у них не было? Откуда они также взяли якобы имеющийся авианосец?» Ну ладно, можно еще предположить, что на линкорах крупные авиагруппы, машины по четыре, и тогда авианосца нет, а есть просто еще один боевой корабль – скажем, тяжелый крейсер. Но как все это можно было упустить? Почему прошляпили их вступление в строй, их подготовку, которая должна была занять не один месяц, их выход в океан, наконец?

Считалось, что разведке работать в Советском Союзе сравнительно нетрудно. Посольства были, разумеется, обложены сверху донизу: каждый наемный шофер, грузчик, дворник был информатором НКВД, каждый выходящий из ворот посольства капиталистической державы автомобиль обязательно сопровождался. Каждый вышедший прогуляться по Москве дипломат или секретарь получал личный «хвост» из суровых домохозяек или пары чисто одетых рабочих с газетами в руках.

Но все это сочеталось с удивительной наивностью самих русских, не имеющих представления о работе современной разведки. Крадущийся по переулку, закрывающий лицо полой пошитого в Европе плаща человек, нервно сжимающий в потеющей руке рукоять ракетницы, нацеленной на «секретный завод», мог быть немедленно схвачен бдительными пионерами. Но ничего не стоило узнать номер этого завода, тип и объем его продукции, имена большинства инженеров и мастеров, просто поговорив под рюмочку по душам с работающим на этом заводе человеком, – естественно, если ты выглядишь своим.

Носящие большие, азиатского вида орденские звезды генералы и полковники, сто раз проверенные бдительным НКВД, пристально следящим в первую очередь за своими, могли допустить на приеме, устроенном посольством в честь очередной блистательной победы союзников, удивительную глупость – назвать цифру, за которую в третьей стране пришлось бы платить тысячи фунтов или долларов.

И вдруг это все оказалось ненастоящим. Вдруг выяснилось, что целый пласт информации маскировался ворохом мелких, местных деталей, даже не искажающих общую картину, а отражающих ее – как зеркало, на котором вдобавок что-то еще нарисовано.

Русские рейдеры в океане были, в принципе, не слишком страшной угрозой. Неожиданные и тяжкие потери в первый день их активности применительно к тоннажу пересекающих Атлантику судов были почти незаметны, составляя какие-то доли процента. Куда хуже была потеря значительной части 106-й дивизии, но дивизия эта планировалась к направлению на тихий участок фронта и только к декабрю, после очередного двух с половиной недельного курса дообучения. В лагерях Южной Англии были накоплены такие резервы, которые позволяли компенсировать почти любые одномоментные потери, что в Европе, что в Атлантике.

Бельгия и Франция, превращенные усилиями американцев в огромные склады самых разных военных материалов, служили буфером, распределявшим и направляющим поток грузов к армиям Русского фронта. Большая часть американских и британских частей уже сдвинулась в сторону Центральной Германии, пройдя ускоренным маршем земли, наступление на которые было запланировано лишь через месяцы.

Наиболее мощный ударный кулак из американских, немецких, английских и канадских частей удалось создать в тыловом районе, образованном естественными границами Нидерландов, Бельгии и Люксембурга. Подчинив единому командованию 1-ю, 2-ю и 9-ю английские и 1-ю канадскую армии на северном фланге построенной широким клином группировки, 1-ю, 3-ю и 9-ю американские – на южном, и поставив на острие кое-как переформированные германские 5-ю танковую и 7-ю общевойсковую армии, Эйзенхауэр надеялся в одном масштабном сражении на рубеже Везера разгромить войска советских фронтов. После чего деблокировать Берлин и остановить войну, пока она не зашла слишком далеко, – разговаривая теперь с русскими с уже обеспеченных позиций.

* * *

И американцам, и англичанам все-таки пришлось ввязаться в настоящую войну с бывшими восточными союзниками. Многое в этом типе войны было для них новым. Выяснилось, что каждая из союзных сторон пытается беречь своих людей за счет соседа. Причем «подставить» американцев воспринималось немцами как крупная удача, и наоборот – лишняя сотня убитых и раненых в германской части считалась англоязычными офицерами хорошей ценой за переключение внимания русских самолетов с них самих.

Выяснилось, что масштабы войны на Восточном фронте несколько отличаются от масштабов Западного. Гордость британских и немецких войск, Африканская кампания, была бы сведена русскими к титанической битве за обладание несколькими фермами в пригородах мелких городков масштаба Далленберга или Ошерелебена. К недоумению американских пехотинцев и танкистов и к плохо скрываемому злорадству танкистов немецких, соотношение потерь с советскими танками было практически тем же, какое имели немецкие танковые части в течение всего 1944 года, то есть чуть больше, чем один к одному. Это было странно, поскольку «Шерман», основной теперь танк фронта, считался хорошей машиной, по всем пунктам превосходящей русские танки.

Обнаружилось много всяких мелочей в сложной и неясной пока войне за обладание Германией, на территории которой столкнулись интересы нескольких стран, ни одна из которых не желала уступать…

– Цыпа-цыпа-цыпа… – шептала восемнадцатилетняя сержантша, припавшая щекой к отполированному ложу мосинки.

На фронте она была второй день. Отделение последнего выпуска ее школы распределили в 130-й Латышский стрелковый корпус, хотя ни одной прибалтки среди десяти девчонок не было – сплошь русачки да белоруски. Корпус только что закончил стокилометровый марш и теперь отчаянно закапывался в землю в окрестностях какого-то немецкого городка с невозможным для запоминания названием.

Они прибыли только ночью четырнадцатого, когда на участке батальона, в который их направили, было еще тихо. Но уже со вчерашнего дня вокруг шла настоящая война: стреляла артиллерия, над головами проносились самолеты – все, в общем, как ожидалось. В первый же день их послали на нейтралку и ползком вдоль передовой – готовить лежки. Была надежда, что в этот же первый день удастся открыть счет, прикончить ганса или фрица, но ни одного человека на той стороне она так и не увидела. То ли дело сегодня.

В кружочке, образованном кольцом безлинзового прицела ее винтовки, она увидела две человеческие фигурки. Неполные, обрезанные по пояс башней широкозадого танка, не похожего ни на один из вызубренных на занятиях по наблюдению макетов. Хорошо, что каждой оставили ее собственное оружие, вылизанное до матового сияния, изученное насквозь, до царапинки.

Отличницей снайперша по имени Аня не была, но зрением и пластикой ее бог не обидел, и с пятидесяти метров она на зачет вкладывала десять пуль в трехкопеечную монету. Оптических прицелов на всех не хватало, и кто-то умный придумал систему колечек и шпеньков, чередующихся друг с другом, – если через них глядеть, то мир становился рельефным и контрастным. Им пытались втолковать что-то типа «рефракция, интерференция», но девяти классов образования было недостаточно, чтобы понять все эти тонкости, а особо и не спрашивали.

– Цыпа-цыпочка… Морда такая… Ну что тебе поближе не подъехать?

Танк стоял метрах в пятистах от ее лежки, закопанный почти по башню и заваленный ветками, но двое на его крыше сидели пригнувшись, поводя биноклями. Офицеры, наверное. Не дыша, Аня чуть повела затекшей шеей, скосив глаза на прицельную планку. Все правильно, выставлено пятьсот. С такой дистанции тяжелая винтовочная пуля пробивает человеческий череп насквозь, как рассказывали видавшие. Сама она ни разу в жизни не стреляла по человеку.

Готовили снайперш полгода, и готовили достаточно жестко – в последние месяцы боеприпасов не жалели, плечо превратилось в один сплошной синяк, доходящий вглубь, наверное, до кости. Выпуска они все ждали как избавления – наконец-то отправиться на фронт, как остальные.

Им вручили лычки, накормили на прощанье ужином и посадили в теплушку, которая шла все на запад и на запад. Пока не уперлась в разбитую станцию, от которой четыре дня пришлось идти пешком, озираясь в любопытстве на окружающую жизнь.

Любопытство и сейчас было главнейшим чувством в Анином сознании. Дистанция была слишком велика для ее опыта, но стрельнуть по офицерам-танкистам хотелось. Она наблюдала за ними минут двадцать, а всего лежала на вмятом в ложкообразную ячейку ватнике уже часа четыре – без еды, почти не шевелясь, без, извините, туалета.

Со всех сторон то и дело стукали одиночные выстрелы, иногда трещала короткая очередь пулемета, непонятно куда направленная. Возможно, ее выстрел и не заметят, а если она промахнется, то и точно не заметят: подумаешь, лишний щелчок. Половину своей фляги Аня извела на полив земли перед ячейкой, чтобы прибить пыль. Нет, не заметят.

По миллиметру приближаясь напрягшимся веком к жесткому кольцу прицела, Аня поиграла пальчиками на спусковом крючке, разминая связочки. Вряд ли попадешь, но попробовать стоит, все равно больше никого не видно. Двое на танке все так же продолжали водить биноклями. Может быть, они делали и что-то другое, но движения были похожими, а никаких деталей разобрать было невозможно. Бликов не было, то ли из-за того, что солнце уже склонялось за их спинами, то ли из-за просветленной оптики их биноклей.

Выцелив правого, как чуть более высокого и, значит, по идее, являющегося лучшей целью, Аня начала по волоску выбирать отлаженный под ее палец спуск. Это заняло секунды две, в течение которых ложе устроенной на левой ладони винтовки колебалось вверх и вниз на доли миллиметра, в такт ее пульсу. «Раз-и-раз-и-раз» – обычное стрелковое упражнение, завершенное все равно неожиданным толчком приклада в расслабленные мышцы плеча.

Произведя выстрел, девушка уткнулась лицом в землю, не собираясь вытягиваться вперед с любопытством торопящегося в покойники человека. Кто-нибудь мог заметить вспышку на нейтралке и тогда сейчас начнет полосовать ее пулеметом. Нет, вроде обошлось.

Процепенев в позе «лежать» с полминуты, Аня осторожно поглядела в прицел. Так, танк стоит, ничего ему не сделалось, а вот людей на крыше башни больше нет. Теперь можно подумать. Если в шести сантиметрах от твоего уха просвистит пуля, ты, разумеется, попытаешься укрыться, нырнуть куда-нибудь. Но стреляла она не в голову, а в грудь, как и следует на такой большой дистанции. Черт знает, попала или нет, но штаны ребята наверняка обмочили.

Вот обидно… Аня ощутила разочарование. Столько стараний, а ничего не известно…

– Дура, – сказал ей вечером командир батальона, которому она после отчета пожаловалась на свою неудачу. – Жива осталась – и радуйся. Старший сержант во второй роте пулю в башку получил, перепрыгивая из одного окопа в другой. С чего, спрашивается? С того, что тот, кто его прикончил, оказался более осторожен. Вот и ты такой будь. Надоело похоронки писать, а уж на девчонок…

Комбат был молодой и красивый, но ей, конечно, не светило. Обычная она была, не красавица, не актриса. Просто натасканная на человечину девочка в звании младшего сержанта и в возрасте восемнадцати лет, пережившая всего лишь второй день своей войны.

Узел 6.0

17–18 ноября 1944 года

Запланированное на утро семнадцатого ноября наступление американских, британских и немецких танковых частей, которое должно было завязать сражение, задержалось почти на шесть часов. Вечером предыдущего дня погибли сразу два ключевых тактических командира. Генерал-майор Эрнест Хармон по прозвищу Гравийный Голос, командир американской 2-й бронетанковой дивизии, был убит шальной пулей во время командирской рекогносцировки, а почти весь штаб английской 29-й бронетанковой бригады вместе с ее командиром был уничтожен, попав на марше под удар русских штурмовиков.

Это были случайности, но они оказали значительное влияние на темп наступления. Темп являлся одним из наиболее важных факторов, определяющих успех в современной войне, вместе с внезапностью и силой удара. Когда неизвестно откуда прилетевшая пуля пробила грудину человека с двумя серебряными звездами на каске, это не ослабило непосредственной силы «железа» дивизии, но заставило потерять время на замену убитого.

Гибель второго генерала за несколько часов на узком участке фронта, еще до начала наступления, сбила темп еще больше. Было признано необходимым сменить систему позывных и принятый на настоящее время вариант шифра, заново проконтролировать схему взаимодействия с авиачастями, находящимися в подчинении трех независимых структур, не слишком стремящихся к слиянию в экстазе.

В общем, за ночь и прихваченные часы следующего дня сделать сумели немало. Наступление началось в полдень вместо шести утра – не такая уж большая разница.

За две недели маневренных, за отсутствием фронта, боев на равнинах Северной Германии советские и немецкие войска, а потом и подключившиеся к ним остальные (американцы, англичане, канадцы и французы) немалому научились. Достаточно крупные по объему задействованных войск сражения длились пока не более одного-двух дней, почти никогда не приводя к ясному результату. Ни русские, ни их противники не стремились обязательно оставить за собой поле боя. Было ясно, что в сложившейся ситуации это не имеет ровно никакого значения.

Советские войска дрались на чужой территории, и оставленный ради тактического удобства городок, занятый всего-то пару дней назад, их совершенно не волновал. Натыкаясь на сильное противодействие немецких частей на заранее подготовленных рубежах, русские подвижные части отходили, чтобы нащупать слабое место на другом участке. Удавалось им это достаточно регулярно, большая часть Ганновера и Северной Вестфалии представляла собой «слоеный пирог» из десятков механизированных групп, на ощупь ищущих друг друга.

Если набрать из разных весовых категорий тридцать боксеров, завязать им глаза и выпустить их на достаточно просторный ринг, можно будет заметить интересные закономерности. Прежде всего часть боксеров, у кого повязка не слишком плотная, будут что-то через нее видеть, хотя бы в виде размытых контуров. Поэтому этим конкретным спортсменам не придется тратить много времени на ощупывание формы носа и веса мускулов встретившегося им соседа по рингу.

Отвратительная разведка американских частей стоила им в эти недели немало крови, но учиться они начали, надо признать, быстро. Кроме того, выяснилось, что группа самых мускулистых участников общей свалки, оттопыривающих руки в стороны из-за невероятного обхвата бицепсов, держит удар несколько хуже других. Сложно представить себе настоящего боксера, который при виде собственной крови, текущей из подбитого носа, начинал бы плакать тонким голосом и проситься домой. Между тем именно это и происходило.

В армии США считалось, что потери трети личного состава – все вместе, безвозвратные и санитарные, – являются «совершенно неприемлемыми». Более того, части, потерявшие более трети бойцов, официально считались разбитыми и заботливо отводились в третий эшелон для долгого и ласкового зализывания ран. Бывали, конечно, и исключения, но редко. Для германских и советских дивизий, сводимых в жаркое время к паре батальонов, такое поведение казалось странным и вызывало демонстративное презрение, смешанное, понятно, со скрываемой в глубине души искренней черной завистью.

С техникой американцы также расставались не скупясь, бросая при локальных отступлениях артиллерию и вообще все малоподвижное без малейшего зазрения совести.

Словом, друг друга изучали танкисты, друг друга изучали летчики, друг друга пробовали на вкус генералы.

Дэмпси, Крерар, Симпсон, Ходжес, Паттон – заучивали на советской стороне имена британских и американских командармов; Обстфельдер, Бранденбергер, Занген, Мантейфель – звучали новые немецкие имена, бывшие совсем недавно голой теорией.

На другой стороне фронта делали то же самое и с теми же целями, но проблем при этом испытывали значительно больше. Тем служащим военной разведки, которым удавалось произнести за раз три согласных звука и более, была открыта прямая дорога в штабы армий Русского фронта. Вот как произнести фамилию Бранткалн на английском? Справились? А Перхорович? А Цветаев?

В английской транскрипции нужно две буквы, чтобы на бумаге передать более или менее близко к оригиналу произношение буквы «ц» в открытых слогах и аж четыре – если нужно передать произношение буквы «щ». А 11-м танковым корпусом командует Ющук, и он не единственный советский командир, фамилию которого западнее Рейна не могут произнести люди, чьей профессией является знание противника как родного.

Впрочем, это так, мелочи.

– Я бы не переоценивал достигнутые за последние дни успехи, – сказал Верховный главнокомандующий на заседании Ставки. – Наши бывшие союзники все-таки начали свое наступление, острие которого проникает все глубже в позиции второго Прибалтийского фронта. Является ли он их целью? Пожалуй, нет. Слишком много они для этого сконцентрировали сил.

Их целью является разгром всей нашей северной группировки, которая, по их мнению, чересчур зарвалась: то есть Ленинградского и всех трех Прибалтийских фронтов, а также третьего Белорусского. Количество армий сторон сравнивать глупо… Даже в том бардаке, который они сейчас имеют, их армии отличаются между собой по размеру раза в три. Что говорить о наших… Если же сравнивать танки и пушки, то силы выглядят примерно одинаково, насколько мы можем судить. Но вот что интересно, товарищи…

Сталин, машинально постукивая черенком трубки по краю стола, оглядел немногих членов Ставки Верховного командования, находившихся не на фронтах, а в Москве.

– Для хорошего наступления нужно превосходить противника в четыре, в шесть, а лучше в десять раз по основным видам вооружений. А у них этого нет, наступают они примерно равными нам силами. Это очень странно. То ли у них есть что-то в запасе, чего мы не учли, то ли они нас совсем за ровню себе не считают – закидаем, мол, фуражками. Но это вряд ли, последние дни их могли кое-чему научить.

Скорее всего, они просто не владеют информацией. Монтгомери – увлекающийся человек, маневренная война могла просто не оставить ему достаточно времени для тщательной оценки ситуации. Сейчас они вклиниваются между Еременко и Баграмяном, давят танками позиции наших десятой гвардейской и сорок второй армий… И получают всеми силами и средствами соответственно. А вот когда они их проутюжат, профильтруют и пойдут дальше, вот тут-то самое интересное и начнется…

У товарищей Казакова и Свиридова неблагодарная задача – умереть на своих позициях. Мы не можем их отвести, потому что поздно определили направление главного удара американских и английских войск. Теперь они должны потрепать и американцев, и англичан, да и немцев тоже. Уверен, на это они способны… Да… Общее руководство действительно осуществляет именно фельдмаршал Монтгомери?

– Так точно, товарищ Сталин.

– И это тоже интересно… Предыдущий раз он осуществлял общее руководство крупной войсковой операцией с привлечением сил нескольких стран только при высадке в Нормандии, в июне; с тех пор ему большой воли не давали… Всем, уверен, интересно, как он справится в этот раз. Кто у них на острие?

– Немцы, – ответил Шапошников. – Новички на нашем фронте, могут нарваться с непривычки. Монтгомери их, похоже, за пушечное мясо держит, гонит вперед без оглядки. В первом ударе немцы двести танков пустили, но достаточно легко откатились назад. Штук пятьдесят на наших позициях осталось.

А через два часа немецкая пятая танковая армия нанесла удар чуть севернее, по армии генерала Казакова. В этом ударе было, по нашим прикидкам, двести – двести двадцать танков, в том числе значительное число тяжелых и сверхтяжелых – явно все, что они сумели собрать. Несмотря на отчаянное сопротивление наших войск, немцы несколькими клиньями танков рассекли позиции десятой гвардейской армии…

– Что делается для восстановления положения? – спросил Сталин вполне спокойным голосом.

– Пока ничего, товарищ Сталин.

Тот спокойно кивнул. Идея Жукова обсуждалась достаточно подробно, чтобы Верховный проникся ее замыслом. Многих коробила такая откровенная жестокость, но это, во всяком случае, было хоть как-то оправдано с военной точки зрения. Когда дивизии просто бросают на пулеметы в наступление без подготовки, а потом за их гибель снимают их же командиров – это одно. А когда ими жертвуют ради более крупной цели – это уже совсем другое. Оба способа, к сожалению, стали частью русского стиля ведения войны, но уже к сорок третьему за первый начали сурово и без промедления карать.

В данном случае Сталин и Жуков принесли в жертву две армии, на которые пришелся удар Монтгомери. Не из излишней кровожадности, не для собственного удовольствия и не легко. Просто это было необходимо. Это было ценой.

Вплоть до вчерашнего дня не было понятно, на кого именно придется главный натиск, и только к полудню выяснилось, что 22-я армия осталась чуть южнее полосы вражеского наступления. В отличие от обычной советской тактики, когда наступление начиналось одновременно на нескольких участках, поддерживаемое многочисленными отвлекающими и вспомогательными ударами, противник сконцентрировался на одном, достаточно узком, секторе, вложив в него всю огневую мощь первого эшелона. И только после обозначения успеха начал распирать создавшиеся коридоры значительными силами.

Когда к вечеру семнадцатого немцы получили все, на что еще были способны обреченные армии, к ним присоединились американские и британские дивизии, начавшие развивать наступление за Мюнстер и Бьелефельд. Взломав без большого труда не слишком-то устойчивую оборону только недавно начавших закапываться в землю русских, американская 1-я армия развернулась почти прямо на север, став разграничителем усилий новых союзников по рассечению советских фронтов на будущие британо-германскую и американскую «зоны ответственности».

Командующий армией генерал-лейтенант армии США Куртни Ходжес получил к наступлению на одну дивизию меньше обещанного. Ее 8-й корпус остался без 106-й пехотной дивизии, которая в ополовиненном из-за потери «Уэйкфилда» состоянии была придержана в глубоком тылу для доформирования. Но армия зато имела полнокровную бронетанковую дивизию – величайшую ценность на Русском фронте, где количество танков на километр определяло успех или неуспех операции, производившейся на любую мало-мальски значительную глубину.

Американская 9-я бронетанковая дивизия была одной из немногих частей, не имевших своего прозвища, так популярного среди остальных. Только в армию Ходжеса входили «Плющ» (4-я пехотная), «Голова индейца» (2-я пехотная), «Ключевая» (или «Краеугольная») 28-я пехотная, а в соседях у них были дивизии с самыми разными экзотическими названиями и эмблемами, включая бронетанковые «Везучую семерку» и «Ад на колесах».

Привнесение в войну чего-то личного имело гораздо большее значение, чем может показаться с первого взгляда. Война является механизмом, направленным на уничтожение в человеке всего внутреннего, всего своего, не открытого другим. Только генерал или маршал получают наконец право хоть на какую-то оригинальность, на выражение своих мыслей, не до конца подавляемое вышестоящим начальством. Непосредственно же воюющие люди одеваются в одинаковую для всех форму, им выдают одинаковое оружие, они носят каски, которые делают их похожими, как гвозди. Все это подчинено одной цели – дать человеку понять, что его личные переживания, его собственное, частное нежелание умирать не имеет никакого значения, что он всего лишь один из многих.

И только когда продолжительность жизни человека на войне начинает несколько возрастать, когда пришедшие в часть солдаты успевают познакомиться друг с другом, прежде чем их убьют или отправят в дальний госпиталь… Только тогда можно начинать чуть-чуть понижать этот ограждающий человеческие привычки забор, выкрашенный, соответственно, в «полевой серый» или желтовато-зеленый цвет гимнастерок. При этом человек все еще остается винтиком, но ему начинают разрешать считать ту машину, в которую он ввинчен, своей.

Тогда и появляются напыщенные названия вроде германских «Валлонии» или «Охраны фюрера», политически выверенные «Ясский», «Львовский» и так далее у советских дивизий и корпусов и более раскованные, иногда даже юмористические, вроде «Громыхающего стада»[136], у американцев. И солдаты начинают даже гордиться этими названиями, не понимая, что все это не имеет никакого значения для бессмысленного железа, несколько граммов которого, если им придать подходящую форму и достаточную скорость, способны пресечь жизнь участвующего во всем этом безумии человека, оставив его семье лишь желтеющую похоронку или свернутый треугольником флаг с пришпиленной к нему медалью.

И постаревшие солдаты, пережившие его на десятки лет, будут говорить: «Да, мы были „Кричащими орлами“[137] (или Гвардейским Краснознаменным Одесским полком), мы были крутые ребята, все как один…» И старики будут кивать головами и вспоминать давно забытые имена, потому что у них больше нет оружия и нет сил, и гордые названия на эмблемах и нашивках, раз или два в год пришпиливаемых к гражданским костюмам, – это все, что у них осталось…

Для солдат советских армий, разбитых, разрубленных на части, выжженных артиллерией и вытоптанных траками немецких, американских, английских или канадских танков, это все не имело никакого значения. Даже для тех из них, кто еще оставался жив.

Сто тридцатый Латышский стрелковый корпус генерала Бранткална, один из немногих еще держащихся островков в море текущих на северо-восток дивизий с белыми крестами и белыми звездами на танковой броне, доживал свои последние часы. Цепочка холмов, вытянувшаяся почти правильной дугой между двумя испепеленными фольварками, была истерзана всеми видами оружия, насколько это только возможно. Считать немецкую артиллерию слабой может только тот, кто не был под ее ударом. И считать немецкую авиацию разбитой может только тот, на кого в конце сорок четвертого года не падали бомбы «восемьдесят восьмых», безнаказанно плывущих в затянутом дымом пожаров небе.

Их обошли уже слева и справа, и «пантеры» уже пытались ударить сзади – и так же отошли, ища себе более полезное для здоровья занятие, чем добивание остатков отчаянно огрызавшегося корпуса. Бранткалн все понимал. Его, конечно, не просвещали в высоких штабах о его истинной задаче, и он ни разу не видел лично ни Жукова, ни тем более Сталина. Но весь опыт, полученный кровью, своей и чужой, ясно давал ему понять: это конец.

Генерал знал, что их не бросили. Пока связь была, Казаков и Еременко твердили ему: «Держись, только держись, сколько сможешь». Но ни один из них не заикнулся о том, сколько именно надо держаться, пока не подойдут свои. Что это означает, было понятно. Корпусом пожертвовали, и армией пожертвовали, и, наверное, не ею одной, чтобы втянуть в сражение как можно больше вражеских сил, пустить им первую кровь, заставить тратить силы, замедлять продвижение, дезориентировать.

Это было по-русски, и это было, наверное, правильно. Командарм и комфронта не бросали корпуса на произвол судьбы, они задействовали весь диапазон своих средств, чтобы продать свою жизнь подороже: это было именно то, что от них требовалось на этом этапе.

Артиллерийские полки, уцелевшие в первые часы или, вопреки воле врагов, спасенные отчаянно, зло дерущимися летчиками воздушных армий, управляемые с максимумом изворотливости и хитрости, на которые были способны советские офицеры, двигались и стреляли. Эскадрильи бомбардировщиков прорывались к линии фронта, сбрасывали свой груз и откатывались назад, теряя машины и людей. Засады немногочисленных оставленных армиям танковых батальонов расстреливали борта «королевских» и «обычных» «тигров» и двигавшихся за ними «шерманов», зная, что сигнала к отступлению не будет.

Человека нельзя припирать к стене. В нем может проснуться темное, страшное чувство, затягивающее разум в такую глубокую воронку, выхода из которой нет, даже если он останется жив. Когда на бойца смотрит смерть и ясно, что спасения нет и быть не может, что кавалерия Буденного не спешит с боевым кличем тебе на помощь, сметая врагов, – тогда у разума может быть только три выхода.

Первый – сказать себе: «Это все равно конец, нет никакого смысла, все равно убьют» – и поднять руки. В сдавшихся стрелять не будут, противник наступает успешно, и пленные могут получить шанс пережить первые часы, когда ворвавшиеся в их окопы солдаты действуют еще сами по себе, не связанные правилами и надзором тыловых чистоплюев.

Но до этого можно и не дожить, потому что таких людей, не раздумывая, убивают свои – те, кто выбрал другую дорогу.

«Это все равно конец, все равно убьют, – говорят себе другие почти те же самые слова. И заканчивают: – Так сдохнем же так, чтобы они всю жизнь потом боялись». И тогда контроль берет то, что определяет жизнь человека, – бессознательное, глубинное, едва прикрытое налетом цивилизованности, воспитания, научного атеизма или, наоборот, церковных заповедей.

Человек впадает в состояние боевого безумия, подхлестываемого химией разлагающихся азотных соединений застилающего все вокруг порохового и тротилового дыма. Превращая его в зверя, бессознательное выбирает один из всего лишь двух возможных выходов, позволяющих не выпадать из окружающей действительности до тех пор, пока избавление наконец не придет. Это может быть кураж или злоба.

В каждой национальности люди делятся в подобном выборе на примерно одинаковые доли. Все эти ироничные истории про «горячих эстонских» или «латышских» парней, про хладнокровие англичан или немцев – все это правда только в нормальной жизни. Ведь 8-й Эстонский корпус был в армии Старикова на Ленинградском, 16-я Литовская дивизия была на 1-м Прибалтийском, у армянина Баграмяна. В Латышском стрелковом корпусе, воевавшем на 2-м Прибалтийском фронте, русских, евреев, узбеков и татар было сейчас не меньше, чем латышей и эстонцев.

Выставивший перед собой ствол «дегтярева» белобрысый латыш, в озверении полосующий огнем перебегающие в дыму фигуры, мог, обернувшись вправо, увидеть оскаленного русского парня, выцеливающего офицеров, встав почти в полный рост, плюющего на воющие вокруг осколки, а слева – горбоносого осетина, с рычанием выдергивающего грязными пальцами изо рта обломки выбитых пулей зубов, не отрываясь от автомата.

– Уходи, девочка, назад! Уходи, я тебя умоляю!..

Комбат, заросший черной грязью, страшный, с горящими, налитыми кровью глазами, буквально выл, оскалившись, на нее, сидящую рядом, такую же страшную и грязную, набивающую для него изодранными пальцами пулеметный диск.

– Не пори ерунду, командир. Некуда мне идти. Нейтралки больше нет и тыла тоже. Не пойду я никуда.

Аня не была дурой, хотя находилась на фронте всего третий день. Все ей было ясно с ее несостоявшейся военной карьерой. Просто женщине сложнее было впустить внутрь себя зверя, войти в то состояние, которое облегчает последние минуты жизни осознавшим себя мужикам. Да она и женщиной-то еще не была… Зная, что ничего у нее с комбатом нет и быть не может, она все же решила прийти к нему, чтобы остаться рядом. Даже не пришла, просто привело ее.

Насколько вокруг хватало глаз, все горело и вспыхивало, меняя очертания. В ложбинках между холмами и на бывшей трехсотметровой нейтральной полосе, сплошь перекопанной на метр в глубину, горели танки и бронемашины. В двухстах метрах прямо перед КП батальона в землю воткнулся сбитый в самом начале «ильюшин» – большая часть фюзеляжа самолета, как ни странно, уцелела, и до сих пор сквозь уже мелкие язычки пламени был виден обгоревший скелет стрелка.

Когда началось по-крупному, на командном пункте батальона собралось человек пятнадцать бойцов. К четвертой атаке их осталось девять. Если бы все снаряды, которые взорвались в расположении их батальона, упали за секунду, земля просто бы провалилась внутрь себя, забрав всех бойцов с собой. Но немецкий и американский огонь подчинялся той же самой статистике, дающей погрешность на несколько человеческих душ, которые выживут всегда, при любом обстреле.

Аня отдала полный диск, вновь ухватилась за свою винтовку и теперь молча поглаживала ее, успокоенная тем, что комбат отвернулся и больше не гонит ее. В метре справа сидел, привалившись к стенке окопа, мертвый боец, крепко обхвативший двумя руками такой же диск для «дегрярева», – наверное, тот самый второй номер, за которого капитан набивал до того, как она пришла. Хотя и первого тоже убило.

В воздухе послышался вой. Звук приближался, усложняясь, и, когда все попадали на дно траншеи, излил себя дюжиной разрывов спереди и сзади, потом еще и еще. Воздух трясся и забивал в ноздри и уши смешанную с земляной крошкой пыль, дышать было почти невозможно, но это и не требовалось.

Спокойно разглядывая лицо чернолицего сержанта, который, неслышным шепотом матерясь (по губам вполне можно было разобрать), поспешно утапливал патроны в объемистый диск своего ППШ, Аня ждала, пока налет закончится.

– Иду-ут!!! – заорал рычащим голосом комбат и обернулся на нее. – Уйдешь?!

– Нет! – крикнула она, вставая.

Значит, он про нее не забыл.

Шепчущий боец справа, широко и страшно улыбаясь, припал грудью к полукругу увенчанного прокопанными секторами выступа траншеи и дернул к себе автомат.

«Рыцарь, – подумала Аня, – рыкарь, рычащий воин». Ее тоже начало захлестывать. Выглянув наружу, она увидела то же, что и в предыдущие разы, – ползущие в дыму танки и транспортеры, редкие фигуры прыгающих через рытвины, перебегающих людей.

Связи давно не было, уже три часа. Ни с дивизией, ни с соседними батальонами, ни тем более с артиллерией. Трижды комбат посылал людей, и только последний вернулся сейчас, с разорванной щекой, и сказал, что все, больше никого посылать не надо.

Комбат только кивнул, поняв. Присев снова, пониже, он заправил в ракетницу крупную ярко-красную гильзу с латунным ободком и упер рукоять в заднюю стенку окопа, выпустив в пятнистое небо сияющий шарик сигнала. Через минуту-две спереди начали подниматься разрывы: штук десять прошлись поперек равнины и угасли.

– Живые, надо же! – в изумлении произнес капитан.

Она посмотрела на него, не поняв, но он ничего не добавил, снова приникнув к своему пулемету.

Аня глядела через прицел на перебегающие человеческие фигурки, привычно прикидывая ветер по направлению и пологости поднимающегося вокруг дыма. Была бы оптика, можно было бы и в таком дыму бить на выбор. Но и так ничего. Выбрав машущего рукой в их направлении человека, она, практически не целясь, выстрелила в него, и тот упал.

– Молодец, красавица! – в восторге закричал страшно улыбающийся сержант, оскалившись настолько сильно, что челюсти едва не выскочили вперед, как у кобры.

Она перезаряжала и стреляла, почти визжа от радости, и люди останавливались на мгновение, чтобы опрокинуться назад, перевернутые огромной энергией винтовочной пули. Сбоку трещали очереди – бойцы решили, что эта атака для них последняя, и наслаждались вседозволенностью, перестав экономить патроны.

Пехота залегла, и угловатые танки выскочили вперед, звонко тренькая пушками с коротких остановок. Капитан запустил еще одну ракету, но ничего не произошло, только сзади взлетело сразу три. Перекосившись, он посмотрел прямо на девушку – видимо, хотел что-то сказать, но не сказал, только сплюнул черной слюной и снова отвернулся.

Несколько танков почему-то загорелось, хотя никаких видимых причин к этому не имелось, и Аня сумела снять в колено одного из вылезающих в верхний люк танкистов, он был метрах в двухстах пятидесяти. Катаясь по земле, танкист орал так, что его было слышно через весь грохот, треск и непрекращающееся снарядное шелестение. К нему попытались подбежать сразу двое, и Аня, как на стрельбище, влепила им по пуле в таз. Один умер, наверное, сразу, а второй тоже начал орать. Теперь они орали вдвоем, и те бойцы, которые находились в состоянии куража, пьяные от своей неуязвимости, начали все громче смеяться.

– Ну даешь, девчоночка, ну даешь! – утирая слезы, прокричал немолодой мужик, волосы которого торчали из-под каски слипшимися мокрыми клоками.

Она как раз вышаривала в подсумке полную обойму, и солдат, кивнув, протянул ей одну из своих:

– На, для тебя не жалко.

Танки отошли назад; за ними, пятясь, отползали пехотинцы, провожаемые ее одиночными выстрелами. Странно, что им удалось отбиться, она этого не ожидала.

И те, кто был пьяным, и те, кто был злым, начали смеяться все громче. Сначала засмеялся тот клокастый, вспоминая, видимо, свой смех минуту назад, потом к нему присоединилось еще несколько человек, и вскоре ржали уже все: кто с всхлипываниями, кто охриплым басом, кто заливисто, пуская петуха. Причем это не была истерика, это был нормальный смех счастливых, радующихся жизни мужчин, хлопающих друг друга по плечам и мотающих головами, давясь от восторга. Откуда-то сбоку тоже долетели отголоски смеха, а потом снова все покрыл грохот разрывов, приближающийся скачками к КП.

В течение трех часов неизвестно какой противник, то ли немцы, то ли уже американцы, произвел еще две атаки, уже с разных сторон, каждый раз предваряя их пятнадцатиминутной артиллерийской молотилкой. В одну из них легкий танк с трапециевидной башенкой вломился почти прямо на их позицию, и его подбил приползший неизвестно откуда бронебойщик, а потом сожгли бутылкой КС[138]. Трижды налетали самолеты, но каждый раз не по ним – вываливали свои бомбы куда-то вбок, выпускали «эрэсы», поливали что-то невидимое из пулеметов и уходили назад, маневрируя.

Аня первый раз, не стреляя, проводила самолет стволом, но капитан неодобрительно покачал головой, и она, пристыженная почему-то, опустила оружие.

Когда начало темнеть, все успокоилось. По-прежнему за их спинами стоял непрерывный грохот, поднимались трассы – видимо, какие-то части корпуса еще дрались в темноте. В десять вечера неожиданно завыло и заныло, и между ними и следующей, далекой грядой холмиков, где все еще стреляли, вдруг шарахнуло так, что земля ходила ходуном еще, наверное, минут пять.

– Гвардейцы… – прошептал комбат. Голос у него за день сел почти до бесшумного сипения.

Посовещавшись, решили никуда не уходить. Вокруг продолжалось какое-то шевеление, слышались моторы, далекие голоса. Странно, что противник неожиданно оставил недобитые остатки штаба батальона в покое.

Когда стемнело совсем, капитан, подсветив себе фонариком под раскинутой плащ-палаткой, посидел с двумя бойцами над картой, а затем солдаты уползли в темноту, закинув автоматы за спины. Через полчаса где-то вдалеке поднялась стрельба, потом звучно хлопнула граната, и все стихло.

К утру, когда все вымерзли как цуцики, потерявшие маму, второй пехотинец приполз с сидором, набитым сухарями, и еще тремя ребятами из их батальона. У одного глаз был замотан грязной почерневшей тряпкой, засунутой под каску, но вторым он смотрел весьма бодро, сразу начал называть Аню сестричкой и многозначительно двигать бровью.

Ворочавшийся без сна пожилой боец приподнялся, молча вынул из ножен и протянул девушке финку с длинным, заточенным с двух сторон на острие лезвием. Кивнув, Аня, сон к которой тоже не шел, начала, приклонив голову к плечу, вырезать крохотные метки на прикладе своей уже вычищенной и отполированной винтовки.

Одноглазый парень заткнулся и довольно быстро затих, вздрагивая во сне. К ней сон так и не пришел, и они до самого утра проговорили с комбатом и еще одним парнем, ползавшим за патронами по окопам.

Рассвет восемнадцатого ноября они встретили, прижавшись друг к другу, трясясь от озноба. Сожрали сухари, запивая водой из покрытых ледяной корочкой луж. Огонь разводить не решились, хотя там и сям все еще поднимались ниточки чахлого дыма – что-то где-то догорало. Сожженные танки за ночь превратились в черно-бурые остовы, лишившиеся краски и похожие на окаменевших во сне доисторических зверюг.

– Скоро до нас доберутся? – поинтересовался бронебойщик, помятый, как с похмелья.

– Скоро, скоро, – успокоили его.

– Часов через шесть-семь вся эта команда обратно попрет, только отмахиваться будем. А может, и позже. Анюта, что у тебя по штыковой подготовке было?

– Тро-ойка…

– Нормально. С патронами могло бы быть и получше, ну да ладно уж… Танки нас, похоже, в покое оставили, теперь просто подчистят окопы пехотой. Зуб за зуб отдадим, и все, конец фильма, поцелуй в диафрагму. Как там у Булушева?

Как старинные дублоны,

Как старинные дукаты,

Тускло светятся патроны

В магазине автомата…

В общем, часа три поживем еще.

Командир бывшего батальона бывшего Латышского корпуса бывшей 10-й гвардейской армии смотрел на вещи трезво. И, не имея понятия об идеях и замыслах высших штабов, сделал вполне правильные выводы из ситуации.

За полтора дня активных и успешных боев американские, британские и немецкие войска увязли глубоко. За исключением немецких и нескольких американских частей, их потери не были настолько велики, чтобы снизить боеспособность и ударную мощь наступающих армий, но они все-таки имелись. Танки и самоходные орудия выходили из строя из-за поломок, подрывались на минах. Идущие на острие удара бригады и дивизии нет-нет да нарывались на удары русской артиллерии и авиации, иногда достаточно болезненные, или на встречные танковые сражения с небольшими группами быстроходных русских танков.

В американской танковой дивизии имелось двести танков с небольшим, из них четверть – легкие, малопригодные для действий против бронированных целей. В британской было двести семьдесят шесть машин, и это не считая легких «стюартов». Ни одного столкновения с примерно равными им по массе русскими танковыми корпусами пока не было; куда они делись с участка наступления – тоже было не очень понятно. Огромные стада разнотипных «шерманов», лишь немного разбавленные британскими «кромвелями» и германскими «четверками», «пятерками» и «шестерками», медленно уменьшаясь в числе, продолжали продвигаться на северо-восток.

К утру восемнадцатого Жуков решил, что они втянулись уже достаточно. Он боялся пропустить момент, когда осторожное, логичное продвижение союзников наберет такой разгон, что никакими силами согнуть их в планируемый «початок» уже не удастся. Операцию столь крупного масштаба ему проводить еще не приходилось, но именно к ней готовились советские войска почти весь последний месяц и именно к ней, по его мнению, они были готовы.

Большим плюсом для советской стороны была отвратительно поставленная войсковая разведка противника. Авиаразведка на тактическом уровне почти не велась, имея больше вид формальности, чем действительно важного и ценимого направления работы. Армейская разведка практически отсутствовала, заброска диверсантов не производилась или почти не производилась, языков по ночам не брали, связных на прифронтовых дорогах не подстерегали с изготовленным мешком. У человеколюбивых генералов американских армий, видимо, не каждый раз поднималась рука отправлять своих людей почти на верную смерть.

У немцев с этим дело обстояло несколько лучше, но сейчас они находились в подчиненном положении. На каждый самолетовылет нужно было заранее подписывать бумаги в американских, британских и французских тройственных контрольных комиссиях, которые, демонстрируя свою значимость, могли разрешить вылет, а могли и не разрешить или разрешить вовсе не туда.

Жуков, в отличие от союзников, не страдал ни от избытка человеколюбия, ни от недостатка власти, и к восемнадцатому его оперативная карта представляла достаточно полную картину распирающих горловину прорыва армий, растекающихся, как гной, по равнинам Ганновера. Каждый значок на карте означал прокол информации – запеленгованная рация, почерк которой был зафиксирован за время кратковременного «затишья перед бурей», захваченный говорящими по-английски диверсантами офицерик, расколовшийся, когда ему начали снимать ногти, либо проскочивший на рассвете и не перехваченный проспавшими «мустангами» фоторазведчик.

Жуков был уверен, что его собственные изготовленные к удару армии и корпуса смотрятся на карте Монтгомери значительно хуже, если видны там вообще. Русское слово «маскировка» было одним из немногих, вошедших в употребление в военном английском языке, – и, между прочим, не зря. Замыслов высшего командования не знали даже командующие армиями, не то что офицеры, которые непосредственно соприкасались с противником и теоретически могли попасть в его руки.

«Товарищ Константинов», как называли Жукова во всех служебных переговорах, ведущихся по проводам, по радио или через посыльных, карал быстро и много – за малейшую глупость, за почти любую неудачу, за отсутствие таланта, за отсутствие везения, за поздно или не полностью выполненный приказ. Такая азиатская техника работала к сорок четвертому как налаженные часы: если офицер с малейшей долей ответственности не становился на войне профессионалом, его убивали или враги, или свои.

Все, или почти все, было просчитано и промерено, теперь оставался только неизбежный процент риска. Второго такого шанса у Советского Союза не будет больше никогда в истории.

Узел 6.1

18 ноября 1944 года, 8:30 – 9:45

В 8:30 утра радиолокаторы поиска воздушных целей «Советского Союза» и «Кронштадта» практически одновременно обнаружили две большие группы самолетов, приближающиеся с севера. Сомнений по поводу того, что бы это могло быть, не имелось: советское соединение было обнаружено – видимо, каким-то одиночным разведчиком, оставшимся незамеченным.

С момента наступления светлого времени суток прошло совсем немного, и даже если предположить, что вражеский разведчик был выпущен в воздух еще в сумерках, все равно времени на подготовку к удару почти не имелось. Значит, удар готовили еще с вечера и нанесли немедленно после доразведки. Это стало очень неприятным открытием. Охота, видимо, уже началась, и теперь к Северной Атлантике стягиваются крупные силы британского и американского флотов.

Время, впрочем, еще было. По мнению штаба адмирала Левченко, обнаруженные самолеты принадлежали одиночному тяжелому авианосцу, входящему в состав какого-нибудь наспех сформированного соединения, и удар наносился с единственной целью – нанести повреждения советским кораблям, снизить их скорость, чтобы затем загнать в угол и прикончить массированными атаками с воздуха и эскадрами линкоров флотов союзников, – в общем, повторение истории с «Бисмарком». И наверняка главной целью вражеских самолетов станет авианосец.

По данным радиолокации, количество приближающихся машин оценивалось примерно в полсотни; в любом случае половину истребителей авианосец противника должен был оставить для самообороны, плюс какое-то количество ударных самолетов – для повторной атаки.

– Началось, значит, – пробурчал Левченко, водя пальцем по мелкомасштабной карте, двести двадцать морских миль в сантиметре.

Им так и не удалось найти на первом этапе своей работы самую вкусную цель из возможных – стандартный конвой из Бостона, Бруклина или Галифакса на Ливерпуль либо Марсель: сотня тяжело груженных, неповоротливых транспортов, два десятка корветов, дюжина эсминцев, один-два крейсера и пара тихоходных эскортных авианосцев. Всех утопить – и можно с чистой совестью даже кончать с собой, потому что жить больше будет незачем.

Но этого не случилось, и они потеряли день во враждебных водах даром, рискуя каждую секунду. Вот и выяснилось, что зря.

Противника еще не было видно на горизонте, когда первые советские самолеты ушли в небо – с катапульт линкора и линейного крейсера стартовали три Бе-4, а с палубы «Чапаева» – пять Як-9ДД. Восемь разведчиков должны были перекрыть сектор в сто градусов, осью которого являлся курс приближающихся самолетов, и обнаружить, во что бы то ни стало обнаружить вражеский авианосец. Затем в воздух поднялись все остальные истребители «Чапаева» – эскадрильи со второй по пятую, всего тридцать два истребителя.

В дополнительных наставлениях и накачке летчиков нужды не было – все понимали, на что идут и что будет, если враг прорвется к их собственному авианосцу. Собравшись над перестраивающимся в строй пеленга соединением, четыре эскадрильи ушли на север, откуда надвигалась волна самолетов противника. В это время она была уже в двадцати двух километрах от советских кораблей.

На кораблях происходили последние приготовления к отражению атаки: все три увеличили скорость, доведя ее до полных двадцати семи узлов и вздымая огромные столбы воды из-под форштевней. Подавались снаряды к зенитным орудиям, разворачиваемым в сторону противника, в бронированных недрах кораблей развертывались боевые лазареты.

Что-то будет?..

В двенадцати милях от советского соединения американские самолеты перестраивались в боевой порядок. Пятнадцать торпедоносцев «эвенджер» спустились к самой поверхности воды, выстроившись во фронт, чтобы не мешать друг другу; шесть из них вскоре довернули к востоку, чтобы выйти в атаку с другого курсового угла, со стороны солнца. Полторы эскадрильи снаряженных сейчас бомбами истребителей морской пехоты – 112-я и часть 123-й, – наоборот, теснее сомкнули строй, чтобы прорываться через истребительный заслон русских, плотно поддерживая друг друга огнем.

То, что третьим кораблем эскадры является все же не крейсер, даже тяжелый, а авианосец, стало известно только перед закатом, когда ее наконец-то засек один из сотни патрульных самолетов, прочесывающих океан таким частым гребнем, что и мышь бы не проскочила. Восемьдесят вторая истребительная эскадрилья в полном составе, тридцать семь «хеллкэтов», шла строем «коробочки» над торпедоносцами и впереди вооруженных бомбами истребителей.

На предполетном инструктаже цели между ударными самолетами были распределены самым примитивным образом: торпедоносцы наносят удар по линкорам, для бомбардировщиков же первоочередной целью является русский авианосец. Авиагруппа «Беннингтона» была вполне готова к боям: две эскадрильи – 82-я истребительная и 82-я торпедоносная – включали в качестве ядра пилотов, уже имевших опыт боев на Тихом океане, полученный на эскортных авианосцах. А все остальные, хотя и вновь сформированные, были хорошо подготовлены и в целом вполне способны на выполнение любых задач.

Противником летчиков авиагруппы еще никогда не был другой авианосец, но авианосные летчики с огромным энтузиазмом вспоминали битву за Мидуэй, в которой новичками-американцами были, по слухам, потоплены четыре лучших авианосца японского Императорского военно-морского флота.

Главным козырем, важнейшей частью авиагруппы, считалась 82-я бомбардировочная эскадрилья, сформированная самой первой и летавшая на новейших «хеллдайверах» еще с конца мая. Эскадрилья, натасканная в Океане, штат Вирджиния, и на Норфолкской станции, последние три недели базировалась на Тринидаде, а двадцатого сентября была принята авианосцем «Беннингтон» и с тех пор принимала участие во всех его учебных походах.

Пройдя полный цикл подготовки, она считалась вполне способной справиться с поставленной задачей – задержать русскую эскадру. Одно-два бомбовых попадания в палубу русского авианосца – и его можно будет не учитывать в последующих атаках; потом несколько торпед «эвенджеров», попавших в линкоры, – и они уже не смогут уйти от американских, британских и французских тяжелых кораблей, спешно выходящих из своих баз.

Единственное, что не было взято в расчет, – это то, с каким противником придется драться американским летчикам. Слово «русские» им ничего не говорило. Японцев они знали, потому что дрались с ними, сбивали их и сами несли потери, и за три года войны американские летчики научились их уважать. Немцев они боялись, хотя сами ни разу еще не встречались с ними в небе. Легенды об увешанных «железными крестами» германских баронах и графах, сбивших по двести самолетов каждый и пьющих из фамильных кубков кровь плененных ими американских и английских пилотов, были любимой темой дружеских бесед опытных пилотов с более молодыми во время пребывания авианосца в Атлантике – пока считалось, что их могут все же послать в Средиземное море или Арктику.

О русских они не знали ничего. Не было ни презрения или насмешки над противником, как смеялись над японцами до чудовищного дня седьмого декабря 1941 года, не было подавляющего страха, было скорее любопытство.

Видимость была прекрасной, и противники заметили друг друга издалека. Четыре эскадрильи советских истребителей шли прямо в лоб «хеллкэтам», но, прежде чем противники сблизились, одна из них круто ушла вниз…

У Покрышкина, шедшего во главе 2-й эскадрильи, наверное, впервые не звенело в ушах в предвкушении воздушного боя. Только холодная голова и четкая координация действий всех четырех эскадрилий может дать шанс на успех в предстоящей схватке – а цена слишком высока. Удара всей массой в лоб американским истребителям русские не предприняли, он привел бы к неоправданным потерям: в лобовой атаке мощь вооружения машины куда важнее, чем умение летчика. Покрышев – молодец, за месяцы подготовки многие полковники перестали жалеть, что их поставили в подчиненное положение.

Пятая эскадрилья – восемь Як-9Д – спикировала на идущие над водой торпедоносцы, а три эскадрильи на Як-3 на максимальной скорости попытались обойти фронт американских истребителей. Противники столкнулись на высоте четырех тысяч метров, в четырнадцати километрах от советской эскадры, и бой сразу же превратился в скоростную собачью свалку на вертикальных, косых, горизонтальных петлях, полупетлях и виражах. Каждый стремился зайти своему противнику в хвост и расстрелять его из всего бортового оружия, вспороть брюхо, ужалить сверху, закрутив траекторию полета своей машины в немыслимую спираль.

Часть русских истребителей проскочила и, перестроившись, набросилась на ближайшую группу пикировщиков. Остальные ввязались в скоростной бой с истребителями, но при первой же возможности тоже выходили из боя, быстро наращивая силу атак по неуклюжим пикирующим бомбардировщикам, похожим на летающие мясницкие колоды.

– Бей! Бей! Бей!..

Бой истребительных групп сразу же сложился в пользу русских, и если сначала американский комэск воспринял это как результат их численного превосходства, то вскоре ему стало ясно, что бой вообще не предвещает ничего хорошего. Русские неожиданно продемонстрировали такой класс высшего пилотажа, от которого у американских пилотов буквально глаза полезли на лоб.

Выдающаяся маневренность Як-3 позволяла им легко выходить из-под атак растерявшихся пилотов «хеллкэтов», у которых рябило в глазах от проносящихся мимо незнакомых до сегодняшнего дня хищных вытянутых силуэтов русских истребителей. Советские летчики не нуждались в ведомых, что позволило им значительно усложнить характер воздушного боя. В первую же минуту эскадрилья «ведьм» потеряла четверых, а русские истребители словно озверели.

В такой переделке командиру 82-й истребительной бывать еще не приходилось. Он более полугода воевал на Тихом океане, сбил четыре японских самолета, имел высокие боевые награды, пользовался уважением всех летчиков авианосца и командиров, но тут ему стало очень страшно.

«Очень страшно» – это были именно те слова, которыми он про себя обозначил свое состояние. Ничего лучшего ему в голову не пришло. Эфир был полон криков ужаса его боевых товарищей, с которыми он столько месяцев делил стол и развлечения на берегу. На его глазах русский истребитель пронесся над скользящим на крыло «хеллкэтом», прошив его фюзеляж от хвостового оперения до фонаря кабины. Было видно, как пули рванули обшивку, выдирая из нее клочья, и перевернувшийся «хеллкэт» перешел в беспорядочное падение.

Майору потребовался весь его опыт пилотирования, чтобы раз за разом уводить хвост своего самолета от огня противников, пытающихся вцепиться в него сзади. Каждый раз, когда в рамке его прицела мелькал чужой самолет, он жал на гашетки, пытаясь достать врага сходящимися нитями трасс своих крупнокалиберных пулеметов.

В какой-то момент ему наконец удалось самому зайти в хвост одному из русских. Темно-синий краснозвездный истребитель с жирной белой четверкой поверх вертикальной полосы метался широкими зигзагами, пытаясь уйти с линии огня, и тридцатилетний майор, сжав зубы и мыча про себя самые грязные оскорбления, какие знал, вновь и вновь доворачивал свою машину, загоняя проклятого русского в прицельное кольцо и почти непрерывно стреляя…

Иван Кожедуб, усмехнувшись про себя напору увлекшегося американца, пристроил свой «як» выше и сзади и, уравняв скорости машин, открыл огонь. Одного короткого касания гашеток ему хватило. Пушечно-пулеметная очередь вдребезги разнесла фонарь «хеллкэта», и тот сразу вспыхнул, разваливаясь в воздухе на части.

Заложив крутой вираж, Кожедуб вывел свою машину из карусели гоняющихся друг за другом истребителей и, пристроившись к какой-то разворачивающейся паре, атаковал группу пикировщиков. Разогнавшись на небольшом отрезке до максимальной скорости, тройка с короткой горки прорезала строй окрашенных в очень темный, почти черный цвет «корсаров», с ходу завалив одного.

Одноместные «корсары», по сути дела, лишь глупостью командиров превращенные на этот бой в истребители-бомбардировщики, тяжело нагруженные и лишившиеся теперь непосредственного прикрытия, не могли долго противостоять маневренным легким истребителям. То один, то другой из них вспыхивал в воздухе и, оставив за собой тонкий след дыма, падал вниз. Несколько летчиков, не выдержав напряжения самоубийственной атаки, освободились от подвешенных к их фюзеляжам бомб и вступили в бой уже как истребители, на равных, готовые постоять за себя.

Бой был жестоким – в воздухе крутился громадный клубок полосующих друг друга огнем крылатых машин, из которого то и дело выпадали кувыркающиеся, штопорящие, пикирующие самолеты. Над неудачниками смыкалась вода, взлетая черно-белым столбом, подсвеченным мгновенными короткими язычками желтого пламени. Уцелевшие уносили ноги, выжимая все возможное из своих истерзанных моторов.

Над самой поверхностью воды фронт «эвенджеров», истекая кровью, рвался к уже не далеким русским кораблям. Пилоты вели свои торпедоносцы змейкой, прикрывая друг друга, стрелки лупили длинными очередями по атакующим их со всех сторон истребителям с косой белой полосой на фюзеляже. Крупнокалиберные пулеметы заставляли тех рано прекращать атаки, а тяжелые торпедоносцы демонстрировали поразительную живучесть. С иссеченными пулями плоскостями, сбитыми антеннами, дырами в фюзеляжах они неслись к изготовившимся к бою, но пока молчащим линкорам.

Выходящий из пикирования «як» нарвался на пулеметную очередь, попытался выправить крен и, задев кончиком крыла гребень волны, рухнул, подняв высокий столб воды. Экипаж удачливого «эвенджера» встретил это воплями восторга.

Советские корабли, развив максимальную скорость, развернулись кормой к приближающемуся фронту самолетов, поставив слабо вооруженный «Чапаев» между линейным кораблем и линейным крейсером, что позволяло создать над ним максимальную плотность огня. Строй пеленга, кроме того, что он давал свободу маневрирования, позволял также вести бортовой огонь всем трем кораблям.

Огромное количество людей на палубах и надстройках, застыв на своих боевых постах и затаив дыхание, наблюдали за кувыркающимися вдали черточками самолетов. Бой приближался, уже можно было различить характерные силуэты «яков», короткие крылья вражеских истребителей, мигающие огоньки на их силуэтах. Сквозь шум работающих на полную мощность корабельных механизмов, глухой вибрацией доходящий до самых верхних надстроек, были слышны воющие и звенящие переливы самолетных моторов, надрывающихся на крутых виражах. Непрерывная пулеметная трескотня и короткий лай авиационных пушек волнами наплывали на замершие в ожидании зенитные расчеты, офицеров-наблюдателей, застывших с биноклями в руках, дальномерщиков на мостиках.

Когда от атаки пары «яков», зашедших снизу, пикирующий бомбардировщик взорвался в воздухе, эффектно выбросив протуберанцы из огненного шара, линкор вдруг грохнул дружным воплем сотен луженых матросских глоток, выкрикивающих не имеющие аналогов в мировом лексиконе междометия, выражавшие высшую степень человеческого восторга.

С этого момента над кораблями стоял непрерывный рев. Каждая удачная атака истребителей, завершавшаяся ударом оставляющей черный шлейф дыма огненной кометы о поверхность океана, поднимающим сияющий водяной столб, вызывала новую вспышку рева дошедших до предела энтузиазма моряков. Это было как на стадионе перед войной: баски и наши, когда солнце светило ярко и флаги натягивались от ора, исторгаемого тысячами пар здоровых мужских легких.

Все перипетии воздушных схваток были видны уже совершенно отчетливо – бой накатывался с кормы, стало ясно, что американцев удержать не удастся. Многократно повторенные команды с островной надстройки авианосца заставили разгоряченные боем истребители прервать атаки на ударные машины. Подстегиваемые приказами своих комэсков, летчики поспешно выходили из боя, освобождая небо, радиальными курсами расходясь в разные стороны.

Через считаные мгновения все корабельные орудия, в секторы стрельбы которых попадали приближающиеся самолеты, открыли огонь. Все три корабля окутались тонкой серой завесой сгорающих пороховых газов. Вдыхая этот пьянящий, заставляющий обо всем забыть запах, дорвавшиеся наконец до глотки противника зенитчики извергали из десятков орудийных стволов плевки раскаленного металла, уносящиеся в сторону выходящих на боевой курс пикировщиков и торпедоносцев.

Кормовые 152-миллиметровой башни «Советского Союза» и «Кронштадта» стреляли осколочно-фугасными снарядами, рвущимися на самой поверхности воды. Каждая из башен выплевывала в минуту по пятнадцать 55-килограммовых снарядов, создавая непроницаемый частокол из непрерывно вздымающихся и опадающих водяных гейзеров. Очередной столб воды поднялся прямо перед несущимся торпедоносцем, тот пронзил его насквозь и, скапотировав, пропахал вспенившуюся борозду среди волн.

Громкий хлопающий звук палубных и башенных стомиллиметровок, бьющих в лоб торпедоносцам, почти видимо разлетался в сгустившемся дымном воздухе. Разошедшиеся веером с обоих бортов самолеты покрывали за секунду больше ста метров, но эти оставшиеся до сброса торпед мгновения были исполосованы густой сеткой голубоватых трассеров зенитных автоматов.

У зенитных установок метались сине-черные фигуры матросов, непрерывно втискивающих в приемные окна счетверенных 37-миллиметровок новые обоймы, опустошаемые за считаные секунды. Полтораста зенитных стволов выплескивали буквально море стали, и, хотя лишь немногие из снарядов и осколков находили цели, плотнейшая завеса огня казалась почти непреодолимой.

Торпедоносцы отчаянно маневрировали, пытаясь уклониться, сбить наводку, выгадать несколько секунд для сброса торпед. Несколько «эвенджеров» один за другим упали в океан, растерзанные осколками «соток», прошитые очередями зенитных снарядов, сокрушавших все на своем пути. Одному из самолетов оторвало плоскость, и он встал над водой вертикально, прежде чем перевернуться через хвост и рухнуть, взорвавшись при ударе о воду.

Стиснув зубы, пилоты прорывались сквозь зенитный огонь. Извергающие пламя силуэты русских кораблей, похожие на каких-то чудовищных бронированных динозавров, вырастали в размерах с каждой секундой.

Командир второго звена эскадрильи торпедоносцев, последний оставшийся в живых старший офицер, не отпуская гашетки носовых пулеметов, протискиваясь через светящиеся траектории зенитного огня, вырвался к траверзу гигантского линкора. Одновременно с нажатием приникшим к прицелу штурманом кнопки сброса он рванул правой рукой рычаг механического отцепления торпеды, вложив всю свою ярость в это все завершающее движение.

В его сознании навсегда отпечаталась яркая, раскаленными красками выжженная на сетчатке глаз картина: окутанный дымом борт вражеского корабля, темно-серые надстройки, в которые упираются сияющие нити его собственных крупнокалиберных трасс, разноцветные усы очередей зенитных пулеметов, дугами мотающиеся над водой, и оранжевые шипы огня на стволах автоматов, бьющих в упор.

Пять «эвенджеров» – три с левого борта и два с правого – сбросили свои торпеды на дистанции четыреста-пятьсот метров от бортов линкора; к линейному крейсеру прорвался только один. Выкрики офицеров, стегающие по ушам глохнущих людей выстрелы, рев вентиляторов, гонящих воздух к форсируемым механизмам, звон пуль, вонзающихся в надстройки, рикошетящих от железных поверхностей…

Мгновение – и торпедоносцы, захлебываясь пулеметным лаем, закладывают крутые виражи, пытаясь спастись от смертоносного ливня зенитного огня. Линкор кренится на правый борт, разворачиваясь на пятачке между сходящимися белыми пенящимися дорожками, стремительно скользящими к его бортам.

Торпеды еще только входили в воду, а первые бомбардировщики, тяжелые, жуткие, похожие своей массивностью на дубовые колоды, уже переходили в пикирование на описывающий циркуляцию авианосец. Только то, что строй пикировщиков был еще до выхода в атаку растерзан советскими истребителями, видимо, и спасло «Чапаев». Яростный огонь его зениток практически не отразился на качестве их атаки – лишь один «хеллдайвер» был сбит в момент, когда только заваливался в пике, а другой, наоборот, из пикирования не вышел и с ревом вонзился в воду в полусотне метров от правой раковины «Чапаева». Одна за другой несколько бомб легли в кипящую кильватерную струю корабля, еще пара – в десятке метров от борта.

Авианосец непрерывно менял курс, описывая разнодужные коордонаты в обе стороны от генерального курса, счетверенные зенитные автоматы захлебывались беглым огнем, провожая каждый пикировщик до момента сброса. Крутые циркуляции на полном ходу выносили «Чапаев» из-под падающих бомб, и атака закончилась для него, в принципе, благополучно – авианосец не получил ни одного прямого попадания. Правда, было отмечено минимум три близких разрыва, а одна из бомб взорвалась в непосредственной близости от его кормы, но о причиненных повреждениях докладов от БЧ-5 на мостик пока не поступало.

Проводив взглядом рукоятки машинного телеграфа, переведенные с «самого полного» на «полный», командир «Чапаева», криво усмехаясь, оглядел окружающих его офицеров – на их бледных лицах он увидел растерянность и облегчение.

– Живые?

– Вроде живые…

В следующее мгновение сигнальщик доложил, что в «Советский Союз» попали.

Громадный линкор, накренившись, описывал широкую циркуляцию. В него попала одна торпеда – в левый борт, в мидель, слава богу, а не в оконечность. Практически сразу после попадания линкор атаковала еще одна четверка торпедоносцев, зашедшая веером со стороны солнца. Десятки офицеров-зенитчиков, срывая голоса, выкрикивали слова команд, перенацеливая батареи. Оставив в покое выходящие из атаки самолеты, на нового противника обрушило огонь все, что могло стрелять. Один торпедоносец разнесло буквально на части прямым попаданием снаряда крупного калибра, остальные шарахнулись в стороны и не слишком прицельно сбросили свои торпеды с большой дистанции.

Огонь велся еще несколько минут, затем по двухфлажному сигналу с «Советского Союза», продублированному по радио, его задробили, после чего на выходящие из сферы зенитного огня кораблей соединения американские самолеты вновь накинулись перегруппировавшиеся советские истребители. На этот раз особого накала в их атаках не было – многие не смогли принять участие в этой фазе боя, получив повреждения или исчерпав боезапас. Сбив несколько одиночных торпедоносцев и пикирующих бомбардировщиков, истребители прекратили преследование и вернулись к соединению.

Три корабля, разошедшиеся в ходе боевого маневрирования на большое расстояние, поспешно собирались в компактный кильватерный строй. Авианосец шел чуть в стороне, принимая самолеты. Первыми садились те, кто заявлял о повреждениях, остальные в это время кружили, сбиваясь в строи эскадрилий. В эфире шел бурный обмен впечатлениями о проведенном бое, в адрес штаба авиагруппы передавались радостные комментарии.

Севшие самолеты немедленно откатывали к носовой части взлетной палубы, а затем по очереди опускали в ангар с помощью носового подъемника. У кормы мотались дымки зажженных на палубе шашек, указывающих направление и силу ветра. Офицер с белым флагом в поднятой руке, стоящий у среза полетной палубы, давал разрешение заходящим на посадку самолетам, готовый в любой момент получить запрещающий приказ с мостика. Нескольким истребителям, не выдержавшим паузу после посадки предыдущей машины, пришлось уйти на второй круг.

– Горючку и патроны!!! – проорал в лицо командиру палубной команды первый из севших комэсков. – «Пятерка» села уже?

– Нет.

– Бегом, мать вашу всех! Где Покрышев, где Амет?

– Не сели еще. Нельзя заправлять, товарищ капитан… Погодите, недолго осталось. Еще крутятся наши, ну нельзя ведь…

«Яку» сложили крылья, опустили вниз, на продуваемую насквозь из открытых бортовых проемов ангарную палубу.

Первым, кто попался комэску-три, был Раков.

– Тридцать минут у тебя, – сказал ему Кожедуб. – Готовь своих головорезов, пойдем, наверное, вместе.

Тот осознал, умчался нехарактерной для его комплекции рысью.

В центральном посту «Советского Союза», расположенном глубоко под верхней палубой, со всех сторон прикрытом броней, шла напряженная работа. Из центрального поста борьбы за живучесть, где обобщались данные от аварийных партий, обследующих район повреждений, туда непрерывно шли доклады. Об объеме полученных повреждений, о принимаемых мерах, о возможных последствиях. Пока еще было рано делать выводы о том, насколько торпедное попадание повлияло на боеспособность линкора, но серьезность сложившейся ситуации понимали все.

Одна торпеда в борт для линкора в шестьдесят с лишним тысяч тонн водоизмещением – вещь далеко не смертельная, однако последствия этого попадания могут быть весьма опасными. Группа инженеров из Чиликинского бюро, развернув простыни чертежей, рассчитывала варианты контрзатопления бортовых отсеков правого борта для спрямления возникшего крена. Крен на левый борт, после попадания быстро достигший трех градусов, больше не увеличивался, что было хорошим признаком. Торпеда попала в цитадель линкора и, разрушив и затопив отсеки системы противоторпедной защиты на большом протяжении, не привела к затоплениям в защищенной части корабля.

Последнее время ходили туманные слухи про разработанную и якобы уже применяемую американцами аж 57-сантиметровую авиаторпеду, но то ли это была не она, то ли она, несмотря на калибр, не представляла собой ничего особо страшного, но повреждения были в пределах соответствующих расчетов.

Однако линкор потерял часть горючего из цистерн левого борта, и вытекающий мазут стелился теперь за кораблем широкой черной полосой, отмечая его курс. Впрочем, с этим можно было бороться: через полчаса аварийные партии задействовали систему вытеснения топлива из поврежденных цистерн с помощью пенообразователей, и вскоре демаскирующий след должен был если не исчезнуть, то стать менее заметным.

Было ясно, что походу и рейдерству приходит конец, надо было убираться из Атлантики как можно быстрее. Хорошо, что выдержала ПТЗ[139], но вот по поводу маневренности линкора ничего, кроме матюков, Левченко сказать не мог. По диаметру циркуляции «Советский Союз» был, наверное, хуже всех своих современников.

С верхней палубы по крутым трапам сносили вниз раненых. Подхватив товарища под мышки и под колени, двое или трое матросов бережно перекладывали его на корабельные носилки и осторожно спускали на жилую палубу, а затем в корабельный лазарет. В развернутой операционной под ярким светом тысячесвечевых ламп две хирургические бригады оперировали тяжелораненых, фельдшера перевязывали тех, до кого очередь еще не дошла. Тихо переговариваясь между собой, четыре врача, выпускники ленинградского Военмеда, прошедшие полную школу фронтовой медицины, вели свою отчаянную драку, на этот раз за жизнь людей – цель прямо противоположная, чем у тех, кто поливал их огнем полчаса назад.

В выложенной сияющей метлахской плиткой операционной не было места званиям. Окончательная сортировка проводилась в предбаннике, или «чистилище», как его называли врачи между собой, в паузах между операциями, и у офицера не было никаких шансов попасть на операционный стол раньше матроса, на которого указал заляпанный кровью хирург.

Раненые все прибывали. Американские авиационные пулеметы произвели страшное опустошение в надстройках «Советского Союза». Их крупнокалиберные пули, если и оставляли человека в живых, превращали каждую рану в мешанину рваных мышц, обрывков сосудов и мельчайших обломков костей.

Именно в эти минуты на верхней палубе одним из офицеров был сделан ставший впоследствии знаменитым кадр: гнездо счетверенной 37-миллиметровой зенитной установки, разбросанные по ее полу сотни гильз и три неподвижных тела матросов в касках – навалившийся на рукояти поворотных механизмов наводчик, скорчившийся у подножия орудийной тумбы заряжающий, прижавший лицо к полной снарядной кассете, и раскинувший руки подносчик, лежащий лицом вниз.

Узел 6.2

18 ноября 1944 года, 9:45–11:50

Удар по авианосцу противника начали готовить еще до того, как на палубу «Чапаева» сел последний истребитель. Радиостанция «Советского Союза» ретранслировала разведчикам 6-й эскадрильи сообщение о курсе отходящих американских самолетов. Смысла в радиомолчании не было, атаковавшему их противнику координаты советских кораблей были известны с точностью до кабельтова. Впрочем, особой надежды на то, что их сообщение будет услышано хотя бы одним из пятерки «яков», командир авианосца не питал. Его прямо трясло от азарта – теперь ход был за советской стороной, и, если он будет верным, второго удара по эскадре уже не случится.

Из севших на палубу «Чапаева» истребителей большинство уже было спущено в ангар, где их облепили матросы, старшины, военные инженеры сразу, кажется, всех служб авианосца. Из подъемников погребов вытаскивали кассеты с патронами к 20-миллиметровым пушкам и крупнокалиберным пулеметам, в открытые горловины баков под напором врывались струи бензина, вдоль ряда самолетов двое матросов катили на тележке баллоны со сжатым воздухом.

Летчики буквально выползали из кабин своих самолетов, их бережно принимали, помогая сойти на крыло. Из кабины одного из первых севших «яков» пилота, залитого кровью, пришлось вынимать. Несколько офицеров, пошатываясь, все же оттолкнули матросов и сами спустили товарища на землю. Ноги его не держали, но он, обвисая на руках друзей, поцеловал крыло своего истребителя, прежде чем лечь на теплые железные плиты ангарной палубы.

Старший авиаинженер авианосца бежал между двумя рядами самолетов, оглядывая их один за другим, время от времени подтягиваясь на крыло с уже поднятой вертикально и поставленной на стопор консолью, чтобы заглянуть в кабину, или, наоборот, нагибаясь вниз. Офицеры-летчики махали ему руками, бросая каждый по несколько слов. Возле одного из «яков» 4-й эскадрильи инженер, даже не останавливаясь, скрестил поднятые руки – хвостовое оперение машины было изодрано в клочья. Добежав до конца ряда, он повернул обратно, теперь уже тщательнее осматривая каждый самолет в поисках повреждений.

Независимо от того, был истребитель поврежден или нет, его боезапас доводился до полного, пневматическая система пополнялась сжатым воздухом, масло доливалось в маслобак – все делалось одновременно. Иначе было с горючим: «Чапаев», жестоко лимитированный в водоизмещении, имел топливо лишь на пять боевых вылетов полной авиагруппы, поэтому ценность каждой лишней заправки была неимоверной. Считалось, что в случае самой крайней необходимости поврежденные истребители уйдут в бой над палубой своего авианосца с теми остатками топлива, которые у них есть, в любом случае они будут сбиты в первую очередь: поврежденный самолет – лакомая добыча.

Петр Покрышев, стоя на взлетной палубе среди растянувшихся на ней офицеров-летчиков истребительных эскадрилий, размахивал кулаком. Никто не стеснялся лежать перед стоящим командиром авиагруппы – летчики авианосца знали себе цену, а самому командиру на субординацию было просто наплевать, большинство своих подчиненных он знал не первый год, по крайней мере заочно.

– Амет-Хан, так тебя! Ты что делал?! Что делал, спрашиваю?!

Молодой смуглолицый капитан с красивым тонким лицом приподнял густые брови, не изменив спокойно-безмятежного выражения лица.

– Вцепился в истребителей, в горло прямо, вырезал их со своими желтококими! А бомберов кто есть будет, я?! Я буду?!

– Ну люблю я их, командир, люблю!

Слова молодого летчика вызвали хохот среди офицеров, но Покрышев сбить себя с тона не дал.

– Кто ж не любит! Как же, американский истребитель на вкус попробовать, белую звездочку нарисовать! А вот Иван Никитич не увлекся и своим увлечься не дал! Нас здесь для чего собрали – «хеллкэтам» хвосты трепать? Мы просрали линкор, понимаете?! Просрали в первом же бою!

– Сам-то… – буркнул невысокий мрачный летчик с орденом Александра Невского на гимнастерке.

– Что?! Что ты сказал?! Ты, герой Четвертой пунической, думаешь, я тебя не видел? Я всех вас видел! И как ты один пикировщик десять минут трепал, я тоже видел!

– Брось, Петро, не ругай ребят, они полностью выложились…

Кряхтя, здоровенный двадцатичетырехлетний мужик, один из самых удачливых асов военно-воздушных сил, поднялся на ноги и ухватил командира за плечо. Тот стряхнул его руку.

– Вот кто выложился, Иван, а кто и нет – не надо! Вторая – так точно нет, и все мы тут это знаем. Александр Иванович, разъясни нам, убогим, как ты с дюжиной «колод» справиться не мог?

Обалдевший от такого вопроса Покрышкин вскочил на ноги одним рывком, скуластый, с отеками под глазами.

– Что-то я не понял, командир… – Начало было тихое, но все знали, что взорваться комэск-два способен от малейшего толчка; в нем как будто всегда плавала капля гремучей ртути, подвешенная на тонкой проволочке. – Если я помню верно, то ни одна бомба в «Чапай» не попала, иначе бы мы тут не сидели… И если «колод» мы сбили не особо много, то и сами никого не потеряли, а вот жопу им надрали вполне по правилам. А что у тебя было, может, расскажешь нам?

– Живучие, суки, – в голосе комэска-пять была тоска: свой первый бой над океаном он представлял себе совсем иначе. – Я таких еще не видел, «юнкерс» ему в подметки не годится, а уж на что крепкая машина. И парень мой погиб. Совсем худо.

– В пятой было хуже всех, – подтвердил худой, высокий офицер, только что подошедший к собравшимся и утирающий лицо шлемофоном. – Все крылья в дырках, во такие! – показал он.

– Не в вашу пользу счет. – Покрышев помрачнел, гнев на его лице уступил место решимости. – Потерять машину и летчика… Всем табуном же его били… Ладно, хватит. Глупо скулить дальше. Скоро вылетаем опять, через минут тридцать-сорок, если от шестой что-то будет. Идут первая, остатки пятой… – Он взглянул на Покрышкина, но тот ничего не сказал. – Остальные в зависимости от дистанции. Но вторая уж точно.

Летчики второй эскадрильи застонали, изобразив преувеличенное страдание на лицах. Несмотря на фактически проигранный «по очкам» бой, настроение у них было хорошее – американцы на деле оказались не самыми страшными противниками, в характеристиках их самолетов не было ничего особо неожиданного. Впрочем, силу батареи крупнокалиберных пулеметов «хеллкэта» или «корсара» недооценивать никто не собирался – для легких «яков» даже несколько полудюймовых пуль могли представлять смертельную опасность. По этому поводу летчики кстати и некстати употребляли дурацкую присказку «А кому сейчас легко?», каждый раз почему-то вызывавшую смех.

Кормовой самолетоподъемник выкатил на палубу первый бомбардировщик – выкрашенный в три матовые краски Су-6 полковника Ракова. В отличие от машин истребительных эскадрилий, на самолетах первой не было опознавательных вертикальных или косых полос на фюзеляже, да и вообще ярких цветовых пятен на бортах было гораздо меньше. Не распластывались по носу орлы, как на всех без исключения самолетах четвертой, не скалились морды львов и барсов (отличительные признаки машин Шипова из пятой и Покровского из третьей), не было устрашающих рядов звездочек на фюзеляжах. Даже тактические номера были не белыми, а желтыми – для управления эскадрильей в бою их яркости хватало, а выдерживать по ним ракурс прицеливания было несколько сложнее.

Техники опустили поднятые сегменты крыльев в горизонтальное положение и откатили машину вперед; через мгновение подъемник снова ушел вниз. Из блистера стрелковой точки махал руками сержант – не менее знаменитый, чем сам Раков, стрелок с торпедоносцев Северного флота. Перегнувшись через ограждения зенитных гнезд, матросы, обслуживающие 37-миллиметровые автоматы, махали ему в ответ, выкрикивая пожелания. Между собранным на борту «Чапаева» созвездием асов и ими зияла пропасть, сержант же был свой.

Восьмерка пикировщиков выстроилась в шахматном порядке на корме авианосца и застыла в неподвижности. Над закрытыми створками бомболюков на замках висели пятисоткилограммовые бронебойные бомбы, способные проткнуть что угодно, патронные ящики были забиты до отказа, высокооктановый бензин залит «по пробку» – что еще надо?

Несмотря на отсутствие какой-либо информации от разведчиков, взлет бомбардировочной эскадрильи все-таки состоялся ровно в 10:30. Через десять минут ее догнали 2-я и 5-я истребительные, в составе которых теперь насчитывалось двенадцать боеспособных «яков» – на бортах почти всех за рядами красных звездочек уже красовалось по одной-две белых, и это впечатляло.

Сопровождение бомбардировщиков не слишком почетная задача для асов их уровня, но над морем все меняется. Если удар по американскому авианосцу удастся, это оправдает любые жертвы. Сумеют ли они найти противника, справятся ли с его охранением, сумеют ли потом найти свой авианосец – эти вопросы по очереди возникнут перед тремя эскадрильями в ближайшие часы.

Вторая эскадрилья покинет своих товарищей немедленно после прохода «точки поворота», то есть использования половины горючего; после этого защита пикировщиков будет возложена на плечи пяти Як-9Д – дело, как показал утренний бой, не полностью безнадежное, но сложное невероятно. Вылет шел практически в никуда – найти авианосец должны были сами бомбардировщики, и очень маловероятно, что это удастся сделать на первой сотне километров пути.

Выручило везение – искать цель, мотаясь зигзагами над водой, не пришлось, за них это сделал истребитель-разведчик из шестой эскадрильи, способный держаться в воздухе втрое дольше. Идя в редких облаках на шестикилометровой высоте, пилот кренил машину то вправо, то влево, осматривая океан на десяток миль в обе стороны, и во время очередного полуразворота ему открылся веер белых кильватерных следов. Мгновенно развернувшись, натасканный на морскую разведку капитан-североморец, помнивший еще охоту на «Тирпиц», ушел в ближайшее облако, изменил курс и передал на эскадру сообщение о координатах группы кораблей.

Около пяти минут он шел по компасу, а затем вывалился из облака практически над серединой ордера. По нему уже стреляли, серые пятна рвущихся зенитных снарядов крупного калибра негусто вспухали под плоскостями. Заложив крутой вираж, капитан увидел и висящую над кораблями четверку истребителей боевого воздушного патруля. На главный вопрос он ответить сумел – один из кораблей явно был авианосцем, – остальное его в данной ситуации не слишком волновало. На максимальной скорости снизившись до четырех тысяч метров, «як» прошел над корабельным ордером, внимательно считая корабли эскорта. Сразу после этого он вышел в эфир.

Других авианосцев, по крайней мере рядом, видно не было, и, сочтя свою задачу выполненной, капитан развернул теперь машину, уходя за траверз противника. Связываться с четверкой истребителей ему совсем не хотелось. Несмотря на весь описываемый в газетах героизм советских истребителей и их безусловное идейное и техническое превосходство над любым врагом, исход воздушных боев в соотношении противников четыре к одному был обычно предопределен, и заканчивались они одинаково – стаканом водки перед пустым местом в летной столовой. Уж это разведчики знали лучше других.

Накренив самолет, капитан увидел справа и сзади медленно вползающие в стекло силуэты самолетов, они явно приблизились. Снаряды рядом больше не рвались, и это тоже кое о чем говорило. Теперь ему нужна была высота – чтобы передать еще одно сообщение и чтобы принять бой, если избежать его не удастся, в идеальных для себя условиях. Чем выше, тем больше скорость у тяжелых американских истребителей, но на средних высотах по маневренности «якам» равных не было, а разница в скорости вряд ли будет так велика.

Мотор за две минуты поднял его на шесть тысяч, американцы висели где-то в километре сзади и отставать не собирались. Время пока было.

– Борт, я шесть-три, шесть-три. Группа кораблей в квадрате сорок шесть – сорок. Повторяю: сорок шесть – сорок. Авианосец один. Повторяю: авианосец один. Крейсер один, эсминцев семь или восемь. Повторяю: один авианосец в квадрате сорок шесть – сорок. Курс авианосца – юго-юго-восток, юго-юго-восток. Охранение – один крейсер и семь-восемь эсминцев, зенитный огонь сильный. Скорость семнадцать-восемнадцать. За мной четыре истребителя, не отстают.

Взгляд, брошенный через правое плечо, убедил его, что так оно и было.

– Если оторваться не удастся, приму бой, на вас их не поведу. Повторяю…

Бой он принимать пока не собирался, но от собственных слов ему стало приятно. Повторив то же самое еще раз десять, разведчик менял курс, чтобы по-разному ориентировать антенну, и это позволило американцам сократить расстояние по крайней мере вдвое.

Впрочем, судя по всему, подойти ближе им уже не удастся. На данный момент истребителей, превосходящих Як-9 с 1650-сильным мотором по скорости на средних высотах, было немного, и вдвое более тяжелые американцы в их число не входили. Пилот боролся с искушением развернуться и попытаться набить американцам морду. Риск был велик, но уйти ему в любом случае удастся, если соскользнуть на пять тысяч.

Пожалуй, обнаружив вражеский авианосец, орден он себе уже заработал, и на этом его роль выполнена. Однако привезти домой фильм из фотопулемета все-таки будет гораздо приятнее. Он истребитель не хуже других, если не считать дважды Героев, и шестую эскадрилью не больно-то позадираешь, но все же…

Искушение боролось в нем с осторожностью, но осторожности с каждой секундой становилось все меньше. Растравляя себя, он представлял предстоящий бой, и из глубины души поднимался восторг. За два года войны на северном театре военных действий он сбил четверых, и это всяко были летчики не чета американцам. Черт побери!

Повинуясь порыву, он заложил боевой разворот, одновременно вновь переключив тумблер радиостанции на «передачу».

– Американцы не отстают, принимаю бой. До связи.

Бросив свою машину в переворот, он проскочил под разделившимися на пары «хеллкэтами» и заученным движением вогнал ее в свечу. Одна из пар поспешила развернуться, но скороподъемности «яку» было не занимать, и преимущество по высоте получить удалось без труда. Вторая атаковала его справа, открыв огонь с большой дистанции, и это окончательно убедило капитана в том, что перед ним новички.

Легко избегнув атаки, он сорвал свой истребитель в штопор, падая сверху на первую пару, которая, в свою очередь, уже разворачивалась. Обнаружив валящегося сверху русского, ее ведущий ушел вниз переворотом, второй летчик предпочел восходящую бочку и выскочил из прицела за доли секунды. Кинув взгляд через левое плечо, капитан засек двух других и довернул машину, чтобы пропустить их слева от себя.

Со снижением «як» прошел мимо безуспешно пытающейся его перехватить двойки истребителей и в боевом развороте вцепился в нее сзади. Пара мгновенно разделилась, чего он, в общем-то, и добивался. В данный момент из первой пары его мог атаковать только ведомый, но видно его пока не было. Может, тот уже снизу? Вряд ли, скорее где-то сзади.

Мысли мелькали, как в калейдоскопе, ничего интереснее в жизни он еще не испытывал. Один из «хеллкэтов» пикировал, надеясь на превосходство своего двигателя, второй давно вильнул куда-то влево, но по времени еще не мог успеть зайти в хвост. «Хеллкэт» спустился аж до двух тысяч метров, время от времени доворачивая в разные стороны, русский истребитель висел сзади и четко повторял все его маневры. Три остальных американца, отстав, с разных ракурсов валились на него сверху.

Догнать тяжелый истребитель в пикировании было невозможно, за время снижения с двух тысяч до четырехсот метров тот успел оторваться от преследования и даже развернуться. Однако, вместо того чтобы вступить со своим противником в маневренный бой до момента, когда его смогут поддержать остальные три истребителя, молодой американский пилот задрал нос своего самолета и атаковал русского в лоб.

Пятитонная машина, имеющая слишком небольшую скорость после разворота и с трудом управляемая на такой малой высоте, просела. Пилот облился мгновенным потом, когда рогатую ручку управления рвануло у него из рук, а желудок подпрыгнул чуть не до подбородка. Навалившись на нее всем телом и рефлекторно сманеврировав педалями, он выровнял крен, смог наконец, переведя дух, зафиксировать то, что горизонт занял нормальное положение, и только потом вспомнил о русском.

Того не было видно, и первый полный ужаса взгляд американца был назад. То, что слева, куда он обернулся, забыв первейшее правило из параграфа «сумей выжить в небе», никого не оказалось, было еще страшнее. Крича, он начал поворачивать голову вправо, когда первая пушечно-пулеметная очередь разодрала фюзеляж и плоскости, рассекая хрупкие нервюры, обрубая провода и тросы, насквозь дырявя обшивку. Голубоватые гнутые плиты плексигласа покрылись сетью мельчайших трещин и лопнули, что-то горячо ударило в плечо и бок, перед глазами вспыхнул огонь. Парень прижал руки к лицу, выгнувшись дугой на сиденье не защитившей его машины, и через долю секунды вопль оборвало ударом крылатой могилы о жесткую, как наждак, воду.

Узел 6.3

18 ноября 1944 года, 11:50–20:30

Атака на американский авианосец не удалась. Иначе вряд ли могло случиться, учитывая силы атакующих и тех, кто им противостоял. Шедшую на шести тысячах метров прямо в лоб авианосному соединению группу самолетов заблаговременно обнаружили с помощью радарных установок и немедленно подняли на помощь воздушному патрулю ожидавшую на палубе восьмерку «хеллкэтов» – русских ждали.

После визита разведчика, которого не удалось сбить дежурной четверке, потерявшей в коротком бою одну машину, курс соединения не был изменен. Большого смысла в этом контр-адмирал не находил: риск ответного удара с русского авианосца, по его мнению, был невелик, а в случае его нанесения «Беннингтон» вполне способен за себя постоять. Другой вопрос: как строить свою тактику дальше? Вышестоящее командование приказало нанести еще один удар всеми силами авиагруппы, но с этим придется подождать, пока вернувшиеся из атаки летчики не придут в себя. Если не дать им отдохнуть, их атаку сможет отбить и какая-нибудь дежурная пара русских истребителей, давшая издалека несколько очередей.

В этом контр-адмирал Алан Кинк убедился, лично переговорив почти со всеми пилотами уцелевших машин: зенитный огонь линкоров они охарактеризовали как «жуткий», а качество истребительного прикрытия – как «ошеломляющее». Летчики размахивали руками, изображая особенности высшего пилотажа своих противников, о сбитых не рискнул заявить ни один из них – пленки фотопулеметов позволяли относительно достоверно определить результативность огня каждого.

Мокрые фотографии, изображающие снятый с трех тысяч метров авианосец на циркуляции в окружении водяных столбов и один из русских линкоров сразу в нескольких ракурсах, были приколоты на доску в комнате предполетного инструктажа. Теперь десятки людей, отпихивая друг друга, проталкивались к ним, чтобы лично взглянуть на корабли, так напугавшие боевых летчиков, которых они искренне считали лучшими в мире.

Вопль ревуна разогнал моряков по боевым постам, но на палубе народу оказалось больше обычного. Двенадцать истребителей сомкнули строй и плотной группой ушли навстречу русским, еще шесть начали поднимать на взлетную палубу.

«Хеллкэты» приняли бой на все тех же шести тысячах метров, разделившись на две группы: восемь попытались связать боем пятерку «яков» истребительного прикрытия, а остальные четыре намеревались атаковать бомбардировщики. Ни то ни другое им не удалось: трое были сбиты в течение тридцати секунд, причем двое из них – малоизвестным старшим лейтенантом, машина которого была украшена силуэтом овчарки.

Строй американских самолетов рассыпался. Один лишившийся ведущего и потерявший ориентацию энсин не нашел ничего лучшего, как выходить из боя прямым курсом на «сухих». Два «яка» немедленно взяли его в клещи, опустили под строй бомбардировщиков, диктуя курс трассами, пущенными впритирку к фонарю кабины, и демонстративно расстреляли на глазах у остальных американских истребителей. Бедный парень выл в рацию, захлебываясь слезами, но прийти к нему на помощь никто не рискнул. Кувыркающийся «хеллкэт» упал в воду на траверзе самого дальнего эсминца кругового зенитного ордера, и в следующую секунду все зенитные орудия американских кораблей открыли огонь.

Сорокамиллиметровые «бофорсы» не доставали до шести тысяч, но зенитные пятидюймовки авианосца, крейсеров и эсминцев, за минуту выкидывающие в небо по шесть-десять снарядов, испятнали курс русских самолетов полупрозрачными пятнами разрывов.

Пикировщики разделились на две группы по четыре машины в каждой и в пологом снижении с периодическими доворотами в разные стороны, сходящимися градусов под тридцать курсами, пошли прямо на авианосец.

Подготовка зенитчиков авианосца оказалась не в пример лучше, чем его летчиков: огонь управлялся отлично знающими свое дело специалистами с богатым практическим опытом – две машины иссекло в клочья близкими разрывами еще задолго до выхода в точку начала пикирования, и они повалились вниз, разваливаясь в падении. Вокруг бомбардировщиков одновременно рвались десятки снарядов – машины подбрасывало и трясло в воздухе, далеко отлетающие при взрывах мелкие осколки пятнали плоскости и фюзеляжи десятками точечных проколов.

– Не пройдем! – Слова, которые с трудом удерживал в себе каждый, имел право сказать только сам Раков. – Отходим и поднимаемся на десять тысяч! Сразу!

Повторять не было нужды. Полковнику было абсолютно ясно, что вся эскадрилья будет уничтожена зенитным огнем еще до сброса бомб и без какой-либо пользы. Если же подняться на десять тысяч метров и бомбить с горизонтального полета, шансов уцелеть у них будет гораздо больше. Вероятность попадания упадет почти до нуля, но это хоть что-то. Океан примет всех.

Шестерка Су-6, развалив строй, отошла, провожаемая непрерывным огнем, и поднялась на максимально возможную для себя высоту – форсируемые моторы с трудом вытащили их на девять с небольшим тысяч метров. В принципе, на такой высоте шансы американских тяжелых истребителей резко повышались, но в воздухе их оставалось всего восемь, а поднять остальные, находясь под атакой, значило прекратить на какое-то время маневрирование.

Две тройки маленьких русских бомбардировщиков неторопливо мелькали в просветах облаков. «Беннингтон» оказался единственным кораблем, зенитки которого были способны добросить снаряд до такой высоты, а это более чем вдвое уменьшало плотность огня. На этот раз он не очень беспокоил русских – на описывающий восьмерку авианосец бомбы были сброшены одновременно, и, когда громадные столбы разрывов встали с обоих его бортов, на крейсерах решили было, что авианосцу конец. Но он вывернулся из-под накрытия, не получив ни царапины и ни на мгновение не замедлив темп стрельбы.

Так же неторопливо и нагло русские удалились. Их провожали огнем до последней возможности, но сбить хотя бы еще одного не удалось. Истребители боевого воздушного патруля также не решились атаковать еще раз и снова собрались над своим авианосцем, откуда их так бесцеремонно отогнали зенитчики. Прошло еще полчаса до того момента, когда, подняв смену, им наконец разрешили сесть. Теперь над пилотами не смеялись – им поверили все.

В течение часа в адрес атлантического оперативного командования были отправлены восемь радиограмм. Контр-адмирал Кинк четко изложил сложившуюся в центральной части Атлантики ситуацию: его оперативная группа была практически нейтрализована, а никакой другой в радиусе четырехсот миль не было. Зато имелось сразу несколько следующих в разных направлениях крупных конвоев, прикрытых эсминцами и эскортными авианосцами, а иногда и легкими крейсерами из состава Королевского флота, но не имеющих ни малейших шансов отбиться от русских линкоров.

Русский авианосец он оценил как легкий, хотя о нем было известно весьма мало, разве только то, что он попытался нанести удар восемью пикировщиками, успешно им отбитый, и выглядел на фотографиях как перекошенный «Индепенденс»[140]. Кинк не сомневался в том, что это было все, чем русские располагают. Вывод: задача их авианосца – прикрытие линкоров с воздуха. Давшийся дорогой ценой опыт показал, что на это он вполне способен, и даже в случае сосредоточения против русского соединения сразу нескольких ударных авианосцев (а его среди них уже не будет!) весьма проблематичный успех обойдется довольно дорого. Отсюда еще один вывод: это дело «больших хороших парней», сиречь линейных кораблей.

Через считаные часы количество золотых галунов на квадратный метр пола в Британском Адмиралтействе и Генеральном штабе США побило всякие рекорды. Одна за другой к подъездам громадных зданий подкатывали дорогие черные машины, вызывая своим числом изумление у проходивших мимо штатских.

Всего полгода назад сообщение о «лисе в курятнике», обещающее хорошую охоту за «красной дичью», не вызвало бы в обеих структурах ничего, кроме профессиональной радости, но сейчас момент был крайне неудачный.

В распоряжении флота метрополии находилось всего четыре современных линейных корабля: «Кинг Джордж V», «Энсон», «Дьюк оф Йорк» и давно нуждающийся в серьезном ремонте тихоходный «Родней», который фактически служил стационарным флагманом в Скапа-Флоу и не мог быть использован в море из-за предельной изношенности машин. Остальные имеющиеся линкоры постройки времен Первой мировой войны являлись фактически плавучими батареями, предназначенными исключительно для обстрелов береговых целей. Еще один современный линкор и линейный крейсер «Ринаун» оперировали на Тихом океане, подорвавшийся на мине «Нельсон» ремонтировался в Филадельфии, а остальные лежали на дне.

Американцы помочь не могли – почти все их силы были сейчас стянуты в район Филиппин, где еще докручивались последние остатки большой мясорубки для японского флота. В Атлантике находились только антикварные корыта типа «Нью-Йорк», посылать которые в бой было бы самоубийством. Имелись еще два только что вступивших в строй «больших крейсера», и они как раз проходили подготовку в Атлантике, но американцы всячески декларировали, что эти корабли являются не линейными крейсерами, а всего лишь быстроходными охотниками за крейсерами противника.

Авианосцев, на первый взгляд, хватало, но, когда зашел разговор о том, какие ударные группы посылать в море, число авианесущих единиц в разряде operational вдруг резко уменьшилось. Готовить начали все, но что из этого выйдет, было пока неясно. Кто-то из адмиралов припомнил, что в день Ютландского боя в гаванях было совсем пусто, в море находились практически все корабли флота. Похоже, в этот раз могло случиться что-то похожее.

На подготовку к выходу эскадр в море нужно было несколько дней – пока примут запасы, пока пополнят и переформируют авиагруппы флотских авианосцев и так далее. Алану Кинку с крейсерами и эсминцами было предписано следить за русскими и не давать им возможности пересечь наиболее важные узлы путей конвоев; сами конвои требовалось завернуть, их охранение задержать и сосредоточить в северной части океана, передав общее руководство англичанам.

Кто-то высказал мысль, что русские так и продолжат свое движение на юг, направляясь во Владивосток. Идею отправили в США – пусть у них голова болит, если русские вдруг вступятся за японцев в момент высшего напряжения борьбы на море…

Резко возросшая интенсивность радиообмена имеющих отношение к флоту станций была отмечена немецкой радиоразведкой, но причина этого долгое время оставалась неясной, а отчитываться новые союзники не собирались. Затем удалось получить сведения о форсировании работ в портах Великобритании и Атлантического побережья США. Не возникало никаких сомнений в том, что флоты новых союзников готовят что-то масштабное – и, скорее всего, это была еще одна крупная десантная операция в Северной или Южной Европе.

Возникал вопрос – где именно? Немногочисленные силы кригсмарине, базирующиеся в портах Северного моря, были приведены в состояние повышенной боевой готовности на случай, если их вдруг включат в какие-то свои расчеты. Выход в море уцелевших к этому времени тяжелых кораблей не планировался, но все способные к действиям подводные лодки, в том числе и недавно вернувшиеся, согласно приказу, из прерванных боевых патрулей, начали экстренную подготовку к тому, чтобы одним рывком выйти из-под возможного превентивного удара дальней авиации русских. А при получении приказа и участвовать в блокадных действиях, направившись по огромной дуге к скандинавским берегам.

Шестая и восьмая флотилии эскадренных миноносцев с утра находились в четырехчасовой готовности к выходу в море, ожидая данных о районе высадки, чтобы произвести попытку предложить свои услуги в эскортировании десантных судов. Абсурд. Германское командование и все еще функционирующий Marinenachrichtendienst, служба военно-морской разведки кригсмарине, полагали, что располагают для подготовки еще несколькими днями, но уже с ночи с семнадцатого на восемнадцатое начали поступать сообщения с еще находящихся в море подводных лодок о массовом выходе боевых кораблей из портов Шотландии и Ирландии.

Десантные средства пока не были обнаружены, но это ничего не значило. Крайне требовался воздушный удар по русским портам, но почти вся тяжелая авиация была задействована на центральном направлении в отчаянных попытках задержать продвижение русских частей вглубь Германии и поддержать долгожданное общее наступление.

Поздним вечером восемнадцатого ноября были обнаружены главные силы британского Королевского флота. Эскадра в составе трех линейных кораблей и как минимум трех крупных авианосцев в сопровождении огромной своры крейсеров и эсминцев огибала Ирландию в пятидеяти милях от ее западного побережья, прикрываемая десятками противолодочных самолетов берегового базирования.

Оказавшуюся на пути эскадры немецкую подводную лодку, попытавшуюся на всякий случай обозначить себя как дружественную, загнали под воду и непрерывно бомбили в течение восьми часов, чудом потеряв в тридцати морских милях от точки начала охоты. Выкрутившись, лодка подвсплыла на шнорхельную глубину, подняла на поверхность выдвижную радиоантенну и передала уже устаревшее сообщение о курсе и составе эскадры.

Единственной важной информацией, которую удалось извлечь из направления ее движения, было то, что предполагаемым районом высадки не является северное побережье Германии, то есть удар наносится не для содействия наступлению. Субмаринам был ретранслирован курс соединения, и немногие находящиеся в море лодки начали перенацеливать к Гибралтарскому проливу – пока Британское Адмиралтейство, переварив новости о зашевелившихся без указаний недобитых немецких моряках, не отдало четко сформулированный приказ: всем кораблям бывшего кригсмарине вернуться в свои базы и не предпринимать никаких действий до получения дальнейших указаний.

Узел 6.4

18 ноября 1944 года, конец дня

На «Чапаеве» имелись две командирские столовые: обычная и летного состава, предназначавшиеся соответственно для офицеров самого «Чапаева» и для его авиагруппы. В этот долгий вечер в «морской» столовой «Чапаева» было не продохнуть. Командир авианосца объявил о товарищеском ужине в честь «спасителей», и строевикам пришлось очень сильно потесниться, чтобы дать место за сдвинутыми столами отутюженным, при полном параде летчикам и инженерам.

Входящих встречали два младших лейтенанта при кортиках, самые высокие по росту на корабле, указывая каждому его место за столом. Все знали, что еды до Мурманска может не хватить, и любили пошутить на эту тему, выбирая на съедение самого упитанного матроса, старшину или офицера, в зависимости от ранга коллектива, в котором эта тема обсуждалась. Но на один сегодняшний день командир «Чапаева» категорическим приказом отменил режим экономии. С удовольствием толкаясь и переругиваясь, офицеры в черных кителях рассаживались по разномастным стульям, снесенным в столовую откуда только можно.

Нельзя было сказать, что стол ломился, но поесть и выпить на авианосце явно пока было что. Наиболее проголодавшиеся, а может, просто более уверенные в себе, начали открывать расставленные редкими группами бутылки с портвейном, вызывая радостное нетерпение у соседей по столу.

Портвейн был единственным официально разрешенным в море алкогольным напитком, хотя негласно у многих имелись и некоторые запасы напитков покрепче – для употребления по медицинским показаниям. Расслабление после наполненного риском и ужасом близкой смерти дня однозначно являлось одним из них, и небольшие группки самых близких друзей уже успели обсудить, где они встретятся после окончания ужина и у кого что будет с собой. Напиваться никто не собирался, назавтра все ожидали второй попытки американцев, но по чуть-чуть и в хорошей компании – почему бы и нет?

– Товарищи!

Напрягая голос, капитан первого ранга пытался перекричать шум голосов веселящихся летчиков.

– Да товарищи же! Тише, я прошу вас!

В его интонациях уже появились первые нотки раздражения: к такой наглости он не привык. Стараясь не забывать, что перед ним элита советской авиации, лучшие летчики страны, имена которых люди произносят с трепетом, он, сдерживаясь, начал стучать вилкой по стакану. Крупных кораблей в советском флоте были пока считаные единицы, и в профессиональной среде их командиров знали по именам. Но портретов их в газетах, конечно, не печатали, и спроси на улице пацана, кто такой капитан первого ранга Осадченко, тот только пожал бы плечами.

Постепенно гул утих, и даже самые увлеченные разговором повернулись к нему. Еще несколько секунд командир спокойно и на этот раз с чувством превосходства молча глядел на собравшихся, только затем поставил стакан на стол, застеленный чистой скатертью, еще не успевшей, как и все на корабле, приобрести потертый вид.

– Товарищи… Мои дорогие друзья! Сегодня наш славный «Чапаев» принял настоящее боевое крещение…

Договорить фразу ему не удалось. Дикий рев одновременно вскочивших на ноги моряков и летчиков сотряс воздух. На пол полетело несколько разбитых в секундной толчее стаканов и тарелок, но звон посыпавшихся по полу осколков едва был слышен. Люди обнимались, хлопали друг друга по плечам и спинам; несколько молодых офицеров, подскочив к командиру своей БЧ, скрутили его и очень аккуратно несколько раз подбросили к подволоку. Окружающих эта картина довела чуть ли не до слез.

Все же хохот постепенно затих, и все снова расселись, улыбаясь, совсем иначе воспринимая теперь ожидаемую речь.

– Наши враги просчитались. Они думали найти здесь легкую жертву – последние годы победы давались им слишком легко. Они отвыкли бояться, но мы их снова этому научим!

«Уж ты-то научишь, пожалуй, – подумал Раков, сидящий у ближнего к командирскому стола в окружении мрачных пилотов бомбардировочной эскадрильи. – Особенно со своим авианосцем на сорок пять самолетов. В небо-то ходить не надо».

Бомберы были по возрасту лет на десять старше самого взрослого из истребителей, большинство из них вообще казались пилотам-бомбардировщикам просто везучими сопляками, успешно прикидывающимися взрослыми. Это не касалось таких зверей, как Кожедуб, – несмотря на молодость, он по всем замашкам был взрослее многих.

– Враг силен, и недооценивать его нельзя. Но вас собрали сюда как лучших! Лучшие моряки, лучшие летчики – только они могут быть в экипаже такого отличного корабля, как наш. Защищая свой народ, наша великая страна построит еще более прекрасные и грозные корабли, но «Чапаев» и его героический экипаж навсегда останутся легендой!

Взрыв аплодисментов, каждый снова что-то кричит.

– Так выпьем же за создателя советского океанского флота, за нашего выдающегося вождя, которому мы обязаны своей судьбой, своими победами, выпьем за товарища Сталина!

Каперанг допил оставшееся в стакане и высоко поднял его, обводя взглядом стоящих вокруг людей, которые искренне и с удовольствием выпили. Офицерам на флоте жилось очень неплохо, довольствие было немалое, а уровень потерь в несколько раз ниже, чем в той же авиации. Бывали, конечно, и черные дни, когда гибли целыми командами или пропадали бесследно, но у надводников это редкость. В том, чья именно заслуга в создании нового Большого флота наиболее высока, лично у него сомнений не было ни малейших.

Потом пили за «Чапаев»; третий тост, как обычно, за тех, кто в море; потом за победу. Паузы между тостами были короткими, и разговор за столами становился все более оживленным. Летчики двигали в воздухе ладонями, демонстрируя соседям хитрости воздушного боя, те восхищенно покачивали головами. Наличие на собеседнике пары Золотых Звезд не слишком располагало к панибратству, и то, что было задумано – то есть сблизить авиагруппу со строевыми офицерами, – не очень получилось. Несколько человек уже менялись с соседями местами, пододвигаясь к более знакомой компании, и те с удовольствием теснились, испытывая в душе облегчение.

Поднявшийся со своего места полковник Покрышев держал в руках какой-то листок, и ближайшие к нему летчики совсем по-мальчишески вытягивали шеи, пытаясь разглядеть, что там написано, еще до того как все более-менее притихнут. Командир авиагруппы, усмехнувшись, поднял его выше, и молодежь пятой эскадрильи разочарованно заныла.

Со значением откашлявшись, Покрышев объявил о зачтении результатов дня. Летчики возбужденно задвигались: все знали счет соседей по эскадрилье, но совместный бой в группе асов такого высокого класса был для них всех первым.

– По-о-прошу минуточку внимания!..

– Давай-давай! Шевели ластами! – выкрикнул с места Сиротин, держащий за плечо сверкающего глазами Глинкина.

Ближайших соседей-моряков просто перекосило от такого вопиющего нарушения субординации – на флоте это было немыслимо. Между одной и тремя большими звездами на погонах у моряков была пропасть в десять-пятнадцать лет службы, в небе же настолько четкой иерархии не существовало, и летчики с удовольствием переносили это на землю. В небе в любую минуту жизнь подполковника или полковника с полной грудью орденов могла встать в прямую зависимость от поведения какого-нибудь зеленого лейтенанта, и выбор был всегда однозначен – смерть молодому. Это накладывало свой отпечаток на свободу отношений.

– Первое место – капитан Лавриненков, четвертая эскадрилья. Три «хеллкэта» и один «корсар» в утреннем бою.

Летчики четвертой эскадрильи взвыли, вскакивая со своих мест, на капитана набросились и начали качать.

Когда все более или менее успокоились и красный, в пятнах Лавриненков перестал отвечать на выкрики летчиков других эскадрилий, Покрышев продолжил:

– Второе, третье и четвертое места поделили: майор Ермаков, вторая, – «хеллкэт» и два «хеллдайвера»; капитан Амет-Хан Султан, четвертая, – три «хеллкэта»; капитан Олег Лисицын, пятая, – два «эвенджера» утром и один «хеллкэт» днем…

Все поняли, что качание летчиков одного за другим займет слишком много времени, и поздравляли их уже сидя аплодируя.

Семеро истребителей за день добились двух побед, включая самого командира авиагруппы, еще семеро записали по одной. Список с перечислением всех победителей сегодняшнего длинного дня был внушительным и не отличался разнообразием. В конце Покрышев особо отметил капитана Гринберга из шестой разведывательной эскадрильи, не только сбившего один американский истребитель, но, главное, сумевшего обнаружить американское авианосное соединение.

Как бы вскользь он упомянул о представлении его к высокой правительственной награде. У некоторых отличившихся за день летчиков брови удивленно поползли вверх: ничего подобного в свою сторону они не услышали. Дело, впрочем, было командирское, а на недостаток наград никто из них пожаловаться не мог.

– Многие из вас за этот день увеличили свой боевой счет. Сегодня мы доказали врагу, чего стоят советские летчики, но нам пришлось заплатить за успех свою немалую цену. Я прошу всех встать и почтить молчанием светлую память героически погибших сегодня капитанов Лепко и Шмерцова, старшего лейтенанта Боганиса, старшего сержанта Артемова, сержанта Михасанко. Погибшие в небе достойны вечной памяти…

Нестройно поднявшись, все затихли. Моряки думали о том, каково это – умереть на высоте в несколько тысяч метров и падать вниз, уже ничего не ощущая. Те из летчиков, кто знал погибших, поминали их про себя добрым словом, многие вспоминали, как горели сами или как гибли их боевые друзья за долгие три года войны. Так же вразнобой все сели и молча, поодиночке, выпили. Каждому было кого вспомнить.

– Меня самого два раза сбивали… – шепнул сидевшему рядом моряку невысокий капитан с розовыми пятнами заживших ожогов на правой щеке.

Покрышев сидел спиной к говорившему и невольно обернулся. Летчика он узнал – не будучи в первых рядах по списку побед, он, однако, отличался дикой яростью в драке и готов был лучше сдохнуть, чем отказаться от невыгодного боя. Его машину отличала также не очень обычная эмблема – распластавшая крылья черноголовая чайка и надпись «Отомщу за Ленинград» с широким веером красных звездочек за ней. В эскадрилье Амет-Хана было немало таких меченых.

– …Первый раз еще в сорок втором, на «яке». Сопровождали штурмовиков, попались группе «мессеров». – Меченый летчик сделал ударение на первом слоге. – Штурмовики ушли, а меня сразу…

Он показал ладонью, что именно с ним сделали, и глаза сразу провалились в память.

– Выпрыгнул, мотоциклисты охотились… Отстреливался, автомат добыл у одного такого… А они по всему полю, как грибы черные. Идут и кричат. Три дня брусникой питался, вышел на нашу танковую разведку, чуть не пристрелили.

– Страшно?

– Потом страшно… Когда один… Второй раз уже в этом году, в самом начале. Ходили четверкой, пошарили, вернулись. Я на посадку захожу, а ведомые в воздухе. Одиночка, сволочь! Не побоялся, прямо над полосой на меня спикировал, в белый цвет выкрашен. Ведомые дернулись – все мимо. «Як» как фанера вспыхивает, я повалился, все горит уже. Фонарь заклинило, пламя в спину, в руки… Механик спас, на горящем крыле руками защелку отламывал, потом вытащил меня. – Летчик поднял стакан. – Умирать буду, не забуду такое. Дожить бы, детям рассказать…

– Расскажешь еще…

Моряку с такими же четырьмя звездочками на погонах стало жутко: такого, что рассказал ему летчик, в газетах не писали. Он сам кое-что повидал, тонул на канонерке, расстрелянной пикировщиками у Лавенсаари, но там все-таки гибнешь не один.

– На этой войне невозможно выжить… – покачал головой летчик. – В сезон за месяц три состава в эскадрилье менялось. Я посильнее пацанов, которые из школ приходят, но и мне не светит… Сначала немцы, потом американцы… Я знаю, что все равно убьют, поэтому и не боюсь так этого. Другое дело, когда и как… У меня есть еще пара вопросов к этим ребятам… Две дочки были, соплюшки совсем, в Питере, начисто…

Моряк вздрогнул, поняв. Как это было, он видел: из Кронштадта, окутанного розовыми сполохами непрерывно бьющих в небо корабельных и крепостных зениток, видно было одно громадное зарево над городом, вертикально стоящие лучи прожекторов и утром – черные столбы дыма в абсолютно белом небе. Снующие катера, снимающие людей с надстроек затонувших прямо в гавани эсминца и тральщиков, и десятки моряков, в абсолютном молчании стоящих на пристани и глядящих на восток, в сторону Ленинграда. У многих там были семьи, и потом тоже у многих глаза становились такие же мертвые, как у горелого пилота.

– А как американцы против вас? Вообще, я имею в виду, как летчики?

– Ничего ребята, не трусы. Лобовой не боятся, друг друга прикрывают. Пилоты крепкие, но все равно же мальчишки, зелень. А тут, – он мотнул головой вокруг себя, – сплошные волки. Да я и сам такой. Это просто убийство было, хотя и оправданное. Они бы вас, ребята, сделали. Так что никаких там мук совести по этому поводу у меня нет.

Взгляд у основательно выпившего капитана был холодный и абсолютно равнодушный. Так оно, по всей вероятности, и было.

– Видел я и как наоборот бывает: четверка «мессеров» на моих глазах эскадрилью ранних ЛаГГов вырезала за десять минут, это вообще гробы. Или на нашем участке группы «пешек» одна за другой пропадать стали, и главное, – он, усмехнувшись, посмотрел сквозь свой стакан на свет, – ни звука по рации. Как в болото проваливаются. Потом через неделю один лейтенант пешком пришел, – а мы с бомберами на одном поле базировались, – глаза белые, руки трясутся… Ничего не добились от него, в тыл пришлось отправить. Что там у них было?..

Покрышев решил, что капитану уже достаточно, встрял и, развернувшись, похлопал его по плечу:

– Не пугай молодежь, капитан. Мы здесь все пуганые. Сейчас вон кино крутить начнут.

Действительно, в столовой, служившей одновременно и малым кинозалом, два матроса уже устанавливали вложенную до этого внутрь раздвижной тумбы громоздкую черную киноустановку, еще один навешивал экран из обшитой тесьмой простыни. Кино любили все, но обычно показ какой-то картины обсуждался во всех подробностях за несколько дней. Прошел мгновенный слух, что это сюрприз в честь вечера. Все пошевеливались, пробираясь поближе к экрану, и кто-то в углу был уже недоволен, что его толкают.

Политпропагандист махнул матросу у выключателя, и аппарат, провернувшись, застрекотал, выдав на стену мерцающий серый прямоугольник. В наступившей темноте люди продолжали, пригибаясь, двигаться вместе со стульями, наступая на ноги сидящим. Те беззлобно ругались, вытягивая шеи, чтобы не упустить ни секунды зрелища.

На дергающемся и стрекочущем квадрате простыни появился пятизначный номер, какая-то дробь, мелькнула звезда на косой белой полоске, и вдруг из стены распахнулось набегающее небо. Восторженный вопль какого-то сообразившего первым летчика был в ту же секунду поддержан двумя десятками других таких же воплей.

Небо с полосками серых облаков завернулось в спираль, потом ухнуло вверх, и с нижнего правого края экрана прямо в центр впрыгнули косо висящие в нем фигуры самолетов с широкими и как бы косо обрубленными плоскостями. Вылетевшие с боков камеры нити трасс устремились к ним и, не коснувшись, прыгнули вверх.

Самолеты исчезли, небо снова извернулось, мигнуло и совершенно без паузы перешло в другой кадр – набегающий слева темный силуэт истребителя, поворачивающегося на крыло. Трассы снова вылетели откуда-то сбоку, изображение дрожало и дергалось, как сумасшедшее, мигающая дымная полоса уткнулась в основание крыла «хеллкэта» и скользнула вверх, выбивая обломки из фюзеляжа. Самолет выпустил дымную полосу и скользнул вниз, под экран.

Для моряков все это казалось не очень настоящим: в боевой кинохронике показывали немало воздушных боев, но там они выглядели гораздо более красиво: моторы завывали, а грохот пулеметной стрельбы в соответствующих местах был куда более впечатляющим, чем разлетание каких-то фрагментов из черных крестообразных пятен в полной тишине.

Второго противника летчик, фильм из фотопулемета которого все сейчас с напряжением смотрели, рискнул взять в лоб, – и некоторые зрители отшатнулись от прыгнувших с экрана ответных трасс. Третьему он – видимо, после крутого разворота, изображение было смазано инерцией, – сел на спину и расстрелял почти в упор. Зрелище было жуткое – американский истребитель, распоротый длинной пушечной очередью, вспыхнул мгновенно и сразу весь. Затем кадр снова поменялся.

Все сменяющие друг друга эпизоды заняли от силы полторы минуты. Перед самым концом на экране снова появились профили горбатых истребителей, и один-два снаряда из длинной, выпущенной с большой дистанции очереди попали одному из них в хвостовое оперение. В самую последнюю секунду можно было видеть, как «корсар» развернуло в воздухе и швырнуло вниз, а затем картинка сменилась на ровное черное поле. Бой кончился.

В нескольких местах послышались аплодисменты, которые почти сразу же и угасли. Если не чувствовать каждую секунду, что тебя вот-вот прикончит человек, сидящий в такой же машине, как и ты, и имеющий теоретически точно такие же на это шансы, а глядеть на это со стороны… Впечатление от просмотра неожиданно оказалось не самое приятное.

Тостов больше не было, и вечер быстро угас сам собой. Небольшими группками офицеры выходили из столовой: первыми летчики, за ними потянулись и моряки. У многих было подавленное настроение. Не приукрашенная закадровыми комментариями война повернулась самой неприглядной своей стороной. Да и вообще спать всем хотелось ужасно.

Узел 7.0

18 ноября 1944 года

Семнадцатиузловым ходом линейный крейсер шел всю ночь и с рассветом оказался в районе, где, по расчетам штаба эскадры, должен был находиться атаковавший их вчера авианосец. Какое у него охранение, точно было неизвестно, но разведчики и пикирующие бомбардировщики не обнаружили рядом с авианосцем тяжелых кораблей. Это означало, что бой придется вести с крейсерами и эсминцами.

Впрочем, сохранялась вероятность того, что за ночь к ним мог присоединиться одиночный линкор, выделенный из охранения какого-нибудь конвоя. Хорошо, если американский – все новые американские линкоры были задействованы на Тихом океане, а от старых «Кронштадт» легко ушел бы. Хуже, если встретится британский линкор, а то и линейный крейсер.

Последний расклад грозил «Кронштадту» почти неминуемой гибелью. Большинство уцелевших к сорок четвертому году современных британских линейных кораблей и старый линейный крейсер «Ринаун» превосходили его в вооружении, ненамного уступая в скорости. Впрочем, было маловероятно, чтобы их успели подготовить и перебросить через половину Атлантики за полтора дня.

С восходом солнца ход уменьшили до десяти узлов. Были все основания предполагать, что радарные установки противника превосходят отечественные, и, если их обнаружат, одиночная тихоходная цель не вызовет большого подозрения.

К восьми часам утра на экране радара «Кронштадта» появились отметки нескольких целей, шедших в строе флота. Дистанцию оценивали в тридцать – тридцать пять миль, курсы были сходящиеся. Восторг и удивление на мостике линейного крейсера были смешаны с тревогой.

В глубине души никто из командного состава корабля не верил в то, что авианосную группу противника удастся обнаружить по расчетам штаба; то, что они на нее наткнулись, было практически чудом. Несмотря на помощь радара, обнаружить врага в безбрежном океане казалось невозможным.

В котельные и машинные отделения было передано приказание подготовиться к даче полного хода, но ни курс, ни скорость менять пока не стали. Линейный крейсер находился восточнее своей цели, практически на ее левой скуле, дистанция медленно уменьшалась, и это Москаленко вполне устраивало. По данным штурманских прокладок, через час расстояние между их кораблем и противником будет наименьшим и составит миль около семнадцати, а затем снова начнет увеличиваться.

Москаленко принял решение продолжать сближение с противником малым ходом до тех пор, пока не будет опознан как крупный боевой корабль, а затем резко увеличить ход до полного, выйти на дистанцию действительного огня и перетопить все, что окажется в пределах досягаемости его орудий. Ему сжимала сердце мысль о том, что он, возможно, идет прямо в зубы «Ринауну» или «Герцогу Йоркскому», но отказываться от шанса навязать бой авианосцу было глупо, даже учитывая подобный риск.

К сожалению, в оценке разведчиком и ударной группой числа кораблей, входивших вечером вчерашнего дня в состав охранения авианосца, были расхождения. Поэтому по числу засветок на экране ничего нельзя было сказать. Орудия зарядили «ввиду неприятеля», и линейный крейсер продолжал уныло тащиться посреди океана, чистого от горизонта до горизонта.

– Мать его через семь гробов… Когда ж это все кончится…

Алексея, прижавшегося к задней стенке рубки, явственно колотило. Он уцепился за рукав единственного не занятого сейчас штурмана Евгения (того, который без прозвища) и подтянул его к себе. Не обернувшись, Зимин сжал пальцами кисть его руки, помял суставы.

– Держись, Лех. Сейчас уже. Все чисто будет, – нормальным, но очень тихим голосом произнес тот и тут же влепил назад локтем.

Это у них шутка такая была, среди своих, – всегда быть готовым к удару. Любой из компании мог на полуслове вдруг ткнуть другого в брюхо так, что согнешься пополам, если не успеешь напрячь пресс.

– Цел?

Он все же обернулся, посмотрел серьезно. Алексей кивнул, стараясь вдохнуть воздух бесшумно. Колотить его, во всяком случае, перестало.

– Все боятся… Но никто не трусит… Понял?.. – Евгений говорил так тихо, что приходилось читать по губам. – Сейчас мы туда придем… Начнем стрелять… Будем вести прокладку, ловить пеленги, класть курсы… Все будет нормально… – Евгений очень медленно, стараясь не привлечь к себе внимание, поглядел по сторонам – никто на них не смотрел. – Вспомни себя, Леха… – сказал он шепотом и отошел, не оглянувшись.

Алексей изо всех сил ущипнул свое бедро, обтянутое форменными брюками, с вывертом, так, чтобы остался лиловый синяк. Глубокий и очень медленный вдох через нос. Очень медленный и совершенно бесшумный выдох ртом. В тот момент, когда воздуха уже не остается совсем, нужно сделать резкий выдох, изгнав из легких все остатки кислорода, и только тогда вздохнуть нормально. Через сорок секунд он был уже более или менее в норме.

На ходовом мостике островной надстройки авианосца «Беннингтон» царило полное спокойствие. Если до недавнего времени еще сохранялся риск того, что с наступлением темноты русская эскадра развернулась на сто восемьдесят градусов и всю ночь шла прямо им в лоб, то теперь с облегчением можно было сказать, что этого не произошло.

Еще в темноте авианосец выпустил разведывательные самолеты, перекрывшие шестидесятиградусный сектор по его курсу, и до сих пор никаких признаков кораблей противника обнаружено не было. Это заставляло предположить, что русские изменили курс и ушли либо восточнее, либо западнее района их поисков – совершенно логичное решение, надо сказать. Ситуация давала повод волноваться, что если противника не удастся найти за ближайшие полдня, то он может оказаться далеко, и в следующий раз его обнаружить будет не так просто.

Огромные потери, понесенные авиагруппой «Беннингтона» во вчерашнем бою, практически свели к нулю его ударную мощь. Впрочем, и русский авианосец, как выяснилось, не является ударным кораблем, так что возможности у них равные.

Разрозненные машины из торпедоносной и бомбардировочной эскадрилий должны были провести разведку в более широком секторе вслед за «корсарами» морской пехоты, но пока контр-адмирал держал паузу. Незачем дублировать уже полученные данные. Вторую волну разведчиков он предполагал выпустить в воздух в одиннадцать часов утра, третью – еще через три часа. К этому времени какие-то результаты о местонахождении русских должны были появиться.

Эти результаты контр-адмирал Кинк, командующий наспех сформированным Западноатлантическим военно-морским оперативным соединением, получил раньше, чем ожидал. Радары засекли тихоходный объект – скорее всего, какой-нибудь транспорт из «капельных перевозок», а может, и субмарину в надводном положении. Эскадренный миноносец «Паркер» из состава группы охранения авианосца получил приказание «разобраться и доложить», увеличил ход и, описав широкую белую дугу на гладкой поверхности океана, удалился в юго-восточном направлении.

Все было спокойно, и пришедшее через сорок пять минут паническое сообщение с эсминца о том, что обнаруженная ранее радаром цель является линейным кораблем, стало громом среди ясного неба. Теперь радиолокаторы показывали, что корабль противника резко увеличил ход и лег на курс перехвата, после чего контр-адмирал с огромным трудом подавил в себе желание устроить истерику. Спокойным, сухим голосом он приказал объявить по оперативному соединению боевую тревогу.

Через секунду по всему громадному корпусу авианосца разнеслись жуткие, пронизывающие гудки ревуна. Матросы и офицеры, отдыхавшие в кубриках и каютах, завтракающие, болтающие, играющие в карты, с проклятиями вскакивали и, застегивая на ходу форму, разбегались узкими коридорами по своим боевым постам. Летчики выхватывали планшеты из стеллажей и бежали к своим самолетам.

Глубоко в недрах авианосца громадные турбозубчатые агрегаты начали разгоняться, толкая огромный корабль вперед. Из снарядных погребов подавались унитарные патроны к универсальным 127-миллиметровым установкам, и матросы, присвистнув, устанавливали их взрыватели на контактное действие.

Четверка истребителей, барражировавших над эскадрой, ушла на восток для доразведки, на замену им собирались поднять другое звено.

В ангаре лихорадочно готовили немногочисленные ударные самолеты, подвешивая к ним торпеды и бронебойные бомбы. Из вчерашней атаки вернулись девять «эвенджеров» и семь «хеллдайверов», но далеко не все они могли участвовать в новом ударе. Учитывая то, что нескольким вернувшимся пришлось сесть на воду, а часть была очень сильно повреждена, и с учетом оставшейся части не участвовавшей во вчерашнем бою 123-й эскадрильи, всего авианосец мог выпустить в воздух шесть торпедоносцев и одиннадцать вооруженных бомбами машин двух типов. Было бы хуже, если бы русский линкор был обнаружен уже после выпуска второй части ударных самолетов для разведки. Впрочем, еще требовалось время для того, чтобы поднять и имеющиеся.

С кораблей охранения авианосца доносились такие же отрывистые вопли сигналов тревоги – соединение готовилось к бою. Два легких крейсера перешли на левый траверз отвернувшего к юго-западу «Беннингтона», эскадренные и эскортные миноносцы оттянулись назад, перестроившись в две короткие кильватерные колонны: в одной три корабля, в другой – два. С «Паркера», шедшего параллельно курсу русского линкора, благоразумно держась от него достаточно далеко, не переставая передавали данные о его курсе и скорости. Непрерывно ведущиеся на командном мостике авианосца штурманские прокладки вызывали опасение, что линкор, даже если выжать из турбин авианосца все возможное, успеет на некоторое время сблизиться с ним до приемлемой для своего главного калибра дистанции.

Приняв решение, Кинк приказал эскадренным миноносцам атаковать русского и связать его боем. Этим он выгадывал время для подготовки и нанесения воздушного удара, а если повезет, то эскадра просто сможет выйти из-под атаки.

Три разнотипных эсминца ушли на запад, оставив за собой медленно расползающийся строенный кильватерный след. Вскоре русский линкор показал им из-за горизонта верхушки своих мачт. Впечатление было кошмарное – словно кто-то открыл занавес, за которым скрывалось чудовище. Перекрестившись, командир головного эсминца перевел рукоятки машинного телеграфа на «самый полный», довернув вправо для выхода на скулу линкора. Остальные последовали его примеру, разойдясь веером для атаки из разных секторов.

В боевой рубке «Кронштадта» было тихо, если не считать отрывистых докладов штурманов и операторов радиолокационных установок, поступающих каждые две минуты. Четыре американских эсминца явно готовились к звездной торпедной атаке – часто практикуемому в упражнениях и редко применяемому приему, спасения от которого, по предвоенным теоретическим выкладкам, не имелось.

Они уже вошли в пределы досягаемости универсального калибра, но приказа на открытие огня не поступало, и линейный крейсер продолжал мчаться вперед в напряженном молчании. Довернув на полрумба южнее, «Кронштадт» выходил на замаячившую вдали авианосную группу противника: еще пятнадцать минут полного хода, и на этой дистанции можно будет надежно корректировать огонь орудий главного калибра. Единственный находящийся в готовности Бе-4 катапультировать смысла не имело – понятно, что продолжительность его существования над палубой авианосца будет исчисляться секундами.

В 9:08 эсминцы ринулись вперед, и, подняв стеньговые флаги, «Кронштадт» открыл огонь бортовыми залпами вспомогательного и универсального калибров. По эсминцу, атаковавшему с правого борта, били все четыре бортовые башни, и скоро он скрылся среди вздымающихся водяных столбов. Эсминец резко маневрировал, идя противоартиллерийским зигзагом, но его преимущество перед линейным крейсером в скорости было не настолько велико, и постепенно, так и не выйдя на дистанцию залпа, он начал оттягиваться назад.

Три эсминца с левого борта вели себя гораздо более агрессивно. Старший артиллерийский офицер лично управлял огнем вспомогательного и универсального калибров левобортных батарей, пока не был приведен в действие главный. Распределив цели, он с помощью четырехметрового дальномера корректировал каждый залп первой 152-миллиметровой башни по эсминцу, находящемуся в наиболее опасном для линейного крейсера положении – заходящему с острого курсового угла. Залпы ложились хорошо, но эсминец непрерывно выходил из-под накрытий, отклоняясь на десять-пятнадцать градусов в стороны, и с генерального курса не сходил.

Получив доклад от четвертого артиллерийского офицера о том, что обстреливавшийся стомиллиметровыми универсалками эсминец поврежден и ставит дымовую завесу, старший артофицер приказал перенести их огонь на вторую цель, а высвободившейся 152-миллиметровой башне – присоединиться к первой. Теперь залпы падали у бортов первого эсминца каждые семь с половиной секунд, и уклоняться ему стало гораздо труднее.

Противники сближались с потрясающей быстротой, и, когда флаг-офицер доложил, что этот эсминец опознан как принадлежащий к типу «Флетчер» (то, о чем он и сам догадался), старший дал приказ на открытие огня носовым башням главного калибра.

Через мгновение последовал первый залп. Громадные водяные гейзеры, обрушившиеся на мечущийся эсминец, должны были растерзать, измять его корпус, но чертов «Филя», дорвавшись до сорока восьми кабельтовых, заложил крутую циркуляцию вправо. Дальномер четко спроецировал его низкий силуэт, развернутые торпедные трубы, серые квадратики пушек и накрывший его в этот момент двенадцатидюймовый залп. Из корпуса эсминца выбросило черные ошметки металла, носовая часть закрылась огненной вспышкой, но «Флетчер» не сбавил хода и снова перешел на зигзаг…

– Руль право на борт, – не отрываясь от бинокля, приказал Москаленко немедленно после торпедного залпа первого эсминца, стремясь развернуть «Кронштадт».

«Флетчер» был опасен мощным торпедным вооружением, и два его пятитрубных торпедных аппарата могли при веерной стрельбе перекрыть очень широкий угол. Сорокашестиузловая скорость корабельных торпед плюс двадцать девять узлов самого «Кронштадта» (на трезвую голову или не с перепугу и не сложишь такие цифры) – все это оставляло крейсеру лишь около четырех минут на выход из поражаемой зоны. Логичнее был поворот влево, на торпеды второго эсминца, но, может быть, именно на это командир «Флетчера» и рассчитывал?

Десятиторпедный залп – это удар ниже пояса, вполне способный прикончить даже линкор, не то что крейсер. На крутой циркуляции, накренившей корпус «Кронштадта», людей сбивало с ног, валило на палубу. Две минуты полного хода, и крейсер повернул на такой же угол влево, выгадав около мили в сторону от предположительного курса торпед американца.

Второй эсминец, засыпаемый снарядами «соток», выпустил несколько торпед кабельтовых с пятидесяти – пятидесяти пяти, скорее действуя на нервы, чем серьезно угрожая. Крейсер еще раз склонился вправо, на этот раз на небольшой угол, главный калибр задробил стрельбу, сберегая снаряды для более важных целей, и «Кронштадт» проскочил мимо смерти. С мостика увидели бесшумно скользнувшую на приличном расстоянии вдоль левого борта веретенообразную тень, оставляющую за собой мгновенно вспухающую цепочку пузырей. Остальных торпед даже не засекли визуально, хотя гидроакустики прослушали проход нескольких слева.

В девять часов двадцать минут утра, через тридцать восемь минут после того, как «Кронштадт» лег на курс перехвата, его орудия открыли огонь по авианосцу противника, находившемуся в ста двадцати четырех кабельтовых. На этой дистанции расход боезапаса уже оправдывался значимыми шансами поразить цель. Двенадцатидюймовые 54-калиберные орудия «Кронштадта» могли бить на вдвое большее расстояние, по невидимой цели, но корректировать их огонь с помощью радиолокации было невозможно, только гидросамолетом.

Рядом с высоким корпусом авианосца маячили два крейсера и два других небольших корабля. Все соединение полным ходом отходило на юго-запад, при этом эскорт пытался ставить дымзавесу. Еще три эсминца шли на раковинах линейного крейсера, стреляя из своих пушечек и надеясь этим обратить на себя его внимание, четвертый безнадежно отстал.

Каждые семь секунд корпус линейного крейсера вздрагивал от тяжести залпа, выбрасывая в воздух два снаряда, по огромной дуге уносившихся в сторону американских кораблей, в паузах по полному залпу давали 152-миллиметровые башни левого борта. Главный калибр вел огонь фугасными снарядами; по приказу старшего артиллериста заряды использовались пониженно-боевые. Такое сочетание должно было давать убийственный эффект – снаряды, падавшие под большим углом, в первую очередь поражали взлетную палубу, что сейчас было наиболее важно.

Шестой залп накрыл авианосец, и встающие среди силуэтов вражеских кораблей водяные столбы вдруг разбавились поднявшимся вертикально столбом черного дыма. Попадание, бывшее на такой дистанции более или менее случайным, дало четкую отправную точку для поправок к следующим залпам, бившая осколочно-фугасными вспомогательная артиллерия увеличила темп стрельбы и… это было всё. Американские крейсера, непрерывно ведущие огонь, оставив свой авианосец, развернулись на «Кронштадт», и стало ясно, что вот сейчас начнет литься уже по-настоящему большая кровь. Три эсминца заходили сзади.

Находящиеся на мостике переглянулись: происходящее являлось чем-то средним между двумя знаменитыми сражениями начального периода войны – перехватом авианосца «Глориес» германскими линкорами и боем в устье Ла-Платы, когда два легких и один тяжелый крейсера англичан истерзали «Адмирал граф Шпее». В принципе, класс «суперкрейсеров» и предназначался в первую очередь для уничтожения стандартных «вашингтонцев»[141], но переключаться на них с такой выгодной цели, как авианосец, было в данной фазе боя явно неразумно.

«Кронштадт» продолжал нестись вперед, пытаясь максимально сблизиться с авианосцем и лишь время от времени уклоняясь от накрытий. Американцы, развив максимальный темп стрельбы, быстро шли на сближение. Их снаряды, падая вокруг корпуса советского крейсера, взрывались при ударе о воду, поднимая высокие водяные фонтаны. Близкие промахи засыпали палубу «Кронштадта» осколками, дырявя щиты палубных зенитных установок. Несколько прямых попаданий заставили крейсер содрогнуться, но видимых последствий для его боеспособности не было – один снаряд попал в ватерлинию под острым углом и срикошетил от бортовой брони, другой взорвался внутри полубака, выбросив фонтан огня, еще пара разорвались в надстройках на миделе.

К этому времени дистанция до «Эссекса», или кого-то похожего на него, составляла сто девятнадцать кабельтовых – минимальная с момента начала боя, и вот-вот она должна была начать увеличиваться. Линейный крейсер довернул вправо, приведя противника в сектор действия кормовой башни главного калибра и, перенеся огонь всей вспомогательной артиллерии на крейсера и эсминцы, перешел на трехорудийные залпы. Крейсера находились в восьми милях, и огонь четырех 152-миллиметровок левого борта на качестве их стрельбы практически не отражался.

Офицеры напряженно всматривались в смазанные силуэты, скользящие по поверхности океана, но надежно опознать тип кораблей противника не удавалось. Больший по размеру имел пять башен и две дымовые трубы, меньший – палубное или казематное расположение артиллерии; возможно, он был английским либо канадским. Старшего артиллериста беспокоил большой расход боезапаса носовых башен главного калибра без заметного результата – авианосец увеличивал дистанцию, зигзагами выходя из-под их накрытий, прикрываясь дымзавесами эскортных кораблей. С пожаром на нем, похоже, справились, и в любой момент могли поднять в воздух ударные самолеты.

Истребители с «корабля типа „Эссекс“», вконец обнаглев, роились вокруг «Кронштадта», поливая его надстройки пулеметным огнем, пользуясь тем, что прислуга зенитных автоматов шхерилась под броней; но торпедоносцев или бомбардировщиков в воздухе пока, кажется, не было. К этому моменту главный калибр перешел на полные боевые заряды.

На ходовом мостике «Беннингтона» неподвижно стоял контр-адмирал Кинк, опираясь о края штурманского стола и сжимая в правой руке бинокль. Ему не был виден вражеский линкор. Находясь на остром кормовом углу, он попадал в сектор обзора лишь при резких разворотах авианосца, но даже тогда адмирал не искал его взглядом. Авианосцем сейчас управлял его командир – капитан Сайкс, отлично знающий свое дело, и никакие советы ему не были нужны.

Адмирал допустил ошибку, не сумев предугадать действия русских, теперь он за это расплачивается. Впрочем, все, что было можно, он уже сделал. Эсминцы попытались задержать русского – и не смогли, слишком их было мало для дневного боя. Возможно, надо было отдать приказ о совместной атаке крейсеров и эсминцев, это распылило бы огневые средства противника. Но теперь было уже поздно: один из эсминцев оказался практически выведен из строя, большая часть торпед израсходована без какой-либо пользы, крейсера ведут бой, но для них он безнадежен – если русский, конечно, соизволит обратить на них внимание.

А если не обратит, конец авианосцу и самому адмиралу тоже, и никакие тридцать три узла по справочнику его уже не спасут. По правде говоря, больше тридцати одного «Беннигтон» никогда и не давал, хотя и был новым кораблем: поставленные на него сверхпроектные зенитки и их многолюдные расчеты съели, вместе с боезапасом и неисчислимым дополнительным оборудованием, все резервы скорости…

Поздно теперь думать. Никто и не готовил авианосец к бою с крупным артиллерийским кораблем, его двенадцать пятидюймовок – дробина для линкора, не то что восьмидюймовки «Саратоги» в ее лучшие годы, та бы за себя хоть постоять смогла.

Адмиралом овладело полное равнодушие к тому, что происходит и что сейчас произойдет. Отвернувшись от окон рубки, он ушел вглубь помещения, со вздохом усевшись в стоящее там глубокое кресло. Никто даже не обратил внимания на это.

В кормовом командном посту, наоборот, велась лихорадочная деятельность. Командный состав авианосца изо всех сил боролся за его спасение. Поступающие от наблюдателей доклады о падении залпов противника немедленно анализировались, и командир отдавал приказ об очередном изменении курса.

Одно полученное в начале боя попадание показало им, что может сотворить линкор с их кораблем, если подойдет чуть поближе. Громадный снаряд вдребезги разнес полетную палубу позади кормового самолетоподъемника, расшвыряв скрученные и исковерканные листы настила в разные стороны. Одного из офицеров палубной команды перерубило пополам стальным бимсом, несколько матросов полегли там же, срезанные веером разлетевшихся обломков.

Пробив взлетную палубу, тяжелый снаряд взорвался в ангаре, забитом бешено работающими людьми. Огромный столб дыма и огня, вырвавшийся из недр дернувшегося корабля, поднялся высоко вверх, а затем растекся за корму, сносимый набегающим воздушным потоком.

К сорок четвертому году на авианосцах флота США научились бороться с огнем, пожар начали тушить через считаные секунды. Перепрыгивая через трупы, лавируя между пылающими обломками разбитых самолетов, матросы из аварийных команд раскатывали рукава брандспойтов, сбивали пламя ручными огнетушителями.

Носовой и бортовой подъемники не прекратили свою работу ни на мгновение. Пикировщики, снаряженные бронебойными бомбами, один за другим подавались на взлетную палубу и откатывались в сторону кормы – настолько далеко, насколько позволяли вырывавшиеся из-под палубы языки пламени. Уцелевшие после взрыва в ангаре торпедоносцы спешно перетаскивали к носу.

Рвущиеся патроны из боезапаса горящих самолетов разлетались во все стороны, поражая технический персонал ангара, но люди продолжали работу. Надрываясь, они на руках вытаскивали многотонные машины из огня, не обращая внимания на мгновенно вспухающие пузыри ожогов. Им нужно было только немного времени, чтобы поднять вверх последние пикировщики, чтобы зафиксировать носовой подъемник в поднятом положении, чтобы выпустить пикировщики в воздух, чтобы поднять на палубу уцелевшую четверку торпедоносцев, к которым уже подвешивали торпеды, – дабы и их выпустить в воздух, усилив удар пикировщиков. Только время! Но его им никто давать не собирался.

В 0922[142] авианосец содрогнулся и резко накренился на левый борт, через некоторое время нехотя выровнявшись. Один снаряд накрывшего их залпа упал в трех десятках ярдов по левому борту, два дали попадания. Один из этих двух снарядов прошил верхнюю палубу и развал борта в корме авианосца, словно они были из картона, и разорвался в воде у правой раковины. Второй угодил под острым углом в корпус на метр выше ватерлинии, пробил несколько палуб и продольных переборок и взорвался глубоко внутри корабля.

Попадания глухим раскатом отдались по всем помещениям «Беннингтона». В главном командном посту старпом авианосца не мигая уставился на деления кренометра: пузырек воздуха в изогнутой трубке и утяжеленная грузом стрелка сначала показали четыре градуса на правый борт, затем сползли до двух и снова медленно начали переползать на деление 3. Здесь они окончательно остановились, дав пищу для размышлений группе борьбы за живучесть: теперь для того, чтобы поднять самолеты в воздух, необходимо было спрямить крен, перекачав часть топлива в пустые цистерны левого борта и затопив несколько небольших бортовых отсеков.

Эта работа была проделана очень быстро, и уже к 0945 командиру авианосца доложили о возможности произвести взлет самолетов. Еще через две минуты первая пара вооруженных пятисотфунтовыми бронебойными бомбами «хеллдайверов» тяжело оторвалась от взлетной палубы. Остальные, сгрудившись у края зияющего провала, из которого продолжали вырываться клубы серого дыма, ждали своей очереди.

Лица пилотов были бледны как мел. Им посчастливилось выйти живыми из вчерашнего боя, и, еще не оправившись от него, они должны были снова атаковать неуязвимый русский линкор. Впрочем, этот вылет в любом случае был для них последним: их авианосец потерял возможность производить прием самолетов, а другой палубы в пределах радиуса их действия не было. Так что, сбросив бомбы и израсходовав боеприпасы к пулеметам, им оставалось только сесть на воду по курсу соединения и молиться о том, чтобы их подобрали корабли эскорта.

В течение следующих пяти минут все пикировщики поднялись в воздух и начали набирать высоту, кружась над своими кораблями.

Вид несущегося среди столбов воды, поднятых рвущимися снарядами, «Кронштадта», несомненно, производил сильное впечатление.

– Взгляни на этого русского. – Капитан Хенри Лакий, командир легкого крейсера «Мемфис», оторвав от глаз бинокль, обернулся к стоящему рядом юному уоррент-офицеру с побелевшим от волнения лицом. – Плевал он на нас! Эта тварь нам не по зубам, пусть авиация работает и линкоры. Адмирал совсем с ума сошел – он нас сожрет и не поморщится!

– Так что же, сэр? – Мальчишка побледнел еще больше, хотя это казалось невозможным. – Уходить? Бросить своих?

Бессменно откомандовавший «Мемфисом» в течение почти трех военных лет Лакий посмотрел на него, как на пустое место, оттопырив нижнюю губу.

– Выпускнику бы Аннаполиса[143], юноша… – Он оборвал фразу. – В любом случае «Беннингтону» конец, это и коту ясно, а если мы останемся, конец нам. – Последние слова он произнес, снова оторвавшись от окуляров. – Разумеется, мы остаемся.

Никто из находившихся в боевой рубке офицеров не проронил ни слова. Всем стало почему-то неловко, будто оба сказали что-то противное, повисла пауза, странная среди боя. Крейсер делал тридцать узлов, описывая сложную кривую, чтобы удержать своего противника на постоянном курсовом угле. Обе башни и четыре его казематных орудия били непрерывно, в одном залпе выкидывая в небо по четыре шестидюймовых снаряда.

Из погребов американских крейсеров, действовавших в Атлантике, к 1944 году исчезли бронебойные снаряды – риск прорыва уцелевших к этому времени тяжелых германских кораблей был сведен практически к нулю. В данном случае это оказалось кстати: бронебойные 152 миллиметра для линейного корабля – дробина, в то время как фугасные способны произвести серьезные разрушения на его палубе, изрешетить надстройки, выбить не защищенную броней зенитную артиллерию.

В принципе, особо на «Мемфис» можно было не рассчитывать: архаичное расположение его артиллерии в казематах при небольшом водоизмещении не позволяло надеяться на высокую точность артиллерийского огня. Результативность огня «Саванны» была куда выше – даже на такой дистанции было видно, что на русском корабле возникли очаги пожаров, он несколько раз отклонился от своего курса, выскальзывая из-под их залпов. Дистанция все уменьшалась, крейсера и эсминцы сжимали кольцо вокруг по-прежнему не слишком обращающего на них внимание линейного корабля.

Прямо перед старпомом лежал раскрытый справочник составов флотов за 1943/44 год, развернутый на первой странице раздела «Россия», но ни один из серых силуэтов особо не походил на то, что находилось сейчас перед ними.

– Линейный корабль типа «Советский Союз», – вымолвил он, перелистнув очередную страницу, как обычно украшенную в углу карикатурой. – Достроили, значит. Четыре штуки таких заложено – два на Черном море, два на Балтийском.

– Эти с Балтийского вышли…

– «Советский Союз» и какой-то второй – «Советская Бессарабия» или «Советская Украина», а может, «Белоруссия».

– Какая нам разница?..

– Слушайте, Эндрю, бросьте этот сопливый тон! – не выдержал Лакий. – Что там дальше? Старший, продолжайте.

Старший помощник хмыкнул, покосившись на своего командира, и продолжил ровным голосом:

– Около шестидесяти двух тысяч тонн, девять шестнадцатидюймовок в трех башнях, пяти– или шестидюймовая вспомогательная артиллерия, скорость около двадцати семи узлов, а предположительно и еще меньше. Про броню ничего, но нехилая, видимо, у такой громадины. Ориентировочные сроки вступления в строй головного – в сорок четвертом, трех остальных – в сорок пятом – сорок шестом. Всё.

– М-да. Что тут сказать? Торпедист, ваше мнение?

– Несомненно!

Старший торпедный офицер крейсера, двадцатичетырехлетний выпускник университета Сент-Луиса, все это время прямо подпрыгивал от нетерпения, пытаясь вставить слово в разговор старших офицеров.

– Прямо сейчас! Вместе с «Саванной» и эсминцами зайти с четырех сторон и как «Шарнхорст» его!

– Как «Шарнхорст» не выйдет: мы не «Дюк оф Йорк», а «Ринд» – не «Скорпион».

– Так, значит, – командир отгибал пальцы из сжатого кулака, – три торпеды в залпе у нас, три у «Паркера», еще штук пять у остальных эсминцев…

Он обвел замолчавших офицеров внимательным взглядом.

– Надо решаться, amigos, время!

Никто не ответил, и пауза до следующего приказа была минимальной.

– Эсминцам – торпедная атака! «Основным правилом для флотилии является атака с минимальной дистанции, не считаясь с потерями» – эта инструкция, мне кажется, написана как раз для сегодняшнего случая. Не мне вам объяснять значение авианосцев в современной войне. Машине – самый полный! Торпедные аппараты приготовить, атакуем левым бортом! Штурман?

– Девять минут для выхода на дистанцию двенадцать тысяч ярдов, одиннадцать – для одиннадцати тысяч. При сохранении им данной скорости и курса.

– Скорость он вряд ли уже увеличит: что там в книге написано – черт с ним, но мог бы – давно бы уже это сделал. А курс – чего нам еще от него надо?

За следующие несколько минут в рубке «Мемфиса» никто не произнес ни слова. По-прежнему гулко били оба орудия носовой башни, пороховой дым относило прямо на надстройки фок-мачты, из окон которых из-за сотрясений при стрельбе давно повылетали все стекла. От вони сгоревшего пироксилина в ушах у людей звенело не меньше, чем от орудийного грохота.

До русского линкора оставалось около семи миль, на левой раковине шел верный «Саванна», поддерживая своего собрата огнем, эсминцы тоже, судя по всему, уменьшали дистанцию.

Русский пристрелялся, и залпы его вспомогательной артиллерии ложились все ближе. Впрочем, и сам он шел в окружении всплесков шести– и пятидюймовок американских кораблей, на миделе и юте болтались дымные струи, штопором уносящиеся ему в кильватер. Артиллерия русского стреляла не переставая, и на нее в связи с уменьшившейся дистанцией приходилось обращать все большее внимание.

Первое попадание крейсер получил в 0948, то бишь в девять часов сорок восемь минут «Ак Эмма»[144], и после этого, несмотря на решительное маневрирование, они следовали одно за другим – русский, видимо, сосредоточил на их крейсере огонь всей своей противоминной артиллерии. Снаряды из накрывавших их залпов шли под острым углом по отношению к курсу «Мемфиса», и крейсер содрогался при каждом попадании, то рикошетящем от поясной брони, то проламывающем ее, вырывающем фонтан искореженных обломков из полубака, мгновенным огненным шквалом разрушающем надстройки. Шесть снарядов попали в американский крейсер менее чем за две минуты, а для торпедного залпа, такого, чтоб наверняка, все еще было слишком далеко.

– Два. – Командир оторвался от прорези в броне и обернулся к окружающим его офицерам. – У него два калибра!

– Как у итальянцев.

– Да, и у немцев. Не знаю, хорошо это или плохо.

– Для нас?

Торпедисту, оказывается, было смешно. Он широко улыбался, не отрываясь от визира автомата торпедной стрельбы. Впервые за два года службы на крейсере ему представился шанс проявить свое мастерство. Отношение остальных офицеров к его обязанностям было ироничным: всем казалось, что времена «Дорсетшира» давно миновали, да и аппараты с большинства однотипных крейсеров были давно сняты, просто до их корабля руки пока не дошли.

– Мне нужно десять тысяч ярдов – это максимум, с которого можно рассчитывать на попадание. Лучше девять.

– Ага, а еще лучше семь. Тогда-то он и перенесет на нас свой главный калибр, чего мы все тут и добиваемся. Чудесно!

– Куда уж лучше!

– Если кто забыл, до сих пор не зафиксировано ни одного торпедного попадания с дистанции более пяти миль. Старший, как там эсминцы?

Пауза, возникшая после этого вопроса, продлилась больше, чем требовалось, и один за другим все офицеры повернулись в том же направлении, что и внезапно замолчавший старпом. То, что их героическая атака уже никому не нужна, стало ясно сразу. Авианосец еще имел ход, еще даже пытался как-то менять курс, но уже был обречен. Громадные языки пламени вырывались из его корпуса, наклонившегося к поверхности моря под нелепым углом, из-под развороченной на корме взлетной палубы толчками выбрасывало вверх клубы густого нефтяного дыма. Вокруг, не далее чем в четырех-пяти десятках ярдов, один за другим поднимались фонтаны накрытий: каждый залп теперь, по-видимому, давал попадание.

Эта жуткая картина через несколько секунд исчезла из поля зрения офицеров крейсера, когда тот, повинуясь приказу командира, заложил циркуляцию, склонившись в сторону русского корабля.

– Спокойной ночи, ребята[145], – произнес Лакий, прежде чем они легли на боевой курс.

До торпедного залпа оставалось две минуты, посоветовать командиру отказаться от него никто не решился.

«Беннингтон», медленно кренясь на правый борт, погружался в воду. Та скорость, которую могли обеспечить заполняющемуся водой корпусу уцелевшие котлы, уже не оказывала никакого влияния на исход боя. Огромный авианосец почти не слушался руля, значительный дифферент на корму в сочетании с креном на правый борт вызывал очень большие опасения в отношении потери остойчивости – корабль мог перевернуться еще до исчерпания заложенных в проекте ее запасов.

Отбиваться ему было уже нечем: яростно бившие в задирающийся горизонт кормовые башни пятидюймовых универсалок снесло прямым попаданием, островную надстройку пробило насквозь тяжелым снарядом, от взрыва которого рухнули за борт сломавшиеся у основания мачты радиолокаторы. Корма авианосца пылала, так и не успевшие подняться в воздух торпедоносцы скатывались в сторону правого борта, утыкаясь в нижний ярус «острова».

В 0956 командир «Беннингтона», убедившись, что все возможности сопротивления и борьбы за живучесть исчерпаны, отдал приказ оставить корабль. Турбины медленно остановили свое вращение, и неподвижный пылающий авианосец застыл, окутанный черным дымом, задирая нос к небу. С бортов сбрасывали плоты и пробковые матрацы, матросы прыгали в воду с высоты правого борта, пытаясь как можно дальше отгрести от тонущего авианосца, дергающегося от попаданий и близких промахов.

Легший у самого борта снаряд прикончил наиболее торопливых. У среза палубы выстроившиеся в ряд моряки не отрываясь смотрели на идущий на горизонте бой. Несколько человек молились, стоя на коленях, кто-то стаскивал с себя ботинки, какой-то младший лейтенант лихорадочно зарисовывал в блокнот силуэт русского корабля.

Из люков, расположенных у основания надстройки, выскакивали матросы, чьи боевые посты были в глубине лабиринта палуб и отсеков авианосца. В первое мгновение, выбежав на яркий свет, они застывали, пораженные картиной пронесшегося над палубой опустошения; лезущие следом толкали их в спину, стремясь, в свою очередь, скорее оказаться наверху.

Зрелище, конечно, было не для слабонервных. Палуба задиралась к носу под углом градусов десять, одновременно накренившись почти на такой же угол вправо; чтобы сохранить на ней равновесие, людям приходилась передвигаться согнувшись. Почти вся кормовая часть взлетной палубы, вплоть до кормового самолетоподъемника, была разворочена и горела, исторгая из недр корабля густой черный дым с проблесками оранжевого пламени.

На палубе валялись одна из башен универсальной артиллерии и обломки металлических конструкций, снесенных с «острова». У его подножия сгрудились исковерканные, припавшие на крыло, сбившиеся в кучу «эвенджеры», придавившие несколько дверей. Среди самолетов лежали тела американских моряков, сброшенных с надстройки или погибших уже здесь.

Десятка три человек, раскатав по палубе пожарные рукава, поливали водой раскалившуюся палубу, стремясь использовать последние минуты, пока не упало давление в гидросистеме; руководил ими офицер в обгоревшем мундире с неразличимыми уже знаками различия.

С обоих бортов все еще сбрасывали спасательные плотики, на правом борту на шлюпбалках покачивался катер, уже доверху забитый людьми. За считаные минуты он был спущен на воду, и несколько моряков прыгнули в него сверху, прямо на головы сидящих. К катеру со всех сторон устремились надеющиеся спастись на его борту, но места им уже не было. Взревел мотор, и сначала медленно, а затем все быстрее катер начал удаляться от гибнущего корабля.

Корпус авианосца дрогнул, где-то в его погружающейся кормовой части возник глухой рокот, корабль ощутимо тряхнуло несколько раз подряд, и это точно не было очередной серией вражеских попаданий: уже довольно давно, как с удивлением обнаружил командир авианосца, по ним никто не стрелял.

Капитан Сайкс находился на палубе, стоя у носовых универсальных башенных установок вместе с большинством старших офицеров авианосца. Не хватало нескольких – погибших или все еще не выбравшихся из внутренних помещений. Контр-адмирала Кинка тоже не было: старый извращенец[146] отказался покидать носовую рубку, заявив, что желает погибнуть вместе с кораблем.

Услышав об этом, Сайкс поморщился и приказал одному из штурманов, бугаю из Северной Каролины, футбольной гордости «Беннингтона», привести адмирала, если понадобится, силой. Помимо всего прочего, капитан не хотел быть единственным козлом отпущения за гибель флотского авианосца – пятого с начала войны и второго за месяц[147], после двухлетнего отсутствия потерь в тяжелых кораблях. Он не любил красивых жестов. То, что новейший, только что вступивший в строй авианосец, ценнейшая боевая единица, его любимый корабль, потоплен так глупо, просто каким-то шальным рейдером, возникшим ниоткуда, было невероятно, невозможно! Это противоречило всем стандартам – авианосцы никогда не участвуют в надводных боях, их строят не для этого.

Да, «Глориес», но это британский авианосец, корабль его чертова величества. Он погиб так же, как и они, глупо вляпавшись в самом начале войны, погиб в назидание другим, и повторения этой истории просто не должно было случиться! Почему здесь нет линкоров? Почему крейсера и эсминцы не дали им время отойти, не дали хотя бы несколько минут, ну хоть пять-десять, чтобы поднять в воздух торпедоносцы? Почему русский линкор не был обнаружен самолетами-разведчиками – уж это прямая вина адмирала. Почему во вчерашнем ударе полегла почти вся авиагруппа, а у вернувшихся дрожали колени? За что?!

Капитан уже практически терял контроль над собой: после четкости и хладнокровия, проявленных им в бою, это было невыносимо. Сильный удар по пяткам заставил его оглянуться.

– Сэр! – тряс его за рукав какой-то незнакомый офицер. – Сэр! Надо уходить, корабль скоро утонет, а перевернется, скорее всего, еще раньше! Уже никого почти не осталось, надо уходить, сэр!

Молодые глаза возбужденно блестели на густо закопченном лице, парень продолжал трясти командира авианосца за рукав, видимо, не очень сознавая, что делает.

Дифферент на корму увеличивался прямо на глазах, но Сайкс, казалось, не понимал значения происходящего. Со скрежетом пополз по палубе торпедоносец с подломившейся стойкой шасси, его развернуло, и какой-то пробегающий мимо матрос едва успел отшатнуться, когда крыло самолета описало дугу рядом с его головой.

Старший помощник обнял своего командира за плечи и мягко повел его к борту. Тот не сопротивлялся. Сволочи, все сволочи…

На мгновение оглянувшись на привлекшую его внимание фигуру, он увидел сидящего на палубе офицера-летчика, который рыдал, обхватив голову руками. Рядом валялись планшет, какие-то выпавшие карты, бумаги. Ветер трепал белые листки, заставляя их взлетать вверх, чтобы снова опуститься на палубу и с шелестом ползти вниз, в сторону кормы.

Не останавливаясь, старпом указал нескольким идущим рядом офицерам на летчика – того подхватили, потащили вверх по палубе. Летчик вырывался, выкрикивая сквозь слезы что-то бессвязное, пытался вытащить пистолет из кобуры, его не пускали.

На взлетной палубе уже никого не было. Группа офицеров остановилась у решетчатой мачты, и моряки по одному начали спускаться по скоб-трапу на главную палубу. Цепляться было неудобно, крен составлял уже градусов пятнадцать, ноги соскальзывали в воздух.

Снова собравшись вместе, офицеры после короткой паузы один за другим прыгнули в воду с пятнадцатифутовой высоты.

* * *

Торпедная атака, в нормальном понимании этого слова, так и не состоялась. Легкий крейсер «Мемфис», сблизившись с русским линкором миль до пяти, получил несколько попаданий подряд. С шедшего на левой раковине второго крейсера увидели, как полетела за борт его четвертая дымовая труба, а через мгновение и грот-мачта. Эсминцы сделали что могли, выпустив с самоубийственных дистанций остатки торпед – их было немного, и русский без особого труда увернулся, не выпуская свои жертвы из прицелов.

«Саванна» с трудом увернулся от нескольких не давших попаданий накрытий, каждое из которых могло быть для него смертельным, – русский, плюнув на уже тонущий авианосец, вцепился в него клыками своего главного калибра. Потом один из снарядов четко вошел в кормовую группу башен, насквозь проткнув пятидюймовую плиту лобовой брони пятой башни. Взрывом вышибло задний наклонный лист, многотонную броневую крышу вспороло, как жестянку, сорвало с болтов и отшвырнуло далеко за борт. Четвертая башня больше не дала ни одного залпа – ее перекосило на катках, испятнав броневые плиты десятками крупных и мелких вмятин.

Крейсер шел зигзагами, лихо кренясь на циркуляциях и постепенно увеличивая дистанцию; в скорости русскому линкору с ним явно было не тягаться. Уводя за собой русского, его командир попытался довернуть к западу, но противник, видимо, имел какие-то свои интересы: отвернув от «Саванны», он вновь сосредоточил весь огонь на «Мемфисе», методично превращая его в пылающую развалину.

Каким-то чудом машинно-котельная установка старого крейсера до сих пор оставалась невредимой, хотя было глупо относить это на счет бронирования: даже средним калибром оно на такой дистанции пробивалось почти с любого курсового угла. С палубы «Мемфиса» снесло уже все что можно; время от времени стреляла то одна, то другая шестидюймовка, но огневые возможности корабля были фактически сведены к нулю: не уцелело ни одного дальномера.

В последней попытке оторваться от неумолимого противника старый крейсер вытянул свой курс в нитку, развив максимальную скорость и разбрасывая форштевнем волны. Неизвестно, кто управлял в эти минуты кораблем, но это было его ошибкой. Несмотря на то что отчаянный рывок позволил увеличить дистанцию, русские на этот раз пристрелялись почти мгновенно – громадные огненные вспышки закрыли ют и район фок-мачты, обе носовые трубы, крутясь, рухнули на палубу, корабль рыскнул на курсе, заваливаясь на правый борт, корма его погрузилась в воду.

После короткой паузы, прозвучавшей, как перебой в работе сердца, раненому крейсеру был нанесен еще один удар. Человек, управляющий огнем линейного корабля, не отказал себе в удовольствии дать полный бортовой залп по накренившемуся, беспомощному противнику. «Мемфис» закрыло сплошной водяной стеной, сквозь которую, крутясь, пролетали рушащиеся в воду обломки металла. Крейсер повалило на борт, корпус с лязгом разодрало вдоль, из щелей выплеснулось мгновенное белое пламя, и через считаные секунды его не стало.

То, с какой неожиданной легкостью это произошло, оказалось наибольшим потрясением для всех свидетелей боя. Никому из участвовавших в нем американских моряков не приходилось раньше бывать в артиллерийском морском бою, вся их служба прошла на сравнительно спокойном (особенно в последнее время) Атлантическом океане, поэтому их представления о морских сражениях были сформированы в основном воспоминаниями британских адмиралов о линейных битвах Первой мировой.

Почти мгновенная гибель корабля, несмотря на то что он перед этим достаточно долго подвергался воздействию артиллерии, просто не сразу доходила до сознания. По сравнению с величественным и постепенным погружением в воду громадины «Беннингтона» исчезновение «Мемфиса» с поверхности казалось каким-то ненастоящим.

«Кронштадт» без особых усилий вышел из боя, просто прекратив огонь по спешно расходящимся радиальными курсами эсминцам и повернув на восток. Единственная попавшая в него пятисотфунтовая авиабомба легко пробила тонкие палубы и разорвалась в полубаке; это не слишком отразилось на боеспособности крейсера, но вызвало достаточно сильный пожар, бороться с которым пришлось еще несколько часов. Несколько близких разрывов также не имели большого значения.

Гораздо более важным было то, что вышла из строя радарная установка «Кронштадта», хотя прямых попаданий в комплекс надстроек у фок-мачты не было. Сотрясения от стрельбы собственных орудий и попаданий в корпус оказались слишком сильными для требующего длительной настройки тончайшего электронного механизма радиолокационной станции. Этого следовало ожидать.

После всех произошедших за последние два часа событий командный состав линейного крейсера принял это известие достаточно спокойно.

Пилоты гидросамолетов отреагировали на него матом.

Узел 7.1

19 ноября 1944 года, вторая половина дня

Чрезвычайно медленно и чрезвычайно аккуратно самоходки артполка, перешедшего недавно в армейское подчинение, продвигались по затянутой туманом лощине.

С начала большого наступления прошло всего одиннадцать дней, а полк уже успели два раза потрепать и два раза пополнить. Оба пополнения были россыпью, без переформирования. Так и не доведенный до штатного состава полк свели в три батареи вместо четырех. Техники не хватало: во-первых, потому, что СУ-85 уже почти не выпускали, просто использовали уже произведенный запас деталей и узлов; а во-вторых, перебрасывать к голландской границе технику и людей становилось все сложнее.

Ходили неясные слухи о мощном контрнаступлении немцев, англичан и американцев юго-восточнее, якобы развивающемся уже третий день. Нехорошие разговоры ходили и про то, что позиции 2-го Прибалтийского фронта прорваны и Ленинградский с 3-м Прибалтийским то ли уже отрезаны, то ли будут отрезаны вот-вот. Сложно было сказать, правда это или нет.

С боеприпасами проблем особых не было, за неимением в последние дни больших боев. С топливом тоже. Многое доставлялось, видимо, морем, вдоль берега; да и часть прибрежных железных дорог, наверное, должна была еще уцелеть – к морю супостат еще не вышел, это было известно точно.

Странно вообще, что туман держится в середине дня. Воздух холодный, ни одного листочка на деревьях уже не осталось, вода поутру покрывается ломкой ледяной корочкой – предвестницей мучившего Бориса каждую зиму кашля. Он ни разу не болел на войне, как и все остальные, кого он знал, но кашель был сам по себе.

Странно, в довоенное время каждый третий имел язву желудка либо жаловался на печень, простужались как минимум раза три за зиму. А тут хоть бы что прилипло… Обморожения, конечно, были. Один раз он видел, как солдат погиб от столбняка, несмотря на сыворотку, – за полтора часа его скрутило узлом, выгнуло, и он умер, просто неспособный дышать. Молниеносная форма. Но это тоже после ранения: поцарапало осколком голень, а в портянках и крысы могут завестись, не то что микроб.

– Стой.

Борис вовремя увидел вскинутые флажки над командирской машиной, хотя успел задуматься. Повезло, Батяня задумчивости на марше не прощает, даже своим. Не побрезгует, одним ударом кулака расцветит лицо под британский флаг и поставит на бруствер, пугать врагов этим зрелищем.

Обернувшись на сзади идущую машину брата, Борис продублировал командирский сигнал, а потом и следующий: «Глуши моторы».

Подозрительно что-то. В лощинке, в тумане… Как засадный полк. Старший лейтенант чуть не заржал про себя, восхищенный своей аналогией.

Черт, в бой их ведут или все-таки это лишь такой долгий марш? Интересное кино. Могли, пожалуй, просто спрятаться от самолетов: за последние дни британские «темпесты» и «тайфуны» завоевали всеобщее уважение (как, хочется надеяться, и наши у них). Ну тогда залитая туманом лощинка – самое то. Хуже, если коварный враг таится рядом и это замечательное место у него пристреляно чем-то крупным.

Нет, правильно, что их «сушки» больше не делают, новые «тридцатьчетверки» сейчас составляют львиную долю танковых парков: слишком большой оборот техники, все более или менее малосерийные машины сходят на нет. Пока 85-миллиметровую пушку в танк втиснуть не могли, истребительные самоходки были «звездой экрана», танкисты на них молились, подхалимничали. А теперь чувствуешь себя оч-чень уязвимым. Вот и придерживают полк во втором эшелоне, не гонят вперед. Появится у них новая техника, так снова подхалимничать начнут.

Человеческая природа на войне проста. Человеку жить хочется. И спать. И есть. И выпить. И бабу, конечно. Но самое интересное, что, когда дело доходит до горячего, все желания, и так из-за окружающей обстановки не слишком разнообразные, сводятся к одному – жить. И ради вот этого желания человек способен убивать, не задумываясь. Вот умора… Старина Вернадский был, пожалуй, более прав, чем сам предполагал. Доминанта! Говоря простым языком, больше одной мысли за раз человек думать не должен.

Полк простоял в лощине два часа, и постепенно стало ясно, что марш и в самом деле закончился. Техники и людей вокруг делалось все больше, и хотя все еще держащийся туман не позволял разглядеть многого, но присутствие человеческой и железной массы ощущалось кожей.

Сзади нарастал взревывающий звук мотоциклетного мотора. Борис напрягся: звук был немецкий. Через полминуты мимо действительно промчался БМВ с затянутым в кожу парнем в седле – без погон, но, во всяком случае, с ППШ под боком. Мотоцикл круто затормозил, уже проскочив машины первой батареи. Через пять минут, снова взревев мотором, он умчался вперед, и стало видно, что майор бежит вдоль самоходок своего полка, останавливаясь у каждой, вместо того чтобы приказать нормальное: «Командиры батарей – ко мне!»

Вспрыгнув на броню «двести двадцать второй», он показал Борису развернутую карту с их собственной позицией, а также отметками огневых рубежей и целей. Карта была хорошая, с русскими названиями населенных пунктов и весьма полно представленной схемой предстоящих развлечений.

– Твоя копия, – отрывисто сказал комполка, протягивая ему плотный конверт. – Я за тебя уже расписался. Стартуем через сорок минут, короткий марш, стрельба с закрытых позиций, в огневых карточках все цели расписаны. На нас запланированы только закрытые, но всякое может случиться, так что держать ушки на макушке. Как брательник?

– Ничего.

– Ладно, я дальше, читай пока.

Он спрыгнул с башни и побежал дальше.

– Постой, с ума сошли? – закричал ему вслед Борис. – Сорок минут, и… всё? Они обалдели?..

– Отстань! – проорал майор, обернувшись на бегу. Хотел добавить что-то, но только рукой махнул.

Не теряя времени, командир второй батареи приказал экипажу слушать радио и смотреть по сторонам, а сам потрусил к стоящей в десяти метрах машине с номером 224. Ленька смотрел на него сверху башни, потом, осознав субординацию, спрыгнул и склонил голову над разворачиваемой Борисом схемой.

– Ага, ага, – приговаривал комбат, водя заскорузлым пальцем по линиям и заштрихованным квадратам, испещрявшим узкую картонную гармошку.

Закончив, он протянул схему брату, поднял голову и заливисто свистнул. Из люка самоходки, стоящей позади Ленькиной, вопросительно махнул рукой взводный, и Борис сделал ему раздраженный жест: тебе, мол, кому же еще…

Огневые карточки и маршрутка были расписаны по минутам, кто-то в штабе не пожалел времени. Все это, понятно, было до фактического контакта с противником. Но они действительно, бог миловал, находились пока во втором эшелоне. Если повезет, то весь первый день будут стрелять через головы, из-за спины танкистов.

За отведенное время удалось прокрутить диспозицию с командирами машин, покурить и даже потрепаться. В батарее имелся всего один новенький, да и тот битый волк, после госпиталя, так что уровень ее личного состава можно было считать на удивление сильным. Даже Ленька, по всеобщему согласию, за полторы горячие недели вполне обтерся и начал соображать не хуже многих. Его уже вполне можно было ставить командиром взвода, но лишнего взвода не имелось, как и лишнего желания у командира полка спорить с комбатом-два: что такое брат, он вполне понимал.

Успели обсудить вчерашнюю историю с армейским журналистом. Мудак в лейтенантских погонах поднял на смех, когда ему рассказали, как жгли взвод «тигров». Полком – взвод. Один за другим сплюнув охреневшему корреспонденту под ноги, летехи и повыше чином отвернулись, чтоб не видеть его рожи, младшие же лейтенанты просто ушли подальше от надвигающегося скандала.

Вот так какой-нибудь тыловик начинает на складе горючки выпендриваться: «Что же вы, герои, тремя армиями с одной немецкой деретесь?..» Оттого что о штатах частей у него понятия нет, о том, как выглядит прущий на тебя «тигр», тоже. А вот гонора много.

Интересно, найдется ли среди фронтовиков интеллигентный и вежливый человек, который разъяснит, что взвод советских самоходок – это две машины, а взвод германских танков – пять, или он так и будет ходить оплевываемый? И что их полк самоходок, когда свежий, – это семнадцать стволов, а немецкий танковый полк – под сто пятьдесят бронированных зверюг, больше, чем полторы наши бригады или почти как американская дивизия…

Именно на дивизию их и вынесло, когда все началось. Артподготовка была не особо продолжительной – то ли боеприпасов было не так много, то ли фортификаций особых впереди не имелось. Тем не менее залпов гвардейских минометов и пусков с выставленных за последние часы направляющих рам было больше, чем все они когда-либо видели.

Тронулись, стреляли, загружались снарядами с грузовиков полка, почти неотступно следующих за ними, снова стреляли в белый свет из каких-то лесочков и овражков. Когда дело клонилось уже к вечеру, пошли наконец в рывок. Местность была менее холмистая, чем та, на которой они действовали девятого и десятого ноября, но холмы иногда тоже попадались.

В промежутке между двумя такими взгорками они наткнулись на остатки громадной колонны грузовиков и бронетехники, искореженной почти до полной неузнаваемости. У Бориса в первое мгновение захолонуло сердце – ему показалось, что это наши. Но нет, в голове стояло несколько еще дымящихся «стюартов», которых в советских частях не держали уже давно – с начала, пожалуй, сорок третьего.

Можно было принять разгромленную колонну за разведбат: кто его знает, где еще могли эти тарахтелки сохраниться. Разве что полевые кухни охранять. Остальные машины, впрочем, были разнокалиберными грузовиками и транспортерами, а также «шерманами», каковые в частях имелись, по слухам, в немалом количестве, но где-то вдалеке, на других фронтах. Сам он их не видел ни разу.

Бригаду поймала, видимо, авиация, и, пожалуй, еще утром. Даже легкое топливо продолжало бы еще гореть, если бы «белые звезды» накрыло их залпами или артиллерией. Может, поэтому наступление и началось не с утра, как положено, а днем?

– Кракатау, – сказал наводчик, познаниям которого Борис не переставал удивляться. Мужик он был деревенский, но говорил иногда образно и так, что запоминалось надолго.

– Да, Кракатау…

Пожалуй, полная бригада здесь накрылась, сколько в ней положено: шестьдесят восемь танков плюс всякая легкая мелочь из обслуги – зенитчики, там, мостовики.

Самое интересное, что километра через три они наткнулись еще на одну бригаду супостата, избитую до полного «ай-я-яй». Ну, эта хотя бы кого-то успела увидеть перед собой, потому что стояла, наполовину рассыпавшись по полю, чуть ли не шахматными рядами. Пытаться реконструировать произошедшее было почти невозможно, разве что полазать по горелым остовам, пощупать дырки.

Становилось все интереснее. Чем можно было набить такую кучу танков? ПТАБами?[148] «Андрюшами» или «катюшами» улучшенной кучности, если в одну четко разведанную точку будет бить даже не дивизион, а полнокровный полк гвардейских минометов? Но какой дурак согласится подать команду, глядя на это дело из лесочка? А если авиацией, то как американцы смогли прошляпить пару полков штурмовиков – вот это было совершенно непонятно. На каждом «шермане» имелось по зенитному пулемету, плюс самоходки с зенитными автоматами, чадящие среди других, так что с одного захода пришлось бомбить, если это «горбатые» были. Мрак. Сыпанули небось, а потом что? Куда эти разворачивались?

Они как раз прошли мимо обгоревшего танка, от которого оглушительно несло горелой резиной и сладким запахом паленого мяса – тошнотным признаком того, что экипаж остался внутри. Майору, может, тоже хотелось остановиться, но делать этого он, конечно, не стал: накрутили его по поводу графика движения. Да и со стрельбой тоже. Откроешь огонь с пятнадцатиминутным опозданием, да не связавшись с артразведкой, а там свои уже…

– Справа! – вдруг заорало в шлемофоне голосом Антонова, комбата-три.

Борис успел подумать еще, что громкость отрегулировать на стоянке не позаботились, протрепались, а сам уже отдавал команды батарее, перекликаясь с командиром второго взвода.

Справа из леска, где, как он думал, должен был сидеть храбрый корректировщик, часто били пушки. Метров семьсот. Опасно, как черт с вилами.

– Осколочным? – переспросил заряжающий, то ли не поняв его приказ, то ли одурев со страху.

– Осколочным, сука! Заряжай, урод! Беглый огонь по опушке! Следуй за мной!

Батарея с ходу развернулась, начав вальсировать в нитях трасс. Через секунды их нащупали, и оглушающим тычком из сидящих в самоходке людей чуть не вышибло дух. Ударом в лобовой лист их толкнуло вниз, глухо екнула всеми сочленениями «шайтан-арба» под номером 222.

– Живы?

Почему их не пробило с семисот метров? Борис бросил взгляд вправо – нет, Ленька еще цел, танцует, как и они, выпуская один снаряд за другим. На его глазах в лоб Ленькиной машины вошел трассер, но никаких видимых последствий это не принесло.

– Чушь какая-то… – произнес он вслух, не понимая.

Несколько деревьев упало, и с опушки буквально выпрыгнули сразу несколько танков, чуть не через каждые пять метров.

– «Стюарты»! – завопил «третий».

Нет, ну надо же, глазастый какой. Все, теперь пошло месилово. Охренели совсем, чего из леса вылезли? И в лоб на «восемьдесят пятых»… Жить надоело? Или…

– Первый! – Борис с азартом ухватился за гарнитуру полковой связи. – Они нас за «Жу-жу» приняли!

Их тряхнуло еще раз, и теперь здорово. Была бы башня, заклинило бы как пить дать. Нет, точно приняли за «семьдесят шестых», почти не бронированных, потому и полезли, чтобы числом смять, раз не вышло из импровизированной засады сжечь первым залпом половину полка. Потому и поперли на рожон, чтобы их пукалки могли СУ-76 истыкать, как швейные машинки. «Стюарт» хоть и дерьмо как легкий танк, особенно по стандартам конца сорок четвертого, но свое дело знает туго.

Нет, противника было меньше, чем поначалу показалось с перепугу, – рота, наверное, значит, семнадцать штук. Снова не к месту вспомнился тот журналист – вот что значит обида. Хотя какая только чушь не приходит в голову, когда дерешься. Если кто-то предполагает, что человек думает словами и на родном языке, он ошибается. Человек думает образами, которые становятся тем отрывистее, чем выше скорость мышления, подстегнутая опасностью или чем-нибудь таким же возбуждающим. Поэтому среди обрывков картин и символов – «движение вправо, трасса, снаряд» – может вклиниться и что-нибудь, имеющее к текущему моменту куда меньшее отношение.

Роту они сожгли за десять минут.

Все-таки он был, пожалуй, неправ в своем предположении. Что СУ-85 не похожа на СУ-76 – это ладно. Что-то общее в них все равно есть, а строго спрашивать с никогда не видевших ни ту ни другую было глупо. Вряд ли ребята так же хорошо учили силуэты русских танков и самоходных орудий, как зазубривали их наши танкисты.

Но это было не главное. Скорее всего, это действительно была разведка дивизии, зажатая между уже глубоко продвинувшимися частями и практически не имевшая шансов ни при каком раскладе. Деваться им было некуда, советские бригады шли теперь в прорыв одна за другой. Странно, что они не сдались, пока могли…

Американцам так и не удалось сблизиться с самоходками до таких дистанций, чтобы их пушки могли пробить борта «сушек», а вращающиеся башни полноценных танков стали решающим фактором маневренного боя. Назад им тоже отойти не удалось, поскольку Батя погнал полк вперед, и пятящиеся танки с не слишком толстой броней «восьмидесятипятка» наживляла с полутора километров. Как там… «Наши гнали татар сорок верст…»

В Ленькином экипаже, кстати, был татарин. Это он их тогда спас, когда чертов «хетцер» сжег две «тридцатьчетверки» на его глазах и чуть не убил его самого.

Встали. Открыли люки. Очень легко все получилось, даже нехорошее чувство осталось где-то в глубине груди. Сколько экипаж в «стюарте»? Хотя глупо думать, что раз ты остался жив, то, значит, все легко обошлось. В первой батарее погиб водила, которому крупный кусок стали, отколовшийся с внутренней стороны брони при попадании, воткнулся в глаз и достал, видимо, кончиком до мозга. Четверо были ранены, все легко, у трех машин разбило катки, хотя ремонту они подлежали – если удастся эвакуировать.

Майор связался с ремвзводом, те обещали прислать «Силу» – старый танк без башни, служивший в полку тягачом. На него ссылали потерявшие машины экипажи, пока не получали пополнение техникой – новой или восстановленной, без разницы.

Так что опять почти ополовинило полк – за минуты, как это и бывает обычно. Выгружается такая часть из эшелона, все довольные, что на фронт попали, теперь кормить будут. И тут рев, крики, все взрывается… Поднимаешь лицо из лужи – половины полка как не бывало. Знаем, проходили. Но смелые ребята все же. И дурные…

Жалко. Пообрывать бы ноги тому дураку, который все это затеял. А отдуваются за него фронтовики. Дядя в высоком цилиндре или в кое-какой другой форме, которую на всякий случай даже представлять себе не хочется, сидит где-то далеко и умно рассуждает над политическими тонкостями. И ему не приходит в голову понюхать, как пахнет самоходка, в которой заживо сгорели четыре человека, из которых один был твоим одноклассником по училищу, а второй земляком.

Борису было немного неловко перед собой. Когда поднялась бешеная стрельба и вокруг заныло летящим железом, первым его движением было закрыть Леньку. Закрыть собой, броней своей машины, чтобы парень уцелел. И только через секунду вспомнилось, что в его собственной самоходке сидят еще три человека, у каждого из которых есть ждущая его семья, которой плевать, за кого их собственный брат или сын погиб. Хотя у заряжающего семьи уже, кажется, нет – все погибли…

Вот так и прошел для полка первый день того сражения, которое, как считали несколько маршалов с погонами разного фасона, должно было решить судьбу Европы на ближайшие десятилетия. Маленький, частный кусочек войны. Свои страхи, свои порывы, терзания, у каждого собственные. Буря цыганских страстей, смерть Тибальда, душение Дездемоны… Кого это все будет волновать через десять-пятнадцать лет? Или через шестьдесят? Какое дело будет отдельно взятому человеку, живущему в мирной стране, струсил какой-то лейтенант или капитан в бою под давно заново отстроенным задрипанным городишком или не струсил и умер героем. Умер, и черт с ним, хотя вечная слава, конечно. Других забот хватает.

Разница часовых поясов с театрами военных действий не особо влияла на московские привычки облеченных властью. Заседания Ставки затягивались до трех-четырех часов утра почти каждый день. Длина линии фронта измерялась тысячами километров – от тихого сейчас Заполярья, где советские войска двигались по кромке норвежских шхер, до венгерских и югославских городков, где под благожелательным присмотром командиров неуклонно продвигающихся на запад советских армий увлеченно резали друг друга представители горячих южных народов.

Однако восемьдесят процентов всего времени самого генералиссимуса и остальных военных членов Ставки занимали лишь два района боевых действий. Оснабрюкская операция и судьба советской Эскадры открытого океана, пытающейся вырваться из Атлантики.

– Я считаю, что товарищу Левченко очень повезло, и мы должны воспользоваться удачным моментом, – заявил нарком ВМФ на вечернем заседании. – Он сумел дозаправиться и частично восполнить израсходованные боеприпасы в тот момент, когда возникла пауза в операциях британского и американского флотов, на что имелись как объективные, так и субъективные причины.

Цвет кожи лица Кузнецова был уже не просто серым, а приобрел землистый оттенок, какой бывает у людей с больной печенью. В течение последних полутора-двух недель адмирал спал по четыре часа в сутки.

– К объективным относится полный разгром американского оперативного соединения, предназначенного для перехвата нашей эскадры, а также неудачная для поисковых операций погода в Атлантике, которая ухудшается на глазах. К субъективным – растерянность и даже шок, который американцы и англичане, безусловно, испытывают от произошедшего в последние дни.

– Но нашим кораблям все же не удалось найти и уничтожить ни одного крупного конвоя, что оправдало бы риск, на который мы пошли. Так, товарищ Кузнецов? Разве вы не говорили три недели назад, да и до этого много раз, что хотели бы избежать морских боев?

– Хотел, согласен.

– Почему же не избежали?

– Я избежал. Я остался в Москве. Но адмирал Левченко принял решение, продиктованное сложившейся обстановкой, и оно оказалось верным. Ему требовалось нейтрализовать авианосец, который рано или поздно сумел бы нанести серьезные повреждения хотя бы одному из кораблей эскадры, после чего ее пришлось бы разделить. А если бы и не сумел, то, я полагаю, удержал бы с ней контакт и навел другие силы. А так, воспользовавшись ночью и использовав совершенно нестандартную тактику, Левченко это соединение разгромил, причем почти «всухую».

Самым важным для нас стало то, что почти сразу после боя он встретился с танкером и кораблем снабжения – и это, судя по всему, осталось незамеченным для противника. Британские и американские силы, находящиеся в районе действия наших кораблей, сейчас слабы и дезорганизованы, но я все же настаиваю на том, что судьбу мы испытывали достаточно. Из океана пора уходить.

Сталин молчал, задумавшись. С военной точки зрения, он признавал правоту Кузнецова – корабли уже превысили необходимый уровень риска, на который он соглашался. Да и в оперативном искусстве войны на море Верховный главнокомандующий честно считал себя не слишком разбирающимся – то ли дело армия. Так что оставалось согласиться с наркомом и разрешить кораблям, уже окупившим свою постройку, уходить на север, пока бывшие союзники не стянули силы, чтобы заняться ими по-крупному.

С другой стороны, из этой ситуации можно было извлечь некоторую выгоду, чтобы адмирал флота не думал о себе и своих моряках очень уж в розовых тонах. Контроля над ними сейчас почти нет, кто знает, что им в голову взбредет за тысячи километров от Москвы… Или нет.

Все же нет. Подумав, он решил не поднимать лишний шум и не стравливать Кузнецова с маршалами, которым на флот наплевать, лишь бы еще одна-две вражеские дивизии не добрались до Эмса. Успеется еще.

– Согласен, – наконец сказал он.

Все это время остальные в молчании прождали его решения, которое кого-то волновало, а кого-то и нет.

Николай Герасимович Кузнецов благодарно кивнул. Он все же не ожидал, что Сталин даст ему столько воли – с самого начала операции и сейчас тоже. Адмирал флота прекрасно понимал подавляющее превосходство Королевского флота, даже в его усеченном состоянии, над ударной группой Левченко. Но при этом надеялся, что набор нестандартных финтов и телодвижений, предпринимаемый эскадрой, собьет британцев с толку, даст Левченко время вывернуться.

Хорошо, что топливо приняли, закончить должны были буквально часы назад. И снаряды. После всех погонь и стрельб корабли, находящиеся на шестую часть земного радиуса от ближайшего дружественного порта, должны были чувствовать себя очень неуютно. А все хорошее имеет обыкновение заканчиваться внезапно, и «вата» наступает, когда ее совсем не ждешь. Сумели же американцы утром вчерашнего дня атаковать эскадру неожиданно, только благодаря радару их перехватили вовремя…

Так, опять уплыл мыслями. Усталость, все из-за нее.

Ставка уже обсуждала совсем другое: звучали номера армий, корпусов и дивизий – наших, американских, британских и немецких. Звучали фамилии генералов, трехзначные цифры, отражавшие суточные успехи и потери в самолетах и танках. Два фронта, на которые пришелся удар, удерживали прогибающуюся, рвущуюся линию обороны за счет введенных в бой вторых эшелонов, изматывая наступающие армии и не жалея ни боеприпасов, ни техники.

Говоров перешел в контрнаступление на ограниченном участке, сконцентрировав не слишком значительные подвижные силы в коротком, без размаха ударе, нанесенном по перерастянутым коммуникациям наступающих американских войск. Концентрация брони и артиллерии была там не столь высока, как на добивающем войска Еременко острие удара, а концентрация авиации, противотанковых средств и средств ПВО не так значительна, как на оставшихся за Эссеном рубежах.

Генералу Старикову удалось, судя по его докладу, поймать со спущенными штанами почти полную бронетанковую дивизию противника, которую за сутки привели в состояние, несовместимое с боевой деятельностью. Цифрам, указанным в сводке по полосе 8-й армии, не очень-то поверили, но член Военного Совета утверждал, что подобная танковая мясорубка, причем исполненная собственными силами фронта, еще не встречалась в его опыте в таких впечатляющих масштабах.

На утро следующего дня намечалось наступление основной ударной силы, запланированной к предстоящей операции: пяти армий 3-го Прибалтийского фронта, наносивших вспомогательный удар по всей ширине изогнутого западного фланга врага, и девяти армий 1-го Прибалтийского и 3-го Белорусского фронтов, подчиненных общему руководству Жукова, накачанных танками и артиллерией до максимально возможных пределов.

Именно поэтому первый отвлекающий удар и был нанесен в середине дня: чтобы захватить ночь, когда действия 8-й армии с приданными частями, перемещение ее в тылу наступающей вражеской группировки, ночные стычки и рев танковых моторов привлекут к себе максимальное внимание… Настолько большое внимание, что это заставит врага разворачиваться, жечь горючее, тратить время и темп на переходы и разведку этой новой, явно незначительной, но требующей ответных действий угрозы.

Пока же начиналась ночь, в которую должны были спать очень немногие люди из имеющих отношение к происходящему.

Узел 7.2

19 ноября 1944 года

Из всех военно-морских баз Британской империи, расположенных на побережьях нескольких государств, одна за другой выходили группы кораблей – уже последние. То, что происходило в течение трех дней, с семнадцатого по двадцатое ноября, превосходило всякие представления о норме. Ранее такое случалось только один раз – когда происходила высадка в Нормандии и артиллерийские корабли выстроились вдоль французского берега, перепахав его на десятки километров вглубь.

Со стороны тех, кто не был знаком с подоплекой событий, происходящее сейчас тоже оценивалось как нечто подобное. Отдельные крейсера и дивизионы эсминцев веером расходились от берегов Шотландии, Исландии и Канады, перекрывая рубежи между Фарерскими островами, Исландией и Гренландией, мысом Фарвелл и северо-западной оконечностью Ирландии, а также все другие направления, считающиеся в Адмиралтействе стратегическими.

Две мощные эскадры были направлены в Атлантику с перерывом в одни сутки. Первая состояла из трех новых линейных кораблей и двух ударных авианосцев, на нее и возлагались самые большие надежды; вторая включала в себя старые линейные корабли «Рамиллиес», «Малайя» и «Уорспайт» с четырьмя эскортными авианосцами, она должна была надежно защитить важнейший узел судоходных путей у юго-западной оконечности Ирландии.

Десятки адмиралтейских танкеров и судов снабжения, отправленных вдогонку в составе нескольких конвоев, должны были обеспечить эскадрам возможность находиться в море в течение всего времени охоты за русскими рейдерами.

Подводная лодка кригсмарине U-262 вторые сутки двигалась строго на юг от берегов Исландии, вопреки распоряжению командования подводными силами. Относительно большой боевой опыт командира и сплаванный экипаж до сих пор давали ей возможность оперировать преимущественно самостоятельно, что позволило лодке уцелеть при избиении «волчьих стай» в сорок третьем году.

Как свободный охотник, ее командир имел почти полную независимость в выборе цели и тактики. За две недели боевого похода, до того, как пришел приказ о прекращении военных действий, субмарина произвела три торпедные атаки. Причем в первом случае была атакована группа из трех небольших транспортов, шедших под охраной корвета и шлюпа вдоль исландского берега. Четыре электрические торпеды были выпущены веером в расчете поразить сразу несколько целей. Наблюдающий в перископ командир счел, что одна из них попала в небольшой транспорт, который почти мгновенно затонул. Остальные торпеды прошли мимо и взорвались, ударившись о берег.

На следующий день одной торпедой был потоплен одиночный сухогруз, оцененный в три с половиной тысячи тонн водоизмещения, а почти неделю спустя была предпринята рискованная попытка атаковать крупный конвой, направляющийся на восток. После трехторпедного залпа с большой дистанции (оказавшегося неудачным) на лодку набросились эсминцы и загнали ее на глубину.

Теперь большую часть ночного времени суток лодка шла в надводном положении. Она стремилась на юг, к дружественным Германии странам Южной Америки, до которых было еще далеко. Будучи слишком далеко от берегов, можно было почти не опасаться противолодочных самолетов берегового базирования, за исключением разве что патрульных «либерейторов». Но не слишком пока плотная сеть их пролетов и усовершенствованный «Бискайский крест» в качестве эфемерной гарантии технического превосходства давали некоторые шансы зарядить аккумуляторные батареи, не слишком часто прерываясь на аварийное погружение.

Именно при таких обстоятельствах в три часа пятьдесят минут двадцатого ноября пассивным обнаружителем радиолокационного излучения типа «Палау» был засечен работающий радар в левом кормовом секторе. Через пятнадцать минут операторы антирадара совместно со старшим офицером подводного крейсера решили, что мощность получаемого сигнала повысилась, хотя он еще не был настолько сильным, чтобы вызвать отраженный сигнал от корпуса их лодки. Была сыграна боевая тревога, вызвавшая даже приступ некоторого энтузиазма у команды – это был первый контакт за шесть дней.

– Погружение на перископную глубину. Курс прежний, ход снизить до малого. Сделать запись в вахтенном журнале. Акустической вахте – особое внимание кормовым секторам.

Обер-лейтенант цур зее, закутанный в прорезиненный плащ, в надвинутой до бровей шапке с опущенными ушами, неторопливо спустился в рубку по скоб-трапу; за ним последовали вахтенный офицер и впередсмотрящие. Рубочный люк был задраен, и через несколько минут лодка мягко скользнула вниз. Рано повзрослевший на войне юноша, давно переставший мечтать о Рыцарском кресте, совершенно реально оценивал ситуацию как бессмысленную. Шансы произвести торпедную атаку были минимальны, корабль мог пройти в пяти десятках гектометрах от него, и они его даже не заметят. Ему хотелось лишь одного: чтобы его с людьми оставили в покое…

Однако через полчаса акустик услышал очень слабые шумы винтов в том же самом секторе. Фактически это означало, что что-то двигается прямым курсом на лодку. Командир сменил шапочку на форменную белую «морскую» фуражку с измятым верхом, как всегда делал перед боем, при этом все остальные в рубке подобрались и разошлись по своим местам.

Акустик начал докладывать, и с каждой минутой ситуация становилась все более многообещающей. Боевой корабль с числом винтов более двух на скорости восемнадцать-девятнадцать узлов шел юго-юго-западным курсом, не применяя противолодочный зигзаг и не используя активное гидроакустическое оборудование.

– Руль лево тридцать, ход средний. Мы поставим его на лунную дорожку. Если повезет, то он пройдет достаточно близко от нас для торпедного залпа. Дистанция по акустическим данным?

Динамик захрипел и высказал предположение о том, что она составляет восемьдесят-девяносто гектометров, пеленг прежний.

– Еще лево двадцать, полный ход! Мы опаздываем. Носовые и кормовой аппараты приготовить, торпеды парогазовые. Поднять ночной перископ, боцмана на горизонтальные рули.

Офицеры лодки коротко обсудили свои шансы и вообще вопрос необходимости этой атаки. Сошлись, впрочем, на том, что стоит попробовать – если уж так идет карта и если не будет риска.

Ночной широколинзовый перископ был поднят из воды и на считаные секунды лег в ложбинку между волнами – за это время командир успел внимательно осмотреть кормовые сектора.

– Ничего. Акустик?

– Акустический пеленг смещается на левый борт! Это крупный боевой корабль! Дистанция уменьшается.

Еще несколько минут прошли в абсолютной тишине. На панели вычислителя торпедной стрельбы одна за другой зажглись зеленые лампочки заряженных торпедных аппаратов – четыре на носовую группу и одна на кормовой аппарат. Торпеды для носовой были последние.

– Поднять перископ! – Согнувшись в три погибели, щуплый командир лодки провернулся на вращающейся перископной площадке, и речь его приобрела скорость и четкость автомата: – Так держать! Ход малый! Дистанция сорок три, курс цели двести десять, скорость восемнадцать-девятнадцать узлов. Три наклонные, близко расположенные трубы, две мачты, ракурс две четверти, форштевень прямой! Опустить перископ! Данные ввести в автомат стрельбы, торпедный треугольник рассчитать! Первый, второй, третий и четвертый торпедные аппараты – товсь! Двигателям – стоп! Руль лево на борт! Он наш!

– Хельмут, это «графство»![149]

– Берем его! С нами Бог!

– Торпедный треугольник рассчитан! Данные к торпедам поданы!

– Стреляем носовыми аппаратами, угол растворения два градуса, интервал между выпуском торпед шесть секунд; последовательность: первый, третий, второй, четвертый, глубина хода торпед полтора метра. Коррекция! Перископ поднять! Он на дорожке, дистанция тринадцать! Перископ опустить! До залпа?

– Десять секунд! Восемь, семь, шесть, пять! Ручной контроль выпуска торпед! Две, одна… Первая торпеда пошла!

Лодка шла вперед малым ходом, и все явственно почувствовали благословенный мягкий толчок, сопровождавший пуск торпеды. Матрос на секундомере пустил отсчет, и через шесть секунд, сразу после пуска второй, в носовые дифферентировочные цистерны начали принимать воду, чтобы компенсировать вес торпед и не выскочить на поверхность.

– Торпеда из второго аппарата вышла!

Пауза, все застыли в напряженных позах.

– Торпеда из четвертого аппарата вышла! Двадцать секунд от пуска первой!

– Мы не можем промахнуться, до попадания сорок секунд. Тишина в отсеках!

Снова пауза, только сердце у каждого колотится в ребра так, что могут услышать на поверхности.

– Сорок пять секунд, первая торпеда мимо… Пятьдесят… Пятьдесят пять, вторая торпеда мимо…

– Дерьмо!

– Молчать всем! Слу… Попали!!!

Лодку тряхнуло, из-под воды донесся тяжелый глухой рокот, словно по корпусу ритмично били мягкой кувалдой.

– Минута ровно! Минута две, четыре, шесть… Есть вторая!!!

На этот раз субмарину качнуло так, что люди с трудом удержались на ногах, а карандаши, подпрыгнув на столе, полетели на пол.

– Перископ!.. Мой бог, вы только поглядите!

Одна из выпущенных торпед попала крейсеру прямо под среднюю трубу, другая угодила между кормовыми артиллерийскими башнями, и боеприпасы в их погребах детонировали, вышвырнув к небу переливающийся оттенками оранжевого и черного, заворачивающийся внутрь себя огненный столб. В течение следующих секунд произошло еще несколько взрывов в кормовой части корабля, расшвыривающих в стороны изорванные в клочья детали стальных конструкций, и крейсер начал буквально проваливаться в воду, задирая форштевень к небу.

– Всплываем. Автоматчиков на мостик! Пойдемте, господа, поближе, рассмотрим мою несостоявшуюся висюльку. Хенке, будьте любезны, захватите с собой фотокамеру.

В балластные цистерны подали сжатый воздух, и подводная лодка всплыла в километре с небольшим от гибнущего корабля, ярко освещенного пожарами и пылающей на воде нефтью. Офицеры поднялись на мостик и устроили овацию своему командиру – уже никому не нужная по политическим причинам атака была проведена безукоризненно.

– Будем подбирать кого-нибудь?

– Зачем?

– Ну, узнаем название корабля… и вообще…

– Попробуем сами догадаться. Ну-с, это явно не «Лондон»: надстройка маленькая; это также не «Норфолк» и не «Девоншир»: у тех третья башня снята. Кто остается?

– «Бервик», «Камберленд», «Кент»…

– «Саффолк» и «Сассекс». Ну что ж, один из них стал восьмым тяжелым крейсером лайми[150], потопленным в этой войне, и первым на счету кригсмарине. Хотя и слишком поздно. Поздравляю, господа, мы все отлично поработали.

Лодка совершила полную циркуляцию вокруг погружающегося в воду горящего крейсера, засняв его последние минуты со всех сторон, и продолжила свое движение на юг. Позади еще четверть часа стояло зарево, а затем темнота снова стала непроницаемой.

В только что сформированной цепи британских крейсеров, перекрывающих Атлантику к северу от Ньюфаундленда, образовалась брешь, но об этом еще никто не знал – условия радиосвязи были плохими, и еще в течение следующих восьми часов после несостоявшегося утреннего сеанса невыход «Сассекса» на связь расценивали как следствие надвигающегося с севера урагана.

Много позже выяснилось, что именно в эти часы в образовавшийся девяностомильный промежуток между «Белфастом» и «Аяксом» прошли три корабля русской эскадры.

Развернутая веером завеса из крупных крейсеров – все, кого успели стянуть сюда из разных баз или из охранения развернутых со своих маршрутов, а то и брошенных на произвол судьбы конвоев, – должна была засечь русских, определить направление их движения, повиснуть у них на хвосте, не давая уклониться от боя со спешащим к юго-западу флотом метрополии под командованием адмирала Мура. Три линкора типа «Кинг Джордж V», с флагом командующего флотом на «Дюк оф Йорк», составляли сильнейшую с начала войны эскадру: британское командование было полно решимости покончить с зарвавшимися русскими линкорами, подтвердив свое трехсотлетнее право на владение Атлантикой.

Линейные корабли прикрывались авианосцем «Индефатигебл» и только что присоединившимся к нему «Формидеблом», перешедшим из Гибралтара, а также тремя крейсерами, включая тяжелый «Девоншир», и девятью эсминцами. Еще два легких крейсера покинули соединение после выхода из района максимальной активности субмарин – они были более нужны для срочной проводки конвоев в британские порты.

Корабли эскадры, на которой каждый матрос знал, что им предстоит насмерть драться с двумя линкорами типа «Советский Союз», пытающимися изолировать их родину от западного союзника, дозаправились у Фарер, чтобы иметь полный запас топлива к началу охоты. Но никакой информации от спускающихся к югу крейсеров не было, и это заставляло Мура нервничать.

Он надеялся обнаружить русских до того, как погода испортится окончательно, что позволило бы ему атаковать их с большой дистанции силами двух авианосцев. После полного исчерпания их возможностей флот метрополии должен был бросить себя на чашу весов, сделав ставку на выучку британских артиллеристов и бесспорное преимущество своих артиллерийских радаров. Зная, какими потерями закончилась бесплодная атака «Беннингтона», про себя адмирал приготовился к тому, что экипажи большей части «эвенджеров» можно заранее списать со счетов. Но ужас этого решения, от которого хотелось выть, был неизбежен: ему требовалось хотя бы несколько торпедных попаданий, чтобы снизить скорость русских.

В эти два дня во всей громадной эскадре не было ни одного атеиста. Когда пятнадцать тысяч человек в той или иной форме одновременно думают о смерти, это создает потрясающее ощущение – напряжение чувствовалось кожей, а имя «Худ» повторялось сотни раз в день в каждом помещении каждого корабля. Гибель этого бронированного гиганта, любимца нации, была наибольшим потрясением для Британии за всю войну, и каждый думал, не будет ли он следующим.

Линейные корабли шли строем кильватера за завесой эсминцев и крейсеров, на обоих флангах соединения находились авианосцы, осуществляющие силами своих авиагрупп непрерывный круговой поиск на триста миль и противолодочное патрулирование. «Файерфлаи» и вооруженные глубинными бомбами «эвенджеры» взлетали и садились каждые десять минут, прочесывая океан.

Для «Индефатигебла» это был первый настоящий боевой поход, и нервозность, царившая на нем, усиливалась многочисленными проблемами, с которыми сталкивался экипаж. Молодой летчик истребительного патруля на «сифайре» неточно рассчитал скорость своего самолета при посадке, проскочил посадочные тросы в кормовой части авианосца и ударился о полетную палубу с такой силой, что одна из стоек шасси переломилась, швырнув закрутившийся волчком трехтонный истребитель за борт. Оптимизма экипажу это явно не прибавило.

Адмиралу доложили о произошедшем инциденте, но он даже не изъявил своего неудовольствия командиру авианосца по поводу гибели летчика и машины: это не имело сейчас никакого значения.

Больше всего его занимал вопрос, равны ли по силам три «Кинг Джорджа» двум «Советским Союзам». По поводу этого у него были очень большие сомнения. Его линейные корабли, в отличие от русских, имели опыт артиллерийских боев, и на них имелись артиллерийские радары новейших модификаций хорошо себя зарекомендовавших типов 281 и 279. Про себя Мур вознес благодарственную молитву Господу за то, что «союзникам» так и не были поставлены современные радарные системы. Гидроакустику русские получили в обмен на золото, немедленно ушедшее в США, и эта глупость теперь могла стоить жизни сотням подводников Королевского флота.

Он вспомнил, как погиб «Эдинбург» с партией проклятого золота в артиллерийских погребах, который русские эсминцы оставили прямо перед атакой германских кораблей, и решил, что за это они ему заплатят отдельно.

Каждые шесть часов в адмиральском салоне линейного корабля «Дюк оф Йорк» собирался полный состав оперативного штаба флота, формируя цельную картину происходящей на просторах Атлантики драмы. Десятки поисковых групп прочесывали океан, перекликаясь между собой, и их частый гребень неминуемо должен был захватить русскую эскадру. Несколько входивших в состав разных конвоев эскортных авианосцев были оттянуты с возможного пути движения рейдеров. Их маленькие авиагруппы сейчас ничего не значили для кораблей противника, прикрытых набитым истребителями легким авианосцем. А шестнадцатиузловая скорость делала эскортники желанной добычей – еще более легкой, чем «Беннингтон», название которого произносили с ужасом.

Второй после «Глориеса» в 1940 году случай потопления авианосца артогнем надводного корабля вызвал широкий резонанс в обоих адмиралтействах и здорово напугал авианосных адмиралов, уже взявших в привычку свысока смотреть на старую линкорную школу, которую они называли «черными сапогами». Говорят, что что-то нехорошее было у американцев в ходе только что блистательно завершившейся титанической битвы за обладание Филиппинами, но никакой достоверной информации по этому поводу не имелось.

Британское Адмиралтейство в резкой форме потребовало у американцев задействовать находящиеся в Атлантике два больших крейсера типа «Аляска». Те ответили категорическим отказом и согласились выслать в море лишь несколько оперативных групп, состоящих из немногочисленных легких крейсеров и эсминцев, взяв на себя зону патрулирования западнее сорокового меридиана.

Совокупность их официальных сообщений и информация от собственных разведывательных источников британской короны в США не могла составить цельную картину происходящего сейчас на другой стороне планеты, но было ясно, что сложившийся почти вплотную к Японии гигантский нарыв эскалации военно-морских сил прорвался, судя по объему задействованных средств, страшной мясорубкой. Конечно, исход ее был практически предопределен заранее, но он неожиданно оказался весьма тяжел для обеих сторон.

Пауза после последнего сообщения о контакте с русскими затянулась, и каждый час район их возможного местонахождения все более расширялся, обесценивая полученную ранее информацию. Пилоты «файерфлаев» с «Индефатигебла» и «эвенджеров» с обоих авианосцев выматывались, сводя перерывы между полетами к минимуму, но русские пропали и теоретически уже могли быть где угодно – от Гудзонова пролива до Гибралтара. Фактически же они, несомненно, продвигались к северу, осознав, что зашли в своем проявлении храбрости слишком далеко.

Для них оставалось два пути – через Датский пролив, вплотную к паковым льдам, и через Фарерский. Первый путь имел то преимущество, что позволял максимально отдалиться от британских баз, игнорируя возможность боя с силами, базирующимися на порты Канады и самой Исландии. Пролив, однако, был узок, и пройти его, оставшись не обнаруженным, к сорок четвертому году стало почти невозможно – занятая американскими войсками Исландия была напичкана радиолокационными станциями. Другой путь – через широкий Фарерский пролив – пролегал ближе к Британским островам и гораздо плотнее прикрывался авиацией.

Попытавшись поставить себя на место русского адмирала, Мур так и не сумел прийти к какому-либо решению. Последний контакт, по данным радиопеленгации, находился на одинаковом расстоянии от обоих проливов, но были сомнения даже в его достоверности.

Еще одной отправной точкой стал перехват легким крейсером «Орион» русского вспомогательного крейсера к югу от Азорских островов вечером девятнадцатого ноября. Сухогруз водоизмещением в шесть тысяч тонн шел под голландским флагом и в балласте, а на запрос кода дал совершенно верный ответ, но у командира «Ориона» наличие одиночного судна воюющей державы в опасном районе все равно вызвало смутные подозрения.

В ответ на предупредительный выстрел и требование лечь в дрейф «голландцы» немедленно подчинились. Матросы в экзотической форме с широкими воротниками махали руками от установленных на баке и юте спаренных зенитных пулеметов – большинство голландских торговцев имели легкое вооружение с расчетами из личного состава Голландского королевского флота.

Именно эти матросы в упор расстреляли шлюпки с досмотровой партией, подошедшие к их борту. Сухогруз дал полный ход и пошел на таран, нацеливаясь прямо в центр корпуса «Ориона». Одновременно были сброшены фальшивые щиты на носовой надстройке, освободив скрывающиеся за ними две пятидюймовки, немедленно открывшие беглый огонь по идущему малым ходом всего в четырех кабельтовых крейсеру. На место торгового флага Голландии взлетел сияющий белый флаг с синей полосой по нижней кромке и алыми пятнами русских эмблем, вызвав припадок бешенства у англичан.

Давший полный ход легкий крейсер уклонился от тарана, открыв огонь главным калибром всего на пару минут позже русского. Расчеты «бофорсов» хлестнули по надстройкам пушечными очередями, посыпались стекла. На таком расстоянии промахнуться было невозможно, и корпус сухогруза уже после второго залпа окутался пламенем разрастающихся пожаров.

Сопротивление капера было подавлено быстро и с максимальной жестокостью. Один за другим рвущиеся в его надстройках шестидюймовые фугасные снаряды «Ориона» выбивали из бушующего пламени куски металла, проламывая борт, как бьющий без перерыва громадный молот Тора. А расчеты многоствольных зенитных автоматов не выпускали свою цель из прицелов ни на секунду, выкашивая тех, кто пытался вырваться из этого ада, – нарушивший правила войны на море ставил себя вне закона.

Пылающее судно остановилось, кренясь на правый борт, и англичане прекратили огонь. Снова снизив ход до малого, «Орион» развернулся кормой к ветру, что позволило аварийным партиям протянуть рукава максимально близко к очагам пожаров на верхней палубе. Вельбот и катер были изрешечены осколками нескольких разорвавшихся в надстройках на миделе снарядов, а спущенный разъездной ял с морскими пехотинцами опоздал – пленных не было.

Сухогруз затонул очень быстро, оставив на поверхности большое рваное пятно солярового масла, переливающегося по краям радужными бликами. Из плавающих в солярке грязных обломков много информации извлечь не удалось: несколько разодранных пробковых кругов имели надписи на голландском языке с названием реально существующего торгового судна, а на всплывших металлических бочках из-под масла не было ни одной славянской литеры.

В принципе, если бы не поднятый корсаром в бою военно-морской флаг, определить его национальность было бы невозможно. Он мог быть немцем и даже японцем! Еще уцелевшие вспомогательные крейсера этих стран давно уже не рисковали подходить так близко к берегам, – хотя чем черт не шутит, – но русский…

В общем, срочная радиограмма с «Ориона» была воспринята со всей возможной серьезностью: до сих пор все действия русского флота были четкими и почти безошибочными, и их профессионализм не мог не вызывать уважения. Хотя, конечно, это не имело никакого значения по сравнению с оскорблением, нанесенным британской короне предавшим ее союзником.

И еще, ошибкой русских было само то, что они посмели выйти в океан.

* * *

Слово «предательство» вообще является чрезвычайно интересным термином с точки зрения психологии. Существует некий принцип, широко используемый человеческим мозгом для создания себе максимально комфортных условий, что является важным фактором выживания. Мучающийся совестью человек напряжен, рассеян, не готов к активным действиям, его реакция и способность к адекватному ответу на внешнее воздействие серьезно понижаются. Поэтому уровень контроля, стоящий за сознанием, формулирует для себя очень удобную схему: «Другие люди поступают плохо потому, что они плохие, а я – потому, что так неудачно сложились обстоятельства».

Разницу между интенсивностью возбуждения в зонах коры головного мозга, которые можно условно назвать «ай, как мне стыдно!» и «сами виноваты, нечего было!..», с некоторых пор стало принято называть этой самой совестью. Маленькое, черное и очень мешает жить.

Накал развернувшихся на севере Германии боев в значительной мере объяснялся тем, что большая часть вовлеченных в бойню людей считали себя правыми. Те, у кого с чувством правоты было похуже, имели проблемы.

Новые союзники не настолько повысили ударную мощь бывшего Третьего рейха, насколько это можно было от них ожидать. Их действия, обусловленные какими-то идеалистическими понятиями, нередко вызывали почти суеверный ужас германского генералитета, как всегда пугает чужая, не подчиняющаяся норме логика. Уцелевшие части гитлеровских сателлитов, все еще оставшихся верными своим прежним хозяевам, вроде хорватов и получивших оружие Hilfsfreiwilligers, то есть русских волонтеров Освободительной армии, были с удовольствием использованы в качестве смазки для траков русских танков, лавиной катящихся на запад.

В то же время мелкие добровольческие подразделения тех стран, которые официально считались оккупированными Рейхом, были разоружены и препровождены за решетки фильтрационных лагерей. Эта судьба постигла, в частности, бельгийскую добровольческую роту, которая, в отличие от датской, разбежавшейся еще на вокзале перед отправкой, сумела добраться до фронта.

Германские части дрались с полным напряжением сил, в том числе и те, которые перебросили с Западного фронта, в то время как немецкие солдаты, попавшие в плен за полгода, прошедшие после высадки в Нормандии, продолжали сидеть за колючей проволокой вместе с теми, кто был пленен еще в ходе Африканской кампании. Если бы их освободили и дали в руки оружие…

Впрочем, да, тут могли быть варианты. Просидевшие в лагерях солдаты не питали, что объяснимо, большой любви к своим недавним тюремщикам, а те, в свою очередь, не испытывали к ним большого доверия. В стане новых союзников было немало проблем на расовой и этнической почве. Каково, например, белокурому рыцарю СС отдавать честь британскому офицеру с синей звездой Давида на правом плече? И ладно еще это. Солдаты Палестинской бригады, сплошь бывшие самыми классическими евреями, любили выдернуть из рядов пленных какого-нибудь немчика и заставить его вытирать своей формой пыль с дороги, а их офицеры в это не вмешивались.

Несколько произошедших эпизодов оставления расположения части, стоявшей в глубоком тылу, были соотнесены по времени с внезапными и безвременными смертями германских офицеров и чиновников в близлежащих городах, причем по достаточно одинаковой схеме. Скандалов не возникало, в конце концов это были всего лишь немцы, но британское командование начало железной рукой укреплять пошатнувшуюся дисциплину. Немногочисленные попытки открытого мятежа в германских частях были задавлены в зародыше.

Похожие, хотя и менее радикальные, проблемы имелись с польскими, чешскими и норвежскими частями, любившими втихомолку подставить немецкого соседа. И все это не прибавляло стойкости войскам в масштабе фронтовых операций.

* * *

– Я не понимаю, какого черта нас держат в неведении о происходящем!..

Ганс-Ульрих Красовски шел на головной машине колонны, уставленной антеннами почти как рождественская елка. Теперь он был командиром переформированного за счет разбитых частей танкового полка – важнейшей и почти единственной ударной силы для потрепанной в неудавшемся контрнаступлении, сменившей свое название и номер бывшей дивизии СС.

– Ну подумайте: если дивизию и вообще армию все же задействовали, то, значит, командование в замысел и детали наступления посвящено, так?

– Вероятно…

Старый знакомый, британский майор, который уже не выглядел так по-дурацки, да и вел себя нормально (видимо, из-за усталости), расслабленно мотал головой, раскачиваясь вместе с танком на еще не слишком разбитой дороге.

– Тогда почему не держат в курсе меня? Вас? Какой в этом смысл? Маршрут движения, опознавательные сигналы для своей авиации, сроки выхода к рубежу, и все! А командирам рот и взводов нельзя говорить и этого! Неужели боятся, что я выдам план русским? Которые спустятся за ним на парашюте, а потом на нем же и улетят… Ерунда. Нам просто не доверяют по определению. Немец – значит, доверять ему нельзя. Я делаю правильные выводы, герр майор?

– Правильные…

– У-у-у, да вы совсем расклеились. Коньячку?

– Не откажусь.

Майор присосался к микроскопической изогнутой фляжечке с выдавленным охотничьим сюжетом на выпуклой стороне.

– Danke. Неплохо.

– Держитесь, герр майор. Еще пара часов, и мы сольемся в экстазе с русским железом.

– Очень тяжелый марш.

– Согласен. Тяжелый, длинный и не особо мне понятный. Почему, черт подери, мне не говорят, на кого нас бросают! Одиннадцатого, когда мы с вами напоролись, никто не знал ничего. Три дня назад нам соизволили дать какую-то информацию, но только после того, как целая американская дивизия начала проситься на наше место во втором эшелоне. И, кстати, после того, как она это место получила. Помните денек? Холм…

– Да уж, такое не забывают…

Полк, тогда почти полного состава – даже с ротой «королевских тигров», даже с командирскими танками по штату, – прошел русские позиции, додавливая очаги сопротивления, окруженные дымящими машинами заокеанской постройки. За все это время, кстати, новоиспеченный Oberstleutnant (то есть подполковник, поскольку они теперь были уже как бы не СС) не видел ни одного английского танка, даже в английских же танковых частях. Половину дня полк провел в бою, медленно перемещаясь вместе с пехотой вдоль перепаханных русских позиций. Потерь почти не было, от русских мало что уже оставалось, но американской дивизии действительно досталось здорово, ее отвели назад после первых же суток.

Что же касается сказанного майором «такого не забывают», оба имели в виду одно и то же. Под конец дня, когда фронт ушел далеко и снаряды до бывшего первого рубежа обороны русских уже не долетали, они остановились, въехав на один из пологих холмов, с которого открывался хороший обзор во все стороны. Открыв люки, экипаж его танка, держа перед собой оружие, разглядывал дымящееся поле боя – гиперреалистичный натюрморт страдающего садистскими комплексами художника. Пехотинцы методичной трусцой прочесывали траншеи, изредка постреливали, проверяя тела убитых русских. Других часто и не надо было хоронить, настолько их глубоко засыпало в обвалившихся внутрь окопах.

Присевший на корточки около застывшего выгоревшего «стюарта» рослый, с нагловатыми повадками унтер (Ганс-Ульрих его уже давно знал, он тоже воевал года три) помахал им призывно рукой: идите, мол, не пожалеете. Еще несколько солдат тоже остановились рядом с унтером, обернулись на них. Танкисты из его экипажа, уже вылезшие на броню, разминая кости, посмотрели на своего командира вопросительно. Кивком Ганс-Ульрих отпустил их, сам продолжая разглядывать в бинокль местность вокруг.

Через минуту ему засвистели уже его собственные солдаты, замахали руками, и тогда любопытство победило, и он подошел, вместе с англичанином.

Танк стоял над более или менее целым участком траншеи – с задранной пушкой, как будто его остановили в прыжке. Его корпус нависал над скорчившимися на дне траншеи телами в изодранной пулями и осколками одежде. Сначала он не понял, что здесь такого, но потом увидел. Большинство убитых русских солдат были в шинелях или стеганых куртках, похожих на японские доспехи, из них бурыми клоками торчала засохшая вата. Но между ними, вытянувшись, лежали двое в одних гимнастерках, с абсолютно спокойными лицами, с закрытыми глазами, как будто спят. Длинный небритый мужик в капитанских погонах и девушка, тоже военная.

Он знал, конечно, что у русских воюют женщины, нескольких он даже видел в свою первую кампанию, но эта была не такой, как остальные. Среднего роста, с очень правильными чертами лица, она улыбалась застывшей улыбкой. Вместо не удивившей бы его санитарной сумки она держала одной рукой винтовку с привинченным диоптром, да еще и с примкнутым штыком.

Унтер, упершись в ее локоть каблуком, вывернул винтовку из мертвых рук, внимательно осмотрел и протянул молодому подполковнику. На отполированном деревянном прикладе рельефно выделялся короткий ряд свежих зарубок, едва наживленных чуть глубже грунтовки. Снайперша. Понятно тогда, почему она не стала их дожидаться.

Вернув винтовку унтеру, Ганс-Ульрих мрачно смотрел, как солдаты ворочают ее тело и тело убитого капитана, шарят по карманам. «Нашел», – сказал один из пехотинцев и оттянул расстегнутый им ворот гимнастерки на шее убитой девушки. Британец открыл было рот, но не успел ничего сказать: солдат обнажил ее до плеча. В надключичной ямке багровел сине-черный круг входного отверстия, впившиеся порошинки просвечивали сквозь белую кожу.

Капитан застрелил ее в упор, когда она открыла плечо, так, чтобы не было никаких следов выстрела, чтобы не испортить ее красоты. И все это время девушка улыбалась. Потом он застегнул крючки на ее воротнике, сел рядом с ней и выстрелил в себя. По-солдатски, в сердце.

Унтер отомкнул магазин винтовки, передернул затвор. Пусто. Взял из руки капитана среднего размера пистолет, нечастый среди пехотных офицеров ТТ – тот тоже был пустым.

Ганс-Ульрих повернулся к майору, который смотрел прямо на него. Лицо у англичанина было серое.

– Поняли? – спросил он майора.

Тот, не сказав ни слова, повернулся и пошел обратно к танку, сутулясь.

Теперь они вспоминали это заново, и каждый запрятывал свои мысли как можно глубже в памяти, чтобы они могли вылезти из своих могил лишь в самые темные ночи, уже в глубокой старости, когда грань между прошлым и настоящим начинает стираться. Они оба надеялись дожить до восьмидесяти с лишним лет, но это был первый раз, когда обоим в голову пришла одна и та же простая мысль: все это может закончиться совсем не так однозначно, как они предполагают.

Эндшпиль

Узел 7.3

19 ноября 1944 года

Боевая тревога по британской эскадре была объявлена ровно с восходом солнца. К этому времени горизонт уже был полностью затянут темными тучами, и авиагруппы авианосцев наслаждались безопасностью. Всего час спустя двухмоторная летающая лодка «Каталина» из базирующейся на Исландию канадской эскадрильи передала сообщение о приближении русских кораблей к центральной части Датского пролива. Непосредственно после этой передачи связь с «Каталиной» прервалась, и относительно ее судьбы ни у кого никаких сомнений не было.

Мур считал, что им здорово повезло в том, что он все же решился не спускаться от Фарер далеко на юг, а, наоборот, поднялся к Полярному кругу. Он считал, что русским некуда деваться. Никаких фактов, свидетельствующих в пользу какого-либо из решений, принятых русским адмиралом, не имелось – ни для Датского, ни для Фарерского проливов. Но пропавший «Сассекс» был ближе к Исландии, и адмирал склонился в пользу этой версии.

Невидимый ореол страха, окутывавший корабли, перемещающиеся по океану, оставляя за собой пустое пространство и не оставляя свидетелей, усиливался с каждым прожитым ими днем. Чудо еще, что «Каталина» в такую погоду, когда полеты были сведены почти к нулю, и за такой короткий световой день сумела их засечь на приличном расстоянии от выхода из пролива, сообщив четкие, математически правильные данные о противнике.

Привидения не способны противостоять четырнадцатидюймовым бронебойным снарядам. Им придется заплатить кровью по человеческим законам, где логика и техника имеют большее значение, чем ирреальные способности к невидимости и невероятный, необъяснимый уровень везения.

Может, это обратное движение маятника – после неожиданных, странных поражений в Русско-японской войне, превративших уважаемую морскую державу в посмешище? Как та случайность, когда Того остался единственным не пострадавшим офицером на открытом мостике «Микасы», японского флагмана. Или когда пробивший башню «Фудзи» двенадцатидюймовый бронебойный снаряд, воспламенив кордит, перебил осколками пожарную магистраль, и пламя смертельно опасного пожара было залито хлынувшей под напором водой. Или когда другой снаряд, попавший в котлы броненосного «Идзумо», просто не взорвался…

Каждый такой эпизод не был уникальным в военно-морской истории и не нес в себе ничего сверхъестественного. Просто комбинация случайностей, только почему-то раз за разом склонявшихся в одну сторону. Теперь, получается, в другую… Понятно, что авианосец с парой легких крейсеров вряд ли способен отбиться от перехватившего их быстроходного линейного корабля. И понятно, что несчастные канадские эсминцы не ожидали посреди Атлантики увидеть в небе над собой вражеские самолеты. Но все это вместе… Такого быть не должно, иначе люди начнут полагаться на судьбу больше, чем на разум.

Британские линкоры легли на курс перехвата, увеличив скорость до двадцати узлов. Мур намеревался дать бой на выходе из пролива, где у русских было меньше шансов уклониться от встречи с ним. Предстоящее сражение могло стать звездным часом флота метрополии либо его позором, не легче того, которое флот перенес после прорыва германских линкоров через Ла-Манш в феврале сорок второго.

– Почему? – сказал тогда Черчилль, услышав первый доклад о том, что неожиданный рывок немцам удался. И положил трубку.

Чтобы не услышать этого слова во второй раз, адмиралы Королевского флота были готовы продать душу. Мур был счастливым исключением. Он был уверен, что услышать такое ему не придется.

Был почти полдень, когда, выслушав очередную неутешительную метеосводку, адмирал отослал два своих авианосца назад к востоку – приближающийся с севера ураган превратил их из козырной карты в обузу для артиллерийских кораблей. Полеты уже не производились: официальное извещение о гибели можно было выписывать на экипажи еще до того, как самолеты попытались бы взлететь – что с исландских баз, что с палуб, что с катапульт. Разве что потом прыгать над Рейкьявиком с парашютом…

После недолгих размышлений адмирал решил не давать авианосцам в эскорт ни одного крейсера, и они ушли пугающе беззащитными, закрытые хлипкой завесой из эсминцев, которых было недостаточно даже для надежной обороны от еще встречающихся в океане нацистских подводных лодок.

В двенадцать сорок пополудни Мур выделил крейсера и эсминцы прикрытия в отдельное ударное соединение, передав его под командование контр-адмирала Гонта, держащего флаг на «Девоншире». Три крейсера с пятью эсминцами ушли к югу на двадцатипятиузловой скорости, чтобы пройти вплотную к исландскому побережью. В основе замысла лежало стремление уничтожить русский авианосец, который неизбежно отделится от остальных кораблей и уйдет южнее при появлении на сцене британских линкоров, а затем поставить противника в условия комбинированной артиллерийско-торпедной атаки с двух бортов.

К сожалению, с самого начала все пошло совершенно не так, как было запланировано. На входе в Датский пролив русских не оказалось, на радарах было чисто, и полные мучительной неизвестности сорок минут эскадра полным ходом шла вглубь вдвое суженного льдами пролива. При этом у Мура не возникло и тени сомнения в том, что он направляется прямо в лоб русским и в ближайшие же десятки минут те будут потрясены видом трех его «Кинг Джорджей», надвигающихся на них из темноты.

На сорок первой минуте русские обнаружились – уже далеко за кормой. Канадский фрегат «Ланарк» взывал о помощи, находясь под атакой пикировщиков и в прямой видимости русского соединения. Небо при этом оставалось таким же черным, и сила порывов ветра заставляла усомниться в принципиальной возможности любого самолета благополучно сесть на раскачивающуюся палубу.

Тем не менее уцелевшая шестерка русских пикирующих бомбардировщиков непрерывно прочесывала водную поверхность по курсу своей эскадры в поисках подводных лодок под перископом – это было единственной возможностью для тяжелых кораблей, не имеющих ни эскорта эсминцев, ни топлива, ни времени для противолодочного зигзага, проскочить узость пролива, не подвергшись атаке. Как только летчик или стрелок замечали любую тень под водой, Су-6 с минимальной высоты сбрасывал на нее две или четыре свои стокилограммовые бомбы, а затем пристально изучал результаты атаки.

За время, когда соединение проходило Датский пролив, бомбардировщики полтора десятка раз сбрасывали бомбы на то, что им показалось подводными лодками в перископном положении, но было ли что-то внизу на самом деле, оставалось неизвестным. Наиболее сложным делом была посадка – за последние полсуток сначала ветер и потом волнение усилились минимум вдвое, и даже наиболее опытным пилотам эскадрильи, вроде Ракова или Барского, требовалось по два, а то и три захода для посадки, от которой волосы у всех стояли дыбом.

После выхода из пролива, когда риск наткнуться на развернутую завесу из подводных лодок несколько снизился, летчики получили больше времени для отдыха между вылетами, а темпы потребления топлива уменьшились.

Нарвавшись вместо лодки на небольшой патрульный корабль, капитан Челепис навел на него находившегося рядом Чебаника, не став дожидаться остальных. С фрегатом было покончено за считаные минуты – наплевав на его десять 20-миллиметровок, два зашедших с обоих раковин Су-6 высыпали бомбы из люков на высоте не более двух сотен метров от мачт фрегата, облив на прощанье палубу своими пулеметами. Получив четыре прямых попадания и несколько близких разрывов, корабль затонул почти сразу, оборвав радиопередачу на самой трагической ноте.

Время разбираться, как русские успели проскочить, у Мура появилось, лишь когда оба британских соединения развернулись на шестнадцать румбов и, форсируя механизмы, устремились в противоположном направлении. Единственным объяснением было то, что еще на входе в пролив русские увеличили ход вдвое и, не применяя зигзаг, рванулись сквозь него напролом. Быстрая гибель попавшегося им по дороге «Ланарка» объясняла и то, как им удалось без потерь миновать позиции пяти заблаговременно развернутых в проливе американских подводных лодок.

Теперь русские снова вышли на оперативный простор, и в промежутке между Исафьордуром и Ян-Майеном могли избрать любое удобное им направление, не опасаясь никого, находясь на девяносто миль впереди британской эскадры и имея в своем распоряжении надвигавшуюся ночь. Выбранный ими путь являлся простым решением геометрической задачи, но, в отличие от Рожественского, оказавшегося в 1905 году примерно в такой же оперативной ситуации, в этот раз русские выиграли.

Произошедшее было результатом всего лишь неудачного стечения обстоятельств, но вело к тупику – Мур и Гонт находились теперь за кормой русской эскадры и должны были затратить массу топлива, чтобы нагнать ее. Вдобавок наступавшая ночь исключала помощь ударных самолетов берегового базирования, даже если предположить, что к утру (довольно теоретическому в этих широтах) погода необъяснимым образом прояснится, поскольку к этому времени русские, скорее всего, выйдут за радиус их реального действия. Тупик.

Мур в ярости расхаживал по ковру в адмиральском салоне линкора «Дюк оф Йорк», расположенном по правому борту сразу за компасной площадкой. Время от времени он бросал ненавидящие взгляды в глухо задраенный иллюминатор, за которым рычали и ухали вырывающиеся из-под борта косые вспененные валы. Напряжение от чувства приближения боя сошло на нет, и он с гневом оглядел расслабившихся офицеров своего штаба.

– Драться мы будем ночью. Ход полный. – Обведя бешеными глазами их сразу ставшие бесстрастными лица, он после короткой паузы выплюнул: – Бой навяжем на максимальной дистанции, какую будет позволять артиллерийский радар. Это сто сорок – сто пятьдесят кабельтовых. Потом сближаемся.

Ни один человек не решился проронить ни слова: все сидели или стояли, выпрямившись, как истуканы, глядя ничего не выражающими глазами прямо перед собой.

– Ни ночью ни днем им от нас не уйти. Наш радар – это козырь, которого у них в колоде нет и не будет. На такой дистанции боя калибр не столь важен. Соединению Гонта зайти им в лоб и осветить. Потом торпедная атака совместно крейсеров и эсминцев. Если не справимся сами, то через пару дней наведем на них Бонэм-Картера и устроим второй Ютланд…

При этих словах стоящий навытяжку тридцатидвухлетний лейтенант-коммандер Элксенсон, флагманский штурман штаба эскадры, ощутимо вздрогнул, почувствовав хлынувший из пор его кожи холодный пот. Его отец был артиллерийским офицером в батарее противоминного калибра «Лайона», перенес и Доггер-Банку, и Ютландскую бойню и не считал нужным скрывать от сыновей подробности пережитого кошмара. Боль в голосе отца, жесткого и сдержанного человека, в те немногие моменты, когда им удавалось упросить его рассказать о Ютланде, производила на них не меньшее впечатление, чем багровый кордитный ожог на обоих предплечьях и кистях, которыми он тогда закрыл лицо.

Мур резко обернулся на привлекшего его внимание офицера, смерив его взглядом, но тот больше не шелохнулся, глядя прямо перед собой и всем своим видом изображая мраморную статую.

– Ютланд… – Адмирал взвесил на языке так громко прозвучавшее слово. – Ютланд… Вот оно что…

Он, не отрываясь, глядел в лицо своего штурмана, с которым плавал не первый год, высоко ценя его как профессионала и фанатика своего дела, и в котором до сих пор ни разу не замечал проявлений человеческих слабостей.

– А есть ли у нас другой выход?

Среди офицеров возникло какое-то движение, словно все одновременно повели плечами, но опять ни один не рискнул произнести ни слова.

– А вот другого выхода у нас нет.

На этот раз Мур был уже спокоен, и во взгляде, который он наконец отвел от бледного, неподвижного лица лейтенант-коммандера, не было и в помине пережитого им минуту назад бешенства, оно ушло глубоко внутрь. Только после этого чувствовавший себя одиноким и незащищенным солдатом, на которого надвигается вражеский танк, флаг-штурман рискнул подумать, что разум и воля адмирала по силе воздействия равны по крайней мере шестнадцатидюймовому калибру. Накопившийся в легких воздух он выдохнул абсолютно бесшумно.

– Если мы их выпускаем, Бонэм-Картер сам с ними связываться не будет, это я лично ему прикажу. Погода… Она вряд ли улучшится, а скорее и наоборот. Если они дойдут до Мурманска, то все эти жертвы, две тысячи погибших американских моряков, наши метания – все будет зря. По большому счету это будет означать, что после потопления «Шарнхорста» год назад мы все зря ели свой хлеб и переводили топливо, за которое платили жизнями экипажи «купцов» и эсминцев…

– Они могут попасться и субмаринам наци.

– Не стоит на это особо рассчитывать. С абсолютно той же вероятностью им можем попасться и мы. Даже, пожалуй, с большей – мы еще в проливе, и нас могут атаковать даже янки, с них станется.

– Силуэт «Кинг Джорджа» уникален, спутать его с чем-то – значит совсем себя не уважать.

– Разве что с «Лондоном».

– В любом случае они предупреждены, что линкоры флота метрополии в море…

Перебрасываясь фразами, офицеры штаба расселись по креслам. Вестовые в белых перчатках принесли чай с бисквитами, мирная обстановка в салоне напоминала какой-нибудь аристократический офицерский клуб в Лондоне или Ливерпуле – основных нервных узлах морских операций. Адмирал разрешил закурить, и разговор стал еще более непринужденным.

У Элксенсона мелькнула мысль, что все вокруг свихнулись, но этого просто не могло быть, и он решил, что сам сходит с ума. Нереальность происходящего подчеркивалась темой разговора. Обсуждалась наиболее выгодная дистанция ночного боя, и в качестве «адвоката дьявола» выступал старший артиллерийский офицер линкора, фанатичный приверженец крупной артиллерии. Еще год назад его любимым коньком была разработка фантастического варианта ситуации, когда тяжелый корабль, не замеченный авиаразведкой, внезапно атакует соединение авианосцев. После потопления «Беннингтона» именно в таких условиях его авторитет возрос неизмеримо.

Неизмеримо возрос к этому моменту и авторитет генерала армии Баграмяна, оказавшегося первым из командующих фронтами, кому удалось добиться значительного успеха в медленно разгорающейся битве на просторах северо-западных земель Германии. К восьми часам вечера отдельные подвижные группы 4-й ударной армии генерала Малышева сумели внезапным рывком захватить неповрежденные мосты через Эмс – чистое золото по военным меркам. Через часы, за которые спешно собранные тыловые части американской дивизии пытались отбить переправы у держащихся за них ногтями и зубами десантников, уже вдоль северного берега реки прошла, отслаивая от Эмса, как стамеска, американскую технику и живую силу, головная бригада 3-го гвардейского мехкорпуса.

– Кто? – вопросил вдыхающий холодный трубочный дым генералиссимус стоящего навытяжку генерала.

– Полковник Кремер, командир восьмой гвардейской мехбригады.

– Где представление?

Генерал не понял, и Сталин с раздражением подумал, что даже хорошие новости ему иногда приходится выслушивать от идиотов.

– Представление к званию Героя, обещанного командиру первой части, которая пересечет коммуникации.

– Да, товарищ Сталин. Командир корпуса, наверное, представит листы после завершения операции…

– Нам придется извести много чернил на подписи к наградным листам, товарищ Сталин, но это будет самой простой частью.

Последние слова произнес Шапошников – один из немногих армейских военных, присутствовавших в последние дни на заседаниях Ставки. Ключевые фигуры – Жуков, Василевский – были в войсках.

– Да… Чернил в стране хватит. Гм… Значит, все-таки Баграмян, а не Черняховский. Интересно. Я не ожидал такого.

– Иван Христофорович в исключительно хорошем темпе разделался с противостоящими ему частями, не постеснявшись вовремя задействовать Вольского. Перед ним не оказалось крупных танковых частей, а вот Иван Данилович столкнулся с сопротивлением немецкого танкового корпуса, более устойчивого в гибкой обороне, чем американские части. Бывший «Герман Геринг». И вообще в полосе третьего Белорусского оказалось больше немецких частей, чем мы предполагали. Не знаю, можно ли в этом винить разведку – она сработала выше всяческих похвал…

Шапошников закашлялся под осуждающим взглядом Сталина, но справился с собой и добавил:

– Разведданных никогда не бывает достаточно. Что-то я не встречал в своей жизни ни одной карты, выкраденной со стола Рауса[151]. И хорошо. Потому что я бы ей не поверил. Просто так ничего достаться не может. Надо думать, как усилить одиннадцатую гвардейскую, чтобы она наконец опрокинула чертова «Геринга», а то он нам всю обедню испортит…

Он снова начал кашлять.

Сталин, сев, машинально постукивал трубкой по рукаву, задумавшись.

– Хватает ли ему противотанковых средств? – спросил он после непродолжительного молчания.

– Когда наши войска дерутся с германскими танковыми частями, противотанковых средств хватать не может.

Сталин посмотрел на Шапошникова несколько удивленно – такая формулировка ему понравилась. Открыв блокнот, он быстро записал фразу маршала, подчеркнув ее дважды.

– Усилить Черняховского. Всемерно. Пусть товарищ Жуков представит требования. Что с северо-западным фасом?

– Хуже. Ни недооценки не было, ни просчетов. Просто не хватает сил, чтобы ломать их в таком же темпе, как с востока. На голландской границе их очень хорошо поддерживают канадцы и британцы, и хотя у них недостаточно сейчас сил и средств для решительного наступления, но нашим войскам приходится тщательно беречь свои фланги. Единственным положительным фактором здесь является то, что наступающим частям приходится действовать против участка ответственности американских частей – в обороне они не так хороши, как немцы или англичане. Все перемешалось, армии толкаются и меняют зоны ответственности после каждого нашего значительного удара. На восемьдесят-сто километров южнее или севернее было бы еще хуже.

– Хороши… Сами они хороши. Чем закончился контрудар Коты? Его… удержали?

– Так сказать, пешка за качество, товарищ Сталин. Ходжес и Киан[152] списали еще одну дивизию, а Стариков потерял силы и темп. На волоске все висело. Часы решили. Часы и роты. И самое важное – истощается авиация. Потери огромны, и особенно на северо-западном фасе, где концентрация авиации вражеской возрастает с каждым днем. Действовать над полем боя становится все сложнее и сложнее.

– Никто и не говорил, что это будет легко. Но с вами, товарищ Шапошников, я согласен. Авиация на этом участке действительно заслуживает особого внимания. Спасибо за совет.

Маршал кивнул. Он был в официальной отставке с июня сорок второго, и его голос в Ставке был почти чисто совещательным, как и голоса всех остальных. Только решение самого Сталина было окончательным. Еще никому и никогда не удавалось навязать Верховному свою волю – только переубедить, причем ценой значительных усилий, напряжения и нервов. И риска: никогда не знаешь, чем может закончиться такая попытка. Но на уровне «советов», которые старому армейцу давать позволялось, можно было направить мысли Вождя в соответствующем направлении. Шапошников был одним из немногих, кому Сталин демонстрировал свое уважение, и ему вообще разрешалось больше, чем другим.

Конец дня двадцать первого ноября встречали в разных местах по-разному. Экипажи кораблей идущих в океане эскадр, продиравшихся через непогоду, лязгали зубами от холода и напряжения. Многие не спали уже вторые или третьи сутки и не ожидали, что смогут уснуть и в эту ночь.

Отстающая на несколько часовых поясов Европа полыхала орудийными вспышками, контрастно высвечивающимися на фоне чернеющего неба. В нем проносились рыжие росчерки советских и немецких реактивных снарядов, ищущих пехоту и технику. Нащупывали друг друга мечущиеся с места на место батареи, поднимались в воздух твари ночного неба – русские «ночные ведьмы» и немецкие Nachtschlacht-flieger-Verbanden[153], стервятники, слетающиеся на свет и на звук.

Еще восточнее мчались на всех парах составы, влекущие к фронту людей и оружие, чтобы напитать войну. Пятнадцать составов – одна дивизия. И назад – с превращенными в металлолом боевыми машинами, безвозвратными потерями бригад и корпусов, с санитарными поездами, за которыми в пропитавшемся кровью и гноем воздухе висел беззвучный крик. Круговорот веществ в природе, насмешка над школьными штампами.

Американцы так и не решились повторить свою недельной давности попытку массированной дневной бомбардировки. Судя по всему, эффект русского варианта «Гроссе Шлага» оказался достаточно значимым. В зоне досягаемости «крепостей» у русских не имелось никакой значимой индустрии, бомбардировка европейских городов, даже находящихся на оккупированной ими территории, их, разумеется, не трогала, а бомбить менее крупные цели было сложно. Ночным бомбардировщикам Королевских ВВС работы было больше, но и их активность большого и непосредственного влияния на развитие ситуации пока не оказывала.

В последние дни советское командование начало привлекать авиаполки глубинной ПВО к задачам тактического уровня – с жуткими клятвами не втягивать их в обычную мясорубку, беречь каждую машину, каждого летчика. Теперь они обеспечивали ПВО армейского и фронтового тыла – занятие почти по профилю.

Разнообразие встреченных неприятельских машин поражало воображение. В течение всего двух дней перелетевший из Зблева корпус, оставивший на родном поле почти весь тыл и по эскадрилье с каждого полка, встретил в воздухе и старых знакомых – немецкие «юнкерсы» с «хейнкелями», американские «бостоны» с «митчеллами» и невиданные еще летчиками «мародеры», чья живучесть и скорость стоила им немало крови.

– Какие новости для нас пушистых? – спросил командира эскадрильи Николай, его бывший ведомый, только что получивший второе звено эскадрильи. И не за особые заслуги, а традиционным путем – после вчерашней гибели прошлого командира звена.

– Никаких… Лежим, отдыхаем. Первая эскадрилья дежурит.

– А вообще какие?

– Разные. Не помнишь, кто ту «крепость» завалил тринадцатого числа?

– Э-э-э… Шалва?

– Да, верно. Я никак вспомнить не мог. Молодняк видел?

– Молодняк. – Лейтенант улыбнулся, довольный. – Это такой молодняк, который тебя зажарит без сковородки. У каждого второго по два ранения. Так что сиди и бойся.

Новости действительно были разные. Первого ноября погиб Александр Клубов, один из наиболее популярных и результативных летчиков в советской истребительной авиации, но только сейчас известие об этом достигло воюющих частей. Полк, где он был помощником командира по воздушно-стрелковой службе (16-й ГИАП, как стало известно), стали перевооружать на новую технику, и он по должности начал летать первым. Из-за отказа гидравлики Ла-7 скапотировал при посадке, убив любимого всеми человека…

Пропал из того же полка Покрышкин, переведенный неизвестно куда, пропал Алелюхин, пропал Сиротин. Дмитрий Глинка тоже было пропал, но вернулся в сентябре – выяснилось, что он просто покалечился и долго потом лечился. Но многие известные летчики исчезли совсем, и слухи про это ходили очень нехорошие.

В августе нескольких совсем уж знаменитых летчиков наградили, что было обнадеживающим знаком, но в армейских газетах продолжали печатать фотографии пропавших из частей Героев и рассказывать про них совершеннейшие сказки. «Неужели снова?» – спрашивали себя те, кого пополняющийся список таких имен начинал тревожить. Это было диким, но это было не в первый раз. Про Рычагова и Смушкевича было известно достаточно многим, а тогда, в сорок первом, большей дикости, чем расстрелять одного из лучших асов страны, просто представить было нельзя.

Сейчас было, конечно, полегче, чем в сорок первом, по крайней мере, в их части. Приказом Осипенко, командующего истребительной авиацией ПВО, каждому командиру давалась полная свобода в отношении выбора тактики боя и решения о том, вступать в него или нет. Более важным считалось сохранить подготовленных людей и технику, продемонстрировав активность в воздухе, чем влить в статистику какое-то большое число сбитых.

Утром предыдущего дня эскадрилья записала на свой счет три американских «митчелла» без единой потери, но днем в скоротечной схватке с английскими истребителями-бомбардировщиками потеряла пилота, да еще одного из лучших. После этого комэск стал осторожным, как болгарский нестинар, не приняв ни одного боя.

Единственным исключением стал все-таки сегодняшний день, когда он пятнадцать минут водил эскадрилью широкими кругами вокруг крупной группы тесно сомкнувшихся «мародеров», не зная, то ли рискнуть нарваться, то ли подождать, не караулит ли где сверху «черное звено», охотники за истребителями. Одного из «мародеров» подбила зенитка, и он отстал от своих, став легкой добычей «яков». Но остальных они проводили почти до линии фронта без единого захода. Не рискнули.

– Знаешь, что у меня сейчас главное в жизни? – спросил задумавшийся капитан.

Бывший спиногрыз посмотрел вопросительно – ну?

– Мне интересно. Я не знаю, не могу даже предположить, что будет с нами, что будет вообще. Мне еще никогда не было так интересно жить. Ты меня понимаешь?

Лейтенант подошел к командиру вплотную – выше его на полголовы, уже в плечах на ладонь. Говорить он ничего не стал. Ему было понятно вполне.

Узел 8.0

Ночь с 21 на 22 ноября 1944 года, 21:40–08:22

Ничем не примечательная вечерняя вахта на мостике ползущего по поверхности океана «Кронштадта» никогда бы не отложилась в чьей-либо памяти, если бы не случайность, оставшаяся совершенно не замеченной со стороны. Вахтенному штурману показалось, что заточка одного из карандашей могла быть и получше, и он обернулся от своего стола к столику вахтенного офицера связи с намерением попросить кусочек наждачной бумаги.

За полминуты до этого раздраженный от недосыпания и головной боли командир выругался в адрес мудаков, не могущих настроить свои паршивые ящики с битым стеклом на волну Главного морского штаба для получения очередных чрезвычайно ценных указаний. Не обратившего на это никакого внимания штурмана, не испытывающего в данный момент ничего, кроме усталости и одновременно удовольствия от выполняемой работы, вдруг как ударило – взгляд у склонившегося над таблицами частот старлея был направлен точно в спину Москаленко, и был он очень нехорошим. Связист улыбался, но эта улыбка не обещала ничего доброго, а в насмешливом выражении его лица вахтенный штурман с потрясением увидел превосходство, легкую брезгливость и знание того, что будет.

Как будто почувствовав чужой взгляд, офицер связи снова склонился над своими бумагами, мгновенно погасив на лице всю мимику. Алексей, сердце которого колотилось как сумасшедшее, почесал себе бедро и не очень ловко облокотился о стол, с которого на пол свалился длинный графитовый карандаш фабрики «Сакко и Ванцетти». От удара о линолеум палубы тонко заточенный грифель сломался у основания, и карандаш, подпрыгнув, покатился от стола.

Чертыхнувшись, Алексей со спокойным выражением лица полностью развернулся к связисту:

– Вадим, дай наждачку.

Так же спокойно старший лейтенант со скромной колодкой из двух ленточек сложил квадратик наждака вдвое и кинул из своего угла на стол штурману. Очистив карандаш и заточив его лопаточкой, тот так же кинул бумагу обратно. «Кронштадт» качало, и штурман промахнулся, не докинув тяжелый бумажный кубик на полметра. Ничего не сказав, связист нагнулся со своего места, подобрал наждак и снова наклонился над своими формами.

– Спасибо! – запоздало произнес штурман.

Но тот ничего не ответил, только головой мотнул: слышу, мол.

«Ай да связист! Ай да мышка наша серенькая!..» – подумал Алексей, сдерживая дыхание, чтобы продолжать казаться безмятежным и увлеченным любимой работой – расчетом скоростей линейного крейсера для вывода его в точку поворота у южного побережья Шпицбергена. Впервые незаметный светлоглазый старший лейтенант вызвал у него интерес, и, продолжая делать вид, что работает, то есть перекладывая линейку и транспортир с места на место и водя по кальке карандашом с сосредоточенным видом, Алексей попытался вспомнить, что вообще ему известно о связисте.

Выходило немного. Самое нормальное звание для его возраста; то есть точно возраст он, конечно, не знал, но на вид старлею было двадцать три – двадцать четыре года. На колодке – «Красная Звезда» и «За боевые заслуги», опять же «малый джентльменский набор». Говорил, что из Ленинграда, и, наверное, не врал. Вид образованный, и не дурак. В связи разбирается крепко, но впрямую за рацией не сидит, на то радисты есть, а работает больше с бумагами, выдает радистам частоты и сроки сеансов, смены частот внутриэскадренной связи; когда нет шифровальщика, шифрует и расшифровывает, что надо, и быстро.

Все время молчит. Нет, общается, когда дело, четко соблюдает субординацию. «Корректен» – вот самое подходящее слово, хотя и устаревшее. Но никогда не травит баек, не заливает, не пытается подшутить над кем-то. В шашки играет неплохо, но играть с ним неинтересно: сидит как дурак, не радуется ничему, не переживает.

Никто с ним вместе не служил, никто его нигде не встречал из их компании. В общем, «не наш»… Если поспрашивать пошире, может, кто-то чего-то знает… Но вот этого делать никак не следует. Про тебя он не думает, вот так пусть и остается. Но что ему от командира надо? Сидит, слушает… Шпион? Или все же нет?

Штурман был далеко не ребенком и вполне понимал, что это могло означать, если его предположение окажется верным.

Своего командира он, как и все остальные молодые офицеры «Кронштадта», любил, его резкость в разговоре никогда не переходила в грубость, а идеально проведенный бой в полной мере выявил все его сильные стороны. Никакого прозвища, даже логично образованного от фамилии, у Москаленко не было: едва возникнув после его назначения командиром строящегося корабля, оно быстро исчезло само собой, настолько явно оно ему не подходило.

Никто не думал, что им удастся дойти до Мурманска без единой царапины, но то, как американский авианосец поймал их прямо посреди океана, произвело на всех очень тягостное впечатление. От одного они отбились, но авианосцев у американцев и англичан очень уж много – могут быть и другие. И если среди связистов есть офицер-враг, то наверняка будут. Просто наверняка.

«Скотина, – смутно подумал Алексей, еще ниже склоняясь над исчерченной мягким карандашом картой. – Шпион фашистский. Давно тут, наверное… То-то они…»

Вспомнив о том, как «эвенджеры» атаковали их флагман со всех сторон, как ложились бомбы в кильватерную струю «Чапаева», которому хватило бы и одной, Алексей почувствовал, как его буквально мутит. После некоторых размышлений о том, что лучше бы, наверное, и не высовываться, он решил рассказать о своих догадках кому-нибудь, кто сможет принять решение, как поступить дальше.

Что самому Москаленко не следует говорить ни слова, было ясно: тот просто послал бы его подальше с такой заботой. Замполит, инструктор по партийной работе политотдела и политпропагандист, все о-очень задушевные товарищи, отпадали первыми – они больше говорили о необходимости любить партию, чем любить море, и со шпионами наверняка ни разу в жизни не сталкивались. А особый отдел с корабля сняли перед выходом… Ох, ошиблись…

Оставались три кавторанга, из которых он остановился на командире электромеханической боевой части Чурило как человеке опытном и безусловно преданном своему командиру и своему кораблю.

До конца вахты оставалось еще больше часа, за это время ничего не произошло, но, как всегда перед сменой, все начали нервничать.

Ровно в двадцать два вахта была передана. Штурмана сменил другой старший лейтенант, пошутивший по поводу исчерченной вкривь и вкось кальки. Офицер связи, зевнув, ушел в свой закуток за метеокомнатой – в первую ночную обязанностей у него не было, – и в ходовой рубке снова стало тихо. Командир крейсера остался на вахте: ему не нравились прокрутки ситуаций, переданные штабом Левченко, и он боялся, что английская эскадра сумеет догнать их и перехватить в первой половине ночи.

Сменившийся штурман вместо своей уплотненной каюты пошел в коридор кают левого борта: здесь обитали старшие офицеры и здесь, как он знал, находились каюты командиров боевых частей. Коридор не охранялся, в нем было удивительно тихо; только постоянный рокот работающих турбин, к которому все привыкли уже настолько, что перестали воспринимать как звук, глухо и мягко вибрировал, отражаясь от стен. В желтоватом свете несильных ламп Алексей пошел вдоль ряда дверей, надеясь, что ни одна из них не откроется именно в эту секунду, и почти сразу же нашел нужную: она, как и положено, располагалась близко к трапу, ведущему в рубку.

Глубоко вздохнув, он осторожно постучал.

– Да! – сразу же отозвались внутри.

Нешироко приоткрыв дверь, Алексей боком протиснулся внутрь тесной каюты. Застыл на пороге, сказав обычное «разрешите», и, получив соответствующий кивок, прикрыл за собой дверь.

Командир БЧ-5 был занят тем, что привинчивал и пришпиливал свои ордена к до предела отглаженному черному кителю, и выражение лица у него было при этом самое мрачное. У Алексея похолодело внутри, когда он подумал о том, что, кроме своих фактически вообще ничем не подтверждаемых подозрений, ему высказать нечего. То, что авиагруппа американца атаковала их внезапно и полным составом, все отлично знали и без него. Само по себе это совершенно не значило, что кого-то надо срочно арестовывать.

«Себе же хуже делаю, – подумалось ему, но взгляд связиста, направленный в спину командиру, его брезгливую усмешку он забыть не мог. – Если что, – мелькнула и смазалась мысль, – скажу: думал, что он сексот, а не американский шпион».

Кавторанг мрачно смотрел на покрывающегося пятнами штурмана и продолжал молчать, взвешивая на руке орден Отечественной войны.

«Нельзя больше», – подумал Алексей и выдавил едва не прервавшимся голосом:

– Офицер связи…

– Ну и что с ним? – буркнул Чурило, не отводя глаз от уже почти бурого лица старлея.

– Да с ним-то ничего… – Тут его как прорвало, и он заговорил, прерываясь: – А вот с нами может быть, если не сделать что-нибудь…

За полминуты он выложил все, что знает и что думает про незаметного связиста. Вышло не много и сумбурно, почти по-женски, и опять он с каким-то облегчением подумал, что все сказанное им ерунда, выдумки, и сейчас кап-два обложит его матом, и на этом все закончится.

Тому, однако, полученного хватило.

– Так… – сказал он, прикрыв наконец глаза.

Алексей дернулся, ему послышалось страшное. Детство он провел в Бурятии, где отец служил в невысоких чинах в кавалерии, и ощущение тихо вынутого из ножен изогнутого метрового лезвия было ему хорошо знакомо. Здесь был как раз не звук, тихий и шелестящий, едва различимый ухом, а именно ощущение, от которого идет мороз по коже и хочется на шаг отступить и присесть, готовясь нырнуть под клинок, как учил отец.

– Ты, парень, не дурак и правильно сделал, что ко мне пришел.

Оскалив зубы, Чурило повернул китель лицевой стороной к себе и с хрустом вколол последний орден в отверстие.

– Я тебе верю, такие вещи лучше всякой бумаги. И говорить никому не надо, начнут там игры… И времени у нас нет, сегодня ночью все решится.

Алексей поднял глаза на лицо почти пятидесятилетнего матерого мужика с косым шрамом на левой брови, поймал его взгляд, в котором были только боль и ожидание, и понял: да.

– Тебе и делать, больше некому. Такое не поручают…

«Чего?.. – ахнул про себя Алексей. – Чего не поручают?.. Ведь не это же самое поручит?..»

– Сегодня ночью нас будут убивать. – Кавторанг привинтил плоскую стальную шайбочку, закрепив орден на кителе, и легко встал на ноги, мотнув рукавами кителя в воздухе. – Так вот, особого отдела с нами в походе нет, сам знаешь. Придется самим. Выкрутимся мы или нет, Вадик пережить этот бой не должен.

Сказал буднично, даже чуть гнусавым голосом, но бесповоротно, с пониманием глядя на исказившееся лицо молодого штурмана.

– Только знаешь что? Почему-то кажется, что он может быть не один… Как там в том кино было?.. – Капитан второго ранга Чурило пожевал губами и сам отмахнулся рукой от своих слов. – Его могут прикрывать. Причем не обязательно связист, кто угодно. Не знаю. Но в паре радист всегда главный, все на нем. Если есть второй, от него горя меньше или вообще обойдется. Но лучше бы они вообще не сразу поняли.

Он неожиданно пронзительно посмотрел на молодого офицера. Вжавшему под этим взглядом голову в плечи Алексею захотелось еще раз сказать, что на самом деле он не уверен, что это был всего лишь взгляд, правда, такой, что… Что он не знает, что не может ничего доказать. Но сказать это еще раз не получилось, просто не вышло. Жизнь одного человека действительно была менее важна, чем жизни всех трех их экипажей. А жизни экипажей – гораздо менее, чем то дело, ради которого они были здесь, в этом страшном черном океане.

– В рубке будет тесно, никто на тебя внимания не обратит. Куда бы я ни послал тебя с поручением, помни: его я пошлю минут через пять к СПН[154] универсального калибра на стреляющий борт. Ты там уже должен быть к этому времени. Ничьих постов, кроме зенитчиков, там нет, а они внизу отсидятся, так что никто тебе не помешает. Работай чисто, оттащи его потом куда-нибудь, где осколков много.

Встав и подойдя к Алексею, Чурило положил ему тяжелую руку на плечо.

– И не дергайся так, не он первый, не он последний. С этими ребятами иначе нельзя, а то они нас всех к ногтю… Одним меньше на флоте… Но ты, кстати, не думай, что ты первый его просчитал, я тоже уже видел. И тоже уже думал. И знаю о нем чуть больше того, о чем ты догадываешься. Так что, если мы оба ошиблись, считай, что грех на мне одном, и делай. Тогда, может, все нормально будет.

Потрясенный штурман вышел из каюты командира боевой части, с минуту бесцельно постоял у двери, потом, опомнившись, пошел к себе. Подумав, он решил сделать то же, что и Чурило, да и большинство опытных офицеров, – переодеться в чистое, а потом попытаться немного вздремнуть.

Каюта, которую он делил с офицерами своей БЧ, была пуста. Стоя выхлебав из полупустого стакана холодный чай, Алексей уселся пришивать подворотничок к суконному воротнику собственного кителя. Привычная и не требующая напряжения работа его немного успокоила.

Разгладив грудь кителя на колене, штурман достал из нагрудного кармана завернутые в чистый носовой платок награды – практически тот же комплект, что и у приговоренного связиста. «За боевые заслуги» за катерные рейды с разведчиками в самом начале войны, «Звездочка» и еще одна «За боевые заслуги» – память о горячей осени сорок второго, когда стволы пушек канонерки, на которой он воевал, не успевали остыть за короткий северный день.

Привинтив орден и приколов обе медали, Алексей повесил китель на стул и, не снимая ботинки, вытянулся на койке. Сон, разумеется, не шел. В голову упорно лезли разные мысли, и основная из них была: «А может, мне показалось?»

Черт, ну не монашенка же он все-таки! В том же сорок втором их как-то провезли по берегу, показывая цели, по которым они стреляли незадолго до этого: командование решило, что это будет способствовать повышению их боевого духа. Песок на прибрежных дюнах был перекопан, наверное, на три метра вглубь, редкий сосняк превратился в отдельно торчащие расщепленные пни, каждый из которых был не более метра высотой. Все было устлано ровным слоем военного мусора – щепками от выкрашенных в зеленый цвет снарядных ящиков, пустыми цинками, разодранными противогазными и гранатными сумками, обрывками пулеметных лент вперемешку с заскорузлыми кровавыми бинтами и ворохами стреляных гильз.

После их работы пехота высаживалась здесь с барж, довершая начатое. Тела своих уже успели убрать, а убитые немцы валялись в разных позах, иногда друг на друге, лица их уже успели потемнеть и потерять человеческое выражение. Моряки, возбужденно переговариваясь, остановились тогда у группы тел в гимнастерках серого цвета, песок вокруг которых был просто черным от запекшейся крови.

Ведущий их по берегу младший лейтенант с MP[155] за спиной охотно и с удовольствием объяснил, что эта компания долго отстреливалась, а потом их порубили саперными лопатками. Алексея поразила словоохотливость пехотного лейтенанта, ему казалось, что о смерти всегда нужно говорить тише. Никаких чувств, кроме обычного любопытства, убитые у него тогда не вызвали, и потом, поразмышляв, он понял, что просто не воспринимал их как людей.

Теперь дело было совсем другое. С офицером связи он был знаком почти полгода, они раз тридцать попадали в одну вахту, бывало, говорили, и взять просто так его убить казалось невозможным. Ну сказать ему, что ли, крикнуть…

– А не надо было тогда к Чурило ходить! – со злостью сказал штурман сам себе и осекся, оглянувшись быстро на дверь, не слышит ли кто.

Мысленно послав свою чувствительность к черту, он решил больше об этом не думать. Громко и с выражением произнеся: «Надо значит надо!» – формулу, часто повторяемую его отцом, Алексей решил перейти в практическую плоскость.

Достав из-под матраса кортик с кожаным ремнем, он, нажав на кнопку, извлек его из ножен и внимательно осмотрел чистое, без единой зазубрины, бритвенной остроты лезвие. Кортиками они с братом обменялись на счастье, когда в сорок третьем встретились на побывке у родителей. Брат был на шесть лет старше и успел дослужиться уже до майора артиллерии.

Рассказывая про свой кортик, брат хвалился, что его клинок сделан из разрубленного и разогнутого швейцарского подшипника от 107-миллиметровой полевой пушки образца 1910 года и зубрит любое харьковское или златоустовское лезвие, будто простую жесть. На флоте холодное оружие полагалось и младшим офицерам, и, оставив себе ножны с якорем, Алексей выменял свой кортик на кортик брата. В начале этого года Георгий сгорел в самоходке под Влоклавеком, и письма матери заканчивались теперь одной просьбой: не губить себя.

Взглянув на часы, Алексей изумился – за всякими дурацкими мыслями прошло уже много времени, а он тут рассиживается, как поп на поминках. Быстро надев китель и прицепив кортик на уровне верхней трети левого бедра, он заспешил в командирскую столовую с намерением съесть чего-нибудь, что осталось в расходе от ужина. Кок, однако, навалил ему полную тарелку обильно наперченного гуляша и выдал чуть не четверть буханки хлеба – сегодняшний вечер, видимо, не всех располагал к аппетиту.

Удивляясь себе, штурман умял всю тарелку, поминутно глядя на часы в ожидании того, что вот-вот объявят тревогу, а добираться до рубки минут десять. Напившись черной крепости чая, он помахал рукой коку в окошке и побежал к выходу, придерживая колотящийся кортик левой рукой. По дороге к рубке он несколько успокоился – в принципе, ничего страшного еще не произошло.

Стемнело уже полностью, исчезли последние просветы в облаках. Снова начался дождь. Рубка была полна народу, все при полном параде. Москаленко сидел прямо на столе, прикрыв глаза ладонью, и что-то вполголоса говорил Чурило, наклонившему к нему голову. Тот покосился на очередного вошедшего, но даже не моргнул в сторону Алексея, продолжая кивать командиру.

Был первый час ночи, но все были возбуждены, как в первую утреннюю вахту. Синие лампы на столах давали достаточно света для работы, и сразу несколько офицеров расположились вокруг крупномасштабной карты Северной Атлантики, захватывающей верхним краем Шпицберген, а нижним – северную оконечность Норвегии. Курс соединения пролегал несколько южнее Шпицбергена, полого спускаясь затем к юго-востоку, тонкая красная линия обозначала их курс за последние несколько часов и конкретное местоположение сейчас.

В отношении подводной опасности ничего хуже того места, где они сейчас находились, просто не существовало. Пару лет назад их бы уже пять раз торпедировали, но к концу сорок четвертого наводившие некогда ужас на Северную Атлантику «волчьи стаи» были перетоплены, а немногие уцелевшие лодки старались не связываться с боевыми кораблями. «Охотниками-убийцами», как иногда дословно переводили англоязычный термин, эскадра не являлась даже отдаленно, поэтому взаимности риска не было, все сводилось к факту наличия или, наоборот, отсутствия подлодок-одиночек на их пути. В любом случае о противолодочном зигзаге не могло быть и речи.

На часы все смотрели поминутно, разговаривали громко, то и дело смеялись. Нервное напряжение было предельное. Ничего, однако, не происходило. Инфракрасный ратьер затемненного «Советского Союза» молчал, «Чапаеву» тоже не хотелось лишний раз обращать на себя внимание. Невысокий, похожий в темноте на привидение, абсолютно черный на фоне серого моря, он выдавал себя только вырывающимися из-под развала носовой оконечности бурунами.

С кормовых флагштоков линкора и крейсера спустили за корму белые шелковые вымпелы десятиметровой длины. Сразу намокнув, они стали единственными светлыми пятнами на сливающейся границе неба и моря, служа ориентиром идущему сзади кораблю. Радары включались на короткие периоды и через нерегулярные промежутки времени, уменьшая риск быть обнаруженными по их излучению. Тридцать секунд, требовавшиеся антенне радара «Советского Союза», чтобы два с половиной раза обежать горизонт с вершины башнеподобной фок-мачты, проходили в полном молчании, затем взмокший капитан-лейтенант клал трубку, сигнальщик выдавал на другие корабли двухсекундный ряд «теплых» точек, и люди получали возможность еще минут двадцать дышать более или менее спокойно.

Командам было разрешено спать на боевых постах, но вряд ли у кого-то хватило нервов уснуть в эту ночь. По отсекам разнесли консервы, сухари и бачки с горячим чаем – это было очень кстати. Не хотелось делать ничего, люди просто сидели, глядя на черные коробки репродукторов, в полной готовности в любую секунду сорваться с места. Крутить, срывая дыхание, рукоятки маховиков, вслушиваться в прорывающиеся сквозь телефонный треск слова команд. На человека, имеющего достаточно смелости или, наоборот, легкомыслия, чтобы травить в такой обстановке анекдоты, смотрели как на фокусника в цирке.

Обходящий отсеки «Кронштадта» замполит корабля засмеялся, увидев смущение старшины одной из шестидюймовых башен, не сумевшего остановиться при его появлении и закончившего рассказ неприличным словом. Человек, в другое время собравший бы ради этого комсомольское собрание боевой части, сейчас только махнул рукой: сиди, мол. И, обернувшись на дверь – не входит ли кто еще? – сам рассказал хоть и не содержащий ни одного грубого слова, но не слишком пристойный и абсолютно идиотский анекдот. Днем раньше засмеяться при этом не рискнул бы ни один матрос, теперь же после слов: «Девушка, может, еще раз на трактор посмотреть хотите?» – большинство искренне захохотали.

Выслушав еще парочку таких же глупых анекдотов, замполит, покачивая головой и ухмыляясь, вышел из башни, закрыв за собой рычаг бронированной двери. В башне ему понравилось – если матрос травит про баб или морские страшилки для молодых, значит, он с ума еще не сошел. С трудом удерживаясь за поручни, он добрел по раскачивающейся палубе до люка и с удовольствием протиснулся в относительное тепло затемненного тамбура, отделяющего его от корабельного нутра. Задержавшись на мгновение в проеме, замполит «Кронштадта» провел взглядом по уровню, где приблизительно находился горизонт. Ничего не увидев в черноте ночного океана, он наконец захлопнул люк за собой.

В попытках разглядеть что-то в месиве волн и дождя он был не одинок. Только на одном «Кронштадте» дюжина сигнальщиков и просто не приставленных к делу старшин и младших офицеров обшаривала линию горизонта в самую лучшую оптику, как отечественного, так и иностранного производства, в попытках увидеть врага до того, как он увидит их.

К четырем часам утра окончательно замучивший всех дождь перестал. Вахта сигнальщиков сменилась несколько раз, и от сладкого кофе – лучшего, по мнению Москаленко, средства для улучшения зрения ночью – всех уже тошнило. Нервное возбуждение сошло, уступив место усталости и желанию уснуть, и у многих появилась надежда, что им каким-то образом удалось ускользнуть от англичан. Действительно, после прорыва сквозь пролив на полной скорости и без единого выстрела эскадра успела уже дважды поменять курс, идя двадцатиузловым ходом. При этом она не имела ни одного контакта с противником с момента потопления сторожевика в проливе и уничтожения истребителями «Каталины» за несколько часов до этого.

До наступления светлого времени суток, когда калибр «Советского Союза» мог стать одним из решающих факторов артиллерийской дуэли, оставалось всего несколько длинных часов, и шансы протянуть как-нибудь это время все более повышались. За ночь эскадра прошла уже треть пути к Ян-Майену – голому клочку земли в сердце Северной Атлантики, и после пяти часов даже Москаленко поверил, что они выкрутятся.

В пять шестнадцать утра измученный двенадцатичасовой вахтой оператор радара на вершине фок-мачты линкора включил свой прибор, подождал две минуты, пока прогреются нити ламп, проверил неоновой лампочкой сеть и переключил тумблер активного контура на «Вкл.», засунув лицо внутрь картонного цилиндра, затеняющего экран. Желтая стрела поискового вектора едва успела провернуться на четверть круга, как за ней вспыхнули три жирные желтые точки, выстроенные в ряд. Инженер-капитан-лейтенант несколько секунд в ужасе смотрел на их медленное угасание и очнулся только от возмущенного и нетерпеливого голоса в прижатой к уху телефонной трубке: «Как сейчас, нормально?..»

– Мать! – Он дернулся, выронив трубку с плеча, и с трудом успел подхватить ее рукой. – Три цели сто пятьдесят градусов, интервалы минимальные! Дистанция… – Сорвав картонку, он наслоил на экран целлулоидную гибкую линейку. – Около тридцати девяти тысяч. Жирные, как собаки! Леня, чтоб я сдох… – Оператор с тем же ужасом проследил, как вектор развертки снова прошел через этот сектор, и точки вспыхнули на том же месте с пугающей ясностью. – Это они!..

Офицеры в рубке, уже успевшие остыть и расслабиться, все как один повернулись к поперхнувшемуся воздухом каплею с трубкой в руке. Бледный хуже покойника, тот попытался сказать что-то, голос сорвался, и командир шагнул к нему, страшный, с исказившимся лицом.

– Ну?!

Капитан-лейтенант, запинаясь, повторил услышанные слова, с растерянностью и страхом глядя на адмирала.

Левченко, сразу постаревший, согнулся пополам в кресле, как от боли. Выпрямившись, он закрыл ладонью горло, с трудом выдавив из него сухой и надтреснутый голос:

– Отключить радар, быть в готовности включиться в любую секунду.

Офицер у телефона скороговоркой передал адмиральское приказание и тут же отозвался:

– Он отключил сразу же, еще до приказа.

– Молодец. – Левченко сжал ладонью горло еще сильнее, боль при каждом слове была невыносимой. – Ратьером на «Кронштадт» и «Чапаев»: «Три крупные цели на курсовом угле один-пять-ноль, в плотном строю. Дистанция три-девять тысяч метров. Боевая тревога».

Ждавший этой секунды Иванов, скинув плексигласовую коробку предохранителя, вжал багровую кнопку алярма в стальной кружок и сразу же пятками ощутил вырвавшиеся из стальных тарелок удары гонга.

– Ну что, бог артиллерии, – обернувшись, в упор взглянул он в лицо старшему артиллеристу. – Постреляем? Не все Москаленко порох жечь?

«Постреляем» было тем словом, которое старший не переносил по отношению к главному калибру своего корабля и страны вообще. Когда первую шестнадцатидюймовку будущего «Советского Союза» испытывали на артиллерийском полигоне на окраине Ленинграда, стекла дрожали в Красном Селе.

Беззвучно оскалив зубы, он отдал честь и, развернувшись, вышел из рубки. Считая себя вторым по важности человеком в эскадре после Левченко, командир БЧ-2 четко понимал, что от качества его стрельбы сейчас напрямую зависит жизнь пяти с половиной тысяч человек.

Вбежав в пост управления стрельбой главного калибра, он поймал вопросительный взгляд уже все понявшего каплея и оскалился еще раз, на этот раз по-дружески. Сразу за ним в пост вбежали еще несколько человек, забивших все углы тесного помещения. Щелчки переключаемых один ряд за другим тумблеров громоздкого центрального автомата стрельбы оживляли его электрические цепи, соединяя мозг главного калибра с его глазами с одной стороны и кулаками – с другой.

Больше всего Бородулину хотелось дать холостой залп прогревающим зарядом, чтобы довести температуру стволов до идеальной, но невозможность этого он понимал сполна. Втиснувшись в узкое вращающееся кресло по соседству с инженерским и пару раз крутанувшись влево-вправо, он переключил главный рубильник цепи ЦАСа на «вход». Отныне вся информация от дальномеров на обеих рубках и фок-мачте линкора замыкалась на «самоход» автомата впрямую.

Старший лейтенант, контролер вычислителя, сломав печать на замке, вынул из узкого стального ящика стопку твердых целлулоидных листков с продетыми в отверстия на углах шнурками и, широко ухмыльнувшись, надел всю пачку себе на шею. Вид у него, конечно, был глупый, но старлей относился к этому с юмором, насколько это было возможно в создавшейся ситуации.

Бородулин подмигнул веселому лейтенанту и снова обернулся к усыпанной градуированными циферблатами панели. Данные как с дальномеров, так и с артиллерийского радара не поступали, и индикаторные стрелки горизонтальной и вертикальной наводки стояли по нулям, означая, что башни находятся в походном положении. Сигнальные лампы всех трех номеров включились одна за другой, обозначая готовность соответствующих погребов и башен к бою, затем ожила картушка ориентировки носового командно-дальномерного поста, повернувшегося влево.

Как раз в нем и находился управляющий огнем главного калибра первый артиллерист в должности капитана третьего ранга, которого Бородулин знал еще с «Молотова» и которому доверял, как себе. Два с половиной года назад у каждого из них было на одну звездочку меньше, но уже тогда они понимали друг друга с полделения малой шкалы. Сам он должен был находиться в боевой рубке вместе с остальным начальством. Однако, чтобы водить командирским визиром за британским флагманом и с глубокомысленным видом выбирать тип снарядов из двух имеющихся, большого ума не требовалось, и эту почетную функцию он возложил на одного из молодых лейтенантов с мало определенными функциями помощников, которых имел в своем личном распоряжении.

Боевые посты были заняты по штатному расписанию, и боевые части одна за другой объявляли о своей готовности. В рубке все замерли, когда командир линкора доложил адмиралу, что корабль к бою изготовлен. Момент был неординарный. Многим вспомнилось, что русские линкоры не вступали в бой с середины еще Гражданской войны. Незачем говорить, что и ни один из командиров, включая самого Левченко, ни разу в жизни не был в морском бою.

Произошел короткий, но жаркий разговор на тему того, какую выгоду можно извлечь из неведения противника об их боеготовности. Англичане, несомненно, были готовы к бою раньше и могли открыть огонь в любой момент, поэтому смысла в первом залпе с советской стороны не было. В первую очередь требовалось сократить дистанцию до такой, когда цель надежно подсвечивается осветительными снарядами, то есть примерно до ста двадцати кабельтовых. Если бы удалось начать бой на этой дистанции, а потом, пользуясь короткой паузой, пока англичане реагируют на мгновенный ответ русских, сблизиться хотя бы до восьмидесяти и попытаться реализовать преимущество в весе залпа…

Но ни Левченко, ни кто-то другой англичан за салаг не считал, и рассчитывать на такую глупость с их стороны было бы непростительной ошибкой. Предполагалось, что скорость «Кинг Джорджей» для «Советского Союза» недостижима, и это давало врагу неоценимое преимущество в ночной игре в кошки-мышки. Ту дистанцию, когда дальномеры советских кораблей будут полностью беспомощны, а британские артиллерийские радары еще смогут корректировать огонь, они могли подобрать чисто опытным путем в ходе боя.

Оторвавшись от стола, адмирал быстро продиктовал еще одну светограмму мателотам, возложив на «Кронштадт» обязанность любой ценой защитить авианосец, и в первую очередь от вероятных торпедных атак с подбойного борта. «Чапаеву» приказывалось после первого же залпа на полной скорости уходить на северо-восток, не отрываясь, однако, слишком далеко.

Красный огонек ратьера отбарабанил услышанное и, щелкнув, заткнулся. С двадцати миль его вряд ли можно было разглядеть, но тускло мигающее световое пятно среди непроглядной темноты действовало на нервы всем.

На борту «Чапаева» гудящие элеваторы выдали первую порцию снарядов к палубным «соткам». Прислонив лицо к стеклу и закрыв ладонями пространство между его поверхностью и скулами, Осадченко смотрел сквозь потоки дождя, как призрачные фигуры матросов в дождевиках в полной темноте возились вокруг своих орудий, готовя их к бою. Страх за будущую судьбу в случае поражения смешивался в нем с непосредственным страхом за свою жизнь, причем страх последний был гораздо менее реальным.

Откомандовав два военных года последним лидером на Балтике и дослужившись до капитана первого ранга в должности командующего дивизионом эсминцев, Осадченко никогда прежде не попадал в ситуацию, когда шансы отбиться по сравнению с шансами врага утопить лично тебя были бы настолько разными. К артиллерийскому вооружению «Чапаева» он, привыкнув к большим калибрам, относился с презрением, но сейчас ничего лучшего у него не было.

Авианосец немного отстал от эскадры, и туши тяжелых кораблей уменьшились в размерах на фоне чуть-чуть посеревшей полоски неба. На всех трех советских кораблях моряки, переодетые в «первый срок», при наградах и кортиках, у кого были, замерли в молчании. Враг нашел их, и ни уйти, ни отказаться от боя было нельзя. Командир «Чапаева» сжимал в ладони «счастливую пуговицу», найденную когда-то на асфальте возле университета, в проеме между Двенадцатью коллегиями и Кунсткамерой. Шириной в пятак, она с тех пор обкололась по краям, оставив зазубренные пластмассовые сколы, но по-прежнему оставляла в душе теплое ощущение.

В удивившей комиссара «Кронштадта» своим весельем шестидюймовой башне противоминного калибра матросы, клацая зубами, стаскивали с себя бушлаты – через минуту после начала стрельбы температура в башне поднималась до тропической, а ни одной свободной секунды у них тогда не будет. Двое старшин, кореша на всю жизнь, стащили и робы, а затем обменялись тельняшками, мелькнув молочно-белыми плечами с одинаковыми наколками в виде якорей.

Не отделяющий себя от расчета старший лейтенант снял бушлат вместе со всеми остальными и теперь пытался согреться, обнимая себя за плечи и изо всех сил дергая ногами. Почувствовав тычок в спину, он обернулся и увидел матроса-замкового, держащего на ладони дюралевый портсигар, затейливо украшенный впаянными завитушками тонкой медной проволоки. Не колеблясь ни секунды, лейтенант сорвал с запястья выменянные когда-то на винное довольствие немецкие часы и протянул их матросу.

– Не подведи нас, старшой, – серьезно сказал тот, сжав ладонью кисть лейтенанта с зажатыми в ней часами. – Твой черед.

Тот кивнул, всем сердцем ощущая близость друзей, с которыми он готов был разделить любую судьбу. Единственный страх, испытываемый им в эту минуту, был страх подвести товарищей, сделав что-то не так или растерявшись в критический момент. Оглядев напряженные тела членов своего расчета, лейтенант мысленно поклялся, что ничто не сможет заставить его оставить свой пост.

На стремительно сужающемся пятачке морской поверхности тысячи людей готовились убивать друг друга. Ни один не был уверен, что победит, но странное дело – абсолютно каждый был убежден, что точно останется в живых, несмотря ни на что. Моряки с обеих сторон перебирали в памяти свою жизнь, глядели на фотографии любимых, молились вслух или про себя, искренне или на всякий случай; просто сидели, тупо глядя в переборки в ожидании приказа.

На мостике флагманского корабля эскадры «Дюк оф Йорк» семнадцатилетний сигнальщик дрожащими руками набирал флагами на фал классическое изречение Нельсона: «Англия ожидает, что каждый исполнит свой долг», все равно не видимое в темноте. Адмирал Мур, стоя перед смотровой щелью боевой рубки, сжимал и разжимал челюсти, как бульдог в предвкушении свалки, – желваки ходили под кожей, перекатываясь вверх и вниз. Ожидаемая речь о долге и славе произнесена не была, и у некоторых офицеров осталось чувство, что упущено что-то важное.

Три линкора выстроились кильватером, разомкнув интервалы и постепенно увеличивая ход до полных тридцати узлов, охватывая голову русской колонны. Наличие поискового радара с большим радиусом действия позволяло англичанам выйти в выгодное положение еще не будучи обнаруженными русскими и затем «поставить палочку над Т», обрушившись на головные русские корабли всей мощью бортовых залпов главного калибра линкоров.

Подойдя к столу Элксенсона, Мур внимательно осмотрел карту с прокладками курсов всех трех эскадр. Соотнесение черчения по карте с реальным положением вещей было высшим пилотажем флотоводческого искусства, в котором сорок с лишним лет прослуживший на раскачивающихся палубах адмирал мог дать фору любому обшитому галунами кабинетному любителю военно-морских игр.

В данную минуту Гонт со своими фокстерьерами на полном ходу обходил русских справа. Мур не сомневался, что у Гонта хватит выдержки и здравого смысла удержаться от соблазна первого торпедного залпа из темноты по ничего не подозревающему противнику. Будь у него больше эсминцев, он и сам начал бы с этого, но эсминцы будут нужны для завершения боя: пример «Бисмарка» ясно показал, что потопить современный линкор одной артиллерией практически нереально. Пример «Худа», с другой стороны, не менее убедительно продемонстрировал, что и такое вполне может случиться.

Адмирал надеялся, что Всевышний не сыграет с ним подобную шутку, но жизнь научила его, что полагаться на чувство юмора Вседержителя не стоит – оно у него весьма своеобразное.

Напряжение все возрастало. Британская эскадра уже прошла траверз русских и с каждым оборотом винтов уходила вперед. Восточная сторона горизонта скоро должна была начать светлеть, обрисовывая силуэты русских кораблей, в то время как «Кинг Джорджи» нанесут удар из тени. Солнце даст им полчаса превосходства, пока не посветлеет настолько, что они окажутся в том же положении. Тогда придет очередь Гонта.

Если бы догнать врага удалось хотя бы на час раньше, судьба боя решилась бы еще в темноте, теперь же приходилось думать о классических, времен Ютланда проблемах плюсов и минусов светлой и темной сторон горизонта. То, что Большому флоту приходилось обращать на это внимание, было национальным позором. Скупой не просто платит дважды – проигравшему придется расплачиваться за свою скупость до конца жизни.

В течение пятнадцати минут британские линкоры ушли на тридцать кабельтовых вперед, и Мур наконец отдал приказ о сближении. Еще через пять минут развернутые вправо башни дрогнули, поймав цель, – артиллерийский радар выдал на них первые достоверные сведения. Правый ряд цифр в окошке счетчика дальномерных показателей в постах управления стрельбой, тренькнув, провернулся и пошел вращаться, со щелканьем отсчитывая ряды от девятки до нуля и снова на девятку.

Мур не отрывался от окуляров, ворочая в щели боевой рубки тяжелым адмиралтейским биноклем. Ему показалось, что что-то черное, воздушно-неуловимое и размытое мелькнуло и тут же пропало где-то на самой границе горизонта. Через несколько минут уже слезящиеся от напряжения глаза адмирала снова поймали это «что-то» на том же почти месте, и Мур внутренне охнул, пораженный.

Тонкие черты вынырнувших из темноты силуэтов были непередаваемо прекрасны той жестокой красотой архитектуры, которая могла восхитить только профессионального моряка классической линкорной школы. Детали невозможно было разглядеть, расстояние скрадывало их черты, но сердце замирало от красоты хищных созданий человеческого гения. Так был красив «Худ», переставший существовать в одной мгновенной вспышке разлагающегося кордита, такими были линейные крейсера эскадры Битти, идущие навстречу своей судьбе. Таким был, наверное, даже немецкий «Шарнхорст», когда Брюс Фрэзер поймал его в декабре сорок третьего.

Похожие на бронированные утюги «Кинг Джорджи» и два «Нельсона», составляющие ныне основу боевой мощи Британской империи на морях, были отвратительны, хотя и функциональны, и от этого было еще тяжелее принадлежать к ним в это страшное и интересное время.

Опомнившись, Мур оторвался от бинокля, обернувшись к ждущим его офицерам.

– Дистанция?

– Сто двадцать четыре кабельтова. – Элксенсону даже не пришлось заглядывать в записи, чтобы ответить на адмиральский вопрос.

– Я, вероятно, слишком хотел увидеть их собственными глазами, – огорченно сказал Мур. – Теперь нам придется уменьшить ход. Угол «А» все еще открыт?

– Так точно! – Флаг-офицер качнул стиснутым кулаком, лицо его исказила гримаса радости и злобы.

– Не будем больше медлить. Да поможет нам Бог.

Сдернув с головы фуражку и на мгновение склонив голову, адмирал Мур быстро перекрестился; его примеру последовало большинство офицеров. Вскинув фуражку на седую голову и повернувшись ко всем спиной, упершись взглядом прозрачных глаз в черную смотровую щель, ясным и простым голосом он приказал:

– Ход уменьшить до двадцати восьми, маневрирование индивидуальное… Огонь!

В секундную паузу длиной в три удара сердца оглушительная, ватная тишина наполнила комнату, а затем воздух вдруг взорвался десятками отдаваемых во всех направлениях команд. Приказы, впитанные телефонными мембранами, ушли по проводам и через неуловимые хронометрами мгновения по цепочке взрывающихся химическими сигналами натянутых ожиданием в струну нервов добрались до мозга башенных командиров, замкнув отработанный до безусловного рефлекс выполнения команд. И еще раз – по нервам членов расчетов, превратив цепочку запущенных одним словом сигналов во вспышку бездымного пороха в каморах стволов пяти с четвертью дюймовых орудий.

Рявкнув, универсальные установки правого борта на флагманском линкоре выпустили первые снаряды, за ними последовали залпы идущих в кильватере «Кинг Джорджа» с «Энсоном». Через сорок секунд сияющие огненные шары с треском лопнули над двумя головными русскими кораблями, беспощадно осветив их анатомическим белым светом. Тут же был дан первый бортовой залп главным калибром.

Но четырнадцатидюймовые снаряды британских линкоров не успели покрыть и половину расстояния до лежащих как на ладони русских кораблей (если можно употребить это выражение по отношению к объектам, находящимся в двадцати двух километрах), как по смутным профилям линкоров противника вдруг пробежали различимые даже на таком расстоянии блестки красно-желтых огоньков – русские открыли ответный огонь.

Выражение злобной нетерпеливой радости на лице флаг-офицера адмиральского штаба за одну секунду сменилось на испуг: из безнаказанного профессионального убийства бой за одно мгновение превратился в поединок равных противников, и хладнокровие только что казавшихся беззащитными русских не могло не пугать.

На шедшем третьим «Энсоне» после первого же залпа главным калибром в кормовой четырехорудийной башне перекосило стойку, поддерживающую лотки подачи снарядов, сведя пять снарядов в его первом залпе к трем уже во втором. Командир не захотел, да и не имел большой возможности доложить об этом Муру, и распределение целей осталось тем же: два головных линкора концентрировали огонь на головном русском, «Энсон» должен был заняться вторым линкором.

Британцы успели дать еще один залп, когда в воздухе повис раздирающий уши вой приближающихся снарядов. Звук проникал сквозь самоубийственно тонкую сталь противопульного бронирования боевой рубки[156] как через бумагу, заставляя пригибаться, зажмуривать глаза, бороться с желанием лечь ничком и закрыть голову руками, чтобы только не слышать этого невыразимого кошмара. Не выносимый никакими нервами визг достиг максимума и оборвался совсем рядом глухим ревом и дробью тонких перестуков за ним, когда три огромных, выше клотиков мачт, столба черной воды выплеснулись из океана в двух сотнях ярдов перед носом «Дюка» и еще три – между ним и «Георгом Пятым».

Прицел противника, неизвестно сколько времени настраивавшего свою оптику по самоуверенному флагманскому линкору и его мателоту, был безупречен, корабли выручило лишь снижение скорости хода. Впрочем, первый залп британцев тоже пропал даром – оба русских корабля, развернувшись, рванулись вперед, буквально выпрыгнув из освещенной зоны, куда через полминуты рухнули полтора десятка бронебойных снарядов.

Растянутая во времени игра началась.

Узел 8.1

Утро 22 ноября 1944 года, 08:22–08:56

Левченко и Иванов не были единственными людьми на корабле, кто вполне понимал всю шаткость развивающейся ситуации. Удачное использование поискового радара дало им неоспоримое моральное преимущество в завязке боя, но три к одному – это три к одному, и одной передовой идеологии недостаточно, чтобы уравнять веса залпов. Американцы ввели специально для таких случаев показатель, названный ими «Поправка на „И“», что, собственно, означало «на Иисуса».

Фактически это было то, чего всегда не хватало старой формуле боевых коэффициентов Джейна. Сейчас судьбой команд советских кораблей непосредственно распоряжались двое: во-первых, несомненно, Иисус (чего, разумеется, в трезвом уме вслух никто бы не признал), а во-вторых, Бородулин, который, запершись в центральном артиллерийском посту, манипулировал шестой частью экипажа, кончиками пальцев перекидывая «ленивчики» тумблеров.

Максимальная скорострельность на такой дистанции должна была составить шесть трехорудийных залпов в минуту, то есть по залпу каждые десять секунд, но с тревогой прислушивающиеся к ни с чем не сравнимому рявкающему грохоту своих орудий и рушащихся вокруг залпов противника командиры чувствовали, что Бородулин стреляет чуть ли не втрое реже возможного. Целая вечность проходила от одного залпа до другого, и в тридцатисекундную паузу английские линкоры успевали вкладывать по два, по три своих залпа, каждый из которых мог принести конец всем.

Несколько первых минут боя Иванов с надеждой ждал, что вот-вот на горизонте встанет извергающий обломки огненный столб, за которым последует грохочущий победный звук детонации, и ликующий голос старшего прокричит среди общего восторга, – который он себе очень зримо представлял, – что англичанин взорвался и огонь уже перенесен на следующую цель.

Но этого все не было и не было. Наоборот, огонь англичан становился точнее, и разброс залпов неуловимо стягивался к словно приманивающей снаряды рубке. В воздухе, и так полном летящих в разные стороны осколков, взрывались «люстры» осветительных снарядов, которые то били по глазам невозможно чистым белым светом, то гасли, мгновенно вбрасывая линзы биноклей в темноту.

Надо было что-то делать, и Иванов пристально посмотрел на адмирала, всем своим видом показывая, что ждет от него приказаний, которые готов выполнить, не жалея себя. Левченко, однако, этот взгляд проигнорировал, и Иванов вдруг с недоумением понял, что и такие вещи, как боевое маневрирование уже под огнем противника, тоже возложены адмиралом на него. То есть он, конечно, знал, что это, по идее, входит в компетенцию командира корабля, но Левченко давно приучил его к подчинению, и груз ответственности, ранее вполне компенсировавшийся плюсами высокой должности, вдруг возрос до невероятного.

Проглотив слюну, он схватился за края железного столика с диаграммами бронирования и зон свободного маневрирования английских кораблей, чтобы удержаться на подпрыгнувшем полу. Затем капитан первого ранга твердым, суровым голосом уверенного в правильности своих решений человека отдал приказ о совершении левого двадцатиградусного коордоната с продолжительностью дуги в сорок секунд.

Левченко вообще не отреагировал на действия командира линейного корабля, то ли продемонстрировав, на ком теперь лежит вся ответственность, то ли не одобрив, но демонстративно абстрагировавшись.

Командир штурманской группы переложил линейку на молочно-белом ватманском листе, удерживая карандаш на крупном черном штрихе полуминутного отсчета курса, впившись взглядом в приклеенный мякишем к бумаге дешевый «пилотский» компас. Очень медленно, нехотя, корпус «Советского Союза» покатился влево, сотрясаемый всплесками от падающих в пределах нескольких сотен метров вокруг него тяжелых снарядов, беспощадно освещенный сверху, осыпаемый визжащими стальными осколками, на ощупь ищущими щель боевой рубки.

Выправившись, линкор оставил всплески за кормой, и штурман с погонами кап-три и командирскими нашивками на рукавах, по-мальчишески надув щеки, выдохнул воздух, коротким движением карандаша вычертив на ватмане ушедший в сторону от генерального курса двухсантиметровый отрезок.

«Ну, давай поворачивай, ты, старая корова!» – про себя выругался Иванов. Убогая маневренность «Советского Союза» доставила ему массу проблем еще в «мирное время» – то есть, конечно, в военное, но вне боя. Теперь она грозила обернуться коллективной могилой для него лично и всего экипажа в целом.

Линкор, отсчитав сорок секунд, медленно начал крениться в другую сторону, возвращаясь на курс. В это время из динамика раздалась яростная брань брызгавшего слюной Бородулина, отделенного от них двадцатью метрами и тремя броневыми палубами. В гневе старший артиллерист позволил себе такие хамские выражения, которые могли стоить ему головы или погон непосредственно на корабле, если бы нашлось кем его заменить.

Иванов вжал голову в плечи, скрипнув зубами в бессилии. Ох как важен был Егор Алексеич и ох как уверен в себе. Дай-то бог, как говорится, чтобы он это в деле проявил.

Никто в рубке не выказал свое отношение к услышанному, хотя оглушительный мат не мог не впечатлить молодежь, начавшую иронично поглядывать на своего командира, молча выпрямившегося у просвета рубочной смотровой щели. Через минуту, однако, они поняли, что только так и можно было поступить: не отвечать же, в конце концов, матом на мат, тем более в присутствии адмирала, и ирония зримо сменилась одобрением.

Очередной падающий на них залп, визжащий и хрипящий, как палата припадочных при профессорском обходе, воткнулся в воду на правом траверзе в сотне метров от борта. Сразу же за ним последовал еще один, на этот раз легший слева близким недолетом. В каждом залпе англичане клали на них по пять снарядов, иногда по четыре или три, и в противовес этому размеренно вздрагивали стволы шестнадцатидюймовок «Союза», ударяя в корпус страшной отдачей и чуть заметно покачивая кончиками стволов после каждого выстрела.

Орудия били с паузами, все время останавливаясь и как бы прислушиваясь к происходящему там, в двух десятках километров, куда по пологой дуге уходили выталкиваемые ими снаряды. Сами английские линкоры невозможно было разглядеть маломощной оптикой биноклей в беспросветно черном горизонте запада, но бегающие вплотную друг к другу огоньки, сопровождаемые непрерывным рокочущим грохотом, невозможно было спутать ни с чем. Англичане занялись ими вплотную.

Бородулин, так же как и остальные две тысячи офицеров и матросов, не входящих в состав БЧ-2 (или входящих, но не принадлежащих к элите боевой части, то есть расчетам КДП главного калибра), не имел никакой возможности видеть происходящее за пределами тесных боевых отсеков корабля. Лишь два десятка моряков, среди которых не было ни одного матроса, эту возможность в разной пропорции имели. Но открывающаяся им картина не была, однако, как он знал, ни столь радостна и лучезарна, ни столь благотворна для нервов, как полагала кодла дармоедов, столпившихся в боевой рубке. Засев под прикрытием четырехсот двадцати пяти миллиметров стали ижорского проката и, вероятно, прикрыв головы ладонями, они ожидали теперь чего-то выдающегося от группы управления ЦАС-ноль.

Бородулин сам всегда завидовал дальномерщикам, которые видят падение своих залпов лучше, чем чужих, но двадцать лет при больших калибрах делали для него участие зрения в стрельбе необязательным. Гораздо более важным для себя он считал чутье и неослабевающий контроль над техникой. Как бы ни развивались инженерия и электроника, какое бы новое набитое проводами железо ни давали под его начало, вооруженный баллистическими таблицами и старой германской логарифмической линейкой, он всегда мог отстреляться лучше ЦАСа и данные выдавал вдвое быстрее, ограниченный только скорострельностью орудий.

К сожалению, некоторые частные случаи были как раз из той оперы, когда без тонкой, черт бы ее побрал, техники не обойтись, и ночной бой принадлежал именно к ним.

Старший артиллерист нервно поглядывал на перекинутые на внутреннюю сторону запястья часы, прикидывая расход боеприпасов, который он может себе позволить до момента, когда начнется настоящее дело. Стреляя почти втрое реже возможного и только тогда, когда совпадали графики «самоходов» на обоих планшетах ЦАСа, рассчитанных с автоматических и мгновенных текущих наблюдаемых параметров, он экономил каждый снаряд. Экономил с жадностью и злорадством, уверенный, что англичане не смогут поддерживать такой высокий темп стрельбы долго, и, когда посветлеет, у него будет в погребах больше, чем у них.

В каждый залп он, однако, вкладывал всю свою душу и умение, искренне надеясь удержать англичан подальше от своего корабля до того, как начнет светлеть, а если повезет, то и попятнать их. Фугасные снаряды подходили к концу, но даже пары попаданий хватило бы, чтобы разнести в клочья все надстройки британского флагмана вместе с засевшим в них хитрым адмиралом, неизвестно как сумевшим их отыскать, после того как они так здорово его обманули в Датском проливе.

Какой эффект вызывает их попадание, он видел на фотографиях, сделанных после первого этапа стрельб «Советского Союза» по корпусу старого броненосца, прибуксированного на морской полигон в Лахте. Помнится, на полном ходу и со ста тридцати кабельтовых он тогда накрыл его вторым же залпом, а третьим влепил фугас прямо под рубку, к черту разнеся все в радиусе метров двадцати, что привело к приостановке стрельб.

Сейчас, в гораздо худших условиях, он добился накрытия четвертым, и с тех пор раза три был уверен, что залпы ложились прямо в точку, но ничего нельзя было узнать и проверить, вот что злило. Даже когда долбили Красную Горку с «Андрея», Галлер потом специально отвез всех младших офицеров-артиллеристов смотреть попадания, щупать дыры в бетонных стенах, давал комментарии назидательным голосом[157]. Теперь англичане попытаются унести свои дыры с собой.

Мозг делал всю работу почти автоматически: графики на планшетах стекаются в один, планшетисты, ведущие свои рейсфедеры по двум сторонам плексигласового квадрата, сводят руки в одну точку. Крик «сошлись!», взгляд на контролера с таблицами на шее, не отрывающегося от циферблата указателя дистанции; тот держит выставленный большой палец – норма.

Рубильник перекидывается рывком, включая зеленый свет на башенных символах, подтверждая решение комдивизиона. Гироскоп преобразователя координат взвякивает после секундной паузы, когда скрипящий корпус линкора проворачивается на киле, придя в равновесие с раскачивающим его океаном, и тогда всех толкает в стороны отдачей, и щелкают цифровые колесики в счетчиках времени полета снарядов до цели и перезарядки орудий. Секунды пошли, медленные, как всегда.

А вражеские снаряды все падают, падают, падают прямо на тебя, и их не видно, но их приближение чувствуется кожей. Потом корабль встряхивает, и сквозь десятки сантиметров броневых сталей проникает дробный, в три-четыре вспышки, рев близкого разрыва, и почти одновременно мелодичный звонок указателя возвещает о падении своего залпа.

К удивлению Бородулина и всех остальных, на этот раз залп лег значительным, ненормальным перелетом. Бородулин даже повернулся посмотреть на прокладку самописца отметок курса и скорости самого «Союза», хотя точно помнил, что ничего выдающегося, за исключением регулярных отворотов влево-вправо, Иванов себе не позволял. Счетчик дистанции разогнался «от себя», и десятичные цифры в нем крутились, как сумасшедшие, а за цифрами на метровой шкале почти невозможно было уследить. Такое могло быть, если нарушилась фокусировка стереодальномера, хотя бы одного, а это значит…

– Колян!.. Андреич!

Секунды хватило старлею на связи, чтобы, повинуясь мелькнувшей кисти старшого – один палец вперед и сразу вверх (носовой КДП), похожий на запятую кружок («связь давай!») и растопыренные пальцы («в динамик!»), – переключить мгновенными тычками полдесятка тумблеров. Тут же Бородулин рявкнул в сорванный со скрепки микрофон. Из затянутого сеткой динамика на лейтенантском столе ударило треском и шипением вперемешку с обрывками команд и узнаваемым сквозь что угодно пульсирующим воем проворачиваемой электроприводами механики.

– Га! – Первый откликнулся так, что сразу понятно было: он в норме, чего пристали?

– Чего с дистанцией, куда она скачет?!

– А на нас, родимая, мы им надоели с тобой! – Из динамика рвануло воем, грохотом, шумом встающей и осыпающейся воды. – Во, видал, а? Сейчас они здорово разозлились, поперли на нас, как психи! Тут-то и начнется самый кипеж, верно? Иванов их смачно растравил, за нос водит минут пятнадцать уже, это ж надо! Ни одного попадания!

Восклицания и присказки первого, казавшегося полной противоположностью Бородулина во всем, кроме разве что похожей фамилии и обожания корабельного железа, перемежались с отрывистыми, смазанными командами членам расчета «бэшки», как называли вращающиеся установки на фор-марсе и рубках.

– Ты мне того, теперь полный зеленый свет давай! Ох, у меня вопросы накопились!

– У меня тоже!

Бородулин, дав отмашку на связь, рассмеялся, и все остальные вместе с ним. Приятно сознавать свою силу, сокрытую в девяти двадцатиметровых стволах, в восьмистах с лишним метрах, покрываемых снарядами за первую секунду, в том, что может сделать невероятный удар тысяча с лишним килограммового стального жала по закаленной броневой плите.

Тяжелый, похожий на танк кавторанг со спокойным лицом обвел взглядом смотрящих на него веселых молодых ребят в офицерских погонах, черных старшинских квадратиках, с нашивками ранений и редкими ленточками наградных планок на груди. Все они успели хватануть по два-три года войны на всех трех воюющих флотах, а кое-кто и Финскую тоже: на эсминцах, крейсерах, линкорах, в береговой артиллерии – везде, где только были тяжелые пушки.

Возрастом выделялся только усатый инженер-капитан-лейтенант с колодкой Красного Знамени на узком черном кителе. Человек с вечно нахмуренным лицом и вечно улыбающимися глазами, вполне разделявший отцовские чувства Бородулина по отношению к молодежи.

– За старшего Григорий. – Ему хотелось сказать всем что-то теплое и хорошее, но пафоса и так было слишком много, и Бородулин пересилил себя. – Удачи вам, ребята.

Развернувшись, он вышел в тамбур, и тяжелая стальная дверь плотно закрылась за ним, лязгнув поворотными запорами. Ловко и уверенно кавторанг начал карабкаться по скоб-трапу шахты, подтягиваясь попеременно двумя руками и цепляясь плечами за выступающие крючки проводки кабелей с висящими на них позвякивающими бирками. Поднявшись на две палубы и ввинтившись в поднимающийся к мостику колодец, он откинул броневую крышку, подтянулся, вынеся вес тела на палубу, и перебежал к уже нормальному трапу, ведущему собственно в носовую боевую рубку. Большой, тяжелый, быстрый, он двигался быстро и безошибочно, провожаемый взглядами матросов-телефонистов.

Пропущенный старшиной на запоре, Бородулин вошел в тесноту рубки, сразу приковав взгляды большинства присутствующих своим ростом и уверенностью. Не удостоив взглядом Иванова, усмехающегося горькой усмешкой предупреждавшего и непонятого человека, он протиснулся между двумя каменно застывшими с биноклями в руках кавторангами, отстранил согнутого лейтенанта и приник к окулярам командирского визира, напрямую синхронно связанного с ВЦУ-1 и уже, в свою очередь, замкнутого на все три командно-дальномерных поста.

Впрыгнувший из темноты в зрачок угловатый черный силуэт невозможно было спутать ни с чем: слишком часто, исполненный гуашью, тушью, черной бумагой от оберток фотопластинок, он в разных проекциях стоял и висел прикнопленный в командирских каютах «Союза» и штабных кабинетах Ленинграда. Сейчас он был живым и опасным – не более абстрактным, чем рычащая собака, которая, оскалив зубы, боком подбирается к сжимающему в руках палку пацану, пробирающемуся домой. Единственный выход в таких ситуациях – короткий и точный удар, чтобы ослепляющая боль заставила ее забыть долг сторожевой дворняги ради зализывания горящего огнем бока.

– Товарищ адмирал, – Бородулин не оторвался от визира, но голос его был четок и не сдавлен, как обычно бывает у людей, говорящих в согнутом положении, – они закрыли себе кормовую башню. Выйдите на контркурс, и мы его сделаем начисто за десять залпов. Я обещаю. Снаряд бронебойный.

Коротким тычком в бок застывшего лейтенанта он дал понять, что последние слова предназначены конкретно ему.

– Снаряд бронебойный! – отрепетовал очнувшийся офицер, бросившись к телефону и повторив то же самое в трубку.

В рубке после слов Бородулина стояла полная, насколько это возможно, тишина, и неуместный голос лейтенанта резанул слух.

– Я не могу, Егор Алексеевич. – Голос Левченко был глух, как из коробки с ватой. – Мы и так оторвались от «Чапаева», и каждую минуту можно ждать атаки эсминцев справа. На контркурсе они нас отрежут от «Кронштадта» и навалятся втроем. Если (и когда) они дойдут до ста десяти, мы уменьшаем ход и ставим себя против головного. Если они вовремя нас не раскусят, мы их состворим на развороте.

– Раскусят. Можно сказать, уже. Головной поворачивает. Сто пятнадцать – сто двадцать кабельтовых! Сто двадцать ровно!

Левченко повернулся к командиру «Советского Союза», смерив его взглядом с головы до ног. Тот открыл рот, чтобы что-то сказать, но почти сразу захлопнул его, дыша прерывисто, как рыба. Адмирал что-то прошептал, оскалив на мгновение зубы, и, казалось, едва удержался, чтобы не сплюнуть.

– Руль лево на борт! Ход самый полный! Штурман, доложить, когда он встанет на шестьдесят градусов! Артиллерия – теперь все на вас!

Бородулин, освободив визир для лейтенанта, шагнул к телефону, на ходу показывая связисту, кто ему нужен. В принципе, Андреевич находился от него метрах в пяти строго вверх, но докричаться до него через сантиметры брони было нереально.

– Николай, товсь! – Он вырвал трубку из рук старшины, не дожидаясь полученного рапорта. – Выходим на параллель флагману, шестидюймовки на тебя работают по мелочи, давай, родной!

Старшина со сведенными от напряжения скулами подхватил брошенную трубку, обернувшись, не видит ли кто. Старший уже снова был у визира, сводя данные с комдивизиона 152-миллиметровок. Корпус линкора покатился влево, довольно заметно накренившись, и все вцепились в привинченные к полу столы или шкафы, пытаясь сохранить равновесие. Снаряды ложились вокруг «Советского Союза» уже непрерывно, и крупные осколки то и дело звонко стучали о рубочную броню.

– Шестьдесят!.. – выкрикнул согнувшийся рядом с Бородулиным каплей с угломером, воткнутым, казалось, прямо в глазницу.

Планшетист перекинул линейку на своем столе мгновенным скользящим движением, и адмирал Левченко, выпятив на Иванова указательный палец, буквально выплюнул:

– Прямо руля! Так держать! Ход до полного!

– Бей их, Егор…

Шепот флаг-офицера в спину старшему артиллеристу был неслышен в оглушающем грохоте залпа, но Иванов прочел его по губам. С искаженным в ярости лицом он повернулся в угол ото всех, где наткнулся на растерянный взгляд телефониста. Тот, вздрогнув, тут же наклонился над какими-то блокнотами, вжав голову в плечи.

Командир линкора взбесился мгновенно, но взрыв его эмоций, выплеснувшийся во все стороны зримым комом ярости, остался незамеченным – шестидесятитысячетонный линкор швырнуло в сторону, качнуло обратно, и дикий удар в ноги подогнул колени, бросив тех, кто не имел хорошей опоры, на палубу. Удар снизу по костям и суставам ног за доли секунды передал свою инерцию позвоночнику и через спинномозговую жидкость – мозгу, который швырнуло в стенки черепа в оглушающем нокдауне.

С плавающими перед глазами белыми кругами моряки вскочили, зажимая головы руками, выдыхая вогнанный силой удара в легкие воздух, чтобы остановить затихающий визжащий вой в ушах – то ли от сотрясения, то ли от разлетающихся обломков.

– Бэ-че пять!

Иванов, потрясенный не меньше других, но способный говорить благодаря огромной порции адреналина, выплеснутой в его кровь перед ударом, заорал в переговорник, и это подействовало отрезвляюще. Сразу несколько человек бросились к телефонам, пытаясь перекричать грохот и звон, от которого прогибались корабельные стекла в узкой щели рубки.

Шестидюймовки линкора рявкали побатарейно каждые три секунды, служа фоном сотрясающим все залпам главного калибра. Командир пятой БЧ в глубокой норе центра борьбы за живучесть, отделенный от рубки тремя десятками стальных переборок, сам еще не знал ничего. Поэтому его доклад, прерываемый глухими паузами размыкаемых сотрясениями контактов, ничего не дал.

Шестнадцатидюймовые орудия «Советского Союза» в очередной раз взревели, откачнув корабль вправо, и почти одновременно с этим его корпус подбросило ударом еще одного попадания. Можно было если не услышать, то почувствовать, как ухнул, лопнув, броневой лист, и вибрация рвущихся металлических связей разлетелась от точки попадания где-то на левом борту.

Самым поганым было то, что ничего не было известно: ни куда и как в них попали, ни сумели ли они попасть в кого-нибудь в ответ. Западная часть горизонта оставалась непроницаемо-черной, мелькающие в ней огни создавали сюрреалистическую картину, никак не способную проявить понятным для разума изображением свое убийственное содержание.

Вставший в сотне метров от борта гигантский столб воды закрыл половину обзора, залив брызгами стекла. Линкор, повинуясь командам пришедшего в себя командира, стремившегося вырваться из-под накрытий, тяжело разворачивался вправо. Несколько залпов англичан, не успевших вовремя уловить его маневр, легло за кормой, потом на левом борту – близкими недолетами. Связь с рубочным КДП переключили на несколько минут на динамик, и азартные крики управляющего огнем слегка сняли давящий страх смерти.

В морском бою, как теперь становилось ясно, всегда кажется, что противник стреляет вчетверо чаще тебя и по крайней мере втрое метче. Здесь необходимы профессионально крепкие нервы, чтобы понять истинное положение вещей. Почти четыре сотни шестнадцатидюймовых снарядов просто не могли пропасть впустую, и Бородулин с Науменко наверняка сумели хоть сколько-нибудь из них положить в цель. На ночных стрельбах со ста кабельтовых, как все помнили, им удалось выдать аж одиннадцать процентов попаданий – по снаряду в двух последних залпах из шести положенных. Сейчас это, значит, составило бы…

Иванов со злостью оборвал свои размышления, вернувшись в действительность. Происходящий вокруг сумасшедший дом нисколько не походил на знакомую до последней коряги Лахту, и сравнивать проценты было нелепо.

Кое-чего артиллеристы, сожравшие уже почти половину боезапаса, впрочем, видимо, добились – как-то неожиданно, необъяснимо британская эскадра уменьшила ход и повернула влево, несколько увеличив дистанцию. Это стоило, судя по злобным воплям Науменко сверху и сжатым зубам самого старшего артиллериста, нескольких ушедших «за молоком» драгоценных полных залпов.

Иванов поглядел на часы – бой длился, оказывается, всего тридцать пять с небольшим минут, и опустошить погреба англичане, при всем желании, просто еще не могли. Значит… Не хотелось, конечно, так беспардонно надеяться на хорошее, но неужели им что-то действительно удалось? Дистанция все время была слишком большой для решительного боя, приблизиться как следует англичане так и не рискнули, и что из этого?.. Вот-вот начнет светать, тогда они тем более не станут приближаться, а для больших дистанций «Советский Союз» защищен достаточно хорошо…

– Сколько до рассвета?

Флаг-штурман отозвался сам, хотя не был подчинен Иванову:

– По таблицам – еще восемнадцать минут, но уже здорово посветлело справа, они нас сейчас хорошо видят.

– Интересно, почему они тогда отходят?

Несколько человек одновременно кивнули: видимо, их занимал тот же вопрос. Остальные просто молча смотрели на Левченко, ожидая от него хоть какого-нибудь ответа.

– Их три… – Адмирал говорил медленно, тщательно подбирая слова. – И даже если Егор Алексеевич с Николаем Андреевичем один попятнали, то странно… – Он на мгновение замолчал, наклонив голову и словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. – Действительно, почему бы им сейчас не долбануть по нам?..

– Эсминцы справа!!!

Дикий крик офицера, стоящего с телефонной трубкой в руке, бросил всех к рубочным щелям. Старший артиллерист, буквально зарычав, оттащил за плечо какого-то не в меру шустрого кап-три из штабистов, пытавшегося протиснуться к свободному проему мимо него, и сам уткнулся в окуляры вспомогательного визира.

Про то, что приближалось к ним с востока, нельзя было, конечно, сказать ничего определенного – это напоминало цепочку улиток темно-оливкового цвета, ползущих по почти такого же оттенка листу цветной бумаги. Что-то из них такое торчало – неразличимые ниточки мачт, пятнышки отбрасываемых надстройками теней, и ни одного огонька или блика, просто мрачные вытянутые пятна.

– Головным «графство». – Голос флаг-офицера был сухим и напряженным, но звучал ровно, как и подобало при его должности ходячего справочника. – За ним легкий, из новых, потом уже эсминцы. Строй уступа вправо, разомкнут…

– Точно они с эсминцами тяжелый крейсер погнали? – перебил его кто-то из штурманов штаба, вполне по-хамски, надо сказать.

– Взгляни сам, это Карл Цейсс. – Кавторанг сунул перебившему его свой бинокль, вежливо придержав ремешок. – Трубы различаешь?

– Ну?

– Что ну? Вторая тень между трубами в полтора раза толще. И вообще, у кого ты еще три трубы видел?

– Тоже верно.

Закусивший губу офицер вернул бинокль, протянув его через голову втиснувшегося между ними, дышащего как загнанная лошадь капитан-лейтенанта с перекошенным лицом.

– Сколько эсминцев всего? – Иванов, сам пытающийся сдержать прерывающееся дыхание, спросил коротко и жестко, как ударил.

– Шесть, товарищ командир…

– Это сила, нечего сказать. Товарищ адмирал, – полуобернувшись к Левченко, он чуть растянул рот, заставляя себя произносить слова спокойнее, – возможно, стоит напрямую натравить на них «Кронштадт», у нас и так забот хватит… – Видя, что Левченко не реагирует, шевеля губами под тенью, откидываемой биноклем, Иванов добавил: – Я поддержу его противоминным калибром и универсальным, для шума. Если Москаленко не задастся сейчас целью обязательно кого-нибудь утопить, то сможет устроить им десяток горячих минут.

– А так и сделаем!

Адмирал неожиданно отбросил окуляры бинокля от глаз, поморгал, фокусируясь на происходящем внутри рубки, и, обернувшись к флаг-офицеру, сказал с видимым удовольствием от своего знания:

– Эсминцев пять, а не шесть. Третьим еще один крейсер, малый.

Не теряя ни мгновения, он вытянул указательный палец к офицеру связи, стоящему уже с открытым блокнотом в руке, и продиктовал ему короткое приказание. Это заняло секунд двадцать, и, закончив, Левченко, снова готовый включиться в работу, вдруг с удивлением заметил появление какого-то нового фактора.

Кормовой КДП главного калибра перестал выдавать данные, и все попытки прозвониться к нему были безуспешными. Иванов орал в телефон на командира БЧ-5, но тот ничего не знал про пост, занятый нарастающим креном, расчетами контрзатоплений и разрастающимися пожарами. Линкор горел, и сильное, хотя и низкое пламя пожара на правом борту делало его отличной целью для приближающихся английских крейсеров и эсминцев.

Яростно выматерившись, командир корабля достаточно ровным, однако, голосом обратился к согнутому над визиром старшему артиллеристу:

– Егор Алексеевич, это, кажется, ваша епархия. Я посылаю вашего лейтенанта, будьте в курсе.

Спина Бородулина напряглась, но, кроме банального «угу», он ничем не показал, что слышал обращенные к нему слова. Иванов несколько секунд с ненавистью смотрел в спину не соблаговолившего обернуться к нему капитана второго ранга, и тот это явно чувствовал, хотя и водил из стороны в сторону своими трубками.

Поднявшись наконец, он сам заорал на своего офицера:

– Не слышал, что ли? Бего-ом!!!

Тот сорвался с места, протиснувшись ужом мимо штабистов, нырнул в приоткрытую старшиной рубочную щель и пропал.

Все невольно проводили его взглядами, потом внимание приникших к щелям офицеров привлек стиснутый океаном хищный силуэт «Кронштадта», прошедшего контркурсом кабельтовых в тридцати по правому борту. Неподвижные башни линейного крейсера вызвали тревогу, но никаких следов пожаров видно не было, а яркий бурун выдавал высокую скорость. Москаленко, видимо, развернул корабль всем корпусом, как кабан, переведя новые цели на тот же левый борт.

В «Кронштадт» до сих пор не попало ни одного снаряда из нескольких сотен по нему выпущенных. Командир ежеминутно вводил крейсер в коордонаты на оба борта[158], считая точность своей стрельбы менее важным фактором, чем одно-единственное результативное накрытие, которое было нужно англичанам для превращения громадного и быстроходного корабля в плавающее приемное отделение морга. Залпы англичан – по три, четыре, пять снарядов[159] – ложились вокруг достаточно плотно, не давая ни на минуту расслабиться и служа постоянным напоминанием о возможности близкой смерти.

Накачанная командиром верхушка артиллерийской БЧ получала массу удовольствия, лупя по концевому «Джорджу» вперемешку всеми калибрами с периодичностью в полторы-две минуты, исключительно с целью продемонстрировать свою значимость. Попаданий, возможно, они не дали даже ни одного, но британский линкор непрерывно разносил свои курсы, шарахаясь из-под удачно ложащихся залпов и сбивая себе наводку на очередную пару минут. Несколько раз огонь по приказу Москаленко переносили на средний линкор в строю, не давая тому возможности расстреливать «Советский Союз» в тепличных условиях необстреливаемого корабля.

Появление на сцене крейсеров и эсминцев не стало для командного состава «Кронштадта» апокалиптическим откровением. Собственно, никто и не сомневался, что это произойдет. Более или менее неожиданным являлось только включение в строй выходящих в торпедную атаку кораблей тяжелого крейсера в качестве лидера. Шаг был оригинальный и, в принципе, удачный. Тяжелый крейсер волей-неволей заставлял обращать на себя внимание большей части имеющихся на борту стволов, ослабляя, соответственно, плотность огня по эсминцам.

Короткая вспышка ругани вперемешку с профессиональной терминологией, наполовину состоящая из вырывания друг у друга биноклей, ознаменовала мозговой штурм по опознанию головного британца. Тот, довернув, окончательно сформировал со своими мателотами правильный уступ, облегчив собственно опознание, но одновременно усложнив прицеливание. Отсутствие одной из кормовых башен свело выбор, согласно последнему «Своду разведданных по флоту Британии и колоний», к «Норфолку» либо «Девонширу» и вызвало небольшой ажиотаж по поводу наличия у противника на два ствола меньше возможного – немаловажная вещь, когда счет идет на каждую сотню килограммов веса бортового залпа.

«Кронштадт» развернулся и, выдавая полные двадцать девять узлов, лег в сложную кривую, держа «тяжелый» в фокусе. Быстрая реакция линейного крейсера, если так можно назвать маневр, проводившийся больше десяти минут, позволила встать к югу от англичан, и теперь их теневой борт был виден отлично.

– Дистанция?

– Девяносто до головного.

Старший штурман цепко держал в руке телефонную трубку, напрямую соединявшую его с носовым КДП, – дружеские отношения с офицерами-дальномерщиками позволяли ему не тратить лишнее время на получение информации о явно важнейшей цели.

Москаленко крутанул рукой, и старшина моментально сунул в руки командира телефонную трубку на длинном черном шнуре.

– Миша, ведешь его? – Ответа слышно не было, но командир уже через секунду бросил: – Одобряю… Давай! – И вернул трубку, крутанувшись на пятках.

«Кронштадт» дрогнул, как бы остановившись на мгновение, и вильнувшая под ногами палуба ясно дала понять, что «вторая гусарская забава», то есть драка в полную силу и против численно превосходящего противника, началась. Первая, как известно, производилась в другой обстановке и была на порядок менее захватывающей.

Отжатый к задней стенке рубки молодой штурман поймал мгновенный кивок стоящего за спиной командира Чурило и напрягся. Но ничего не случилось – тот, видимо, просто проверял наличие его под рукой.

Британцам не было особо над чем раздумывать – через полминуты, за которые снаряды покрывали большую часть разделяющего противников расстояния, воздух в очередной раз завыл и забулькал, пропуская продирающиеся сквозь него отполированные куски стали. Алексей подумал про себя, что звук шел на более высокой ноте, на этот раз он был скорее визжащим – признак высокой скорости снарядов. Затем залп рухнул перелетом, и все невольно пригнулись, пытаясь укрыться от коротко пробарабанивших по корпусу осколков.

– Ха! – Каперанг притопнул ногой. – Наш первый недолетом, по целику хорошо лег… – Он провел биноклем по забранной чуть приоткрытыми заслонками щели. – Второй на подходе, раз… два… три… Лег перелетом по минимуму… Бурун вырос! Черт!

Линейный крейсер дернулся, показав, что их что-то задело, палуба ощутимо ударила по ногам[160].

– «Дидо» бьет беглым и достаточно лихо – на такой-то дистанции. Смотрим опять за эсминцами!

На протяжении следующей минуты нельзя было расслышать ни слова, непрерывный грохот и звон вбивали воздух в перепонки, не позволяя пробиться словам команд. «Кронштадт» дрожал и раскачивался, в рубку то и дело били крупные осколки, иногда от ее внутренних стенок отлетали чешуйки краски и зависали в воздухе, перемещаясь рывками, как и весь корабль. Один из ударов отдался в пятки особенно сильно, и несколько человек даже не удержались на ногах.

– Вдовый! – Чурило, вцепившись обеими руками в привинченный к палубе стол, мотнул головой, чуть не сбросив фуражку.

Алексей подбежал, ухватился за тот же угол.

– Бегом по верхней палубе, пулей. Где что горит, где какие дыры, доложить нам и в живучесть, с первой же коробки. Все ясно?

Он оскалился в лицо старшему лейтенанту и, не потратив ни одной лишней секунды, развернулся от него и шагнул к припавшему к щели в броневой плите командиру.

С полсекунды Алексей стоял в напряжении, а затем, сорвавшись, метнулся к рубочному люку. Старшина с перекрученным набок гюйсом крутанул центральный маховик запора и оттянул тяжеленный овал люка на себя. Молодой штурман ужом протиснулся в едва приоткрывшийся проем, и створка с лязгом захлопнулась сзади.

Полутораметровый тамбур он преодолел одним прыжком, едва не просунувшись лбом во второй люк – вот было бы весело! Еще секунда ушла на отпирание-запирание, и через несколько нисходящих трапов и короткий аппендикс коридора он выскочил еще к одному закрытому проходу – на верхнюю палубу, как раз позади носовой шестидюймовой башни. Вдохнув нагретый механизмами воздух внутренних помещений, Алексей с силой ударил ладонью по верхнему рычагу сдвоенного запора и тут же, нагнувшись, по нижнему.

Люк с лязгом распахнулся, и в лицо ему хлынул ветер – холодный и влажный, как ледяное крошево. Вцепившись в створку обеими руками, чтобы не повалило, и замкнув оба запора снаружи, он бросился по палубе в сторону кормы, на бегу придерживаясь о стенку возвышающейся, как дом, надстройки, когда крейсер слишком уж кренило.

Оглох он почти сразу. На открытом воздухе звук выстрелов корабельных орудий был невыносим для уха. Пару раз он забыл открыть рот на бегу, опасаясь прикусить с размаху язык, – и всё, остальные звуки доносились уже как сквозь вату, ощущаясь больше открытой кожей, чем перепонками.

На секунду приостановившись, огибая основание носового КДП-4, он сориентировался, какой борт стреляющий в данный момент, а какой подбойный. Прямо перед ним теперь возвышалась вторая шестидюймовая башня борта, и языки пламени из ее стволов выплеснулись вместе с грохотом и толчком ударной волны – как показалось, прямо в лицо.

Быть так близко к стреляющим орудиям просто опасно, но времени не было, и он метнулся мимо, очень надеясь, что его не размажет внезапным разворотом установки. Чуть не упал, когда корабль подбросило вверх, удержал равновесие, притормозил, и вот тут его сбило с ног. Алексей не успел сгруппироваться, и его здорово приложило о барбет правым боком и бедром. Он сразу же вскочил, прихрамывая, сделал два шага, но в этот момент, казалось, рявкнуло прямо над ним, едва не оторвав голову ударом спрессованного воздуха, разлетевшегося от срезов стволов.

Пригнувшись, Алексей быстро проскочил два десятка метров открытого пространства до носовой универсалки, где раньше располагался катер, и прижался спиной к заледеневшей стали в том месте, где стенка надстройки изгибалась под тупым углом, давая начало кормовому комплексу надстроек. Продвинувшись боком до входного люка и прикинув расположение коридоров, он, покрутив вокруг головой, отпер запоры, закрыл, как положено, их за собой и прошел еще метров пять до поворота коридора, идущего вдоль переборки.

Основание «качающегося горшка» – стабилизированного дальномера управления огнем универсальных установок – было теперь прямо перед ним, лаз в шахту обозначался задраенной дверью на двухметровом закруглении коридора. Второй такой же лаз был снаружи, на палубе, но он находился лишь в метре от носовой спаренной «сотки», и пользоваться им сейчас было полным безрассудством. Оставался коридор.

Ощупывая ножны кортика, Алексей вернулся чуть назад, к изгибу коридора, который повторял форму надстройки, давая ему некоторые шансы остаться незамеченным для связиста, которому, когда он завернет из-за угла, останется всего пять метров до СПН. Если шпион будет бежать по коридору, а не по верхней палубе, то он, во-первых, здорово будет стучать и пыхтеть, и услышать его можно будет заранее, несмотря на грохот. А во-вторых, он как следует разгонится и будет тормозить только после поворота, перед самой дверью. Здесь-то его, сволочь, и надо ловить.

С некоторым даже удивлением Алексей подумал о своем хладнокровии. Чурило сказал, что у него будет пять минут или минут пять, а это разные вещи. Офицер шпионской связи, не ведающий о том, какой неприятный сюрприз его ожидает, наверняка уже бежит по коридору, придерживаясь за переборки, мигая от света дежурных ламп, едва позволяющих читать индексы на люках, ведущих внутрь надстройки. Если же тот пробежит по верхней палубе, как сделал он сам, то в любой момент может распахнуться этот же самый люк…

Вздрогнув, Алексей вжал кнопку на рукояти и бесшумно извлек кортик из ножен. Коридор изгибался вправо, если бежать с носа, значит, бить придется левой рукой, а ею он владеет плохо. Впрочем, если связист действительно здорово разгонится, то на повороте его занесет вправо, особенно учитывая качку, и место для короткого замаха будет, так надежнее.

Впервые за все время Алексей подумал о том, что шпионов наверняка как-то готовят к использованию любого вида оружия – тренируют обращаться и с пистолетом, и с ножом, драться руками. Он же в последний раз реально дрался на срочной. Может сложиться так, что он просто окажется слабее…

Держа клинок по-испански[161], Алексей стиснул зубы, покрепче сжал рукоять кортика, оперев ее звездочкой на навершии о переборку, и постарался как можно глубже вжаться в нее сам. Несколько минут он не слышал ничего, кроме общего грохота и звонкого биения стомиллиметровок, сотрясавших все вокруг. Фактически он находился от них метрах в трех, через переборку. Глаза уже хорошо привыкли ко мраку, и он даже начал различать качающиеся вверх и вниз светлые лучики, исходившие из образовавшихся там и сям на внешней стенке мелких осколочных проколов. За бортом светало прямо на глазах.

Вообще-то, находиться в этом коридоре было весьма опасно, как он начал теперь понимать. Сзади его хоть как-то защищала сорокамиллиметровая броня барбета универсалки, спереди же до ближайшей шестидюймовой башни не было ничего.

Звук ударов подошв бегущего по коридору человека о прикрытый тонким линолеумом стальной настил он узнал сразу, хотя доносился тот еще издалека, переплетаясь с собственным эхом. Алексей пригнулся, напрягшись, но почти сразу же распрямился, снова вжавшись в переборку спиной. Бегущий был еще достаточно далеко, просто в закупоренном со всех сторон коридоре звук распространялся как в гулком подвале. Тем не менее он становился громче каждую секунду, палуба звенела и трепетала под ногами торопящегося моряка.

Алексей услышал чертыхание и проморгался, уже окончательно изготовившись к броску. Было понятно, что времени на опознание уже не останется, нужно будет бить первого, кто выскочит из-за поворота, а если это окажется не тот, если просто случайность пригнала сюда кого-нибудь другого, то придется его оттащить на три метра дальше и ждать самого связиста. Хотя все это ерунда, здесь сейчас никому другому что-то делать или искать незачем.

Черная фигура выскочила из-за изгиба коридора, упершись во внешнюю переборку на повороте, чтобы не потерять ни секунды, и в то же мгновение Алексей выстрелил себя вперед. Выбежавший на него человек не успел ничего понять, вытянутая левая рука штурмана вжала его горло в стену, и острие кортика вошло слева между нижними ребрами, снизу вверх. Алексей одним дугообразным движением с силой довернул рукоятью вправо от себя, одновременно вдвигая лезвие на всю длину, и машинально сдвинул легшую на горло моряка кисть вверх, приподняв ему подбородок. Тот не успел даже вскрикнуть, только как-то по-детски всхлипнул ртом, уже оседая на палубу.

Штурман выдернул лезвие из падающего тела и шагнул назад приставным шагом, как на занятии по штыковому бою; хлынувшая кровь залила палубу, чуть не дойдя до его ног. Хищно обернувшись, выставив перед собой кортик и убедившись, что никаких нежелательных свидетелей не было, он по-кошачьи перепрыгнул через скорченное тело и приподнял его голову, просунув ладонь под затылок.

Да, это был старший лейтенант по имени Вадим, один из офицеров связи «Кронштадта». Короткими движениями пальцев расстегнув крючки на вороте кителя убитого и одну верхнюю пуговицу, Алексей торопливо проверил его шею. Нет, ни немецких, ни американских жетонов не было. Да было бы очень странно, если бы те нашлись, но все же… А носят ли жетоны англичане, он не имел понятия.

На что связист рассчитывал? Передавать по возможности их координаты, а потом выпрыгнуть за борт со спасательным кругом? Это смерть. За сколько его купили? Такое не купишь… Хотя да, не все меряют деньгами. Будь у самого Алексея Вдового хоть малейший шанс выдать себя перед чужаками, например, за моряка Королевского флота и час назад пустить в небо с борта английского линкора цветную ракету, чтобы наши ее увидели и отвернули вовремя… На свою жизнь ему тогда было бы совершенно наплевать: убивайте, если хотите…

Алексей тщательно вытер лезвие кортика о его внутреннюю поверхность с правой, чистой стороны и с тихим стуком вставшей на место защелки вложил его в ножны. Все, теперь он был ни при чем. Никто его не видел, и даже если сию минуту из шахты вылезет какой-нибудь прикрывающий и защищающий шпиона матрос, они просто вместе потащат куда-нибудь тело старлея. Причем все, кто им может встретиться, будут искренне полагать, что героический связист, посланный Чурило с поручением к посту наводки, не дошел до него, сраженный осколком вражеского снаряда. Дыр в переборках для этого было более чем достаточно – если не поторопиться, то самому можно лечь тут, рядышком, для полноты компании.

Корабль, набитый нашим мясом,

Украсит северный пейзаж…

Алексей сам поражался своему цинизму. Минуту назад он убил человека, которого знал и на которого еще сутки назад не обращал внимания. Дыхание при этом оставалось ровным, как и положено молодому и спортивному офицеру, а чуть-чуть более громкое биение сердца где-то глубоко внутри вполне объяснялось трепетным волнением, которое каждый младший офицер, будь то морской или армейский, должен испытывать, когда спешит с поручением старшего по званию – как и положено, передвигаясь быстрым шагом или бегом.

Передвигался он сквозь надстройку, обходя по широкой изломанной дуге основание кормовой дымовой трубы, и наконец попал в симметричный коридор у подножия такого же СПН, но уже на противоположном борту. Постояв с полминуты у закрытого люка на палубу и прислушиваясь к звукам в оставшихся позади коридорах, он отпер рычаги и выглянул наружу. Ветра здесь было меньше, чем на другом борту. Москаленко, молодец, сумел поставить корабль так, что его собственный пороховой дым вдобавок относило от орудий и оптики.

Алексей в десятый раз за последние десять минут проманипулировал с запорами и трусцой побежал по палубе в сторону бака. Орудия этого борта не стреляли, но универсалки были развернуты вперед на максимальные углы. Видимо, командир опасался повреждений, которые могут заставить его менять борт. В принципе, «Кронштадт» был великолепно бронирован для боя на средней дистанции с крейсерами «вашингтонского» класса, что легкими, что тяжелыми, но чем черт не шутит…

Алексей обратил внимание, что несколько стоек фальшборта срублены и раскачиваются на тросах, звякая о срез палубы. Успел еще подивиться, какой скорости был удар осколка, что смог, даже не оборвав леер, срубить круглый стальной прут, вместо того чтобы выдернуть его из палубы.

В этот момент целый залп лег очень близким перелетом, и штурмана с силой швырнуло на палубу вниз лицом. Наверное, именно это его и спасло – точно такие же осколки на разные голоса проныли вокруг, впиваясь в переборки и протыкая их тонкими стальными щелчками.

Приподнявшись, все еще оглушенный, он успел увидеть опадающие водяные столбы, которые проносило справа. Штук восемь, наверное. Калибр не особо большой, но все равно впечатляет: кучно и близко. Если бы в мидель, пожар сейчас был бы до неба. Бронирование-то, конечно, бронированием, но оно глубоко внизу, а сверху даже пять с четвертью дюймов британского «Дидо» могут натворить массу дел. Еще он подумал, что, останься он здесь с осколком в заднице, у Чурило поубавилось бы проблем. Нашли бы его через пару часиков, если бы за борт не выкинуло креном, вот все сомнения и разрешились бы словно сами собой.

Алексей шустро обежал кормовую башню противоминного калибра и проник внутрь надстройки, проделав очередную серию движений у люка. Закрываясь, тот с силой шарахнул его в грудь, слишком уж тряхнуло корабль, но новые синяки ставить было уже, наверное, некуда, и даже особой боли он уже не почувствовал. Проскочив цепочкой коротких коридоров, взбежав через две ступеньки по трапу и заперев за собой люк тамбура, старший лейтенант, назвавшись, вошел в главный командный пункт.

Там было все то же самое. В принципе, прошло еще не слишком много времени с тех пор, как молодой штурман выбежал отсюда, придерживая кортик рукой. Доложив Чурило о замеченных повреждениях (несколько человек без особого внимания прислушались к его словам), Алексей отступил к штурманскому столу, где оказавшийся к началу боя на вахте и так и не снятый с нее старшим штурманом Коля Штырь вел черновую прокладку. Одновременно второй штурман Зубров привязывал ее к положению остальных участников представления, курсы которых тремя группами широких зигзагов наискосок пересекали ватманский лист.

Короткие команды Москаленко склоняли крейсер вправо и влево от генерального курса, неумолимо сближавшего его с британскими крейсерами, которые, как конные загонщики, гнали его на растянувшуюся дугой цепочку атакующих эсминцев. Головной британец горел точно по миделю: высокое, ацетиленовой яркости пламя пожара закрывало всю середину его силуэта, куда вошел фугасный снаряд главного калибра. Непонятно, что на боевом корабле могло так гореть – ярко, сильно, почти без дыма.

То ли «Норфолк», то ли «Девоншир» выпускал из себя в океан какие-то раскаленные капли, его надстройки, казалось, оплавлялись одна за другой, но он, сволочь, не прекращал стрельбы ни на секунду. Легкие крейсера и эсминцы били по веером разошедшимся советским кораблям, хотя сами шли в окружении всплесков. Каждый дивизион отбивался от своей собственной собаки и, лишь отрывая от себя, помогал соседям.

По крайней мере один стомиллиметровый снаряд «Чапаева» проткнул корпус идущего на максимальной скорости эсминца в концевой группе, окутав его облаком выходящего пара. Это на ста десяти кабельтовых. Засекший попадание артиллерийский офицер «Кронштадта» поклялся себе, что упадет в ноги адмиралу на представление комендора и управляющего огнем к Героям.

Все считали про себя залпы и секунды. На каждый 152-миллиметровый ствол приходилось по сто пятьдесят снарядов, из них двадцать дистанционных гранат. И триста патронов на «сотку» в боекомплекте. Многие теперь искренне молились на Москаленко, взявшего еще половину в перегруз.

Все калибры линейного крейсера, поддерживаемые сзади вспомогательным и универсальным «Советского Союза» и палубными «сотками» авианосца, развили теперь максимальную скорострельность, вышвыривая в сторону приподнимающегося над океаном света один снаряд за другим. Навстречу им неслись, воя, снаряды ответных залпов рвущихся к цели британских кораблей. Это была атака в высшем духе самопожертвования, как если человек забывает о себе и бежит вниз по склону, выставив перед собой штык и не слыша собственного крика. Ни у кого не было излишних иллюзий по поводу того, что британцы на это не способны.

Заслонки броневых пластин рубочной щели лязгали ежесекундно, приоткрывая горизонт, опоясанный вспышками – блеклыми на фоне встающего багрово-оранжевого, оплывающего по верхней кромке слоя неба, отражающего не поднявшееся еще из-за горизонта солнце. Чурило гнал по верхней палубе и отсекам одного лейтенанта за другим, вытаскивая на своих плечах живучесть дерущегося корабля.

БЧ-5 зашивалась, пытаясь тушить все пожары сразу, забивать пробоины, перекачивать топливо и воду, осушать и контрзатоплять коффердамы в попытках удержать крейсер на ровном киле. По крайней мере одна аварийная партия потеряла две трети личного состава на ликвидации очага у кормового прожекторного поста, когда крупный снаряд одного из британских крейсеров проткнул основание тумбы КДП-8м. Кто завертелся на палубе, изгибаясь дугой в попытках выдернуть непослушными руками осколок из позвоночника, кто просто повалился, как сноп, лицом на брызжущий ледяной водой из порезов, изгибающийся петлями пожарный рукав.

Время тянулось, как тягучая черная смола, вмещая в себя тысячи не имеющих никакого значения фактов: идущие в сером небе навстречу друг другу снаряды, провожаемые волей и надеждой облаченных в асбестовые капюшоны артиллеристов, проценты попаданий, вырываемые у бескрайнего водяного пространства техникой и опытом. И валящиеся при каждом таком попадании на палубу люди, судорожно пытающиеся найти исцарапанным горлом глоток кислорода в выжженном азотными газами воздухе обреченного отсека.

В 8:55 один из снарядов удачно легшего залпа горящего «Девоншира» пришелся в боевую рубку «Кронштадта». В течение последних двадцати минут носовой комплекс надстроек получил по крайней мере три попадания, но калибром мельче и почти равномерно распределившихся по высоте башнеобразной фок-мачты. Этот снаряд был восьмидюймовым и врезался точно в лоб рубки. Впоследствии кто-то вспоминал, что он якобы звучал как-то иначе – не так, как все предыдущие.

Это было, конечно, ерундой. Звучал он точно так же, как и все остальные, к которым не то чтобы привыкли, но как-то меньше уже осознавали. Вокруг стоял сплошной вой и грохот, корабль трясло и раскачивало, несколько офицеров одновременно выкрикивали команды, еще столько же их репетовали и передавали в телефоны, и на фоне всего этого прислушиваться к смысловым оттенкам какого-то одного снаряда было невозможно и бессмысленно.

Если бы он пришелся в триста тридцать миллиметров лобовой брони, то, скорее всего, просто вварился бы в ее поверхностный слой, оглушив звоном всех находившихся внутри. Но он попал в верхний стык с броневой заслонкой рубочной щели, образующей в этом месте нахлест довольно сложной формы. Тридцать миллиметров броневой стали восьмидюймовый АР[162] проткнул бы не задержавшись, но щель, к счастью, была слишком узкой – благодаря еще порт-артуровскому опыту, – и ни один снаряд, способный пробить заслонку, в нее просто не вошел бы.

В одну стотысячную долю секунды баллистический колпачок бронебойного снаряда был сорван, смявшись в плотный ком, вминаемый в броню влетающим в нее монолитом бронебойного оголовка, в следующую стотысячную долю он уже расплавился, мгновенно разогретый чудовищным превращением энергии останавливаемого стеной несущегося снаряда.

Вворачиваясь в броневую плиту, снаряд использовал жидкий металл наконечника и поверхностного слоя брони как смазку для проникновения внутрь, все еще тормозя свое поступательное движение и продолжая этим плавить металл вокруг себя. За еще несколько исчезающе малых отрезков времени механика донного взрывателя накопила достаточно энергии, чтобы сорвать пружину бойка, устремившегося вперед в зафиксированную в капсюле каплю гремучей ртути.

В то же время монолитный конус бронебойного снаряда продолжал, двигаясь все медленнее, рвать цепочки молекулярных связей, сформированные насыщенным углеродом слоем железа вокруг атомов хрома, никеля, марганца и молибдена, служащих центрами организации металлических кристаллов, переходящих и взаимопроникающих друг в друга на всю глубину брони. Закаленные плиты поставляли ижорские заводы, лучшие в стране, и, не пройдя в броне и пятнадцати сантиметров, успевший несколько раз изменить свою траекторию на какие-то градусы благодаря ее сложной конфигурации, снаряд взорвался.

Алексей успел увидеть какой-то белый росчерк, сопровождающийся мгновенным визгом, когда рубка содрогнулась, сбивая людей с ног. В ослепительной бесшумной вспышке за щелью броневую заслонку сорвало с креплений, и ее разорванные части вперемешку с раскаленными зазубренными осколками самого снаряда ворвались внутрь. В рубке упали все и сразу. Многие были просто сбиты с ног ударом, но расходящийся веер осколков за полсекунды успел отрикошетить от внутренних стенок вертикальной брони несколько раз, перекрыв все углы замкнутого помещения. Потом люди начали подниматься на четвереньки, оглядываясь вокруг.

– Больно!.. – Старшина у рубочного люка крутился волчком по палубе, выгибаясь вперед, как пораженный столбняком. – Больно! Больно! Мама!..

К нему бросились несколько человек, пытаясь прижать руки, но он вырывался и продолжал кричать с мукой в голосе.

Лейтенант-артиллерист, уже приподнявшийся, вдруг застыл взглядом и повалился на бок, как падающая собака, скорчившись у подножия стола. Алексей, распрямившись и опершись наконец на дрожащие ноги, в ужасе посмотрел на упавшего, еще не понимая произошедшего.

Потом он увидел нескольких старших офицеров, которые лежали, раскинув руки, пораженные осколками в лица и отброшенные силой удара от щели. Один из них, с залитыми кровью погонами капитана третьего ранга, еще шевелился, ворочая в размозженной руке исковерканным биноклем. Согнутый пополам каплей, привалившийся поясницей к стене, мучительно откашливался, кровь текла у него из обоих ушей. Вяло разогнувшись, он закатил глаза, изо рта у него вытекла струйка крови, смешанной со слизью.

Алексея затрясло, ему показалось, что корабль раскачивает все сильнее и сильнее. Он почувствовал, что онемение, странно охватившее половину его лица, распространяется все шире, еще более увеличивая амплитуду становящейся непереносимой качки. Приподняв ладонь к глазам, он с недоумением понял, что вся ладонь покрыта густой, почти черного цвета кровью, капли которой с громким костяным стуком срывались с растопыренных пальцев. Дотронувшись до онемевшего лица, он почувствовал какие-то острые края, отломки, выпирающие из-под распоротой кожи. Потом боль дошла до сердца, и вставшая дыбом палуба ударила его в лицо.

Узел 9.0

22 ноября 1944 года

Приказания Верховного главнокомандующего в военное время выполняются в срок со всей душой. То же самое относится вообще ко всем приказам на всех уровнях военной субординации. Если солдат отказывается исполнить приказ офицера, офицер имеет право застрелить его на месте. Если он не отказывается, но исполнить приказ не может, значит, он должен умереть в процессе его исполнения.

За три с лишним года войны в Советском Союзе было арестовано, разжаловано, смещено такое количество старших и высших офицеров, которого хватило бы на довоенную армию какой-нибудь уважаемой европейской страны. Те, которых это, благодаря таланту и фортуне, не коснулось, относились к вечно висящей угрозе как к дополнительному стимулу.

Да и не только в страхе было дело. Дело было в уважении себя как профессионала. Получение приказа не унижает военного, его унижает несоответствие между тем, что он обязуется делать, и тем, что он фактически делает, и это видно со стороны. Пытался и не смог – это одно. А взял на себя ответственность, мужественно отдал честь, и всё, пошел иными делами заниматься – это совсем другое. Это значит, что ты дешевка.

Генералов не расстреливали уже довольно давно, но в пятьдесят-шестьдесят лет начинать карьеру почти заново (если даже тебе дадут такую возможность) было немногим хуже смерти. Некоторых система естественного отбора уже коснулась тем или иным боком, остальным приходилось всегда чувствовать ее за своим плечом.

В начале войны Гордей Левченко, к примеру, был арестован за поражение в Крымской оборонительной операции. Для него, к счастью, все закончилось благополучно, потому что Верховный в глубине души сам признал ошибочным решение назначить замнаркома ВМФ, человека, не имеющего понятия о сухопутной войне, командующим войсками в Крыму. Координировать флот с армией нужно было каким-то другим способом, но понимание этого пришло слишком поздно. В общем для него все закончилось нормально, в отличие от тысяч моряков и пехотинцев, осколки чьих костей до сих пор вымываются из песка крымских пляжей. Арест на неделю, разжалование и медленное возвращение к прежним званиям и уровням ответственности.

Похожая судьба была у довольно многих, включая даже пару командующих фронтами. Арест, унижения, крики «Вставай, падла!» по ночам, сопровождающиеся пинком в бок. Выпущенные расценивали свободу как временную и держались за нее зубами. Те же, кого эта чаша благополучно минула, относились к свободе в значительной степени трепетно.

Все это служило одной цели. Невыполнение приказа было Не-Мыс-Лu-Mo. Именно так, с заглавной буквой для каждого отдельного слога. Если человеку отдавал приказ тот, кто имел на это право, то проигнорировать его, не исполнить по своим личным причинам было можно. Но только один раз, потому что следующий приказ бывшему генералу отдавал бы уже не командующий высшего звена, а начальник расстрельной команды. Найти наглядные примеры было настолько нетрудно, что каждый знал: он просто будет следующим. И делал то, что делать было надо. Причем вовсе не из-за страха, а чтобы о нем даже и подумать не могли в таком фатально неправильном ключе.

На флоте ходила свежая, не успевшая еще обтереться легенда о том, как Жуков чуть было не расстрелял Сергея Горшкова, командующего Дунайской флотилией, за то, что тот сказал, что приказ о переброске за день танковой бригады выполнить просто невозможно – нечем. Нет, Жуков собирался его расстреливать вовсе не за то, что адмирал что-то там сказал, просто за невыполнение приказа, о чем честно и предупредил, когда его отдавал. Горшков сначала не поверил: мол, не сорок первый год. Но ему доходчиво объяснили знающие Георгия Константиновича люди: лучше делай. Расстреляет, а уже потом будет с Москвой разбираться, чтобы ему нового прислали. Тебя к этому времени уже закопают.

Самое интересное, что бригаду перебросить успели – на наспех сколоченных плотах, на чем попало, лишь бы держалось на воде. Последний танк сошел с самодельной баржи за несколько минут до конца отведенного срока, когда командир прибывших ухорезов из личной охраны Жукова уже не отрываясь смотрел на часы.

Черт его знает, правдой была именно эта история или нет, но она, во всяком случае, была достаточно правдоподобной. Маршалы, которым дозволялось почти все, лишь бы цель была достигнута, не страдали тонкостью натуры.

Задачей Оснабрюкской операции был разгром основных сил бывших союзников на севере Германии, и ради этого Жуков гнал армии и корпуса в огонь, не обращая внимания на потери. За двое суток полторы тысячи квадратных километров Северной Вестфалии превратились в изодранное воронками всех форм и размеров кладбище техники и людей, через которое ломились, поливая огнем пространство перед собой, советские армии. Черняховский[163] все же сумел продавить сопротивление немецкого «Германа Геринга», а затем распер прорыв переданными ему с юга корпусами, перехлестнув горловину наступления немецких частей вторым узлом – на пятьдесят километров южнее армий Баграмяна.

Значительная часть американских войск осталась вне образовавшегося кольца, нависая над ним пока несконцентрированной массой; точно так же, как и 1-я канадская армия, и значительная часть английских дивизий. Жукову пришлось на ходу менять планы и расчеты, сузив сектора ударов своих фронтов, чтобы не подавиться слишком большим куском. Понятие окружения в маневренной войне было весьма условным: тридцать-пятьдесят километров, отделяющих окруженные части от остальных сил, не имели большого значения, если сразу оценить ситуацию и направить усилия на деблокаду войск.

Черняховский и Говоров развернули свои фронты спиной к сужающемуся кольцу, изо всех сил цепляясь за километры, по которым их отжимали внутрь. Это была гонка времени. Тысячи самолетов день и ночь висели над железным месивом, в которое превратилась земля, штурмуя и охотясь на штурмующих. Приказ Сталина об усилении авиации на участке боев позволил хотя бы частично удерживать превосходство в воздухе, не давая люфтваффе и американской 8-й воздушной армии активно поддерживать свои войска. Обе стороны теряли сотни самолетов и сотни летчиков в день, но советская сторона, как оказалось, переносила это значительно легче.

– Я всегда говорил: войну в воздухе выигрывают не асы!

Главмаршал Новиков, серый от недосыпания, мотался по штабам армий на своем Ли-2 с обязательным истребительным эскортом. Вечером двадцать второго он находился в штабе 6-й воздушной армии Ленинградского фронта, а к ночи должен был перелететь в 14-ю армию – угрожать, уговаривать, накручивать всех как только можно.

– Войну выигрывают не герои и не те летчики, которых аккуратно и долго готовят в мирное время. Только система подготовки пилотов-новобранцев определяет, кто победит в большой войне. На Халхин-Голе воевали профессионалы, их годами натаскивали. А здесь мы имеем что? Большинство тех, кто сейчас там дерется, – он показал рукой в сторону черной от дыма западной части горизонта, – это замена, военные выпуски. Выдающиеся асы сейчас дают пару процентов сбитых, все остальное делают рядовые летчики. Люфтваффе конец. Я знаю, мы много раз это уже говорили, но я не вижу шансов им оправиться от такого. Как обычно, уцелеет пара десятков «экспертов», будут нам кровь пускать… Американцы держат небо. Суки. Когда ж они сдадутся?

– Многие эскадрильи перестали появляться. Похоже, из-за больших потерь им дают передышку…

Армией командовал Кондратюк, которого Новиков искренне любил. Сейчас он, однако, поморщился.

– Самолетов у них хватает. Не хватает, похоже, людей, готовых на них летать. Нет, неправильно говорю. Не готовых, а желающих летать. Там, внизу, им не немецкий плен с бейсболом и Красным Крестом, а наш, чуть-чуть другой. Я все жду, что они стратегическую авиацию на поле боя бросят, но сейчас не тот коленкор, слишком все плотно, все перемешались – что на земле рукопашные, что в небе…

Сравнение было удачным. Плотность авиации над только что образованным, с не устоявшимися еще границами котлом, куда попали 1-я и часть сил 9-й американской армий вместе со значительным количеством немецких войск, была огромной. Хорошая для севера Европы осенняя погода, контрастирующая с тем, что происходило сейчас на границе полушарий, позволяла сторонам бросить в бой на не слишком значительном участке фронта тысячи самолетов. Кубань сорок третьего, для тех, кто ее видел, бледнела по сравнению с творящимся сейчас в небе Вестфалии и Ганновера.

– Загонят ребят. Ох, загонят.

Комэск авиаполка ПВО, расположившегося километрах в сорока от клокочущей и ухающей линии фронта, смотрел туда же, куда и все остальные, – на запад, из-под руки. Усеченный полк, не ввязывающийся в общую мясорубку из-за своего привилегированного, отстраненного положения, был прикрыт от внезапного нападения настолько хорошо, насколько это было возможно.

– По пять таранов в день, такого и под Москвой не было… И который день уже. Что думаешь, долго так будет продолжаться?

Бывший ведомый пожал плечами, как обычно.

– Не просто же так это делается… Гонят полки в пекло, драка в полную силу и полными составами… Наверное, надо, раз делают.

– Чем потом воевать собираются?

– А тебе не приходила в голову, – он внимательно посмотрел на капитана, уже почти нормально выглядящего после недели весьма умеренной активности, – такая, знаешь, про-о-стенькая мысль…

– Какая, интересно?

– Что потом воевать не собираются. Или собираются, но не так. Я имею в виду, что если беречь сейчас войска, которые, да, готовили и пестовали как драгоценность, то потом они уже особо не пригодятся. Нужен результат. Нужно, чтобы в этом месте, в эту неделю стало ясно, кто здесь главный, мы или они. Не сумеем доказать свою правоту, согласимся на, гм, боевую ничью – всё, придется начинать заново. Планировать, готовиться, выгадывать момент…

– А ты, оказывается, стратег!

– Здесь стратегом быть не надо. Помнишь солдата Швейка, как он рассуждал перед войной о стратегии и его арестовали?

– Помню.

– Это логика, обыкновенная логика. Вот подумай еще: если бы Манштейн под Курском сумел проломить фас, что было бы?

– Ничего. Резервы подтянули бы и передавили. Просто наступления дальше бы такого не было и времени больше бы заняло. Я и представить не могу, что там такое уж необратимо фатальное могло произойти. Не сорок второй ведь…

– Правильно рассуждаешь. Потому что нам к этому месяцу было уже вполне ясно, что война кончится в Берлине, а не где-то еще. А немцы изо всех сил пытались эту точку зрения изменить, что у себя в мозгах, что у нас. А сейчас ситуация немножко другая, потому что новые факторы появились. И в эту неделю как раз и решается, какая будет у всех установка на ближайшее время: в Берлине, опять же, закончится война или все-таки, скажем, в Брюсселе. Вот сейчас определимся и с чистым сердцем приведем ее к логическому завершению…

– Ну ты даешь. Ладно, поверю на слово. Как, готов к вечерней сессии, студент-недоучка?

– Готов. Ученье – свет.

– А неученых тьма. Пошли.

Летчики эскадрильи, насчитывающей после потерь и пополнений одиннадцать человек, шаркая ногами по пыли, потянулись к штабному углу, где под маскировочной сеткой были расставлены лавки и столы на козлах. Температура была далеко не летняя, и сидеть на промерзающей за ночь земле было бы холодно даже в поддетом под брюки теплом белье.

– Вторая, пошевеливайте конечностями…

Командир полка подождал, пока все рассядутся, начал указывать на карте маршрут, высоты патрулирования, время. Прикрытие аэродромов, знакомое дело. Перед заходом солнца, когда сил и внимательности у летчиков уже не оставалось, группы американских, английских и немецких истребителей-бомбардировщиков, используя преимущество над советскими истребителями в радиусе действия, любили проштурмовать аэродромы и станции, зайдя с неожиданной стороны, и нередко уходили без или почти без потерь.

– Внимательность максимальная. В крупные схватки не ввязываться. Беречь себя и соседа как зеницу ока. Если жарко, уходить не задумываясь. Мы здесь временно, и нам благодарны за то, что мы есть. Нашему корпусу поставлена задача не сбивать, а демонстрировать присутствие, чтобы они не слишком лезли вглубь. А спереди найдется кому ими заняться. Всем все ясно? Увижу или услышу, что кто-то лезет на рожон, пробует героически погибнуть, отправлю в Зблево недрогнувшей рукой, так и знайте. Там – сколько угодно. Николай, ты проникся?

– Проникся, чего там.

– Тогда по коням. Оконечный вылет на сегодня[164], поаккуратнее. Кто знает, что назавтра будет.

Стандартные предполетные процедуры и проверки, занимающие больше времени, чем занимает, скажем, завтрак в продуваемой палатке на краю аэродрома, когда горизонт только начинает светлеть.

Самолеты эскадрильи поднялись в воздух и, построившись, начали расширяющимися кругами набирать высоту над своим полем. На четырех тысячах метров капитан покачал крыльями и плавно развернулся к западу. На высоте было светлее, солнечные лучи просвечивали через разрывы в облаках, как через оконные рамы.

– «Утюг», «Утюг»… – прохрипело в его наушниках. Скинув перчатку, комэск осторожно подкрутил регулятор громкости. – «Утюг», внимание, к северу видели группу «фоккеров», но она куда-то делась. Будьте осторожны.

Он кивнул. «Тайфуны» и «Фокке-Вульфы» любили пошарить вечерком на небольшой высоте, особенно там, где не было постоянного прикрытия. С «яками» они старались не связываться, и перехватить их удавалось весьма редко.

Полет продолжался без больших происшествий. Четко по графику обходя точки поворотов, эскадрилья на небольших оборотах моторов подтянула себя к четырем с половиной тысячам, где холод начал пробирать уже до костей. Капитан решил было, что на этот раз обошлось спокойно, когда в ушах у него защелкало, как щелкает языком человек, изображающий цокающую копытами лошадь. Этот знак ему был хорошо знаком: получив собственное звено, лейтенант не утратил привычек «щита с глазами» и первым обнаружил цель, которая могла их услышать.

Сбросив газ, комэск, на машине которого белела крупная цифра 9, позволил бывшему ведомому поравняться с собой. Тот, по-прежнему не произнося ни слова, показал ему пальцем вправо и вниз, потом растопырил ладонь два раза и сжал кулак. Покачав крыльями в воздухе, капитан плавно развернул свой истребитель влево, за ним мягкими, пластичными движениями перестроились все остальные.

Шаря глазами по черно-желтой земле в указанном секторе, он только секунд через десять засек какое-то движение, и то потому, что машины были не камуфлированы. Тысячи на две – две с половиной ниже, и идут ровно. А его собственные истребители находятся между линией фронта и гостями, к тому же сейчас вечер, и солнце уходит куда положено. Ага…

Оглянувшись, он провел глазами по тем, кого видел. Обзор у «яка» был ничего, особенно у последних серий, с каплевидным фонарем. Продолжая последний разворот, «девятка» полого заскользила вниз, почти невидимо просачиваясь через воздух. Поменять немного высоты на лучшую тактическую позицию стоило, а спешить он не хотел, пытаясь поближе рассмотреть «клиентов».

Угу, очень мило. Серебристого, металлического цвета элегантные машинки с похожими на широкие вилки хвостами. «Лайтнинги». Двенадцать штук, и в хорошем строю. И на скорости хорошей. Черт, как же заходить на них?.. И стоит ли вообще это делать? Примерно равны по силам, а их предупреждали, чтобы без риска. А как можно без риска, если это истребители? Причем скоростные, маневренные и хорошо вооруженные. Но только в Европе им почему-то не очень везет, поэтому становится их все меньше и меньше.

Перед атакой положено было объявлять себя, но служба радиоперехвата у американцев была поставлена настолько хорошо, что если открыть рот, то эскадрилью могут поднять на шухер еще до того, как они на нее упадут. Такое уже случалось, хотя казалось почти невозможным, и совершать эту ошибку комэску не хотелось.

Выйдя во вроде бы подходящую точку, капитан чуть задрал нос своей машины – «пристраивайся!» – а затем перевел ее в пикирование, нацеливаясь справа-сверху на курс американских истребителей, который должен был пересечься в трехмерном пространстве с их собственным курсом почти под прямым углом, то есть формально под самым неудобным для стрельбы ракурсом. Скорость нарастала с каждым десятком метров потерянной высоты. Моторы «яков» еще имели резерв мощности, а кончики крыльев уже начали подрагивать, намекая на то, что перегрузка на выходе будет неслабой.

Подсветка прицела, оружие. Он откинул защитный крючок с кнопки. Серебристые, похожие на щук истребители вырастали в размерах с каждой секундой, и оглядываться на своих было уже некогда. Головная машина, которую он посадил в прицел, даже не попыталась уклониться, когда капитан открыл огонь.

Командир американской эскадрильи в этот момент разглядывал карту. Маневрирование перед выходом на курс, ведущий к их цели – немецкому аэродрому, который почти наверняка сейчас использовался русскими, – было излишне сложным, и он пропустил поворот. Сейчас он старался восстановить ориентировку, чтобы выйти к цели без большой потери времени. Эскадрилью перебросили в этот район всего сутки назад, и после «вывозного» вылета им дали отдельную задачу, не тратя времени на введение в обстановку. Эскадрилья, которую они сменили, потеряла девять человек за три дня и, оставив им свои машины, отбыла в тыл на две недели – как положено.

Подняв глаза от планшета, майор оглянулся на своего ведомого, потом на второй элемент звена. В углу глаза что-то мелькнуло, как мушка. Он вскинул голову и увидел просвечивающие сквозь солнечные лучи темные треугольники, скользящие слева, справа и прямо на него. Это оказалось последним, что он увидел в жизни, и это было совершенно бесшумным. Звука разрывающихся в кабине и фюзеляжах 20-миллиметровых снарядов русских ШВАКов он уже не услышал.

Сбив ведущего, командир русских истребителей полого развернулся вправо, одновременно набирая высоту, чтобы сбросить скорость до рекомендованного инструкциями уровня и сделать машину максимально маневренной. Оглянувшись, он увидел держащегося за ним ведомого – крепкого молодого парня с порванной еще в сорок третьем щекой. Не салага и не ас, то что надо.

Они развернулись, все еще с набором высоты, и капитан снова пошел вниз, на ходу выбирая себе цель. В первом заходе эскадрилья обеспечила себе численное превосходство и теперь дралась со вкусом и умением. Эфир был уже переполнен звуками, его ребята орали и матерились, перекликаясь.

– «Утюг-один», ат-така! – скомандовал капитан сам себе, чуть доворачивая.

Его внимание привлек американский истребитель, который стоял на крыле почти вертикально, на вираже пытаясь зайти в хвост точно так же кружащемуся «яку»-одиночке. Они находились на противоположных сторонах окружности, но за то время, пока комэск, пикируя на полном газу, падал на «лайтнинг», тот сумел сократить разницу примерно на треть. Еще пара виражей, и двухмоторный истребитель зашел бы «яку» в хвост, после чего исход был бы лишь вопросом времени.

Черт, умелый парень. Вовремя заметив заходящую на него пару, американец спикировал, набрал скорость – и тут же сделал свечу, заставив всех троих проскочить мимо себя. Ну ни хрена себе…

– Коля, Коля! Сзади!

Он успел очень вовремя шарахнуться в сторону, и жуткая счетверенная или сшестеренная очередь прошла мимо. Еще один «лайтнинг» сумел подобраться сзади. Сам капитан использовал трассирующие пули только за «пятьдесят до конца», чтобы знать, когда боеприпасы пойдут на исход. Так, дело-то, оказывается, серьезнее, чем он думал. «Не рисковать», называется.

Сделав петлю на такой перегрузке, что глаза, казалось, выйдут из орбит и повиснут на стебельках, как у рака, комэск выдернул свой «як» на спину двухмоторному истребителю, насевшему на его собственного ведомого, который изо всех сил пытался стряхнуть врага. Американец не успел переключиться на пропавший «як», занявшись другим, и капитан поднырнул под него, ведя огонь по правому двигателю. Куда делся второй «вилкохвостый», который гонял тот, первый «як»? Комэск заложил крутой вираж, вертя головой.

На его памяти какой-то политрук попытался сделать командиру полка выговор о потере политической бдительности, выражающейся в том, что летчики носят белые шелковые шарфы, вырезанные из списанных парашютов, как какие-то немцы или французы. Комполка пожаловался в корпус, и прилетевший генерал, радостно улыбаясь, предложил умнику прокатиться над аэродромом на УТИ[165], причем сразу после взлета начал орать: «Воздух! „Мессеры“ сзади! Справа пара! Держись! Слева! Где они?! Смотри по сторонам! Собьют, на хрен! Вляпались! Еще двое справа!»

В общем, когда обалдевший политрук вылез из кабины, еще не веря в свое чудесное спасение, его шея была содрана воротом гимнастерки до плавящихся кровавых пузырей. «Что ж ты шарф не поддел, чудило?» – ласково спросил его генерал, и с тех пор шелк в полку официально разрешено было считать не буржуазной отрыжкой, а деталью обмундирования.

Второй истребитель он так и не нашел. Тот пропал вместе с «яком» третьего звена, которое было нечетным, и их следы к вечеру так и не отыскались. Значит, всё. Так часто бывает. «Пропал без вести в районе города такого-то». И больше ничего. Ни могилы, ни салюта. Может, найдут потом, через много лет, а может, и не найдут совсем.

Выиграть бой все же удалось. Потери составили всего две машины: один лейтенант пропал без вести, второй выпрыгнул и к вечеру прибыл в полк. Николай записал на эскадрилью аж семерых сбитых, но пленки и наземный контроль подтвердили пять: один на него, один добитый ведомым (видели, как он рухнул) и еще три на остальных. Не бог весть сколько, по меркам тыловых крыс, но те, кто понимают, чего стоит сбить хотя бы один вражеский самолет, а тем более истребитель, качали его и ребят до тех пор, пока не утомились.

– Рискнул, любитель? – поинтересовался командир, когда они отчитались.

Настроение у него было вроде хорошее, и капитан предпочел лучше повиниться, чем все отрицать.

– Я не понял только, почему «тридцать восьмой»[166] оказался маневреннее на горизонтали, чем мы, – сказал он под конец разговора. – Знал бы, так ушел бы после первого захода. Сколько бы сбили, столько сбили. И живучий. Один по крайней мере уполз дырявым.

– Хрен с ним. Своего потеряли, это плохо. А их одним больше, одним меньше… И так в плюсе остались. Ведомого представишь к «Отваге», мне рассказали, как он тебя спас.

– Спасибо.

– Не за что пока. Когда будешь письмо писать семье того?..

– Денька через три. Вдруг еще найдется… Всегда надеюсь, что вдруг… Каждый раз…

Дорогая Мария Сергеевна, – написал он через три дня. – С глубокой скорбью извещаю Вас, что Ваш сын, лейтенант Кольчужный, пропал без вести при выполнении боевого задания в районе города Вюнсторф, Германия. Как его командир, я прошу у Вас прощения, что не смог уберечь Вашего сына от вражеской пули. Мы продолжаем верить, что Леня еще найдется, даст о себе знать, но надежды почти нет.

Мы дрались над своей территорией, и если бы он сумел сесть или выпрыгнуть, то мы бы уже знали о том, где он. Никаких следов его самолета мы также не нашли, но в районе боя было несколько озер и рек, и он мог упасть в одну из них. Мы будем продолжать поиски и, быть может, найдем хотя бы тело Леонида. Мы всегда будем помнить его как верного друга и надежного боевого товарища.

Крепитесь, Мария Сергеевна, и будьте уверены, что Вы можете всегда рассчитывать на нас, когда кончится война.

Ваш друг,

командир истребительной эскадрильи

капитан Скребо Николай Ильич

Сбитый Як-3 с останками летчика в кабине через многие годы нашли немецкие аквалангисты на дне озера Меер. Необычный для машины высотный мотор позволил определить номер части, к которой истребитель принадлежал, и имя лейтенанта Кольчужного наконец было переведено из графы «Пропавшие без вести» в графу «Убитые и умершие от ран». Это случилось в тот же год, когда нашли Як-7Б сына Никиты Хрущева, в последний год двадцатого века, и их имена встали в списке рядом. К этому времени не осталось в живых почти никого, кто помнил лейтенантов в лицо.

Узел 9.1

Ночь с 23 на 24 ноября 1944 года

Эскадра проходила раскручивающийся над Северной Атлантикой шторм насквозь. Не ураган, слава богу, просто шторм – из тех, которые определяют в зимние месяцы погоду над Европой и восточным побережьем Северной Америки. К трем часам ночи двадцать четвертого ноября скорость ветра на широте Нордкапа по десятому меридиану составила тридцать узлов, барометр продолжал падать, и метеобригада «Советского Союза» прогнозировала его дальнейшее усиление. На палубах все было закреплено по-штормовому, и расчеты средней артиллерии и зенитных установок получили редкую возможность выспаться в тепле и сухости на своих койках – уже более суток погода полностью исключала действия авиации.

Линейный корабль и линейный крейсер раскачивало достаточно слабо, но «Чапаев» швыряло в разные стороны, ветер бил в правую скулу, и бывший легкий крейсер рыскал на курсе, при каждом порыве ворочая влево. Палубу пока не захлестывало, авианосец легко всходил носом на волну, но брызги от разбивающихся о его борт волн и непрерывный дождь делали мучительным даже минутное пребывание на самых верхних площадках «острова». Самое печальное, что все прекрасно сознавали: погода, на редкость гадкая уже сейчас, – это еще лишь начало того, что им предстоит в ближайшие дни.

Пройти сквозь погоду было единственным шансом избежать неминуемого столкновения с превосходящими силами флота метрополии. В этом отношении адмирал очень сильно полагался на крепость постройки «Чапаева»: если шторм заставит их отойти к югу и подождать улучшения погоды, то вражеская авиация сможет засечь их задолго до Шпицбергена, и тогда всем конец. Будь «Чапаев» обычным легким авианосцем, расходным материалом в крупных флотах, он, не колеблясь, оставил бы его позади, рванувшись с тяжелыми кораблями к Медвежьему. Но ценность единственного пока авианосца Океанского флота с почти полным комплектом дважды Героев воздушных армий всей страны на борту была большей, чем у двух «Кронштадтов», и ни малейшего риска ему не простят.

Атмосфера была заполнена электрическими разрядами, делавшими полностью невозможной радиосвязь и забившими снегом помех экранчики радиолокаторов. В моменты, когда в низко нависших черного цвета тучах пробегали отсветы горизонтальных молний, все поля разверток локаторов становились абсолютно белыми, а затем на них снова появлялась мешанина хаотичных засветок. Видимость тоже была отвратительной, с правой скулы регулярно налетали дождевые шквалы, сводившие ее в эти моменты практически до нуля.

Восхода солнца можно было не ждать: здесь уже шла полярная ночь. Но к условному утру дождь несколько поредел, а ветер поменял направление почти на тридцать градусов, еще более усилившись.

Тогда-то командира линейного корабля и разбудил посыльный. Адмирал был уже на мостике и тепло поздоровался с кутающимся в китель командиром:

– Утро доброе, Алексей Игнатьевич. Погода-то какая, красота! – Но командир линкора был явно не в настроении шутить, и Левченко резко сменил тон: – У нас гость. Совсем рядом.

Кап-раз проснулся мгновенно, наотмашь хлестнув себя по обеим щекам, и помотал головой:

– Где?

– Точно на правом траверзе. Не видно ничего, даже и не смотрите. На радарах по-прежнему муть, я сам глядел, прошелся. Засекли «Вектором», минуты четыре назад доложили, а до этого еще пять минут следили, ждали, что будет.

– Боевую тревогу?

– Ждали вас. Он с наветренной, и кто знает, на каком расстоянии. В норме «Вектор» берет одиннадцать миль, но погода… Сами видите какая.

Иванов вдавил кнопку колоколов громкого боя, за секунду оборвав сон почти тысячи человек и заставив подпрыгнуть от мгновенного приступа ужаса еще столько же бодрствующих. Ратьером, с использованием синего фильтра, приказ об объявлении боевой тревоги был передан на «Кронштадт», рассекающий волны в двадцати кабельтовых впереди, и на «Чапаев», как пробка болтающийся в кильватере линкора.

«Вектор» был уникальным прибором для обнаружения надводных объектов в ночное время по сравнению интенсивности излучения в инфракрасном диапазоне от двух соседних или случайно выбранных секторов эллипса, в фокусе которого сам прибор находился. Его создали и довели до рабочего состояния раньше, чем появился первый работоспособный отечественный радиолокатор, пригодный к установке на кораблях, и уже довольно давно этот прибор находился на вспомогательных ролях. Однако сейчас, когда вся радиотехника выбыла из строя, именно он сделал эскадру не окончательно слепой.

На двух других кораблях такого прибора не было, с «Кронштадта» его сняли за несколько месяцев до похода, и определить дистанцию до объекта с помощью триангуляции было, таким образом, невозможно. «Гость» мог оказаться кем угодно – от выбившегося из раскиданного штормом конвоя крупного транспорта до стада гренландских китов (впрочем, сейчас, кажется, им не сезон). Оба артиллерийских корабля были повреждены, оба были с почти пустыми погребами, но оставлять рядом с собой кого-то неизвестного было более рискованно, чем на этого неизвестного попробовать взглянуть.

Командир линейного корабля выжидающе смотрел на адмирала: решение предстояло принимать тому, и колебался адмирал недолго. В другое время для уточнения обстановки отрядили бы «Кронштадт», а сами отошли бы «от греха подальше», но теперь «Советский Союз» оказался единственным кораблем, хоть что-то определяющим вокруг себя, и лишним оставался «Чапаев».

– Будем смотреть. Увидим что-то в этом кофе со сливками – утопим, если нет – уйдем. «Чапаеву» оттянуться назад на сорок кабельтовых, строй пеленга. Время пошло!

– Ход полный! Боевым частям к бою изготовиться… Расчетам орудий главного, противоминного, универсального калибров к артиллерийскому бою изготовиться… Башни главного калибра и башни противоминного калибра правого борта развернуть на восемь румбов вправо, орудия зарядить, стеньговые флаги до половины. Докладывать о готовности…

Огромный корабль лихорадочно готовил себя к бою, и с каждой тянущейся от одного доклада к другому минутой командир морщился все сильнее и сильнее. Старшие офицеры перешли в защищенный броней главный командный пункт, на который переключили все средства управления кораблем. Сигнальщики на мостиках запихивали себе в рот куски сахара с целью улучшить сумеречное зрение, башни и оптику командно-дальномерных постов развернули на правый борт, из погребов подняли фугасные снаряды для второго залпа.

К 5:25 корабль был к бою готов. Ровно через одну минуту на правом траверзе появилась цель. В темно-сером, с черными пятнами свешивающихся до самой воды грозовых туч горизонте, ограничивающем видимость до едва пятидесяти кабельтовых, вдруг появился низкий просвет. На его дальнем конце, как в туннеле, спроецировался темный силуэт, почти мгновенно закрытый очередным шквалом.

– Вот он! Самый полный ход! Руль право десять!.. Так держать! Прошу разрешения на открытие огня.

– Разрешаю. По эскадре – разрешение на самостоятельное открытие огня. Кто это был?

– Не знаю. Флаг-офицер, что?

– Не могу еще сказать. Так, навскидку… Две трубы, четыре башни. Кто угодно может быть.

– Дистанцию взяли?

– Не успели… Вот он, тварь, снова!

– Цель поймана, данные для первого залпа выработаны.

– Огонь! Через десять минут мы его потеряем, если не попадем…

– Залп!

Линейный корабль содрогнулся от ужасной отдачи трехорудийного залпа, столбы пламени вытянулись в сторону вновь появившегося силуэта, и снаряды ушли на цель.

– Да какая же дистанция?!

– Пятьдесят три…

– Это в упор. Да бейте же!

Вспышка по левому борту привлекла внимание сигнальщиков на корабле противника, а падение залпа близким недолетом рассеяло последние сомнения в том, что такое может быть. В сумерках, в том числе сумерках полярных, теневая сторона заметна лучше, чем обращенная к свету, но вырвавшийся из дождевого шквала в каких-то пяти милях от них бронированный колосс с вздымающимися ярусами надстроек теперь невозможно было не заметить.

– Боже, спаси нас… – выдохнул вахтенный офицер британца, ощутив холод внизу живота. – Как нам не повезло…

Легкий крейсер начал маневрировать, пытаясь уклониться от следующих один за другим залпов неизвестно откуда взявшегося противника, но требовалось прежде всего время, чтобы довести ход до полного, чтобы развернуться самому, чтобы развернуть башни и суметь открыть огонь.

Второй залп лег прямо перед носом англичанина, и от тяжести рухнувших на палубу столбов воды бак ухнул вниз и едва не черпнул воду. Крейсер не спасло бы ничего, люди только разбегались по боевым постам, и единственной попыткой сопротивления до неминуемой гибели стал трехторпедный залп влево – расчет аппарата этого борта как раз был дежурным. Торпедисты развернули аппарат вручную, не дожидаясь команды и выиграв полминуты, но очередная серия дождевых шквалов, пришедшая слева, закрыла все вокруг такой непроницаемой темнотой, что оба противника сразу потеряли друг друга из виду.

– Давай! Давай! Давай!

Вахтенный в ранге лейтенант-коммандера, оказавшийся единственным старшим офицером на мостике в эту собачью вахту, орал по принудительной трансляции непрерывно, не в силах выразить свой ужас иначе. Шквал дал им паузу, и за несколько минут корабль мучительно медленно развернулся вправо, постепенно набирая ход. Теперь их судьба зависела только от того, насколько продолжительной окажется полоса дождя.

На мостик ворвались командир и остальные офицеры – задыхающиеся, с фуражками в руках.

– Он выскочил слева, в пяти-шести милях, и сразу начал бить, а на радарах – ничего! Какого черта?! У него все было уже готово: выскочил из тучи – и сразу залп! А как?! Последние четыре залпа легли по нашему прежнему курсу – бьет по счислению; если шквал пройдет – всё.

– Принимаю командование. Радиограмму…

– Да нет связи! Я бы дал, но уже сутки нет! Все помехами забито, магнитные компасы с ума сошли, скоро мы огни святого Эльма увидим!

– Похоже, скоро… Да и не только эти… Сколько уже он нас не видит?

– Две минуты. Господи, это тот линкор, о котором нас предупреждали! Называется «установить контакт, в бой не вступать»… Я не сомневался, что такая крупная цель будет замечена радарной установкой. Только небо знает, как он нашел нас в таких условиях.

– А ведь он точно знал, что мы здесь. Если башни были развернуты и залп дали сразу, значит, его радар…

– Боже мой!

– Если он лучше нашего, то сейчас…

– Машина, самый полный! Выжимайте все, наша судьба зависит от вас! – Оторвавшись от раструба переговорной трубы, командир схватился за телефонную трубку. – Артиллерия, ваша готовность?

Ответа не последовало: командно-дальномерный пост еще не был развернут, и из центрального артиллерийского поста костерили задерживающих всех дальномерщиков на чем свет стоит.

– О’Нэлли, вы меня слышите?

– Слышу нормально. Мастер, растолкуйте нам, что творится, мы тут все чуть не в пижамах сидим.

Старший артиллерист «Мауритиуса» в свое время по праву выслужил офицерство из лычек за счет таланта и усидчивости. Мысль о том, как толстый и грубый громила подпрыгивает от нетерпения в своем ЦАПе с телефонной трубкой в руке, в более подходящий момент вызвала бы смех.

– Это у вас что творится?! Нас поймал линкор, а дальномерщики не шевелятся! Старший, у нас в шести милях на семи часах «Советский Союз»!

– О, ш-ш-ш… Так, они включились, ничего не видят. Но теперь мы в игре, артиллерия к бою готова.

«Советский Союз» дал один за другим пять бесцельных залпов и задробил стрельбу. Вокруг не было видно абсолютно ничего. Пропали из виду и «Кронштадт», и «Чапаев», и теперь Левченко с неудовольствием подумал о том, что даже собраться всем вместе уже будет проблемой.

Линейный корабль шел полным ходом в том направлении, где за шквалом исчез его противник, но орудия молчали – дистанция «Вектором» в таких условиях не определялась даже приблизительно. Все имеющие возможность отвлечься от управления линкором передавали из рук в руки картонки с изображениями британских и американских кораблей, пытаясь установить тип крейсера, с которым они столкнулись и который так несчастливо потеряли несколько минут назад.

Наконец в руках у флаг-офицера осталось лишь несколько карточек, и все сошлись на том, что это был либо британский легкий крейсер типа «Фиджи» или «Белфаст», либо американский тяжелый типа «Пенсакола», хотя считалось, что все американские тяжелые крейсера задействованы сейчас на Тихом океане.

Линкор отслеживал все маневры своего противника и продолжал двигаться за ним, но видимость не улучшалась, и что делать дальше, было непонятно. Солнце вроде бы вставало где-то за полтысячи миль за южным горизонтом, но это вообще не прибавило света к темно-серой клубящейся мути вокруг них.

Еще несколько минут все молчали, и по-прежнему ничего не происходило. Левченко уже приготовился дать сигнал к повороту, решив для себя, что пора возвращаться к «Чапаеву», оставленному в одиночку без прикрытия, и в этот момент в сыром воздухе раздались тяжелые звуки ударов, приходящие с востока.

– «Кронштадт»!.. – выкрикнули сразу несколько офицеров, до боли вперившись взглядом в непроницаемую облачную стену впереди.

Залпы грохотали один за другим, сливаясь в бьющий по ушам непрерывный рев. «Советский Союз» довернул влево, реагируя на изменение положения желтого всплеска на развертке инфракрасного приемника и соответственно изменив ориентацию оптики командно-дальномерных постов и носовых башен главного калибра. Через две минуты впереди снова открылся просвет, и с линкора увидели горящий и накренившийся корабль с изуродованными надстройками, несущийся зигзагами среди поднимающихся вверх и опадающих всплесков по покрытым белыми шапками волнам цвета мокрого обсидиана.

Москаленко снова повезло. Получив светограмму от адмирала о наличии противника на правом траверзе и его курсе, он сразу приказал дать полный ход и готовиться к артиллерийскому бою, но, в отличие от командира «Советского Союза», сам немедленно повернул вправо. Артиллерия «Кронштадта» была готова к бою через считаные минуты, но, когда загрохотали залпы орудий линкора, впереди никого не оказалось. Предположив, что момент открытия огня совпадает с моментом начала противником поворота, Москаленко снова изменил курс, теперь уже круче, по широкой дуге обходя предполагаемое направление движения корабля, за которым, несомненно, гнался «Союз».

Было произведено только семь залпов, и Москаленко не верил, что все уже кончилось. Каждые две минуты линейный крейсер доворачивал на очередные пять градусов, и, когда все уже начали, расслабившись, полагать, что все закончилось совсем, их вдруг вынесло из дождевой стены прямо на контркурс крейсеру противника. После секундного остолбенения на мостиках оба корабля развили максимальную скорострельность, с пяти миль вгоняя друг в друга один снаряд за другим.

В погребах «Кронштадта» фугасных снарядов оставалось на считаные залпы, но к моменту перехода на остатки бронебойных разошедшийся с британцем контркурсами линейный крейсер превратил его в пылающую развалину. Уцелевшая после боя с английскими крейсерами в Датском проливе шестидюймовая башня левого борта и обе установки «соток» за две минуты галса успели выпустить почти сотню снарядов среднего калибра. И, несмотря на качку, резко ухудшившую условия стрельбы, попадания с пяти миль следовали одно за другим. Крейсер, четко опознанный в профиль как тип «Фиджи», получил еще по крайней мере пять попаданий снарядами главного калибра, вызвавших огромные вспышки пламени на темном силуэте корпуса.

Качество ответной стрельбы английского легкого крейсера было безукоризненным: уже со второго залпа он добился накрытия, а через полминуты подключил и универсальный калибр. Снаряды рушились вокруг «Кронштадта» один за другим, взрываясь при ударе о воду; попавшие в корпус шестидюймовые «чемоданы» с чудовищным лязгом разрывали вокруг себя металл, вызывая долго не гаснущую вибрацию. Один из первых залпов «Фиджи» целиком лег в борт линейного крейсера, и громадный корабль качнуло от страшного удара, принятого поясной броней. Следующий дал перелет, но колпак кормовой дымовой трубы раскроило, и веер оборванных штагов грота заполоскался в воздухе, раскачиваясь из стороны в сторону.

Волнение сильно мешало англичанину, но он успел вогнать в корпус своего противника около десяти шести– и четырехдюймовых снарядов, прежде чем его огонь угас. Обе кормовые башни выбило прямыми попаданиями, центральная часть палубы превратилась в сплошное пожарище, крен на правый борт становился все более заметным, но крейсер все еще давал не менее двадцати пяти узлов и отчаянно маневрировал, пытаясь выгадать время до следующего спасительного шквала. «Кронштадт» развернулся за кормой английского крейсера и открыл огонь полными залпами, на этот раз с левого борта, нащупывая мечущийся корабль своим главным калибром.

«Мауритиус» не захотел умирать без пользы. Офицеры, оставшиеся в живых после удара шестидюймового снаряда в крыло мостика, перебрались в боевую рубку, защищенную хотя бы противопульной броней. Выхода не было – с юга приближался второй загонщик, выходя на левый траверз, а русский быстроходный линейный корабль продолжал расстреливать их, кладя свои залпы все ближе и ближе и без особых проблем удерживая дистанцию.

Пожав руки стоящим рядом офицерам, похожим бледностью лиц на привидения, командир отдал приказ о повороте. «Мауритиус», захлестываемый волнами, на полном ходу развернулся бортом к преследующему его кораблю, открыв огонь из носовых башен. Одновременно был дан торпедный залп, и три торпеды ушли веером, бесследно растворившись в сталкивающихся волнах.

Уже второй после поворота залп русского дал накрытие. Двенадцатидюймовый бронебойный снаряд пронзил насквозь броневой пояс легкого крейсера, прошил одну за другой несколько палуб и переборок и взорвался вплотную к поясу противоположного борта, сорвав с фундаментов турбины и раскроив обшивку на протяжении десятка метров. Хлынувшая в огромную пробоину вода мгновенно затопила машинные отделения, убив уцелевших машинистов. Затем один за другим в крейсер попали несколько снарядов среднего калибра, потом еще один двенадцатидюймовый залп лег у самого борта.

Наступала агония. При каждом попадании почти потерявший ход крейсер раскачивался, его развернуло лагом к волне и почти положило на борт. Следующий залп снова дал накрытие, и из центральной части корабля поднялся высокий огненный столб, почти сразу же опавший. Послышалось что-то похожее на тяжелый вздох, но все заглушил воющий ветер. Люди начали бросаться за борт, хотя шансов выжить в ледяной воде у них не было. Палуба осела уже почти до уровня воды, и выбегавших из огня, закрывающих лица руками моряков смывало захлестывающими палубу волнами. Мягко и бесшумно положенный на борт очередным валом крейсер ушел под воду, и волны сразу же сомкнулись над утягивающейся вниз воронкой.

Аварийные партии на «Кронштадте» еще продолжали бороться с пожарами, когда подошедший малым ходом «Советский Союз» прошел над местом гибели английского крейсера. Свешенными с бортов сетками полуобморочных людей выхватывали из ледяной воды. Всего удалось поднять около десятка человек, удержавшихся на поверхности благодаря пробковым нагрудникам, но многие из них были уже мертвы, а один умер буквально через минуту после того, как его приняли на борт.

Спасенных немедленно отволокли в лазарет, где растерли спиртом и еще силой влили по стакану внутрь. Закутанные в одеяла моряки сидели скорчившись, прижав колени к груди и не мигая глядя в одну точку. На них приходили посмотреть матросы и офицеры разных боевых частей, но врачи всем давали от ворот поворот, поджидая делегацию с мостика.

Та не заставила себя ждать. Адмирал, командир корабля и несколько старших офицеров в сопровождении волнующегося капитан-лейтенанта, прикомандированного к штабу как военный переводчик с английского и немецкого, вошли в изолятор, где расположили спасенных. Это заставило врачей и вооруженных ППШ часовых вытянуться в струнку, но англичане равнодушно скользнули взглядами по лицам вошедших, никак не прореагировав на их появление.

– Смирно! – подал команду начальник караула, но переводчик не успел открыть рот, как Левченко остановил его, подняв ладонь.

– Господа моряки…

Капитан-лейтенант, встав к адмиралу вполоборота и непрерывно вытирая руки о брючины, начал синхронно переводить, и несколько англичан подняли головы, прислушиваясь к его словам.

– Я как командир советской эскадры и полномочный представитель советской власти выражаю глубокое восхищение вашим мужеством и высоким профессионализмом военных моряков. Вы находитесь в полной безопасности, вам ничто не угрожает. Если у вас есть какие-либо требования, вы можете немедленно о них заявить.

Моряки продолжали так же равнодушно смотреть прямо в лицо адмиралу, и Левченко несколько растерялся.

– Я гарантирую, что немедленно после захода в первый же советский порт ваши имена будут переданы в международный Красный Крест и далее вашим родным… Могу я попросить вас назвать имена и звания, чтобы знать, как к вам обращаться?..

Один из матросов, худой белобрысый парень, на вид лет семнадцати, медленно поднялся, выговорив севшим и прерывающимся голосом:

– Старший матрос Слоухит, сэр… Торпедист.

Переглянувшись, трое остальных нехотя назвали свои звания и имена – офицеров среди них не было. Двое, включая Слоухита, являлись торпедистами, третий – зенитчиком, еще один, что наиболее важно, сигнальщиком.

Сигнальщика немедленно отделили от остальных и начали допрашивать в жесткой форме. В течение часа трясущийся от непроходящего озноба юноша раз за разом повторял свое имя и звание, однако потом разрыдался и, сбрасывая с койки и тумбочек изолятора все, до чего мог дотянуться, вперемешку со слезами начал выдавать что-то полезное. Еще через полчаса он заснул, по-прежнему всхлипывая, и переводчик с замполитом поднялись в адмиральский салон под мостиком.

Их встретили нетерпеливыми расспросами, и замполит линейного корабля, улыбаясь, очень четко и толково доложил все, что сумел понять из слов англичанина.

– Крейсер назывался «Мауритиус».

Сразу несколько офицеров протянули руки к справочнику корабельных составов, с радостью убедившись, что им повезло покончить с одним из больших крейсеров типа «колоний».

– Вышел из Галифакса четыре дня назад в ближнем охранении крупного конвоя. Конвой состоял примерно из сорока судов, в охранении два эскортных авианосца и еще один легкий крейсер – «Роялист»…

– Это «новый „Дидо“» с четырьмя башнями!

– Два дня назад, то есть двадцать второго, их вывели из состава конвоя и направили на север. Слышали, что в Датском проливе был крупный бой, линкоры метрополии вроде бы кого-то потопили…

– Как же! – рассмеялись остальные, но не слишком-то весело.

– Точно ничего не знает, плачет. Говорит, все нас ищут, еще сильнее, чем за «Бисмарком», охота. Вот в основном и всё.

– Ему известно, какие еще корабли находятся в море?

– Завеса крейсеров к северо-востоку от Исландии, завтра должны заправляться с танкеров, но когда и где, опять же не знает. Уверен, что нас всех поймают и утопят.

– Ладно, пусть спит пока. «Кронштадт» видно?

– Так точно, на левой раковине в тридцати кабельтовых, все еще горит.

– Семафором: «Поздравляю с потоплением британского легкого крейсера „Мауритиус“, благодарю за службу. Доложите повреждения. Адмирал Левченко». Это пока всё. Теперь начинаем думать. Что мы имеем?

– Завесу крейсеров к северо-востоку от Исландии.

– Которую мы только что успешно прошли. Как, по-вашему, он сумел как-то известить о нашем появлении?

– Вряд ли, условия связи по-прежнему отвратительные. В принципе, он должен был, пользуясь преимуществом в скорости, преследовать нас, наводя авиацию и линкоры.

Комиссар провел пальцем по карте от севера Шотландии к точке, где они находились, – выходило не много.

– Вот именно, линкоры. – Адмирал внимательно оглядел сидящих вокруг забросанного картами и таблицами стола офицеров штаба и командиров боевых частей «Союза». – Итак, одна эскадра у нас на хвосте, и состоит она из трех линкоров типа «Кинг Джордж V», не уступающих нам в скорости, но наверняка испытывающих такую же нужду в боеприпасах.

– Нас тормозит «Чапаев», и нам надо экономить топливо, а им нет.

– Почему нет? Они заправились, вероятно, на сутки позже нас и тоже отличаются не слишком большой дальностью!

– Один из них мы повредили. Возможно, он отстанет, так что у нас есть некоторые шансы.

Все подумали об одном и том же – о принципе «все или ничего» и «картонных» оконечностях английских линкоров. Если хотя бы одно попадание пришлось в носовую оконечность, то в штормовую погоду англичанину будет не до продолжения погони. А в бою с двумя линейными кораблями этого типа даже один «Советский Союз» способен постоять за себя.

Есть ли вторая эскадра, и если да, то где она? В ней могут быть три-четыре устаревших и тихоходных линейных корабля, но, если они сумеют навязать артиллерийский бой, тяжелых повреждений трудно будет избежать. А драться уже нечем и некогда. Как минимум трое суток хода требовалось советскому соединению, чтобы войти в район, где его смогут прикрыть подводные лодки и авиация Северного флота, а затем и эсминцы. И в течение каждого оставшегося часа их могут перехватить.

С «Кронштадта» доложили о полученных повреждениях – более десятка попавших в него снарядов «Мауритиуса» окончательно превратили палубу линейного крейсера в мешанину перекрученного железа. Бронирование «охотника за крейсерами» полностью сыграло свою роль, защитив жизненно важные помещения внутри корпуса – машинно-котельную установку, погреба, узловые центры управления кораблем, – но третий артиллерийский бой за десять дней, с единственным, почти чудесным пополнением со снабженца, полностью исчерпал его погреба.

Снарядов к двенадцатидюймовым орудиям главного калибра оставалось на считаные залпы. С боеприпасами к орудиям вспомогательного и универсального калибров было получше, но только потому, что почти половина башен была выбита, так же как и почти вся зенитная артиллерия и приборы управления ее огнем. По существу, громадный корабль превратился в плавучую мишень для всякого, кто сумеет его найти.

Очередной перерасчет запасов топлива не дал поводов для пессимизма, их вполне хватало до Мурманска, но теперь задачей было избежать любых боев, даже с номинально слабейшим противником. Кроме таранного удара, «Кронштадт» сейчас мало чем мог себя защитить.

После часового совещания специалистов флагмана и штаба эскадры был уточнен маршрут дальнейшего движения. Он пролегал в пятидесяти милях от южного побережья Шпицбергена и далее полого спускался к югу. Экономичный ход в четырнадцать с половиной узлов, а фактически из-за погодных условий и того меньше, не позволял эскадре надеяться на отрыв от британских линкоров. Однако все сошлись на том, что второе линейное сражение станет для них фатальным.

Соответственно, в случае столкновения со старыми английскими линкорами придется пожертвовать топливом и воспользоваться своим преимуществом в скорости, чтобы избежать боя. Оставалась еще вероятность случайной встречи с крейсерами-разведчиками, вроде той, какую они только что пережили, но здесь можно было рассчитывать уже только на «Советский Союз». Главной опасностью оставались подводные лодки – как английские, так и немецкие, а также авиация, но риск их атак напрямую зависел от погоды, и его с большей или меньшей степенью вероятности можно было прогнозировать.

Сейчас погода исключала как одно, так и другое – шторм усиливался с каждым часом, от горизонта до горизонта все было затянуто низкими тучами, и произвести атаку в таких условиях было нереально. Еще по крайней мере двенадцать часов можно было рассчитывать на полную безопасность сверху и снизу, но, как только небо хотя бы немного прояснится, их начнут искать десятки разведывательных самолетов с исландского, ирландского, норвежского побережий.

Некоторое время обсуждалась идея отослать от себя «Кронштадт», чтобы дезориентировать и распылить силы преследования, но от нее пришлось отказаться все по той же причине: линейный крейсер был практически небоеспособен и сам нуждался в защите.

Еще более двух часов на верхних палубах «Кронштадта» тушили последние очаги пожаров, хотя гореть, кажется, было уже нечему. Матросы тщательно прочесывали надстройки в поисках 37-миллиметровых патронов, вышвырнутых из зенитных гнезд. Попаданиями снарядов их раскидало по всему кораблю, и исковерканные гильзы с высыпающимся из рубленых дыр порохом валялись вперемешку с тысячами крупных и мелких осколков. Из 100-миллиметровых башен левого борта уцелела одна; вторую установку этого же борта вмяло внутрь себя, и орудийные стволы нелепо торчали в разные стороны из выгоревшего остова.

Убедившись, что все возможное уже сделано, командир линейного крейсера оставил боевую рубку и направился в медицинский блок. Расположенный в центральной части корабля, он был хорошо защищен. Прикрытый с бортов поясом и 90-миллиметровой броневой палубой сверху, он не пострадал, хотя все подходы к нему были загромождены искореженным железом.

Оба лазарета и изолятор были забиты тяжелоранеными; в зубоврачебном кабинете, превращенном в операционную, врачи в который уже раз за последние две недели производили одну операцию за другой. Ампутаций почти не было: британские снаряды давали крупные осколки, убивавшие человека на месте или отрубавшие конечность, больше было ожогов и переломов.

Постояв за спиной ни разу не обернувшихся к двери хирургов, командир тихонько вышел. Ему самому как никогда был нужен врач, но требовавшийся разговор был делом не одной минуты, и для него явно было не время.

Узел 9.2

24 ноября 1944 года

«Кронштадт» плавно и не спеша раскачивался в кильватере у линейного корабля, идя к берегам Шпицбергена. Ветер по-прежнему исключал всякую возможность применения авиации, море было покрыто белыми валами, среди которых было нереально углядеть перископ, но тут уж ничего не поделаешь.

Оставив за себя на мостике одного из немногих уцелевших после двадцать второго ноября строевых старших офицеров, способных управлять крейсером, Иван Москаленко спустился в командный пост связи и выслушал по телефонам доклады командиров боевых частей – все как обычно. Из бронированной ямы он прямым ходом направился к себе в каюту, запер дверь, которую тут же закрыл спиной часовой, и набрал еще один телефонный номер.

Прошло уже шесть часов после боя, и держать все накопившееся в себе командир уже не мог, это сводило его с ума. Первый раз в жизни ему требовалось с кем-то поговорить. Голова раскалывалась от боли, и Москаленко высыпал себе на язык вынутый из нижнего ящика стола порошок пирамидона в вощеной бумажке, запив его остатками холодного чая.

Коммутатор соединил его с медблоком.

– Дежурный санитар матрос Кузякин.

Незнакомый голос не отличался особым почтением в интонациях, и капитан первого ранга с трудом подавил в себе вспышку раздражения.

– Вот что, матрос Кузякин, говорит командир корабля. Старший врач сейчас свободен?

«Только позволь себе фамильярность, – подумал он. – На губе насидишься, если вернемся».

– Виноват, товарищ командир, сейчас сбегаю узнаю.

Матрос положил трубку, и в мембране действительно послышались топот ног и хлопок двери.

Москаленко усмехнулся и отвел от уха черную пластмассовую трубку, проведя зачем-то пальцем по узору дырочек. «Бегом, – подумалось ему. – Вот так-то лучше».

– Старший врач майор медслужбы Раговской…

Голос принадлежал уверенному в себе человеку средних лет, и от него сразу становилось спокойнее. По тембру нельзя было точно угадать возраст, слишком большая усталость маскировала интонации. Москаленко представил себе знакомого усталого доктора с трубкой в руке, и сердце сбавило темп, уже не так выплясывая по грудной клетке.

– Вадим Петрович, можно к вам подойти?..

– Иван Степанович? Подходите, конечно, прямо сейчас.

Старший врач посмотрел на часы и вздохнул. Последние несколько операций его добили, и спать хотелось смертельно.

Через десять минут он встретил капитана первого ранга у входа в медблок. Тон был выбран безошибочно, командир пришел к нему на этот раз не как к подчиненному, а как к врачу, уж это он мог определить сразу.

Тихо пройдя через заставленную койками амбулаторию и сделав знак дежурившему врачу садиться, Москаленко задержался на секунду, встретившись взглядом с молодым матросом или старшиной, до подбородка укрытым одеялом. Тот лежал совершенно неподвижно, бледный, с темными кругами вокруг глаз.

– Что с ним? – не повышая голоса и не оборачиваясь, спросил командир.

Этого матроса он не узнавал, да, впрочем, это было и невозможно – запомнить лица тысячи с лишним человек.

Ответ врача был таким же тихим:

– Старшина, артиллерист, по-моему. Проникающее ранение нижней части груди справа. Большая потеря крови, гемоторакс, травматический шок. Прооперирован пять часов назад, с резекцией нижней доли… Впрочем, это не так важно. Печень не повреждена, перелили много крови. Сейчас давление почти в норме, в сознании. Оперировали Ляхин и Ивашутин, надеемся, что все кончится удачно.

Молча командир похлопал раненого по плечу, тот вымученно попытался улыбнуться.

Доктор понял и шепнул:

– Пройдемте лучше в рентгенкабинет, это левая дверь. Там пусто.

В рентгенкабинете было тихо и темно, громоздкий аппарат поблескивал за полукруглым барьером металлическими трубками и накладками. Войдя, Москаленко огляделся вокруг: со дня укомплектования крейсера он был здесь только один раз.

– Вас что-то беспокоит, Иван Степанович, я вижу.

Под пристальным взглядом врача каперанг несколько смутился.

– Да вы садитесь, пожалуйста, вот кушетка. Здесь нас никто не потревожит, рассказывайте, что с вами.

– Да не то чтобы я заболел… Голова вот разве что. И сплю плохо. Трое суток уже не сплю, а так, мучаюсь. Худо мне…

– Знаете что, – Раговской взял командира за подбородок, повернув к себе его голову, и внимательно посмотрел в зрачки, – ложитесь-ка вы лучше вот так. Ноги выпрямите, китель можете расстегнуть.

Он принял фуражку и, откинувшись на низкой табуретке, положил ее на столик с негатоскопом, усыпанный ворохом рентгенограмм.

Включив клиническое мышление на максимальные обороты, все в этой жизни повидавший врач уже прокручивал в голове десятки возможных ходов, выбирая подходящую тактику ведения беседы. Мягким, внушительным голосом он начал задавать малозначащие вопросы о ритме болей, их характере и возникновении, измерил пульс и давление, послушал сердце.

Проведя пять минут в спокойной и тихой обстановке, Москаленко начал дышать глубже и спокойнее, мышцы его расслабились, и он без эмоций воспринимал проводимые несложные исследования. Постепенно он начал отвечать на наводящие вопросы. Да, груз ответственности давит так, как не бывало никогда; боится, что не выдержит. Начал опасаться за свой разум, все время напряжен, мышцы сводит. Сердце колотится, раньше такого не было. Бой провел жестко, каждую секунду отвечал за свои поступки, а кончилось – и затрясло, пот холодный.

– Я не понимаю… Эти люди… Вот любой человек – обычный, он целует жену, ребенка на коленке качает, пьет пиво после работы. Он нормальный! Но его призывают, проходит два месяца – и он с хэканьем рубит такого же, как и он, человека саперной лопаткой! Штыковой бой – это до чего же нужно дойти, чтобы колоть человека штыком, рвать его горло… Да и мы не лучше: мы поворачиваем рубильник, и почти на сорок километров летят три тонны легированной стали. Это даже не мы делаем, автомат замыкает цепь стрельбы под командой гироскопа! Мы как бы ни при чем! За пять минут мы прикончили этот британец, а на нем была почти тысяча человек!

Командир в возбуждении приподнялся на локте, но врач спокойно положил свою руку ему на плечо.

– Успокойтесь, Иван Степанович. Не волнуйтесь так, я вас совершенно понимаю.

«Это совершенно нормально, – подумал про себя Раговской. – Но не думал, что это свойственно таким хищникам. Вот это новость».

Москаленко постарался взять себя в руки и снова вытянулся на кушетке, глядя в подволок.

– Я профессиональный военный моряк, мы все здесь моряки, нас готовили для войны, но это оказалось совсем другое… Мы потеряли почти восемьдесят человек только убитыми… Вы лучше меня знаете, что такое человеческое страдание. Когда я увидел этих матросов и как выносят ведро с человеческими ногами, меня не то чтобы затошнило, как барышню, мне просто стало очень тяжело…

– Вы выиграли этот бой, и все, что были до этого. Это то, ради чего строят корабли, и здесь ничего не поделаешь.

– Я не могу уснуть. Меня беспокоит даже не то, как мы убивали их. Меня больше тревожит, что нам за это будет. Я не верю, что нам удастся уцелеть после всего, что мы сделали, что мы посмели сделать. Я не боюсь смерти! Ожидание, что вот сейчас, сию минуту из-за горизонта вылезут линкоры и всех нас убьют, – вот что страшнее.

– Я дам вам успокоительное…

Доктор потянулся к ящику стола, выкрашенного в белый цвет, но Москаленко схватил его за рукав.

– Не надо, Вадим Петрович. Мне нельзя сейчас, вы же понимаете. Мне просто надо было поговорить, а больше не с кем. Мне уже лучше. Скажите мне: как люди?

Сам он уже знал ответ, но очень хотел, чтобы его успокоил кто-то, кому можно доверять.

– Все устали, устали очень. – Врач не стал говорить о том, как дико устал он сам, это не было сейчас важным. – Но людей держит то, что мы идем домой, даже победа не имеет здесь такого значения. Домой – это отдых…

– Нам надо выиграть еще три дня! Три дня, и нас прикроет своя авиация. Три дня, и мы встретим свой танкер. Если бы они у нас были, если бы я был уверен, что они у нас есть…

Командир корабля встал с койки и привел себя в порядок, застегнув все пуговицы и заправив складки черного кителя за пояс. Взгляд его стал четким и жестоким, лицо приобрело непроницаемость, практически полностью лишившись мимики.

– Вадим Петрович, я крайне благодарен вам за помощь и за все, что вы делаете. Нет смысла говорить, как важно попытаться сохранить каждого. В Мурманске их примут на берег и, может быть, спасут… Спасибо.

Он взял за козырек форменную фуражку и машинальным движением поставленной вертикально ладони выровнял ее. Пожав на прощанье руку врачу, Москаленко вышел из кабинета, осторожно прикрыв за собой дверь.

Майор медслужбы еще несколько секунд стоял, глядя на стену, затем присел и, выбросив все из сознания, закрыл голову руками. До начала его официального дежурства оставалось два с половиной часа, а не спал он уже более суток.

На обратном пути командир снова дотронулся до плеча того же раненого, протиснулся между коек, на которых неподвижно лежали пропитанные кровью люди, и вышел.

За его спиной широкоплечий старшина-артиллерист повернулся лицом к проходу.

– Земеля, видел его?

– Угу…

Алексей не спал уже несколько часов, мучаясь болью. Оглушенность от морфина еще оставалась где-то на задворках сознания, в голове будто покалывало легкими пузырьками, но лицевые кости под деревянными шинами болели страшной, дергающей болью, от которой не помогало ничего. Он не мог говорить, не мог встать на ноги, потому что переборки начинали вращаться вокруг него. Больше всего ему хотелось изо всех сил прижать ненавистные горячие деревяшки к распоротой осколком щеке, впечатать их в разбитые кости, чтобы боль стала если не притупленной, то хотя бы ноющей.

«Урод, теперь навсегда урод», – думал он каждую минуту, в ужасе прогонял эту мысль, но она возвращалось с постоянством голодного комара в темной каюте.

– Земеля, эй. Совсем тебе плохо?

Старшина с перебитыми голенями и парой сломанных ребер тоже мучился болью, но его нехилый организм пока держался и держал на поверхности Алексея, которому хотелось закричать из-под бинтов каждый раз, когда артиллерист замолкал дольше, чем на минуту.

– Держись, а? Тебя первый раз? Ты кивни просто, не мычи. Первый всегда тяжело, меня первый раз тоже осколком, только в мягкое. Доктор выковырял ножом, прямо без ничего, облил только спиртом. И зажило нормально. А второй раз две пули в бедро из пулемета… Так что я уже привык почти. Черт, больно-то как…

Старшина уставился в потолок остекленевшими на секунду глазами, но вскоре задышал, сглатывая слюну. Алексей смотрел на него одним открытым глазом, мучаясь от желания прижать руки к лицу.

– Учу-ум… А Учу-ум… – протянул кто-то из-за спины. – Это ты там, я слышу, да? Что такое было? Где все наши?

– О, проснулся. Не прошло и двух дней…

Матрос задавал эти вопросы не в первый раз, но почти всегда терял сознание до того, как с ним успевали заговорить. Он был, по-видимому, единственным покалеченным из той же башни, что и старшина. Пару часов назад приходил невысокий лейтенант оттуда же – целый, но с жутко ободранным лицом. Спросил, выживет ли его парень, получил уклончивый ответ, отвел глаза.

Алексей попытался мычанием подозвать лейтенанта к себе, Учум объяснил тому, кто он такой, и артиллерист рассказал про утреннюю драку. Сквозь оглушенность ему слышались тогда звон и грохот, освещение мигало и качалось, но Алексею казалось, что это все тот же самый ночной бой со стрельбой на свет, только он лежит где-то не там, где надо.

– С «Союза» Бородулин передал по БЧ, для сведений, – сказал лейтенант. – В них четыре по триста пятьдесят шесть мэ-мэ попало за ночь на дуэли. Два в левый борт, между верхней и главной броневой палубами, недалеко друг от друга. Проткнули двадцать пять миллиметров и дошли аж до барбетов на правом борту, где полноценно рванули. Пламя было до неба, это ты видел, наверное. Заклинило все что можно, как и у нас этим утром. Может, уже обрезали, правда… Больше суток ведь уже прошло.

Времени этого Алексей не помнил – то ли из-за наркотика, то ли просто мозг выключил память после удара.

– …Еще один пробил двести двадцать миллиметров в носу, на самой ватерлинии, а последний прошел через кормовой КДП – уже в конце, не разорвавшись. Смешно, право слово: столько вбухали в пояс, половина металлургов страны без отпусков жили, пока пять толщин не прокатили: триста семьдесят пять, триста восемьдесят, триста девяносто… А ни одного попадания в пояс так и не было. Смешно…

Офицер ушел, пообещав зайти еще, как сможет. С тех пор в лазареты перестали кого-либо пускать, вот только командир зачем-то приходил. Вроде не раненый, а с врачом разговаривал. Может, про него спрашивал? Алексей вспомнил, что было за четверть часа до того, как его ранило, и мысленно застонал. Он уже слышал краем уха, что Чурило погиб в рубке. Теперь он один, если что, и никто теперь не поможет.

Дежурный врач подошел к койке, на которой раненый старший лейтенант, раскачивая головой, стонал, крепко зажмурив глаза. Парня явно лихорадило.

Справа коротко стукнуло, врач повернулся и увидел поломанного старшину, который, указывая на лейтенанта пальцем, делал бесшумные чмокающие движения ртом. Врач покачал головой: дышал лейтенант и так плохо, кровь из разбитых костей успела затечь ему в пазухи и, пока валялся без сознания, в легкие. Поэтому слишком много морфина давать было просто опасно. Да и не было его много. Шесть штатных, положенных по нормам комплектов медикаментов и перевязочных материалов ушли за пару дней.

Морфий стоил теперь дороже золота: без него, пока дойдут до базы, умрут еще несколько человек, это точно. И с линкора не взять – у них своих раненых выше головы. Разве что с «Чапаева»? Поговорить, скажем, с Вадимом, пусть попросит о помощи командира, не зря же тот к нему приходил.

Ляхин достал из кармана узкий пенал, который не доверял даже аптечному шкафу. Золотой запас. Улирон, тибатин, ультрасептил – немецкие сульфаниламидные препараты, из новейших. То ли диверсанты их вытащили откуда-то, то ли купили, то ли захватили где-нибудь в Венгрии, но сейчас это была самая ценная вещь на корабле. Если у лейтенанта начнется воспаление легких от затекшей в альвеолы крови, то в его состоянии надежды, кроме как на них, мало.

Взяв с привинченного к полу столика мерный стаканчик с водой, врач аккуратно смочил пальцем губы лейтенанту, всунул между ними таблетку, по капле влил воду из стаканчика. Раненый посмотрел мутным взглядом, и старшина сбоку тяжело вздохнул, сочувствуя парню.

Люди вокруг стонали, скрипели зубами от боли про себя, чтобы не беспокоить соседей. Большинство были без сознания или спали, как спали вповалку и врачи, кроме него самого. Сколько это еще будет продолжаться?.. Сколько человек еще будет убито или умрет, пока они не смогут перенести раненых в нормальный госпиталь – с полной аптекой, с морфином, с медсестрами?

Ляхин уже обсуждал с Вадимом свою идею: «Всех генералов, всех командиров, каждого, кому хочется воевать, заставить смотреть на роды. А лучше приставить к женщине месяца с третьего беременности, чтобы ухаживал за ней. И потом чтобы не отворачивался, когда она будет орать, рожая в муках, залитая своей кровью, исходя на крик. Смотри, сука, чего стоит выносить ребенка, чего стоит его родить! Смотри, гад! И родит она крохотного, ни на что не способного человечка, которого нужно растить восемнадцать лет, пропитывать своей мукой, только для того, чтобы какой-то идиот ударил его штыком в грудь и бросил умирать на какой-нибудь промерзшей равнине. Или оставил, пропоротого осколком, в раскачивающемся стальном гробу посреди океана, в тысяче миль от родных людей. Ненавижу».

Во все времена людям, которые ненавидят убийства – пусть и узаконенные политикой, конституциями, чем угодно, – приходится скрывать свое мнение от многих, кто привык к другим принципам. Нет, в здравом уме никто не будет орать: «Я маньяк! Я люблю расстреливать! Я люблю, чтобы по моему приказу люди умирали тысячами!» Это, в конце концов, просто неприлично. Поэтому возникли понятия политической и экономической необходимости, обострения классовой борьбы, Lebensraum[167], «высшей расы», Untermeushen, «врагов народа» и черт знает чего еще. Все это служит оправданием убийству. И каждый, кто стремится укрепить свою власть, стремится в первую очередь повязать кровью окружающих, потому что нормальные люди, убивая себе подобных, не могут не испытывать отвращения.

А теми, у кого есть совесть, очень легко управлять. Легко управлять также сопливыми пацанами, ничего еще не соображающими и наслаждающимися настоящим боевым оружием. Еще легче, когда эти две категории людей смешаны между собой. Такую часть можно бросить в любую бойню. И восемнадцатилетние пойдут туда лишь потому, что еще не осознают простого факта: смерть – это навсегда, и твоя собственная гибель не имеет никакого значения для хода истории. А осознавшие себя пойдут на смерть, даже не нужную никому, просто из чувства долга и ответственности перед восемнадцатилетними.

К середине дня двадцать четвертого ноября на фронтах наступило относительное затишье – конечно, по масштабам предшествовавших дней. Накрывшие север Европы тучи не давали подняться в воздух самолетам, дав небольшую передышку как истерзанным боями эскадрильям, так и тем, кого они штурмовали и бомбили эти дни. На земле перемешанные друг с другом армии и корпуса пытались подтянуть резервы, топливо, боеприпасы.

Такая возможность была не у всех. Попавшие в окружение американские и немецкие части, пытаясь вкопаться в промерзшую землю, медленно вымирали под атаками русских подвижных конно-механизированных групп. Наспех сформированные из еще боеспособных частей, такие группы двигались без дорог, выжигая очаги сопротивления.

Начинающаяся зима обещала быть на редкость суровой, что в значительной степени было неожиданным для советских солдат, привыкших считать европейцев изнеженными, теплолюбивыми созданиями. Устойчивость немцев в обороне не была новостью, и за взятие каждого защищаемого ими опорного пункта приходилось платить жизнями, но оказалось, что, когда американских солдат загоняют в угол, они могут драться не хуже.

В те годы, когда Красная армия сражалась с Рейхом в одиночку, отделенная от не имеющих для нее значения театров военных действий типа Сингапура или Туниса, и в последние полгода после открытия Второго фронта в ней сформировался устойчивый стереотип американского солдата как якобы любящего воевать издалека, техникой, боящегося ближнего боя. А раз не хотят «честно драться», значит, понимают, что мы их сильнее. Да и вообще, пуля – дура, штык – молодец, и вот когда мы их технику побьем, вот тогда ужо…

В значительной степени это было правдой. Какой смысл гнать вперед пехоту с примкнутыми штыками, когда можно сначала неделю бомбить и штурмовать позиции противника, затем провести артподготовку, а уже потом пустить танки с пехотой. Несмотря на то что к сорок четвертому году Красная армия приняла ровно такой же стиль ведения войны, стереотип остался.

Советские солдаты считали себя примерно равными немцам и, пожалуй, британцам, но явно лучше американцев. Лучшими считались и наши танки, хотя «шерманы», когда им везло, жгли «тридцатьчетверки» не хуже, чем «тридцатьчетверки» жгли их. Лучше считались пушки, хотя солдату, чью шинель пробил остро ограненный осколок, все равно, из какой пушки он выпущен: истекая кровью, человек думает совсем о другом.

Воюющие быстро понимали, что к чему, но жизнь фронтовика в бойне такой интенсивности не слишком длинна, и в строй каждый раз становились новые и новые люди со стереотипами «американцы – слабаки» или «все русские мечтают сдаться в плен и уехать в Америку».

От полка СУ-85, и так вступившего в сражение в усеченном на четверть составе, к пяти часам дня двадцать четвертого ноября осталось всего пять машин, в том числе 222 и 224. Командирскую поджег закопанный в землю почти по башню «тигр» – такие в последние дни попадались все чаще и чаще, топливо у попавшего в котел супостата явно было уже на исходе. Батя выскочил с наводчиком, а остальные погибли. Теперь командир отнял одну из самоходок у экипажа первой батареи – фактически единственную целую.

Из-за своего состояния полку повезло не попасть в гуляющие по равнинам группы, и он до сегодняшнего дня методично работал на узком участке, поддерживая дивизию, в которой, по мнению Бориса, чуть не половина были казахи. Дети степей, плохо говорящие по-русски, воевали очень спокойно, много улыбались, были хорошо обмундированы, и вообще дивизия производила впечатление хоть и потрепанной в боях, но хорошо обученной и боеспособной части, получше многих.

Среди десантников, которых посадили на броню «восемьдесят пятых», казахов, однако, не было. Был один косоглазый, но он сказал, что татарин.

– Муса завут, – произнес крепко сбитый младший сержант, когда его отделение представляли самоходчикам. – В ваша распоражение прыбыл.

Наводчик посмотрел на Бориса вопросительно, не зная, как офицер отреагирует на такое обращение – не совсем по уставу. Но тот выпендриваться не стал, плевал он на формальности. Его другое интересовало.

– Тебя где порезали, Муса?

На щеке командира отделения багровел широкий уродливый шрам, месяца два-три по свежести.

– Не помню где. То есть не знаю, как называятса. Река какая-то.

– На переправе?

– Нет, в рукопашной. Просто река радом была, но как называятса, я не знаю.

– Объяснил. Ребята твои тоже обстрелянные?

– Тоже. Харошие ребята.

– Ну тогда совсем хорошо. В десанты кто ходил уже?

Человек шесть из отделения махнули руками.

– Ладно, тогда остальным показываю.

Борис объяснил, как, поджимая ноги, нужно держаться за приваренные к броне самоходки скобы, как нужно спрыгивать на ходу.

– Башни, как у танков, на самоходках нет, поэтому вас не стряхнет. Ходим мы рывками и на скорости, останавливаемся резко, разворачиваемся круто, поэтому держитесь, как за женину сиську. Все держались?

Пехотинцы засмеялись. Ребята действительно оказались умелые и рады были попасть к обстрелянному, опытному экипажу.

– Если попадем под пулемет с большой дистанции, но прицельно, то прыгайте кубарем и ждите, пока мы подавим его огнем. Если с ближней – тоже прыгайте и стреляйте что есть мочи. Гранатометчиков бейте чем попало, и если увидите кого-нибудь вот с такой, – он показал размер, – трубой на плече, то патронов не жалеть. Теперь залезайте.

Водитель завел самоходку, она выползла из капонира и сделала пару кругов с десантом на броне, чтобы убедиться, что пехотинцы осознали вышесказанное и держатся нормально. Большой нужды в такой тщательности, возможно, и не было, но Борис в последнее время стал очень осторожным. Он явственно чувствовал, что смерть ходит где-то рядом, и просто так, по глупости или невнимательности, погибать не хотел. Не забыть еще Леньку проверить… Интересно, вообще-то: из пяти целых машин две комбатские, Ленькина и две совсем зеленых месяц назад младших лейтенантов. Вот и думай, что такое судьба.

Полк (пожалуй, это слово уже можно было писать только в кавычках) двинулся с места в шесть вечера, когда стало уже почти совсем темно. Вдалеке, как обычно, ухало и бумкало – то ли наши добивали окопавшиеся вражеские части, то ли те, наоборот, пытались вырваться из кольца. Самоходки шли с закрытыми фарами вслед за мотоциклом штаба дивизии, из коляски которого им иногда помигивали красным фонариком.

Короткая колонна втянулась в лес, который был нормальной хвойной чащобой – с высокими и плотными елками, с завалами сухих стволов вдоль обочины и устилающими землю почти непрерывным ковром шишками. Опять же, это расходилось с общим представлением о Германии как о стране, практически целиком покрытой подстриженными газончиками и клумбами с маргаритками…

Повернувшись назад, Борис столкнулся глазами с Мусой – тот примостился на краю броневой крыши, уцепившись за отогнутую скобу, автомат висел на шее. Ночной бой будет, надо же… С чего бы это командование надумало так поступить? То ли больше некого посылать кровь пускать вражине, то ли их не жалко уже, все равно на переформирование отводить… И неизвестно, на кого их бросят в этот раз – на эсэсов или на американцев из «Головы индейца»[168]. Хотя и те и другие драться умеют, это уже доказывать никому не надо.

Через час выяснилось, однако, что разведка сглупила: рубеж, который они должны были атаковать вместе с танками дивизии и по которому минут пятнадцать лупила артиллерия, выбрасывая на ветер стоящие дороже хлеба снаряды, оказался пустым. Противник успел отвести свои войска, и удар пришелся в пустоту. Ночью погоню было не организовать, и полк с подошедшими службами и пехотой расположился в брошенных окопах.

Мало кто жалел, что не удалось подраться. Каждый нормальный солдат испытывает эгоистичную радость оттого, что противник отошел без боя, так как понял, что ему не удержать позицию, либо оттого, что обойден с флангов. Если же при этом солдат начинает рассуждать о своей ненависти к врагу в данный конкретный момент, о том, что надо, не жалея жизни, преследовать его, чтобы опередить соседей на пути к Берлину – или, в данном случае, Петершагену, – значит, он не солдат, а разжалованный за пьянство и бесталанность генерал. Или сексот.

Согласиться с такими рассуждениями стоит. А трогаться с места и с перекошенным лицом устремляться вперед вовсе не обязательно. Война длинная. Длиннее, чем всем казалось месяц назад.

Узел 9.3

25 ноября 1944 года, 8:10–10:55

Утро двадцать пятого застало корабли советской эскадры в походном ордере. Погода за последние шесть часов заметно улучшилась, и ночное небо на востоке было открыто уже почти наполовину. Группы кучевых облаков делали значительные участки пространства рельефно серыми на фоне почти чисто черной поверхности воды, и это было бы красиво, не будь это так плохо.

Ощетинившись стволами немногочисленных уцелевших зенитных пушек, три корабля шли особым экономическим ходом. В абсолютной пустоте водной глади того неопределенного района, где Северная Атлантика смешивается со сталью Ледовитого океана, их продвижение вперед казалось невыносимо медленным. Стоящие на мостиках кораблей офицеры, выспавшиеся за не обещавшую неожиданностей условную ночь, больше смотрели на свои мателоты[169], чем по сторонам. Сигнальщики были расписаны по секторам, и сигнальная вахта блюлась со всей строгостью.

Замеченный в небрежении матрос, может, и не получил бы биноклем по зубам, но ему искренне и с душой набили бы морду свои же ребята-матросы. Кореша, сатэры и братишки, которые весьма хотели жить. До более-менее родных вод, где их встретят эсминцы, оставались, пожалуй, лишь сутки с копейками пути, и помирать из-за разгильдяйства или усталости пропустившего перископ или блик на горизонте салаги нормальным морякам резону не было никакого.

Покрытые шрамами выгоревших очагов, окруженных истонченным кружевом искореженных железных конструкций, оба бронированных монстра выглядели донельзя мужественно. Особенно в этом отношении впечатлял линейный крейсер, на котором, казалось, не оставалось ни одного живого места.

Значительная часть верхней палубы представляла собой теперь ровные копченые грани какой-то причудливой пирамиды ацтеков или майя. Практически весь стальной мусор, захламивший ее после боев двадцать второго и двадцать третьего ноября, помноженный еще на бой с «Эссексом» и его эскортом, был за последний спокойный день срезан газосваркой и выкинут за борт, куда последовали и сотни две ведер осколков. Сэкономленные тонны радовали сердце любого, имеющего доступ к информации о расходе топлива.

Как-то нехорошо получилось, что смена вахт группы радиолокации на «Советском Союзе» задержалась на полчаса. Технику что-то не нравилось в электронном нутре многострадального прибора, два десятка цепей пришлось прозванивать, а затем вновь полностью откалибровать по проверочному блоку и засветками от «Кронштадта» и «Чапаева». Это заняло сразу две смены более чем на целый час.

Такого типа нерегламентные работы должны были, по инструкции, обеспечиваться усиленным режимом несения радиолокационной службы на мателотах. Но обеим станциям линейного крейсера давно пришла полная хана, а «чапаевская» была маломощной и ничего полезного до сих пор не совершила. В итоге, когда локатор поиска воздушных целей был наконец настроен, грубо откалиброван по мачтам, а командир БЧ с его просьбой погонять над эскадрой «як» был послан на хрен сначала Ивановым, а затем Осадченко, что-то такое удалось засечь.

Минут десять желтая вертикальная черта, переползающая из одного конца экрана в другой, вызывала недоумение и споры. Потом операторы все-таки решились доложить о возможной воздушной цели, но еще какое-то время ушло на прохождение информации с не слишком значительной степенью значимости через цепочку субординантов до мостика.

К общему удивлению, Левченко немедленно приказал поднять по тревоге дежурное звено перехватчиков с «Чапаева» и объявить на авианосце боевую тревогу. Артиллерийские корабли он решил пока не дергать. Иванов был на сто процентов уверен, что адмирал излишне перестраховывается, но это, во-первых, его не касалось, а во-вторых, лишний раз шугануть Осадченко, обленившегося на положении «белого слона», было весьма полезно. Не все коту масленица, изволь иногда и попрыгать для общей пользы и общего удовольствия.

На «Чапаеве» слишком хорошо помнили первый бой над эскадрой, когда только чудом удалось перехватить американцев достаточно далеко от кораблей, поэтому командир подтвердил приказание адмирала не жмотиться на топливо, а поднимать сразу четверку. Большого смысла в экономии бензина уже не было: до сих пор израсходовали лишь две с небольшим его «единицы», то есть полные заправки на всю авиагруппу, преимущественно в боях девятнадцатого числа. За две сотни километров от берега, если позволит погода, авиагруппа должна была оставить палубу и ангар пустыми, забрав с собой весь бензин до капли, чтобы уменьшить риск в прибрежных водах, регулярно посещаемых немецкими субмаринами.

Дежурное звено в хорошую погоду постоянно стояло изготовленное ко взлету. Четыре «яка», поставленные на колодки, были заправлены, вооружены, а их пилоты непрерывно находились в готовности номер два в кубрике на нижнем ярусе островной надстройки. Говорили, что в американской и британской морской авиации летчики не приписаны постоянно к определенным самолетам и обычно уходят в бой на той машине эскадрильи, какую им предоставил случай. В авиагруппе же «Чапаева», как и во всей советской морской авиации, каждый летчик сживался со своим самолетом и знал наизусть особенности его поведения в воздухе.

– Дежурному звену – взлет!

Голос командира авианосца в динамиках громкой связи оторвал группу летчиков от домино. Протиснувшись через узкий тамбур, они выскочили на полетную палубу и рысцой побежали к корме корабля, на ходу застегивая теплые куртки и закидывая за спины кожаную сбрую планшетов и пистолетных кобур. Ветер был умеренный, и дым от уже зажженной на полетной палубе шашки пологой спиралью поднимался косо влево – авианосец разворачивался на ветер.

– Так, мужики! – Покрышев уже успел спуститься из рубки и догнал пилотов, когда техники помогали им прилаживать на спину горбы парашютов. – Цель неясная: то ли фантом, то ли кто-то над эскадрой ходит. Скорее перестраховка, но это лучше, чем разведчика прошляпить, как в прошлый раз. Рации держать на прием все время, попробуем вас навести, но и сами смотрите в оба. – Он развел руками, не зная, что еще можно добавить. – Ну и… Будьте осторожны, головы… Вспомните, что с Гринбергом было.

Все помнили. Повезло парню, просто чудом повезло. Также шел в одиночку, и тоже четверку на него подняли – четыре истребителя на одного разведчика. Сбил одного и ушел, хотя ложка потом во рту о зубы звенела. Во как надо!

Первый из «яков», ревя мотором, отпустил тормоза, и машина, легко разгоняясь, понеслась по отполированной палубе, оставляя за собой тонкий след выхлопа. Сразу за ним рванулся вперед второй «як», потом замыкающая пара. Лидировал звено Алелюхин со Степаненко за плечом, третьим в звене шел Голубев, четвертым – Цоколаев. Обе пары были слетаны до максимума и, в принципе, могли разделаться со среднего класса звеном минут за пять. А с эскадрильей – за двадцать, если бы хватило боеприпасов.

Высоту набирали кругами, разглядывая корабли внизу. Сверху детали повреждений были видны четко, но ощущались с меньшей долей реализма. Ничего более впечатляющего, чем общую закопченность линкора и линейного крейсера выделить глазом при беглом осмотре не удавалось. Видно вообще было плохо: окрашенные темно-серым корабли почти сливались по цвету с поверхностью моря.

На полутора тысячах метров самолеты вошли в плотный облачный слой, который продолжался еще метров триста в высоту. Но, пробив его и сомкнув строй, звено оказалось не под открытым небом, а под еще одним облачным слоем, отделенным от нижнего значительным расстоянием. В обоих слоях имелись довольно крупные разрывы, а в пространстве между ними плавали отдельные не слишком крупные облака, затруднявшие обзор.

В общем-то, видимость была более-менее хорошей по меркам полярной осени, а облачность – весьма умеренной по атлантическим меркам. Несмотря на это, в подобном «супе с клецками» одиночную цель можно было искать всем полком в течение недели.

– Три-пять, три-пять, я «Факир». – Это был сегодняшний индекс контролера «Чапаева», вчера, например, был «Ляпис». – Доложите высоту.

– Высота две триста, где-то над вами.

В подтверждение его слов в просвете облаков внизу мягко мелькнул черный силуэт линкора, вытягивающего за собой тонкую белую линию кильватерного следа.

– Вероятная цель примерно на четыреста метров выше, положение относительно вас пока указать не можем. Ищите его на фоне облаков!

Алексей Алелюхин, имея некоторый опыт штабной работы, вполне понимал сложность стоящей перед планшетистами задачи. Разведчик, если он был, находился вплотную к эскадре и ходил вокруг нее кругами, в то время как сама эскадра также перемещалась. Все это напоминало известную задачу о демонстрации движения Солнца, Земли и Луны в пространстве, изображаемую вращающимися вокруг своей оси и друг друга школьниками. Ничего, кроме смеха, из этого обычно не выходило.

По-прежнему держа сомкнутый строй, чтобы по крайней мере облегчить радиометристам наблюдение за собой, Алелюхин поднял звено на указанные четыреста метров. Это как раз была нижняя граница очередного облачного слоя, и для желающего пожить подольше разведчика такое положение было бы весьма удачным.

Минут пять они ходили над эскадрой в разных направлениях, то перестраиваясь во фронт, то снова смыкаясь в коробочку, вертя головами во все стороны. Наводящий их офицер охрип, и его сменил другой, с почти таким же хриплым голосом. Ноябрь в Атлантике, что еще говорить, многие моряки были простужены.

На десятой минуте поиска, когда и второй голос в динамике начал сбиваться, произнося команды, занимающему в строю крайнее правое положение Геннадию Цоколаеву что-то померещилось в тот момент, когда он поворачивал голову вперед. Померещилось в секторе, который он только что внимательно осмотрел, но война приучила его реагировать в воздухе на любую тень, мелькнувшую на границе периферийного зрения, особенно если находишься в «могильном углу» звена или эскадрильи.

Предупреждающе крикнув, Геннадий уперся в педали руля, и «як», чуть скрипнув сочленениями конструкции, отозвался мгновенным и крутым разворотом вправо. Поймав взглядом сгусток тени, просвечивающий через фестончатое дно облака, Геннадий покачал крыльями, обозначая себя как ведущего. Три остальных «яка» пристроились за ним через секунду, затем Алексей с Иваном, увидев, видимо, цель, отвалили вправо.

Интересно, что крадущийся в облаках самолет находился точно в противоположной стороне от той позиции, куда их пытались вывести с помощью радиолокатора. Тем не менее самолет был настоящим – хищная тонкая машина, выкрашенная в черную и темно-синюю краски. Если бы он не мелькнул на фоне относительно светлого облака, они бы точно никогда его не заметили, в этом оператор наведения был совершенно прав.

Теперь Геннадий буквально на цыпочках продвигался к брюху вражеского самолета, и, судя по всему, не без успеха. Разведчик продолжал идти прежним курсом, иногда чуть кренясь в стороны, будучи явно не в курсе происходящего. До него оставалось всего метров двести, когда чужак вдруг резко дернулся в сторону, показав длинный ряд стеклянных переплетов. Цоколаев, мозг которого проассоциировал это с пулеметом стрелка, вздергиваемым из походного положения, чтобы, описав короткую дугу, уставиться ему в лицо, отреагировал мгновенно и просто – выжав сектор газа почти до ограничителя вперед и закрутив бочку со снижением.

Обалдевший от неожиданной встречи с истребителями стрелок, видимо, промахнулся по ведущему, как затем и по ведомому[170]. Тот, в свою очередь, обстрелял противника из пулеметов, логично решив, что в данной ситуации боеприпасы беречь незачем, а подавить на нервы стоит.

– Это «файерфлай»! Осторожно, ребята, это «файерфлай»!

Свечой набирая высоту, Цоколаев тревожно следил за эволюциями вражеской машины. Резко дав газ, ее пилот попытался уйти в висящее прямо над его головой облако, но как раз в этот момент на него сделала заход первая пара. У британца просто не было выбора, и он поступил почти так же, как и Цоколаев двадцатью секундами до того, то есть крутанулся и ушел вниз.

«Файерфлай» (точнее, «файрфлай» – для тех, для кого эта разница имеет значение) являлся опасным соперником, и предупреждение Геннадия было с благодарностью воспринято остальными. Другие пилоты опознали в разведчике британский палубный истребитель с опозданием. Скоростной и хорошо вооруженный[171], он отличался прочностью и надежностью конструкции и, судя по всему, был страшным противником в бою тяжелых машин, особенно на значительных высотах. К сожалению, облачность заставила лишенного радара разведчика спуститься значительно ниже, а на пяти тысячах футов шансов против четырех легких истребителей у «файрфлая» практически не было.

Как и многие балтийцы, Голубев, Степаненко и Цоколаев повоевали в свое время на «харрикейнах», были способны свободно оперировать футами в секунду и галлонами на милю и знали характеристики многих союзных морских самолетов наизусть. Тем не менее теория есть теория, а практика есть практика.

Англичанин крутился как уж на сковородке, тыкая в ходящие вокруг него кругами «яки» короткими прицельными очередями и то и дело заставляя их шарахаться в стороны. Поведение англичанина не могло не вызывать уважение: не каждый мог бы плевать в лицо смерти настолько уверенно. Хорошо еще, что среди его теперешних оппонентов не было никого с Северного флота, из воевавших с англичанами плечом к плечу. Хотя таких истребителей, как Геннадий только сейчас сообразил, в авиагруппе вообще не было, одни лишь разведчики.

С каждым виражом «файрфлай» был вынужден терять несколько десятков метров высоты, и в плотном кольце крутящихся вокруг него «яков» он быстро снизился до полутысячи метров. Когда проскакивали разреженный облачный слой на полутора тысячах, англичанин сделал попытку таранить ближайшего противника, но и это ему тоже не удалось. Вывалившись из облаков, воющие моторами самолеты оказались практически над палубами советских кораблей.

– Кончаем его, мужики! – Голос Алексея в наушниках выдавал нешуточное волнение. – Он ведь понимает, что не выпустим, подумает чуть-чуть – и шарахнется о палубу! Я бы так и сделал, ё-мое!

– Ох, черт!..

До остальных явно дошло, что значит оказаться без посадочной площадки посреди холодного океана.

– Так, удваиваем темп, работаем парами. Витя, следи за нами, не подпускай эту сволочь к «Чапаеву»!

Двухместный истребитель, прижатый уже к самой поверхности воды, метался влево и вправо, избегая атак и сам переходя в контратаки. «Яки» пытались накрыть его классическими «ножницами», сходясь и расходясь на максимальных скоростях, но близость волн и умение отчаянно маневрирующего англичанина давали им лишь по четверти секунды на прицеливание, и то с немалой дистанции.

Идеальным вариантом было бы зайти «файрфлаю» точно в хвост, сбросить газ и держаться за ним, повторяя все его эволюции и стреляя, пока он не рухнет. Но проблема была в том, что попытка атаки в продольной плоскости была самоубийством: для этого надо было сначала покончить со стрелком, а он, хотя и не стреляя, как заговоренный крутил головой, помогая пилоту, и помирать однозначно не хотел. Вторая проблема была в том, что на сверхмалой высоте и при такой плохой видимости любой маневр был смертельно опасен. А о том, что именно случится, когда кончиком крыла зацепишь при маневре воду, можно было даже не гадать.

Алелюхинская четверка изо всех сил пыталась задавить живучий истребитель, вовсю поливая его (или «перча» – по американской терминологии) огнем своих УБСов и держась при этом как можно дальше. Но, видимо, мелкие повреждения на англичанине все же накопились, а может быть, летчик просто устал и не мог уже маневрировать в предложенном русскими темпе или даже был ранен. Во всяком случае, он допустил фатальную ошибку, проигнорировав очередной заход замыкающей русской пары, и дал Голубеву лишние полсекунды на прицеливание: оставшись вне сектора обстрела оборонительной точки, его истребитель успел сбросить газ, сманеврировать в горизонтальной плоскости и, разворачиваемый силой инерции, провести вдоль борта «файрфлая» одной длинной пушечной очередью.

«Як» быстро потерял скорость, но небольшого запаса высоты в сочетании с полным газом мотора хватило, чтобы выровнять машину над гребнями волн. Начав набирать высоту, он как раз успел увидеть всплеск вошедшего в воду английского истребителя – тот не взорвался.

Заход на посадку проходил в условиях, близких к тепличным: никто не истекал горючим из пробитых баков, не орал от боли, двадцать машин не ходили кругами, отчаянно удерживая высоту на последних каплях горючего. На палубе вымотанная дракой четверка вместо ожидавшихся каждым насмешек услышала только поздравления, попав в объятия палубной команды, а затем скатившихся с мостика летчиков.

Подошедший с опозданием Покрышев от всей души обнял всех четверых, заставивших его поволноваться. Несмотря на соотношение четверо на одного, бой был сложный, красивый и рискованный. Будь чуть светлее, со стороны он смотрелся бы потрясающе – как для знатоков, так и для техников, которым не часто приходилось такое видеть.

– Не-е, ребята, вы молотки у меня! – Покрышев с искренней радостью постукал пропитанных потом пилотов по шлемофонам. – Такую тварь задавить, молодцы-ы-ы! Откуда же он взялся, по-вашему, а?

Кто-то из молодых и образованных попытался в свое время заметить полковнику, что заканчивать вопросительные предложения на «а» не есть признак высокой культуры. Не меняя ласкового тона, тот повторил свое обращение к умнику, но закончил его на этот раз: «А, козел?» С тех пор противопоставлять себя манере речи командира смелых не находилось.

– Я примерно знаю откуда, – ответил на почти так же сформулированный вопрос командира «Советского Союза» адмирал Левченко. – У британцев на театре три флотских авианосца. И у американцев один. Это по меньшей мере. Дождались погоды и нащупали. Наш маршрут установить большого ума теперь не надо. И отбиваться теперь почти нечем, кроме «Чапаева». На «Кронштадте» зенитная артиллерия выбита процентов на девяносто. У нас – немногим лучше. Чуть не четверть автоматов вышла из строя еще после первой драки, когда мы получили торпеду. Кажется, год назад это было уже. А крику-то было: «Сорок шесть Ка, сорок шесть Ка!..» А через полторы минуты ствол перегревается, еще через одну минуту заклинивает автоматику – и привет. У одного боевая пружина лопнула – это вредительство или что?

– Вредительство – сырой автомат принять на вооружение.

– А лучшего нет. Разве что в Швеции купить, как все остальные сделали. Ладно, есть шанс, что покрышевские ребята и в этот раз постараются. Я надеюсь, что они осознали всю полноту пугающей картины… И что домой им хочется не меньше нас. Курс менять мы не можем, скорость тоже. Понадеемся на летунов. Было бы странно, если бы с улучшением погоды Мур не задействовал свою авиацию. Если самолеты до нас доберутся, я имею в виду до кораблей, то он может и второй раз рискнуть. Если догонит. Тогда придется в одиночку отбиваться от всей компании, а это не просто малоперспективно. Это, в общем, смерть. Даже если мы хоть одного выбили, их все равно для нас слишком много…

Ни Левченко, ни Бородулин, до сих пор разрисовывающий таблицы стрельбы главным калибром за двадцать второе, не могли знать, что «выбить» одного противника им все-таки удалось. «Советский Союз» дважды сумел попасть в флагманский линкор флота метрополии с такой дистанции, что на нем начали подозревать русских в превосходстве артиллерийского радара над их собственным. Сами англичане и в бою с «Шарнхорстом», и в сражении с русскими линкорами использовали радар лишь для ориентации башен, переходя на оптику немедленно после того, как такая возможность появлялась.

В бою с русскими в «Дюк оф Йорк» дважды попали по два снаряда – событие по теории вероятности малореальное. В первый раз две жуткие полуторатонные чушки насыщенной молибденом стали пробили поясную броню в пяти футах ниже ватерлинии, где она уже истончалась от надводных четырнадцати дюймов, и взорвались, проломив переборки, защищающие носовое котельное отделение. Минут через двадцать еще два снаряда попали в носовую оконечность – почти рядом друг с другом, разделенные буквально двадцатью футами вспучившейся пузырем корабельной стали. «Дюк оф Йорк», кренясь на правый борт, отвернул в сторону, и Мур, решив больше не рисковать, вывел свои корабли из боя.

Он знал, что головной русский корабль тоже был поврежден огнем главного калибра его линкоров, а второй – артиллерийским огнем не сумевших добиться ни единого торпедного попадания крейсеров и эсминцев Гонта. Горели русские корабли достаточно ярко. Теперь «файрфлай» нашел русскую эскадру в покрытой мраком северной части Норвежского моря. И принятое с него сообщение о том, что у противника были не два линкора, а линкор и гораздо меньший, хотя и похожий на него корабль, заставило адмирала замычать, обхватив голову руками.

Немецкие тяжелые корабли тоже были похожи между собой, отличить в скоротечном ночном бою «Адмирала Шеера» от «Адмирала Хиппера» или даже «Тирпица» было бы весьма сложно, но что до такого же смогли додуматься русские, никому до сих пор в голову почему-то не пришло. На британских линкорах, как обычно в больших походах, заканчивалось топливо, и адмирал не счел возможным лишь с двумя неповрежденным кораблями, к тому же потратившими половину боезапаса, продолжать погоню, как он считал, за двумя линкорами, каждый из которых превосходил «Кинг Джорджи» в огневой мощи.

Теперь противник уже находился в сотнях миль и от него, и от Бонэм-Картера с его тихоходным старьем. И лишь ушедшие на север еще до боя авианосцы оказались способными просчитать курс русских кораблей и найти их практически сразу после того, как улучшившаяся погода сделала реальной возможность воздушной атаки.

Погибшие летчики – второй лейтенант и авиаспециалист второго класса («Бритый Хвост» и «Эрк» по классификации, принятой в Королевских ВВС «среди своих») – принадлежали к 1770-й эскадрилье «Индефатигебла», уже потерявшего один истребитель двадцать второго числа, когда казалось, что русских вот-вот найдут и утопят. Разбившийся в тот день «сифайр» и сбитый этим утром «файрфлай» не слишком ослабили ударную мощь авианосцев. Но то, что истребители русских способны перемолоть обе авиагруппы не хуже, чем они сделали это с группой покойного «Беннингтона», в дополнительных объяснениях не нуждалось совсем.

За последние месяцы оба авианосца пережили немало перемен, «Формидебл» вообще собирались отправить на Дальний Восток, и только авария в машинах позволила ему остаться на том театре военных действий, где его присутствие имело какое-то значение. Оба корабля меняли составы авиагрупп и количество самолетов в эскадрильях, готовясь, как оказалось, именно к этому дню.

В десять тридцать «Индефатигебл» и «Формидебл» начали поднимать в воздух самолеты – «сифайры», «эвенджеры», «корсары», только что дозаправившиеся, вернувшиеся из разведки «файрфлаи». Это заняло достаточно много времени, и только через двадцать пять минут последний торпедоносец «Индефатигебла» поднялся с очистившейся взлетной палубы.

Англичане знали, что им предстоит, но надеялись на лучшее. Боевой дух, уверенность в победе – все это слова, отражающие всего лишь разную степень надежды остаться в живых.

Узел 9.4

25 ноября 1944 года, 12:15–12:55

Как это часто бывает в воздушных боях, враги заметили друг друга одновременно, и буквально за несколько десятков секунд строи эскадрилий из набора бликуюших черточек где-то на самой границе видимости превратились в стаю звенящих хищных машин, ощетинившихся пулеметным огнем, несущихся прямо на тебя.

Неизвестно почему, но частота связи авиагруппы «Чапаева» совпала с британской – вероятно, одна и та же цифра на шкале показалась удачной штабистам обеих сторон, и теперь чужой радиообмен мешал всем.

– Lord save us![172]

– Stand tight, guys! Tee up![173]

– Сдохните, бляди! А-а-а-а!!!

За секунды, остававшиеся до столкновения, несколько воплей забили размеренные, холодные команды комэсков, и эфир взорвался мешаниной криков и рычания убивающих один другого людей. Мгновения дикого ужаса, когда десятки машин проходят насквозь фалангу врага и не видно ни одного друга за плечом, только мчащиеся на тебя истребители со смертью на крыльях, и живот поджимается к грудине в ожидании разрывающего внутренности свинца.

Треск пулеметов нарастает до визга, когда машины, раскачиваясь и уже закручиваясь в виражи, расходятся, кренясь в рвущих сосуды перегрузках, на расстоянии вытянутой руки. Несколько самолетов срываются в падение, разбрасывая обрывки алюминия или молча – как падает камень. Не перестраиваясь, не заботясь о тех, кто сзади, или о каких-либо правилах, разогнавшиеся до предельной скорости истребители швыряют себя на ближайшего врага в переворотах, во вминающем в сиденье высшем пилотаже, с единственным стремлением – убить. Убить, прежде чем убьют тебя самого, потому что ясно: в таком бою погибнут все.

– А-а-а, shit! Watch it, pal![174]

– Гор, держись сзади!!

– Сука! Сука! Хэ-э-э…

Крик ярости забивается утробным рычанием, когда за три секунды перегрузка в рывком переходящем из бочки в пике «яке» меняется на семь-восемь «жэ», дергаясь с плюса на минус.

– Bazz, you take it! Damn Yak down of you![175]

– Got him!!! I’ve got!!![176]

– Бей!!!

Голоса срываются на визг, пытаясь прорваться через какофонию рева и хрипа в шлемофонах. Черная машина с кругом Королевских ВВС на оперении взрывается в детонации тысячелитрового бензобака, на сотни метров вокруг самолеты встряхивает ударной волной.

Идущий в лоб на машину Кожедуба «сифайр» вдруг дергается в сторону. Подполковник уходит в нисходящий вираж, пытаясь сбить прицел, но «сифайр» боком ныряет мимо него, на мгновение сквозь разбитый фонарь мелькает силуэт пилота, схватившегося за лицо руками, и машина проваливается вниз. Ни кто, ни каким образом в него попал – неважно, желание выжить перевешивает любое стремление к славе.

Не называя себя, победитель вводит свою машину в серию немыслимых виражей, чтобы сбросить с хвоста намертво прилипший «корсар», тот срывается в перевернутый штопор, исчезая из обзора. Вовремя. Сразу два «корсара» пикируют на вляпавшийся истребитель, трассы идут впритирку, на крик не остается времени…

– Bail out, man!![177]

– You burn! Get it off![178]

«Як» с тремя белыми кольцами и желтым коком винта – Амет-Хан – выпрыгивает из пространства, оставив позади пылающего врага.

– Держись!!!

Британец, воя, проносится под ушедшим в восходящую бочку русским. Буквально доли секунды не хватило для доворота, который стал бы для русского смертельным. В шлемофоне раздается дикий крик, но мгновений, чтобы узнать голос, уже не остается – перспекс[179] фонаря взрывается веером режущих пластиковых кромок. Удар в колени, в руки, в грудь. Дым уносится за борт, приборная доска – мешанина рваных обломков, но ручка тугая, и самолет мгновенно реагирует на отданный руками оглушенного летчика приказ лечь в вираж. Всё в крови, ветер бьет в тело, выдавливая из груди воздух, дышать невозможно и некогда.

– Атанда!!! Павел, держи падлу!

– Хана!!!

– God, oh God! No!!![180]

– Cover me, anyone! Cover me![181]

Ручка от себя, машина несется вниз. Главное – это выбраться из мешанины кружащихся истребителей, тогда можно будет уйти. Боже, как больно!..

Справа проносится штопорящая машина – кто-то сумел сбить «як», и видно, как пилот судорожно пытается выбраться из кабины, но его каждый раз отжимает внутрь центробежной силой; фонарь сброшен, руки цепляются за борта.

– Cover me! Please!!! John!!![182]

– Shit! Jink away[183], Ken, he’s above! Watch it!![184]

– Рома, закрой мне бок! Шестая, шестая, ищите торпы!!!

Почти сто истребителей рвут друг друга на части, рыча в полном озверении. Англичане – серьезный противник: во флотскую авиацию готовят годами, и без полутысячи часов, проведенных в небе, на раскачивающуюся палубу не сядешь. Но опыт пилотажа и опыт драки с профессиональными убийцами – слишком разные вещи, и англичан понемногу начали отжимать. Медленно, слишком медленно.

Самолет – очень маленькая цель, и если его пилот активно не хочет быть сбитым и, более того, знает, что его в данную секунду пытаются сбить, то шансы в него попасть, как правило, не слишком велики. Говорят, что две трети воздушных побед приходятся на ситуации, когда жертве не приходит в голову, что на нее кто-то уже делает заход. Если хочешь жить, эта мысль должна сидеть в голове постоянно.

Англичане жить хотели и дрались с параноидальным упорством. Хладнокровный, как львиная задница, голос контролера, Train Driver[185] на сленге Королевских ВВС, ярко выделялся на фоне мешающихся двуязычных выкриков и треска статики.

– Gen was duffy… Ours are cheesed, no erks. Still plugging away… Hurry, boys, hurry! Keep balbo crabbling along, take chances… Oh, what a wizard![186]

В рубке советского линкора переводчик, моргая уже совершенно безумными глазами, пытался перевести хотя бы те обрывки фраз, которые отказывающийся понимать происходящее мозг успевал уловить.

– Да не понимаю ничего! Сленг чертов! У американцев не в пример легче, это внутренний жаргон арма или даже группы!

От волнения он начал вставлять в речь чужие слова, правильно их при этом склоняя, чем дополнительно затруднял интерпретацию даже переводимых кусков.

– Информация была плохой… Мы спеклись, в смысле – нам «вата»… Но держитесь, есть еще шансы… Да черт, ну это надо же так говорить, а? Вот, сейчас орет снова этот тип: «Прикройте меня, прикройте!» Его уже минут пять гоняют!

Несколько одновременных полных ярости криков полностью перекрыли уже сложившийся темп воздушного боя.

– Пятая! Пятая! Вот они!!! Высота триста, право сорок! Иван, видишь их?!

– Вижу! Я пять-один!!! Торпедоносцы курсом на наших! Справа-снизу, прикрыты истребителями… Пятая эскадрилья и все, кто видит!.. Ат-т-така!!!

– Lads!!! Damn it!! Fighters on ten, high! Cope them, Spits! Dozen, at least! Watch!!![187]

Экипажи прижавшихся к воде «эвенджеров» со смешанным чувством восторга и ярости смотрели на падающие на них сверху темно-синие истребители. Их было мало, слишком мало, чтобы помешать идеально проведенному выходу на цель. Группа из двадцати пяти торпедоносцев, брошенных в первую волну, шла в плотном строю на минимальной высоте на протяжении по крайней мере уже восьмидесяти миль, не замеченная никем. Восемь «файрфлаев», закрывающих их собой, были бы съедены русской авиагруппой за минуты, если бы план не сработал, если бы ударная волна была обнаружена до того, как почти все, что у русских было, оказалось брошено в мясорубку, где перемалывались, разменивались друг на друга истребители.

«Сифайры» и «корсары» двух авианосцев сполна использовали шансы, предоставленные им численным преимуществом: у русских оставалось мало свободных сил. Теперь два с половиной десятка пулеметов ворочали стволами, отслеживая курс заходящей на них группы истребителей, управляемых несомненно храбрыми, но до идиотизма безумными русскими пилотами: пятерки в плотном строю и еще двух, чуть другого оттенка, «яков» за ними россыпью.

Они уже побеждали, чувствуя это нутром. Те разрозненные машины, которые русские, вымотанные полностью выложившимися, истекающими кровью истребительными эскадрильями, могли бросить на них, выдернув из боя, уже не способны были остановить железный таран торпедоносного удара. Двадцать пять торпедоносцев снесут любую эскадру, целей слишком много для зенитной артиллерии всего нескольких кораблей, как бы плотно ни была поставлена завеса, шансов у них нет…

За секунду до того, как атакующие «яки» вонзились в спутанную, переплетенную мешанину трасс прущей напролом британской фаланги, дикий крик, состоящий почти исключительно из страха, заставил пилотов и стрелков дернуться во мгновении ужаса, крутя головами.

Затем пришла смерть.

Пятерка светло окрашенных машин, на фюзеляжах которых светились два косо расположенных белых кольца с матовыми, неразличимыми на такой скорости эмблемами и короткими рядами красных звезд по бортам, проходила строй торпедоносцев насквозь, сзади наперед, убивая всех на своем пути. Грохот пушек и непрерывный, точеный стук крупнокалиберных пулеметов нарастал за долю секунды, когда выстроившаяся коротким треугольником группа проскакивала над очередным звеном, вспарывая его целиком.

Плотный строй – важнейшая вещь для обороны от «правильной» атаки, когда стрелки единой массой отбиваются от атакующих самолетов, передавая цели друг другу. Но он же является смертельной ловушкой, когда кто-то один, как волк, пробежавший по спинам овец, врывается в середину отары, не ждавшей удара изнутри.

Строй рухнул сразу. Когда уверенность и осознание своей силы нарывается на удар в спину, страх подавляет любую муштру и искреннюю смелость, исключений здесь нет. Сколько раз так уже было? Канны, Куликово поле, Мидуэй, что еще?

Самолеты, ревя моторами на форсаже, пытались развернуться, трассы беспорядочно метались в воздухе, команды лидеров звеньев вязли в эфире, торпедоносцы и истребители шарахались друг от друга, полосуя огнем мелькающие силуэты врагов. Краснозвездный «як» врезался в разворачивающийся на крыле «файрфлай» – дикая скорость и десятки одновременно сходящихся и расходящихся целей не дали пилоту необходимых для реакции мгновений. Взорвавшиеся машины хлестнули разогнанными до не отслеживаемой глазом скорости обломками по имеющим несчастье быть рядом.

Другой «як», горя, шел вдоль порядка звена, сохранившего хоть какое-то подобие строя и все четыре машины. Стрелки, воя от злобы, поливали его огнем. Очереди впивались в борта «яка» с намалеванной мордой медведя на борту, пламя рвалось, окутывая его прозрачным сиренево-желтым саваном, но летчик не сходил с курса, стреляя до последнего. Ведомый им «эвенджер», истерзанный, изломанный десятками попаданий, рухнул в воду одновременно со своим убийцей.

Потрясенные экипажи держащего строй звена не успели перенести огонь – концевая машина тоже провалилась вниз, ее штурман, рывком отстегнув ремни, прыгнул через сиденье убитого пилота, пытаясь оттолкнуть обмякшее тело вбок, стрелок что-то крикнул сзади, и вода одновременно сломала хребет самолету и людям.

Двое уцелевших, почти касаясь друг друга кончиками крыльев, синхронно спикировали к поверхности моря. Круговерть собачьей свалки осталась позади, крики в шлемофонах казались теперь какими-то абстрактными, потерявшими свою остроту. На малой высоте рев работы моторов был оглушающим, но это было наименьшим из возможных неудобств.

В течение нескольких томительно долгих минут казалось, что им удалось оторваться. Из таких перемен и состоит жизнь боевого летчика: сорок минут скуки, пять – невыразимого ужаса, а потом, для тех, кто остался жив, надежда.

– Dick, get ready! Single one at five, high![188]

– Ours?[189]

– If yes, shit! If we’ll not fox in a minute… He’s coming, see?[190]

Точка на границе горизонта уже превратилась в распухающую черту. Надежда, что одиночный «як» их не заметит, таяла на глазах.

– Есть яркие идеи?

Пилот идущего справа торпедоносца стянул очки, чтобы лучше видеть соседа – тот повернул голову, и видно было, как шевелятся его губы при разговоре.

– Ну, почему бы просто не попросить его оставить нас в покое?

Старина Дэнни, Острый Дэнни, как звали его все, включая молодежь, еще мог шутить. Они были рядом с самого начала, оба шотландцы. Его отец держал бакалею в Боуи и был самым сухим человеком, которого Дик встречал в жизни. Мысль о том, что они остались вдвоем, была невыносимой.

– Spits, Spits! Anyone hear me?! Cover us!!! Two buses downhill. Yak’s coming! Anyone!..[191]

– Drop it, Dick. No way…[192]

Русский истребитель почти догнал пару и шел правее и выше, откровенно их разглядывая. Пилотировавший его старший лейтенант был достаточно осторожен, чтобы не атаковать противника с ходу. В предыдущем бою один такой торпедоносец пропорол ему плоскость – и чудо, что ни одна из пуль не задела тросы элерона.

Кроме того, летчик просто устал. Последние минуты были отдыхом после невероятной по напряжению драки, состоящей почти целиком из убийств. Когда те англичане, кто остался в живых после первых двух заходов, разлетелись в разные стороны, их не стал преследовать почти никто.

На его глазах Михаила Бочкарева из пятой эскадрильи, веселого, всеми любимого парня, сбил верткий и умелый «файрфлай», спрятавшийся в дыму горящих машин. Тогда старший лейтенант отреагировал рефлекторно, бросив свой истребитель прямо вперед и вниз, в лоб врагу. Англичанин успел вздернуть свою машину, развернув пушечные трассы ему в лицо, но старлей не отвернул, расстреляв летчика в длящейся секунду дуэли – кто кого. Окутанный дымом «файрфлай» нехотя повалился на крыло, скользнув в черную воду почти без всплеска.

Несколько следующих минут истребитель бездумно шел, не сворачивая и не оглядываясь, безразлично глядя перед собой. Потом он увидел два торпедоносца. Английского он, разумеется, не знал, но интонации пилотов, звучавшие в эфире, были абсолютно понятны. Старшего лейтенанта звали Олег, ему только исполнилось двадцать два года, и за это время он убил достаточное число людей, чтобы перестать испытывать к этому какой-либо интерес. Ничего, кроме усталости.

«Идиоты, бросайте торпеды и уходите», – подумал он. Мгновенный испуг, что он произнес это вслух, мелькнул и исчез, не оставив следа в сознании. Морща лоб, Олег попытался придумать себе, как объяснить англичанам, что они ему не нужны.

Сбросив газ и крепко зажав ручку управления в руке, он чуть приблизился к держащим четкий строй торпедоносцам, изо всех сил сжимая и разжимая обращенные книзу пальцы левой кисти. Расстояние было слишком велико, но ближе он подходить боялся – влепят очередь, объясняй потом. Он несколько раз махнул рукой вверх и вниз, привлекая внимание к своим жестам, и снова показал: бросайте!

Раздавшиеся в динамиках шлемофона крики были полны ярости, и Олег со вновь навалившимся приступом усталости понял, что англичане решили, будто он издевается над ними. Молодые, смелые парни – он видел их лица, оскаленные в решимости зубы. Один что-то выкрикнул, сделав резкий жест рукой. Фонарь кокпита мешал смотреть, света даже на высоте было очень мало, и ничего нельзя было разобрать: слишком далеко. Старший лейтенант крутанул головой – никого рядом. Пара продолжала идти прямо на север, к советским кораблям, и усталость уступила место тоске: сделать ничего было нельзя.

– Простите меня, ребята…

Вздохнув, он ударил коротким тычком рукоять управления газом, одновременно развернув свою машину вправо – от них. В течение десяти секунд звенящий на высокой ноте мотор «яка» выдернул его вверх, затем Олег заложил широкий вираж, выбирая наиболее выгодный для атаки ракурс. «Эвенджеры» шли далеко внизу – крыло к крылу, готовые к схватке. Он почти видел раскрашенные желтым и зеленым сектора обстрела на диаграммах: малейшая ошибка – и тебе конец, церемониться никто не будет.

«Як», набирая скорость, понесся вниз; черно-белые, раскрашенные под акулье брюхо силуэты разрастались в нижних секторах прицела. Сначала один, затем второй стрелок открыли огонь, пытаясь вытянуть свои трассы в его курс. Обе машины чуть довернули. Черт. Неуловимую долю секунды он решал: влево, вправо? Затем отработанный в сотнях часов тренировок и боев рефлекс, состоящий из точнейших взаимодействий нервов и мышц – от спинных, защищающих тело от перегрузок, до мельчайших веточек мышц кистей – швырнул его влево, в бочку.

Один полный оборот с потерей высоты, газ до упора, короткая горка! Нос машины выравнивается – и вот они оба в самом центре прицела, подсветка рельефно очерчивает размах крыльев обоих, наложенный на жирную черную точку между волосков секторов: сто сорок – сто пятьдесят метров. Пальцы впиваются в бугорок пулеметной кнопки и гашетку ШВАКа, машину трясет и раскачивает. Очередь длинная, почти в полную секунду, и из всего оружия.

– Жить! – Олег бросил истребитель в переворот, швыряя его в стороны, и вниз, вниз, выжимая всю возможную скорость, обрывки трасс мечутся вокруг. – Жить!

Дистанция утраивается за секунду: хорошо, что он не потерял времени, пытаясь разглядеть результаты своей атаки. Выровняв машину в четырех сотнях метров и сбросив газ, он вновь положил «як» на параллельный с торпедоносцами курс. Несколько цепких взглядов по сторонам, и можно снова сконцентрироваться на противнике.

Один из «эвенджеров» медленно шел вниз. Повреждений на нем видно не было, но он оставлял за собой явственную струйку дыма. Высоты ему оставалось метров сто пятьдесят. Второй чуть снизился, но шел ровно. Возможно, везение, позволившее ему почти состворить в заходе оба самолета, не распространилось так далеко, чтобы закончить все разом. Описывая широкую дугу за спиной англичан, старлей перешел на левую сторону, прищуриваясь на светлую дорожку на воде – не выскочил бы кто.

Англичане начали кричать – поврежденный «эвенджер» шел уже над самой водой, держась из последних сил. Десять метров, еще десять. Скользящий над белыми верхушками волн самолет двигался все медленнее. Олег увидел, как остановился винт, застыв нелепой белой гранью, и торпедоносец, проскользив еще секунды, просто сел на воду – ему оставалось лишь несколько метров высоты. Косо накатившаяся волна развернула бессильный самолет, левое крыло ушло в воду, но он нехотя выпрямился; экипаж, сбросив колпак, швырял в воду яркие черно-оранжевые пакеты, на глазах раздувающиеся в полутораметровые, матрасного вида плотики.

Оставшийся торпедоносец продолжал следовать тем же курсом, словно ничего не случилось. Непрерывно крутя головой – по сторонам, на «эвенджер», по сторонам, на «эвенджер», пытаясь рассчитать в трехмерном пространстве необходимый вектор захода, – Олег чуть увеличил свою скорость. Он нутром чувствовал, что боеприпасов осталось совсем мало и атака должна быть четкой и единственной.

Несомненное преимущество в скорости и скороподъемности позволило ему буквально за минуту встать точно напротив луны по отношению к англичанину, хотя тот снова начал набирать высоту, пытаясь выгадать какие-то секунды. Советских кораблей все еще не было видно, хотя они должны были находиться уже где-то рядом.

Англичанин что-то снова начал говорить, и в его голосе Олегу послышалась просьба уйти. Голос был злой, и, несмотря на свою просьбу, летчик не сворачивал с северного курса. Впрочем, он мог говорить и вполне противоположное – ни одного слова, сходного со знакомым ему немецким, Олег разобрать не сумел.

Еще несколько раз обернувшись, старший лейтенант в очередной раз толкнул сектор газа вперед, устремившись на своего последнего противника. Атака выходила прямая и бесхитростная – заход из темноты на максимальной скорости ради одной короткой очереди. Проверка индикаторов оружия и тумблеров предохранителей, затем взгляд мазнул по показателям расхода горючего – треть бака; он покачал головой и сузил мир до размера кольца коллиматорного прицела. Самолет чуть раскачивало нарастающей скоростью, косой крестик торпедоносца скользил в прицельных кольцах, как комар перед глазами.

Англичане, разумеется, не сомневались в его намерениях. Злой голос приобрел явно дерганые интонации – деваться им было некуда. Огонек на проекции кокпита замигал: нервы у стрелка не выдержали. Хотя они не могли его видеть, но быть он мог только с этой стороны, и сержант стрелял прямо в тень, надеясь хотя бы слегка зацепить противника или заставить его отвернуть.

«Як» вынырнул из мрака как раз в те секунды, когда стрелок менял ленту в своем пулемете. Он уже успел воткнуть новую в приемное гнездо, зажав ее жирный металлический хвост перчаткой на левой руке. Увидев набегающий силуэт и почувствовав содрогание машины, он дернулся, выронив хвост ленты, попытался подхватить ее в воздухе, одновременно закрывая крышку ствольной коробки, взводя пулемет и доворачивая башенку, чтобы успеть пресечь трассой курс противника. Не хватило секунды или двух; русский самолет пронесся мимо, трепеща огоньками на носовой части фюзеляжа. Стрелок рывком развернул башенку на другой борт, но торпедоносец резко накренился, и длинная очередь ушла в небо.

Когда их машина выровнялась, русский был уже недостижимо далеко и разворачивался для повторной атаки. Сержант злобно выругался в переговорник, возмущенный поступком летчика, и, не теряя времени, вновь перезарядил пулемет, чтобы быть уверенным, что тот сработает при первом же нажатии на спуск.

Потом он понял, что самолет горит.

Дэниел кричал, чтобы тушили оба, иначе конец, и стрелок быстро начал отстегиваться от мешающего двигаться, болтающегося под задницей парашюта. Это заняло секунды три, еще столько же он протискивался по узкому лазу в переднюю часть кабины. Но первое, что стрелок там увидел, было мертвое тело бомбардира, согнувшееся пополам, как никогда не мог бы сделать живой человек. Кабина уже была полна дыма, глаза щипало, и жар уже чувствовался сквозь сапоги и бриджи.

– Туши, туши это, давай же!!! – Голос пилота вяз в дыму и треске. – Сэм!

– Он мертв!

Стрелок сжимал в руках огнетушитель и крутил головой, пытаясь разглядеть, откуда идет дым.

– Что? Что ты сказал? Сэм!

– В него попали!

В ярости, что его не понимают, стрелок ударил огнетушителем о металлический бортик сиденья пилота. Дым становился все гуще, дышать было уже невозможно, но пламени по-прежнему не было, и это заставляло бесцельно стоять, согнувшись, – кашляя и напрягаясь.

– Русский кругами ходит! На место иди!!! – Дэниел, похоже, так и не понял всего им сказанного, голос у него был почти безумный.

Пригнувшись, стрелок попытался разглядеть что-нибудь в плавающих волокнах дыма. На уровне колен он сгущался до полной непроглядности, и здесь приходилось ориентироваться на ощупь. Струя света из рваной дыры в левом борту качалась вверх и вниз, высвечивая закручивающиеся жгуты плотного серого дыма. Ощутимо воняло горелой изоляцией.

Пламя вырвалось совершенно неожиданно, и сержант, потеряв равновесие, упал, выставив перед собой руку. Не поднимаясь (для этого в узком лазе за спиной убитого бомбардира потребовалось бы слишком много времени), он выдернул шпильку из предохранителя огнетушителя и ударил рычагом головной части по какой-то стальной полосе, идущей вдоль всего фюзеляжа на уровне глаз. Огнетушитель, зашипев, выдал ржаво-белую пенную струю, залившую все вокруг вонючими едкими каплями, и затих, продолжая слабо шипеть. Не поверив, стрелок потряс его – тот начал шипеть громче, как рассерженная змея, но пена не шла.

Впрочем, это уже не имело никакого значения. В течение следующей минуты пламя охватило торпедоносец целиком.

Узел 9.5

25 ноября 1944 года, вторая половина дня

Посадка на британские авианосцы происходила в стиле, значительно отличающемся от проводившихся всего лишь несколькими часами ранее взлетных операций. Все это время оба авианосца шли полным ходом за ушедшими самолетами, зная, как важны будут потом эти мили и минуты для тех, кому придется возвращаться на поврежденных машинах. Севернее Норвегии экономить топливо смысла уже не было. Если русские прорвутся, они прорвутся окончательно, а высокая скорость сближения давала некоторый шанс на повторный удар хотя бы частью авиагрупп.

Окруженные редким веером заливаемых брызгами эсминцев, оба огромных корабля двигались компактным фронтом. Управляющие посадочными операциями были готовы разводить промахнувшиеся на заходе самолеты по бортам, не мешая соседу, но когда первые машины начали наконец возвращаться, это не потребовалось. Несколько одиночных машин из разрозненных эскадрилий проковыляли по угловатому кругу над эскадрой и, провожаемые гробовым молчанием палубных команд, тяжело стукнулись о бронированные палубы, со свистом выдернув посадочные тросы из раскручивающихся вертикальных барабанов.

Шесть самолетов, четыре из них истребители, сели за пятнадцать минут, затем наступила пауза. За исключением штабистов и старших офицеров, никто не знал о том, насколько успешно или не успешно протекал бой, поэтому происходящее было страшным и непонятным.

Из разбитого, покрытого рваными дырами торпедоносца вынули мертвых стрелка и бомбардира, уложив их тела вдоль борта. Пилот сорвал с себя сбрую летного костюма и совершенно естественным движением лег рядом с убитыми лицом вниз. Техники постояли над ним молча, потом повернулись и отошли. Через минуту самолет натужными усилиями был сброшен за борт как не представляющий никакой ценности, кроме музейной.

Пилоты истребителей не смогли добавить к непонятной картине происходящего на севере ничего нового. Их повредили в самом начале боя, когда русские не успели еще создать зону отсечения, занятые более неотложными делами. Нехорошая пауза после этого означала, как многие начали догадываться, что следующая группа поврежденных машин из боя выйти так же легко не сумела. Тем не менее многие за неимением какой-либо информации испытывали робкий оптимизм, стараясь не давать волю нехорошим предчувствиям.

В четыре сорок на «Индефатигебл» пришел одиночный «сифайр» с разбитой консолью правого крыла и тянущимися от пулеметных портов горизонтальными полосами копоти. Летчик был цел и эйфоричен. Расстреляв все до последнего патрона и опасаясь за целостность конструкции машины, он вышел из боя в самом его разгаре, решив, что ничем больше не может помочь товарищам. Имитировать атаки на безоружном самолете в бою такого накала было несомненной глупостью, с чем согласились почти все.

Еще через двадцать минут истребители и торпедоносцы начали возвращаться – поодиночке, а чаще небольшими группами по три-четыре машины. Короткая цепочка черных самолетов заполнила воздух над эскадрой движением, вызвав общий подъем настроения. Барражировавшие в небе «сифайры» воздушного патруля ходили над ними плотной «коробочкой», как наседка над цыплятами, собирая рассыпающиеся звенья и подводя их к посадочным директориям.

В течение пятнадцати минут сели все, и лихорадочно работающие матросы начали оттаскивать разнотипные самолеты к носовым подъемникам, стремясь освободить больше места для тех, кто прибудет следующими. Эфир затих, и горизонт тоже очистился, не проецируя более никаких теней. Все ждали, напряженно всматриваясь вперед, куда по-прежнему стремилась эскадра.

Прошло еще пятнадцать минут. За это время на «Формидебл» сел лишь одиночный «корсар». Rebound landing, то, что «русски»[193] называют «дать козла». Это был последний везунчик.

Вопреки классической традиции, старшие офицеры вернувшихся из вылета эскадрилий не были вызваны на мостик с докладом – наоборот, командир авиагруппы «Формидебла» сам спустился вниз и в растерянности остановился перед небольшой компанией стоящих плечом к плечу офицеров. Среди серых от усталости лиц он заметил только одно из принадлежавших к аристократии авианосца – командиров истребительных эскадрилий и лидеров звеньев из самых опытных офицеров.

– Периман… – Голос его прервался. – Где твои люди? Где все?..

Ответ майора, с трудом, казалось, держащегося на ногах, был таким же лишенным интонаций, как и его лицо:

– Спрашивай. Отвечу, если что знаю.

Летчик глядел в пространство, застыв лицом, как избитый боксер.

– Рэндалл?

– В рундуке Дэви Джонса[194].

– Что? А Пэйдж?

– Спекся[195]. – Голос майора приобрел меланхоличный оттенок, что на фоне прежней бесцветности было большим прогрессом.

– Лейтенанты? Дэррил Алленби?

– Лишился места в кают-компании[196]. Я сам видел.

– Уотсон?

– Бролли-хоп[197]. Не повезло парню.

– Кромвелл, Пилкингтон, Фелпс, кто-нибудь?

– Все ушли на закат[198]. Видел, как Джилмор в конце пытался приводниться. Стал землевладельцем[199].

– Дьявол… Черт его… Бедные ребята. Кто-нибудь еще?

– Фитцпатрик. Видел, как он падал. Джерри кончили его в конце концов.

– Они не джерри, Аллан! – Голос сорвался на крик. – Это не джерри! Это чертовы Иваны!!! Как это могло быть?!

– Я не знаю, как это могло быть. Поверь мне, мы сделали все возможное. – Интонации выжившего снова стали ровными и спокойными. – Но от моей эскадрильи осталось три человека. Три. Среди них я, старый пес. И я не знаю, кто еще из моих ребят плавает в пробковом жилете, дожидаясь помощи, которая не придет. Ты видел нас в деле… Какой была эскадрилья, что мы могли… Нас разорвали на части. – Он с болью посмотрел в лицо командиру своей авиагруппы. – Они просто оказались лучше, вот и всё. Как на «Индефатигебле», кто там уцелел? Я видел несколько «сифайров», отходили с боем…

– Не знаю пока. Надо запросить их. Латунные шляпы[200] пока нами даже не поинтересовались.

– Может, ждут, что еще кто-то сядет?

– Я тоже жду…

Они, не сговариваясь, посмотрели в сторону севера, куда продолжали идти оба корабля.

– А ведь это всё… – вдруг произнес командир. – Русские прорвались, и второй волны не будет, ее уже незачем поднимать. И второго Ян-Майена не будет тоже…

– Надо разворачиваться и уходить.

– Да, и послать пару эсминцев в тот район…

– Адмирал не позволит. Да и смысла особого уже нет.

– Верно…

Оба помолчали. Остальные летчики, издалека прислушивающиеся к разговору, никак не проявили свое отношение к происходящему. Да и вообще близкий разговор с командиром не был обычной нормой для британцев, особенно из самой метрополии. В таком духе их воспитывали годами.

Советских людей тоже воспитывали, но война у них была несколько иная, чем у англичан, американцев или немцев. Больше всего советский стиль ведения войны напоминал японский. Жизнь человека не стоила почти ничего. Огорчение генералов по поводу гибели солдат было вполне искренним, но в первую очередь из-за того, что теперь нужно перевозить, вооружать и обучать новых. Редкие исключения были любимы солдатами, но большинству было все равно. Генералы и маршалы не должны думать о солдатах как о таких же людях, какими являются все остальные люди на земле. Иначе они не смогут победить…

К середине дня двадцать пятого ноября погода над Европой оставалась все такой же беспросветно мрачной, и авиация была прикована к земле. Самоходные орудия майора Китаева начали движение только в час дня, когда вернулась конная разведка дивизии.

Гнедой конь гарцевал под веселым скуластым парнишкой лет девятнадцати, который поигрывал ножнами шашки, разглядывая остатки полка.

– Эй! Пластун! Ходь сюды!

Командир второй батареи высунулся из верхнего люка почти по пояс, цепко держась руками «на крокодиле» и балансируя на раскачивающемся краю. Разведчик толкнул коня пятками, и тот в два удара копыт поравнялся с его машиной. Красивая коняшка. И к лязгу привычная. «Купыли хлопцу коныка…»

– Чего надо?

На парне распахнулся как бы невзначай незастегнутый кожух, блеснув из нутра серебром и эмалью.

– Курить будешь?

Борис оперся задницей на кромку люка и одной рукой вытащил из нагрудного кармана початую пачку «Мотора», метнул коннику. Тот, дернув коня вбок, ловко поймал ее в воздухе. Сам Борис накурился, пока ждали приказ, да и не будешь же курить в люке боевой машины. Муса висел совсем рядом, вцепившись в скобу обеими сцепленными в «замок» руками, нагруженный подсумками, запасными дисками к автомату, ножами, флягами – все это хозяйство бренькало о броню, перекликаясь с таким же хозяйством остальных десантников.

Разведчик издал призывный свист, помахал в воздухе пачкой. Комбат ответил ему понятным всем курильщикам жестом: оставь себе. Командир батареи… Из себя и Леньки. Курево почему-то продолжали присылать на убитых, что-то там нашалили в ведомости, и его оказалось куда больше, чем ртов. Да и папиросы были хреновые.

Полк прошел по разбитой вусмерть дороге километров пять, когда к ней примкнула еще одна – прямо перед остатками сгоревшего домика, обозначающего переезд через ведущую из ниоткуда в никуда железнодорожную ветку. Тронутая ржавчиной колея уходила в даль светлую, никому не нужная, поскольку на одном ее конце сидели наши, на другом «не наши», а посередине кто только не лежал.

По примкнувшей дороге продвигалась немаленькая колонна советских танков, изредка разбавленных самоходными «браунингами» со страшновато выглядящей батареей из четырех тонких зенитных стволов. Немало брони, а он вообще-то думал, что почти никого и не осталось. Столько горелых видел за это время, столько побитых… Вроде бы всего одна танковая армия на фронте была, и ее за первые дни съели…

Самоходка командира полка остановилась перед трехрогим перекрестком. За ней, держа дистанцию, встали остальные четыре машины. Танки ходко грохотали мимо, выбрасывая густой дизельный дым, тоже облепленные десантом. Очень хорошо. Сплошь «тридцатьчетверки», железная кавалерия. На борту одной он увидел надпись: «Памяти Героя Советского Союза гв. капитана Колесина». На следующей за ней полустертое «На Берлин!» было жирно зачеркнуто и поверх размашисто написано «На Брюссель!». Веселая часть. И похоже, достаточно полнокровная. Впрочем, полнокровная для бригады, а если это весь корпус, то тогда совсем нет.

Батя, рванув с места, пристроился между замыкающим танком и короткой колонной буксируемых ЗИСов[201]. Танкист, обернувшись, замахал кулаком, разевая рот, не слышно за лязганьем и ревом дизелей. Ругается, наверное. А зря, между прочим: их полк – это сейчас всего пять машин, а график движения у всех имеется. И регулировщика на перекрестке нет, значит, все по-честному. Да и если это бригада, то своя батарея им по штату не положена, приданная, видимо.

– Эй, мухгейер![202] – рявкнуло в шлемофоне голосом командира. – Не лови ворон, держи место!

Они один за другим перевалили через железнодорожную колею: бетонную заливку давно раскрошило, и траками рельсы вдавило в мерзлый грунт почти заподлицо, «сушку» едва качнуло на невысокой насыпи. За танками они держались минут десять, потом встали, снова в каком-то лесочке, красивом и тихом, только стволы елок ободраны осколками и залиты оплывающей темной смолой.

К командирской машине подбежал кто-то из офицеров-танкистов, и через несколько секунд майор, свистнув Борису и показав жестом, чтобы глядел в оба, пока его нет, побежал за этим офицером вперед, к танкам. Поворот дороги скрывал выход из леса, но впереди светлело, да и по карте комбат-два знал, что за ним должна быть равнина с очередным фольварком. Пастораль!

Майор вернулся через пять минут, распаренный бегом.

– Боря, быстро. Впереди панцеры и, похоже, эсэсы. Сейчас по фольварку и опушке вдарят «катюшами», и мы на полной скорости попытаемся пройти через поле. Задача – взять подходы к просеке через следующий лес, километра два отсюда, продавить ее и оседлать шоссе Оснабрюк – Бьелефолд. Дело туго, немцы прорываются навстречу Паттону, и эсэсы, похоже, у них на острие. Прочувствовал?

– Да уж…

– А ты? – обернулся майор к пехотинцу-татарину, разминавшему ноги на крыле машины.

Тот ничего не ответил, только кивнул.

Майор снова повернулся к Борису.

– Ты мой заместитель, после тебя Антонов. Сейчас уже начнется.

В подтверждение его слов над головами с суровым, мужского оттенка визгом, прошли реактивные снаряды, выпущенные какой-то оставшейся позади батареей. Потом еще. Майор запрыгнул на крышу своей машины, махнул Борису рукой и захлопнул за собой люк. Мотор самоходки взвыл, и вся масса бронированных машин устремилась вперед почти одновременно, растекаясь из устья дороги по промерзшей пустоши, чуть выгибающейся посередине легким горбом.

Далеко впереди опадали столбы снарядных разрывов, фольварк справа горел, как ему и было положено – сразу весь. Полдюжины амбаров, каких-то сараев, кухонек, пристроек, добротный дом, полыхающий рыжим пламенем. Плохо быть хозяином в том месте, где идет война. Сбежал, может? Хотя куда? Ста километрами западнее уже Голландия, то-то его там ждут…

Танковая бригада развернулась широким фронтом, за которым потерялись немногочисленные самоходки остатков полка. Гвардейцы шли на максимальной скорости, четко удерживая строй, не стреляя. Майор поставил пять их САУ чуть позади командирской «тридцатьчетверки» танкистов, сформировавшей вместе с ней и штабным взводом что-то вроде подвижного резерва.

Радио успели настроить на бригадную волну, и было слышно, как перекликаются командиры рот, вытягивая своих людей в прорезающую равнину струну танковой лавы. Ветер свистел в ушах: Борис не закрыл люк, чтобы лучше видеть окружающее, и ледяной воздух пробирался в подшлемник, обжигая истекающую потом шею.

Бригада успела развернуться почти полностью, когда за рыже-черной пустошью, на краю дальнего леса, замигали вспышки выстрелов и разрывы кучно прорезали строй танков, выбивая бронированные машины, как выбивает кавалеристов из седла широко прошедшаяся по строю пулеметная очередь. Из леса вырывались черные коробки танков, устремившихся навстречу лаве, и наши танки еще больше прибавили ходу, стреляя на ходу и стремясь поскорее сблизиться с врагом. Гвардейцы потому и назывались гвардейцами: они перли вперед, не обращая внимания на потери, десант кубарем сыпался с танков, которые не могли сбросить ход ни на километр скорости.

– Леня, слышишь меня? – Борис, с трудом удерживая микрофон и ежесекундно ударяясь о края раскачивающегося купола, оскалил зубы по-волчьи, чувствуя, что другого боя у них уже не будет.

– Слышу, брат.

Он не называл его так ни разу с тех пор, как пришел в часть. Всегда или по имени, или по званию.

– Ленька, это последний наш… Если повезет, то… – Он не знал, как закончить фразу, просто сказал: «Держись» – и отключился.

Стреляя друг в друга, оба танковых строя столкнулись на середине поля, врезавшись один в другой сквозными зубьями, как деревенская драка стенка на стенку. Борис выбрал громадный, выкрашенный черным танк, и они успели выстрелить по нему раза два или три, пока «двести двадцать вторая» вместе со всеми остальными не вонзилась в карусель танкового ближнего боя. В наушниках ревело и кричало обрывками фраз, танки и самоходки рваными прыжками двигались по уставленному горящими машинами полю, выискивая в черном дыму цели и почти непрерывно убивая.

Борис провел свою машину между парой горящих Т-34 и успел увидеть заворачивающую за какой-то третий на двух десятках метров полыхающий остов стальную тушу «пантеры», разворачивающую башню от него, на вырвавшийся из дыма в двадцати метрах танк. Это был бой латных пеших копейщиков с закованными в сталь конными воинами, когда нужно разворачиваться всем корпусом, чтобы нанести удар. Они выстрелили почти одновременно с немцем, и тот споткнулся на бегу, залитый своим пламенем и светом, выплеснувшимся из корпуса «тридцатьчетверки», с которой взрывом сорвало башню, откинув ее в невидимую сторону, как дурацкий колпак.

– Женя! Женя! Сзади!

Чей-то крик резанул по ушам, вырвавшись из месива рева и мата в эфире, и тот же голос через секунду завыл и забулькал, захлебываясь болью горящего заживо человека.

Танки и самоходки стояли почти вплотную друг к другу, окутанные закручивающимся столбами дымом, обливая измятую землю горящей кровью своих моторов: соляром или светящимся низкими синими язычками синтетическим топливом, которым немцы наполняли баки своих танков. Борис метался между полыхающими скелетами, стреляя во все, что двигалось и имело твердые, прямые грани германского танкового стиля. Он видел вокруг такие же прыгающие из тени в тень машины, которые иногда взрывались в тот момент, когда он переводил на них взгляд, – гвардейцы или эсэсы, охотящиеся один на другого в застилающем все дыму.

За тушей убитой немецкой «четверки» оказался просвет, и они скользнули туда. Заряжающий крикнул: «Готов!» – и Борис кожей почувствовал лязг пушечного замка, запершего в камору 85-миллиметровый выстрел, снаряженный бронебойным снарядом. С нескольких десятков, с десяти, с пяти метров ни их восемьдесят пять, ни немецкие семьдесят пять и восемьдесят восемь миллиметров не могут быть удержаны никакой броней, поэтому бояться было незачем. Нужно было шарить в дыму и убивать на ощупь, чтобы дать какой-то шанс тем ребятам, кто еще жив, и тем, кто должен остаться в живых, потому что им умирать нельзя.

Он увидел два сцепившихся танка, потом понял, что это танк и самоходка из их полка. Номера на закопченной броне не было видно, но Борис знал нутром, что это не Ленька: он бы почувствовал. Таран. Сбоку взвизгнуло, и трассер медленно и бесшумно проплыл в воздухе перед его глазами, закручивая в кольца дымный воздух позади себя. Они рванули с места, успев завернуть «за угол», за тела таранивших один другого немца и нашего, и нащупавший их танк вогнал второй снаряд в уже мертвые машины, пронзив их почти насквозь.

– Треугольник и стоп! – проорал комбат в переговорник.

Водитель, еще не успев дослушать, рывками переключая передачи, на коротких, в несколько метров отрезках развернул самоходку на трех точках: вперед, назад, вперед. Успел, выставив ствол навстречу уже выкатывающемуся из пламени громадному силуэту угловатого лба «тигра», на ходу разворачивающего башню им в лицо.

– Огонь!

Их тряхнуло, распахнувшийся замок с тупым стуком выплюнул на броневое дно кислую латунную гильзу, звона которой Борис уже не услышал бы, если бы они промахнулись. Похоже, они опередили «тигр» на какие-то доли секунды, и вражеский наводчик наверняка остался с закоченевшей над кнопкой рукой, когда его прожгло насквозь траекторией смазанного полужидким металлом бронебойного снаряда, пронзившего лобовую плиту машины.

Потом снаряд взорвался, вызвав детонацию еще не расстрелянной части укладки, башня тяжелого танка подпрыгнула вверх, чуть не сорвавшись с погона, и рухнула обратно. Экипаж советской самоходки оглушило и ослепило; разворачиваясь и перезаряжая орудие, они почти наткнулись на горящую «тридцатьчетверку», которой не было здесь еще пятнадцать секунд назад.

– Вправо! – заорал Борис, уже понимая, что тот, кто ее сжег, смотрит сейчас на них, и пытаясь хотя бы увидеть его до тех пор, пока не прозвучал последний выстрел.

Водитель успел разогнать самоходку на каких-то метрах, как гоночный мотоцикл, это их и спасло, потому что пришедший из дыма снаряд задел их только по касательной, едва не перевернув многотонную машину ударом, от которого из легких выдавило воздух, и его неоткуда было взять. Борис успел увидеть вспышку и, прежде чем они завернули за очередную пылающую железную тушу, разглядел перед собой еще один «тигр», выкатывающийся из черной клубящейся стены.

– Господи, да сколько же их тут?! – крикнул он.

Заряжающий проорал:

– Готов!

Его голос прошел через спрессовавшийся в чреве машины воздух как через воду, глухо и отдаленно. Они не могли успеть развернуться, потому что «тигр», пусть и медленнее их, доворачивал башню на ходу, и ему хватало секунд, чтобы выловить самоходку на открытом пространстве.

– Еще вправо!

Он надеялся только на скорость – и еще на то, что кто-нибудь из остававшихся в живых успеет их увидеть. И только бы это был не немец.

«Двести двадцать вторая» буквально шныряла среди неподвижных танков, пробитых насквозь, горящих, размотавших вокруг себя гусеницы, иногда окруженных телами убитых. Они втиснулись в пятачок между парой советских Т-34, стоявших почти рядом один с другим, и Борис несколько секунд надеялся, что немец их потерял. Потом башню одной из мертвых «тридцатьчетверок» взрезало, как ножом по косому шву, – сюда угодил снаряд охотящегося за ними «тигра».

За те секунды, пока немец перезаряжал пушку, им удалось выпрыгнуть из просвета. Самоходка Бориса выскочила в пятно света, окруженное почему-то со всех сторон дымом, но чистое, и в этот момент навстречу им вылетел покрытый копотью и камуфляжем стальной зверь. Борис едва удержал свой готовый сорваться крик, потому что это был Ленька, пришедший им на помощь, как тогда, сто лет назад, когда «хетцер» промахнулся по ним обоим.

Потом из-за спины Леньки вылез черный силуэт чудовищной бронированной машины, и они все выстрелили одновременно, короткими сине-белыми росчерками перекрыв узел света, образованный причудой ветра в черном дыму. Его швырнуло в стальную стенку командирского купола, с лязгом ударившего в лицо, защищенное перекошенным налобником танкового шлемофона. Горячие языки пламени толкнулись снизу, мгновенно налив кисти рук пузырями ожогов, и тут же отпустили, откатившись.

Наводчик, держась за рот руками (через пальцы уже текла черная пузырящаяся кровь), начал протискиваться снизу, мимо него, и Борис, поняв наконец, нырком подвинулся к люку, лихорадочно нащупывая рычаги запора. Машинально успев выдернуть с крепления автомат, он, захлестнув ремень на предплечье, выкинул его в распахнувшийся проклятый люк, и они выкатились на крышу самоходки рядом друг с другом. Вслед за ними из люков поднялось уже сплошное пламя, и снизу ударил почти сразу же оборвавшийся человеческий крик.

Борис кувырком слетел с крыши, ударившись о землю так, что лязгнувшие челюсти едва не отхватили ему половину языка. Автомат долбанул его по спине, и он, еще раз перекатившись, прижался к каткам неподвижной самоходки, выставив перед собой дырчатый кожух ствола и на ощупь передергивая затвор. «Сушка» могла рвануть в любую секунду, но сломя голову нестись по полю было столь же опасно: вокруг все так же грохотало и трещало, выстрелы танковых пушек рвали горячий воздух, а дзинькающий визг рикошетивших от чего-то или кого-то пуль давал понять, что он здесь не один такой.

Преодолев на четвереньках расстояние до ведущего катка, Борис осторожно выглянул из-за клина, образованного поднимающейся на каток гусеницей. В следующее мгновение он сорвался с места, забыв о колотящем по коленям автомате, рывком набегая на горящую самоходку, из которой мужик в полыхающем на спине комбинезоне вытаскивал согнутое тело Леньки. Борис вспрыгнул на борт «двести двадцать четвертой» одним толчком – в другое время после такого скачка растянутые сухожилия болели бы в паху неделю, не давая ни сесть, ни встать.

Вскочив на крышу и ухватившись за Ленькин ворот, он одним движением выдернул брата из горячего, раскаляющегося нутра машины и, подхватив двумя руками под спину, спрыгнул вниз, снова упав на колени. Бросив мешающий ППШ, который, оказывается, все еще болтался на руке, Борис рухнул на катающегося по взрыхленной земле парня, ладонями сбивая с него языки пламени. Сбоку закричали, и он, повернувшись на мгновение, увидел таких же катающихся по земле людей, которые, вскрикивая, молотили друг друга кулаками.

Вскочив от затихшего танкиста, чей комбинезон вяло дымился из рваных прорех, Борис кинулся к своему автомату, но из-за Ленькиной самоходки на него уже выбежал пригнувшийся человек в черной коже, выставивший перед собой пистолетный ствол. Подсечкой, не сознавая, что делает, комбат сшиб противника с ног, и они кувыркнулись, сцепившись.

– Ва!.. – непонятно и гортанно крикнул немец, пистолет которого улетел далеко вбок.

Растопыренными, закостеневшими в жесте пальцами Борис коротко ударил его в лицо, насел сверху и, схватив за виски, начал бить затылком о тяжелый шипастый трак, оказавшийся совсем рядом. Немец попытался вырвать голову, щерясь, обнажая крепкие белые зубы; ему удалось высвободить одну руку, и он уперся ею в рот Бориса, раздирая его щеку. Старший лейтенант, мыча и мотая головой, рваными движениями зубов полосовал вонючую липкую кожу врага, одновременно продолжая бить эсэсовца головой о траки, в кровь разбивая собственные пальцы.

Немец, закатывая глаза, начал хрипеть, цепляясь уже почти бессильно за Борисово лицо, а тот с шипением и криком «н-на! н-на! н-на!» продолжал остервенело ломать шею немца, каждый раз вскидывая голову врага вверх и со стуком опуская ее на покрытую собственной и чужой кровью гусеницу.

Сзади коротко хэкнуло. Бросив наконец мертвого эсэсовца, Борис крутанулся вбок, к пистолету, и успел увидеть, как человек, стоящий на одной ноге с прижатой к голени второй, скользящим движением выдергивает из-за ключицы оседающего спиной к нему немецкого танкиста длинный обоюдоострый нож. Кинжал. Пехотинец из десанта, татарин, как там его… Муса!

Мягко развернувшись вальсовым пируэтом, сержант нырком ушел вбок и вниз, на ходу вытягивая из-под руки автомат.

– Муса!

Борис успел нащупать флажок предохранителя и из положения сидя дважды выстрелил из пистолета в набегающую фигуру. Одетый в черное немец согнулся пополам, а комбат вскочил на ноги, покрыв расстояние между ними еще до того, как тело врага стукнулось о землю.

Ленька. Он выстрелил в упавшего еще раз и рухнул на колени рядом с Ленькиным телом, ощупывая его голову, трогая покрытую бордовыми пятнами свежих ожогов шею. Глаза брата были закрыты, ресницы чуть заметно качались в такт с редким, неровным дыханием, которого было почти не слышно. Леньку надо было вытаскивать. Быстро. В ПМП[203] или куда-нибудь еще. Голова вроде цела, и на гимнастерке крови не видно, кроме его собственной, но это ничего не значит. Нужен врач, и быстро.

– Лытинант! Лытинант!!!

Совсем рядом гулко закашлял автомат, перекрывая рокочущее вязкое лязганье танков и вздохи снарядных разрывов в отдалении. Потом к нему присоединились узнаваемые тарахтящие очереди еще двух – немецких «шмайссеров».

Оторвав взгляд от лица брата, Борис прыжком вскочил с колен и, сунув пистолет за пазуху, подскочил к до сих пор валяющемуся на земле ППШ, который он вытащил из своей горящей машины.

Пехотинец, скукожившись у катков «двести двадцать четвертой», скупыми очередями поливал что-то за ней, поминутно оглядываясь назад.

– Лытинант!!!

Он наконец поймал взгляд Бориса и улыбнулся, натянув кожей шрам на щеке, уходящий далеко вверх, под каску.

Поняв, командир батареи, от которой теперь не осталось никого, кроме него самого, подкатился к корме той же самоходки и, выглядывая из-за нее, сдвинул предохранитель. Запасного диска не было, но он особо и не нужен. В диске ППШ семьдесят один патрон, а в магазине МП под тридцать, а немцы тоже не пехота, а панцеры, выскочившие, как и он, из полыхающих машин. Одна граната сразу решила бы проблему нехватки места на уставленном горящими танками и самоходками пятачке земли, но гранаты не было ни у него, ни у эсэсов, ни, похоже, у сержанта.

За самоходкой отчаянно заорали по-немецки, автоматы застучали чаще, и Муса, проорав что-то непонятное, перешел на длинные очереди.

– In two-two’s!!![204] – выкрикнул кто-то прямо за корпусом Ленькиной машины, совсем близко.

Подняв голову и сам поднявшись рывком, Борис, уже не оборачиваясь, вспрыгнул на броню и прижался к широкой корме надстройки, едва поместившись между ее вертикальной стенкой и языками пламени, вырывающимися из жалюзи двигательного отсека. Он надеялся, что именно сейчас самоходка не взорвется, потому что Ленька лежал совсем рядом, притиснутый им к самым каткам, чтобы они могли хоть как-то защитить его от пуль, а выбирать другую позицию было некогда.

От подбитого им «тигра», который сжег «двести двадцать четвертую», бежали фигуры в черном и сером, припадали на колени, стреляли и бежали дальше. Его заметили почти сразу, и бегущий впереди поднял автомат на уровень лица, когда Борис надавил на спуск. Ему не приходилось много стрелять из ППШ, но грохот и дрожание отлаженной машинки, по одной выбрасывающей из окошка яркие, сияющие гильзы, наполнило его радостью.

– Леньку?! – заорал он в восторге. – Леньку?! Суки!!! Хрен вам!

Несколько пуль проныли совсем близко, еще одна ударилась в броню и отрикошетила с почти кошачьим мяуканьем, затихающим на самой высокой ноте. Он продолжал поливать огнем затормозившие, пятящиеся фигуры, с радостью видя, как некоторые из них падают, неловко взмахивая руками. Из-за края самоходки, скрытого от него надстройкой, вылетел сержант, тоже что-то орущий и стреляющий на бегу. Борис перескочил через жалюзи, спрыгнул с высоты на землю, едва удержавшись на ногах, и тоже помчался вперед, опустошая диск автомата в одной длинной, почти непрерывной очереди.

Оказавшийся на пути мужик в зеленой куртке, с растерянным, почти собачьим лицом, выстрелил в него несколько раз из револьвера, но пули только рванули ткань гимнастерки, пропитанной кровью и грязью. Косая пулевая строчка автомата дотянулась до стрелявшего, с разворотом сшибив его на землю.

Автомат комбата умолк, как и автомат пехотного сержанта. Выдернув из ножен кинжал и перекинув ППШ под руку, пехотинец широким, мягким движением ушел от удара крепкого эсэсовца, тоже перехватившего свой автомат как дубинку, принял конец его размаха на приклад и в повороте погрузил острие кинжала в подмышку немца, развернув его мимо себя и стряхнув с кинжала уже за спину, назад. Двигался он потрясающе. Второй танкист отшатнулся, и сержант с криком ударил его автомат своим крест-накрест.

Дальше Борис не видел, потому что в него вцепился офицер-танкист с лицом, закопченным под негра из фильма «Красные дьяволята». Комбат дважды пытался подсечь его ногу, и оба раза эсэсовец ловко избегал подсечки, сам пытаясь поднять противника на бедро. Рыча и вращая глазами, они крутились стоя, вцепившись один другому в предплечья, наклонившись так, что захлестнутые на занятых руках ремнями бесполезные автоматы били их при каждом рывке железными боками.

Борис попытался рвануться назад, чтобы вцепившийся в него немец упал на колени или ослабил хватку, дав возможность хорошо влепить ногой, но тот удержался, а в спину плашмя ударило металлом – комбата прижало к танку, и навалившийся на него эсэсман начал буквально вскарабкиваться сверху, все ниже и ниже пригибая голову старшего лейтенанта к земле.

«Пистолет, – мелькнуло в голове. – Пистолет за пазухой!» Но ни возможности, ни секунды выдернуть пистолет уже не было, обеими согнутыми руками Борис удерживал руки немца, едва-едва не дотягивающиеся до его горла. Немец зарычал, выговаривая губами что-то свое, и старший лейтенант закричал – отчаянно, без слов, рывками ворочаясь уже будучи прижатым к земле, пытаясь выползти из-под мускулистого тела врага. Это не могло произойти с ним, потому что это всегда происходило с кем-то иным, не с ним. Потому что Ленька лежал совсем рядом, брошенный за траками нехотя горящей «сушки», потому что немец был не больше и не сильнее его, потому что это и сейчас происходило с кем-то другим!

Руки танкиста дотянулись до его горла, и всех сил Бориса едва хватало, чтобы удерживать его ладони не до конца сведенными, лягаясь изо всех сил, елозя по земле тазом и каждый раз обрушиваясь обратно под тяжестью прижавшегося к нему врага, который, оскалясь и шипя, продолжал давить его шею. Не помня себя, старший лейтенант ударил противника в лицо головой и тут же рванулся вбок, на ходу крутанувшись влево, лицом к немцу. Рука скользнула в узкую щель между его подбородком и плечом, и, провернувшись на ободранном боку, Борис опрокинул эсэсовца в сторону, сам оказавшись почти на его груди, цепким движением оцарапав лицо снизу вверх и зажав голову танкиста в согнутый колесом локоть.

Если бы он не попал на развороте рукой, немец прижал бы его сейчас лицом вниз – и все, конец; но теперь Борис сам изо всех сил сдавливал его горло, прижимаясь щекой к щеке. Изогнувшись, немец укусил его за плечо, отчаянно задирая не прижатую ногу, пытаясь зацепить его голову икрой, чтобы отодрать от себя. Комбат прижался к танкисту еще сильнее, обдирая брови о дергающиеся вправо и влево петлицы пытающегося вырваться человека.

– Всё. Всё. Тихо. Тихо… – выговорил он в щеку немца, напрягающего все мышцы так, что багровое лицо округлилось от желваков.

Тот продолжал отчаянно дергаться, короткими рваными движениями пытаясь высвободить руки, но откуда-то сбоку его, лежащего заломанным под Борисом, ударили с размаху сапогом в лицо. Старший лейтенант вскинул голову, не отпуская захват, – и это был свой пехотинец в серой шинели с обгорелым низом, он уже заносил примкнутый штык для удара; позади перемещался вбок еще один, на ходу наклоняясь к земле.

– Нет! – выкрикнул Борис пехотинцу, и тот застыл с занесенной винтовкой.

Немец замер, тоже глядя на направленный ему в лицо штык. Комбат двумя поворотами головы осмотрел окружающее пространство, увидев только нескольких бегущих солдат и еще одного рядом, волокущего убитого почему-то за ноги. Это были свои.

– Веревка есть?

Солдат отрицательно помотал головой.

– Ладно.

Борис встал с неподвижного танкового офицера, машинальными движениями отряхивая грудь. Тот продолжал лежать смирно, не отрывая глаз от раскачивающегося перед носом острия штыка.

– Мотострелки?

– Та.

Только сейчас у Бориса включился слух, и перепонки наполнились обычным военным шумом: автоматной стрельбой, приглушенным буханьем пушек, шарканьем и топотом человеческих ног. Потом он вспомнил о брате.

– Не трогать его! – сказал он пехотинцу-азиату и, хромая, вприпрыжку обогнул по-прежнему вяло дымящую, но уже без огня «двести двадцать четвертую».

Леня лежал под бортом – слава богу, еще живой. Рядом на корточках сидел немолодой солдат с санитарной сумкой, подсовывал ему что-то под нос.

– Что? – Борис упал на колени рядом, ухватил за рукав.

– Ага, еще один горелый. Руки давай…

– С ним что?

– А-а… – махнул корявой ладонью санинструктор. – Надышался дрянью… Отлежится. Вы его вытащили, товарищ старший?..

– Heт. Из его экипажа парень. Откуда вы взялись?

– Откуда, откуда…

Бурча под нос неразборчиво, пехотинец уверенно обработал руки старшего лейтенанта, наложил повязки узкими бинтами.

– Мотострелки? – опять спросил Борис.

– Угу… Подождали, как вы закончите, да и послали к вам роту. Жутко было смотреть, какое месиво. Полтора часа земля ходуном ходила. Остальные с танками вперед ушли.

– Полтора… часа?

– Да вы что, товарищ старший лейтенант… Контужены?

– Не знаю.

Борису начало казаться, что все вокруг ненастоящее, что люди ходят искусственной походкой, совершают лишние, ненужные движения. Наверное, его действительно контузило, это многое объясняло. Очень осторожно он поднялся, санинструктор посмотрел оценивающе.

Подумав, Борис направился туда, откуда пришел, в обход самоходки. Там, где он оставил бойца, стоял теперь младший лейтенант, явный комвзвода, с мрачным усатым солдатом рядом. Младлей довольно ухмылялся, поигрывая револьвером перед лицом немца, сидящего теперь, привалившись спиной к мертвому танку. Тот смотрел спокойно, разминая рукой налитую темными пятнами синяков шею и вытирая кровь, капающую из носа.

Борис остановился прямо перед немцем, и младший лейтенант непроизвольно поставил при этом обе ноги вместе – наверное, недавно из училища.

– Намен?

Немец молчал, изучающе и совершенно спокойно, даже с некоторым любопытством разглядывая его лицо.

– Намен? Шпрехен, ан альтер мифиг цигенбак!

Эсэсовец приподнял брови с интересом.

– Что, морда, Гитлер капут? – Мрачный солдат вопросительно посмотрел на артиллерийского старлея. Эсэсовцов в плен брать было совершенно не принято, но не вовремя появившийся взводный, а теперь еще и перекошенный артиллерист ему помешали. – Молчит, гнида.

Голос младшего лейтенанта был высокий, но ровный. Что бы сказать, куда бы деть этого…

– Много пленных взяли?

– Мало… После вас возьмешь… Этот вон подполковник зато. Зря косишься, Саен. Этого – живым.

– Я не кошусь.

– Что, действительно подполковник? – машинально удивился Борис: немцу на вид было лет ненамного больше, чем ему.

– Похоже на то.

Лейтенант опустился на корточки рядом с немцем, прищурился, разглядывая его.

– Намен?

– Hans-Ulrich. Hans-Ulrich Krasovski, – неожиданно сказал эсэсовец.

– Тю! Заговорил. Тогда все же придется в тыл вести. Саен, кто у нас на посылках сегодня?

– От того, кто на посылках, этот Ульрих сбежит. Дав по башке предварительно…

– Красовский. Поляк, что ли?

– Ja, Krasovski. – Немец даже чуть улыбнулся Борису, но не заискивающе, как обычно улыбаются пленные, а нормально, как равному. – Wer sie sind?

– Старший лейтенант Чапчаков.

– Panzer?

– Найн. Ягдпанцер.

– Ja… Kitaeff…

Разговор перестал комбату нравиться совсем. Немец вел себя по-хамски. Попавшему в плен положено робко пытаться расположить к себе конвоиров, чтобы не пристрелили, а не называть по имени командира их полка, который сейчас находился неизвестно где. Почему-то подумалось, что Батя был в таранившей «тигр» самоходке, люки на которой остались закрытыми изнутри.

– Лейтенант, – повернулся он к взводному мотострелков, – за этого типа отвечаете головой. Ваша фамилия?

– Гвардии младший лейтенант Голосов!

– Вам понятно, младший лейтенант Голосов? Саен, если ты этого Ульриха не доведешь, я сам тебя найду и заставлю из всех танков погибших доставать… Лопатой без черенка. Это тоже понятно?

– Да чего там. Нужен он мне. Это вы его так, товарищ старший лейтенант?

– Я. А он меня. Все по-честному. Так что пусть теперь живет.

– Тут в пяти метрах интересный тип лежит, – подал голос взводный, который сунул наконец револьвер за пояс и вообще приобрел нормальный взрослый вид. – Не немец. И не американец. Хотите посмотреть? Вон у него какой ствол интересный был…

– Дай сюда.

Борис взял у пехотного лейтенанта револьвер, из которого в него стреляли, и, подумав, отдал ему немецкий пистолет, который, оказывается, до сих пор лежал за пазухой.

Вокруг были в беспорядке набросаны человеческие тела. Подбитые танки, советские и вражеские, стояли вперемешку, покрытые оспинами осколочных выбоин и изъязвлениями пробоин.

От бригады все же уцелело несколько машин, которые ушли вперед, выполняя поставленную задачу. Пройдя несколько километров по рассекающей еловый лес просеке, они вышли к шоссе Оснабрюк – Бьелефолд, по которому непрерывным потоком тянулись грузовики и повозки американских и немецких частей, стремящихся выйти через наживленный прорывающимися на последних каплях горючего бронечастями и мотопехотой коридор, пока русские не перекрыли его горловину.

На дороге танки устроили бойню. Пережив всю бригаду, всего четыре дня назад насчитывавшую полных девяносто шесть танков, считаные уцелевшие «тридцатьчетверки» огнем и гусеницами прорубили в загромождавшей шоссе массе грузовиков и тягачей дорогу на километр в каждую сторону. К ним присоединилась пара бронемашин, зачистивших обочины пулеметами, а через четверть часа подошли неполный батальон бригадных мотострелков и противотанковая батарея, пушки которой быстро установили вдоль дороги, растопырив стволы в обе ее стороны.

Один или даже три-четыре танка, средних, типа Т-34, почти ничего не значат в масштабном сражении и объемной, глубокой операции. Борис не был под Прохоровкой, но после сегодняшнего дня примерно представлял себе, как оно было там: громадная бескрайняя степь и тысячи горящих танков, и обе стороны бросают в схватку один корпус за другим, пока им не становится трудно двигаться. На безымянной немецкой пустоши гвардейская танковая бригада и батарея СУ-85 без малого за полтора часа полегли почти целиком, выбив танковый полк СС неполного после недели боев состава – величайшую драгоценность по меркам войны.

Но даже несколько оставшихся «тридцатьчетверок» становятся абсолютной величиной, когда их противники – не танки и артиллерия врага, а дешевое жестяное стадо, прошиваемое 85-миллиметровыми снарядами, обливаемое огнем вопящих в восторге пулеметчиков, давимое гусеницами.

Это только в кино танк можно подбить гранатой. Нет, конечно, это тоже бывает. И гранатой, и бутылкой с «молотовским коктейлем», и даже запрыгнув на броню и вылив на радиатор бензин из канистры, как рекомендовала немецкая листовка-инструкция. Но на каждого из тех, кому это удавалось благодаря везению и отчаянной храбрости, приходилось по пятьдесят человек, не сумевших даже добежать до танка на бросок гранаты. Когда на тебя идет ревущая машина, громадная, покрытая кровью и слизью, стреляя, кажется, из всех своих щелей, все инструкции и навыки отметаются инстинктами, которые превращают большинство людей в бессмысленных животных, пытающихся спастись.

На застреленного им англичанина Борис все же сходил посмотреть – после того, как так и не пришедшего в сознание Леньку погрузили в грузовик медсанбата танкового корпуса. Ничего интересного, только часы хорошие.

Узел 10.0

Последняя неделя ноября 1944 года

Чего получивший через день звание капитана старший лейтенант Чапчаков не знал, так это того, что пережитое им побоище стало последним крупным танковым сражением всей операции. Перерубленное шоссе, по которому до этого момента отходили на юг тыловые подразделения американских и немецких дивизий, стало первым из факторов, решивших всё, вместе с вдребезги разбитой за сутки до этого железнодорожной веткой к Мюнстеру, вдоль которой прорывались сведенные в ударную группу еще боеспособные части, ставшей еще одним. Вместе они лишили Объединенное командование последней надежды деблокировать окруженные войска.

К полуночи котел был полностью рассечен по горизонтали на две неравные части, по которым непрерывно молотила артиллерия. Продвижение с юга армии Паттона, на которого возлагались большие надежды и который до этого момента весьма успешно двигался через зону ответственности Рокоссовского, замедлилось, а затем и полностью застопорилось. Армии 2-го Белорусского фронта повисли на противнике, как собаки на почтальоне, хватая зубами за штаны. Решительный генерал, апологет германской танковой тактики начала войны, весьма вовремя понял, что с русскими принцип «у танков не бывает флангов» не проходит. Не успев зарваться (на что надеялись пара командующих фронтами), он разорвал контакт и отошел к югу, бросив отставших.

На заседании Ставки в Москве Шапошников рассказал, что Паттон обещал после перегруппировки смешать русские армии с пылью своими танками и отбросить их за четырнадцатый меридиан к Рождеству.

«Саид, бездельник, я покажу тебе, как давать такие обещания…»[205] – высказался по этому поводу эрудированный нарком ВМФ. Тем, кто не понял, что он имел в виду, было объяснено. Далее были перечислены номера дивизий, оставшихся внутри кольца окружения, и тех, которые, судя по всему, «Новой коалиции» пришлось отводить с фронта после нескольких дней боев.

В карманах убитого британского майора не было найдено ничего особо интересного – обычный «наблюдатель», контролирующий выполнение немцами приказов. Допрос пленного немецкого подполковника-танкиста в штабе армии тоже ничего выдающегося не открыл: тот назвал только свое имя и номер части и молчал в ответ на все остальные вопросы, с интересом разглядывая собеседников.

К утру двадцать шестого не вытянутые из него показания перестали кого-либо интересовать: редкие до того эпизоды сдачи в плен мелких подразделений, принадлежащих к полностью выдохшимся дивизиям и бригадам, сжимаемым внутри сегментов кольца окружения, начали сливаться в одну сплошную цепь.

Вторая попытка 1-й английской армии деблокировать окруженные части с запада опять натолкнулась на упорное сопротивление советских войск, уже успевших зарыться в землю с внешнего рубежа обороны. После двух суток бесплодных боев без какого-либо успеха ее командующий сэр Кеннет Андерсон заявил Монтгомери, что нужно прекращать бессмысленные атаки. Прямо сейчас. Пока армия еще способна хотя бы служить угрозой для русских, надумай они перейти в наступление на его участке. К часу, когда фельдмаршал был вынужден с ним согласиться, сопротивление внутри кольца уже почти прекратилось.

Тот, кто может осудить сдавшихся, никогда, наверное, не воевал. В течение многих дней американские и немецкие солдаты находились в непрерывных боях – почти без сна, без еды, в окопах, вырытых в промерзающей за ночь земле, от которой утром приходилось отдирать ткань и собственную кожу. На них волнами накатывались бесчисленные советские танки и пехота, и каждая отбитая атака означала только то, что сейчас начнет снова работать чудовищная русская артиллерия. А после часа обстрела откатившиеся было гвардейцы снова пойдут вперед – и так до тех пор, пока не добьются своей цели.

Неоткуда было взять боеприпасы, неоткуда было взять топливо, кончились медикаменты. Союзники имели опыт снабжения достаточно крупных частей с воздуха, но для этого, во-первых, нужно было быть уверенным в своем господстве в воздухе, так и не завоеванном окончательно, а во-вторых, нужна была нормальная погода.

Пехотинцам более или менее все равно, сколько воздушных побед у выдающихся асов их стран и кого они героически сбивают кого-то там, вдалеке. Их волнует исключительно собственная шкура, которую изо всех сил пытаются продырявить ходящие по головам штурмовики и бомбардировщики. Если человек хоть один раз побывал под бомбежкой или штурмовкой, то никакие заверения в том, что равных нашим летчикам нет, уже не будут оказывать на него никакого влияния. Так что в нелетной погоде были свои определенные плюсы – она позволила значительному количеству людей остаться в живых.

Двадцать седьмого ноября последние вспышки боев местного значения между Сулингеном и Мюнстером угасли. Израненные, вымерзшие, усталые за пределами человеческих возможностей офицеры и солдаты в американской и немецкой полевой форме сложили оружие, подчинившись силе победителей.

Бог на стороне больших батальонов, особенно если их командиры не такие полные дебилы, как уверяют в офицерских школах тех, кого они бьют. Счастливых исключений было немного: лишь нескольким бригадам и полкам удалось просочиться через не сплошной в первые дни фронт окружения и нескольким сотням бредущих в одиночку и небольшими группами бойцов, не бросивших оружие и сохранивших достаточно здравого смысла, чтобы не пытаться просить помощи у местного населения.

В эти дни было много разговоров о том, чего удалось добиться сторонам и чего не удалось. Войска «Антибольшевистского фронта» сумели заставить русских понести тяжелые потери, надолго лишив их северные фронты возможности проводить масштабные операции. Но это было как в «Новом Сатириконе»: «Побежденные французы с горя заняли Москву».

Полторы полностью ликвидированные армии образовали во фронте дыру, которую было крайне сложно заткнуть, и Голландия, всего полтора месяца назад ставшая ареной ожесточенных боев американских, британских и польских парашютистов с частями вермахта и ваффен-СС, была отдана русским без большого сопротивления.

Двести километров от Оснабрюка до Утрехта советская броня прошла за полтора дня, хотя это и стало ее последним рывком. Фронты, если глядеть на них снаружи, успокоились в ожидании решений, которые должны были принимать политики и дипломаты на основании достигнутых маршалами и генералами результатов.

Сталин вовсе не был безумным маньяком во внешней политике: даже враги не могли отказать ему в здравом уме и способности к анализу. Сталину казалось, что он всего один раз в жизни просчитался глубоко. Тогда, в сорок первом, это привело к последствиям, с которыми удалось справиться ценой огромных трудностей, потеряв миллионы людей и годы. Второго раза он искренне не хотел допускать. Может, и возраст сказывается, что хочется меньше риска, чем раньше; что начинаешь понимать смысл слова «достаточно», раньше бывший абстрактным, не доходящим до разума.

* * *

– Военное счастье переменчиво… – задумчиво произнес Верховный главнокомандующий на затянувшемся до четырех утра расширенном заседании Ставки и правительства, на котором Молотов сделал почти двухчасовой доклад. – То, что они нам предлагают, это полумера, но большего нам сейчас и не вытянуть. Можно критиковать товарища Жукова за то, что он сделал меньше, чем мы рассчитывали, но успех есть успех, и хребет он им все же переломил… Нашего состояния они не знают, что радует, поэтому разговаривают не в пример более вежливо, нежели тогда… Когда мы все это начинали…

Маршалы и наркомы молчали, ожидая решения Сталина, к которому они последние дни старались его склонить всеми силами. Даже половинчатый успех Жукова, спешно переформировывающего сейчас свои обескровленные фронты, дал советской дипломатии огромную фору. Он заставил уверенных в себе лидеров Британии и США испугаться, показал, что не они контролируют обстановку, точнее, не только они ее контролируют.

Все красивые и верные слова, которые произносят президенты и премьер-министры в речах, касающихся чужих стран, быстро теряют свою силу, когда речь доходит до серьезных решений, грозящих пролитием собственной крови. Воевать еще годы, пытаться отобрать у красных взятые ими на саблю города и земли… Можно было, конечно, попробовать, но больно уж рискованно.

И русским было очень уж рискованно продолжать давить на Запад с той же силой: риск оступиться возрастал с каждой новой сотней километров. Сталин знал, что за собственно Англию и собственно Америку война была бы совсем другая, о них он даже не помышлял. Попробовать получить Италию и Францию?.. И Бельгию?.. Не сейчас. Не в этот раз. Нельзя выиграть все сразу. И так за несколько лет сделали столько, сколько императоры и цари не смогли за века.

Сталин рассуждал вслух, неторопливо расхаживая по залу совещаний. Задержавшись около большой карты Европы, занимавшей почти полностью одну из стен, он оглядел сверху вниз сдвоенную линию – неровную, тянущуюся наискосок через весь континент, иногда чуть расходящуюся в разные стороны. Красная линия, куда уже ступила нога советского солдата, и синяя, куда она ступит без боя, если принять мирные предложения бывших союзников.

– Мы сейчас в положении японцев в сорок втором… – негромко заметил он. – Цепочка удач, одна больше другой, и нужно либо давить изо всех сил, пока она не оборвется, либо брать то, что дают, и заканчивать, пока можешь рассчитывать на свои силы. Потом будет поздно… Нам легче сейчас, потому что свой Мидуэй мы выиграли. Кто знает, пошли бы японцы на заключение мира, если бы они разгромили тогда американцев, а не американцы их? Или продолжили бы драку, чтобы брать еще и еще, пока получается…

Он отошел к другой стене, с картой Советского Союза, простирающего свои границы от Арктики до пустынь Азии и от дальневосточных сопок, перерубленных ровной границей взятого в 1905 году японцами Сахалина, до Бессарабии и Прибалтики – первых его вкладов в сокровищницу страны. Потом Сталин обернулся к Европе и, казалось, взвесил две эти карты на своих ладонях. Оцепенев, все следили за ним.

– Да, – наконец сказал он, решившись. – Да.

Общий, бесшумный вздох проплыл по залу, разогнав плавающие в свете люстр полупрозрачные пылинки.

– Да, – повторил Сталин. – Передайте Коллинзу мое согласие. Товарищ Молотов, вам и товарищу Громыко к вечеру проработать по всем пунктам их предложения. Соглашение о прекращении огня разрешаю ввести в действие с восьми утра, но следить – следить, чтобы никакой пакости не было.

– Не будет, товарищ Сталин.

Верховный машинально провел пальцем по еще одной небольшого размера карте, лежавшей у него на столе, краем дотягивающейся до места Берии. Лаврентий Павлович, заместитель председателя Государственного комитета обороны по вооружению, ласково оглядывал всех присутствующих каждые несколько минут. Мало ли что может прийти в головы генералам, когда они поймут, что выведшая их в люди война заканчивается…

Впрочем, войны всегда заканчиваются только на какое-то время…

Извилистая, косо наложенная на карту синяя черта отрубала треть Германии, оставляя за «западными союзниками» контроль над всем югом и частью западных земель страны. Бавария, Баден-Вюртемберг, приткнувшийся к Франции Саарланд, две трети Гессена, южная половина Тюрингии, Рейнланд-Пфальц, часть Вестфалии, находящаяся за осью Дюссельдорф – Зиген, которую так и не удалось пересечь Черняховскому. Плюс Лихтенштейн в качестве довеска. Жирный кусок. В нем трудно было бы воевать: слишком много гор, слишком много рек.

По Австрии война прошла лишь краем, 46-я армия с 9-й гвардейской общевойсковой и 6-й гвардейской танковой Кравченко взяли Вену с наскока и, проломив оборону германских 43-го армейского корпуса и 2-го танкового корпуса СС, вырвались на границу с Чехией, где их и должно было застать на марше известие о капитуляции Германии.

Красиво все обставили союзнички, молодцы, в этом им не откажешь. Умеют тонко все провернуть, так что посмотреть приятно. Не то чтобы западные союзники вдруг отступили перед русскими, упаси бог! Просто Германия, капитулировавшая перед ними без малого месяц назад, теперь дополнила протокол о капитуляции, включив в него и Советский Союз, лишь по недомыслию немцев ранее оставленный за его рамками и вполне справедливо с этим не согласный. А мы-то тут, так сказать, при чем?

Теперь Германия поделена на зоны оккупации, как и намеревались еще в Ялте. И хотя советский сектор оказался больше планируемого, а союзный – почти номинальным, но и это объяснялось вполне объективными причинами. То есть весьма успешными действиями советских армий в последний период боевых действий. Гм…

Очень удачный термин для похожих ситуаций имели японцы – «сохранить лицо». Всем все ясно, но все изо всех сил делают вид, что все нормально, вежливо улыбаются, делают друг другу мелкие одолжения. Третья американская армия отошла за границу Чехии: пожалуйста, дескать, не больно-то и хотелось, – а Эйзенхауэр задавил протестующие вопли Паттона недрогнувшей рукой.

И вопрос о статусе Голландии даже одного параграфа не занял: граница контролируемых сторонами территорий прошла по Рейну. О том, что Голландия была, собственно говоря, независимым государством, оккупированным Германией, даже вспоминать не стали. Русские ведь ее освободили? Освободили. Народ ликует? Ну, кто хочет, те ликуют, а остальные быстро научатся. Да и ведет себя Красная армия на негерманских территориях, надо признать, вполне прилично…

Нет, можно только позавидовать ситуации, когда страна может позволить себе плевать на мировое общественное мнение. Ведь что такое общественное мнение, в конце концов? Негодующее поджимание губ тех, кто считает себя очень культурным и цивилизованным. Дескать, когда бомбили немецкие города, то это делалось для их же пользы – чтобы поскорее закончить войну и тем сократить жертвы среди мирного населения. А вот, говорят, русские солдаты насилуют всех подряд и, говорят, даже грабят и убивают местное население. Мирное немецкое население, которое ни в чем не виновато, теперь становится жертвой русского варварства.

А что Польша, Чехословакия, Болгария, Югославия и Дания объявили себя союзниками советской стороны, то это говорит лишь об их черной неблагодарности по отношению к западным, настоящим союзникам, которые столько для них сделали…

Да, все это отнюдь не официальная позиция. Официально, по подписываемым в Эрфурте протоколам, мы все вместе победили Германию и теперь радостно прыгаем на ее костях. Но вышесказанное служит как бы фоном для общего ответа на разрешение войны хоть каким-то миром.

Есть очень хороший метод реакции на всякие негодующие вопли подобного характера. Сложно, наверное, выразить его словами тем, кто не имеет специального образования и у кого язык подвешен не так, как у профессиональных дипломатов. Ну, если не очень церемониться, этот метод можно назвать «Пошли на хрен». Во всем мире газеты орут, что нужно объявить крестовый поход против коммунизма, невзирая ни на какие жертвы. Пусть орут. Президенты и премьеры большинства стран знают, что такой поход скорее закончится в Лиссабоне, чем в Куйбышеве, и поэтому не дают комментариев.

– Советы депортировали в Сибирь тысячи калмыков и чеченцев! Какое злодейство!

– Смотрите пункт выше. Это наше внутреннее дело. И вообще, у какого-то высокоморального государства половина территории колючей проволокой опутана, за которой сидят японцы, чьи дедушки еще в девятнадцатом веке приехали сюда за лучшей долей.

– Но ведь это же совсем иначе!

– Ага, конечно… В любом случае пошли.

И Эренбург, чудовище в человеческом облике, написал «Убей немца» – какой кошмар! Адмирал Хэлси, правда, пару лет назад провозгласил «Убивайте японцев, убивайте японцев, убивайте больше японцев», но ведь это тоже совсем другое! Кейтель орет, что его обманули в лучших чувствах, что нельзя прекращать борьбу с большевистскими ордами для спасения великой германской культуры и цивилизации. Пусть орет, кого сейчас волнует какой-то немец?

Один вон тоже много орал, теперь его челюсть в Москве хранится, и Сталин на нее иногда с интересом смотрит. «Бедный Йорик». Кто будет много кричать, рискует, что и его челюсть туда же отвезут, когда тихонько тюкнут хозяина по голове чем-нибудь тяжелым. Хотя это уже будет нарушением вышеуказанного принципа. Впрочем, можно просто заставить крикуна читать лекции в какой-нибудь военной академии. Про «утерянные победы». Орите в свободное время, господин фельдмаршал, завтра у вас лекция в десять. Опоздаете или плохо подготовитесь – останетесь без сигарет.

Сталин тихо усмехнулся своим мыслям. Он любил иногда расслабиться такой игрой. Иметь возможность раздавить кого-то, знать, что тот про это знает, и не делать этого, оттягивать момент…

Наверняка Кейтель понимает, что, если русские попросят союзничков выдать его как военного преступника, больших моральных терзаний у тех не случится. И все равно орет, пытается еще как-то повлиять на их решения. Смелый человек.

И несчастный. Униженный политиками больше, чем чисто военными поражениями. Оставленный на считаные месяцы руководить маленьким обрубком разбитой империи, выжженным, изможденным тотальной войной. Зная, что сотни тысяч говорящих с ним на одном языке людей строят коммунизм за полосой колючей проволоки, разграничивающей западную зону оккупации от восточной. И другие сотни тысяч, взятые с оружием в руках, копают каналы и валят лес, отрабатывая честным трудом свое прошлое. А многие еще и не начали, ждут своей очереди… И ничего Кейтелю не сделать. Через несколько месяцев заменят его на более удобного американцам и англичанам человека, который будет лучше понимать их собственные интересы.

Любой мир, особенно из заключенных на чужой земле, лучше, чем ежедневное убийство подобных себе. Эйзенхауэр, когда передавал им свое предложение (выстраданное государственными мужами, разумеется), назначил парламентером генерал-майора Джозефа Коллинза – Сражающегося, или Разящего Джо. То, что он был тезкой самого Сталина, никакого значения не имело. Интересным было то, что генерал-майор оказался единственным из командиров корпусов 1-й американской армии, не попавшим в плен.

Седьмой корпус постигла та же судьба, что и остальных, но самому Коллинзу удалось вырваться с частью штаба 4-й пехотной дивизии, и его ненавидящий взгляд навсегда остался в памяти тех советских офицеров, кто был с ним в одной комнате, когда генерал передавал Константину Константиновичу пакет с бумагами за подписью Дуайта Эйзенхауэра.

Счастье, что закончилось все это безумие. Хоть как, пусть не по-настоящему, пусть временно, но лишь бы закончилось. Лишь бы не резать больше глотки друг другу. Комбинация самых разных факторов все же вернула в нормальное русло разум тех, для кого жизни нескольких сотен тысяч солдат, сжавшихся на дне траншей в ожидании атаки, не имеют ровным счетом никакого значения. Пусть не от человеколюбия, а оттого, что выгода и расчет перевесили жадность и жестокость. Плевать. Всё. Всё. Кончилось это.

* * *

Корабли советской эскадры вошли в родные воды, когда соглашение о прекращении огня было уже подписано. Обледеневшие, покрытые, как новогодние елки, вязью искрящихся снеговых иголочек, просвечивающих изнутри черным, они выглядели жутковато.

Встретивший эскадру «Мурманск»[206] со сворой эсминцев под надзором лидера «Баку» просемафорил длинную речь, поздравляя с успехом. Связь была устойчивой уже несколько дней, и встреченная в океане подводная лодка, высветившая упертым в небо прожектором точку поворота, уже отстучала им свое, но семафор крейсера стал последней точкой, означавшей: дома.

На мостиках советских кораблей плакали и смеялись серые от недосыпания и напряжения измученные мужики, с воем обнимавшие друг друга. Не в привычках военных моряков демонстрировать свои чувства – да и вообще это не в мужских привычках, мужчины чувствуют себя неловко даже в кино в трогательные моменты, – но сейчас это не имело уже никакого значения.

Успех… Да, это был действительно военный успех, пусть и не такой яркий, как достигнутый на сверкающих первым снегом полях Германии, но именно он стал той последней каплей, которая перевесила чашу весов в федеральном округе Колумбия с «нет» на «да». Вырвавшаяся из взбесившейся Атлантики русская эскадра, оставившая позади себя обломки и догорающие пятна разлитой по воде нефти, стала фактором, который теперь нужно было учитывать каждый раз – при планировании каждой армейской операции, при проводке каждого конвоя.

Двенадцатого ноября наконец-то затонул «Тирпиц», пугало Арктики, и его замена сразу двумя подобными тварями произвела впечатление, пережитое Геркулесом в его начальной фазе общения с Гидрой.

Специалистам все это было ясно. Потопленный американский авианосец; потопленный старый, никому не нужный крейсер; еще один британский, близнец «Тринидада»; красавец «Уэйкфилд» с частями 106-й дивизии, так и не увидевшей Европу; поврежденные эсминцы и сбитые русскими асами самолеты – все это было оплачено кровью и жизнями людей ради того, чтобы война стала слишком страшной, чтобы начинать ее заново.

Они вошли на рейд все вместе за строем «семерок», и лязг рвущихся из клюзов якорных цепей ознаменовал конец сиюминутного страха для тысяч выглядящих на десяток лет старше своего возраста мужчин, выстроившихся вдоль бортов кораблей, жадно вглядывавшихся в присыпанные белым крыши домов, где жили настоящие, живые люди.

– Тихонечко… Тихонечко… Угол, угол придерживай!

Врач «Кронштадта» шепотом, чтобы не беспокоить лежавшего без сознания привязанным к корабельным носилкам старлея, руководил тройкой офицеров-штурманов, с трудом вытягивающих раму носилок через лабиринт коридоров и трапов наверх, к свету и жизни. Двое здоровенных, как быки, старшин волокли перед ними своего товарища, такого же, как они, бугая, сцепив руки в плотный «замок» и чертыхаясь, когда артиллерист слишком сдавливал их шеи. Дышать с разведенными руками он не мог, и ему приходилось цепляться за них по очереди.

Это были двое последних. Старшина был не тяжелый (в смысле по состоянию), но уходить без лейтенанта отказался. Поэтому лишь теперь доктор Ляхин оставил позади пустые койки в замкнутом, пропитанном надеждой и медленным ожиданием смерти лазарете.

Был еще Раговской, задержавшийся непонятно зачем в рентгенкабинете, бездумно проглядывая вороха рентгеновских негативов с сияющими контрастными тенями засевших в тканях осколков, с извилистыми границами переломов и трещин, проходящих по черепным костям. Какие-то из выписанных свинцовым карандашом по краю пленки фамилий уже стали полной абстракцией, после того как носившие их люди опустились, зашитые в простыни, в ледяную глубину безграничной водной пустыни, коротким всплеском обозначив границу между своим пребыванием – на земле и отныне только в человеческой памяти.

Хирург, всегда мечтавший стать акушером, достал из кармана узкий бумажный пакетик с последней таблеткой тибатина, которую он кому-то не дал, сберегая непонятно на что.

– Мы с ними – люди в одной форме. Если не я схватил их осколки, значит, я им должен, – сказал он в опустевший позади коридор.

Потом он вышел к свету.

Эпилог

Уже почти шестьдесят лет прошло с тех дней, когда происходили все эти события. Нереальный по любым меркам срок, даже по странным меркам моего возраста. Думал ли я, что доживу вот уже до восьмидесяти одного? Честно говоря, нет. Не то чтобы меня могли убить с большей вероятностью, чем кого-либо другого… Нет, конечно. Все, как говорится, под Богом ходили. Но очень многие умерли не от старости, нет. А про многих я и не знаю…

Коля Штырь погиб в сорок девятом. Ему дали тральщик, и он успел побыть командиром. Эта команда воевала еще лет семь после того, как все закончилось и зенитчики перестали на переходах вздрагивать от мелькнувшей на горизонте тени. Миша Зубров разбился в шестидесятом на машине, по-глупому, он был уже каперангом. Евгений, которого мы так и не начали называть Женькой, перевелся на Черноморский и остался на «Отважном»… Говорили, что погиб геройски, и мы верили – он всегда был серьезным парнем. И это только с моей БЧ, штурманы.

Иван Москаленко, наш дорогой командир, умер в начале семидесятых, от сердца, среди детей и внуков. Его вдова пережила его лет на пять, и мы каждый год собирались у нее по-старому, вспомнить Ивана и остальных. Потом и она умерла, а Ивановы пацаны выросли и разъехались. Хорошие ребята, Иван мог бы ими гордиться.

У меня у самого трое, уже и правнуки растут. Я живу в старой квартире на Малой Посадской, которую все не могу разучиться называть «Братьев Васильевых». В соседях на первом этаже у меня старый еврей в звании кап-два, воевавший на «Октябрине», вся квартира у него в штурвалах, рындах и прочей атрибутике. Раз в день я обязательно спускаюсь к нему, и мы треплемся «за жизнь», говорим про детей, внуков, смотрим старые фотографии, обсуждаем, как встречались командами.

Сейчас встреч уже нет, только те собираются, кто остался в Ленинграде. А было здорово все-таки. Чуть не тысяча человек приходили на праздник – с детьми, с внуками, с цветами. Хоть раз в два года приезжали из других городов наши ребята, мужики, потом старики уже. Хлопали по плечам, орали, знакомили детей, пили тут же за старое. На сорокалетие даже банкетный зал сняли в «Неве», по телевизору нас показывали.

Нам есть чем гордиться: фактически это наш поход уравнял шансы с их бомбой и дал закончить по-тихому. Хотя он все равно оказался ненужным, как многие великие дела, которые мы совершали в молодости…

Год назад в парикмахерской на Кировском один хмырь начал гнать: как, мол, украинцам половину флота отдали, дармоедам на готовое. Господи, меня как в лицо ударили. Клянусь, в жизни никаких галлюцинаций не было, а тут как живые наши командиры, Москаленко и Осадченко с «Чапаева», и оба на меня смотрят.

Как я на него орал! Боже мой! Он что-то пытался сказать, но на меня, наверное, смотреть было жутко, так я слюной брызгал. «Сука! – кричу. – Ты, падаль, говно жрать должен наших украинцев, которые дрались, когда ты, шестерка, еще в проекте у родителей не был!» Если бы у меня было чем, я бы его прикончил на месте, ей-богу. Но он, видать, решил, что я его сейчас и голыми руками придушу, такой у меня вид был.

Мужик рядом, главное, молодой совсем, лет тридцати, шагнул и у плеча моего встал.

– Вали, – говорит, – отсюда, говнюк. А то я тебя через окно выкину.

Того совсем перекосило, моментом. Боком вылетел, чуть не упал. А меня вдруг жаром обдало, я понял, что этот парень точно из наших, такое можно почувствовать только плечом, в бою.

Наверное, в каждом поколении есть люди, которые все держат, которые… ну вот просто мужики, на них всё. Поэтому я и не люблю, когда ругают нынешнюю молодежь: они хорошие ребята, они как мы. А что до всякой бестолочи и хамья – ну так когда их не было?

Посадил он меня на диван, у гардеробщицы валидол взял. Я хотел было отказаться, а потом понял: надо.

Он сел рядом, говорит:

– Не злись, он просто дурак.

Мне здорово понравилось, что он меня на «ты» назвал, даже удивительно. Руку протянул.

– Иван.

– Алексей, – говорю.

– Не думай о нем, брось. Как сердце?

– Да нормально, – говорю. – Чего ему. Спасибо тебе.

– Чего там, еще козлов всяких… У меня дед как ты. За своих убить мог…

– Я убивал.

Сказал, и екнуло сразу: первый раз в жизни я сказал это.

– Да я понял… – махнул он рукой. – Дед в артиллерии был, и все друзья у него такие, как ты. Он был бы рад тебе…

– Жив?

– Умер два года назад. – Мужик перекрестился – спокойно, без нарочитости.

– У меня брат был в артиллерии, погиб в сорок третьем.

– А ты где?

– На флоте. «Кронштадт».

– В самом Кронштадте?

– Крейсер.

– Вух… – Он посмотрел как-то по-новому, с потрясением. – Здорово. Ну конечно, здесь же Питер все-таки. Значит, ты всех их видел? Покрышкина, да?

– Да нет, какое там. То есть видел, конечно, но в деле: как самолет пошел, так знаешь, что их команда. А так в парикмахерской вместе не стриглись…

Мы посмеялись оба; кто к разговору прислушивался, поддержали.

Пацан лет шестнадцати сказал:

– У меня дед тоже на эсминце воевал, на флоте, как вы. – Посмотрел светлыми глазами. – А про «Кронштадт» в школах проходят, только я ни одной фамилии не помню.

– Москаленко, – сказал я.

– У-у-у! – протянула тогда сидевшая напротив тетка с большой коричневой сумкой, прижатой к животу. – Понятно, за что вы его! И хорошо, а то развели тут: хохол не человек, белорус не русский. Да какая разница!

Ее активно поддержали, тема была не новая.

Из зала выглянула мастерица, с интересом на меня посмотрела и махнула рукой Ивану. Тот встал и, подмигнув мне, прошел в зал.

Я почему все это вспомнил: в следующий раз я встретил его на днях, только год спустя. Наверное, он все же живет где-то неподалеку. Иван шел под руку с темноволосой девушкой лет двадцати пяти, оба улыбались во всю ивановскую. Он узнал меня, приветливо махнул рукой, я махнул ему в ответ, и мы разошлись, улыбнувшись друг другу. Я не стал его задерживать, и только когда мы уже разминулись, я, остановившись, обернулся ему вслед. Старик с некрасивым косым шрамом на скуле, опирающийся на палку, – и широкая спина уходящего коротко стриженного мужика с держащейся за его руку девчонкой.

Я пережил страшную войну и сотни смертей – нужных и бессмысленных. На моих глазах был создан наш флот, со мной он вышел в океан. Я видел его расцвет и его второе рождение, когда наш флаг знал и уважал весь мир. Я дожил до его заката. Флот разгромлен и разрезан на иголки, проданный по цене металлолома.

Но я верю, что это еще не конец. Будут построены новые корабли, и не дай бог им начать то, что мы надеялись закончить навсегда. Но я спокоен и счастлив. Я абсолютно, с уверенностью старика, стоящего уже близко к краю, убежден: если придется, эти ребята будут драться как мы. Они плоть от нашей плоти.

Дай им Бог всего. Ветер в спину.

Комментарии автора

Узел 1.0

Подполковник Покрышев. – Дважды Герой Советского Союза генерал-майор авиации (в мае 1944 г. – подполковник) Петр Афанасьевич Покрышев (1914–1967) являлся одним из наиболее выдающихся советских асов. Сбив 2 вражеских самолета еще в ходе советской-финской войны, он к концу августа 1943 г. довел свой боевой счет до 22 сбитых лично плюс 7 в группе. К этому времени П. А. Покрышев уже являлся командиром 159-го ИАП 275-й ИАД 13-й ВА Ленинградского фронта.

24 августа 1943 г. в ходе тренировочного вылета на спарке УТИ-4 П. А. Покрышев попал в авиакатастрофу и получил тяжелые травмы ног, в результате которых был отстранен от летной работы, однако позже сумел вернуться в строй. Как упомянуто ниже, авиаконструктором А. Яковлевым ему был подарен специально переоборудованный истребитель Як-9, купленный на средства, полученные за присужденную ему Сталинскую премию. При этом 159-й ИАП летал тогда на Ла-5.

Сведения о дальнейшем личном участии подполковника П. А. Покрышева в боевых вылетах противоречивы, однако под его командованием (с июня 1943 г. по сентябрь 1944 г.) 159-й ИАП добился, без сомнения, выдающихся результатов. Полк стал 30-м по результативности советским истребительным авиаполком (что вызывает вопрос о причинах того, почему его не преобразовали в гвардейский), и значительная доля этого успеха связана с именем Петра Покрышева.

В отставку П. А. Покрышев вышел в 1961 г. с должности начальника штаба истребительной авиации Особой Ленинградской армии ПВО. Трагически погиб в 1967 г.

«Додж», который в полку по привычке называли трофейным… Машину успели перекрасить, намалевать на борту… номер, обсыпать пылью и прострелить борт из пистолета, придав новенькому транспортному средству донельзя заслуженный вид… – Подробное описание этой истории, произошедшей в одной из советских частей, встретилось мне в воспоминаниях ее участника. Понятно, что в условиях военного времени угон принадлежащего другой части автомобиля являлся весьма тяжким преступлением.

Командир не ходил в вылет со всеми. – Еще раз: сведения об участии подполковника П. А. Покрышева непосредственно в боевых вылетах противоречивы (боевой счет он до конца войны точно не увеличил), однако тот факт, что персональный Як-9 был единственной машиной этого типа в полку (летавшем в те дни на Ла-5), заставляет думать, что вряд ли они имели место. Вероятно, командир полка продолжал летать по возможности, но не принимал участие в собственно боевых вылетах и воздушных боях.

Дима вон зато сразу двоих ущучил… – Большая часть воздушных побед полка приходилась, разумеется, на опытных летчиков: костяк 159-го ИАП был на редкость сильным. Единственным молодым летчиком, добившимся успеха в описываемый период времени, был младший лейтенант Дмитрий Миляев, все пять воздушных побед которого датируются именно июнем 1944 г., причем по две из них приходятся на 15 июня и 21 июня. К сожалению, уже 11 июля он был сбит, попал в плен, но выжил и вернулся в полк. Имя Дмитрия Миляева стоит последним в списке потерь полка: уже в 1946 г. он умер от ран.

А отойдем-ка, Петя, поговорим в сторонке… – Одной из эскадрилий полка командовал капитан Петр Лихолетов, воевавший в 159-м ИАП с первого до последнего дня. Всего Петр Лихолетов имел 23 личные и 7 групповых побед, из них к описываемому дню 21 личную и 7 групповых.

На нашей Матвеев уже год командир. – Полковник Александр Матвеев командовал 275-й ИАД с июля 1943 г. и до конца войны; плюс еще 2,5 месяца до этого являлся заместителем командира дивизии. Это был очень авторитетный летчик, воевавший на Халхин-Голе (2 личные и 5 групповых побед), в Зимнюю войну (побед не имел) и с начала Великой Отечественной войны (еще 5 личных и 2 групповые победы).

«Яка» – «бортовой единицы». – Мне не удалось найти фотографии Як-9 подполковника П. Покрышева, на которых был бы виден бортовой номер: Як-7Б, на котором он ранее воевал комэском в 29-м ГИАП/154-м ИАП, имел бортовой номер 33, «Киттихаук» годом ранее – бортовой белый 50. То, что уникальная машина командира полка имела бортовой номер 1, – мое предположение.

Две Золотые Звезды и прочий иконостас на кителе подполковника, судя по всему, не произвели на него никакого впечатления. – Ключевая фраза – «судя по всему». На описанный день список дважды Героев Советского Союза включал 19 человек, и каждого из них все советские люди знали, без преувеличения, в лицо. Петр Покрышев был всего лишь двенадцатым человеком, получившим звание Героя Советского Союза дважды.

Сейчас нам нужен именно тактик, товарищ Покрышев. – Петр Покрышев действительно пользовался заметным авторитетом как один из новаторов многих прогрессивных решений: действий парами истребителей, использования радиосвязи, наращивания сил в воздухе. Совершенно не являясь собственно автором ни одного из них, он, очевидно, был одним из пионеров их использования в советской истребительной авиации.

Один линкор – это три танковые армии по стали и пять по времени. – Плановая стоимость линейных кораблей проекта 23 («Советский Союз») составляла 1,18 млрд рублей (в ценах 1939 г.). Хотя ценность рубля к 1944 г. весьма уменьшилась, можно привести другие примеры этого периода. Танк Т-34 на пике массового производства стоил 141–179 тыс. руб., танк ИС-2 – 264 тыс. руб., самоходная артиллерийская установка СУ-100 – 176 тыс. руб. Таким образом, даже без учета инфляции, один линкор стоил бы стране как 7400 средних танков. Однако за один только 1944 г. Советский Союз произвел 16,4 тыс. средних танков и САУ и еще 4,9 тыс. тяжелых. Судя по всему, сравнение линкора с танками дается даже с серьезной недооценкой.

Костылев. – Георгий Костылев – чрезвычайно интересная и противоречивая фигура, окруженная множеством легенд. Весьма результативный летчик, получивший звание Героя Советского Союза в октябре 1942 г., в феврале 1943 г. он был разжалован в рядовые, лишен всех наград за избиение старшего по званию и отправлен в штрафной батальон морской пехоты, в составе которого два месяца воевал на Ораниенбаумском плацдарме. После возвращения из штрафбата вновь начал летать как рядовой летчик, позже был восстановлен в звании и получил свои награды начала войны обратно, но больше уже не награждался.

Как указано в основной сноске, оценки числа воздушных побед Г. Костылева довольно сильно разнятся: считается, что к августу 1943 г. он сбил 7–10 вражеских самолетов лично и 21–35 в группе. Будучи назначен на должность Главного инспектора ВВС Краснознаменного Балтийского флота по истребительной авиации, он совершал боевые вылеты в составе разных полков, куда прилетал с инспекциями. Считается, что при этом он не записывал сбитых в этих вылетах на свой боевой счет, «отдавая» их другим летчикам.

Именно Георгий Костылев стал прототипом Константина Лунина в знаменитом романе Н. Чуковского «Балтийское небо» (1955), по которому в 1960 г. также был снят известный художественный фильм. Интересно, что, хотя фильм стал одним из лидеров советского кинопроката, сам Н. Чуковский был крайне недоволен качеством экранизации своей книги.

Голубев. – Какой? – Голубев – это довольно распространенная фамилия: в списке советских асов присутствуют три летчика под фамилией Голубев (а также один Голубин и один Голубов). Но даже более известным, чем любой из этих истребителей, был летчик-штурмовик 285-го ШАП/58-го ГШАП Виктор Голубев – тринадцатый человек (то есть следующий после П. Покрышева, хотя и в тот же день, что и он), получивший звание дважды Героя Советского Союза. Виктор Голубев трагически погиб в авиационной катастрофе всего через несколько дней после Победы, 17 мая 1945 г.

Цоколаев Геннадий. – Командир эскадрильи 13-го ИАП/4-го ГИАП ВВС ВМФ, воевавший на Балтийском флоте, однополчанин Василия Голубева, по национальности – осетин. Сбил 2–6 вражеских самолетов лично и 19–20 в группе, потопил 10 катеров. Звание Героя Советского Союза получил раньше своих прославленных товарищей Голубева, Костылева и Каберова – в июне 1942 г. Неоднократно был ранен, и к 1944 г. был отправлен на учебу на Высшие офицерские курсы при Военно-морской академии. Однако тот факт, что в конце войны Г. Цоколаев служил помощником командира 3-го ГИАП ВВС ВМФ по летной подготовке и воздушному бою, указывает на то, что летать он мог.

Николай Морозов, комэск в 731-м ИАП… – 731-й ИАП ПВО еще в марте 1943 г. был преобразован в 39-й ГИАП ПВО. Старший лейтенант Николай Морозов получил звание Героя Советского Союза еще в марте 1942 г. за впечатляющую результативность – 12 сбитых в группе к середине октября 1941 г., но в дальнейшем боевой счет не увеличил. В описанное время он являлся слушателем Военной академии командно-штурманского состава ВВС Красной армии.

Сам Раков… – Василий Раков являлся авторитетнейшим летчиком советской военно-морской авиации, получившим звание Героя Советского Союза еще в 1940 г. за участие в советско-финской войне. Воевал на Черноморском флоте, затем на Балтийском. Даже занимая командные должности, лично совершил свыше 170 боевых вылетов, потопив 12 вражеских кораблей и судов. Фраза «Будем гада всякого бомбить не хуже Ракова», при всей ее очевидной пафосности, является искренним свидетельством огромного уважения, которое питали к нему летчики. Ракову осенью 1944 г. было всего (читай – «уже целых») 35 лет. Очень рекомендую его интереснейшую книгу «Крылья над морем».

Одноглазого и однорукого капитана, прорвавшегося когда-то в гавань к «Тирпицу». – Имеется в виду Герой Советского Союза Леонид Елькин из 118-го ОРАП (отдельного разведывательного авиационного полка). После ранения в голову он действительно вернулся к летной работе, не видя левым глазом (а по некоторым свидетельствам, и с одной действующей рукой), – между прочим, точно как знаменитый японский ас Сабуро Сакаи. 29 февраля 1944 г. Леонид Елькин пропал без вести в ходе выполнения очередной воздушной разведки порта Нарвик. Фоторазведчик «Спитфайр PR Mk.IV» не нес никакого вооружения…

«Троечка» уже вовсю воюет, так что никаких детских болезней не будет. – Вообще-то, срыв обшивки с каркаса крыльев истребителя Як-3 при высоких скоростях пикирования был относительно известной проблемой, но после войны Як-3 строился с цельнометаллическими крыльями, а страницей выше сказано, что палубные машины были именно такими.

Стефановский. – Знаменитый летчик-испытатель Петр Стефановский, который вместе с Чкаловым, Коккинаки, Супруном и другими внес огромный вклад в создание новых самолетов и перевооружение советских ВВС на все более современную технику. В начале войны командовал 402-м ИАП – одним из трех ИАП, укомплектованных летчиками-испытателями; лично сбил четыре вражеских самолета. После победы под Москвой летчики-испытатели были отозваны с фронта, и Стефановский, который к 1944 г. был уже генерал-майором авиации, а в 1948 г. получил звание Героя Советского Союза, активно участвовал в испытаниях новой авиационной техники вплоть до 1954 г., когда получил тяжелые травмы при аварии вертолета Ми-4 и был списан с летной работы. Книга воспоминаний Петра Стефановского «Триста неизвестных» является замечательным свидетельством той потрясающей и героической эпохи.

Скоморохов. – Николай Скоморохов – известный ас 164‐го ИАП и 31-го ИАП, прошедший за войну путь от младшего сержанта до майора. По разным оценкам, к концу войны имел 43–46 сбитых лично и 3–8 в группе (к началу июля 1944 г. – минимум 15+3), обе Золотые Звезды получил в 1945 г. В течение многих лет был начальником Военно-воздушной академии им. Ю. А. Гагарина, в 1981 г. получил звание маршала авиации.

Лавриненков. – Помимо сведений, приведенных в основной сноске, хочу указать, что Владимир Лавриненков продолжал служить до конца 1980-х годов и ушел в запас в звании генерал-полковника авиации. Являлся лучшим другом прославленного аса Амет-Хана Султана и способствовал его становлению как летчика-испытателя после ухода Амет-Хана из академии и увольнения в запас в 1946 г.

Луганский. – Сергей Луганский, командир 270-го истребительного ИАП. Участвовал в советско-финской войне (1 воздушная победа в группе). К июню 1944 г. сбил 33–37 вражеских самолетов лично (в том числе 2 тараном) и еще 5 в группе и до конца войны боевой счет не увеличил. Стоит отметить, что Сергей Луганский является одним из прототипов сразу нескольких героев знаменитого фильма «В бой идут одни „старики“», а многие эпизоды фильма дают отсылку к его книге воспоминаний «На глубоких виражах».

Камозин. – Павел Камозин – командир эскадрильи 66-го ИАП. К концу войны сбил 35–36 вражеских самолетов лично и 2–13 в группе (из них минимум 33+2 к июлю 1944 г.).

Гулаев. – Николай Гулаев, чрезвычайно результативный летчик, неоднократно сбивавший по 3–4 вражеских самолета в один день, третий в списке лучших советских асов. В описанный период времени – командир эскадрильи 129-го ИАП. К концу войны сбил 55–57 вражеских самолетов лично (в том числе 2 тараном) и 5 в группе. Из них минимум 50+5 он сбил к июлю 1944 г. 30 мая 1944 г. капитан Гулаев был тяжело ранен и поэтому не мог попасть в формируемую авиагруппу. Николай Гулаев продолжал служить до конца 1970-х годов и ушел в запас в звании генерал-полковника авиации.

Однозначно являвшегося одним из лучших летчиков-асов всех фронтов и всех флотов и лишь ненамного отстававшего от самого Речкалова. – Интересно сравнить боевой счет лучших советских асов именно на этот момент, 1 июля 1944 г. По имеющимся сведениям (которые, разумеется, могут быть не полностью точными), он составлял: Г. Речкалов – 51 сбитый вражеский самолет лично + 4 в группе; А. Ворожейкин – 46+13 (из них 2+12 на Халхин-Голе); Н. Гулаев – 45+5; К. Евстигнеев – 43; И. Кожедуб – 42; А. Покрышкин – 40–41 + 4; Д. Глинка – 37; С. Луганский – 33–37 + 5; и В. Попков – 32.

Также хочу отметить, что в годы, когда писалась эта книга, широкой популярностью пользовался Иван Федоров (1914–2011), прославлявшийся в отечественных СМИ как недооцененный ас с многими десятками (больше, чем у Кожедуба и Покрышкина) сбитых вражеских самолетов, многими таранами, обладатель многочисленных иностранных наград (в т. ч. германских), человек, переживший службу в «воздушном штрафбате», и т. п. К сожалению, при всем уважении к подвигам Ивана Федорова молодого (в Испании сбил 2 вражеских самолета лично, в ходе Великой Отечественной войны – еще 11 лично и 1 в группе), к старости он явно потерял адекватность, что достойно всяческого сочувствия; его широко тиражируемые фантазии вызывали у меня большое чувство неловкости. В клинике я сталкивался с таким нередко.

Впрочем, моя самая старая пациентка (в 1997 г. ей было 106 лет) находилась полностью в здравом уме: в годы Русско-японской войны 1904–1905 гг. она была уже подростком, в дни испано-американской войны 1898 г. – первоклассницей. Признаться, у меня не вполне укладывается в голове, как можно быть свидетелем той эпохи – и суметь дожить до нашего времени.

К середине сороковых годов никакой «стратегической авиации» у Советского Союза уже не было. – Ключевое слово – «уже». В середине 1930-х годов советские ВВС (единственные в мире) обладали впечатляющим флотом тяжелых бомбардировщиков, а именно ТБ-3, которых было выпущено свыше восьмисот. К концу 1930-х годов они резко устарели и однозначно перестали играть роль, несколькими годами спустя обозначенную как «стратегическая авиация». К началу Великой Отечественной войны СССР все еще обладал 541 бомбардировщиком ТБ-3, но их время уже прошло. Соответствующая сцена из книги и фильма «Живые и мертвые» является тягостной, но верной иллюстрацией результата немногочисленных попыток использовать устаревшие ТБ-3 в качестве бомбардировщиков.

Впрочем, они начали с успехом использоваться как транспортные самолеты. Замены ТБ-3 в роли потенциальной основы «стратегической авиации» не нашлось: немногочисленные Пе-8 и Ер-2 (между прочим, Ер-2 были двухмоторными) обладали большим числом недостатков и строились в очень небольших количествах, не играя значительной роли в войне. Устаревшие ДБ-3/ДБ-3Ф в качестве стратегических бомбардировщиков отличились только в самом начале войны (я имею в виду знаменитые рейды на Берлин в августе 1941 г.) и далее были сменены отечественными Ил-4, а затем и ленд-лизовскими А-20. И те и другие до конца войны использовались уже в роли «дальнего тактического бомбардировщика» (если так можно выразиться).

Повстречал Водопьянова, узнав его по многочисленным предвоенным фотографиям. – Михаил Водопьянов был шестым Героем Советского Союза и являлся без преувеличения кумиром советского народа. Однако авиадивизией (81‐й ДБАД) он командовал очень недолго: уже в августе 1941 г. он был отстранен от командования, что, понятно, широко не освещалось и вполне могло быть неизвестно фронтовым летчикам. По имеющимся сведениям, Михаил Водопьянов совершал боевые вылеты в составе одного из полков той же дивизии (несколько раз преобразовывающегося и менявшего нумерацию 746‐го ОАПДД) в качестве всего лишь командира экипажа. С сентября 1943 г. состоял в распоряжении командующего авиацией дальнего действия (Александра Голованова) для выполнения специальных заданий. Написал большое число книг; лучшей из прочитанных мной я считаю книгу «Полярный летчик».

Покрышкин к этому времени был, несомненно, самым популярным летчиком в стране, его портреты печатали в газетах чуть не через день… – Вообще-то, довольно странно смотреть сейчас на явно неоднородный уровень популярности ведущих советских асов: имена трижды Героев Советского Союза А. Покрышкина и И. Кожедуба известны каждому школьнику, в то время как имена дважды Героев Г. Речкалова, Н. Гулаева, К. Евстигнеева, Д. Глинки и А. Ворожейкина (сбивших больше вражеских самолетов, чем А. Покрышкин) – далеко не всем.

Наполовину лак, наполовину крымский татарин, он предпочел карьере канатоходца столь же опасную жизнь летчика. – Лаки (лакцы) – одна из народностей Северного Кавказа. Исторически в ауле Цавкра, где родился отец Амет-Хана Султана, практикуются в искусстве канатоходцев. Возможно, это являлось одним из факторов, лежащих в основе его выдающегося таланта пилота.

Один из немногих живых героев ударной морской авиации… – Следует упомянуть, что и в целом Героев Советского Союза, относящихся к ударной авиации, в те дни было относительно немного. В качестве примера можно отметить, что к началу июля 1944 г. дважды Героями Советского Союза являлись следующие пилоты бомбардировочной и штурмовой авиации: М. Бондаренко (летчик-штурмовик, седьмой в списке дважды Героев, звание дважды Героя присвоено в августе 1943 г.), В. Ефремов (летчик-бомбардировщик, восьмой, в августе 1943 г.), П. Таран (летчик авиации дальнего действия, восемнадцатый, в марте 1944 г.) и В. Осипов (летчик авиации дальнего действия, девятнадцатый, в марте 1944 г.).

Мускулатура подростка… – То, что летчики-истребители (даже еще больше, чем все остальные летчики) нуждались в большой физической силе, – это неоспоримый факт. Тем более странно, что несколько известных асов имели довольно хрупкое телосложение. Среди них, например, Петр Гнидо (к концу войны имел 34 сбитых лично и 6–7 в группе) и испанский республиканец Франциско Мероньо Пеллисер (7 сбитых лично в ходе гражданской войны в Испании). Последний в годы Великой Отечественной войны воевал в составе ВВС РККА; заинтересованным читателям рекомендую его книгу «„No pasaran! Они не пройдут!“ Воспоминания испанского летчика-истребителя», современное издание которой на русском языке (М.: Эксмо, 2008) я имел честь редактировать).

Узел 1.1

Потом дежурный подбегал к паровозу, вбрасывая в руку приспустившегося по лесенке машиниста тонкий медно-зеленый жезл, и вагоны дергало сначала вперед, потом назад. – Жезловая система – способ связи и обеспечения безопасности движения при движении поездов на железных дорогах, использовавшийся (во многих вариантах) с конца XIX века. Смысл жезловой системы состоит, в крайне упрощенном виде, в том, что жезлы являются ключами и пропусками на право занятия определенного перегона между станциями железной дороги.

Устремленные ввысь сияющие золотом шпили. – В нашей реальности позолоченные шпили и купола в Ленинграде были закрыты маскировочными чехлами или закрашены серой краской, поскольку они служили прекрасными ориентирами для немецких артиллеристов, ведущих обстрел города. Только полгода спустя после полного снятия блокады, в июне-августе 1944 г., были сняты чехлы со шпилей Адмиралтейства, Михайловского замка и купола Никольского собора, а позже смыли краску с позолоты на шпилях Петропавловского собора – в октябре 1944 г., и купола Исаакиевского собора – в 1946 г.

Одна бомба упала в сад Смольного, другая в Летний сад, еще одна попала в книгохранилище Эрмитажа, вывернув его наизнанку. – Об этом мне рассказал мой дед: вмерзшие в лед драгоценные книги, разбросанные по улице Халтурина (ныне Миллионной), произвели на него глубокое впечатление. Упавшую в Летнем саду авиабомбу с большим новостным шумом (и закрытием Летнего сада для посетителей на много дней) вдруг начали искать уже в середине 1980-х годов. Помню, что дед очень ругался, потому что никто не догадался спросить старого сапера, где именно она упала и не обезвредили ли ее уже тогда. Впрочем, при поисках давно не существующей бомбы неожиданно нашли остатки фонтанной системы Летнего сада – и к настоящему времени она восстановлена.

Нет никаких сомнений, что город спасли химики. Суперфосфатные удобрения, для вывоза которых на поля не хватало транспорта, были еще в сорок первом перегнаны в какую-то химическую дрянь, которой пропитали все стропила в городе, все полы чердаков. – Абсолютная правда. Этот фактор в сочетании с великолепно налаженной системой гражданской обороны, с описанными во многих сотнях воспоминаний дежурствами мирных жителей, в том числе подростков, на чердаках и крышах с клещами в руках (которыми мелкие зажигательные бомбы оттаскивали в стоящие там же ящики с песком) и, разумеется, мощной и отлично организованной системой ПВО не позволил превратить Ленинград в Гернику, Ковентри, Дрезден или Токио. А столь массового налета, подобного описанному в этой книге (и в реальности превратившего в руины Сталинград), на самом деле не было.

Аспидно-стального цвета. – Словосочетание «аспидный цвет» к нашим дням полностью исчезло, однако я его еще застал, в том числе в приложении именно к цвету невской воды. Аспидный – это, разумеется, цвет аспида (змеи, гадюки), то есть серо-черный.

Тому, который они видят перед собой, до готовности еще года два или три. – Если «Советский Союз» и «Кронштадт» были достроены к началу 1944 г. и речь идет о Ленинграде, где было всего два кораблестроительных завода, способных строить крупные корабли (завод № 189 Балтийский, им. С. Орджоникидзе и № 194 им. А. Марти), значит, речь идет уже о постройке линейного корабля второй серии – более совершенного проекта 24; вряд ли линейного крейсера.

Он уходил вверх этажами, каждый последующий более узкий, чем предыдущий, как Ханойская башня. – «Ханойская башня» – это популярная головоломка, придуманная в 1883 г. выдающимся французским математиком Эдуардом Люка и состоящая из трех стержней с восемью дисками на одном (меньшее лежит на большем, и так до низа). Задача состоит в том, чтобы перенести пирамиду из восьми колец на другой стержень. При этом за один раз разрешается переносить только одно кольцо, и нельзя класть большее кольцо на меньшее. Расчет алгоритмов решения этой головоломки до сих пор является популярным упражнением математиков и программистов.

Для корабля, находящегося в Маркизовой луже. – На всякий случай напоминаю, что это ироничное прозвище Невской губы и Финского залива в целом, использующееся до сих пор. Происходит от титула морского министра России в период 1811–1828 гг. маркиза Жана Батиста де Траверсе, при котором флот пришел в упадок, прекратились дальние походы и все учения проводились на мелководье между Санкт-Петербургом и Котлином.

Проект 69 строили в первую очередь для противодействия двум германским «Шарнхорстам». – Это именно так, однако вряд ли «Кронштадт» был способен справиться с «Шарнхорстом» в морском бою: 305-мм главный калибр был однозначно слабоват против чрезвычайно хорошо бронированного германского быстроходного линейного корабля.

Второй же гигант с некоторых пор пропал. – В ночь с 26 на 27 февраля 1942 г. «Гнейзенау» был тяжело поврежден при налете британских бомбардировщиков на Киль. В результате сильнейшего пожара в погребе башни главного калибра корабль был полностью выведен из строя. Ремонт совместили с модернизацией, но в начале 1943 г. все работы был остановлены, и корабль исключили из состава флота.

Американские корабли типа «Аляска», очень похожие на «Кронштадт» по своим характеристикам, тоже изначально классифицировались как Battlecruisers – линейные крейсера. – Это неправда: уникальные корабли типа «Аляска» классифицировались американцами именно как Large Cruisers – то есть «большие крейсера». Их именование «линейными крейсерами» было совершенно неформальным. Что касается сходства с «Кронштадтом», то при полной идентичности концепции «убийцы крейсеров» и нескольких технических характеристик (в первую очередь – главного калибра), в остальном они похожи не были. «Аляска» несла, несомненно, более сильную зенитную артиллерию, но уступала советскому крейсеру по живучести.

А старым «Гангутом» было решено не рисковать. – С 1925 г. «Гангут» был переименован в «Октябрьскую революцию», и хотя «Марату» и «Парижской коммуне» в 1943 г. исторические названия были возвращены, «Октябрьская революция» сохранила свое. Назание «Гангут» дается именно в виде намека на то, что линкор был старым, дореволюционной постройки.

Узел 2.0

Когда войска вошли в Кенигсберг и Пиллау, то там вряд ли набралось домов на одну небольших размеров улицу. – Мой дед некоторое время служил в Калининграде после войны и рассказывал, что уцелевших домов в городе было совсем немного – и почти все они были заняты под жилье для старших офицеров.

Сборные части ваффен-СС, включая прибалтов и европейский сброд. – Как известно, иностранные формирования войск СС комплектовались не только этническими немцами (фольксдойче), но и представителями многих европейских стран (даже официально нейтральных или находящихся на стороне противников Оси), в том числе Албании, Бельгии, Болгарии, Великобритании, Венгрии, Дании, Испании, Италии, Нидерландов, Норвегии, Польши, Румынии, Сербии, СССР, Финляндии, Франции, Хорватии, Чехословакии и Швеции.

Истребители, встречи с которыми всем самолетам люфтваффе было приказано избегать любыми средствами. – На самом деле такого не было, но советские истребители последнего военного поколения, включая Як-9У, Як-3 и Ла-7, по некоторым параметрам действительно превосходили большинство типов немецких (и не только немецких) поршневых истребителей того периода.

Новый пикировщик, почти равный по скорости истребителю. – Имеется в виду Ту-2, однозначно один из лучших пикирующих бомбардировщиков конца войны (наряду с американским палубным пикирующим бомбардировщиком «Кертисс SB2C Хеллдайвер»).

А отбирать обратно ту землю, на которую уже ступила лапа русского медведя, – извините, себе дороже. – О да. Но господствующий сейчас тезис – «Отдайте Курильские острова сами».

Дивизии, одна за другой перебрасываемые с запада на восток по изношенным капиллярам железных дорог. – Известные мне константы таковы: для переброски советской дивизии требовалось 15 железнодорожных составов, для переброски немецкой – 60.

Отметил в своем дневнике Гальдер… – Генерал-полковник Франц Гальдер являлся начальником Генерального штаба сухопутных войск Германии в 1939–1942 гг. Его военный дневник (переведенный в том числе на русский язык и изданный в Советском Союзе в 1968–1971 гг.) является интереснейшим историческим документом. В приведенной псевдоцитате я попытался сымитировать очень необычный стиль, в котором написан этот дневник.

Рейнгардт, принявший у Моделя бывшую группу армий «Центр». – Генерал-полковник Георг Ганс Рейнгардт (не путать с генерал-майором Геленом Рейнхардом) в действительности был назначен главнокомандующим разгромленной немецкой группой армий «Центр» 16 августа 1944 г. Отстранен от командования и отчислен в резерв уже 27 января 1945 г., после сокрушительного поражения на первом этапе Восточно-Прусской операции. Впрочем, группа армий «Центр» имела мало шансов под любым командованием.

По германским расчетам, русские еще в сорок третьем году достигли уровня производства двух тысяч танков в месяц и к апрелю имели во фронтовых частях до одиннадцати тысяч танков. – Интересны оценки немецкой разведки, которые мне встретились в одном англоязычном источнике, который я использовал в те годы. Согласно им, Советский Союз производил в 1943 г. по 2000 танков в месяц и обладал к началу августа 6000 танками, к 1 ноября 9500 танками и к апрелю 1944 г. 11 000 танками; при этом тот же источник указывает, что в действительности Советский Союз обладал к началу 1944 г. 5400 танками и САУ.

Последняя цифра кажется явно заниженной: согласно одним современным данным, Советский Союз произвел в 1943 г. 23 891 танк и САУ всех типов, согласно другим – 30 100; плюс еще какое-то количество получил по ленд-лизу. Но систематизированных и считающихся полностью достоверными данных по численности советской бронетехники в ходе войны я пока не встретил.

Тот же источник приводит следующие оценки немецкой разведкой численности советской авиации: на ноябрь 1943 г. Советский Союз якобы имел на линии фронта 23 000 самолетов, а в действительности обладал к апрелю 1944 г. 29 000 самолетов.

Другой источник указывает совершенно иные цифры. Согласно ему, немецкая разведка оценивала численность советской авиации на 1 октября 1944 г. следующим образом: 8162 истребителя, из них 6851 новый советский, 259 старых советских и 1052 американских. Эти числа складываются из 913 «аэрокобр», 913 – Як-1, 764 – Як-7, 2692 – Як-9, 265 – Як-3, 2417 – Ла-5 и Ла-7 и 219 – ЛаГГ-3. Далее идет оценка числа штурмовиков Ил-2 (4785 штук) и бомбардировщиков (4058 штук), из них 894 американских и 3164 советских, в том числе 220 «митчеллов», 616 «бостонов», 133 – Ту-2, 413 – Ли‐2, 822 – Ил-4 и 1700 – Пе-2. Число легких ночных бомбардировщиков По-2 по тем же оценкам составляло 1570 штук, транспортных самолетов – 1733 штуки.

Еще один дискретный источник оценивает численность советской авиации в 8506 самолетов первой линии (+ 312 в резерве) на январь 1944 г. и в 13 428 (+ 1359 в резерве) на июнь 1944 г.

Хотя все эти оценки весьма оторваны от реальности, они интересны как «взгляд с другой стороны» на растущую мощь Красной армии: люфтваффе имело в это время на Восточном фронте примерно 2500 самолетов. Соотношение сил по бронетехнике было к этому времени примерно таким же.

Одну разрекламированную и неприступную Pantherstellung за другой. – Pantherstellung («Линия Пантера») – это оборонительный рубеж немецких войск в полосе групп армий «Север» и «Центр», одна из двух частей так называемого «Восточного вала» (Ostwall) – стратегического оборонительного рубежа немецких войск, созданного осенью 1943 г. на Восточном фронте. Однако мне встречались упоминания этого термина в конце войны в значении «мощная оборонительная линия вообще».

В первый же день молодой Андрей Громыко… – Поразительно, но Андрей Громыко, которого люди моего поколения помнят как «вечного» министра иностранных дел СССР, уже в 1944 г. являлся послом СССР в США, ему было тогда всего 35 лет.

Правда, Борис Михайлович? – По многим свидетельствам, Борис Михайлович Шапошников был единственным человеком, которого Сталин называл по имени и отчеству. Маршал Советского Союза Б. Шапошников занимал должность начальника Генерального штаба РККА с июля 1941-го по май 1942 года и являлся членом Ставки Верховного главнокомандования с июля 1941-го по февраль 1945 года.

Триста советских танков – это месячная продукция одного завода, скажем «Красное Сормово». – По имеющимся сведениям, в описанный период времени на заводе № 112 «Красное Сормово» трудились 12 тыс. человек. Конкретно в 1944 г. завод выпустил свыше 3,6 тыс. танков Т-34, что составляло до четверти всего объема производства танков Т-34 в стране. Всего за годы войны завод № 112 выпустил (помимо железнодорожной техники, подводных лодок и прочего!) около 12 тыс. танков Т-34 и 27 подводных лодок (включая, между прочим, знаменитую С-13).

Интересно привести и цифры по второму важнейшему предприятию Горького, Горьковскому автомобильному заводу № 1 им. В. М. Молотова, выпускавшему (помимо автомобилей) до 60 процентов всей легкой бронетехники; конкретно в 1944 г. завод выпустил свыше 4,7 тыс. СУ-76М.

Американцы не способны выносить потери! – Глубочайшее, кардинальное заблуждение. Американцы были и остаются способными выносить потери очень стойко, ничем в этом не уступая ни немцам, ни японцам, ни русским.

Разные типы «яков» с большой долей тяжелых пушечных вариантов. – А вот этот фактор был очень серьезным козырем советской авиации. Уже к 1943 г. серийно выпускались истребители Як-9Т с 37-мм авиапушками. При всех их недостатках как «самолетов воздушного боя» массовое применение этих истребителей против тяжелых бомбардировщиков имело большой потенциал. Не могу не упомянуть о том, что в то же время люфтваффе не очень помогло массовое использование 30-мм пушек для вооружения истребителей, но советская 37-мм авиапушка НС-37 заметно превосходила немецкую MK 108. Хотя существовал и Як-9К с 45-мм авиапушкой, этот тип истребителя оказался менее удачным, но к середине 1944 г. это еще не было вполне ясно.

Состояние Военно-морского флота СССР, считавшегося всеми технически слабым и крайне плохо организованным. – Не могу не признать того, что именно так оно и было, к сожалению. Даже имевшиеся силы применялись зачастую неэффективно или не применялись вовсе. Пример гвардейского крейсера Черноморского флота «Красный Кавказ», сыгравшего огромную роль в обороне Одессы и Севастополя и в высадке Феодосийского десанта как быстроходный вооруженный войсковой транспорт, но расстрелявшего за всю войну меньше половины одного боекомплекта орудий главного калибра, весьма доходчив.

Совершенно открыто признаю, что описанная мной ситуация, в которой СССР достроил, ввел в строй и с успехом использовал линейный корабль, линейный крейсер и легкий авианосец, – это не просто очевидная «натяжка» или рекордно громадный «рояль в кустах», это абсолютно нереальная ни при каком ходе войны ситуация. Достроить их в ходе войны не могли – точка. А даже если бы и достроили… Соотношение «затраты – эффективность» у нашего ВМФ всегда (к сожалению) было неудовлетворительным, и особенно это касалось надводных кораблей. А с разумной агрессивностью командования дело обстояло совсем плохо: реальная история полна удивительных примеров необъяснимых (и трагически заканчивающихся) авантюр и не менее необъяснимой пассивности в применении немногих имеющихся единиц.

Тем не менее, собственно, вся эта книга написана именно ради «морской» части и вокруг нее. Именно для этого описанный в книге ход войны представлен в намного более благоприятном виде, чем он был бы в трагической действительности. Я прошу за это прощения у читателей, но я никогда особо не скрывал, что «Вариант „Бис“» является фантастикой.

Военно-морской службе Его Величества. – His Majesty’s Naval Service – структура, включающая (в первую очередь) собственно Королевский флот, Королевскую морскую пехоту и несколько других родов войск и служб, вплоть до Королевы Александры службы медицинских сестер Королевского флота.

Набирает прочность бетон. – При нормальных условиях бетон набирает 60–80 процентов марочной прочности за 1–2 недели; 100 процентов марочной прочности – за 4 недели, и 120 процентов марочной прочности – за 3 месяца. Этот фактор имеет огромное значение для расчета устойчивости фортификационных сооружений.

Или возьму вот и с Савицким поменяюсь. – Генерал-лейтенант авиации Евгений Савицкий (широко известный по позывному «Дракон») командовал 3-м ИАК, однако совершал боевые вылеты и участвовал в воздушных боях. К концу войны сбил 22 вражеских самолета лично и 2 в группе, из них к концу августа 1944 г. 11–16 лично и 1 в группе. Е. Савицкий продолжал летать до 1974 г.; последнее воинское звание – маршал авиации.

Узел 3.0

Левченко. – Гордей Левченко имел очень необычную судьбу. Участник штурма Зимнего дворца, он дорос к 1939 г. до заместителя наркома ВМФ, но на командных должностях на берегу в ходе обороны Крыма проявил себя не с лучшей стороны (впрочем, учитывая военную обстановку в те месяцы, сложно было ожидать от моряка успеха в командовании войсками). Был разжалован из вице-адмиралов в капитаны 1-го ранга, но к февралю 1944 г. вновь дорос до вице-адмирала, а уже 25 сентября был произведен в адмиралы. Его характер сослуживцы описывают в весьма разных тонах: и «сухой», и «горячий», упоминается его любовь к технике и корабельным механизмам.

Невидимо замигал фонарем инфракрасной связи. – Это удивительно, но в 1940-е годы в технике уже использовался этот принцип. Мне удалось найти опубликованные на русском языке работы «Применения инфракрасных лучей для целей связи и сигнализации» и «Инфракрасные лучи и их применение в технике связи и фотографии», датированные 1941 годом. Подобная техника использовалась, например, и японским флотом.

Он видел, как стреляют линкоры. – Главный калибр линейных кораблей типа «Советский Союз» состоял из девяти 406-мм морских пушек Б-37 в трех трехорудийных башнях МК-1. Опытный экземпляр пушки, установленный на научно-исследовательском морском артиллерийском полигоне в районе Ржевки, не только с успехом прошел испытания, но и с самой лучшей стороны проявил себя в обороне Ленинграда. Судя по всему, советским конструкторам удалось создать отличную пушку, не уступающую по своим характеристикам лучшим моделям других стран. Притом что проект 23 не блистал выдающимися характеристиками (чего было сложно ожидать, учитывая огромный перерыв в строительстве в стране крупных боевых кораблей), его главный калибр однозначно был вполне адекватным.

Чем со всеми другими членами Ставки… – В состав Ставки Верховного главнокомандования (СВГК) в 1944 г. входили И. В. Сталин (председатель), С. К. Тимошенко, Г. К. Жуков, С. М. Буденный, К. Е. Ворошилов, Б. М. Шапошников и В. М. Молотов.

Кончается корпус, поднявшийся первым… – Стихи фронтовика Павла Булушева произвели на меня в молодости сильнейшее и не прошедшее со временем впечатление. Многие из них я использую в своих книгах, в том числе в приложении к разным эпохам.

Армейского фоторазведчика «Бостон». – Это уже третье упоминание «бостонов» с начала книги. Во второй половине войны отличные американские бомбардировщики «Дуглас А-20 (DB-7) Хэвок» («Бостон») широко использовались и в ВВС, и в ВВС ВМФ в роли дальних бомбардировщиков, топмачтовых бомбардировщиков, минных заградителей, разведчиков: всего в 1942–1944 гг. Советскому Союзу было поставлено свыше 3000 А-20 разных модификаций.

Через полтора часа они добрались до Красногвардейска. – Гатчина называлась Красногвардейском в 1929–1944 гг. (и Троцком в 1923–1929 гг.), и хотя историческое название было возвращено городу в январе 1944 г., выросшие при советской власти люди еще не успели к нему привыкнуть.

Моряки, морщась, чтобы не расхохотаться в лицо старшему офицеру, четко откозыряли ему и прошли мимо. – Исходно это был абсолютно нереалистичный эпизод. При виде полковника ВВС ВМФ с двумя звездами Героя Советского Союза на кителе старшины должны были застыть в благоговении и всю оставшуюся жизнь рассказывать об этой случайной встрече знакомым и родственникам. Но в текущей редакции этой книги я указал выше на то, что в целях секретности и чтобы избежать лишнего внимания к формируемой части, «по „мягкой дружеской просьбе“ главного маршала авиации, летчики перестали надевать высшие награды страны».

Остался жив, полежит по госпиталям. – Герой Советского Союза Михаил Гарам умер от ран вскоре после аварии, произошедшей на самом деле 28 июня 1944 г. В ходе войны Михаил Гарам, по разным оценкам, сбил от 12 до 19 вражеских самолетов лично (в том числе 1 тараном) и 1–3 в группе. Следует упомянуть то необычное обстоятельство, что он воевал вместе со своими братьями, которые также были летчиками-истребителями: Виктором (сбит в 1941 г., попал в плен, но пережил войну), Николаем (погиб в 1942 г.) и Павлом (погиб в 1943 г.). Хотя действовало правило, что родственники-офицеры не могли служить вместе в одной части, явно существовали исключения: братья Глинки, братья Гарам и братья Паничкины являются наиболее известными примерами из авиации.

Новенькие машины с мощным авиадвигателем ВК-107А, дававшим на триста лошадиных сил больше серийного «сто пятого». – Созданный в конце 1943 г. авиадвигатель ВК-107А конструкции ОКБ Владимира Климова обладал, без сомнения, прекрасными характеристиками по мощности, но исходно его живучесть не превышала всего 25 часов. Однако за почти полный год напряженной работы конструкторов и технологов живучесть двигателя удалось довести почти до приемлемых значений: истребитель Як-9У, на который ставился двигатель ВК-107А, проявил себя просто великолепно. К сожалению, окончательно довести двигатель удалось только к самому концу войны.

У нас и Смирнов один тоже уже есть. – Гвардии майор Алексей Смирнов, командир эскадрильи 28-го ГИАП, к концу войны сбил 34–35 вражеских самолетов лично и 15 в группе, из них к июлю 1944 г. (когда, согласно сюжету книги, был отозван в комплектуемую авиагруппу) – минимум 24 лично и 15 в группе.

Пишкан. – Гвардии капитан Иван Пишкан, командир эскадрильи 31-го ГИАП, к концу войны сбил 16–20 вражеских самолетов лично и 35 в группе. Известные о нем сведения удивительно скудны.

Онуфриенко. – Григорий Онуфриенко являлся командиром весьма успешного 31-го ИАП. В отличие от многих командиров полков, Г. Онуфриенко активно участвовал в боях. Оценки числа одержанных им воздушных побед сильно разнятся: от сбитых к концу войны 17 вражеских самолетов лично и 10 в группе, до 21+29 соответственно

Бобров. – Владимир Бобров, участник войны в Испании и советско-финской войны, летом 1944 г. – гвардии подполковник, командир эскадрильи 104-го ГИАП, друг и соратник Александра Покрышкина. До этого он был снят с должности командира 129-го ГИАП и исключен из партии, поводом для чего стал конфликт с другим офицером, но позже стал командиром 104-го ГИАП.

В нескольких книгах воспоминаний ему даются весьма отрицательные отзывы. Несмотря на внушительный список воздушных побед, звание Героя Советского Союза В. Бобров получил лишь в 1991 г. В 1953 г. он был разжалован из полковников в майоры, но в 1958 г. вновь получил звание полковника. По имеющимся данным, в Испании сбил 4 вражеских самолета лично и 13 в группе, в ходе советско-финской войны воздушных побед не имел, в годы Великой Отечественной войны сбил 19–23 вражеских самолета лично и 3–11 в группе, что заставляет некоторых авторов считать его лидером списка советских асов по общему числу побед.

Узел 3.1

Под прикрытие «Таллина»… – Тяжелый крейсер «Петропавловск» был переименован в «Таллин» 1 сентября 1944 г.

Шипов. – Александр Шипов, штурман 20-го ИАП ВВС ВМФ, воевавший на Северном флоте. Всего за войну сбил 10 или 11 вражеских самолетов лично, в том числе минимум 9 к июлю 1944 г.

Громадный, похожий на дикого кабана, Боковня. – Фотография офицера морской пехоты с такой фамилией встретилась мне в одной из книг. Звали его Степан Боковня. Николай Валуев в те годы еще не родился, но у балтийцев однозначно было кого показать врагу в качестве меры устрашения. Необычная фамилия позволила мне найти довольно много упоминаний об этом человеке – участнике советско-финской войны, командовавшего в начале Великой Отечественной подразделениями морской пехоты Краснознаменного Балтийского флота. Интересно, что в исходном тексте книги я написал «Бокрия», потому что подпись под фотографией была повреждена и я неправильно разобрал фамилию.

Каждое стукнувшее в борт бревно казалось миной, кружащие над горизонтом чайки – пикировщиками. – Отсылка к великолепной юношеской книге Анатолия Соболева «Безумству храбрых», посвященной водолазам Северного флота. В книге описана сцена того, как молодые матросы напряженно наблюдают за далеким воздушным боем, пока им не объясняют, что это кружащиеся чайки, а звук, принятый ими за стук пулеметов, – шум двигателя идущего неподалеку парохода.

В сотый раз отрабатывать ставшую уже рутинной технику групповых взлетов и посадок. – На самом деле львиная доля боевой эффективности авианосца определялась не классом пилотов его авиагруппы, а уровнем подготовки обслуживающей ее части экипажа. См. книгу Джонатана Паршалла и Энтони Тулли «Сломанный меч: нерассказанная история битвы за Мидуэй» (Jonathan Parshall, Anthony Tully. Shattered Sword: The Untold Story of the Battle of Midway).

Могли три армии снарядить от ботинок до гранат. – Снова недооценка. В принципе, сам по себе «Кронштадт» выходил очень хорошим кораблем. Однако плановая стоимость его постройки составляла 800 млн рублей (в ценах 1939 г.), то есть ровно 2/3 от стоимости постройки линейного корабля типа «Советский Союз», неизмеримо более ценного в морском бою. «Кронштадт» однозначно был в иной, более слабой весовой категории, чем современные ему линейные крейсера/быстроходные линейные корабли типов «Шарнхорст» и «Страсбург» и даже устаревшие «Рипалс»/«Ринаун». А для суперкрейсера он вышел чудовищно, неподъемно дорогим.

Для сравнения: стоимость легких крейсеров типа «Максим Горький» (проект 26-бис), строившихся почти одновременно с «Кронштадтом», составляла менее 110 млн рублей; легких крейсеров типа «Чапаев» (проект 68) – 150 млн рублей. Да, 69-й был однозначно сильнее в морском бою, чем даже 2–3 таких корабля, но он был дороже «Горького» в 7,5 раз!

Впрочем, ту же ошибку совершили и другие страны, с гораздо более серьезным опытом постройки крупных боевых кораблей. Например, стоимость постройки американских больших крейсеров типа «Аляска» составляла 70 млн долларов – против 100 млн долларов для линейных кораблей типа «Айова» и 56,5 млн долларов для авианосцев типа «Эссекс» (без стоимости авиагруппы). Аналогично стоимость постройки немецких тяжелых крейсеров типа «Адмирал Хиппер» составляла 85,9–104,5 млн рейхсмарок, против 175 млн для «Шарнхорста» и 180–200 млн для «Бисмарка».

Можно также напомнить, что прочие страны, разрабатывавшие проекты «убийц крейсеров» (Голландия, Германия и Япония), успели остановиться вовремя, на стадиях разработки проекта, однозначно выиграв от экономии сил и средств для решения более актуальных проблем военного строительства.

Кравченко, жаль, не дожил. – Генерал-лейтенант авиации Григорий Пантелеевич Кравченко, первый дважды Герой Советского Союза. Участник войны в Китае (сбил 8 вражеских самолетов лично), на Халхин-Голе (4 лично и 1 в группе), советско-финской (побед не имел), Великой Отечественной войны (минимум 1 лично). Являясь командиром истребительной авиадивизии, продолжал лично принимать участие в боевых вылетах и воздушных боях. Погиб в воздушном бою 23 февраля 1943 г.

На прокорм дружелюбным до невозможности ребятам Тито. – По многочисленным свидетельствам, жестокость и лютость партизанской войны в оккупированной Югославии совершенно не уступала нашей собственной.

Шнелльботы. – Немецкие крупные и мореходные торпедные катера, продемонстрировавшие в годы войны весьма впечатляющую эффективность и универсальность.

Поплавский. – Генерал-майор Станислав Поплавский, в сентябре 1944 г. с должности командира советского 45‐го стрелкового корпуса переведен на должность командира 2-й армии Войска Польского.

Сверчевский. – Генерал-лейтенант Кароль Сверчевский, участник войны в Испании (где он командовал сначала бригадой, а затем дивизией) и один из создателей в 1943 г. польских национальных частей в составе РККА (будущего Войска Польского). Командовал 2-й армией Войска Польского с августа по сентябрь 1944 г., затем убыл для формирования 3-й армии, но решение об ее создании было отменено, и он вернулся к командованию 2-й армией, сменив генерал-майора Поплавского.

Узел 4.0

Учум, которого тогда звали Эфой… – Эфа является одной из самых ядовитых змей Советского Союза. В романе «За день до послезавтра» я объяснил, откуда взялось это прозвище, характерное скорее для Средней Азии. Матроса Учумова звали Эфроим.

Похожих на головастиков снарядов «андрюш». – Общее прозвище систем реактивной артиллерии М-30, М-31 и БМ-31-12. Боевая часть их реактивных снарядов содержала по 28,9 кг взрывчатого вещества. Вторым их прозвищем было «Лука Мудищев», или просто «Лука», – за характерную форму.

С потопленного «Эмденом» торпедного катера. – 24 сентября 1941 г. четыре советских торпедных катера под общим командованием старшего лейтенанта Владимира Гуманенко (впоследствии Героя Советского Союза) атаковали отряд немецких кораблей, в состав которого входили легкие крейсера «Лейпциг», «Эмден» и четыре миноносца. Атака оказалась безрезультатной, один торпедный катер был потерян, но агрессивность советских катерников однозначно производит серьезное впечатление.

План Эссена. – Адмирал Николай фон Эссен (1860–1915) – герой Русско-японской войны, командовавший Балтийским флотом до и во время Первой мировой войны. Автор весьма адекватного плана обороны столицы со стороны моря действиями разнородных сил флота, с опорой на минно-артиллерийские позиции.

ГСТ. – Эта аббревиатура означала «гидросамолет транспортный». Машина была сконструирована в 1937 г. американской фирмой «Консолидэйтед» по заказу Советского Союза на основе знаменитого PBY «Каталина» для использования в Арктике. Однако конструкция была доработана уже в Советском Союзе, и получивший вооружение ГСТ превратился в многоцелевой самолет – преимущественно дальний морской разведчик. ГСТ отечественной постройки использовались в годы войны параллельно с поставляемыми по ленд-лизу «каталинами».

Бесполов. – Федот Евдокимович Бесполов (1895–1983) – главный конструктор линейных (тяжелых) крейсеров типа «Кронштадт» (проекта 69).

Чиликин. – Борис Георгиевич Чиликин (1905–1967) – главный конструктор, главный инженер, руководитель КБ Балтийского завода. Главный конструктор линейных кораблей типа «Советский Союз» (проекта 23).

Узел 4.1

На фронтовых Як-9У с проблемой неадекватности системы охлаждения двигателя не справились до сих пор. – Это однозначно было главной проблемой великолепного истребителя в начале его серийного производства в апреле 1944 г.; боролись с ней весьма долго.

Абрамов. – Владимир Абрамов, командир эскадрильи 10‐го ГИАП, затем 9-го ИАП ВВС ВМФ, воевавший на Краснознаменном Балтийском флоте. Оценки числа сбитых им вражеских самолетов разнятся чрезвычайно сильно: от 5 до 21 сбитых лично и от 5 до 12 – в группе.

«Киттихаук». – Американский истребитель «Кертисс Р-40 Вархаук» («Ястреб войны») сыграл огромную роль в первой половине Второй мировой войны на всех театрах военных действий. Довольно средний по своим характеристикам, он поставлялся в Британию и СССР в действительно больших количествах в самые тяжелые годы войны. В Британии и СССР истребитель именовался «Томахауком» для серий Р-40В и Р-4 °C и «Киттихауком» начиная с серии Р-40D. К 1944 г. разрыв между характеристиками даже позднейших серий Р-40 и его основных противников (и новых американских истребителей) стал очевидным, и к концу года его производство было завершено.

Шесть стволов полудюймового калибра. – Калибр 0,5 дюйма (американское обозначение – .50) соответствовал 12,7 мм. Снижение летных качеств Р-40 заставило, начиная с серии P-40L, уменьшить вооружение истребителя до четырех крыльевых пулеметов, что не сильно помогло повысить боевую эффективность машины; к серии P-40N число пулеметов вновь довели до шести.

Бакелит. – Назван в честь американского химика бельгийского происхождения Лео Бакеланда (1863–1944), являющегося также изобретателем фотобумаги.

Мадагаскарское стояние другого недоброй памяти адмирала. – В ходе Русско-японской войны несколько отрядов кораблей русской эскадры имели точкой рандеву Мадагаскар. С одной стороны, это позволило объединить силы, создав мощную эскадру; с другой – с декабря 1904 г. по март 1905 г. огромные силы находились в бездействии, практически не занимаясь при этом боевой подготовкой. Эта задержка позволила японскому флоту произвести необходимый ремонт и подготовиться к встрече 2-й и 3-й эскадр русского флота. Это, как известно, закончилось Цусимой.

В тот же самый день, седьмого, несколько десятков «лайтнингов»… атаковали колонну 37-й армии. – Описанный эпизод является абсолютно реальным. Его детали позволяют заключить со всей уверенностью: это не было трагической ошибкой, это была полноценная провокация.

Узел 5.0

Шапошников согнулся, пытаясь подавить приступ боли. Сталин поглядел на него с искренней жалостью. – Маршал Шапошников умер от рака желудка в марте 1945 г. По приказу Верховного главнокомандующего, в час его погребения в Москве был произведен салют в 24 залпа из 124 орудий.

Победа – это когда все солдаты противника убиты и все его вещи поломаны. – Абсолютно реальная фраза, отлично иллюстрирующая присущее американцам чувство юмора. Регулярно используется в шутках типа «тогда и теперь»; ее продолжают словами: «Теперь победа – это когда ТВ сообщает, что мы победили».

И вообще уцелели только благодаря союзной помощи. – При всей неоднозначности мнений о роли ленд-лиза и помощи союзников в целом, лично я полагаю, что она сыграла, без преувеличения, огромную роль в Победе. Без американских и английских самолетов, танков, обмундирования, грузовиков, пороха, металлов и продовольствия, поставляемых Советскому Союзу в самые тяжелые месяцы войны, Победа отдалилась бы на многие и многие месяцы и стоила бы еще многих миллионов жизней советских людей.

Рядом со своим братом, всего месяц назад распределенным в его батарею прямо из училища. – Как уже упоминалось выше, это не было принято: родственники-офицеры обычно не служили вместе. Однако исключения явно имели место.

От похожей на бочонок саперной зажигалки… – Такая зажигалка долго хранилась в моей семье, я даже помню ее работающей. По рассказам деда, пламя саперной зажигалки не гаснет на ветру.

Новенькими, с иголочки, изделиями Уралмашзавода… – Общий объем производства бронетехники Уралмашзаводом в 1944 г. составлял 2393 боевые машины, из которых 1893 – СУ-85 и 500 – СУ-100.

«Хетцер». – По многочисленным отзывам советских танкистов, эта небольшая самоходка (разработанная и в больших количествах производившаяся для Германии в оккупированной Чехословакии) была чрезвычайно опасным противником: малозаметная, отлично бронированная и вооруженная мощной 75-мм пушкой, «Хетцер» однозначно являлась одной из наиболее эффективных противотанковых САУ второй половины войны.

Паасикиви. – Юхо Кусти Паасикиви (1870–1956), премьер-министр Финляндии в 1918 и 1944–1946 гг.; 13 марта 1940 г. он подписал Московский мирный договор, завершивший советско-финскую (Зимнюю) войну 1939–1940 гг. Очень много сделал для нормализации отношений с Советским Союзом после окончания Второй мировой войны. Кавалер ордена Ленина (1954).

Золото. – Собственно поставки по ленд-лизу не подлежали оплате до окончания войны, да и сама программа ленд-лиза начала включать СССР лишь с июня 1942 г. Грузы, поставляемые Советскому Союзу США и Великобританией до этого момента, а также позже, но помимо программы ленд-лиза, частично оплачивались золотом и стратегическими материалами.

Да и само количество полученного золота совершенно не соответствовало объемам предоставленной Советам помощи. – Это действительно так. Фактически отгрузки Советским Союзом золота лишь частично покрывали предоставленные США и Великобританией огромные кредиты. Стоимость приблизительно 5,5 тонн золота на борту «Эдинбурга» по ценам того времени составляла всего 6,2 млн долларов. Между тем сумма предоставленного Великобританией Советскому Союза кредита составила 60 млн фунтов стерлингов (10 млн в 1941 г., 25 млн в 1942 г. и 25 млн в 1944 г.); предоставленного США – 2 млрд долларов (по 1 млрд в 1941 и 1942 гг.). В тех же ценах 2 млрд долларов были эквивалентны цене 1777 тонн (!!!) золота; на эти средства можно было бы построить, например, 20 линейных кораблей типа «Айова». И еще раз – эти огромные суммы использовались Советским Союзом для закупок оборудования и материалов помимо программы ленд-лиза: как, собственно, до ее начала, так и позже, параллельно с ней.

Одни только «Ройял Соверен» и «Милуоки», переданные советскому Северному флоту. – С прибытием этих кораблей Северный флот наконец-то приобрел серьезную боевую мощь. Однако насколько бесполезен старый линкор «Ройял Соверен» был для англичан, настолько же бесполезен он оказался и для русских. В составе Северного флота он (переименованный в «Архангельск») не совершил ни одного боевого похода (кроме собственно перехода из Великобритании), не выполнил ни одной боевой стрельбы. Крейсер «Мурманск» использовался немногим активнее, приняв участие лишь в одной боевой операции в октябре 1944 г. Это стало ярким свидетельством вопиющей пассивности советского военно-морского командования.

Интересно, что командиром БЧ-5 линейного корабля «Архангельск» был мой однофамилец – инженер-капитан 2-го ранга Я. Анисимов.

Узел 5.1

Когда в окружении чуть не половины Балтийского флота пробирались по Скагерраку. – Многие читатели серьезно критиковали саму эту фразу: по их мнению, незаметный выход эскадры в Атлантику был невозможен в принципе. Однако обнаружение «Бисмарка» шведским крейсером «Готланд» тремя с половиной годами ранее всегда описывалось как случайность. Мне неоднократно приходилось пересекать датские проливы (Эресунн около пятидесяти раз, Каттегат дважды), и мне кажется, что плотный туман в них стоит почти в любое время года.

Флагманского крейсера бригады «Таллин». – Хотя к началу войны готовность крейсера «Петропавловск» была довольно высокой (64–70 процентов), он был вооружен лишь четырьмя орудиями главного калибра. При этом 203-мм пушки советской промышленностью не выпускались, и довооружить крейсер до штатных восьми орудий было бы проблематично, а менять уже установленные две башни на трехорудийные 152-мм – расточительно. По моему мнению, за счет демонтажа оставшихся без орудий возвышенных башен главного калибра крейсер мог получить усиленную батарею среднекалиберных зенитных орудий и все же иметь некоторую боевую ценность. В ходе обороны Ленинграда недостроенный «Петропавловск»/«Таллин» проявил себя с самой лучшей стороны.

Пронеслись несколько групп истребителей-бомбардировщиков… «Фокке-Вульфы» ушли в сторону русских позиций. – К концу 1944 г. ФВ-190 однозначно являлся уже не истребителем, а полноценным истребителем-бомбардировщиком.

Американская М10. – Противотанковая самоходная артиллерийская установка М10 (неофициально именуемая Wolverine, «Росомаха») массово производилась в США в 1942–1943 гг. и поставлялась Британии и СССР. К концу 1944 г. М10 уже считалась устаревшей, однако в середине войны она представляла собой весьма приличное оружие.

Интересно отметить, что именно с М10 связан самый известный подвиг второго лейтенанта Оди Мерфи (Audie Murphy) – наиболее награжденного американского военнослужащего, кавалера всех без исключения наград армии США за доблесть и мужество, включая медаль Почета за бой 26 января 1945 г.

Идущей в центре ромба командирской машины. – Удивительно, но командирских «тигров» (Befehlswagen Tiger I Ausf.) было выпущено (точнее, переделано из обычных машин) довольно много – насколько известно, 84 штуки.

Русские слишком близко их подпустили, с тридцатью танками так не шутят. – Вообще против 30 тяжелых танков ни малейших шансов у противотанкистов (даже у полнокровного истребительно-противотанкового артиллерийского полка (ИПТАП)) не было ни при каком раскладе. Уже к началу 1944 г. подавляющее большинство ИПТАП были вооружены 76-мм пушками (по 24 орудия), это давало им огромную огневую мощь, но 30 «тигров» этим было не остановить.

Как на ладони, метрах в семистах. – Такое мог сказать в те годы только немец. Качество германской оптики всю войну являлось предметом нескрываемой зависти советских танкистов и самоходчиков.

Снаряд кумулятивный. – В принципе, бронебойные снаряды составляли половину боекомплекта пушки «тигра». Ими могли быть Panzersprenggranatpatrone-39 (PzGr 39, бронебойный с фугасным зарядом и трассером), Panzersprenggranatpatrone-40 (PzGr 40, высокоскоростной подкалиберный с сердечником из карбида вольфрама и трассером) и Panzersprenggranatpatrone-39 (Hohlladungs) (PzGr-39H, кумулятивный противотанковый). Но PzGr 40 был остродефицитным из-за нехватки вольфрама. Хотя кумулятивные снаряды имели большой разброс, на дистанции 700 м при стрельбе по подбитым, неподвижным тяжелым танкам логичнее было использовать именно их, а не более распространенные PzGr 39.

Секунды шли мучительно медленно, хотя привод разворота башни выл на полных оборотах. – Привод разворота башни отбирал от мощности двигателя всего 5 л. с. Но после израсходования первых 16 снарядов (точнее, выстрелов) в укладках на полике башни скорострельность «тигров» (и особенно командирских «тигров») резко падала из-за необходимости разворачивать башню на 90 градусов для извлечения снарядов из бортовых боеукладок в корпусе.

Потеряли почти три четверти безвозвратно, плюс штурмовые орудия. – Хреново. – Не могу не отметить, что этот эпитет является совершенно неадекватным. Потеря в одном коротком бою свыше 15 тяжелых танков сама по себе являлась бы для командования дивизии и корпуса катастрофой, значение которой невозможно переоценить. Заменить тяжелые танки было просто нечем: германская промышленность выпускала «тигры» буквально поштучно, а на всем долгом пути до линии фронта они уничтожались вражеской авиацией и выходили из строя из-за поломок.

Пополняя ополовиненный боекомплект. – Боекомплект пушки «тигра» составлял 92 снаряда, но у командирского танка он был на несколько снарядов меньше из-за необходимости установки дополнительного электрогенератора, обеспечивающего питание радиостанций.

Узел 5.2

И хотя, за исключением самого Козлова, известных асов в корпусе не имелось… – Фамилию Козлов носили сразу два советских аса: Алексей Козлов и Николай Козлов. Однако Алексей Козлов (14 воздушных побед) разбился в марте 1944 г., потерял обе ноги и перешел на инструкторскую работу. Соответственно, имеется в виду именно подполковник Николай Козлов, который осенью 1944 г. командовал 907-м ИАП Особого назначения ПВО; сбил 16–18 вражеских самолетов лично (в том числе 2 – тараном!) и 3–6 в группе; все воздушные победы одержал к августу 1943 г.

Полудюжина реактивных Ме-262 с воем прошла вдоль строя. – Немецкий реактивный истребитель Ме-262 совершенно очевидно опередил свое время на многие годы. Страшно подумать, как могло бы повлиять на ход войны своевременное развертывание его массового производства. На бесполезные метания между вариантами истребителя-перехватчика и скоростного бомбардировщика немцы потеряли полный год, причем самый дорогой из всех год в середине войны.

«Тандерболты» исчерпали свой боезапас, пытаясь защитить ведомые эскадрильи. – Сравнение советских и союзных истребителей конца войны однозначно являлось темой самых интересных сетевых дискуссий, которые мне приходилось видеть на форуме ВИФ-2. «Мустанги» и «тандерболты», без сомнений, являлись превосходными истребителями сопровождения – борьба с ними на больших высотах стоила бы ВВС РККА весьма дорого. Но на средних и малых у американцев не было ни малейших шансов, а это означало безоговорочное доминирование многочисленной советской фронтовой авиации на поле боя.

Но один за другим самолеты с зафлюгированными винтами выскальзывали из хвоста колонны, оттягиваясь назад, где их ждала неизбежная смерть. – Двумя лучшими книгами на тему противостояния американской стратегической авиации и люфтваффе я считаю роман американского писателя Джона Херси «Возлюбивший войну» и блестящую книгу Мартина Миддлбрука «Цель – Швейнфурт – Регенсбург: американские налеты 17 августа 1943 г.») (Martin Middlebrook. The Schweinfurt-Regensburg Mission: American Raids on 17 August 1943).

Cкоростные разведчики F-5E «Лайтнинг». – К концу 1944 г. фоторазведчики «Локхид F-5B Лайтнинг» (конверсия из P-38J; именно при вылете на одном из F-5B погиб Антуан Сент-Экзюпери) были вытеснены более многочисленными F-5E (конверсия из P-38J и P-38L). Но к концу 1944 г. «лайтнинги» всех модификаций стали значительно уступать новым машинам на европейском театре военных действий: попытки использовать их как истребители приводили к тяжелым потерям; разведчикам приходилось не легче.

Сплошное пожарище, из которого поднимался вертикально вверх крутящийся огненный смерч. – Как известно, «огненный смерч» – это явление, образующееся при объединении множества очагов пожаров в один. При этом напор воздуха достигает ураганных скоростей, а температура в центре пожара поднимается до невероятных 1000 оС. К концу 1944 г. у жителей Европы уже имелось несколько ярких примеров чрезвычайно эффективного применения зажигательного оружия по городам: они очевидно являлись рекордом по числу человеческих жертв в единицу времени.

До применения США ядерного оружия против жителей японских городов оставалось еще три четверти года, но собственно эффект применения ядерного оружия стал вполне сравним с эффектом массового применения обычных зажигательных и фугасных авиабомб в течение предшествующих лет. Разница была в том, что он достигался одним самолетом и одной бомбой.

Следует напомнить, что бомбардировки американской и британской авиацией городов противника уже тогда совершались исключительно с благородными целями, служа скорейшему наступлению мира. Полагаю, что только то, что дальняя бомбардировочная авиация Германии, Советского Союза и особенно Японии резко уступала им в боевой мощи, не позволило последним внести столь же заметный вклад в ход истории.

За вылет он потерял килограмма три вместе с потом. – Это не является преувеличением, так оно и бывало: перегрузки в воздушных боях были чудовищными, а ведение воздушного боя требовало великолепной физической формы и полной отдачи. Интересный комментарий оставил знаменитый британский ас Джон Джонсон (к концу войны сбил 34 вражеских самолета лично и несколько в группе), который в 1941 г. воевал на истребителе «Супермарин Спитфайр VI», также имевшем недостаточно эффективную систему охлаждения двигателя. Для борьбы с обезвоживанием летчики в перерывах между вылетами, точно по рецепту барона Пампы, возмещали потерю жидкости пивом.

Буду выступать за ВВС рулевым на «восьмерке». Или жокеем. – Разумеется, отсылка к тому, что и в рулевые гоночных гребных лодок, и в жокеи шли самые низкорослые и худые спортсмены. Широко известен созданный в 1944 г. футбольный клуб ВВС, который имел чрезвычайно сильный состав и находился под покровительством глубоко уважаемого летчиками Василия Сталина.

Не могу не упомянуть о том, что имя Василия Сталина окружено множеством легенд, преимущественно неблаговидных. Однако для меня очень ценным стало весьма положительное мнение о Василии Сталине, высказанное лично знавшим его Героем Советского Союза С. М. Крамаренко в его книге «Против „мессеров“ и „сейбров“. В небе двух войн», рукопись которой я имел честь редактировать в 2006 г. (первое издание – М.: Яуза, Эксмо, 2006; также издавалась на английском языке).

Легенда о северянине-торпедоносце, у которого уже на боевом курсе мелким осколком замкнуло нагревающую спираль на спине, и он сумел добраться до нее, только завершив заход и выйдя из-под огня, получив ожоги. – Подробное описание этого эпизода встретилось мне в одной из книг воспоминаний летчиков-торпедоносцев.

Либо идущих в нижнем эшелоне «либерейторов». – Одним из недостатков отличного четырехмоторного бомбардировщика «Консолидейтед В-24 Либерейтор» являлся заметно меньший, чем у В-17, практический потолок.

На обычной войне действия одного летчика, каким бы он выдающимся асом ни был, не имеют почти никакого значения. – Возможно, единственным исключением является немецкий ас Ганс-Иоахим Марсейль, одержавший 158 воздушных побед, из которых 151 – в Африке. Фактически на одного этого уникального летчика приходится чрезвычайно высокая доля (по разным оценкам, от 15 до 23 процентов) всех потерь самолетов союзников в воздушных боях на этом театре военных действий. Его гибель в конце сентября 1942 г. сразу отразилась на статистике результатов воздушных боев.

Сокрушившие люфтваффе истребительные асы или разъезжали по стране с кампаниями по продаже бумаг военных займов, или служили инструкторами в учебных полках. Некоторое количество пилотов со значительным опытом воздушных боев находилось на инспекторских или штабных должностях в действующей армии, и лишь очень немногие – в должностях командиров эскадрилий, непосредственно связанных с боевой деятельностью. – В общем-то, для долговременной и масштабной войны такой подход был совершенно правильным. Альтернативой ему был порочный японский принцип: «Самые выдающиеся асы страны продолжают летать без продвижения по службе, пока их не собьют. Тогда на смену им приходят совершенно зеленые новички». Но следует отметить, что как люфтваффе, так и ВВС РККА сумели отработать довольно эффективные промежуточные модели, обеспечивающие эффективное боевое использование своих лучших летчиков и постепенный (разумеется, с многочисленными исключениями) ввод новичков в строй.

По ценам конца сорок четвертого года один В-17 стоил около 240 тысяч долларов, В-24 – почти 370 тысяч. – Ниже приводятся еще несколько цифр 1943–1944 гг. по данным нескольких источников. Разумеется, эти цифры могли разниться в зависимости от модификации, завода-производителя и т. д., однако они дают возможность ориентироваться в порядке цен.

Цены даны в долларах США.

Истребители:

Р-38 – 91,15 тыс.

Р-39 – 46,0 тыс.

Р-40 – 52,87 тыс.

Р-47 – 54,6 тыс.

Р-51 – 50,99 тыс.

Двухмоторные бомбардировщики и многоцелевые самолеты:

В-25 – 96,0 тыс.

В-26 – 102,7–227,0 тыс. (для этого типа самолета данные разнятся удивительно сильно)

А-20 – 74,0 тыс.

А-26 – 172,0 тыс.

Четырехмоторные бомбардировщики:

В-17 – 207,0–258,95 тыс.

В-24 – 304,39–366,0 тыс.

В-29 – 639,0–893,73 тыс.

Подписанное адмиралом Муром… – Адмирал Сэр Генри Рутвен Мур (1886–1978) командовал флотом метрополии с 14 июня 1944 г. по 24 ноября 1945 г.

Далеко в стороне от маршрута В-24… – На самом деле эту роль выполняли не В-24 (и даже не флотские PB4Y-1), а «Консолидейтед Либерейтор GR.Mk V» командования береговой авиации Королевских ВВС (RAF Coastal Command). Интересно, что данная «флотская» структура находилась в подчинении Королевских ВВС, в то время как Воздушные силы флота (Fleet Air Arm) – в подчинении Королевского флота. Данная модель конвертировалась из В-24D, оснащалась прожектором и поисковым радаром.

Командир подводного минного заградителя был обвинен своим военкомом в трусости за то, что не захотел обстрелять из своих скромных пушек вражеский порт. – История описана командиром подводного минного заградителя Л-3 Петром Грищенко в его книге воспоминаний «Соль службы» (первое издание – Л., 1979). Л-3 нес 100-мм пушку и 45-мм автомат. Капитан 2-го ранга П. Д. Грищенко является вторым в списке советских командиров ПЛ по объему тоннажа и первым – по числу фактически потопленных вражеских судов. Впрочем, и эти достижения (по одним оценкам – 9 потопленных судов, 19,9 тыс. тонн; по другим – 6 судов и 16,4 тыс. тонн соответственно) являются, к сожалению, довольно скромными на фоне достижений многих подводников флотов других стран. Следует отметить, что П. Грищенко был снят с должности командира ПЛ в начале 1943 г. и так и не получил звание Героя Советского Союза (его товарищ А. Маринеско получил его лишь в 1990 г., посмертно). Главный успех Л-3 (потопление войскового транспорта «Гойя» в апреле 1945 г.) был достигнут уже с другим командиром.

Искал в Атлантике американский войсковой или смешанный конвой. – Итак, в течение этого месяца имели место шесть эпизодов перевозки войск через Атлантику (для некоторых вводных данные неполные):

1) 20–28 октября 1944 г., одиночный британский войсковой транспорт (как и в других случаях ниже – переоборудованный лайнер) «Аквитания», по маршруту Нью-Йорк – Гринок (Шотландия); перевозил личный состав американской 106-й пехотной дивизии, в том числе 422-го и 424-го пехотных полков;

2) 3–13 ноября 1944 г., в составе конвоя, американский флотский войсковой транспорт АР-22 «Маунт Вернон», по маршруту Нью-Йорк – Марсель (Франция); перевозил личный состав американской 42-й пехотной дивизии;

3) 7–11 ноября 1944 г., по маршруту Нью-Йорк – Саутгемптон (Англия); перевозил личный состав частей американской 8-й бронетанковой дивизии;

4) 10–17 ноября 1944 г., одиночный американский флотский войсковой транспорт АР-21 «Вэйкфилд», по маршруту Бостон – Ливерпуль (Англия); перевозил личный состав американской 106-й пехотной дивизии, в том числе 81-го саперного батальона, 589-го, 590-го, 591-го и 592-го батальонов полевой артиллерии, штабной батареи дивизионной артиллерии, части специального назначения, включая 106‐й разведотряд, «черный» (в значении – укомплектованный чернокожими) отряд квартирмейстеров – всего около 10 тыс. человек;

5) 10–18 ноября 1944 г., одиночный британский войсковой транспорт «Ниеу Амстердам», по маршруту Бостон – Шотландия; перевозил личный состав американского 3184-го батальона связи, 64-го полевого госпиталя, иные военно-медицинские части и большое число армейских медсестер – всего более 8 тыс. человек;

6) 15–26 ноября 1944 г., в составе конвоя, американский армейский (не флотский!) войсковой транспорт «Джордж Вашингтон», по маршруту Нью-Йорк – Саутгемптон (Англия); перевозил личный состав американского 262-го пехотного полка. С ним следовали еще два войсковых транспорта, перевозившие личный состав 263-го и 264-го пехотного полков (все относились к американской 66-й пехотной дивизии).

На треть израсходованные на авианосце запасы топлива. – Дальность плавания «Чапаева» экономическим ходом (18 узлов) должна была составить всего 3800 миль (против 8300 у «Кронштадта» и 7200 у «Советского Союза»). Нет сомнений в том, что с самого начала похода это обстоятельство стало бы источником непрерывной головной боли для штаба эскадры. Для сравнения, дальность плавания экономическим ходом для американского легкого авианосца типа «Индепенденс» (сходного с проектом 71 по очень многим характеристикам) составляла до 13 000 миль на 15 узлах, то есть была почти втрое выше.

Узел 5.3

Ватаси ва… Тама сика ни… Будо-ося о номимасен… – В молодости, до и во время написания своего первого романа, я последовательно изучал основы сначала китайского, а затем японского языков. Это потом неоднократно пригодилось мне в самых разных, иногда весьма забавных обстоятельствах.

По виду – классические «либерти». – Транспорты типа «Либерти» являлись одним из важнейших факторов, обеспечивших эффективную логистику действий союзников в глобальном масштабе. Дешевые (2 млн долларов США) и удивительно технологичные в производстве, вместительные (водоизмещение 14 450 тонн) и массово строящиеся поточным методом, эти суда составили основу транспортного тоннажа США и союзников во второй половине Второй мировой войны и основу коммерческих флотов многих стран мира после ее окончания. Рекорд скорости постройки «Либерти» составил 4,5 дня от закладки до спуска на воду; оставив в стороне этот демонстративный рекорд, в 1944 г. средняя скорость постройки судна этого типа составляла 42 дня. Всего в 1941–1945 гг. было построено 2710 судов типа «Либерти» (в 1943 г. шесть из них были поставлены Советскому Союзу по программе ленд-лиза), два сохраняются до наших дней в виде плавучих музеев.

С оранжевыми «полярными коровами». – О том, что самолеты полярной авиации (в мирное время окрашивающиеся в оранжевый цвет) имели такое прозвище, писал даже сам М. Водопьянов.

Взрывным разложением аммотола или синала. – Впервые я узнал о синале из книги В. Демидова «Снаряды для фронта» (Л., 1985). Эта книга бережно хранится в нашей семье: в ней приводится рассказ о моем деде Н. А. Анисимове – сапере, участнике советско-финской войны, прошедшем Великую Отечественную с первого до последнего дня, а потом еще много лет участвовавшем в обезвреживании оставшихся с войны мин и снарядов.

Слово «синал» означало Si-N-Al: основой этой взрывчатки (также известной как «сплав П») являлись отходы алюминиевого производства. За разработку технологии производства синала группа сотрудников ленинградского Горного института была удостоена в 1942 г. Сталинской премии. Не уступающий тротилу синал стал основным видом взрывчатки, производившейся в Ленинграде.

Когда владивостокские крейсера ходили вокруг Японии… – При очевидно печальном для России результате Русско-японской войны 1904–1905 гг., действия отряда владивостокских крейсеров заслуживают многих похвал. Полагаю, что роман В. Пикуля «Крейсера» (первое издание в 1985 г.) оставил глубокий след в душе многих людей моего поколения. Вряд ли когда-то будет написано более живое художественное произведение, посвященное их операциям.

Быстроходные лайнеры, превосходящие в скорости любую подводную лодку, совершали свои переходы в одиночку. – Среди них были английские «королевы» («Квин Элизабет», 83 637 тонн водоизмещения, скорость 29,5 узла; и «Квин Мэри», 81 235 тонн водоизмещения, скорость 28,5 узла), «Аквитания» (44 786 тонн водоизмещения, скорость 24 узла), реквизированный французский «Иль де Франс» (43 450 тонн водоизмещения, скорость 23 узла), а также реквизированный голландский «Ниеу Амстердам» (36 287 тонн водоизмещения, скорость 20,5 узла). Вместе они обладали совершенно невообразимой логистической производительностью, перевозя многие сотни тысяч военнослужащих с огромной скоростью.

Лайнер «Квин Мэри» до сих пор сохраняется в Лос-Анджелесе в виде плавучего отеля и музея.

Когда гидросамолеты на воду садились и плавающих людей из пулеметов расстреливали на выбор. – Это описание данного эпизода я считаю абсолютно достоверным. Мой дед пережил Таллинский переход, и его рассказ я запомнил во всех подробностях. На борту штабного корабля КБФ «Вирония» (в некоторых источниках он также именуется плавбазой) из Таллина кроме бойцов и командиров 10-го стрелкового корпуса эвакуировали и большое число раненых, что позволило (очевидно, неправомерно) обозначить его огромными полотнищами с красными крестами. По рассказу деда, пикирующие бомбардировщики «целились прямо в красные кресты». Ju-88 (из состава 2.KG/77) добились минимум одного прямого попадания и нескольких близких разрывов.

Многих людей взрывами выбросило с палубы за борт. Отличный пловец, дед уже в воде избавился от личного оружия и планшетов с документами и через некоторое время был подобран катером, спасавшим людей. Катер был переполнен, но его командир узнал деда в лицо – всего несколько дней тому назад тот подарил ему трофейный пистолет. Благодаря этому деда взяли на борт и позже пересадили на другое судно. Через несколько часов тяжело поврежденная «Вирония» подорвалась на мине и затонула; подорвался и затонул и транспорт (названия дед не знал), на котором он шел теперь. Деду повезло найти спасательный круг, но к нему подплыл цепляющийся за обломок доски здоровенный матрос, сказавший: «Братишка, отдай круг мне!» Дед спросил: «А как же я?» – и матрос показал, что у него нет обеих ног: он был одним из многих эвакуируемых раненых, спасающихся после гибели кораблей и судов. Дед обменял спасательный круг на доску и поплыл прочь…

По его рассказу, экипажи севших на воду вражеских гидросамолетов целенаправленно выбирали среди плавающих погибающих людей старших командиров, с орденами на груди, которых втаскивали на борт – в плен. Прочих они в упор расстреливали из пулеметов. Стреляли и по нему, но дед глубоко нырял, и по нему промахивались. Гидросамолеты он счел финскими, а не немецкими: поскольку дед участвовал еще в Зимней войне, то возможно, что это верно. Постепенно обломки с цепляющимися за них людьми растаскивало в стороны ветром и течениями, разворачивающиеся сцены были ужасными. Погибающие люди хором пели «Интернационал»… За плавающее бревно цеплялось несколько человек, у них был один пистолет на всех. Передний отдавал пистолет заднему, тот стрелял ему в затылок и передавал пистолет дальше назад – и так до последнего человека на этом бревне…

Все это длилось много часов. В воде дед провел в общей сложности семь часов и был спасен базовым тральщиком. «Я думал, что тральщик – это маленький корабль, но этот показался мне просто огромным». От долгого пребывания в холодной воде дед так распух, что не мог двигаться. На борту тральщика он и прибыл в Кронштадт, и большой воды он боялся потом всю жизнь… И всю жизнь говорил: «Флот нас бросил»…

Ни одной причины сомневаться в правдивости рассказа деда у меня нет. Это был щепетильно честный и прямой человек, идеал боевого офицера того железного поколения. К немцам, кстати, дед всегда относился со спокойным уважением. Мнение одного весьма глубоко уважаемого мной специалиста по истории флота, написавшего мне (цитирую по памяти): «Я внимательно изучил все материалы той стороны по действиям авиации в ходе Таллинского перехода. Никаких упоминаний о расстреле спасающихся людей самолетами я не нашел, поэтому это неправда», мне не хочется даже комментировать. Я уверен, никаких свидетельств с «той стороны» об этом никогда и не найдется. Но это было.

В то же время врача нужно готовить восемь лет только до выпуска, когда он начнет хоть что-то соображать. – Традиционная американская система подготовки врачей включает четыре года обучения в колледже (причем любого профиля) и четыре года в медицинской школе, затем следует резидентура со специализацией и сертификацией после ее окончания. Чудовищная нагрузка в ходе обучения в медицинской школе приводит к огромному отсеву; все годы до окончания резидентуры молодые медики живут в непрерывном стрессе и в бедности; только после ее окончания они становятся востребованными и высокооплачиваемыми специалистами. Имея степень доктора медицины там и врача-лечебника (то есть не прошедшего специализацию врача) здесь, сразу после окончания медицинской школы и медицинского института соответственно, врачи малопригодны для самостоятельной лечебной работы. Они требуют еще несколько лет постдипломного обучения в весьма жестких контролируемых условиях. Никаких «ускоренных выпусков» в годы войны в медицинских школах США, разумеется, не было.

То, что медики на войне являются самыми дорогостоящими специалистами из всех, нам совершенно открыто объясняли в ходе обучения в медицинском институте. Интересно, что твердую поддержку этой точки зрения я неожиданно встретил в книгах блестящего писателя-фантаста Алексея Бессонова (псевдоним Алексея Ены).

Посольства были, разумеется, обложены сверху донизу… Но ничего не стоило узнать номер этого завода, тип и объем его продукции… – Такие рассуждения об особенностях работы разведки в России я встретил сразу в нескольких англоязычных источниках и счел заслуживающими внимания. Вместе с тем вплоть до конца 1950-х годов, когда начались активные полеты американских высотных самолетов-разведчиков U-2 над территорией Советского Союза, правительства и разведки всех стран находились в поразительном, практически полном неведении о реальных индустриальных возможностях Советского государства. Это неведение ненамного отличается от провального уровня точности их оценки абвером перед началом вторжения в Советский Союз в 1941 г., если для немцев стало неожиданностью существование у РККА современных средних танков, да и сама возможность развертывания в Советском Союзе массового производства всего спектра отличных образцов современной военной техники в условиях очевидно проигрываемой войны… Сокрытие в секретности факта достройки и ввода в строй нескольких крупных боевых кораблей (притом что это, как я уже признался выше, не было реально само по себе) не кажется мне на этом фоне таким уж абсолютно невозможным.

В конце концов, разведки западных держав вплоть до завершения войны и начала оккупации Японии понятия не имели о фактических характеристиках японских корабельных торпед (кислородных 610-мм торпед типа 93, широко известных как Long Lance («Длинное копье»), содержащих 490 кг (с 1943 г. модель 3 – уже 780 кг) взрывчатого вещества и с дальностью хода до 40 км) и линейных кораблей типа «Ямато» (полным водоизмещением свыше 72 тыс. тонн, с бронированием, достигающим 410 мм (главный броневой пояс) и 650 мм (лоб башен главного калибра), а главное – 460-мм орудиями главного калибра). По уровню закрытости Советский Союз той эпохи кажется мне вполне сравнимым с Японией.

Куда хуже была потеря значительной части 106-й пехотной дивизии. – Американская 106-я пехотная дивизия являлась последней по порядковому номеру, но не последней по дате формирования. В нашей реальности дивизия прибыла в Англию 17 ноября 1944 г., была переброшена во Францию 9 декабря, к 11 декабря заняла протяженный участок линии фронта, и уже 16 декабря попала под удар наступающих немецких частей (Арденнское наступление, широко известное как «Битва за Выступ»). Два из трех полков дивизии (422-й и 424-й пехотные) попали в окружение и уже 19 декабря 1944 г. сдались немцам (!!!). При всем моем уважении к сухопутным войскам США образца конца 1944 г., данный эпизод со всей очевидностью показывает результат встречи на поле боя новичков с ветеранами.

«Шерман», основной теперь танк фронта, считался хорошей машиной, по всем пунктам превосходящей русские танки. – Огромный перерыв в танкостроении привел к значительному отставанию американских конструкторов. Хотя массово производившийся американский средний танк М4 «Шерман» обладал некоторыми хорошими качествами (в первую очередь хвалили удобство для экипажа), он очевидно отставал от немецких и советских средних танков по совокупности своих боевых характеристик. Читателям рекомендуются книги Д. Ф. Лозы «Танкист на „иномарке“» (первое издание – М.: Яуза/Эксмо, 2005) и Б. Купера «Смертельные ловушки. Выживание американской бронетанковой дивизии во Второй мировой войне». (Я имел честь и удовольствие являться редактором издания этой книги на русском языке: М.: Эксмо, 2007. См. также исходное издание на английском языке – Belton Y. Cooper. Death Traps: The Survival of an American Armored Division in World War II, впервые издана в 1998 г. под редакцией Стефена Амброуза, упоминавшегося мной выше в предисловии к текущему изданию «Варианта „Бис“».)

Безлинзового прицела… Оптических прицелов на всех не хватало… – Диоптрические (ортоптические) прицелы являются разновидностью закрытых (апертурных) прицелов. Они более дешевы по сравнению с оптическими, так как не требуют дорогостоящих линз. В оптике Советский Союз очевидно отставал, это отставание сохраняется до сих пор.

С такой дистанции тяжелая винтовочная пуля пробивает человеческий череп насквозь. – Моя бабушка Маша успела окончить перед войной один курс медицинского института. Этого было слишком мало, чтобы ее оставили доучиваться. И когда началась блокада, она вслед за своей старшей сестрой пошла в саперы (где, собственно, и встретила моего деда). Но в семье уцелело несколько медицинских учебников конца 1930-х – начала 1940-х годов издания, в том числе учебник по судебной медицине, что даже странно, поскольку эту дисциплину изучают на старших курсах. В те годы оценке расчета дистанции выстрела по разным эффектам попадания в тело человека пуль разных типов придавали в судебной медицине очень большое значение; примеров в учебнике (с рисунками и фотографиями) было весьма много, и я с интересом их изучал.

Узел 6.0

«Королевских» и «обычных» «тигров». – К середине ноября 1944 г. было произведено около 300 танков Pz.Kpfw. VI Ausf. B Tiger II (Königstiger), широко известных как «Королевский тигр». Соответственно, некоторое их число действительно вполне могло участвовать в этом наступлении.

Подхлестываемого химией разлагающихся азотных соединений застилающего все вокруг порохового и тротилового дыма. – К слову, это правда. Летучие соединения азота весьма активны биологически.

Белобрысый латыш, в озверении полосующий огнем перебегающие в дыму фигуры. – Отсылка к еще одному стихотворению Павла Булушева – «Локтевое соседство».

Рыкарь. – В современных текстах это слово употребляется в значении «берсерк», но мне оно встречалось и до бурного развития жанра «славянского фэнтези», в том числе в белорусском языке, и я полагаю его не выдуманным, а аутентичным.

Как цуцики, потерявшие маму. – Выражение «замерз как цуцик» распространено чрезвычайно широко, при этом не все знают, что цуциком в диалектах южных регионов России, а также в украинском и молдавском языках называют щенка или вообще маленькую собачку.

Как старинные дублоны. – Это стихотворение Булушева (озаглавленное «Хочется романтики») довольно небольшое, и я приведу его целиком. Хочется отметить, какое оно особенно недоброе.

Как старинные дублоны,

Как старинные дукаты,

Тускло светятся патроны

В магазине автомата.

Но не призрачное злато

В наших дисках, в наших лентах.

Для всамделишной расплаты

Эта звонкая монета.

Мы готовы без заминки,

Раскошелив магазины,

Рассыпать горстьми ефимки,

Луидоры и цехины.

А как славно было б в книжку

Перенесть сейчас парнишку.

Чтобы в сказочном сюжете

Промотать монеты эти!

Только я не юнга-мальчик

С Билли Бонсова корвета.

Мальчик-с-пальчик – автоматчик

Из реального сюжета.

Ждут сигнала батальоны

Для рывка в траншею вражью.

Тускло светятся патроны…

Мы готовы

К абордажу.

В американской танковой дивизии имелось двести танков с небольшим, из них четверть – легкие. – Интересно отметить, что, согласно условной, но широко распространенной классификации, у США имелись всего две «тяжелые» бронетанковые дивизии – 2-я и 3-я. Остальные 14 (носившие нумерацию с 1-й по 20-ю) считались «легкими». Тяжелые бронетанковые дивизии включали четыре батальона средних танков и два батальона легких танков и насчитывали около 14 500 солдат и офицеров; легкие дивизии включали три батальона средних танков и три роты легких танков (за счет усиления мотопехоты) и насчитывали около 11 000 солдат и офицеров.

Русское слово «маскировка» было одним из немногих, вошедших в употребление в военном английском языке. – Абсолютная правда. Как в конце 1950-х годов весь мир начал использовать слово «спутник», так десятилетием раньше использовалось русское слово «маскировка» – в англоязычной военно-исторической литературе оно встречалось мне, написанное курсивом, не один и не два раза. Это однозначно является проявлением уважения к успехам, достигнутым нашим командованием в этом аспекте военного искусства.

Узел 6.1

В это время она была уже в двадцати двух километрах от советских кораблей… – То есть в 12 милях. Радиолокаторы были размечены в метровой шкале.

Пятнадцать торпедоносцев «Эвенджер»… Полторы эскадрильи снаряженных сейчас бомбами истребителей морской пехоты – 112-я и часть 123-й… – На ноябрь 1944 г. в состав 82-й авиагруппы (CVG-82) входили эскадрильи VF-82 («Боевые шуты», Fighting Fools); 37 истребителей «Грумман F6F Хеллкэт», VMF-112 и VMF-123 («Волчья стая» и «Восемь [бильярдных] шаров», Wolfpack и Eight Balls соответственно); по 18 истребителей «Чанс-Воут F4U Корсар», VB-82 («Бодающие бараны», The Battering Rams); 15 пикирующих бомбардировщиков «Кертисс SB2C Хеллдайвер» и VT-82 («Дипломаты дьявола», Devils Diplomats); 15 торпедоносцев «Грумман TBM Эвенджер» – всего 103 самолета.

А остальные, хотя и вновь сформированные, были хорошо подготовлены и в целом вполне способны на выполнение любых задач. – Читателям, полагающим, что подготовка американских летчиков всегда была просто идеальной и сопротивляться им было совершенно бесполезно (а таких комментариев я получал немало), очень рекомендую книгу Гарольда Буэлла «Неустрашимо пикирующие в ад» (Harold L. Buell. Dauntless Helldivers: A Dive-Bomber Pilot’s Epic Story of the Carrier Battles). (Разумеется, игра слов – от буквального перевода названия пикирующих бомбардировщиков «Кертисс SB2C Хеллдайвер»). Автор являлся участником всех важнейших авианосных сражений войны на Тихом океане, кроме сражения за Мидуэй. В своей книге он с большой горечью описал очевидное снижение уровня боевой подготовки американских морских летчиков к заключительному периоду войны.

История 82-й авиагруппы известна в подробностях: едва сформированная в сентябре 1944 г., она была совершенно «зеленой». Целых семь машин (три истребителя, три бомбардировщика и один торпедоносец) были потеряны по небоевым причинам в одной только второй половине октября 1944 г., в ходе тренировок. Все последующие месяцы боевых операций сопровождались для авиагруппы весьма тяжелыми потерями. Например, за 15–19 марта 1945 г. было потеряно 18 машин, в основном истребители, и это в условиях абсолютно подавляющего превосходства в силах.

Летавшая на новейших «хеллдайверах»… – Палубные пикирующие бомбардировщики (официально – разведчики-бомбардировщики) «Кертисс SB2C Хеллдайвер» однозначно являлись лучшими самолетами своего класса. Несмотря на массовость производства (свыше 7000 машин!), они почти целиком использовались флотом США, в том числе почти все (868 из 894) из построенных в Канаде (лишь 26 было поставлено в Великобританию). Крайне необычный случай, иллюстрирующий «ёмкость» огромного числа взлетных палуб в составе флота США к концу Второй мировой войны.

По неуклюжим пикирующим бомбардировщикам. – Неуклюжими американские палубные пикирующие бомбардировщики можно назвать только со зла. Уже «Дуглас SBD Даунтлесс» был весьма скоростным и маневренным самолетом, что, в частности, позволило использовать его в ранних сражениях авианосцев как эрзац-истребитель для обороны собственных авианосцев от самолетов противника (впрочем, безуспешно). «Кертисс SB2C Хеллдайвер» был еще более тяжеловооруженным и еще более скоростным – скорость 475 км/час на высоте 5090 м была вполне приличной для бомбардировщика даже в сравнении со многими истребителями середины войны.

Советские истребители новых типов однозначно превосходили даже «хеллдайверы» в скорости настолько, что могли выбирать удобную позицию для атаки, но это превосходство нивелировалось довольно умеренной мощью вооружения и очевидной слабостью конструкций советских машин. В результате ни «даунтлессы», ни тем более «хеллдайверы» однозначно не были бы для них легкой добычей даже в гипотетической ситуации «один на один».

Подстегиваемые приказами своих комэсков, летчики поспешно выходили из боя, освобождая небо. – Это однозначно было ошибкой. Зенитная артиллерия советских кораблей была несомненно слабой. Впрочем, к этому моменту это еще не было ясно, а истребителям нужна была передышка.

Нельзя заправлять, товарищ капитан. – Интересно, но 18 ноября 1944 г. Иван Кожедуб был все еще капитаном. Звание майора в нашей реальности было ему присвоено ровно на следующий за описываемым день – 19 ноября 1944 г.

Применяемую американцами аж 57-сантиметровую авиаторпеду… – Несмотря на устрашающий калибр (22,5 дюйма, то есть 571,5 мм), американская торпеда Mark 13 не обладала особо выдающимися характеристиками: дальность хода – 5750 м, скорость – 33,5 узла, заряд взрывчатого вещества – 272,1 кг. За счет увеличения калибра торпеды удалось сократить ее длину, что сделало удобным ее использование самолетами-торпедоносцами и торпедными катерами.

Окончательная сортировка проводилась… – Медицинская сортировка (триаж) – это сортировка пострадавших по приоритетности, основанная на оценке тяжести состояния. Медицинская сортировка имеет своей целью обеспечение своевременной помощи в оптимальном объеме максимально большому числу раненых или больных в экстренных условиях. Значение эффективной и безошибочной сортировки настолько велико, что на нее ставится самый опытный врач из всех.

Узел 6.2

Не распластывались по носу орлы, как на всех без исключения самолетах четвертой, не скалились морды львов и барсов (отличительные признаки машин Шипова из пятой и Покровского из третьей. – В то время, когда писалась эта книга, собирать сведения о том, как выглядели машины советских асов, мне приходилось буквально по крупицам. В наши дни довольно большой объем сведений систематизирован отечественным сайтом «Красные соколы» (главный редактор проекта – Александр Лукьянов); а в 2016 г. вышел прекрасный альбом Михаила Быкова «Самолеты советских асов. Боевая раскраска „сталинских соколов“» (М.: Яуза-каталог, 2016).

Покровского из третьей… – Владимир Покровский, в начале войны однополчанин Бориса Сафонова (лучшего советского летчика-истребителя начального периода войны) по 72‐му САП ВВС ВМФ, позже командир звена 2-го гвардейского Краснознаменного истребительного авиационного полка имени Б. Ф. Сафонова ВВС Северного флота, в который был преобразован 72-й САП. Всего за войну сбил 10–13 вражеских самолетов лично и 4–12 в группе, все воздушные победы одержал к лету 1943 г., после чего перешел на инструкторскую работу.

То, что слева, куда он обернулся, забыв первейшее правило… – Тот факт, что при прочих равных условиях человек обычно оборачивается через левое плечо, широко известен. Мне неоднократно встречались упоминания о том, что при атаке сзади или сзади-сверху на ничего не подозревающего противника летчики старались подходить к нему именно сзади-справа.

Узел 6.3

Две машины иссекло в клочья близкими разрывами еще задолго до выхода в точку начала пикирования. – Помимо собственно числа стволов зенитной артиллерии и отличной системы управления огнем у зенитчиков американских кораблей был козырь, секрет которого охранялся со всей возможной тщательностью, – радиолокационные взрыватели (радиовзрыватели). Запущенные в серийное производство в конце 1942 г., несмотря на значительное число отказов (от 1/4 до 1/3), они радикально, на два порядка, повысили эффективность зенитного огня. Следует упомянуть, что снаряды с радиовзрывателями использовались вместе/вперемешку со снарядами с обычными взрывателями, причем почти до самого конца войны их разрешалось использовать исключительно при стрельбе над морем – это сводило к минимуму шанс попадания снаряда с несработавшим взрывателем во вражеские руки.

Остатки большой мясорубки для японского флота. – В ходе сражения за Лейте в конце октября 1944 г. Японский императорский флот практически полностью потерял боевую мощь и в дальнейшем не мог проводить серьезные боевые операции.

В день Ютландского боя в гаванях было совсем пусто. – Это, разумеется, не совсем так, но участие в сражении 31 мая – 1 июня 1916 г. 28 английских линейных кораблей и 7 линейных крейсеров (не считая многочисленных кораблей других классов) однозначно не имеет аналогов в истории.

Узел 6.4

Сиротин. – Капитан Вячеслав Сиротин – помощник командира 17-го ИАП по воздушно-стрелковой службе. Всего за войну сбил, по разным оценкам, от 15 до 21 вражеских самолетов лично, из них минимум пять к середине июля 1944 г.

Глинкин. – Гвардии старший лейтенант Сергей Глинкин – заместитель командира эскадрильи 5-го ГИАП. Всего за войну сбил 30 вражеских самолетов лично (в том числе 1 тараном) и 1 в группе, из них 23 лично и 1 в группе к середине июля 1944 г.

Амет-Хан Султан. – В этом месте хочу отметить, что хотя формально Амет – это имя, Султан – имя отца, а Амет-Хан (или Амет-хан, а то и вообще Аметхан по некоторым документам) – фамилия, крымские татары традиционно не разделяют имя на «имя, отчество и фамилию».

Страшно? – Потом страшно… Когда один… – Явный намек на прохождение проверки после возвращения сбитого летчика из-за линии фронта.

Тонул на канонерке, расстрелянной пикировщиками у Лавенсаари. – Краснознаменный Балтийский флот потерял в годы войны шесть канонерских лодок, из них три от действий авиации противника. Канонерская лодка «Кама» была потоплена 22 июня 1943 г. немецкими пикирующими бомбардировщиками Ju-87D на рейде Лавенсаари, с тяжелыми потерями в экипаже. Позже была поднята и вновь введена в строй.

Узел 7.0

Семнадцатиузловым ходом линейный крейсер шел всю ночь. – Это были первые слова, которые я написал в тексте, много лет спустя превратившемся в «Вариант „Бис“».

Большинство уцелевших к сорок четвертому году современных британских линейных кораблей и старый линейный крейсер «Ринаун» превосходили его в вооружении, ненамного уступая в скорости. – Можно по-разному относиться к «табличным данным», показывающим, что максимальная скорость английских линейных кораблей типа «Кинг Джордж V» составляла 28,5 узла – против 32–33 у «Кронштадта». У «Шарнхорста» она была 31 узел, но уйти от «Дюк оф Йорк» он не смог, «Кронштадт» же был бронирован радикально слабее, чем «Шарнхорст».

А вот с «Ринауном» дело обстоит ровно противоположным образом. В уникальной, крайне необычной по своему построению книге Брюса Тейлора «Линейный крейсер „Худ“. Иллюстрированная биография 1916–1941» (Bruce Taylor. The Battlecruiser HMS Hood. An Illustrated Biography 1916–1941) приводятся оказавшиеся для меня совершенно неожиданными свидетельства о том, в каком ужасном техническом состоянии находилась «гордость нации» и «гордость Королевского флота» – линейный крейсер «Худ» (который был моложе «Ринауна» на два года). Высокий уровень коррозии металла заставлял непрерывно проводить покраску, что не очень помогало, но добавляло впечатляющий вес («несколько фунтов на квадратный фут») и однозначно увеличивало пожароопасность. Вместе с весом дополнительного оборудования, зенитного вооружения, боеприпасов, расширенного в военное время штата экипажа это увеличило осадку линейного крейсера на полный фут, что снизило мореходные качества и живучесть. А повышенная заливаемость в свежую погоду дополнительно усиливала коррозию…

Водонепроницаемость проржавевших переборок была неудовлетворительной, цистерны для топлива и пресной воды уже не являлись герметичными, и попадание в них соленой воды было обычной проблемой. В целом главные механизмы и артиллерия находились в плачевном (автор употребил слово «отчаянном») состоянии: собственно, из-за коррозии погон башни главного калибра Y (кормовой) был заклинен; в двух башнях из четырех гидравлика действовала с серьезными сбоями; скорость хода не превышала 27 узлов. В целом фактическая боевая ценность 25-летнего корабля очень сильно отличалась от «табличной», и только проведенные в 1940 г. и затем в 1941 г. текущие ремонты позволили справиться с частью проблем.

Еще раз: линейный крейсер «Ринаун» был старше «Худа» на два года и прожил столь же насыщенную жизнь; можно ожидать, что к 1944 г. его фактическое техническое состояние также было далеко не блестящим.

И тут же влепил назад локтем. Это у них шутка такая была, среди своих, – всегда быть готовым к удару. – Это у нас такая шутка была в училище, как ни странно. К этому мне сейчас вспоминается, что знаменитый американский иллюзионист Гарри Гудини (настоящее имя Эрик Вайс, 1874–1926) погиб именно в результате подобной шутки.

Транспорт из «капельных перевозок». – «Капельные перевозки», или «капельные рейсы», – это переходы одиночных судов вне состава конвоев, без эскорта.

Вооруженных бомбами машин двух типов. – Интересно, что собственно бомбовая нагрузка «Хеллдайвера» была такой же, как и у палубных истребителей «Хеллкэт» и «Корсар», однозначно более устойчивых в воздушном бою. Разница заключалась, разумеется, в принципиально большей дальности действия с бомбовой нагрузкой и наличии прицелов, позволяющих «Хеллдайверу» не просто сбрасывать бомбы (при ударах по береговым целям), а бомбить с пикирования такую труднейшую цель, как корабли.

Кинк приказал эскадренным миноносцам атаковать русского и связать его боем. – В мировой истории имеется два примера подобной тактической ситуации.

8 июня 1940 г. – перехват германскими линейными кораблями «Шарнхорст» и «Гнейзенау» в 300 милях к западу от Тромсё уходящего из Норвегии английского авианосца «Глориес» с эскортом из двух эскадренных миноносцев «Акаста» и «Ардент». Несмотря на явную опасность операций в этом районе, наблюдение за обстановкой велось плохо, котлы не были подготовлены к даче полного хода, воздушная разведка не велась вовсе. После обнаружения противника подготовить к вылету и поднять в воздух имеющиеся ударные самолеты (пять торпедоносцев «Свордфиш») не успели. Эсминцы оказали германским линкорам отчаянное сопротивление, при этом «Акаста» сумел добиться одного торпедного попадания в «Шарнхорст». Однако все три английских корабля были последовательно потоплены артиллерийским огнем. Погибло 1519 английских моряков и летчиков («Глориес» эвакуировал из Норвегии сухопутные «харрикейны», которые, однако, с успехом проводили взлетно-посадочные операции с палубы); спаслось всего 46 человек.

25 октября 1944 г. – атака японского соединения (остатки Второго флота в составе 4 линейных кораблей, 5 тяжелых и 2 легких крейсеров и 11 эсминцев) у острова Самар на американскую оперативную группу 77.4 (точнее, только на входящую в ее состав оперативную единицу 77.4.3, известную как «Таффи-3», в составе 6 эскортных авианосцев, 3 эскадренных миноносцев и 4 эскортных миноносцев). Произошедший бой был поразительным по своим результатам. Его ход подробно описан в десятках книг. Наиболее интересным описанием я считаю книгу Джеймса Хорнфишера «Бой насмерть, принятый моряками с жестянок» (James D. Hornfischer. The Last Stand of the Tin Can Sailors).

Вкратце: потопив артогнем один эскортный авианосец, два эскадренных миноносца и один эскортный миноносец, японское соединение прекратило погоню и отошло. Это позволило ему выйти из-под удара американских флотских авианосцев, но лишило японский флот шанса окупить свои потери уничтожением 18 эскортных авианосцев (пусть без авиагрупп, большая часть которых могла перелететь на уже захваченный армией береговой аэродром) и их эскорта. По моему мнению, даже полное уничтожение японских кораблей подходящими американскими силами (флотскими авианосцами и быстроходными линейными кораблями) после этой их победы было бы для японцев более выгодным итогом, чем отход после буквально номинального успеха и полная пассивность потом, вплоть до самого конца войны.

Причем интересно отметить, что, действительно, именно самоубийственная, невероятная атака немногих эскадренных и эскортных миноносцев стала одним из ключевых факторов, принесших американцам победу в неравном бою 25 октября 1944 г. Однако она была довольно посредственно поддержана остальными кораблями того же «Таффи-3» и вообще не поддержана остальными, которые были совсем рядом. В отношении первого из этих обстоятельств комментариев в книге нет, в отношении второго очень коротко отмечено, что командир «Таффи-2» решил, что его три эскадренных и пять эскортных миноносцев пригодятся ему, чтобы отбивать атаку уже на его собственные авианосцы, когда у японцев дойдет до них очередь.

Они уже вошли в пределы досягаемости универсального калибра. – Здесь имеются в виду 100-мм пушки Б-54 в башенных установках МЗ-16 (на «Советском Союзе» – МЗ-14). В литературе встречаются расхождения относительно того, считались ли и те и другие универсальными или зенитными дальнего боя. Советским конструкторам однозначно удалось создать отличное оружие: скорострельное, дальнобойное, с высокой начальной скоростью снаряда и хорошей живучестью ствола. Но, к сожалению, 15,8-килограммовые снаряды 100-мм пушек были слишком легкими для поражения эсминцев и легких крейсеров и едва адекватными для поражения современных самолетов осколками.

Впрочем, главный недостаток зенитной батареи новых советских кораблей заключался в малоэффективной системе управления огнем, отсутствии радиолокационных взрывателей для зенитных снарядов, неудачных углах обстрела (ограниченных массивной носовой надстройкой) и, главное, просто малом числе таких установок. На «Кронштадте» их было всего четыре; соответственно, на борт могли вести огонь всего четыре 100-мм ствола – столько же, сколько у безнадежно устаревшего «Красного Кавказа».

К сожалению, довести отечественные 130-мм пушки Б-13 до статуса универсальных не удалось, хотя решение этой задачи дало бы возможность отказаться от двух средних калибров: 152‐мм противоминного и 100-мм зенитного. Следует отметить, что Б-13 могла вести огонь по самолетам дистанционными (зенитными) гранатами образца 1928 года, с механической трубкой ВМ-16, причем иногда довольно эффективно, но это не делало ее универсальной пушкой. В конце концов, 460-мм орудия главного калибра линейных кораблей типа «Ямато» также могли вести огонь по самолетам.

Эсминец опознан как принадлежащий к типу «Флетчер»… «Флетчер» был опасен мощным торпедным вооружением, и два его пятитрубных торпедных аппарата могли при веерной стрельбе перекрыть очень широкий угол. – Эскадренные миноносцы типа «Флетчер» массово строились в США в 1941–1945 гг. и вступали в строй начиная с июня 1942 г.; всего было построено 175 единиц (и заказ на еще 13 отменен), что ярко свидетельствует об индустриальной мощи и финансовых возможностях США в годы войны.

Однако интересный факт: из всего этого огромного числа всего один корабль служил в Атлантике – это был «Каппс» (USS Capps, DD-550), в течение всего лишь сентября-декабря 1943 г.; служба всех остальных проходила исключительно на Тихом океане. Соответственно, опознание было неверным. Впрочем, многие другие типы американских эскадренных миноносцев также несли вовсе не слабое артиллерийское и торпедное вооружение и представляли весьма серьезную угрозу для «Кронштадта».

«Флетчеры» еще много лет после окончания Второй мировой войны служили во флотах разных стран. Четыре эскадренных миноносца типа «Флетчер» сохраняются в виде музеев до сих пор: из них три – в США, один – в Греции.

46-узловая скорость корабельных торпед… – Американские корабельные торпеды Mark 15 mod 3 калибра 21 дюйм (533 мм) обладали средними, но вполне приличными характеристиками: максимальная дальность хода – 13 500 м на скорости 26,5 узла; 8100 м – на скорости 33,5 узла, или 4100–5500 м – на скорости 45 узлов; заряд взрывчатого вещества – 363–375 кг.

Оставляющую за собой мгновенно вспухающую цепочку пузырей. – Как и все корабельные торпеды того времени, кроме японских, американская парогазовая торпеда Mark 15 работала на сжатом воздухе и оставляла за собой демаскирующий след.

Заряды использовались пониженно-боевые. – То есть 16,5 кг пороха вместо 24 кг.

Либо канадским… – Королевский канадский флот имел два легких крейсера. «Уганда» был передан из состава Королевского флота в октябре 1944 г., однако в описанное время находился в Великобритании, где проходил оснащение для действий в тропических широтах, с целью его использования на тихоокеанском театре военных действий, куда крейсер и отбыл в январе 1945 г. «Онтарио» был официально передан из состава Королевского флота раньше – в июле 1944 г., однако он еще не был достроен и вошел в строй только в мае 1945 г.

И никакие 33 узла по справочнику… По правде говоря, больше 31 узла «Беннигтон» никогда и не давал. – Официально скорость авианосцев типа «Эссекс» составляла 33 узла, однако мне неоднократно встречались комментарии о том, что в реальности она была заметно ниже. Впрочем, это совершенно обычная ситуация.

Восьмидюймовки «Саратоги» в ее лучшие годы. – 203-мм орудия (4 двухорудийные башни) были сняты с авианосцев «Лексингтон» и «Саратога» в ходе модернизаций в начале 1942 г. Сама концепция вооружения авианосцев крупнокалиберными пушками (которой также последовали японцы на авианосцах типа «Акаги» и «Кага» и немцы на недостроенных авианосцах типа «Граф Цеппелин») была однозначно ошибочной. Отбиться от крейсеров и эсминцев противника в морском бою у авианосцев не было никаких шансов, а мощное артиллерийское вооружение, боеприпасы, приборы управления огнем, расчеты пушек… – затраченное на все это водоизмещение однозначно можно было использовать с гораздо большей пользой.

Им нужно было только немного времени, чтобы поднять вверх последние пикировщики, чтобы зафиксировать носовой подъемник в поднятом положении, чтобы выпустить пикировщики в воздух, чтобы поднять на палубу уцелевшую четверку торпедоносцев, к которым уже подвешивали торпеды, дабы и их выпустить в воздух, усилив удар пикировщиков. Только время! – Совершенно очевидная аналогия с поражением адмирала Нагумо в сражении за Мидуэй. Гонка за временем, нехватка минут и трагические последствия опоздания во всех подробностях описаны в книге Уолтера Лорда «Невероятная победа» (издавалась в переводе на русский язык: СПб.: Комкон, 1993), которая считается устаревшей, но однозначно содержит много интересных деталей.

Теперь для того, чтобы поднять самолеты в воздух, необходимо было спрямить крен. – Крен в несколько градусов кажется небольшим, однако он радикально затрудняет использование механизмов и оружия, снижает маневренность корабля. Особенно важен крен именно для авианосцев.

Результативность огня «Саванны» была куда выше… Дистанция все уменьшалась… – Огневая производительность американских легких крейсеров типа «Бруклин» была просто чудовищной: 120–150 снарядов в минуту. Крейсера несли размещенные в пяти трехорудийных башнях пятнадцать 152-мм орудий с обеспечивающим высокую скорострельность продольно-скользящим затвором и высокопроизводительной системой подачи боеприпасов. Даже отстраненное описание участия «бруклинов» в морских боях производит весьма сильное впечатление; в американском флоте они завоевали весьма образное прозвище «шестидюймовые пулеметы». Однако на больших дистанциях сказывалась довольно посредственная баллистика 47-калиберных орудий (даже на давно устаревших крейсерах типа «Омаха» стояли 53-калиберные), дававших весьма большое рассеивание, что также затрудняло пристрелку, и результативность огня «бруклинов» резко снижалась. Впрочем, в любом случае это были одни из лучших «больших легких крейсеров» Второй мировой войны.

Быстрый выход на выгодную для себя среднюю дистанцию имел для «Бруклина» очевидный смысл – разумеется, с лихвой нивелировавшийся смертельным риском вообще ведения боя с линейным кораблем.

Справочник составов флотов за 1943/44 год… Перелистнув страницу, как обычно украшенную в углу карикатурой. – Мне приходилось держать в руках оригиналы этих справочников, очень запомнились весьма забавные карикатуры, которыми они были украшены. Лучшая из них выглядела так: американский командир с выпученными в ужасе глазами и стоящими дыбом волосами указывает на приближающийся линейный корабль с характерной пагодообразной надстройкой, а молодой офицер в панике листает справочник, пытаясь найти силуэт этого корабля для опознания.

Впрочем, собственно, в содержании этих справочников полно настоящей ерунды и проявлений фантазии составителей. Но дело обстоит так же даже для знаменитого, классического «Джейна» – Jane’s Fighting Ships; этот справочник издается с 1898 г.; в петербургских библиотеках я брал экземпляры, относящиеся даже к периоду Русско-японской войны.

То рикошетящем от поясной брони, то проламывающем ее. – Броневой пояс легких крейсеров типа «Омаха» (проект 1918 г.) составлял 3 дюйма (76 мм), что было вполне прилично даже для Второй мировой войны. К примеру, броневой пояс первых советских легких крейсеров современной постройки (типа «Киров», проект 26, датированный 1935 г.) составлял 50 мм.

Всем казалось, что времена «Дорсетшира» давно миновали. – Отсылка к тому, что в бою 27 мая 1941 г. английский тяжелый крейсер «Дорсетшир» добивал немецкий линейный корабль «Бисмарк» торпедами.

Значительный дифферент на корму в сочетании с креном на правый борт вызывал очень большие опасения в отношении потери остойчивости – корабль мог перевернуться еще до исчерпания заложенных в проекте ее запасов. – Как ни странно, книгу Н. П. Муру «Обеспечение непотопляемости корабля» (М.: Военное издательство Министерства обороны СССР, 1965) я в годы написания «Варианта „Бис“» неоднократно читал с искренним удовольствием. Имя Николая Муру знакомо каждому моряку, а в 2015 г. в состав Черноморского флота вошло спасательное буксирное судно «Профессор Николай Муру».

Капитан Сайкс. – Звание капитана во флоте США и Королевском флоте (а также Королевском канадском, Королевском австралийском и Королевском новозеландском) соответствует нашему капитану 1-го ранга. Да, мне отлично известно, что в данном контексте правильно было бы говорить не «капитан», а «кэптен» (ведь в тексте книги спокойно употребляются звания «энсин», «лейтенант-коммандер», «обер-лейтенант цур зее» и т. д.), но как-то слово «кэптен» выглядит не совсем правильно. Я же не пишу «леутенант» или «лефтенант». Поэтому давайте считать, что во всех соответствующих эпизодах пишется «капитан», но подразумевается «кэптен».

Доступные сведения о капитане (позже контр-адмирале) Джеймсе Б. Сайксе весьма скупы – мне не удалось найти никаких данных о его службе до высокого назначения командиром авианосца «Беннингтон», но сразу же после войны он командовал полигоном военно-морской авиации Чайна Лэйк в Калифорнии. Сложно сказать, было это высокой честью для заслуженного офицера на фоне массового сокращения флота или позором для командира авианосца, не слишком хорошо справившегося со своими обязанностями. Еще раз: потери авиагруппы «Беннингтона» в ходе боевых действий нередко были чрезвычайно тяжелыми (см. справочник Дугласа Кэмпбелла: Douglas E. Campbell, Volume I: U.S. Navy, U.S. Marine Corps and U.S. Coast Guard Aircraft Lost During World War II – Listed by Ship Attached).

Узел 7.1

Он ни разу не болел на войне, как и все остальные, кого он знал. – На самом деле мнение о том, что «на войне не болеют», является широко распространенным заблуждением. Во многих мемуарах рядовых солдат есть свидетельства типа: «Мы непрерывно были простужены».

Старина Вернадский был, пожалуй, более прав, чем сам предполагал. Доминанта! – Владимир Иванович Вернадский (1863–1945) – выдающийся отечественный мыслитель и ученый-энциклопедист. Однако не очень образованный офицер путает его с другим выдающимся отечественным ученым того времени – Алексеем Алексеевичем Ухтомским (1875–1942), наиболее известным как создатель теории доминанты, обосновывающей некоторые аспекты поведения и психической деятельности человека.

Полнокровный полк гвардейских минометов. – Полк гвардейских минометов М-13 выпускал в залпе 576 реактивных снарядов, несших по 4,9 кг взрывчатого вещества каждый. Этого недостаточно для достижения описанного эффекта, значит, гораздо более вероятно нанесение удара отдельной тяжелой бригадой гвардейских минометов М-31 (с установками БМ-31-12), способной выпустить в залпе 432 реактивных снаряда, несших по 28,9 кг взрывчатого вещества каждый.

«Наши гнали татар сорок верст…» – Это слова из стихотворения Юрия Вронского «Куликово поле», на самом деле написанного несколькими десятилетиями позже. Впрочем, они основаны на известной строке соответствующей летописи.

Сколько экипаж в «стюарте»? – Экипаж американского легкого танка М3 «Стюарт» составлял четыре человека; он был вооружен 37-мм пушкой и пятью пулеметами. Для стандартов Восточного фронта танк был неадекватен уже к 1943 г., а к 1944-му окончательно устарел.

И «вата» наступает, когда ее совсем не ждешь. – Слово «вата» было отечественным сленговым выражением еще в годы Первой мировой войны и означало «конец», «гибель».

Узел 7.2

Относительно большой боевой опыт командира и сплаванный экипаж. – Подводная лодка U-262 участвовала в боевых действиях с 1 октября 1942 г., что однозначно указывало на высокие качества командиров и экипажа лодки. Однако для десяти боевых походов (в реальности десятый завершился 5 ноября и оказался для лодки последним) достигнутые результаты были весьма скромными: 3 потопленных торпедами судна (общим тоннажем 13,9 тыс. тонн) и норвежский корвет «Монтбретия» (925 тонн), а также 3 сбитых самолета (!). Соответственно, описанная ниже эффективность 11-го похода U-262 является полностью фантастичной и иллюстрирует скорее «неадекватность заявок» на число побед, присущую многим немецким подводникам, которым начиная с середины войны пришлось крайне тяжело.

Для 25-летнего командира лодки обер-лейтенанта цур зее (соответствует званию старшего лейтенанта флота) Хельмута Вейдувильта данный (вымышленный) боевой поход был бы четвертым, что свидетельствует о приличном опыте, но ни единой цели он до сих пор поразить не сумел.

«Бискайский крест». – Такое прозвище получил детектор излучения радиолокационных станций (РЛС), позволявший подводным лодкам заблаговременно погружаться до подлета оснащенных радарами противолодочных самолетов противника.

Восьмым тяжелым крейсером лайми, потопленным в этой войне, и первым на счету кригсмарине. – Это действительно так. К концу 1944 г. Британия потеряла семь тяжелых крейсеров: «Эффингем» выскочил на камни и был добит торпедами английского эсминца (1940); «Сассекс» был потоплен в гавани бомбардировщиками люфтваффе (1940), но поднят и введен в строй в 1942 г.; «Йорк» был тяжело поврежден итальянским торпедным катером и добит бомбардировщиками люфтваффе (1941); «Эксетер» тяжело поврежден артогнем японских тяжелых крейсеров и добит торпедами японского эсминца (1942); «Корнуолл» и «Дорсетшир» потоплены японскими палубными пикирующими бомбардировщиками (1942); «Канберра» тяжело поврежден артогнем японских тяжелых крейсеров и добит торпедами американского эсминца (1942).

«Белфаст». – Этот заслуженный крейсер по сей день сохраняется в виде корабля-музея, находясь на вечной стоянке прямо посреди Лондона.

Три линкора типа «Кинг Джордж V», с флагом командующего флотом на «Дюк оф Йорк», составляли сильнейшую с начала войны эскадру. – Действительно, полноценных эскадренных сражений во Вторую мировую войну было крайне мало. Рекордным по объему задействованных сил для Королевского флота был бой у Калабрии 9 июля 1940 г., где силы сторон были следующие: английские три устаревших линкора, один авианосец, пять легких крейсеров и 16 эсминцев против итальянских двух устаревших линкоров, шести тяжелых крейсеров, восьми легких крейсеров и 16 эсминцев. Бой закончился безрезультатно; по несколько кораблей с каждой стороны получили повреждения, в том числе итальянский линкор «Джулио Чезаре».

Атаковать их с большой дистанции силами двух авианосцев. – Авиагруппы этих авианосцев на данный момент имели следующий состав.

«Индефатигебл» – 820-я эскадрилья: 20 торпедоносцев «Грумман TBF Эвенджер»; 887-я и 894-я эскадрильи: 40 истребителей «Супермарин Сифайр III»; 1770-я эскадрилья: 9 истребителей «Фэйри Файрфлай I».

«Формидебл» – 848-я эскадрилья: 15 торпедоносцев «Грумман TBF Эвенджер»; 1841-я эскадрилья: 28 истребителей «Чанс-Воут F4U Корсар IV».

Итого 35 торпедоносцев и 77 истребителей.

Как погиб «Эдинбург»… который русские эсминцы оставили прямо перед атакой германских кораблей. – Это действительно так: советские эсминцы «Гремящий» и «Сокрушительный» оставили поврежденный «Эдинбург» утром 1 мая 1942 г. за несколько часов до начала боя и вернулись на свою базу. В результате три германских эсминца добили крейсер, хотя и ценой потери флагманского эсминца группы.

Причина отхода советских эсминцев была весьма банальной: заканчивалось топливо; дальность плавания у них была совершенно неудовлетворительной. Однако это не повлияло на резкое охлаждение отношений между союзниками, сопровождавшееся совершенно необоснованными обвинениями: с той стороны – «бросили союзников и ушли, чтобы отпраздновать свое Первое мая», с нашей – «получив легкие повреждения, поспешили затопить крейсер с грузом советского золота».

Второй после «Глориеса» в 1940 году случай потопления авианосца артогнем надводного корабля… Говорят, что что-то нехорошее было у американцев в ходе только что блистательно завершившейся титанической битвы за обладание Филиппинами, но никакой достоверной информации по этому поводу не имелось. – На самом деле это был бы третий случай: буквально месяцем ранее, 25 октября 1944 г., в ходе боя у острова Самар (см. примечание выше) американский эскортный авианосец «Гамбиер Бэй» был потоплен артогнем линейного корабля «Ямато». Однако подробности боя (как и во многих других случаях) сохранялись американским командованием в строгом секрете.

Занятая американскими войсками Исландия. – 10 мая 1940 г. британский морской десант высадился в нейтральной Исландии и быстро установил полный контроль над страной. Целью операции «Вилка» являлось предотвращение возможной высадки в Исландии немецких войск, а также недопущение использования территории острова экипажами их подводных лодок. Правительство Исландии выразило категорический протест против оккупации, но позже было вынуждено начать сотрудничество. В Исландии была создана английская военно-морская база. В июне 1941 г. британский вооруженный контингент в Исландии был заменен на американский, при этом президент США Рузвельт провозгласил Исландию «охраняемой Соединенными Штатами», а правительство Исландии под давлением было вынуждено подписать договор о военном сотрудничестве с США. Американский вооруженный контингент находился на острове вплоть до 2006 г., охраняя Исландию сначала от нацистской Германии, а затем от коммунистического Советского Союза.

Нарушивший правила войны на море ставил себя вне закона. – Никакие «правила войны на море» к 1944 г. уже никем не соблюдались: все воюющие стороны неоднократно совершали действия, являющиеся очевидными военными преступлениями. Но победившей стороне это считалось простительным, пока союзная коалиция не раскололась на два лагеря; теперь же совершенные военные преступления считаются простительными только для западных стран.

«Другие люди поступают плохо потому, что они плохие, а я – потому, что так неудачно сложились обстоятельства». – Курс психологии в медицинских институтах читают откровенно слабо. Однако сама эта наука довольно интересна, и студенты узнают из нее немало нового и полезного.

Узел 7.3

И за такой короткий световой день… – Восход солнца в этот день на этой широте происходил в 10:56, заход в 14:11.

Прорыва германских линкоров через Ла-Манш в феврале сорок второго… – Имеется в виду, разумеется, операция «Цербер»: прорыв 11 февраля 1942 г. немецких линейных кораблей «Шарнхорст», «Гнейзенау» и тяжелого крейсера «Принц Ойген» через Ла-Манш, из Бреста в Вильгельмсхафен. Операция была тщательно подготовлена и обеспечена (сильный эскорт – 6 эсминцев, 14 миноносцев и 28 торпедных катеров, мощное истребительное прикрытие, постановка помех и меры дезинформации). И хотя прорыв прошел не полностью гладко (оба линкора подорвались на минах, причем «Шарнхорст» дважды; несколько кораблей эскорта получили повреждения), он оказался успешным, несмотря на противодействие английской авиации, береговой артиллерии и эскадренных миноносцев.

Произошедшее стало сильным ударом по самолюбию англичан, по праву считающих Ла-Манш своим собственным проливом. В Палате общин состоялось разбирательство, а «Таймс», в частности, написала: «Ничего более оскорбительного для гордости морской державы не происходило в наших отечественных водах с XVII века».

Бонэм-Картер. – Адмирал сэр Стюарт Бонэм-Картер (1889–1972) являлся одной из интереснейших фигур в британском Королевском флоте Второй мировой войны. Начав службу во флоте с 15 лет и блестяще проявив себя на командных должностях в годы Первой мировой войны, к 1939 г. он был произведен в чин контр-адмирала; начало войны встретил в должности секретаря первого морского лорда, в 1940–1941 гг. командовал 3-й эскадрой линкоров, в 1942 г. – 18-й эскадрой крейсеров. Но к этому времени его удача закончилась: в течение двух недель в мае 1942 г. он потерял два крейсера подряд, «Эдинбург» и «Тринидад», и, хотя был произведен в вице-адмиралы, до конца войны занимал малозначимые должности. Впрочем, назначение его командиром соединения тихоходных линкоров вовсе не являлось невероятным.

Силуэт «Кинг Джорджа» уникален, спутать его с чем-то… – Разве что с «Лондоном». – Английский тяжелый крейсер «Лондон» стал единственным крейсером из всех серии «Каунти» («Графство»), прошедшим в предвоенное время (1939 г.) серьезную модернизацию. Она радикально изменила его облик, действительно сделав силуэт «Лондона» сходным с силуэтом новых английских линейных кораблей.

Генерала армии Баграмяна, оказавшегося первым из командующих фронтами… – Соответственно, успеха добился 1-й Прибалтийский фронт.

Отстающая на несколько часовых поясов Европа. – Система часовых поясов развивалась еще с конца XIX века и была практически полностью сформирована к 1922–1924 гг.

В зоне досягаемости «крепостей» у русских не имелось никакой значимой индустрии. – Собственно, именно этот фактор лег в основу немецкой концепции так называемого «уралбомбера» – проектов Do-90, Ju-90 и продвинувшегося дальше всех He-177. Но даже его довести так и не удалось.

В настоящее время общепринятым считается восприятие американской и английской стратегической авиации как некоей всесокрушающей силы, настигающей любого врага в его логове. Почти полностью уничтоженная городская инфраструктура Японии, многие десятки сожженных германских городов и «лунный пейзаж» после «рейдов тысячников» это подтверждают. Однако, например, до Берлина «летающие крепости» впервые дотянулись только 4 марта 1944 г., когда по немецкой столице впервые отбомбились 29 четырехмоторных В-17 из состава американских 95-й и 100-й бомбардировочных групп 3-й воздушной дивизии 8-й воздушной армии. Основной результат был достигнут стратегической авиацией и в Европе, и в Азии лишь на завершающем этапе войны – с лета 1944 г.

В нашей реальности к ноябрю 1944 г. силы люфтваффе еще не были исчерпаны до конца, и соотношение «достигнутый результат – понесенные потери» было для командования стратегической авиации союзников совершенно не идеальным.

Невиданных еще летчиками «мародеров», чья живучесть и скорость стоила им немало крови. – Американский бомбардировщик «Мартин В-26 Мародер» однозначно являлся одним из лучших средних бомбардировщиков войны, хотя далеко не самым массовым. Всего было построено 5288 В-26, из которых часть была поставлена в Королевские ВВС, Королевские южноафриканские ВВС и ВВС «Сражающейся Франции». Для сравнения: гораздо более посредственных В-25 было построено 9890 или (по другим данным) 9984 штуки.

Интересно, что ранние этапы применения В-26 оставили о нем самые дурные впечатления: число аварий и боевые потери этого типа бомбардировщика являлись совершенно неприемлемыми. Это привело к присвоению В-26 многочисленных оскорбительных прозвищ типа «Вдоводел», «Летающий гроб», «Летающая проститутка» и т. д. Однако к середине войны мнение о В-26 радикально изменилось (что, кстати, напоминает ситуацию с палубным пикирующим бомбардировщиком «Кертисс SBC Хеллдайвер»). Помимо улучшения технических характеристик самолета, важнейшую роль сыграла отработка тактики его боевого применения, позволившая резко сократить потери и повысить эффективность. Весьма рекомендую читателям старую книгу Роджера Энтони и соавторов «В-26 Мародер на войне» (Roger Anthony et al. B-26 Marauder at war).

Между прочим, в знаменитом справочнике Дэвида Монди «Краткий гид Хэмлина по американским самолетам Второй мировой войны» (David Mondey. The Hamlyn concise guide to American aircraft of World War II) B-26 обозначается как «двухмоторный легкий бомбардировщик», несмотря на семь членов экипажа, бортовое вооружение из 10 крупнокалиберных пулеметов и бомбовую нагрузку в 4000 фунтов (1814 кг)!

Про Рычагова и Смушкевича было известно достаточно многим. – К сожалению, это правда.

Павел Рычагов, Герой Советского Союза (медаль № 86), летчик-ас (Испания, 6–8 сбитых лично), в 29 лет – генерал-лейтенант авиации, начальник Главного управления ВВС РККА (в 1940–1941 гг.), а позже и заместитель наркома обороны СССР по авиации. В ходе проводившегося 9 апреля 1941 г. совещания Политбюро ЦК ВКП(б), Совета Народных Комиссаров СССР и руководящего состава Наркомата обороны во главе со Сталиным, на вопрос Сталина о причинах высокой аварийности в ВВС ответил: «Аварийность и будет большая, потому что вы заставляете нас летать на гробах!» Через несколько дней был снят со всех должностей, а 24 июня 1941 г. арестован, подвергся пыткам.

Яков Смушкевич, дважды Герой Советского Союза (медали № 29 и № 5/II соответственно), генерал-лейтенант авиации, начальник ВВС РККА (в 1939–1940 гг.). 8 июня 1941 года был арестован по обвинению в участии в «военной заговорщической организации», подвергся пыткам.

28 октября 1941 г. Павел Рычагов и Яков Смушкевич были расстреляны в составе группы из 20 арестованных командиров, включавшей также жену Павла Рычагова – известную летчицу майора Марию Нестеренко.

«Черное звено», охотники за истребителями. – Исторически «Черное звено» (Black Flight, также ранее All-Black Flight) – это прозвище звена «В» 10-й эскадрильи Королевской службы морской авиации в годы Первой мировой войны. Звено комплектовалось канадцами, и в виде выпендрежа (как тогда было модно) его самолеты («Сопвич Триплан») окрашивались в сплошной черный цвет (по другим данным – темно-коричневый) и именовались «Черная Мария» (самолет командира звена), «Черный Роджер», «Черная смерть», «Черная овца» и «Черный принц». Интересно, что командир «Черного звена» Рэймонд Коллиншау стал лучшим асом Королевской службы морской авиации в годы Первой мировой войны и вторым по результативности асом-канадцем. Он также воевал против Советской России в ходе иностранной интервенции, и в начале Второй мировой войны командовал 204-й группой Королевских ВВС в Северной Африке. Коллиншау дослужился до вице-маршала авиации, однако с середины 1941 г. занимал малозначимые посты, а в 1943 г. был отправлен в отставку по состоянию здоровья.

Вероятно, популярность знаменитого аса Рэймонда Коллиншау привела к имитации обозначения его звена в фольклоре летчиков-истребителей уже в годы Второй мировой войны. С другой стороны, мог иметь значение и другой фактор. В Королевских ВВС в начале войны истребительная эскадрилья из 12 самолетов делилась на два звена: «А» и «В». При этом трехсамолетные «секции» (также «элементы») звеньев обозначались как «Красная» и «Желтая» секции для звена «А» и «Зеленая» и «Синяя» для звена «В». При переходе с троек на пары в 1941 г. «Зеленые» секции исчезли.

С другой стороны, мне известно датированное 1943 г. описание построения истребительной эскадрильи Королевских ВВС в виде звена «А» с «Красной», «Желтой» и «Белой» секциями и звена «В» с «Синей», «Зеленой» и «Черной» секциями (по два самолета в каждой). Звенья в составе американских истребительных эскадрилий также обозначались цветами – «Красное звено», «Синее», «Желтое» и «Зеленое». В мемуарах именно американских ветеранов мне встречались описания «Черного звена» как аналога некоей «сводной группы расчистки воздуха», то есть именно «охотников за истребителями». Впрочем, не могу не отметить, что для американских истребителей сопровождения уничтожение вражеских истребителей (а не прикрытие своих бомбардировщиков), в общем-то, всегда являлось приоритетом, да и основным их противником в воздушных боях являлись именно истребители люфтваффе. Прочие типы немецких самолетов на Западном фронте были представлены гораздо более скудно.

Узел 8.0

Графитовый карандаш фабрики «Сакко и Ванцетти». – Карандаши бывали не только графитовыми (графитными), но и химическими («копировальными»), серебряными, свинцовыми и нескольких других типов.

Московский завод пишущих принадлежностей имени Сакко и Ванцетти являлся крупнейшим в те годы в Советском Союзе производителем карандашей, красок и т. п.

Собственно Сакко (Никола Сакко) и Ванцетти (Бартоломео Ванцетти), итальянские эмигранты в США, являлись анархистами и участникам движения за права рабочих. Были облыжно обвинены в убийстве трех человек и (несмотря на отсутствие доказательств) признаны виновными, в 1927 г. казнены; их невиновность была признана правительством штата Массачусетс в 1977 г. Дело Сакко и Ванцетти вызвало большой резонанс во всем мире. Учитывая то, что фабрика была создана в СССР на основе концессионного договора с США, присвоение ей в 1930 г. (после истечения срока концессионного договора) имен Сакко и Ванцетти являлось очевидным политическим шагом.

Переодеться в чистое. – Исторически традиция переодеваться в чистое перед боем имела самое утилитарное значение: входившие в тело вместе с пулями и осколками фрагменты одежды имели гораздо меньше шансов вызвать нагноение (зачастую фатальное), если были чистыми.

Антибиотики начали широко применяться в медицинской практике лишь с середины Второй мировой войны. Они произвели настоящую революцию в медицине, сравнимую по своему значению лишь с внедрением принципов санитарии и гигиены, массовой вакцинации, асептики и антисептики, а также анестезии. Имена создателей антибиотиков – Александра Флеминга, Говарда Флори, Эрнста Чейна, Зинаиды Ермольевой и Тамары Балезиной – без преувеличения святы для каждого медика.

Пехота высаживалась здесь с барж. – Обученной морской пехоты Советскому Союзу не хватало, что неоднократно заставляло использовать для морских десантов «обычную» пехоту. В описываемой в книге альтернативной реальности, где флот был гораздо более активен и где экипажи требовались для вновь построенных кораблей, дефицит морской пехоты наверняка был бы еще более острым.

Клинок сделан из разрубленного и разогнутого швейцарского подшипника от 107-мм полевой пушки образца 1910 года. – Именно это рассказал дед о своем собственном кортике. Сталь в нем действительно поразительного качества.

Тонкая красная линия обозначала их курс за последние несколько часов. – Разумеется, отсылка к одноименному роману американского писателя Джеймса Джонса (впервые опубликован в 1962 г.). Сама фраза «тонкая красная линия [героев]» (The Thin Red Line [of Heroes]) связана с эпизодом Крымской войны, когда 93-й шотландский пехотный полк горцев (носивших красные мундиры) растянул строй, чтобы отбить атаку казачьей кавалерии в битве при Балаклаве 25 октября 1854 г. Однако в своем романе Джонс придает ей совершенно другой смысл, приводя следующий эпиграф: «Разум отделяет от безумия лишь тонкая красная линия. Старая среднезападная поговорка».

Интересно, что при выходе в 1998 г. одноименного фильма по роману Джонса (лично мне показавшемуся весьма слабым) его обсуждение на американском военно-историческом форуме WWII–L (см. рассказ о форуме в предисловии) очень меня удивило. Все участники обсуждения были твердо уверены, что автор имел в виду именно Балаклаву и шотландцев – как пример героизма и самопожертвования. Все мои повторяющиеся цитирования собственно эпиграфа книги Джонса с его «разум отделяет от безумия…» просто игнорировались – судя по всему, ни один из американских ветеранов книгу просто не читал, поэтому цитаты для них ничего не значили. Убедить их мне не удалось.

«Охотниками-убийцами», как иногда дословно переводили англоязычный термин. – Разумеется, это ирония над плохим знанием английского языка. Термин Hunter-killer group переводится как «поисково-ударная группа».

Управляющий огнем главного калибра… артиллерист… которого Бородулин знал еще с «Молотова». – Крейсер Черноморского флота «Молотов» (типа «Максим Горький», проект 26-бис) на редкость активно использовался вплоть до 3 августа 1942 г., когда он получил попадание авиаторпеды, причинившее крейсеру серьезные повреждения.

Когда дальномеры советских кораблей будут полностью беспомощны, а британские артиллерийские радары еще смогут корректировать огонь. – Хотя отечественные корабельные РЛС обладали вполне удовлетворительными характеристиками, все они («Редут», «Гюйс», «Редан») обеспечивали лишь обнаружение целей, но не позволяли корректировать артиллерийский огонь.

Последним лидером на Балтике… – В составе Краснознаменного Балтийского флота находилось два лидера эскадренных миноносцев: «Ленинград» (проекта 1) и «Минск» (проекта 38). Второй из них был потоплен авиацией противника в 1942 г. (точнее, затонул из-за неудовлетворительной организации борьбы за живучесть), но позже был поднят и вновь введен в строй.

С глубокомысленным видом выбирать тип снарядов из двух имеющихся. – Для отечественной 406-мм пушки Б-37 было создано всего два типа снарядов: бронебойный (вес 1108 кг, содержал 25,7 кг взрывчатого вещества) и фугасный (вес 1108 кг, содержал 88 кг взрывчатого вещества).

Сорок с лишним лет прослуживший на раскачивающихся палубах адмирал. – Адмирал сэр Генри Рутвен Мур поступил на службу в Королевский флот в 1902 г. и, соответственно, к 1944 г. прослужил уже 42 года. Впрочем, командные должности он чередовал со штабными, что являлось совершенно нормальным.

Тонкие черты вынырнувших из темноты силуэтов были непередаваемо прекрасны той жестокой красотой архитектуры, которая могла восхитить только профессионального моряка классической линкорной школы. Детали невозможно было разглядеть, расстояние скрадывало их черты, но сердце замирало от красоты хищных созданий человеческого гения. – Признаюсь, что мне лестно, что именно этой длинной цитатой открывается рассказ о линейных кораблях типа «Советский Союз» на странице wiki.wargaming.net.

Такими были линейные крейсера эскадры Битти, идущие навстречу своей судьбе. – Разумеется, отсылка к гибели в начальной фазе Ютландского боя двух английских линейных крейсеров – «Индефатигебл» и «Куин Мэри».

…Угол «А» все еще открыт? – Это выражение означало, что все башни главного калибра способны вести огонь по цели (то есть цель находится в пределах углов обстрела всех башен).

В секундную паузу длиной в три удара сердца. – Соответственно, частота сердечных сокращений составляла 180, что было проявлением глубочайшего стресса. Это не является преувеличением: например, при первом выходе в открытый космос пульс космонавта Алексея Леонова достиг 190.

Узел 8.1

Старой формуле боевых коэффициентов Джейна. – Формула была в высшей степени условной… Однако что-то в ней явно было.

Затем капитан первого ранга… отдал приказ. – Вообще-то, линейным кораблем «Советский Союз» (и вообще линейными кораблями проектов 23 и 24) должен был командовать контр-адмирал. Однако, например, японскими линкорами типов «Ямато» и «Нагато» тоже должны были «по штату» командовать контр-адмиралы, но чаще ими командовали капитаны 1-го ранга, которые производились в контр-адмиралы позже, иногда перед самым уходом с должности. Более того, в наши дни, например, должность командира тяжелого атомного ракетного крейсера типа «Киров» (проект 1144) неоднократно занимали (в том числе в ходе дальних походов!) капитаны 2-го ранга.

В каждом залпе англичане клали на них по пять снарядов, иногда по четыре или три. – Надежность английских 14-дюймовых (356-мм) артиллерийских установок оказалась низкой, что едва не погубило «Принс оф Уэлс» в его бою с «Бисмарком», и даже годы спустя проявилось в бою «Дюк оф Йорк» с «Шарнгорстом». Да и вообще, при выборе главного калибра для крупнейшей в современной истории серии линейных кораблей ставка на эти орудия с треском провалилась. А ведь именно этот тип линейных кораблей стал основой боевой мощи Королевского флота во Второй мировой войне! Заявленная разработчиками скорострельность орудий BL 14"/45 Mark VII в реальности оказалась недостижимой, и в результате их довольно скромная бронепробиваемость «не окупилась». Соответственно, наиболее современные линейные корабли «владычицы морей» по сумме своих характеристик уступали всем своим современникам.

Даже пары попаданий хватило бы, чтобы разнести в клочья все надстройки британского флагмана. – Взрыв фугасного снаряда 406-мм калибра оставлял в земле воронку диаметром свыше 10 метров. Одно такое попадание, возможно, могло решить исход боя, как, например, случилось в ходе уже упоминавшегося выше сражения у Калабрии 9 июля 1940 г., когда итальянский линейный корабль «Джулио Чезаре» вышел из боя после единственного попадания 381-мм снаряда с английского линейного корабля «Уорспайт», что заставило практически равную англичанам по силам итальянскую эскадру начать отход.

Ознаменовала мозговой штурм по опознанию головного британца. – Как ни странно, этот термин, как и сама концепция мозгового штурма, родились уже в 30-х годах ХХ века.

«Дидо» бьет беглым и достаточно лихо – на такой-то дистанции. – Главный калибр английских легких крейсеров типа «Дидо» и универсальный калибр линейных кораблей типа «Кинг Джордж V» состоял из орудий 5,25" QF Mark I. Сама концепция универсального орудия калибром между 5 и 6 дюймами (конкретно – 5,25 дюйма, то есть 133 мм) была абсолютно верной, но эффективность конкретно этих орудий оказалась довольно посредственной из-за неудовлетворительной скорострельности и особенно из-за низкой скорости наводки.

Держа клинок по-испански. – Очень рекомендую читателям чрезвычайно интересную и необычную книгу Дениса Черевичника «Всемирная история поножовщины: народные дуэли на ножах в XVII – XX вв.» (Рига: Temaf, 2017).

Собственно, именно данный эпизод стал «визитной карточкой» романа «Вариант „Бис“» в 2003 г. Не шутил над ним только самый ленивый из рецензентов. Сам я тоже не мог сдержать улыбку, когда почти десять лет спустя увидел в книге очень уважаемого мной писателя-фантаста Юрия Валина «Самый старший лейтенант. Разведгруппа из будущего» (М.: Эксмо, 2011) фразу: «Не надо меня резать испанским хватом и вообще так смотреть».

Облаченных в асбестовые капюшоны артиллеристов. – В начале-середине ХХ века асбест и конкретно асбестовые текстильные материалы имели огромное значение. Из асбеста делали огнезащитные рукавицы, башмаки, капюшоны, костюмы и т. д.; существует масса фотографий, показывающих орудийные расчеты, практически целиком облаченные в асбест.

В те годы никто не знал о тяжелых долговременных последствиях для здоровья, к которым приводит контакт с асбестом. В наши дни многочисленные англоязычные журналы по военной истории (популярные среди ветеранов и членов их семей) заполнены рекламой адвокатских контор, предлагающих представлять интересы в судебных делах, нацеленных на получение денежных компенсаций за контакт с асбестом, имевший место на воинской службе 50–80 лет назад.

Снаряд использовал жидкий металл наконечника и поверхностного слоя брони как смазку для проникновения внутрь. – Очередная цитата из книги Зигмунда Перля, описывающая принцип действия баллистического наконечника (он же «Макаровский колпачок» или «…колпак»).

Узел 9.0

Осколки чьих костей до сих пор вымываются из песка крымских пляжей. – К сожалению, это не совсем легенда. Советская морская пехота несла тяжелые, трагические потери на всех театрах военных действий, но черноморские десанты были самыми масштабными и самыми трагическими.

Свежая, не успевшая еще обтереться легенда о том, как Жуков чуть было не расстрелял Сергея Горшкова. – Поверхностно очерченная ниже в тексте книги, более подробно легенда описана в повести Михаила Кураева «Семь монологов в открытом море» (входила в сборник «Ночной дозор», М.: Современник, 1990). Выглядит эта легенда действительно довольно правдоподобно. Вице-адмирал С. Г. Горшков весьма успешно командовал Дунайской флотилией с 20 апреля по 12 декабря 1944 года.

Как обычно, уцелеет пара десятков «экспертов»… – Термин «эксперт» применялся в Германии в годы Второй мировой войны для обозначения летчиков, сбивших большое число неприятельских самолетов: обычно 60 и более днем или 25 и более ночью.

Это логика, обыкновенная логика. – Искаженная цитата из повести Михаила Чулаки «Классическое троеборье».

Петербургский врач и писатель Михаил Чулаки был одним из нескольких писателей, чьи книги однозначно повлияли на меня в подростковом возрасте, двумя другими являлись Валентин Тублин и Виктор Конецкий. Поступая в медицинский институт, я написал сочинение по их произведениям, хотя считалось, что «свободную тему» оценивают по четырехбалльной системе.

Михаил Чулаки (1941–2002) был одногруппником моего отца в 1ЛМИ (выпуск 1968 г.), я не имел чести знать его лично, но его книги значили для меня очень много. Он был «человекозащитником» – гораздо более полезным людям, чем «правозащитники» его поколения. Трагическая гибель Михаила Чулаки в 2002 г. (страдая тяжелой близорукостью, он попал под машину) стала большой потерей для многих петербуржцев.

К северу видели группу «фоккеров». – «Фока» или «фоккер» – это классическое советское прозвище истребителя (к 1944 г. – истребителя-бомбардировщика и штурмовика) «Фокке-Вульф-180» (FW-190, а позже и Та-152). Между тем «Фоккер» – это голландская авиакомпания, и истребители «Фоккер D.XXI» составляли весьма значительную долю ВВС Финляндии.

Но только в Европе им почему-то не очень везет. – Истребители «Локхид Р-38 Лайтнинг» очень неплохо проявили себя на всех театрах военных действий, кроме собственно европейского. Здесь их потери были несоразмерно высоки, и ко второй половине 1944 г. Р-38 практически сошли с европейской сцены.

Жуткая счетверенная или сшестеренная очередь прошла мимо. – Необычная компоновка позволила вооружить истребитель «Локхид Р-38 Лайтнинг» сильнее, чем большинство современных ему американских машин: в носовой части фюзеляжа размещались одна 20-мм пушка и четыре 12,7-мм пулемета.

Какой-то политрук попытался сделать командиру полка выговор о потере политической бдительности, выражающейся в том, что летчики носят белые шелковые шарфы, вырезанные из списанных парашютов, как какие-то немцы или французы. – Подробное описание этой истории, произошедшей в одной из советских частей, встретилось мне в воспоминаниях ее участника.

Я не понял только, почему «тридцать восьмой» оказался маневреннее на горизонтали, чем мы… – Отсылка к воспоминаниям аса Королевских ВВС Джона Джонсона (уже упоминавшегося выше), который в нескольких своих книгах очень ярко описал свой бой 19 августа 1942 г. над Дьеппом. В ходе этого боя почему-то оказалось, что его «Супермарин Спитфайр Vb» уступает по горизонтальной маневренности «Фокке-Вульфу-190А», – против всех «табличных данных». Как известно, важнейшим фактором успеха в воздушном бою обычно является не радиус разворота или скороподъемность самолетов, а навыки пилотов, но Джонсон сам был весьма талантливым пилотом, и объяснения произошедшему у него не имелось.

Командир истребительной эскадрильи, капитан Скребо. – О дальнейшей судьбе капитана Скребо – в романе С. Анисимова «Год мертвой змеи».

Як-7Б с сыном Никиты Хрущева. – Гвардии старший лейтенант Леонид Хрущев пропал без вести в ходе боевого вылета 11 марта 1943 г. в районе г. Жиздра. Считалось, что найденные в этом районе в 2000 г. экспедицией ассоциации «Космопоиск» обломки самолета с высокой степенью вероятности принадлежат именно истребителю Л. Хрущева, однако, насколько известно, это не подтвердилось.

В земле до сих пор лежат не найденные останки многих десятков самолетов и многих тысяч советских воинов. Хочется верить, что останки гвардии старшего лейтенанта Хрущева удастся найти и предать земле.

Вообще очень глубокое впечатление производит в наши дни даже просто список членов семей высшего руководства Советского Союза, сражавшихся на фронтах Великой Отечественной войны: Яков Джугашвили (погиб) и Артем Сергеев (приемный сын Сталина) были артиллеристами, Василий Сталин, Степан Микоян, Владимир Микоян (погиб), Алексей Микоян, Тимур Фрунзе (погиб), Лев Булганин, Леонид Хрущев (пропал без вести) – летчиками-истребителями. Как же это отличается от современных реалий…

Узел 9.1

Опознанный в профиль как тип «Фиджи». – Вообще-то, собственно тип Colony («Колонии») делился на два подтипа: первая серия (тип «Фиджи») – восемь единиц, вторая серия (тип «Уганда») – три единицы. Но серии настолько сильно отличались между собой, что разделение «колоний» на два отдельных типа является абсолютно обоснованным.

Послышалось что-то похожее на тяжелый вздох, но все заглушил воющий ветер. – Интересно и необычно, что многие свидетели гибели кораблей от детонации боезапаса (в том числе английского линейного крейсера «Худ») описывают звук взрыва погребов как довольно тихий и глухой.

Старший матрос. – Во время Второй мировой войны линейка нижних чинов Королевского флота включала Chief Petty Officer, Petty Officer, Leading Seaman, Able Seaman, Ordinary Seaman. Звание Able Seaman соответствовало «старшему краснофлотцу», но раз это англичанин, то «старший матрос».

«Новый „Дидо“» с четырьмя башнями! – Среди английских легких крейсеров типа «Дидо» выделяют четыре подтипа, причем три из них – именно «с четырьмя башнями». Однако «Роялист» действительно относится к подтипу «Новый „Дидо“» (точнее «Улучшенный „Дидо“»).

Нельзя не отметить, что знаменитая книга Алистера Маклина «Корабль Его Величества „Улисс“» (Alistair MacLean. HMS Ulysses; впервые вышла в 1955 г.; на русском языке издавалась под названием «Крейсер „Улисс“») описывает именно легкий крейсер типа «Дидо». Маклин служил как раз на «Роялисте», но в книге описан корабль первой серии – значит, «Наяд», «Эвриал», «Сириус», «Хермион», «Клеопатра» или «Аргонавт».

И тоже отличаются не слишком большой дальностью. – Это неправда: дальность плавания линейных кораблей типа «Кинг Джордж V» была по любым меркам вполне приличной и в любом случае почти втрое превосходила дальность плавания «Советского Союза».

Узел 9.2

Порошок пирамидона. – Пирамидон (также известный как амидопирин) широко использовался с конца XIX века как противовоспалительное средство, обладающее болеутоляющим и жаропонижающим действием. В 70-х годах ХХ века пирамидон был запрещен, после того как были выявлены тяжелые побочные эффекты его использования.

Травматический шок. – Существует множество теорий возникновения шока, их разбор является темой целых книг. Но интересно, что как медицинский диагноз термин «шок» (от французского choc – удар, сотрясение) еще в 1741 г. ввел в практику хирург-консультант армии французского короля Людовика XIV Анри Франсуа Ледран (1685–1770).

Оперировали Ляхин… – О дальнейшей судьбе доктора Ляхина – в повести С. Анисимова «Кома».

Пока пять толщин не прокатили: триста семьдесят пять, триста восемьдесят, триста девяносто… – В попытках сэкономить и без того громадный вес конструкторы заложили в проект линейных кораблей типа «Советский Союз» главный броневой пояс переменной толщины: 420, 406, 390, 375 и 380 мм. Это однозначно удорожало и замедляло производство, но и в следующем проекте (проект 24) от такого подхода так и не отказались: на своем протяжении его главный броневой пояс должен был иметь толщины 450, 435, 410 и 425 мм.

Учу-ум… А Учу-ум… Это ты там, я слышу, да? – О дальнейшей судьбе Учума – в романе С. Анисимова «За день до послезавтра».

Узел 9.3

«Файерфлай». – «Фэйри Файрфлай» был настолько необычной машиной, что достоин отдельного рассказа. Хотя в большинстве справочников он описывается как «единственный в своем роде… уникальный… палубный двухместный истребитель», «Файрфлай» конструировался по техническому заданию как истребитель-разведчик. С этим необычным запросом фирма «Фэйри» справилась, создав скоростной двухместный истребитель с большим радиусом действия. Входивший в состав его экипажа штурман не имел оборонительной стрелковой точки, но помогал пилоту вести наблюдение и ориентироваться над морем в ходе продолжительных разведывательных полетов. При этом «файрфлай» нес на редкость мощное бортовое вооружение в виде четырех 20-мм пушек, а также мог нести восемь реактивных снарядов (позже даже 16) или две тысячефунтовые (454 кг) бомбы (или морские мины). Облагороженная аэродинамика самолета повышала его живучесть больше, чем лишний пулемет у штурмана. В результате в справочнике Дэвида Монди «Краткий гид Хэмлина по британским самолетам Второй мировой войны» (David Mondey. The Hamlyn concise guide to British aircraft of World War II) он обозначается как двухместный флотский разведчик-истребитель/истребитель-бомбардировщик авианосного базирования.

Немногочисленные эпизоды боевого применения «файрфлаев» в ходе Второй мировой войны оставили о нем весьма положительное впечатление, но надо отметить, что с серьезным противодействием вражеских истребителей этот тип самолетов за всю карьеру так и не столкнулся. Массовое производство «файрфлаев» было развернуто только в самом конце войны, и вплоть до 1953 г. (по другим данным – 1955 г.) его зачем-то произвели в количестве 1702 штуки.

«Сорок шесть Ка». – По «табличным данным» отечественная 37-мм автоматическая установка 46-К однозначно являлась лучшим, что можно было поставить на новейшие корабли. Хорошая баллистика, приличная скорость вертикальной и горизонтальной наводки, высокое поражающее действие снаряда (на бумаге) – все это определяло ее эффективность. Однако низкая техническая скорострельность (из-за магазинного питания) и потенциальная ненадежность работы установки (из-за нерациональной схемы работы автоматики), очевидно, стали бы ее слабым местом. Насколько известно, установка прошла полигонные испытания, но с началом Великой Отечественной войны проектные работы над ней были прекращены, и в серийное производство она так и не поступила, притом что даже уже находящиеся в строю советские боевые корабли однозначно нуждались в мощном зенитном автомате. Это свидетельствует о том, что надежды быстро справиться с указанными трудностями и довести установку были слабыми.

Разве что в Швеции купить, как все остальные сделали. – Шведский концерн AB Bofors сумел создать великолепную 40-мм зенитную автоматическую пушку, превосходившую по своим характеристикам все мировые аналоги. Пушка существовала в многочисленных, разнообразных вариантах; она поставлялась во многие страны и выпускалась (по лицензии и без нее) во многих других. Фактически «бофорсы» активно воевали по обе стороны фронта.

«Сифайры», «эвенджеры», «корсары»; только что дозаправившиеся, вернувшиеся из разведки «файрфлаи». – Авиагруппы «Индефатигебла» и «Формидебла» были перевооружены на торпедоносцы «Грумман TBF Эвенджер» с палубного торпедоносца и пикирующего бомбардировщика «Фэйри Барракуда II» буквально за месяц-полтора до описываемых событий. С одной стороны, это повысило их ударные возможности: американский «Эвенджер» однозначно превосходил по своим характеристикам английскую «Барракуду», считавшуюся малоудачной машиной. С другой – за такое короткое время экипажи могли еще не в полной мере освоить новый для себя тип самолета.

Узел 9.4

Огнетушитель, зашипев, выдал ржаво-белую пенную струю… и затих, продолжая слабо шипеть… но пена не шла. – Отсылка к уже упоминавшейся книге А. Маклина «Корабль Его Величества „Улисс“»: «Эти огнетушители никогда прежде не использовались; матросы „Улисса“ знали лишь, что содержащаяся в них жидкость выводит самые застарелые пятна на одежде… Несмотря на регулярные проверки, большинство огнетушителей оказались заполненными наполовину, а некоторые и вовсе пустыми».

Узел 9.5

Периман, Рэндалл, Пэйдж, Алленби, Уотсон, Кромвелл, Пилкингтон, Фелпс, Джилмор, Фитцпатрик. – Это было «пасхальное яйцо», которое, к моему удивлению, никто не открыл. Все эти имена – из состава одной из английских истребительных эскадрилий в «кампании» компьютерной игры «Красный Барон 3D» (Sierra Entertainment, Inc.). По моему мнению, качество дизайна «динамической кампании» в этой игре до сих, за двадцать с лишним лет, пор не удалось превзойти ни одному воздушному симулятору.

Летчик глядел в пространство, застыв лицом. – В английском языке есть очень интересное выражение – «Взгляд на две тысячи ярдов» (Two-thousand-yard stare). Введено в обиход знаменитым американским военным журналистом (а также писателем, историком, художником и иллюстратором) Томасом Лия (Thomas C. Lea, 1907–2001), чей заслуживший всемирную известность рисунок «Морские пехотинцы называют это взглядом на 2000 ярдов» (датированный 1944 г.) был опубликован в 1945 г. в журнале LIFE.

«Купыли хлопцу коныка…» – В моем детстве эта недобрая песенка была весьма популярна; насколько известно, ей лет сто.

Самоходными «браунингами» со страшновато выглядящей батареей из четырех тонких зенитных стволов… – Американские зенитные самоходные установки М15А1 и М17 (особенно последняя) ценились в Красной армии чрезвычайно высоко.

Гвардейцы потому и назывались гвардейцами: они перли вперед, не обращая внимания на потери. – Искаженная цитата из повести Андрея Столярова «Некто Бонапарт» (входила в сборник «Изгнание беса», СПб.: Прометей, 1989). Ранние произведения Столярова произвели на меня в молодости чрезвычайно сильное впечатление: все четыре работы, вошедшие в состав этого сборника («Некто Бонапарт», «Изгнание беса», «Телефон для глухих», «Третий Вавилон»), я считаю совершенно гениальными.

Ленька, это последний наш… – О дальнейшей судьбе братьев и их последнем бое – в романе С. Анисимова «Год мертвой змеи».

Закопченным под негра из фильма «Красные дьяволята». – Книгу Павла Бляхина «Красные дьяволята» я неоднократно и с большим удовольствием перечитывал в детстве. Снятый по ее мотивам в 1923 г. Госкинпромом Грузии одноименный немой фильм «Красные дьяволята» (режиссер Иван Перестиани) я также видел и счел просто отличной работой; сохранилось немало свидетельств о том, как поразительно популярна эта кинокартина была в те годы.

За ней последовали четыре не столь удачных продолжения (последнее, «Иллан Дилли», было снято в 1926 г.), а еще почти полвека спустя (1967 г.) по мотивам той же книги был снят великолепный фильм «Неуловимые мстители», за которым вышло еще два продолжения (1968, 1971). Интересно, что в книге и фильмах одним и тем же «нерусским» героем последовательно являлись в книге китаец Ю-Ю, в фильмах 1920-х годов – чернокожий Том Джексон, а в фильмах конца 1960-х – начала 1970-х годов – цыган Яшка.

Роль чернокожего уличного акробата Джексона исполнил профессиональный акробат и боксер марокканец Кадор бен-Селим, прибывший в Россию в составе турецкой цирковой труппы, оставшийся в РСФСР после бегства от революции хозяина и труппы цирка и участвовавший в Гражданской войне на стороне красных. После «Красных дьяволят» Кадор бен-Селим стал чрезвычайно популярен и снимался до начала 1930-х годов. Последним его фильмом стала очень интересная картина «Возвращение Нейтана Беккера» (1932), где Кадор бен-Селим, к слову, играл вместе с совершенно неизвестным тогда Борисом Бабочкиным (навсегда прославившимся главной ролью в фильме «Чапаев» в 1934 г.). Позже Кадор бен-Селим служил в милиции, в середине 1930-х годов переехал в Одессу, и его дальнейшая судьба, к сожалению, неизвестна.

Намен? Шпрехен, ан альтер мифиг цигенбак! – Искаженное: «Имя? Говори, старый вонючий козел!» Последнее словосочетание я впервые услышал во время байдарочного похода примерно в 1988 году и с удовольствием запомнил. Пять лет спустя произнесший его человек преподавал у моей группы рентгенологию: это был чрезвычайно интеллигентный и профессиональный доктор, к. м. н. Борис Мурзин, которого до сих пор отлично помнят его ученики и друзья.

Ягдпанцер. – То есть самоходки, самоходчики.

И заставлю из всех танков погибших доставать… Лопатой без черенка. – Согласно многочисленным свидетельствам, именно так часто доставали из танков останки погибших танкистов.

Уцелевшие «тридцатьчетверки» огнем и гусеницами прорубили в загромождавшей шоссе массе грузовиков и тягачей дорогу на километр в каждую сторону. – Намек на совершенно поразительную книгу Леонида Леонова «Взятие Великошумска» (вышла в 1944 г.), одним из ключевых эпизодов которой является глубокий рейд уцелевшего в общей схватке одиночного танка Т-34 по немецким тылам. Его прорыв к заполненному немецкими войсками шоссе решил исход сражения. Почти потерявший сейчас былую популярность писатель Леонид Леонов был, между прочим, номинирован на Нобелевскую премию по литературе 1949 г. «Взятие Великошумска» издавалось в 1948 г. на английском языке, несколько других книг Леонова были в середине ХХ века весьма популярны в Японии.

Узел 10.0

Паттон обещал после перегруппировки смешать русские армии с пылью своими танками. – По моему мнению, генерал Джордж Смит Паттон (1885–1945) больше прославлен своей энергией, агрессивностью и эксцентричностью, чем новаторскими тактическими решениями и выигранными полководческими талантами сражениями. Паттон не особо скрывал свое отношение к евреям и русским: его многочисленные высказывания о них полны искренней ненависти; к нацистам же он относился с очевидной симпатией. Нет сомнений в том, что в случае реализации плана войны против Советского Союза (вполне серьезно рассматриваемого в начале 1945 года) генерал Паттон играл бы в нем одну из важнейших ролей.

Интересно, что Джордж Паттон принимал участие в Олимпийских играх 1912 г., выступая в составе олимпийской сборной США во впервые включенных в олимпийскую программу соревнованиях по современному пятиборью, где занял 4-е место в фехтовании, 3-е – в кроссе и 5-е – по итоговым результатам соревнования. До 1948 г. данный вид спорта официально назывался «офицерским пятиборьем», так как входившие в пятиборье фехтование, плавание, конкур, бег и стрельба считались именно теми спортивными дисциплинами, в которых должен совершенствоваться офицер. Более того, до того же 1948 г. участвовать в соревнованиях разрешалось только спортсменам-офицерам. Результат Паттона, несомненно, производит глубокое впечатление.

Другим интересным примером такого рода является контр-адмирал Уиллис Огастес Ли (1888–1945), командовавший в эти дни, осенью 1944 г., 6-й дивизией линейных кораблей, а с декабря (уже в звании вице-адмирала) – 2-й дивизией линейных кораблей (то есть соединением быстроходных линкоров) Тихоокеанского флота США. Уиллис Ли завоевал на Олимпийских играх 1920 года пять золотых, одну серебряную и одну бронзовую медаль в стрелковых дисциплинах, став самым титулованным атлетом игр. Его рекорд по числу медалей, завоеванных в ходе одних игр, не был побит до 1980 г.; даже сегодня имя Уиллиса Ли замыкает список ста самых титулованных атлетов в истории современных Олимпийских игр.

Но это было как в «Новом Сатириконе». – На самом деле это «Всеобщая история, обработанная „Сатириконом“» под авторством А. Аверченко, Н. Тэффи, И. Оршера и О. Дымова (1910 г.).

Мы сейчас в положении японцев в сорок втором… Свой Мидуэй мы выиграли. – Неожиданная, невероятная победа американского флота при Мидуэе в июне 1942 г. поставила крест на экспансии Японии. Потеря четырех флотских авианосцев с опытнейшими экипажами (что имело даже большее значение, чем потеря летчиков их авиагрупп) лишила японский флот главнейшего инструмента побед. Между тем решительный успех в этом сражении – весьма вероятный по всем расчетам – позволил бы ему драться с американским флотом совершенно на равных еще полные два года. В этом случае при желании Япония могла где-нибудь в середине или конце 1943 г. предпринять попытку заключить мир и зафиксировать свои обширные завоевания.

Читателям, интересующимся описанием этого поворотного сражения, рекомендую уже упоминавшуюся выше книгу Уолтера Лорда «Невероятная победа», переведенную и на русский язык; интересующимся значением сражения для хода войны – также уже упоминавшуюся выше книгу Джонатана Паршалла и Энтони Тулли «Сломанный меч: нерасказанная история битвы за Мидуэй» (Jonathan Parshall, Anthony Tully. Shattered Sword: The Untold Story of the Battle of Midway).

Перерубленных ровной границей взятого в 1905 году японцами Сахалина. – После поражения России в Русско-японской войне 1904–1905 гг. и подписания Портсмутского мирного договора Япония получила, в частности, южную часть острова Сахалин, где была создана префектура Карафуто. В 1945 г. Советский Союз вернул себе Южный Сахалин, а также захватил все Курильские острова. Никаких других вариантов очередного изменения принадлежности этих территорий, кроме решения вопроса военной силой, нет и быть не может.

Адмирал Хэлси, правда, пару лет назад провозгласил: «Убивайте японцев, убивайте японцев, убивайте больше японцев», но ведь это тоже совсем другое! – Да, это меня действительно сильно задело.

Кейтель. – Генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель (1882–1946) являлся начальником Верховного командования вермахта – именно он подписал Акт капитуляции Германии. Было бы сложно найти хуже подходящую на роль руководителя Германии фигуру, если только с самого начала не определить ей роль марионетки. Впрочем, вариант, когда Кейтель становится руководителем переходного периода, а потом все равно осуждается и казнится за военные преступления, был не лишен смысла.

Эпилог

И остался на «Отважном». – Имеется в виду гибель БПК (большой противолодочный корабль) «Отважный» в 1974 г.

В соседях на первом этаже у меня старый еврей в звании кап-два, воевавший на «Октябрине», вся квартира у него в штурвалах, рындах и прочей атрибутике. – Об этом реально знакомом мне в те годы человеке – в повести «Кома».

Ее активно поддержали, тема была не новая. – В тексте эпилога я не изменил ни единого слова. В конце 90-х годов ХХ века, когда была написана эта книга, распад Советского Союза я считал трагической, но еще обратимой ошибкой. Ни мне и никому другому и в страшном сне не могло привидеться то, что произойдет дальше, как страшно и умело нас стравят между собой. Впрочем, и здесь тоже не все еще закончилось.

ОНЛАЙН-ПРИЛОЖЕНИЯ

Уважаемые читатели! К новому изданию «Варианта „Бис“» были подготовлены и другие дополнительные материалы, опубликовать которые, к сожалению, не позволяет объем книги. Однако вы можете прочитать и скачать их целиком на странице книги (https://author.today/work/249264/edit/content)

Примечания

1

Июнь 1944 года оказался для 159-го ИАП чрезвычайно тяжелым: в этом месяце погибли сразу восемь летчиков, большая часть из которых – именно в воздушных боях.

2

Выдающиеся германские асы Второй мировой войны обычно обозначали воздушные победы на вертикальном оперении своих истребителей. Находящаяся там небольшого размера розетка из зеленых листьев могла заключать круглую цифру – от пятидесяти до двухсот пятидесяти – и нередко являлась единственным отличительным признаком машины известного аса.

3

Германский истребитель с таким прозвищем действовал на Ленинградском фронте. После длительной охоты он был сбит, попал в плен и впоследствии служил в ВВС Германской Демократической Республики.

4

Собственно, сбитый именно в описанный день и погибший капитан Григорий Вершинин и являлся помощником командира 159-го ИАП по воздушно-стрелковой службе.

5

Наряду с Покрышевым Петр Лихолетов являлся одним из ведущих асов 159-го ИАП, имея к концу войны 23 самолета, сбитых лично, и 7 в группе.

6

Покрышев серьезно пострадал в авиационной катастрофе, когда мотор его машины внезапно загорелся в воздухе. Вернуться в строй он сумел на истребителе, управление которого было специально подогнано под него.

7

Новиков Александр Александрович – командующий ВВС, главный маршал авиации. После победы был репрессирован по «делу авиаторов».

8

Алексей Алелюхин – командир эскадрильи 69-го ИАП/9-го ГИАП, одного из самых результативных авиаполков первой половины войны. По разным оценкам, имел 27–28 личных и 1–6 групповых побед к концу войны, из них 25 личных и 1–6 групповых к середине июня 1944 года. Обе Золотые Звезды получил в 1943 году, став семнадцатым человеком, получившим звание дважды Героя Советского Союза.

9

Григорий Речкалов – третий в списке советских асов, 61 личная и 4 групповые победы к концу войны, из них 54 личные и 4 групповые к середине июня 1944 года.

10

Имеется в виду Михаил Гриб, известный ас 8-го ИАП/6-го ГИАП ВВС ВМФ, воевавший на Черноморском флоте. К маю 1944 г. сбил 10 вражеских самолетов лично и 12 в группе и до конца войны боевой счет не увеличил. Один из самых результативных летчиков-истребителей советской военно-морской авиации.

11

Братья Дмитрий и Борис Глинки являлись известными асами, имея к концу войны 50 сбитых лично и 27 лично плюс 2 в группе соответственно (к середине июня 1944 года – 46 и 27 плюс 2 соответственно). Это, однако, не единственный известный случай. Из трех братьев выдающегося германского аса начального периода войны Адольфа Галланда (103 сбитых за период 1940–1941) двое последовали за ним в люфтваффе и погибли, имея на счету 51 и 17 воздушных побед. Еще более известны братья Манфред и Лофар фон Рихтгофены – германские асы Первой мировой войны.

12

Амет-Хан Султан, получивший известность в небе Сталинграда, к концу войны имел 33 сбитых лично и 19 в группе (к середине июня 1944 года – 27 плюс 19), впоследствии – дважды Герой Советского Союза, летчик-испытатель. Погиб в 1971 году при взрыве в воздухе летающей лаборатории на базе бомбардировщика Ту-16.

13

Василий Голубев, один из наиболее известных летчиков Ленинградского фронта, был ведущим асом, а с августа 1943 года и командиром знаменитого 13-го ИАП/4-го ГИАП ВВС Балтийского флота. Оценки числа его побед довольно сильно разнятся: считается, что к марту 1944 года он сбил 15–19 вражеских самолетов лично и 10–20 в группе, до конца войны боевой счет не увеличил. Среди сбитых В. Голубевым, как предполагается, были трое германских асов, награжденных Рыцарским крестом. Является одним из 164 советских военнослужащих, награжденных британскими орденами (командор ордена Британской империи, 1943).

14

Георгий Костылёв и Игорь Каберов – асы ВВС Балтийского флота. Оценки числа воздушных побед Г. Костылёва довольно сильно разнятся: считается, что к августу 1943 года он сбил 7–10 вражеских самолетов лично и 21–35 в группе, а в дальнейшем победы не регистрировал вовсе. И. Каберов сбил к марту 1943 года 9 или 10 самолетов лично и 14–18 в группе, до конца войны боевой счет не увеличил; в 1945 году был переведен на Тихоокеанский флот и участвовал также в боях с Японией. Большинство побед обоих летчиков пришлись на самый ранний период войны, что было выдающимся результатом.

15

Дальний и сверхдальний варианты истребителя, выпускавшиеся довольно заметной серией. Участвовали, в частности, в сопровождении американских «летающих крепостей» в челночных рейсах с использованием советских аэродромов.

16

Имеются в виду первые семь Героев Советского Союза, летчики, спасшие экспедицию Шмидта, зимовавшую во льдах после гибели «Челюскина».

17

Як-9У. Несмотря на цифровой индекс, истребитель был радикально переработан по сравнению со своим прототипом – истребителем Як-9. Мощный двигатель в 1650 л. с., выдающиеся скоростные и маневренные данные сделали его одним из лучших легких истребителей конца Второй мировой.

18

Владимир Лавриненков, ас 9-го ГИАП, имевший к июлю 1944 года, по разным оценкам, 35–38 личных побед и 6–7 побед в группе (до конца войны боевой счет не увеличил).

19

Авиация дальнего действия.

20

В русском военном сленге – опытный, умелый и злой боец.

21

К сожалению, история совершенно реальная. Жизнь выдающегося советского аса могла оборваться именно в эту секунду.

22

Батальон аэродромного обслуживания.

23

Производственно-конструкторского бюро.

24

Описанная история встретилась мне в одном из воспоминаний летчика-фронтовика. Впрочем, за ее достоверность никто, разумеется, поручиться не может.

25

Кому-то из молодых читателей это слово может быть непонятным. Оно означало «вещмешок».

26

Являлся наиболее массовым советским грузовым автомобилем первой половины XX века, было выпущено почти миллион штук. Широко известен как полуторка.

27

Противопоставление узкоколейным железным дорогам, широко распространенным в те годы, в том числе в пределах городской черты.

28

Пример из упомянутой мной в предисловии книги З. Перля 1948 года издания.

29

Намек на вторую из знаменитых математических задач Эдуарда Люка, о расчетах наиболее выгодного способа укладки пушечных ядер.

30

Охрана водного района.

31

Раз «труб», а не «трубы», значит, типа 7-У, потому что «новики» красивыми не назовешь.

32

В военное время корабельную медь не драят, а в основном закрашивают.

33

Понятное дело, намек на то, что действующими лицами эпизода являются «сухопутчики». Моряки измеряют дистанцию в морских милях (1852 м) и кабельтовых (1/10 морской мили, то есть 185,2 м).

34

То есть истребителями «Мессершмитт» Bf.109F и Bf.109G.

35

Крупнокалиберный авиационный пулемет.

36

Напарник; тот, кто защищает спину (арго).

37

Финляндия в тридцатых годах построила два броненосца, или «корабля береговой обороны», считавшихся чрезвычайно удачными, для действий в прибрежной зоне. Один из них, броненосец «Илмаринен», погиб на минах в сентябре 1941 года вместе с двумя третями своего экипажа. За вторым, «Вяйнемяйненом», долгое время безуспешно охотилась советская авиация, но потопить его так и не удалось. После победы он был куплен у финнов, введен в состав Балтийского флота и много лет служил под названием «Выборг».

38

Как позднее стало известно, корабль оказался германским крейсером ПВО «Ниобе», бывшим голландским крейсером «Гельдерланд». Его потопление стало одной из наиболее заметных операций авиации флота в 1944 году.

39

Гвардии капитан Андрей Барский – командир авиационной эскадрильи 12-го ГПБАП (гвардейского пикирующего бомбардировочного авиационного полка) ВВС КБФ.

40

Легкий крейсер Черноморского флота, потопленный на севастопольском рейде 13 ноября 1941 года германской авиацией.

41

Вольный перевод названия американского палубного истребителя «Грумман 6F6 Хеллкэт» («Ведьма»).

42

Наиболее результативный летчик первого года войны. Летая на И-16, «харрикейнах» и «томагавках», он лично сбил от 25 до 30 немецких самолетов (22–25 лично и 3–5 в группе) и погиб 30 мая 1942 года в воздушном бою над конвоем PQ-16.

43

Командир тяжелого танка КВ, прикрывавшего дорогу в ходе боев на Красногвардейском (Гатчинском) направлении. Согласно классическому описанию, «приняв 19 августа 1941 года бой с германской колонной из 45 танков, он в течение часа уничтожил 22 из них. Ни один из 135 попавших в его танк снарядов броню КВ не пробил». В настоящее время реальные итоги этого боя вызывают очевидные сомнения, но в любом случае имя Зиновия Колобанова известно всем.

44

Андрей Грабин, выдающийся конструктор-оружейник, создатель многих артиллерийских систем, в том числе нескольких танковых пушек. Превосходство в ходе войны советской артиллерии над всеми конкурентами является в значительной степени его заслугой.

45

Резерв Главного командования. К нему относились почти все орудия большой мощности (т. е. от 152 до 305 миллиметров), кроме морских систем.

46

Ныне город Балтийск в Калининградской области.

47

Якорная позиция, точка опоры (нем.). Интересно, что для Западного фронта этот термин звучал как Sutzpunkt, а конкретно для Нормандии употреблялось слово Widerstandnest – «гнездо сопротивления».

48

Позиция-ёж (нем.).

49

Был отдан под суд и впоследствии расстрелян.

50

В целом уступающие (англ.).

51

12 мая 1944 года генералом армейских ВВС США Карлом Спаатцем было предложено сконцентрировать усилия стратегической авиации на германских заводах синтетического топлива. Считается, что это было одним из наиболее важных стратегических решений всей войны.

52

К ним относили преимущественно Не-129 и противотанковые Ju-87G.

53

Речь идет о награжденном всеми высшими орденами Германии знаменитом Гансе-Ульрихе Руделе, пилоте пикировщика Ju-87, уничтожившем за четыре года войны (по немецким данным) 519 советских танков, потопившем линкор Балтийского флота «Марат» и сбившем по крайней мере пять советских самолетов. Сам сбитый 32 раза, он сумел пережить всю войну благодаря совершенно невероятному везению. Врать Руделю никто никогда не мешал, а его ненависть к русским нашла полное понимание у англоязычных читателей, что и обеспечило ему бессмертную славу.

54

Расположенный в Горьком завод № 112.

55

Истребительный вариант бомбардировщика Пе-2, достаточно широко применявшийся в частях авиации ПВО и флота.

56

Нарком авиастроительной промышленности. После победы был репрессирован по «делу авиаторов».

57

Расположенные в Уфе и Горьком моторостроительные заводы, выпускавшие большую часть авиадвигателей для производившихся в стране истребителей.

58

Еще в августе-сентябре 1941 года, действуя с аэродрома острова Эзель, ДБ-3 и ДБ-ЗФ ВВС ВМФ (а позже собственно ВВС) под командованием полковника Е. Преображенского нанесли серию ночных ударов по Берлину. Эффективность ударов была умеренной, потери серьезными, но значение выполнения авианалетов на Берлин в 1941 году сложно переоценить.

59

Jane’s Fighting Ships – авторитетнейший справочник по корабельным составам флотов мира, выпускаемый в Британии с конца XIX века и до сих пор.

60

Это в значительной степени удалось японцам с серией «Ямато», данные по бронированию и вооружению которой, обнаруженные после войны, вызвали шок. Факт перестройки в авианосец третьего линкора серии, «Синано», также не был вскрыт.

61

Прозвище германского разведчика-корректировщика FW-189, применявшегося преимущественно на Восточном фронте.

62

Линейный корабль-дредноут «Полтава», так и не восстановленный после разрухи и крупного пожара в 1919 году. Проект его перестройки в линейный крейсер также не был осуществлен из-за недостатка средств, хотя этот вопрос поднимался вплоть до 1939 года.

63

Эскадренный миноносец проекта семь («Гневный»).

64

Кирилл Афанасьевич Мерецков, командующий Карельским фронтом.

65

Н. Г. Кузнецов командовал крейсером «Червона Украiна» в 1920-х годах.

66

Федор Иванович Толбухин, командующий 3-м Украинским фронтом.

67

Значит, 4-й, 3-й, 14-й и 15-й воздушных армий соответственно.

68

Стихи Павла Булушева.

69

Александр Евгеньевич Голованов, главный маршал авиации, командующий 18-й воздушной армией (то есть авиацией дальнего действия, АДД).

70

Звание генерал-полковника авиации С. Д. Рыбальченко получил уже в ноябре 1944 года.

71

Командующий 15-й воздушной армией 2-го Прибалтийского фронта.

72

Виктор Кирилюк, к концу войны имел 28–32 личные и 1–8 групповых воздушных побед, из них к июлю 1944 года минимум 15 личных и 1 групповую.

73

Rata – немецкое прозвище советского истребителя И-16. Было созвучно испанскому его прозвищу Chatos («Курносый»). Биплан И-15 имел у немцев классическое прозвище «Иван».

74

Имеется в виду знаменитый 9-й гвардейский Одесский Краснознаменный истребительный авиаполк под командованием Льва Шестакова, созданный как элитная истребительная часть для борьбы за господство в воздухе. В нем воевали многие прославленные асы, включая Султана, Алелюхина, Лавриненкова, Головачева, Карасева, Твеленева и других.

75

Лев Шестаков, командир 9-го ГИАП (15–16 личных и 5–8 групповых воздушных побед в Великой Отечественной войне, включая 8 плюс 31 в Испании), погиб в марте 1944 года.

76

Михаил Баранов, ас 9-го ГИАП (24 личные победы), погиб в 1943 году.

77

Заместитель наркома ВМФ, автор программы «Большого флота». После победы был репрессирован по «делу адмиралов» и умер в тюрьме.

78

Тяжелый крейсер испанских националистов, потопленный торпедами республиканских эсминцев (насколько известно, советником на одном из них был Н. Г. Кузнецов) в ходе рейда на базу республиканского флота в Картахене в ночь с 5 на б марта 1938 года.

79

Адмирал Иван Степанович Исаков потерял ногу после тяжелого ранения в 1942 году под Туапсе, где он попал под штурмовой удар «мессершмиттов». В дальнейшем находился на штабных должностях.

80

Прозвище немецкой истребительной эскадры JG-54 Grünhertz, носившей до 1944 года на фюзеляжах изображение зеленого сердца.

81

Мы атакуем! (нем.)

82

Обер-лейтенант Антон Хафнер, 204 воздушные победы, одержанные в Африке, на Западном и Восточном фронтах.

83

Пистолет-пулемет Судаева.

84

Перед употреблением вставить детонатор (нем.).

85

Скверно понял, вот такой я глупый (искаж. белорус.).

86

Узкие погоны носили офицеры юстиции, медицинской, ветеринарной и административной службы.

87

Морской ближний разведчик МБР-2 конструкции Г. М. Бериева.

88

Арсений Ворожейкин, один из ведущих советских асов: всего сбил от 6 до 14 вражеских самолетов на Халхин-Голе (оценки разнятся весьма сильно) и 45–46 лично плюс 1 в группе в ходе Великой Отечественной войны, из них все, кроме одного, лично – к осени 1944 года.

89

Николай Федорович Ватутин, командующий 1-м Украинским фронтом, был тяжело ранен 29 февраля 1944 года, попав в засаду бандеровского отряда на прифронтовой дороге, и скончался от ран 15 апреля этого же года.

90

Тип множительного аппарата, применяемого в 1940-х годах, он же «спиртовой дупликатор». В отличие от более технически совершенного мимеографа, выдавал копии синего цвета, а не черного.

91

Тип гидросамолета.

92

Главная военно-морская база.

93

«Кертисс Р-40 Вархаук» («Ястреб войны») именовался в Британии и СССР «Киттихауком» начиная с серии Р-40D; этот американский истребитель в больших количествах продавался и поставлялся по ленд-лизу во многие страны.

94

Наиболее распространенный в 40-х годах ХХ века пластик.

95

Николай Шутт, ас 270-го ИАП, ветеран Халхин-Гола. К концу войны с Японией в сентябре 1945 года имел, по разным данным, от 16–17 до 21 личных плюс 2–5 групповых побед, большую их часть одержав к осени 1944 года.

96

Ответ командующего порт-артурской эскадрой контр-адмирала Витгефта на вопрос командира эскадренного броненосца «Севастополь» Эссена о том, как именно он собирается вести сражение с японским флотом.

97

Александр Колдунов, ас 866-го ИАП, за годы войны сбил 46 немецких плюс один или два американских самолета; к осени 1944 года всего имел 15 личных побед.

98

Hetzer («Псарь»), немецкая самоходная артиллерийская установка на базе чехословацкого танка Pz.Kpfw.38(t).

99

Конструктор 85-миллиметровой танковой пушки Д-5С, устанавливаемой на СУ-85.

100

Танковое переговорное устройство.

101

Фронтовое прозвище самоходной установки СУ-76, она же «Прощай, Родина», «Коломбина», «Коробок» и «Голожопый Фердинанд».

102

Классическое прозвище русской пехоты.

103

Jerrys – британское сленговое имя для германских солдат, вошедшее в обиход еще со времен Первой мировой. Аналогичное русскому коллективное наименование Fritz было менее популярно. Встречающиеся в похожем контексте слова Bosh и Hun («гунн») были более характерны для французского и американского сленгов.

104

Легкий крейсер Королевского флота, вышедший из Мурманска с грузом советского золота (5,5 тонны), передаваемого в уплату союзникам за военную помощь. Был поврежден подводной лодкой U-456 и 2 мая 1942 года добит атаковавшими его германскими эсминцами.

105

По легенде, это реакция Ленина на известие о том, что в стране исчезает из обращения серебряная разменная монета, которую население накапливало как надежное средство вложения.

106

Woody – что-то глупое, со смысловым оттенком «безумное, ненормальное»; rum-dum (или rum-dumb) – что-то очень глупое, от немецкого dumm – глупый (англ. сленг 1940-х годов).

107

Loony – сумасшедший; dippy – подверженный временному помешательству (амер. сленг 1940-х годов).

108

Немецкое прозвище советского 76-миллиметрового противотанкового орудия, имитирующего звук его выстрела и попадания снаряда, имеющего высокую начальную скорость.

109

Bite – здесь: уроженец Йоркшира.

110

Недочеловеки, низшая раса (нем.).

111

Презрительное название германского ландвера в кадровых частях.

112

«Шершень», неофициальное название германского самоходного орудия Nashorn («Носорог»), популярного в войсках.

113

Поставлявшееся Советскому Союзу по ленд-лизу самоходное орудие, носящее в войсках неблагозвучное прозвище «пердун».

114

«Шмель», германское самоходное орудие, находящееся на вооружении танковых и некоторых гренадерских дивизий.

115

Сверхтяжелый [танк] (нем.).

116

В войсках СС командира батальона называли штурмбаннфюрером (от немецкого Sturmbann – батальон). Термин «батальонсфюрер» использовался только для тех случаев, когда кто-то замещал убитого или выбывшего из строя командира батальона, а «батальонскоммандер» – при взаимодействии с армейскими частями.

117

Советские радары ПВО.

118

The Silver Streak – Ла-Манш (англ. сленг 1940-х годов, сейчас общепринятое выражение).

119

Американские самолеты имели опознавательные знаки на правой плоскости снизу, а на левой – сверху.

120

23 января 1943 года на встрече в Касабланке союзники заявили, что они согласятся прекратить войну только при безоговорочной капитуляции Германии.

121

Mopus – мечтатель, muggins – дурак (англ. сленг).

122

Фугасная авиабомба.

123

Звено из трех самолетов-бомбардировщиков (нем.).

124

Калеки, инвалиды. В военном сленге – тяжело поврежденные корабли или самолеты (англ.).

125

Cank – дурацкий; P. D. Q., Pretty damn(ed) quick – чертовски быстро (англ. сленг).

126

«Меридиан», «Туман» и «Пассат» – гидрографическое судно и сторожевые корабли, потопленные германскими эскадренными миноносцами в Заполярье.

127

Хорошее качество (яп.).

128

Второй войсковой транспорт, бельгийский «Леопольдвилль», перевозивший через Ла-Манш части американской 66-й пехотной дивизии, был потоплен германской подводной лодкой в рождественскую ночь 1944 года, при этом погибло около 980 человек. Потопленные советскими подводными лодками германские «Вильгельм Густлофф», «Генерал фон Штойбен» и «Гойя» нельзя считать «чистыми» войсковыми транспортами.

129

Неизвестное судно (лат.).

130

Артиллерийская боевая часть.

131

Почти безнаказанное избиение японского войскового конвоя союзной авиацией 3–4 марта 1943 года закончилось потоплением восьми войсковых транспортов и четырех эсминцев. Помимо экипажей погибло 3220 японских пехотинцев, многие из которых были расстреляны уже в воде пулеметами американских и австралийских самолетов. В западной литературе это ныне расценивается как совершенно логичное и правильное решение. Аналогичные эпизоды с участием японских, немецких и советских моряков и летчиков гневно осуждаются.

132

Клинический ординатор в американских больницах.

133

United States Coast Guard – Береговая охрана США; официально независимая от флота гражданская структура, в случае военных действий вливающаяся в состав военно-морских сил.

134

Missed in Action – «как предполагается, пропали без вести».

135

Американское название первого боя в Соломоновом море в ночь на 9 августа 1942 года, ставшего самым тяжелым поражением американского флота в морском бою. Японскими кораблями за считаные часы были потоплены один австралийский и три американских тяжелых крейсера, погибло свыше тысячи человек.

136

Thundering Herd, американская 8-я бронетанковая дивизия.

137

Screaming Eagles, американская 101-я парашютно-десантная дивизия.

138

Самовоспламеняющаяся жидкость с очень высокой температурой горения, прообраз напалма.

139

Противоторпедная защита.

140

Тип американских легких авианосцев, аналогично проекту «Чапаева» перестраиваемых из легких крейсеров.

141

«Вашингтонские» крейсера с характеристиками, ограничиваемыми рамками Вашингтонского договора 1921 года об ограничении морских вооружений.

142

Американская военная система обозначения времени является 24-часовой, и время по ней указывается без дополнительных знаков.

143

Аннаполис – столица штата Мэриленд, США, знаменитая командным военно-морским училищем.

144

Ack Emma – сленговое обозначение двенадцатичасового промежутка AM (после полуночи); Pip Emma соответствовало РМ (до полуночи).

145

Good night! В американском сленге середины XX века одним из значений этого выражения было «Это конец».

146

Игра слов: одно из американских сленговых значений слова kinky, образованного от kink (завиток, перекрут), – извращенный.

147

Легкий авианосец «Принстон» был потоплен японской авиацией 24 октября, в первую фазу битвы за Лейте.

148

Противотанковая авиабомба.

149

Один из британских тяжелых крейсеров, названных по графствам метрополии.

150

Прозвище британских моряков; происходит от цитрусового фрукта – лайма, который в британском флоте традиционно использовался как средство против цинги.

151

Командующий германской 3-й танковой армией, действовавшей в конце 1944 года против 3-го Белорусского фронта.

152

Генерал-лейтенант Куртни Ходжес и генерал-майор Вильям Киан, командующий и начальник штаба американской 1-й армии.

153

Ночные штурмовые части германской авиации. Интересно, что первоначально люфтваффе, переняв идею от советских ВВС, создали их как Storkampfstaffeln – «Ночные эскадрильи изматывания».

154

Стабилизированный пост наводки, включающий в себя четырехметровый дальномер и управляющий стрельбой 100-миллиметровых установок.

155

Германский пистолет-пулемет МР-38 или МР-40, более известный как «шмайссер» (по клейму на магазине).

156

Рубки английских тяжелых кораблей, построенных после Первой мировой войны, действительно не несли тяжелой брони, в отличие от обычно чрезвычайно хорошо бронированных рубок кораблей остальных морских держав. Ошибочность такого решения была доказана по крайней мере дважды – тяжелым крейсером «Эксетер», получившим в рубку попадание 11-дюймового снаряда с «Адмирала графа фон Шпее» в бою у Ла-Платы, и затем линейным кораблем «Принс оф Уэлс», рубку которого прошил, не взорвавшись, 8-дюймовый снаряд с «Принца Ойгена».

157

Имеется в виду контрреволюционный мятеж фортов Красная Горка и Серая Лошадь в июне 1919 года, в подавлении которого важную роль сыграла корабельная артиллерия линкора «Андрей Первозванный» и крейсера «Олег». Командиром «Андрея Первозванного» был в это время Лев Михайлович Галлер, один из авторов советской программы «Большого флота».

158

Последовательные повороты на один и тот же угол, ставящие целью изменение дистанции до противника.

159

В течение всей карьеры линкоры типа «Кинг Джордж V» испытывали многочисленные проблемы с 14-дюймовыми орудиями главного калибра. В боях с «Бисмарком» и «Шарнхорстом» британские линкоры выпустили на треть меньше снарядов, чем было «заказано» числом залпов. В частности, «Принс оф Уэлс» из-за технических неполадок к концу артиллерийской дуэли с «Бисмарком» остался с двумя действующими орудиями главного калибра из десяти.

160

В военно-морской медицине существует понятие «палубного перелома», когда кости голеней ломаются от резкого колебания палубы при близком попадании снаряда.

161

То есть у бедра и острием вперед.

162

Armour-piercing, бронебойный (англ.).

163

Иван Данилович Черняховский в возрасте 38 лет, с апреля 1944 года, принял командование 3-м Белорусским фронтом. Погиб 18 февраля 1945 года.

164

Боевые летчики старались совсем не употреблять слово «последний», заменяя его такими, как «крайний», «оконечный», «остатний» и т. д.

165

Учебно-тренировочный истребитель.

166

Американский истребитель Р-38 «Лайтнинг» («Молния»).

167

Жизненное пространство (нем.).

168

Американская 2-я пехотная дивизия, входившая в конце 1944 года в состав V корпуса 1-й армии.

169

Здесь – соседний корабль в строю.

170

Несмотря на оригинальность конструкции «файрфлая» (Fairey Firelfly, «Светлячок»), бывшего единственным двухместным палубным истребителем Второй мировой войны, оборонительной стрелковой точки на нем на самом деле не было.

171

«Файрфлай» имел четыре 20-миллиметровые пушки в крыльях, чего не имел ни один другой палубный истребитель. Кроме того, он мог нести значительную бомбовую нагрузку и реактивные снаряды под крыльями.

172

Боже, спаси нас! (англ.)

173

Держитесь, ребята! Приготовиться! (англ., в т. ч. сленг Королевских ВВС периода Второй мировой войны).

174

А-а-а, дерьмо! Осторожней, друг! (англ.)

175

Базз, возьми его на себя! Проклятый «як» ниже тебя! (англ.)

176

Я сбил его!!! Я сбил!!! (англ.)

177

Прыгай, парень! (англ.) Bail out – выпрыгнуть с парашютом (сленг ВВС союзников).

178

Ты горишь! Прыгай! (англ.)

179

Наиболее распространенный прозрачный пластик в Европе в середине сороковых годов, аналогичный плексигласу.

180

Боже, о боже! Нет!!! (англ.)

181

Прикройте меня кто-нибудь! Прикройте меня! (англ.)

182

Прикройте меня! Пожалуйста!!! Джон!!! (англ.)

183

Jink away – резкий маневр, внезапно произведенный с целью уклонения от противника (здесь и далее – сленг Королевских ВВС периода Второй мировой войны).

184

Дерьмо! В сторону, Кен, он выше! Осторожно!! (англ.)

185

Drive the train – руководить в бою более чем одной эскадрильей.

186

Информация была неверной… Мы спеклись, это не новички. Однако мы еще давим. Быстрее, ребята, быстрее! Гоните все вместе на бреющем, вдруг вам повезет… О, ну и потрясающий же пилот! (англ.)

187

Парни!!! Будь оно проклято!! Истребители выше на десяти [часах]! Возьмите их, «Спиты»! Их минимум дюжина! Осторожно!!! (англ.)

188

Дик, готовься! Одиночка выше на пяти [часах]! (англ.)

189

Наш? (англ.)

190

Да если бы, черт! Если мы ничего не придумаем за минуту… Он заходит, видишь? (англ.) Fox – сделать что-нибудь действительно умное, изобретательное.

191

«Спиты», «Спиты»! Кто-нибудь меня слышит?! Прикройте нас!!! Нас два бомбера, пикируем. «Як» приближается! Кто-нибудь!.. (англ.) Bus – бомбардировщик; downhill – пикировать на полном газу.

192

Брось, Дик. Это бесполезно… (англ.)

193

Russki – русские; в более узком значении – русские солдаты (в период между мировыми войнами; сленг британской армии; сейчас – общеупотребительное выражение).

194

In Davy Jones Locker – умер в море (сленг Королевского флота). Про умершего на берегу моряка сказали бы went to Fiddler’s Green («отправился на морские небеса»). Аналогичное выражение в русском военном сленге первой половины XX века – «в ведомство [генерала] Духонина» или «в штаб Духонина», в американском – «к толстяку Сэму» (т. е. к гробовщику).

195

В английском армейском сленге выражение Used Up («выдохся, спекся») имеет более кардинальный оттенок, чем в русском, и фактически означает «убит». Оно, однако, нехарактерно для моряка. Употребление одним и тем же человеком и армейского, и морского сленга может быть объяснено общей системой подготовки в Британии летчиков для армейских и морских ВВС (RAF и FAA).

196

Lost the number of his mess – убит (сленг Королевского флота), армеец сказал бы Out of Mess.

197

Brolly-hop – прыжок с парашютом (сленг Королевских ВВС).

198

Went West – отправился на запад (или на закат), убит; это выражение считается поэтическим, хотя произошло из криминальной среды и имело значение «повешен».

199

Became a landowner – умер и похоронен.

200

Brass hats – полупрезрительное наименование штабных офицеров и вообще генералитета.

201

ЗИС-2 – 57-миллиметровая противотанковая пушка.

202

Идущий сзади (иврит), также стоящий на часах, стоящий на стреме (арго).

203

Полковой медицинский пункт, первый из этапов врачебной помощи при эвакуации раненых.

204

Очень быстро, немедленно (англ. сленг 1940-х гг.). Сейчас звучит как In twos.

205

Фраза, которую адмирал Ушаков прокричал с борта своего корабля вражескому флагману во время сражения при Калиакрии, имея в виду обещание турецкого адмирала привезти его в Константинополь закованным в цепи.

206

Американский легкий крейсер «Милуоки», переданный Советскому Союзу по ленд-лизу в счет будущего раздела итальянского флота.

Content

Сергей Анисимов
Вариант «Бис»

Предисловие к изданию 2024 года

Дебют

Узел 1.0

Узел 1.1

Узел 2.0

Узел 3.0

Узел 3.1

Узел 4.0

Узел 4.1

Миттельшпиль

Узел 5.0

Узел 5.1

Узел 5.2

Узел 5.3

Узел 6.0

Узел 6.1

Узел 6.2

Узел 6.3

Узел 6.4

Узел 7.0

Узел 7.1

Узел 7.2

Эндшпиль

Узел 7.3

Узел 8.0

Узел 8.1

Узел 9.0

Узел 9.1

Узел 9.2

Узел 9.3

Узел 9.4

Узел 9.5

Узел 10.0

Эпилог

Комментарии автора

Примечания