Валерий Шарапов

Смерть под куранты

© Шарапов В., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Обложить хворостом, плеснуть бензинчику…

Зачем он туда едет? Знает прекрасно – все будут трепаться, кто куда приткнулся за эти годы, кто чего достиг. Выпячивать себя и так, и эдак. Разумеется, это нормально – товар лицом показывать.

А ему-то что выпячивать? Чемпионом Советского Союза не стал. Какое там чемпионом – даже в состав областной сборной по дзюдо не пробился. Сейчас уже поздно, эта дорожка ему заказана. Тренирует школьников и студентов под эгидой школы олимпийского резерва. Звучит впечатляюще, но…

Подрастающее поколение удручает. Нет куража, азарта, какой-то дерзости – того, чего в избытке наблюдалось у него в их возрасте. Их родители, как телят, приводят на веревочке в секцию, чтоб их несмышленые чада за себя смогли постоять в будущем. Папы-мамы это понимают, а отпрыски – увы…

«Уж вы, Станислав Борисович, научите отпор давать. Чтоб готовы были… это самое… Чтобы врасплох не застать. А то время-то какое! В жизни пригодится».

Водитель такси заложил вираж на повороте, машину на заснеженной дороге слегка занесло, сидящая рядом жена Валентина чуть не вскрикнула, схватившись за спинку переднего сиденья.

Стас покосился на нее, как бы успокаивая: «Не боись, Валюха, прорвемся!» – после чего вернулся к своим невеселым мыслям.

Вот его жене есть что про себя рассказать. Мало того что прекрасный доктор, пациентки на нее буквально молятся, так еще сотрудничает с мединститутом, собирает материал для кандидатской. Мечтает защититься, стать доцентом, учить студентов, читать лекции. У человека есть цель, и это замечательно!

А у него что? Когда-то цель, безусловно, была. В юности. И еще какая! Стать единственным перворазрядником в школе, даже кандидатом в мастера, правда, уже в институте, это вам не фунт изюму! И вроде старт был взят неплохой, но потом…

Друзья, родители, коллеги методично начали капать на мозги. Дескать, сила есть, ума не надо, когда все вокруг сидят за книжками, выступают на собраниях, шагают в ногу с эпохой, ты пропадаешь на стадионе, двух слов толком связать не можешь…

Дальше вспоминать не хотелось.

Ладно, о себе он что-нибудь скажет, может, немного приврет для порядка, не беда… Валюха не заложит, она всегда на его стороне, жена все-таки. Но слушать трескотню Антоши Снегирева о том, как он в очередной раз мотался на стажировку то ли в Швейцарию, то ли во Францию по папиной протекции – уж увольте.

Всего один раз послушал – запомнил на всю оставшуюся. Случайно тогда пересеклись на турбазе: они с Валюхой и Антон с Милой. Стас не знал, куда деться от бесконечного трепа. Зачем ему знать, чем первый секретарь райкома отличается от второго? Или как Антоша курировал работу студенческих стройотрядов в семидесятых годах.

Тогда и дал себе слово, что больше ни под каким предлогом на подобные встречи с одноклассниками не пойдет.

Однако Валюха как-то уговорила. На то она и женщина!

Кстати, сколько их, этих самых годков, уже пролетело с выпускного бала? С того самого времени, когда после танцев, сладковатого шампанского, неумелых поцелуев под тополями школьного парка все направились встречать рассвет? Тогда впервые Стас увидел, что некоторые его одноклассницы курят, и это его поразило до глубины души. Как будто десять лет крепились и наконец на выпускном расслабились. Хотя менее близкими и дорогими они не стали. Стас по-прежнему всех любил, расставаться не хотелось до слез. Девчонки плакали, так на то они и девчонки. Парни крепились – мужики все-таки.

И вот тринадцать с половиной годков позади. Как один день…

Сколько было планов, юношеского максимализма, романтики! Где все это сейчас? Жизнь оказалась не такой, какую рисовали преподаватели. Все по своим местам расставила.

Хотя в тридцать лет, конечно, рановато так рассуждать, но Стас интуитивно чувствовал: то, чего достиг, – потолок. В плане спорта – стопроцентно. Дальше рыпаться бесполезно. Тренируй молодежь, Станислав Борисыч!

На удивление их класс – 10-й «Б» – оказался самым «семейным» из всего выпуска. В разное время после окончания школы четыре пары сыграли свадьбы. Собственно, эти пары и встретятся сегодня на обкомовской даче Антоши Снегирева. Самого удачливого из всех.

Случайно после окончания школы до Стаса дошла новость, что Антоша легко поступил в универ на исторический, хотя в школе по истории выше тройки никогда не имел. Потом увидел его фото на первой полосе областной газеты как самого молодого секретаря райкома ВЛКСМ. И так далее, в том же духе.

Все понимали: в том, что Снегирева-старшего выбрали первым секретарем обкома партии, сыновьей заслуги никакой нет. Просто так карта легла.

Однако хватит о грустном. Впереди – новогодняя ночь, розыгрыши, импровизации. Жена Валюха вчера весь день разучивала какой-то каламбур, даже его хотела подключить к розыгрышу, но он отказался.

Словно подслушав его мысли, Валентина слегка ткнула мужа локтем в бок:

– Ты будешь ругаться, но я все-таки взяла костюм Деда Мороза.

– Что? Взяла? – Стас попытался изобразить негодование, но получилось фальшиво. – Сама и будешь в этом костюме толпу развлекать. Что я тебе, шут гороховый?

– Ну весело же, – не унималась супруга. – Всего и делов, что из мешка вынимать записки. Разворачивай и читай, остальное – моя забота. Я уж обыграю как-нибудь. Только читай с выражением, как ты умеешь.

– Ты когда успела записки написать и мешок приготовить?

– Ты вчера как лег, так и захрапел. А я твой храп слушать не могу.

– Могла бы разбудить, чтоб на бок повернулся.

– Я поступила более благоразумно, – подмигнула ему жена. – Заперла тебя в комнате и занялась подготовкой новогоднего аттракциона.

– Вот, значит, как это называется. Ну-ну…

– Стасик, всех же предупреждали, – начала канючить Валентина, прекрасно зная, что муж этого не выносит. – От каждой семьи по одному аттракциону. Вот я и прикинула: Игнатенки наверняка оформят нечто фотографическое, за Снегиревыми – сервировка стола, разблюдовочка, то-се… По-настоящему веселые розыгрыши остаются на нас с Максом и Ленкой. Стасик, мы не должны подкачать!

– А зачем вообще нужны эти розыгрыши? – проворчал Стас, уже предвидя, как ему придется примерять бороду, колпак, рукавицы и, само собой, красную меховую шубу. – В школе не наигрались?

– Душе хочется праздника. Всё же новогодняя ночь!

– Постой, а откуда ты костюм Деда Мороза раздобыла? – заинтересовался Стас. – У нас его отродясь не было.

Валентина сделала загадочное лицо:

– А, вот… Места знать надо! Перед тем как тебя забрать у Дворца спорта, я заехала в поликлинику к своим, позаимствовала.

– Хочешь, чтоб я шубу с чужого плеча надевал? Бороду – с чужой физиономии? – замотал головой Стас и категоричным тоном сказал: – Не бывать этому!

– Ты что, муженек, совсем уже? – Валентина повертела пальцем у виска. – Где я тебе новую-то достану? Ничего, в такой выступишь.

– Никакой не надо: ни старой, ни новой. После третьей рюмки и без твоих аттракционов будет всем весело. Зуб даю!

– Так ты напиться едешь? – Жена погрозила пальцем. – Не выйдет, так и знай.

– Согласен не напиваться, но и от роли Деда Мороза избавь.

Видимо, жене надоело уламывать его как маленького, после очередного крутого поворота она вынесла вердикт:

– Объявят наш аттракцион, наденешь как миленький. Никуда не денешься. Или хочешь, чтобы все гости тебя упрашивали? Уважьте, Станислав Борисович, пожалуйста, очень просим. Этого хочешь?

– Хватит уже! Все канючишь, канючишь. Ты даже Ванюшку стала доводить своим нытьем. Лучше вспомни – прежде, чем к маме его отвезти, вы зубы почистили? А то наверняка одним шоколадом кормить будут.

– Если будут, то зубы лучше чистить после того, как съест шоколадки, а не до них! – поучительно пробубнила супруга. – Как и аттракцион… Его лучше провести до того, как ты напьешься, а не после того.

Стас не нашелся что ответить жене.

Обкомовский дачный поселок, который в народе прозвали «Недоделкино» – в противовес московскому, внезапно выплыл из-за горы, освещенный лучами закатного солнца. Двухэтажный особняк Снегиревых выделялся среди других шикарной облицовкой, двумя балкончиками, просторной верандой и вместительным крыльцом с резными колоннами.

Помогая жене выбраться из такси, Стас поймал себя на шальной, невзначай мелькнувшей мысли: «Обложить бы это хозяйство хворостом со всех сторон, плеснуть бензинчику и… Хорошо гореть будет. Ярко!» Но тотчас прогнал эту мысль, так как разглядел на крыльце особняка Максима Седых – долговязого и длинноволосого журналиста областной молодежной газеты, самодеятельного стихоплета, еще в школе всех задолбавшего своими рифмованными глупостями.

– Приехали Корнейчуки,

Грустить нам, стал быть, не с руки! —

прозвучал в морозной хрустящей тишине дачного поселка голос Максима, подобно утренней молитве в каком-нибудь православном храме.

– Мы что, первые? – удивилась Валентина, с помощью таксиста извлекая из багажника объемную сумку.

«Вот он, нехитрый скарб Деда Мороза, – подумал Стас, подбегая к Валентине и перехватывая поклажу. – Уж если что ей в голову втемяшится, то, пока не осуществит, не успокоится. А я потом отдувайся».

Вслух же сказал другое:

– Лучше быть первым, чем последним.

Словно не услышав его реплики, Валентина продолжила мысль:

– А где хозяева? Не люблю быть первой.

Стас решил съязвить:

– Ты не любишь быть лидером? Увлекать за собой народ? Руководить им?

– Это разные вещи, не передергивай, – ответила жена и помахала рукой Максу: – Привет советской журналистике!

– Здоровеньки булы, однополчане, – радостно отозвался угловатый и нескладный автор фельетонов и статей на злобу дня, спускаясь с сигаретой во рту к приехавшим. – Я прибыл незадолго до вас, Ленка в парикмахерской, обещались с Милкой Снегиревой вместе прибыть. Такими… знаете… неподражаемо одухотворенными. Наверное, уже в пути.

Надо признать, в школе за длинные волосы Максиму Седых попадало частенько. То родителей к директору вызовут, то «неуд» за поведение в четверти выставят. Совместными усилиями семьи и школы парня кое-как удавалось заставить идти в парикмахерскую. Зато на журфаке универа он смог «оттянуться по полной». После школы никто его с короткой стрижкой не видел.

Правда, была еще служба в армии, о которой никому ничего толком известно не было. Макс особо на эту тему не распространялся. Но в чем одноклассники были уверены точно – вряд ли будущему журналисту там позволялось носить патлы.

– Не замерз, нас ожидаючи? – поинтересовался Стас, расплачиваясь с водителем такси. – А Антоша где же? Главный-то наш? Райкомовец, пример для подражания.

– Хозяин на своих «Жигулях» рванул в магазин «Океан», – сообщил Максим, здороваясь за руку со Стасом. – Ему там икорки к новогоднему столу обещали подогнать. Нам с тобой никто не подгонит, а ему…

– У нас с тобой папы в обкоме партии не работают, – развел руками Стас. – Раз икорка будет, тогда, считай, вечер удастся. Отдохнем по полной. Не зря пилили столько верст.

Бзик звездной молодежи

За молодым сосняком раздались звуки сирены. Валентина вздрогнула и схватила мужа за руку.

– Ой, что это? Мы ничего не нарушали.

– Нас вроде бы пока брать не за что, – усмехнувшись, пожал плечами муж. – Трезвехонькие, ни в одном глазу. Часиков через пять, возможно, будет за что, но не сейчас. Так что, думаю, не по нашу душу.

Максим поднял вверх указательный палец и подмигнул.

– Это хозяин едет, зуб даю! И сирена, и мигалка – последние бзики звездной молодежи. Самый писк. Голубая кровь! Хоть этим, да выделиться из толпы.

– Угу, – буркнул Стас. – А толпа, значит, это мы с тобой.

– Как вариант, – кивнул Макс. – Антоша руководит райкомом комсомола, понятно, долго на этой должности не задержится, ну а мы его поддержка и опора. Так сказать, связь с массами.

Журналист оказался прав: через минуту в раскрытые ворота дачи въехала седьмая модель «Жигулей» вишневого цвета и с мигалкой на крыше. Снегирев явно стремился произвести впечатление на бывших одноклассников.

«Каким был выпендрежником в школе, таким и остался! – подумал Стас, приветливо помахав рукой Антону. – Горбатого только могила исправит».

– Здорово, орлята Чапая! Не околели, надеюсь, – поприветствовал бывших одноклассников взлохмаченный и бородатый хозяин дачи. – Помогите закинуть в дом провизию. Еще пара сумок на заднем сиденье. Мы сюда забуриваемся всерьез и надолго. Просто так нас не выкурить!

– Вы-то двое, понятно, орлята, – рассудительно заметила Валентина, перетаптываясь в стороне. – А я что? Тоже орленок? Тогда уж орлица!

– И давно наш Антоша стал Демисом Руссосом? – спросил вполголоса Стас, пока хозяин их не слышал. – Насколько я помню, у советских комсомольских работников с бородой довольно строго.

– Насколько я помню, – напрягся Макс, взглянув с прищуром в сторону закатного солнца, – где-то четыре с половиной года назад.

– Что же получается? – Стас удивленно почесал затылок. – Мы его не видели уже пять лет? Когда последний раз пересекались на турбазе со Снегиревыми, бороды еще точно не было. Обалдеть.

– Время, как видишь, летит быстро, не остановишь, – философски заметил журналист, помогая Стасу дотащить поклажу до крыльца.

– Стесняюсь спросить, откуда такая информированность в области истории растительности на лице нашего партийного лидера?

Макс какое-то время размышлял, что ответить, после чего выдал:

– Имел неосторожность созерцать пробивание первых побегов. Все произрастало на моих глазах.

В этот момент хозяин дачи приблизился, и продолжать тему стало неприлично. Чтобы не возникло чувства неловкости, Стас громко, на кавказский манер поинтересовался у Снегирева:

– Слушай, зачем так громко сигналишь, соседей, понимаешь, в шок вводишь.

– Пусть знают, кто приехал. Чего мне скрываться? – заявил как о нечто само собой разумеющемся Антон Снегирев, вываливаясь из машины. Лохматый, без шапки, в небрежно распахнутой дорогой дубленке, он производил впечатление полярника, который настолько привык к арктическим морозам, что здесь он их «в упор не видит».

Взлетев с огромной сумкой по лестнице на крыльцо, он зачем-то шаркнул ногой, словно собираясь танцевать твист, потом подпрыгнул и сделал неуклюжее движение свободной рукой. В ответ что-то щелкнуло, и только после этого хозяин достал из кармана дубленки ключ и вставил его в замочную скважину.

– С сигнализации снимает, зуб даю, – буркнул Макс Стасу так, чтобы никто, кроме них двоих, не расслышал. – Теперича путь свободен. Вперед и с песней.

– Интересная штуковина, узнать бы, как она работает, – доставая увесистую сумку из багажника «Жигулей», так же тихо ответил Стас. – Но не для нас, смертных. Мы рылом, видимо, не вышли.

– Ой, мальчики, – тоненько проскулила Валентина, подходя к крыльцу, – я замерзла, пойдемте поскорее в дом. А то Новый год рискует обернуться отморожением конечностей.

– Идем, идем, конечно. – Макс подхватил еще одну сумку, закрыл багажник «Жигулей» и направился вслед за Корнейчуками.

Оказавшись в просторной натопленной прихожей, Валентина замурлыкала от удовольствия:

– М-м-м, как здорово, можно сказать, по-домашнему. Начало есть, конец будет!

– Если замерзли, – из гостиной, где потрескивал камин, вышел хозяин в спортивном костюме и с бутылкой армянского коньяка, – можно для сугреву по пять капель. Для закуси шоколад имеется. Кстати, наверху три комнаты, занимайте, они ваши.

– А где же хозяева дома будут ночевать? – поинтересовался Стас.

– Не волнуйся, у нас еще много помещений. Вообще, кто в новогоднюю ночь собирается спать?! Ты, надеюсь, пошутил?

– А что, мальчики, – отдавая мужу свою шубку и оставаясь в бордовом кружевном платье, проговорила Валентина, – я не против коньяка – по глоточку. Считаю, самое то. И согреемся, и азарта прибавится.

Стас залюбовался своей супругой: румяная, кареглазая, круглолицая, со стрижкой каре… Разве можно предположить, что это врач-гинеколог?! Отчего-то вспомнилось, как он однажды увидел ее после проведения операции. Она была в халате, маске и медицинском колпаке и… не узнал. Долго потом возмущался, как медицинские атрибуты уродуют внешний вид вообще и фигуру в частности.

– Тогда вы тут сообразите на троих, надеюсь, – с этими словами хозяин торопливо поставил бутылку на столик, а сам бросил взгляд в окно. – Шоколад и штопор на кухне, Валя, будь как дома… Давай… А я пока встречу Милку с Леной, они, вижу, подъехали.

В этот момент на глаза Стасу попался телефонный аппарат в стиле ретро, стоявший на столике у барной стойки, а рядом с ним лежала потрепанная телефонная книга. Справа от столика раскинула ветки небольшая декоративная пальма, а под ней стояло уютное кресло-качалка.

Чуть поодаль начиналась лестница на второй этаж. Ее резные перила вверху не заканчивались, плавно переходя в декоративную перегородку второго этажа, за которой виднелись двери тех самых трех комнат, предназначенных для гостей.

Стасу подумалось, что, выскочив на скорости из-за такой двери, он смог бы запросто, схватившись за перегородку, перемахнуть через нее и благополучно приземлиться в гостиной. Правда, когда внизу не будет накрытого новогоднего стола.

От интерьера веяло благородной стариной, чувствовалось, что обстановка подбиралась со вкусом и денег на нее не жалели.

Кончай лирику, братва!

Антон быстро накинул дубленку, засунул ноги в огромные валенки и, подмигнув оставшимся, исчез за дверью, впустив в прихожую клубы морозного воздуха.

– И правда, девчонки едут, вроде мелькает что-то за елками, – заметила Валентина, направляясь на кухню. – Слава богу, буду не одна среди вас, мужиков.

– А что, среди нас плохо? – надул губы Максим, обеими руками отбросив назад непослушные патлы. – Токмо честно. Как на духу!

– Нет, не плохо, даже очень ничего, – прозвучал со стороны кухни голос. – Но все равно с девчонками легче, непринужденнее, если можно так выразиться.

– Кстати, знаете последний политический анекдот? – прохаживаясь вдоль новогоднего стола, поинтересовался Макс. – Спросили армянское радио, как зовут собаку Рейгана.

– Мне уже смешно, – вновь послышался голос из кухни. – И как же ее зовут?

– Долго думало армянское радио, потом ответило: «Собаку Рейгана зовут Рональд!»

Стас хохотнул для приличия, поскольку анекдот оказался для него не новым. Потом сел в кресло под пальмой и начал раскачиваться. Через минуту поинтересовался:

– Расскажи хоть, как твои журналистские дела.

– Ой, не спрашивай, – отмахнулся одноклассник. – Меня журналистская судьба мотает по далям и весям области… Слышали, наверное, гимн журналистов, сейчас вспомню… Как там?

Трое суток шагать, трое суток не спать

Ради нескольких строчек в газете…

Если снова начать, я бы выбрал опять

Бесконечные хлопоты эти.

– Да, строчки замечательные, – соглашаясь, закивал Стас, похлопывая себя по коленям. – И где тебе довелось трое суток шагать? В каких-нибудь подшефных колхозах?

– Ладно бы в колхозах, – махнул рукой журналист. – Ладно бы летом посылали, а то послали в весеннюю распутицу, когда все дороги развезло… Вот радость-то!

– А не виделись мы, наверное, – Стас почесал затылок, – с момента окончания школы.

– Обижаешь! – притворно набычился Макс. – Впрочем, я знал, что у тебя короткая память, ну-ка, проверим твою супругу.

Как раз в этот момент в гостиной появилась Валентина с подносом, на котором в трех рюмочках был коньяк, а на золотистой фольге – плитка шоколада.

– Мальчики, согреваемся.

– Всенепременно, сударыня. – Макс первым подбежал к ней. Схватив рюмку, он принялся ломать шоколад, едва не расплескав коньяк в оставшихся рюмках. – Валюша, тут супруг твой обидел меня, сказав, что мы не виделись с момента окончания школы.

– Ты что, Стасик! – Глядя на мужа, Валентина округлила глаза. – Нас Максим и Ленка на новоселье приглашали. Неужто забыл? Они «двушку» выменяли. Всё же свое жилье! Хоть и не хоромы, конечно.

– Вот видишь. – Макс поднял вверх указательный палец. – У твоей супруги с памятью все в порядке! И это не может не радовать!

– И как в новой квартире? – поинтересовалась Валентина у Макса.

– Неплохо, правда, соседи сверху задолбали. Все у них пьянки-гулянки, никакого покоя нет.

Стаса едва не прошибло током: точно, как он мог забыть! Ему ничего не оставалось делать, как прижать руку к сердцу:

– Прости, дружище Макс! Запамятовал, похоже, склероз начинается.

– Да ладно, – миролюбиво отозвался журналист. – С кем не бывает.

– По далям и весям, говоришь? Вижу, ты похудел, поездки идут тебе на пользу. Не пробовал что-то серьезное написать, не эти стишки-однодневки?

– Что ты имеешь в виду? – напрягся Макс.

– Например, повесть или роман о жизни в глубинке, – начал фантазировать Корнейчук. – Материала насобирал, я думаю, прилично.

– Материала и впечатлений много, но писать пока нет ни времени, ни желания. Главное – не хватает какой-то первоначальной идеи. Суета нас заедает, реактивные скорости, расслабиться некогда…

– Что верно, то верно, – вынужден был согласиться Стас.

– А ты как? Все тренируешь молодежь? – перевел разговор журналист на другую тему. – Захваты-броски отрабатываешь?

– Все тренирую, – с грустным видом вздохнул Стас, – пытаюсь сделать их сильнее не только физически, но и духовно. Не только чтоб в будущем морды друг другу били, но и по-мужски поступали. Защищали слабых, к примеру, чувствовали себя мужчинами, короче. Это архисложная задача.

– А детективами все так же увлекаешься? – не унимался журналист.

– Куда я от них денусь? Сейчас Аркадием Адамовым зачитываюсь. Про сыщика Лосева, может, читал, «Квадрат сложности» повесть называется.

Стас поймал себя на том, что говорить про детективы ему намного интереснее, нежели про тренировки пацанов. Еще подумал, что четыре семейные пары на обкомовской даче в новогоднюю ночь – идеальный расклад для классического детектива в жанре Агаты Кристи, но тотчас прогнал прочь эту мысль.

– Помнится, – продолжал методично журналист, – в старших классах тебя звали Пинкертоном?

– Звали, было дело, – согласился он, усмехнувшись, – сейчас не зовут. Некому звать.

– Может, возродим традицию? Дело-то нехитрое.

– Я не против.

В этот момент распахнулась дверь в прихожей, впустив новые клубы морозного воздуха, и в дом вкатился клубок из разноцветных шубок, курток, дубленок, шапок, среди которых не сразу можно было разобрать, кто есть кто.

– Нет, вы посмотрите, они уже пьют и без нас! – с напускной обидой звонко заметила хозяйка дома Мила Снегирева, осторожно, чтобы не испортить прическу, снимая меховую шапку. – Мы ведь и обидеться можем!

– Мы и вам нальем, – заверил вошедших Стас, беря свою рюмку. – Думаю, недостатка в спиртном у нас точно не будет.

– Исключительно, чтобы согреться, прошу. – Валентина указала на поднос с рюмками на журнальном столике. – Снимайте верхнюю одежду, и вам достанется.

– Да воздастся по делам вашим! – торжественно продекламировал Максим, ставя на поднос пустую рюмку и спеша к своей жене Леночке, чтобы помочь ей снять верхнюю одежду. – Как добрались?

– Хорошо, без приключений, – ответила стройная, как тростинка, его супруга, отдавая мужу пальто, шарф и шапку. – А насчет коньяка… лично я не настаиваю, замерзнуть не успела, могу свою рюмашку отдать кому-нибудь. Так сказать, особо страждущему.

Антон, войдя последним, быстро скинул дубленку и валенки, помог снять верхнюю одежду супруге Миле и по-хозяйски направился к камину.

– Кончай лирику, братва, соловья баснями не кормят. Насчет коньяка была моя идея, давайте, парни, поактивнее… это… за своими дамами. У нас еще в пути Жанка с Лёвой, немного их подождем и… садимся. В принципе все готово для начала торжества.

Мила строго взглянула на мужа, округлив глаза:

– Не гони лошадей, Снегирев! У меня холодец еще не разрезан, салаты не заправлены. Дай людям освоиться. Куда спешить-то?

Сидя у камина и шевеля тлеющие головни длинной кочергой, Антон бросил снисходительный взгляд на жену и усмехнулся.

– У тебя две помощницы, дорогая женушка, мигом все заправят и разрежут. Или я не прав, девчонки?

– Прав, Антоша, как всегда, – заверила Валентина, направляясь следом за хозяйкой на кухню. – Мы сейчас быстренько все оформим в лучшем виде.

Греческий нос, очки и фотоаппарат

Стас сидел, покачиваясь, в кресле и думал о том, что быть мужем жены-гинеколога – весьма необычная роль для мужчины. Далеко не каждый выдержит постоянные разговоры о месячных, овуляциях, эрозиях, миомах… Поначалу ему казалось, что весь мир состоит исключительно из прерванных беременностей, невынашиваний, тазовых предлежаний, ранних токсикозов и так далее. Это было настолько непривычно, что едва не закончилось скандалом и разводом.

Метаморфоза не из легких: еще вчера Валюха была просто одноклассницей, у которой можно было списать домашку по алгебре, узнать последние сплетни, кто в кого влюбился, кто с кем в кино сходил, а сегодня это – дипломированный специалист. Разумеется, между первой позицией и второй имелся солидный промежуток лет в шесть. Стас за это время успел окончить «физвос», тренировал молодежь вовсю, сам выступал на областных соревнованиях.

Потом случайно встретил ее в толчее гастронома. Понял, что уже не отпустит, что все эти годы ждал только ее. Как бы между прочим поинтересовался, не хочет ли она стать Валентиной Корнейчук… Когда получил положительный ответ, крышу снесло напрочь, и как-то не думалось о том, что будущая жена оканчивает медицинский вуз по очень специфической профессии. Когда столкнулся с реалиями, было поздно что-то менять.

Ситуация напоминала анекдот: Стас ориентировался в женских делах, как ни один из его знакомых. Чем поздний токсикоз, например, отличается от раннего или что такое эндометрий, тазовое предлежание и много еще чего.

От воспоминаний его отвлекло оживление в прихожей – пожаловали Игнатенки – Жанна с Лёвиком. Профессорские очки последнего в тепле, естественно, запотели, и, пока он их протирал платочком, близоруко щурясь и даже не пытаясь кого-либо рассмотреть в полумраке гостиной, его супруга – полноватая хохотушка Жанна – успела снять шапку, раскинув на песцовый воротник пальто свои огненно-рыжие волосы, и в таком виде подойти к зеркалу. Оставшись довольной своей прической, жена Лёвика неторопливо сняла пальто и переобулась в туфли-лодочки.

Для Лёвика Игнатенко важным было отнюдь не то, как он выглядит, а не замерзла ли за время дороги его гордость – фотоаппарат «Зоркий М». Поэтому следующее, что он сделал, водрузив наконец на свой греческий нос очки, – расстегнул молнию на сумке внушительных размеров и начал перебирать ее содержимое.

Зафиксировать для потомков историческую встречу с одноклассниками на новый, 1984 год – это было главной целью фотографа. В кои-то веки удалось собрать четыре семейные пары! И когда – под Новый год!

Оставив малолетних чад на своих не старых еще родителей, оперившиеся уже тридцатилетние «школьники» наконец-то нашли в себе силы сказать: «Хватит пьянствовать по своим норам-квартиркам, пора наконец сбиться в стаю, как случалось не раз в приснопамятные, милые сердцу школьные времена!»

Следовало оговориться, что чада были не у всех. У Макса и Леночки Седых детей не было. На многочисленные упреки одноклассников супруги либо отшучивались, дескать, какие наши годы, еще успеется, либо с глубокомысленным видом признавались в том, что не доросли еще до родительского самосознания. Особенно красноречив был Макс: «Рано мне еще пеленки стирать да сопливые носы утирать! Не дорос еще до такой ответственной миссии».

Но это так, детали…

Историческая «Встреча на Эльбе», как ее окрестил журналист, обещала стать незабываемой вехой в летописи бывшего 10-го «Б». Не запечатлеть ее на пленку Лёвик считал ниже своего достоинства, поэтому взял с собой не только аппаратуру для съемки, но и фотоувеличитель, бачок для проявки пленки и все причитавшиеся для такого случая химреактивы. Новогодние фотографии должны были появиться к утру первого января.

Как фотограф, Лёвик сотрудничал со многими изданиями города. Его фамилию можно было увидеть под снимками на первых полосах газет. На некоторых тематических фотовыставках его работы также появлялись, правда, не так часто, как в газетах.

Когда он во всеоружии – а именно с фотоаппаратом и вспышкой на впалой груди – вошел наконец в гостиную, все зааплодировали, поскольку давно уже сидели за столом и терпеливо ждали его появления.

Надо заметить, Лёвик и в школе слыл эдаким увальнем, на уроках физкультуры обычно плелся в хвосте – будь то лыжная лесная гонка или кросс по тропинкам парка. Все делал обстоятельно, не спеша. Выбиться в круглые отличники ему помешала тройка по биологии, но он не отчаялся. Без особого напряга поступил на мехмат Политеха, после окончания которого получил направление на завод горно-шахтного машиностроения.

– Все в сборе, друзья, больше никого не ждем. – Постучав вилкой по наполненному бокалу, Антон Снегирев поднялся, подождал, пока Лёвик наконец усядется на свое место, и не спеша начал говорить: – Как я ждал этого момента, дорогие мои, думал, учеба в школе закончилась, и что? Неужто с ней закончилась наша дружба? Мне это казалось несправедливостью, каким-то обидным недоразумением. Да, нас разбросала судьба: Лена учит малолеток, Валентина лечит женщин, Макс пишет статьи, Стас тренирует подрастающее поколение, Лев фотографирует… Но мы остались прежними, с этим вы согласны? И всегда придем друг другу на помощь, стоит только позвать… Пусть до наступления нового, 1984 года еще куча времени, но я так рад, что мы все здесь собрались… Давайте поднимем бокалы, выпьем за нас, за наш непотопляемый «Б», с наступающим Новым годом, друзья!

От услышанного у многих женщин выступили слезы на глазах. Со всех сторон посыпались восклицания:

– Спасибо, Антоша!

– Ай, молодца! Не подкачал, как всегда!

– Снегирев, ты прелесть!

– Да уж, шеф, порадовал!

Форель по-французски

Лёвик привычно защелкал фотоаппаратом, выхватывая вспышкой улыбающиеся лица… Стасу бросилось в глаза, как Макс что-то шептал на ухо жене, отчего та смущенно улыбалась. Его губы практически касались ее уха, волосы, подобно занавесу, скрывали лица.

Жанна загадочно смотрела куда-то вдаль, накручивая на пальчик рыжий локон.

– Честно признаюсь, скучала по школе поначалу, – призналась Валентина, выпив наполовину свой бокал. – Что-то сродни сиротству чувствовалось. Нет учителей, с кем можно посоветоваться, никто не подскажет, как на уроке…

– Чего греха таить, – продолжила ее мысль Лена, сбросив прядь со лба и чуть отстранившись от Макса. – Я и сейчас порой шпаргалки пишу, готовясь к уроку. Правда, никогда с собой не беру, дома оставляю.

– Быть училкой – это у Ленки наследственное, – прокомментировал Макс, отрезая себе кусок буженины. – Ее мама, моя теща, стало быть, до операции была учительницей, теперь дочура продолжает семейное дело.

– Кстати, как матушка? – поинтересовалась Валентина. – После операции, я имею в виду. Нормально, реабилитацию прошла?

– Да, спасибо, все хорошо, – смущенно закивала Лена, – у нее огромный педагогический стаж, более сорока лет. Кажется, может ответить на любой вопрос.

– Таким людям памятники при жизни надо ставить, – закивал Макс, потом, словно вспомнив что-то, легонько ткнул жену локтем в бок и произнес с подозрительностью: – Кстати, ты о шпаргалках только что говорила. Что-то я их еще ни разу не находил. Прячешь, что ли?

Захохотать над шуткой никто не успел, поскольку Мила Снегирева решила представить новогоднее меню:

– Ребята, на ваш суд предлагаются холодные закуски: сельдь под шубой, заливной язычок, студень с кусочками курицы, традиционный оливье, крабовый салат, салями в нарезке, буженинка, фрукты, бутерброды с икоркой и так, по мелочи…

– А на горячее? – не удержался Стас, едва не подавившись слюной.

– Форель по-французски.

Гости зааплодировали, отчего хозяйка послала всем сидящим за столом воздушный поцелуй.

– Самый последний райкомовский анекдот, друзья, – поднял обе руки Антон. – Повеселю вас. Представьте, что ООН объявила Год слона. Разные страны издают книги на слоновью тему. Американцы издали иллюстрированную брошюру «Всё о слонах». Англичане – увесистую монографию «Кое-что о слонах». Французы – томик «Любовные игры слонов». Немцы – «Введение в слоноведение» в десяти томах. Евреи – «Слоны и еврейский вопрос». В Советском Союзе издали трехтомник: «Классики марксизма-ленинизма о слонах», «СССР – родина всех слонов» и «Слоны в свете решений XXVI съезда КПСС».

– Как ты умудрился запомнить всё это? – удивился Лёвик на фоне всеобщего хохота, привычно протирая очки платочком. – Столько названий без запинки перечислил.

– Когда слышишь эту брандахлыстину по сто раз на дню, невольно запомнишь, – пояснил бородатый. – И уже смеяться над этим просто не в силах.

Когда хохот потихоньку стих, Макс потянулся к ближайшим бутылкам.

– Так-так, пора познакомиться с картой вин, предлагаемой нам сегодня. «Киндзмараули», «Саперави», «Хванчкара». Истинно грузинские мотивы, сразу вспоминается сочно-гортанное: «Ларису Ивановну хочу», – начал он не совсем удачно копировать героя «Мимино», – или: «Спасибо, я пешком постою», или: «Я тебе один умный вещь скажу, только ты не обижайся».

Макс перебирал бутылки, вспоминая фразы из фильма, словно читая их на этикетках. Едва он замолчал, Лёвик тотчас подхватил тему:

– Или: «Что она хочет? Ничего не хочет. Танцует». Или: «Это Валико! Валико, который Мимино…»

Журналист принялся открывать понравившуюся бутылку, продолжая предаваться воспоминаниям:

– А уж когда по телефону этот Валико попал вместо Телави в Тель-Авив и они вдвоем с незнакомцем начали петь грузинскую песню, у меня просто крышу снесло. Непередаваемо! Очень трогательно и точно схвачено!

Мила в этот момент внесла из кухни на подносе салаты и с ходу включилась в разговор:

– Кикабидзе не просто актер, он еще и певец. Что касается его песни «Мои года – мое богатство», или, как это сейчас называется, песня тех, у кого ничего не скопилось к этим самым годам, так вот, ему сейчас слегка за сорок. По-моему, в это время рано петь про года, как вы считаете?

– У каждого свое ощущение возраста, поэтому сравнивать двух одинаковых по возрасту людей не совсем корректно, – возразила Валентина, вращая на свету хрустальный бокал и любуясь им. – Кто-то в сорок чувствует себя развалиной, а кто-то и в пятьдесят на лестничных пролетах заглядывает девушкам под юбки. Каждому свое.

Антон, почесывая бороду, как бы невзначай заметил:

– Добавлю, что многие из представительниц прекрасного пола пользуются этим. Специально надевают короткие юбочки, колготочки, белье, не спеша идут по самому краю лестницы, эдак зазывно виляя попочкой. Попробуй тут удержись, отведи глаз. Это немыслимо! Какие силы надо иметь!

– Правильно, – вставил Макс. – Надо показывать товар лицом. Я считаю, если тебя природа наградила красивым телом, то зачем его скрывать?!

– Мужчины, вам не противно? – брезгливо скривив губы, заметила Мила. – Особенно при своих половинках такое рассказывать. Ладно бы в бане, в парилке, курилке, среди таких же…

– Мы делимся своим опытом, – резюмировал Снегирев, загадочно улыбнувшись. – Чтобы обогатить ваш.

– Какой же это опыт? – незамедлительно отреагировала его супруга. – Это пошлость чистой воды!

Стас не участвовал в перепалке, сидел с задумчивым видом, думая о том, что Антон сейчас может высказывать любой абсурд, ему всё простится. Но стоит о том же самом заикнуться еще кому-то, на него тут же все накинутся. Грань подобострастия и раболепства настолько незаметна и иллюзорна, что порой не знаешь, когда и где ты ее перешагнешь. Не успеешь оглянуться – и ты уже по ту сторону. Поддакиваешь, как все, прогибаешься, панибратствуешь, подтруниваешь… Вроде всем весело, а на душе противно, словно нечаянно в дерьмо ступил. Нет, он никогда эту черту не перешагнет.

Когда-то за лидерство в классе боролись несколько человек, Антошка не принадлежал к их числу. Не сказать, что над ним все насмехались, но и всерьез никто особенно не воспринимал. Так, твердый середняк. А теперь…

Неожиданно Макс переключил внимание на себя:

– Ой, что я вам расскажу. Начинал я в многотиражке, где однажды к празднику Великого Октября была запланирована большая статья на вторую полосу про одного ветерана.

– Ты разве в многотиражке начинал? – перебил его Антон. – Я думал, сразу после армии в областной пашешь.

– Был такой период в моей жизни, хотя сейчас я с трудом в это верю. Так вот, называлась, как сейчас помню, статья «50 лет пребывания в партии». Корректор вычитал, главред посмотрел, внес незначительные правки, сверстали, напечатали, выпустили.

– И что особенного? Обычная рутина, по-моему, – разочарованно протянула Лена. – Таких партийных статей знаешь сколько.

– Знаю, но только в этой статье, я прошу прощения у хозяев, – Макс поднялся, подошел к телефонной книге, лежащей на журнальном столике, вырвал оттуда пустой лист в клеточку, начеркал ручкой название статьи, показал всем. – А теперь представьте, что получится, если у буквы «р» взять и убрать палочку. Вместо «р» оказалась «о».

Сюрприз в черном конверте

Все долго всматривались в написанное. Первым в своей причмокивающей манере захохотал Лёвик, потом смех подхватили все остальные.

– Редактора на следующий день уволили, – пояснил Макс, когда смех начал понемногу стихать. – Корректору выговор, наборщику – строгач с занесением. Вот вам и обычная рутина. Казусы поджидают буквально за каждым углом. Бдительность прежде всего!

– А что сам ветеран? – вытирая слезы, уточнила Жанна. – Жалобу, небось, накатал? Я бы накатала. И еще какую!

– Не помню уже, это не так важно, отступило на второй план.

– Легко отделались, я считаю, – невозмутимо прокомментировал Снегирев. – Скажем, случись такое где-то в тридцать восьмом, уверен, черный воронок непременно подъехал бы ночью.

– Что еще за воронок? – удивленно спросила Лена.

– Вот видите, как плохо вы знаете свою историю, – осуждающе покачал Снегирев головой. – Были времена, когда этого воронка боялись пуще смерти. Черный воронок – машина НКВД, разъезжавшая обычно по ночам и забиравшая всех неугодных, на кого поступили доносы.

– Не может быть, – округлила глаза Жанна.

– Да, лишнее не вякни, – горячо продолжал Снегирев, словно учитель на уроке, рассказывающий новую тему. – Лучше всего было держать язык за зубами. Быть как все, шагать в ногу с другими. А уж за тот случай, про который Макс рассказал, могли запросто на десять лет за решетку упрятать.

– И это чистая правда, – буркнул Лёвик, взводя рычаг затвора фотоаппарата. – Я читал, подтверждаю.

После сказанного возникла на пару минут тишина, которую нарушила Жанна.

– А мне под Новый год всегда хотелось оказаться в глухом лесу, – мечтательно заявила она, подперев ладошкой пухлую щечку. – Да, да, еще с детства. Я думала, раз Дед Мороз со Снегурочкой к нам добираются по лесной чаще, то я должна была их встретить первой. Это была моя голубая мечта.

– Да уж, в глухом лесу… – ковыряясь вилкой в салате, раздумчиво заметил Макс. – Особенно на севере области, это, скажу я вам, не фунт изюму. Побывал я там пару раз… Надеюсь, Жанка, эта мечта так и осталась мечтой. Поверь, в лесу ночью, хоть в обычную, хоть в новогоднюю, ничего интересного нет.

– Нет, мечта пока не осуществилась, – со вздохом ответила Жанна. – Но я не теряю надежды. Кстати… Совсем забыла! – С этими словами она приложила палец к губам и, вскочив со своего места, заговорщицки произнесла: – А Лёвик сюрприз приготовил!

– Какой такой сюрприз?! – послышались с разных сторон возгласы.

Ее муж в этот момент как раз наводил резкость в своем фотоаппарате, чтобы сделать очередной неповторимый кадр, и не сразу расслышал слова жены. Лишь когда все замолчали и повернулись к нему, до него дошел смысл сказанного. Нахмурившись, он направился в прихожую:

– Ну вот, опять не удержалась, раньше времени раскрыла карты. И кто за язык дернул! Я планировал чуть позже.

– Меня так и распирает, – хохотнула Жанна.

– Кстати, Жанет, сама-то ты умеешь с фотоаппаратом обращаться? – поинтересовался хозяин дачи. – Лёвик наверняка научил? Это несложно.

– Что ты, – махнула рукой жена фотографа. – Для меня фотодело – темный лес, я даже не знаю, на какую кнопочку нажимать. Еще и уронить фотоаппарат могу.

Сколько Стас помнил, Жанна всегда была симпатичной круглолицей пышечкой. После школы ходили слухи, что девушка истязала себя различными диетами, но эффект был настолько мизерным, что в конце концов она бросила это дело и пустила все на самотек.

Возможно, из-за экспериментов над собой вскоре у бедняжки был обнаружен сахарный диабет, приходилось делать несколько раз в день уколы инсулина. Подобную информацию ему под большим секретом сообщила супруга. Помнится, он иронично пожурил ее за это: «Ты в курсе, что нарушаешь сейчас клятву Гиппократа?» На что Валентина ответила: «В курсе, но меня утешает тот факт, что ты умеешь держать язык за зубами».

Теперь же Валентина шепнула ему на ухо:

– Приготовься, наш аттракцион следующий. После этого… Перевоплощайся потихоньку в Деда Мороза.

Сюрприз Игнатенок оказался большим черным конвертом с фотографиями, который Лёвик, усевшись на свое место, положил на колени. После чего, выждав небольшую паузу, принялся торжественно доставать из него по одному снимку, пуская по кругу.

– Это мы на картошке под дождем, все промокли тогда…

– Тут наш физик чем-то Бельмондо напоминает, вам не кажется?

– Забыла, как звали нашу биологичку… Ей с распущенными волосами не идет, Мила, согласись…

– Лёвик, а ты, вижу, времени зря не терял! – Макс полушутя погрозил пальцем бывшему однокласснику. – Если б я знал, что ты все происходящее фиксируешь на пленку, был бы осторожнее… Сдержаннее, что ли. Ты самый настоящий… как это… парапаци.

– Папарацци, – подсказал Лёвик. – Так называются фотографы на Западе, кто стремится снять кинозвезд в домашней обстановке, с любовницами в постели и так далее.

Ты ведь не расколешься?

Реплики и комментарии сыпались с разных сторон, многие повскакивали со своих мест, чтобы разглядеть фото в руках у соседа.

– Это мой двоюродный брат, – показал Лёвик одну из фотографий, на которой был изображен солдат с автоматом Калашникова, свесивший ногу из вертолета и щурившийся на солнце. – В Афгане воюет, кстати.

– Он на тебя нисколько не похож, – заключила Лена Седых.

– Так не родной ведь, двоюродный. Пишет, что у многих крыша едет, жуть, короче… Например, свежий случай, из-под танка вылез один, и хохочет, и хохочет, остановиться не может.

– Кстати, знаете, как избежать Афгана? – как бы между прочим заметила Валентина, рассматривая фотографию с братом Лёвика.

– Поступить в институт с военной кафедрой, – ответил Макс.

– Если поступишь, то флаг тебе в руки, особенно – в медицинский вуз, оттуда точно не призовут, – кивнула доктор, возвращая фотографию. – Но есть способ попроще.

– Например, какой? – заинтересовался Лёвик. – Изобразить какую-нибудь болезнь? Навроде моей близорукости?

– Ты на верном пути, Лёвушка, но симуляцию близорукости очень быстро медики могут изобличить. И подтасовка раскроется, тебя же еще и накажут. Есть болезнь, которую лучше тебя самого никто не подтвердит. Например, энурез.

– Кажется, это ночное недержание, пардон, мочи, – морщась, как от зубной боли, сообщила Мила Снегирева. – У нас у младшего сына такая напасть…

– У-у-у, – протянул Максим, – тут ведь доказательства нужны.

– Ты что, – лукаво улыбнулась Валентина, глядя журналисту в глаза, – не можешь утром, простите, пописать в постель? Не в туалет идти, а прямо в постель пописать.

Под общий хохот Макс залился краской:

– Не пробовал никогда.

– Так попробуй, только не в новогоднюю ночь, разумеется. И никто не сможет доказать, что ты это делаешь специально. Если ты сам не проговоришься, кстати. Но ты ведь не расколешься?

Услышав уже знакомый мелодичный звон, все смолкли как по мановению волшебной палочки. Бородатый хозяин дачи стоял с полной рюмкой и требовал внимания.

– Друзья, про энурез, оно, конечно, интересно, но… я предлагаю выпить за наших педагогов. Они вложили в нас всё, что смогли, и даже больше. Чего греха таить, мы были несмышленышами и далеко не всегда ценили их труд. А теперь нам хочется попросить прощения за свои поступки, но… некоторых из них уже нет сейчас с нами. Пусть земля им будет пухом. И отрадно отметить, – тут хозяин дачи сделал многозначительную паузу, словно ища взглядом кого-то среди сидящих за праздничным столом, – что у нас есть последовательница их святого дела – Леночка Седых! Лена, этот тост частично посвящается тебе. Успехов тебе в этом нелегком и таком благородном деле! Итак, за учителей!

Стас увидел, как жена Макса после произнесенных слов залилась краской, словно оратор сказал про нее что-то непристойное. К счастью, румянец на щеках был к тому времени у многих, и практически никто не заметил ее конфуза. Хотя – не факт!

– Кто смотрел «Чучело»? – неожиданно «выстрелила» вопросом Жанна после того, как все выпили и закусили. – Его, кажется, Ролан Быков поставил, ну, с этой… дочкой Пугачевой в главной роли.

– Кристиной Орбакайте, – уточнил Антон. – Ну, я смотрел, и что? Мне лично понравилось. Актуально, искрометно. Там еще Юрий Никулин дедушку играет.

– Но это же не класс, – с горячностью продолжила Жанна. – Это банка с пауками. Я сравниваю наш класс и их. Какие мы всё-таки дружные были, разве не так, девчонки?! Всё всегда вместе. Друг от дружки ничего не скрывали, а тут показан… Не хотела бы я свою дочь в такой класс отдавать.

– Не было бы таких классов, – философски заметил Снегирев, почесывая бороду, – и таких фильмов не было бы. Должен быть конфликт и его преодоление. Иначе не интересно.

– Не понимаю, а как же… социалистический реализм? – с иронией заметил журналист. – Ты со мной не согласен?

– Задача – показать не среднестатистический класс, а целое явление, которое, как короста, поражает нашу школу. Вот и собрали всё зло в одном месте. Сфокусировались на этом.

– А мне лично нравится трилогия фильмов о полковнике Зорине, – решил продолжить тему кинематографа Лёвик. – Особенно первый – «Возвращение “Святого Луки”». Там неподражаемый Дворжецкий, неплохо играют Басилашвили, Рыжаков, Рычагова… И вообще, там много чего можно почерпнуть. Диалоги просто потрясающие, я считаю.

– Обожаю Дворжецкого, – призналась Леночка Седых. – Особенно в фильмах «Возврата нет» и «Земля Санникова».

Выпив и закусив, друзья продолжили просмотр фотографий, которые Лёвик вынимал, как фокусник из шляпы, из своего черного конверта.

Взяв очередной снимок, Валентина воскликнула:

– Это мы празднуем День медицинского работника! Стоим с коллегами на крыльце больнички нашей… Спасибо, Лёвик! Кажется, лет пять… вернее, пять с половиной прошло, я только-только самостоятельный прием вести начала в консультации. Ты, наверное, помнишь… ну, еще…

В этот момент Стас почувствовал, как его жена споткнулась на полуслове, словно кто-то ее пнул под столом. Возникла неприятная пауза, во время которой было слышно, как вздохнула Леночка Седых:

– Ну и духота у вас, даже голова разболелась.

Жанна протянула мужу пустую тарелку:

– Лёвик, мне бы салатику крабового.

Фотограф в этот момент рассматривал с Максом очередную фотографию из черного конверта, и ему было крайне неудобно выполнить просьбу жены. Соображая, как бы повежливее отказать, он потерял драгоценные секунды, а паузой эффектно воспользовался бородач. Антон подхватил тарелку Жанны, и вскоре на ней была гора крабового салата.

Стасу вдруг до боли в икроножных мышцах захотелось выйти на воздух. Шепнув на ухо жене, что ненадолго отлучится, он поднялся и направился к выходу. Уходя, услышал, как Лёвик бросил кому-то: «Странно, он ведь не курит!»

Оказавшись на крыльце, Стас подставил снежинкам разгоряченное лицо и зажмурился на несколько секунд. Да, он не курит, потому что спортсмен. И это мнение о нем сложилось у одноклассников не вчера. Когда-то Стас быстрее всех в классе бегал, выше всех прыгал, дальше всех бросал гранату. И всегда ему казалось, что за глаза одноклассники нашептывают о нем что-то типа «Сила есть, ума не надо». И ничего с этим он не мог поделать.

Андропов и «Тайна черных дроздов»

Размышления его были прерваны скрипом двери наверху. Кто-то вышел на балкончик, оказавшийся как раз над ним. Услышав голос жены, Стас задержал дыхание.

– Совсем не обязательно меня было пинать под столом, – горячо выговаривала Валентина кому-то, – столько лет прошло, быльем поросло… А ты всё еще… Сколько можно?!

Оппонент возразить не успел, так как позади Стаса скрипнула дверь, и рядом с ним оказался Макс. Вынув из нагрудного кармана пачку «BT» и зажигалку, журналист закурил и, выпустив струю синеватого дыма, поинтересовался:

– Не замерзнешь? Без курева-то?

Услышав, как говорившие наверху покинули балкон, Стас ответил:

– Не успею. Я только проветриться.

Он уже собрался уходить, как Макс остановил его вопросом:

– Что думаешь об Андропове? Удастся ему навести порядок в наших нестройных рядах?

Стасу пришлось задержаться.

– Я пока вплотную столкнулся с одной его жесткой мерой. Пошли мы как-то с Валюхой посмотреть в «Кристалле» «Тайну черных дроздов».

– Знаю, – перебил его Макс, – ты любишь детективы. Неужто и Валентина тоже? Я, честно говоря, не очень. Это как наркотик.

Начинающий замерзать Стас замахал рукой, дескать, не перебивай:

– Так вот, на самом интересном месте, когда Ланселот подбросил в сумочку мисс Марпл взрывное устройство, фильм прервался, в зале вдруг зажегся свет, вошли несколько мужиков в штатском и принялись у всех зрителей проверять паспорта, спрашивать, кто где работает. Дескать, почему в рабочее время в кинотеатре прохлаждаемся. Кому какое дело?

– Не повезло, – щурясь от дыма, заметил журналист.

– Никаких других изменений в жизни я не заметил.

– Как? – опешил Максим. – Такое невозможно не заметить. А журналы прихода и ухода? Этот идиотский контроль – вахтер сейчас едва ли не главнее начальника. Заметит опоздание, стукнет куда надо… Этого раньше не было.

– Угу, прибавь сюда штраф за безбилетный проезд, который вырос в три раза. Прикинь – стократная стоимость трамвайного проезда!

– Тебе-то не страшно, – хихикнул Макс, стряхивая пепел на снег. – Ты любого контролера за пару секунд можешь на пятую точку посадить одной левой.

– Никто не работает толком, все соблюдают и отчитываются. Контроль и дисциплина! Но, мне кажется, это ненадолго. Дефицит как был дефицитом, так им и остался. Хороших книг в продаже как не было, так и нет. За Майн Ридом очереди видел?

– Видел, Стас, видел. – Журналист покачал головой. – Знаю всё не хуже тебя. Одни анекдоты чего стоят! Знаешь вот этот?

Корнейчук начал уже замерзать, но решил выслушать, чтобы потом пересказать Валентине, поэтому кивнул, дескать, рассказывай.

– В Институт марксизма-ленинизма из ЦК пришел запрос на то, чтобы дать марксистско-ленинское определение такому явлению, как дефицит. Те по накатанному шаблону начинают мол, дефицит – это объективная реальность, данная нам в ощущениях… Тут вскакивает один из новеньких, говорит: дефицит потому и дефицит, что его нельзя пощупать. Тут же определение корректируют, мол, объективная реальность, не данная нам в ощущениях. Тот же новенький опять возражает: откуда тогда мы о нем знает, если он нам не дан. Короче, в итоговой версии написали, что дефицит – объективная реальность, данная НЕ НАМ…

Не дослушав анекдот до конца, Стас оставил журналиста в одиночестве. Если честно, он злился на Макса: тот надолго задержал его идиотскими вопросами, начав с Андропова, и не дал проследить, кому его жена только что выговаривала на балконе. А так хотелось!

Когда он вошел в гостиную, камин почти потух, за столом, кроме Лены Седых, никого не было. Антон с Милой суетились на кухне.

Стас решил не терять зря времени и подсел к той, что сидела за столом.

– Ленок, привет, как голова?

Учительница удивленно взглянула на бывшего одноклассника:

– Знаешь, впервые после укольчика легче не стало, прямо не знаю, что такое… А что?

– Слушай, – внимательно глядя на входную дверь, Стас выдал скороговоркой, – твоего мужа действительно часто не бывает дома?

– С чего ты взял? – напряглась учительница. – И вообще, что за клевета, прекрати партизанить!

– Это любопытство, не более, – как можно дружелюбнее заметил Стас. – Просто он направо и налево треплет, что мотается по области по заданиям редакции. Это действительно так?

Разговор с Лёвиком о женском

По тому, как Лена нахмурила брови, он понял, что задел ее за живое.

– Было когда-то… Может, раза два. Лет пять назад. Я почему запомнила, в тот год мою маму как раз прооперировали в Горьком. У нее порок сердца был тяжелый. Тогда он, кажется, и ездил, до сих пор хвастается. Балабол, короче.

Боковым зрением Пинкертон уловил, как по лестнице спускаются Лёвик с его супругой. Валентина смотрела на них с Леной во все глаза, а фотограф что-то говорил без умолку.

«Ничего, с женой я как-нибудь объяснюсь, вот с мужем Лены это сделать будет в сто раз сложнее», – подумал он и поспешил вернуться на свое законное место за столом.

Ровно за секунду до того, как открылась входная дверь и на пороге появился накурившийся Макс, Стас вернулся на свое место.

– Вовремя, молодец, – услышал он голос вернувшейся супруги. – Еще бы какая-то пара секунд, и спалился бы. Так о чем ты с Ленкой накоротке успел перетереть? Или это тайна за семью печатями?

Стасу не понравилась интонация Валентины, и он огрызнулся:

– О том же, о чем и ты минут десять назад на балконе.

– У, как все запущено-то! – протянула супруга, прихлебывая клюквенный морс из высокого стакана. – Представь, что будет, если я во все тайны своих пациенток буду посвящать тебя, своего мужа. Ты выдержишь?

– Ты хочешь сказать, что с Лёвиком трепалась о чем-то женском? С каких это пор?! Мне кажется, то, что я услышал на балкончике, не является тайной одной пациентки, оно выходит за рамки дозволенного. В воздухе витает что-то очень нехорошее, у меня такое предчувствие.

Валентина взглянула на мужа, сделала несколько щелчков пальцами перед самым его носом.

– Э, Стасик, ты адекватен? Не пугай меня. Прекрати наводить тень на плетень! Скоро наш выход, а ты еще не перевоплотился в Деда Мороза!

– Какие, к чертям, Деды Морозы, когда такое творится?! – вспылил Стас. – Что произошло, пока мы с Максом…

– За то время, пока ты отсутствовал, – начала методично объяснять супруга, – произошло столько, что хватит на небольшой роман. Расслабься! На балкончике Лёвика не было! Не хочешь говорить, о чем ворковал с Ленкой, – не говори, мне по барабану.

– А мне нет, – зло заметил Стас.

– Кстати, ты видел шрам на ухе у Лёвика, – неожиданно сменила тему жена. – Очень интересный рубец, как оперирующий доктор тебе скажу.

– Видел, – соврал Стас, – но значения этому не придал.

– Именно об этом рубце мы и беседовали с ним, спускаясь по лестнице, если тебя это интересует. Он скрывает истинную причину его получения. Спрашивается почему?

Увлеченный беседой, Стас не заметил, как хозяева вернулись из кухни, зажгли на столе свечи. Поэтому, когда Антон поднялся и вновь постучал вилкой по бокалу, он даже вздрогнул.

– Друзья! Пора провожать старый год! Пусть всё, что в нем было хорошего, останется с нами, а всё плохое уйдет вместе с ним…

В этот момент Антон закашлялся, поставил на стол бокал и присел. Мила принялась колотить мужа между лопатками. Когда приступ прошел и все выпили, в тишине прозвучал голос Валентины:

– Кстати, этого делать не рекомендуется, – нравоучительно заметила она, погрозив бывшей однокласснице пальцем. – Если в трахею попала крошка, то похлопыванием по спине вы способствуете ее прохождению дальше, в бронхи. То есть усиливаете кашель.

– А как же быть? – изобразил испуг на лице Макс. – Человек кашляет, ему плохо, надо помочь. Что же, сидеть сложа руки?

Валентина отреагировала мгновенно, без запинки:

– Надо положить его ничком себе на колени, руки и голову свесить и тогда уже стучать по спине. Это правильно.

Прокашлявшийся бородач раскинул руки в стороны:

– Где ж ты раньше была, Валюша? Ради того, чтобы лечь на твои коленки, я готов давиться снова и снова.

Способ избежать конфронтации

Все вокруг засмеялись. Стас понял, что эту шутку спускать на тормозах он не позволит никому, даже сыну первого секретаря обкома. Поднявшись, он встал в боевую стойку:

– Для начала, Антоша, придется спросить разрешения у меня.

Снисходительная улыбка на бородатом лице хозяина дачи сменилась неподдельным любопытством, а Валентина буквально вцепилась мужу в рукав:

– Не заводись ты! Что, шуток не понимаешь?

– На самом деле, Станислав, есть масса способов избежать конфронтации и остаться друзьями, – пожал плечами слегка захмелевший хозяин дачи. – Например, отправить тебя со сборной области на какие-нибудь соревнования в одну из столиц союзных республик, в Баку например. Ты ни сном ни духом знать не будешь. Валюша за это время меня откачает.

Стас почувствовал, как кровь закипает в жилах, но виду не подал, лишь сдержанно поинтересовался:

– Твоему папочке и такое подвластно?

– Причем легко. Схема отработана. Кстати, – бородатый многозначительно поднял вверх указательный палец, – могу поспособствовать при случае. Обращайся!

Стас увидел натянутую улыбку Милы, услышал робкие аплодисменты Лёвика, уловил, как с двусмысленной ухмылкой покачал головой Макс и как побледневшая Лена медленно поднялась и, шепнув что-то на ухо мужу, отправилась наверх.

Все ждали реакции Стаса. Смолчать в данной ситуации означало проглотить унижение, смириться. Пауза затягивалась.

– Есть еще один вариант, – спокойно заметил он, выходя из-за стола. – О котором ты не подумал, кстати.

– И какой же? – спокойно поинтересовался Антон, словно речь шла о вариантах сицилианской защиты. Надо признать, в шахматы Антон играл неплохо, когда-то занимался в школьном шахматном кружке. Но с тех пор, насколько Стас был в курсе, к древней игре не возвращался. Шахматы так и остались школьным увлечением.

– Мужики, вы что! – встрепенулась Валентина, подскочив и хлопнув мужа по плечу. – Милка, что молчишь. Чего ждешь? Включайся! Стас, сядь на место!

Хозяйка дома усмехнулась, махнув рукой:

– Не обращайте внимания на этого трепача. Вы что, его не знаете? Стас, брось, шуток не понимаешь? Давайте лучше выпьем, бокалы и рюмки пустые, а вы что удумали? – Потом, словно спохватившись, начала скороговоркой: – Кстати, хочу обратить ваше внимание на коктейль «Гуава». Это тропическое растение из Южной или Центральной Америки. Для коктейля обычно используется мякоть, но мы за неимением таковой используем просто сок. Смешивая его с водочкой…

Как бы извиняясь, Стас бросил взгляд на хозяйку, заметив боковым зрением, что Лена Седых нетвердой походкой заходит к себе в комнату.

– Сок гуавы с водкой… это, конечно, вкусно, но хотелось бы расставить точки над i. Так вот, третий вариант заключается в том… – Стас поднял правую руку вверх и преодолевая нарастающий гул, громко сказал: – Чтобы сейчас же покинуть эту дачу и больше с тобой, Антоша, никогда не пересекаться. Ни под каким предлогом. Это самый надежный вариант. Ты на него согласен? Либо ты сейчас же извиняешься, либо мы с Валюхой уходим.

Поднялся невообразимый гул.

Нельзя сказать, что конфликт с хозяином довел его до ручки, каким-то неведомым чутьем он чувствовал, что их ссора – не самое страшное, что происходит в эти минуты. Это всего лишь отвлекающий фон, на котором творится такая мерзость, о которой и подумать-то страшно.

В этот миг ответная реплика бородатого переключила все внимание на него.

– Ну, если мальчишеский максимализм у тебя в одном месте все еще играет. И заслоняет все остальное, – Антон поднялся, подошел к камину и начал шевелить в нем угли, – тогда пожалуйста, никто не держит! Я, во всяком случае, точно.

Кто-то был на стороне Корнейчука, мол, если спускать на тормозах подобные вещи, то уважать себя перестанешь. Всему есть предел. Кто-то поддерживал Антона, дескать, вполне приемлемо пошутил. Шутки надо понимать.

Стас почувствовал в своей руке ладонь Валентины, до него донесся ее горячий шепот:

– Брось, Стас, он эгоцентрик неисправимый, голубая кровь… Я сама виновата, что начала про это постукивание и колени… С чего вдруг взбрело в голову! Не пойму. Прекрати, слышишь!

– Ты со мной идешь? – с напускной деловитостью поинтересовался Стас. – Или остаешься? Не слышу ответа!

Валентина взглянула на него с прищуром, как бы гипнотизируя:

– Мы остаемся оба, подойди к Антону, и пожмите друг другу руки.

– Что? Еще чего! Перебьется! Значит, остаешься? Что ж…

Стас чувствовал, как внутри всё клокочет – то ли от поведения хозяина дачи, то ли от того, что творилось в эти минуты с Леной.

Ему хотелось кинуться наверх за ней, но его удерживала буквально вцепившаяся в него Валентина. Максимум, что он смог в этой ситуации сделать, – это наклониться к Максу:

– Я бы на твоем месте не оставлял жену одну. Сбегай наверх!

– У нее давление от духоты падает, – с рассеянным видом пожал плечами журналист. – Не в первый раз.

– И все же… Я бы проконтролировал… Шевелись!

Видимо, во взгляде Корнейчука было что-то такое, что заставило бывшего одноклассника встряхнуться и без лишних вопросов подчиниться. Валентина буквально повисла у Стаса на руке, когда он невозмутимо направлялся к гардеробу.

– Не устраивай сцен, Валюша, – сквозь зубы твердил он ей, – я не настаиваю, чтоб ты со мной покидала это… место. Можешь благополучно остаться, хотя не советую! A я для себя не вижу…

Поднялся неодобрительный гул, многие повскакивали с мест. Мила Снегирева залепила мужу пощечину:

– Видишь, что ты натворил!

К Стасу подбежал Лёвик с фотоаппаратом:

– Думаю, Стас, поспешных решений принимать не следует. Ты ведь насолишь не только ему, но и всем нам. Мы-то в чем виноваты?

– Ты это серьезно? Может, мне набить ему морду, а ты бы запечатлел этот исторический бой для потомков? Если ты настаиваешь, я не против. Вот это будет кадр!

– Зачем так утрировать, батенька? Считаешь, я на такое способен?

– Почему бы и нет? Помнишь, как в «Бриллиантовой руке»: «Каждый человек способен на многое, только не каждый знает – на что».

Лёвик вдруг посмотрел на фотоаппарат, который держал в это время в руках, потом с горячностью заговорил:

– Ты очень плохо обо мне думаешь, Стас. Считаешь, что я охочусь за жареными фактами и ради них готов переступить черту, за которой – потеря человеческой совести, чести, достоинства… A ведь это главное!

Слушая Лёвика, Стас поймал себя на мысли, что говорившему явно не хватает трибуны, зала, кумачовых полотен, аплодисментов. Не потому, что фотограф обладал ораторским искусством, а из-за постоянного брежневского причмокивания.

Чуть больше года страна жила без старого генсека, новый – Андропов – пока никак не вписывался в стереотип «Дарагого Леонида Ильича». И речитатив Лёвика лишний раз напоминал о недавно ушедшем Брежневе, с кем пролетели безмятежная романтическая юность и авантюрная горячая молодость всех присутствующих.

Когда Лёвик начинал волноваться, чмоканье становилось более сочным, насыщенным, словно речь генсека крутили в ускоренном режиме.

Я как чувствовал!

Вдруг наверху раздался грохот, и все вынуждены были обернуться. С верхних ступенек лестницы как-то неестественно свешивались патлы Макса. Первой сориентировалась Валентина – врач всё-таки – и кинулась к лежащему на лестнице журналисту.

Склонившись над ним, она довольно быстро поставила диагноз:

– Обморок, нужен нашатырь! Мила, Антон, в доме есть аптечка, надеюсь!

Пока хозяева искали лекарство, которое вернет к жизни обморочного больного, Стас просчитал ситуацию чуть дальше. Проскочив мимо жены, тщетно пытавшейся шлепать лежащего по щекам, он через несколько секунд оказался у комнаты, в которой остановились Макс и Лена.

Рванув дверь на себя, он застыл, прошептав навзрыд:

– Я как чувствовал!

Бледная учительница младших классов лежала по диагонали двуспальной постели со сложенными на груди руками. Голова была повернута в сторону окна, голубые глаза словно пытались что-то рассмотреть за морозным стеклом.

Подойдя к бывшей однокласснице, не подававшей признаков жизни, и всё еще не веря в случившееся, он разглядел зажатый в ее правой руке шприц.

Будучи не в силах находиться в одной комнате с покойницей, он поспешил прочь. Появившись в проеме дверей, увидел, как все, кто склонился над Максом, повернули к нему головы.

В этот момент к обморочному вернулось сознание, он простонал:

– Моя жена мертва, ее убили. Кто это мог сделать?

Валентина вскочила как ошпаренная и кинулась в комнату, откуда только что вышел Стас. Следом за ней рванулся Антон, за ним – Лёвик с фотоаппаратом.

– Этого не может быть, – вскрикнула Мила, поднимаясь по ступенькам. – Я до ужаса боюсь покойников… Нет ничего страшнее, по-моему! И чтобы на нашей даче… О господи!

«Сыщик, твое предположение насчет идеальной ситуации для классического детектива оказалось пророчеством, – пронеслось в голове Стаса зловещим эхом. – Все начинает сбываться! Хотя ты всего лишь подумал, никак не озвучив свое предположение. Ты хотел детектив – получай! Мысли материальны, заруби себе на носу, надо с ними быть осторожнее».

Кое-как справившись с шоком, Стас вошел вслед за Антоном в комнату и произнес то же, что в подобных случаях произносят милиционеры-оперативники, герои многочисленных прочитанных им детективных романов:

– Ничего никому не трогать! Это место преступления. Пусть здесь останется Валентина, остальным лучше стоять в дверях. Приедет милиция, у всех возьмут отпечатки пальцев…

– Но у нее в руке шприц моей жены! – простонал Лёвик, присев на корточки и колотя кулаками по коленкам. – Которым она делает уколы инсулина. Я его из тысячи узнаю. Чем она будет ставить, кто мне скажет? Как он здесь оказался?

– Но сейчас в нем не инсулин, – жестко констатировал Стас, – а остатки яда, которым Лену, скорее всего, отравили. Его необходимо отправить на экспертизу.

Как ни странно, все послушались Стаса и отошли к дверям. Многие, собственно, и не стремились подойти ближе, например Мила с Жанной. Убитый горем Макс так и остался сидеть на ступеньках лестницы.

Стас заметил, что его слова о милиции, отпечатках пальцев и экспертизе очень не понравились Антону, он даже хотел что-то возразить, но в этот момент Валентина, проводившая осмотр, выпрямилась.

Стас взглянул на жену и оторопел: таких бледных, дрожащих губ и бегающих глаз он у нее не помнил.

– Д-да, с-скорее всего, ее… от-травили. Точнее п-покажет только вскрытие. Я, конечно, не с-судебный медик. – Словно извиняясь, она хотела беспомощно развести руками, но в последний момент не выдержала и, закрыв ими лицо, разрыдалась.

Испугавшись, Стас обнял ее. Валентину всю трясло, казалось, она переживала смерть одноклассницы больше, чем законный муж.

Он не помнил у жены истерик. Всегда сдержанная, даже немного скупая на эмоции, она еще в старших классах служила примером, как надо вести себя в сложных ситуациях. То, что происходило с Валентиной сейчас, не укладывалось ни в какие рамки, Стас готов был звать на помощь кого угодно, лишь бы облегчить страдания жены.

Ему ничего другого не оставалось, как попросить всех расступиться и вывести супругу из комнаты. Они кое-как зашли к себе, Валентина практически не стояла на ногах, упала на постель и разрыдалась с новой силой. Между всхлипами она выкрикивала: «Сволочь! Как она могла?! Ну и тварь!» – и колотила подушку.

Когда жену немного отпустило, она попросила принести ей коньяку и шоколадку, после чего сходила умыться и, изредка всхлипывая, пояснила:

– У Ленки в левой локтевой ямке явный след от недавней инъекции. И вроде бы диаметр иглы совпадает. Зрачки широкие, смерть наступила минут десять назад… Плюс-минус, сам понимаешь.

– Погодь, – замотал головой Стас. – Я как раз ничего не понимаю. Что означал твой припадок? Кого ты называла сволочью и тварью?

– Не бери в голову. Это нервное. Ей что-то ввели в вену, это изощренно, цинично. Небось, под предлогом того, что вводят глюкозу. Отсюда и припадок…

– Какой яд могли использовать? – автоматически поинтересовался Стас.

– Бог его знает, выбор очень широк. Могли просто ввести кубик воздуха в вену, этого достаточно, чтобы убить. Хотя в шприце вроде как остатки яда сохранились.

– Но вряд ли Лена позволила ввести себе в вену воздух.

– Ее могли одурманить тем же хлороформом. А с обездвиженным телом можно делать что угодно. В том числе и воздух в вену ввести.

– Зачем убийце оставлять на видном месте шприц с ядом?

Валентина посмотрела на мужа и усмехнулась.

– А это тебе виднее, ты ведь у нас Пинкертон, вот и разберись.

Стасу захотелось вспылить: только что у жены была истерика, словно она потеряла самого близкого человека, и вдруг столь надменная демонстративная ирония. Валентина никогда не была такой.

– Ты что-то знаешь и мне не говоришь.

Жена резко поднялась и направилась к двери.

– Кажется, кто-то собирался ехать домой, – сквозь зубы процедила она. – Или мне показалось? Вот и поезжай, а ко мне с расспросами не лезь!

– Хорошо, хорошо, – пробормотал обескураженный Стас, боясь очередного приступа истерики. – Ты хотела мне показать след от укола.

– Пойдем со мной. – С этими словами она направилась к выходу.

В комнате Седых, кроме лежащей на кровати покойницы, никого не было. Валентина подошла к трупу, подняла левую руку, развернув, указала на локтевую ямку.

– Видишь? След от действий профессионала. Тот, кто делал инъекцию, был либо медсестрой, либо…

– Врачом, – закончил Стас ее мысль.

– Я должна кое с кем поговорить. И немедля!

– Может, ты сначала поделишься этой мыслью со мной?

– С тобой чуть позже, – деловито бросила супруга, задерживаясь у двери. – Когда ты меня официально вызовешь на допрос. Этого ведь пока не произошло?

Стас хотел крикнуть, что ее ирония неуместна, совершено убийство, но в этот момент увидел в проеме двери бородатого хозяина дачи, с кем Валентина едва не столкнулась, и промолчал.

– Отлично, Стас, ты один! – констатировал Антон с какой-то почти животной радостью, протискиваясь в комнату и закрывая за собой дверь. – Значит, так: ни о какой милиции, отпечатках пальцев и экспертизе я слышать не хочу. Вы что, с ума посходили все? Убийство на обкомовской даче! Это черт знает что! Я представляю заголовки газет. Зачем нам этот шум?!

– Даже так? – вздохнул Пинкертон и уставился в одну точку, словно потеряв интерес к дальнейшему развитию событий. Спустя несколько секунд поинтересовался: – И что ты собираешься делать с трупом?

Последний аргумент – деньги

Антон попытался обнять Стаса за плечи, но тот резко отстранился.

– Это уж не твоя забота. Кто у нас главный детективщик? Вот именно! Тебе все карты в руки! Времени у тебя – до конца новогодней ночи.

– Неужели? – Стас поднялся, подошел к приоткрытому окну, в которое летели снежинки, и закрыл его на шпингалет. – Вспомнили, кто из нас Пинкертон, да? Это так, кстати! Спасибо за доверие!

Бородатый покосился на мертвую одноклассницу:

– Может, и мы куда-нибудь выйдем, а то как-то…

– Нет, мы поговорим здесь, – повернувшись, заявил Корнейчук. – Если бы покойники умели разговаривать, они много чего смогли рассказать. Не так ли?

– Ты это к чему? – чуть натянуто попытался улыбнуться Снегирев.

– К тому, что у тебя есть возможность мне сейчас все рассказать. Все как на духу!

– Кстати, извини за выходку за столом, – опустив глаза в пол и стараясь не глядеть на ту, что лежала на кровати, начал мямлить Антон. – Не знаю, что на меня нашло. Со мной такое случается, как у быка на красное, – пру вперед, не разбирая дороги.

Стас криво усмехнулся и начал читать, как молитву:

– Самое парадоксальное, что… не случись этого… убийства, будем называть вещи своими именами, ты бы никогда не извинился. Кто я такой, чтобы ты, секретарь райкома, передо мной, босотой-челядью, извинялся?! Ну подумаешь, одноклассник… Когда-то… А теперь у тебя, считай, задницу подпалили. И от папочки грозит такой нагоняй, что мало не покажется, засунет куда-нибудь в тьмутаракань на долгие годы… И замести следы для тебя сейчас – самое главное. Кровь из носа, но замести. Ты готов пойти на всё ради этого, ужом на сковороде извиваться, только бы никто ничего не узнал.

Антон закрыл глаза, глубоко вдохнул носом, почесал бороду и медленно выдохнул:

– Выговорился? Легче стало? А теперь давай за работу. Я ведь не бесплатно тебе предлагаю раскрыть это дело. Всё будет оплачено по высшему разряду, не сомневайся.

Покачав головой, Стас презрительно взглянул на бывшего одноклассника:

– Конечно, последний аргумент – деньги. Надежный. Железобетонный. Золотой телец никогда еще не подводил. Только со мной он не прокатит. И если я что-то сделаю, то исключительно потому, что Лена была моей одноклассницей и своего сына я планировал водить к ней в класс. А теперь вот…

– Как хочешь, – перебил собеседника бородатый, которому беседа становилась всё более в тягость. – А сейчас давай…

– А сейчас, если ты не вызовешь ментов, то это сделаю я… Не позволишь со своего телефона, то… позвоню из ближайшего телефона-автомата.

– Далеко топать придется, – заявил хозяин дачи и повернулся, чтобы уйти. У самой двери вдруг остановился и со всего размаха врезал кулаком по косяку. – Ну почему ты такой упертый?!

– Странно… еще полчаса назад ты готов был отпустить меня на все четыре стороны. – Стас удивленно вскинул брови. – А теперь что же?

Зеленый свет для убийцы

Бородатый развернулся, его глаза метались из стороны в сторону, то и дело стреляя в сторону покойницы.

– Теперь… Ситуация изменилась. И не прикидывайся, что ты этого не понимаешь.

– Очень понимаю! Даже лучше тебя! А еще понимаю, что подвернулся удобный момент, чтобы посадить тебя в дерьмо. Качественно и надолго.

– А ты что же, чистеньким останешься?

– Думаю, абсолютно чистеньким отсюда уже никто не выйдет. Поэтому надо срочно вызывать ментов. – Стас направился мимо Антона к двери. – На мой взгляд, эта смерть не последняя. Если ты думаешь, что у убийцы больше нет шприцев с ядом, то глубоко заблуждаешься.

– Иди ты! Думай, о чем говоришь!

По вытаращенным глазам Снегирева Стас понял, что провел фактически удар ниже пояса. Отодвинув хозяина дачи от двери, он выдал последний аргумент:

– Не вызывая ментов, ты играешь на руку убийце, он на это и делал ставку. Для него путь расчищен, включен зеленый свет. Можно убивать дальше.

– Этого не может быть! Брось! Не верю!

Взявшись за ручку двери, Стас повернулся к Антону и спросил:

– Раз уж мы наедине, то воспользуюсь ситуацией и спрошу. Что за танец ты танцевал на крыльце дачи, прежде чем открыть дверь? Колись.

– Снимал с сигнализации. – Бородатый развел руками, как бы подчеркивая, мол, это так естественно. – Странно, об этом все знают.

– Что бы случилось, забудь ты это сделать? – напирал на него Стас.

– Разбудили бы весь поселок, к тому же сигнал ушел бы на пульт районного отделения милиции.

Заканчивая фразу, Антон понял, что взболтнул лишнего.

– Последнее можно было не уточнять, не так ли, – улыбнулся Стас и открыл дверь. – Теперь мы знаем совершенно законный и доступный способ вызвать ментов.

– Без меня ты ничего не сможешь сделать, – напоследок буркнул Антон, пытаясь выскочить из комнаты вслед за Стасом, но тот его остановил. – Ведь дом сначала на «сигналку» надо поставить, а как это сделать, ты не знаешь. И я пока не горю желанием просвещать в этом вопросе тебя.

Стас словно передумал выходить из комнаты, снова прикрыл дверь:

– Но у меня ведь есть рычаги воздействия на тебя. Например, плевать мне на твои проблемы. Я собирался уйти отсюда, и я уйду, и расхлебывай ты это дело самостоятельно.

– Без Валентины?

– Почему без нее? – опешил Корнейчук. – С женой.

– Боюсь тебя разочаровать, – похлопал Стаса по плечу бородач. – По моим данным, она покидать дачу не собирается. Ей здесь нравится.

Стасу не понравилась интонация Снегирева.

– Я поговорю с ней. Это полчаса назад она не собиралась уходить и меня отговаривала. А теперь, как ты правильно заметил, ситуация изменилась.

Украденные негативы

За дверью их поджидал напуганный Лёвик:

– Друзья, как все же быть со шприцем? Если Жанка узнает, что ее шприц обнаружен в руке трупа, то вполне может быть, что будет еще один труп. А перед этим – неимоверный скандал.

– Типун тебе на язык, – толкнул его локтем Антон. – Твою жену я беру на себя. Можешь не волноваться.

– У меня такое чувство, что вы все сговорились, – заметил Стас, переводя взгляд с одного бывшего одноклассника на другого. – Убийство произошло, вы слышите?! Убийца среди нас. Возможно, даже сейчас стоит с вами рядом. Вы только подумайте! А вы о шприце, об обкомовской даче… Бред! Антон, еще раз говорю, срочно вызывай милицию! Не теряя ни минуты! Где у вас телефон?

– Никто никуда звонить не будет, – отрезал хозяин дачи. – Только через мой труп! Здесь я решаю, что делать и как быть. Тебе, Стас, все карты в руки, ты можешь допрашивать, следить… Кого угодно и за кем угодно. Ты, я помню, детективами в школе бредил. Не думаю, что охладел к ним за эти годы. Вот и докажи… что не лыком шит.

Фотограф вдруг взял Стаса за локоть и потянул в сторону.

– Можно тебя на минуту?

– Конечно.

– Тогда пройдем со мной.

Повинуясь движениям бывшего одноклассника, Стас двинулся вместе с ним, спиной чувствуя прожигающий взгляд хозяина дачи. Как бы Антон хотел узнать, зачем Стас понадобился Лёвику… A вот хрен тебе!!! Не твое это дело!

Оказавшись в комнате Жанны и Лёвика, сыщик оценивающе посмотрел на шведскую стенку с канатом и покачал головой:

– Вам повезло несколько больше, в нашей с Валюхой комнате таких спортивных снарядов не предусмотрено.

– Ну, стенка еще ничего, а вот канат детский, видимо, для сына, проще говоря, тонкая веревочка.

– Ты хочешь сказать, что тебя он не выдержит? – Стас ухватился за канат, подтянулся на нем.

– Меня одного, может, и выдержит, а нас двоих – вряд ли. Помнишь, как на уроках физры мы в спортивном зале вчетвером, бывало, висели на канате, а то и впятером.

Жанны в комнате не оказалось, прочитав в глазах гостя немой вопрос, Лёвик пояснил:

– Они с Милкой внизу горячее подают на стол. Новый год ведь никто не отменял. А я пока вот что тебе скажу…

– Что?! – опешил Стас, ему показалось, что он ослышался. – Накрывать новогодний стол, зная, что рядом будет сидеть убийца?! Как ни в чем не бывало вести беседу?! Милейший, подкинь-ка мне канапе, бутербродик с икоркой. И бургундского полбокальчика, пожалуйста. Дикость несусветная!

Лёвик пожал плечами, как бы извиняясь за сказанное:

– Думаю, за столом он себе ничего не позволит, а хозяева старались, готовили, жарили-парили. Их можно понять.

– Он может незаметно сыпануть в твой бокал цианид, – не сдавался Стас, – ты даже не заметишь, выпьешь – и адью… Больше Новый год встречать не будешь никогда!

Лёвик осуждающе покачал головой:

– Ты начитался детективов, вот тебе и мерещится всякое. А я хотел бы с тобой поговорить совершенно о другом…

Стас неожиданно прервал его, подняв вверх указательный палец:

– Извини, пока не забыл! Пусть это прозвучит кощунственно, но ты должен сфотографировать труп Лены! Как она лежит, что зажато в руке, ближний план, общий план… И сделать это нужно немедленно!

– Думаю, Антон не одобрит, – робко протянул Лёвик. – Эта процедура явно для официального следствия, а он только что сказал…

– И тем не менее, – повторно перебил его сыщик. – Ты это сделаешь! А теперь говори, о чем хотел попросить.

– Хорошо, договорились, я выполню твою просьбу. – Закрыв дверь на шпингалет, Лёвик долго передвигал под кроватью какие-то предметы, наконец вытащил внушительных размеров сумку. – Короче, кто-то порылся в моем… багаже и стащил все негативы.

– Пленки, проще говоря, – уточнил Стас.

– Ну да, нарезанные по четыре кадра и расфасованные по полиэтиленовым пакетикам, еще и подписанные. Они лежали здесь, – фотограф распахнул сумку, – в боковом кармашке. Теперь их нет.

– Значит, взяли не только шприц у Жанны, но и негативы у тебя. И что было на этих негативах?

– То же самое, что на фотках в черном конверте. Вы их все видели. Поэтому я и не представляю, кому они могли понадобиться.

– Если на негативах было то же самое, что и на снимках, зачем ты их взял с собой на… празднование Нового года? Вот вопрос. Или я его-то не понимаю?

Лёвик снял очки, достал из кармана видавший виды клетчатый платок и принялся им протирать стекла.

– Ты же видишь, я взял с собой практически всю свою лабораторию. Думал, ночью буду проявлять пленки и печатать то, что наснимаю за вечер. Думал, вдруг кому-то захочется иметь снимки в своих домашних альбомах… Из тех, что были в пакете. Я бы их также напечатал, отглянцевал… и в качестве новогоднего подарка… для дорогих моему сердцу бывших одноклассников… А теперь такой возможности нет. Даже не знаю, что делать.

– Эта возможность улетучилась вместе с негативами, – с трудом въехал снова в тему Стас, которому стало порядком надоедать несколько приторное причмокивание Лёвика. – Ты уверен, что не переложил их куда-нибудь в другое место?

– Обижаешь, – водрузив очки на свой греческий нос, посетовал фотограф. – У меня каждая вещь знает свое место. Я ее могу найти с закрытыми глазами.

Стас прошелся по комнате, заложив руки за спину, при этом внимательно наблюдая за Львом Игнатенко. Заодно сумел рассмотреть и рубец на его ухе, о котором недавно говорила Валентина.

Увидев незнакомую вещь на тумбочке, сыщик поинтересовался:

– Эта штука для того, чтобы волосы сушить? Но у тебя волосы короткие, а у Жанны прическа, мыть голову вроде не собирается. Тогда зачем…

– Это электрофен, – снисходительно усмехнувшись, пояснил фотограф. – Я его использую для сушки пленки, процесс ускоряется в несколько раз. Обычно пленка долго сохнет после промывки в бачке.

Стас понял, что с феном откровенно сел в лужу. Надо было срочно реабилитировать себя, но, как это сделать, сыщик не представлял.

– Что у тебя с ухом, Лёвик?

Фотограф посмотрел на Стаса так, словно тот спросил его, а не забывает ли он чистить зубы по утрам.

– Глупости вспоминать не хочется, но тебе расскажу. Не поверишь, на одной пьяной вечеринке поспорил, что смогу прикрепить к ушам степлером фотографии и так просидеть до конца вечеринки. А что, думаю, для сережек уши ведь протыкают, тут то же самое. Идиотом, конечно, полным оказался, но, видимо, хмель в голову ударил, вот и… Мальчишка.

– И что, выиграл?

– Нет, проиграл. Крови много было, хотя попробовали только с одной стороны, фотографию залило, короче, в травмпункт пришлось бежать.

– Когда это было, что за вечеринка?

– В одной компании, ты этих людей не знаешь, полгода назад, примерно дело было.

– Ты был с женой?

– Нет, она не пошла на ту вечеринку, приболела малость.

Стас не знал, верить услышанному или нет, но решил времени на размышления не терять. Хрустнув пальцами, продолжил рассуждать вслух:

– Итак, кому могли понадобиться негативы уже сделанных фотографий? Либо кто-то хотел скрыть свой интерес к той или иной фотке, надеясь потом напечатать снимок для себя втайне от всех. Скажем, какой-нибудь сердечный интерес имеется у тайного воздыхателя. Либо… И это самое интересное… Фотки напечатаны не все, и среди негативов есть те, с которых снимки не напечатаны. И тот, кто их украл, знал об этом.

Фотограф помолчал, осмысливая услышанное, потом сказал:

– Я как-то не подумал о такой версии. Возможно, я и не напечатал что-то. Есть откровенно неудачные снимки. Ну, там, если человек моргнул или резкость подкачала, не в фокусе объект оказался, опять же.

– Но такие негативы ты вряд ли сохраняешь. Зачем тебе они?

– Совершенно верно, уничтожаю без сожаления.

– Вот именно. Так что остается второй вариант. Снимок сделан качественно, резко, контрастно… Но по какой-то причине не напечатан. Такое возможно?

– Почему бы и нет? – растерянно протянул Лёвик, поправляя очки. – Я мог и пропустить что-то. Я же не компьютер.

– Ты, конечно, уловил момент, когда за просмотром фотографий кто-то пнул Валентину под столом, чтобы та не распространялась?

– Извини. – Лёвик прищурился, словно у него на секунду расфокусировалось зрение. – Не понимаю, о чем ты. Ничего такого я не помню. Возможно, фотографировал как раз в этот момент.

От мысли, которая пришла внезапно в голову, Стас, разгуливавший по комнате, налетел на спинку кровати.

– Кстати, ты пленку еще не проявлял? Ну, ту, что нащелкал уже здесь. Она еще в фотоаппарате?

– Разумеется, там еще кадров десять осталось чистых, жалко…

– Ты что, собираешься еще что-то фотографировать?

Лёвик поправил очки, потом сцепил руки в замок. Через несколько секунд покачал головой:

– Ты сам сказал, надо мертвую Лену… сфотографировать. А так… снимать больше нечего, значит, надо проявить пленку и напечатать. Я как-то не подумал об этом.

– Теперь слушай внимательно. – Стас присел на корточки перед фотографом и взял его за плечи. – Сфоткай труп Лены и прояви. Но чтобы ни одна живая душа не узнала, что ты проявляешь пленку, отснятую на Новый год. Ты отвечаешь головой за эту пленку! Продумай, как незаметно проявить, закрепить и высушить. Усек?

Лёвик послушно кивнул.

Визит к покойнице

Стасу стало немного жаль Игнатенко, следовало закончить разговор на более позитивной ноте.

– Когда ты обнаружил пропажу негативов?

– Уже после того, как Лену… Но украсть можно было когда угодно. Хоть час назад. Нас с Жанкой не было в комнате.

– Больше у тебя нет для меня никакой информации? – спросил Стас, уже собравшись уходить.

Лёвик вскинул руки, останавливая бывшего одноклассника:

– Есть, Стас! Раз уж ты попросил меня… Прошу, разреши забрать шприц. Жанка обнаружит пропажу, это будет такая истерика – мама не горюй!

Нахмурившись, Стас уселся на единственный стул. Тщательно подбирая слова, начал говорить тихо, почти шепотом:

– Ты просишь… как это… алаверды? Услуга за услугу? Но шприц – это улика! На нем отпечатки пальцев. А проявка пленки – это твоя помощь следствию. Это твой гражданский долг, если хочешь. Пойми, я сейчас поеду звонить в милицию и заодно вызову «Скорую», объясню, что диабетик забыла дома шприц для инсулина. По-моему, все логично.

Лева поморщился и взглянул на него поверх очков:

– Ты что, белены объелся? В новогоднюю ночь «Скорая» приедет самое раннее утром. Да и не ездят они по таким пустяковым поводам. А если у Жанки кома к утру начнется? Кто будет в этом виноват?

– Типун тебе на язык. Насчет «Скорой» – это уж как я звонить буду. Насколько буду убедителен. А я постараюсь убедить приехать, поверь.

– Мы с Жанкой домой уедем, ничего я проявлять не буду, – с обидой махнул рукой фотограф. – Вот только на чем? Мне кажется, если я Антоше скажу, что вызываю такси, он разрешит позвонить. В конце концов, пусть сам вызовет.

– Я ему тоже скажу, что ты не хочешь проявлять пленку. Хотя… – Хлопнув себя по коленям, Стас резко поднялся и направился к выходу. Игнатенко его не останавливал. – Поступай как знаешь, мне по барабану. Кому больше всех надо, пусть тот и корячится.

Требовалось переварить полученную информацию, и сделать это следовало в одиночестве, чтобы никто над душой не стоял. Сделав пару шагов в сторону лестницы, Стас замер. По идее, шприц, до сих пор находившийся в руке трупа, следовало изъять как вещдок, а комнату опечатать до приезда милиции.

Совершив над собой неимоверное усилие, он направился к двери, за которой лежала покойница. Пока шел, пару раз обернулся – всё казалось, кто-то за ним наблюдает.

Стараясь не смотреть в лицо мертвой однокласснице, он хотел уже забрать шприц, даже протянул руку… И вдруг почувствовал, что еще немного, и упадет рядом с мертвой Леной, ноги у него неожиданно подкосились.

Шприц в руке покойницы поменял свое положение! Стас отлично помнил, в какую сторону торчала игла, когда труп был только обнаружен – в сторону ног. Сейчас игла была направлена в сторону головы!

Обливаясь потом, он кое-как вынул улику из мертвых пальцев. Тут же подумал, что на шприце могут остаться его отпечатки пальцев. На глаза ему попалось вафельное полотенце, Стас обтер им улику и в него же ее аккуратно завернул.

Уже направился к выходу, как вдруг заметил торчавший из-под подушки клетчатый носовой платок. Такой платок он у кого-то сегодня видел. Но у кого?

Выйдя из комнаты, Стас глубоко вздохнул. Кажется, его визит остался незамеченным. Но как опечатать комнату?

Подойдя к лестнице, он едва не наткнулся на сидящего на ступеньках Макса. Опухшие от слез глаза смотрели в одну точку, казалось, безутешный муж никого не слышит и не видит. Какое-то время Стас топтался рядом с ним, не решаясь присесть. Хотя вопросов к журналисту у него было много.

Решив наконец, что в одиночестве поразмышлять он еще успеет, Стас присел на ступеньку рядом с безутешным мужем убитой. Сверток с уликой он положил на колени.

– Извини, я понимаю, как тебе паршиво, – начал он, но журналист тотчас перебил его:

– Ты понимаешь? Неужто?! Откуда? С какой стати? У тебя что, тоже убили жену?

– Нет, но я…

– Вот и помалкивай! Понимает он! Что ты вообще можешь понять? Тренируешь своих пацанов, вот и тренируй, а в чужое горе не лезь!

С этими словами Макс вскочил и, сбежав по лестнице, быстро направился к выходу. Посмотрев ему вслед, Стас подумал: «Только сейчас курить пошел, а до этого сидел битых полчаса на ступеньках. А ведь курить наверняка хотелось! Что высиживал?»

Чистая арифметика

Спустившись к хлопотавшим у стола Жанне и Валентине, Стас поинтересовался:

– Девушки, не подскажете, Макс на ступеньках все это время сидел или куда отлучался? Вам наверняка его было видно.

Жанна округлила глаза, приложила пальчик к губам и стала припоминать. Валентина ответила, не задумываясь:

– Никуда не отлучался. Все сидел, как только ты, Стас, подсел – он убежал. Думаю, его надо оставить до поры до времени, садись за стол, зови Лёвика.

– Да, – закивала Жанна, направляясь к лестнице. – Пора Новый год встречать. А Лёвика я сама позову.

Стас неожиданно для себя догнал ее, взял за локоть, показал платок, найденный под подушкой убитой, и поинтересовался:

– Жанка, скажи, это не твой муженек потерял?

– Да, это его платок, – скользнув взглядом по вещдоку, рассеянно заметила жена Лёвика. – Он вечно их разбрасывает по всей квартире. Их у него не меньше сотни, наверное.

– Только не говори ему, пожалуйста, что я тебе его показывал.

Жанна удивленно округлила глаза, но потом кивнула.

Из кухни в этот момент вышла Мила с огромным подносом, на котором Стас насчитал семь высоких стаканов с апельсиновым соком. «Угу, – подумал он с негодованием. – Значит, покойницу уже в расчет не принимаем. Как будто ничего не случилось, просто вычли единицу, и все. Чистая арифметика! Как в романе Агаты Кристи «Десять негритят», там тоже после очередного убийства с подноса убирали по негритенку».

– Стас, я тебя никуда не отпущу, даже не пытайся, – замотала головой хозяйка, поставив поднос на стол. – До наступления Нового года осталось полчаса. Понимаю, ты ведешь расследование, но…

Стас ее перебил, указав на принесенный поднос:

– Один из этих бокалов – для убийцы. Я вместе с ним пить не собираюсь! А вам с Антошей, я смотрю, это доставляет удовольствие! Я не могу делать вид, что ничего не случилось.

– Да пойми ты, мы и так держимся из последних сил, – с нескрываемым раздражением прошептала Мила ему на ухо. – Прошу тебя, не подливай масла в огонь. Сбавь обороты.

Из кухни появился улыбающийся хозяин, держа в каждой руке по бутылке. В правой – шампанское, в левой – водку.

– Кто что предпочитает, – пояснил он, предвидя вопросы относительно бутылок. – Есть еще «Жигулевское», ром, заказы принимаются.

Стас вдруг обнаружил, что до сих пор держит в руках завернутый в вафельное полотенце шприц. Как он при этом выглядит в глазах бывших одноклассников? Да что одноклассников! Валентина только бросила взгляд на сверток, тотчас понимающе покачала головой, дескать, понимаю, нелегкое это дело – улики собирать.

Как ни старался Стас не смотреть бородатому в глаза, все же не выдержал, взглянул и прочитал в них немой вопрос: «Ну, как идет расследование? Движется? Нашел убийцу?»

Мысленно послав хозяина куда подальше, прямо со свертком Стас направился к выходу. Главное сейчас – поговорить с мужем убитой. Потом позвонить из ближайшего автомата и – всё! Прочь отсюда! Поминай как звали! Но как уговорить Валентину уехать? Согласится ли? Что делать, если вдруг откажется? Он не имеет права оставлять жену одну в этом… гадюшнике.

С другой стороны, если ты, сыщик, решил всё равно линять с этого судна, то зачем тебе сдался этот разговор с журналистом? Ты определись – расследуешь это дело или бросаешь его! Либо иди до конца, либо… Или тебя все-таки гложет самолюбие?

И избавься ты, наконец, от этого свертка!

Бросив взгляд на столик возле барной стойки, про себя отметил, что красивого телефонного аппарата в стиле ретро на нем не было.

«Ну еще бы! – мысленно усмехнулся сыщик. – Как учил нас дедушка Ленин, средства связи – телефон, телеграф – должны быть захвачены в первую очередь!»

Участь убийцы

Накинув пальто и шапку, Стас вышел на мороз. Макса он нашел сидящим на заснеженных качелях. Журналист не прогнал его, даже подвинулся, освобождая место.

Уже спасибо!

На снегу Стас увидел несколько окурков.

– Подобрал бы, – буркнул он назидательно, указывая на небольшую урну метрах в десяти. – К утру снегом занесет.

– Да пошел ты!

– Я-то уйду, мне нетрудно, а ты с чем останешься? – Ему показалось, что так проникновенно он с Максом никогда не говорил – ни в школе, ни после ее окончания. – Повторяться не буду, свое сочувствие я уже выразил. Мы оба мужики, поэтому буду конкретен: ответишь на пару вопросов или так и будешь меня посылать? Кстати, вот-вот начнут куранты бить…

– Хрен с ними, с курантами. Меньше всего мне сейчас хочется присутствовать там. Начиналось всё замечательно, а кончится, я чувствую…

– Я тоже чувствую. Не знаю – как, но чувствую.

– Убийцей может оказаться кто угодно, – горячо заговорил журналист, с трудом сдерживая рыдания. – Например, ты, Стасик, почему бы и нет? Ты не примерял на себя эту участь? Мне кажется, она тебе впору.

Будучи совершенно не готов к подобному повороту разговора, Корнейчук даже всхрапнул. Но убитый горем муж имел право на любую версию, в том числе и на такую. Стас печенкой это чувствовал.

– И какой у меня мотив? Зачем мне убивать твою жену?

– Мотива ни у кого нет, – развел руками Макс, качая головой. – На первый взгляд, по крайней мере. Я уже думал над этим, прикидывал и так, и эдак. Но ты, согласись, такой же подозреваемый, как и все остальные. Мы в равной ситуации.

– Лучшая защита – это, конечно, нападение. – Стас понял, что он либо сейчас повернет разговор в нужную для него сторону, либо никогда. Потом не будет ни времени, ни желания. – У Лены, насколько я помню, частенько болела голова, в школе, кажется, случались обмороки.

– Да, это так, и что? Сейчас у нее не обморок.

– Она тебя не просила никогда сделать ей укольчик, например, той же глюкозы?

Макс улыбнулся, мотнул головой, достал из пачки сигарету:

– Иными словами, ты интересуешься, говоря медицинским языком, владею ли я техникой вкалывания в вену? Отвечаю: да, владею, и вкалывал Ленке в вену укол много раз. Ей действительно помогает… помогал… внутривенный укол глюкозы. У нас дома целая упаковка ампул. Она на глазах веселела, на щеках появлялся румянец. Можно было еще горячий сладкий чай попить или кофе. Но после кофе у нее учащалось сердцебиение.

Макс закурил, глубоко затянулся. Сыщик не спеша продолжал гнуть свое:

– Сегодня она тоже попросила тебя сделать укол?

– Никак нет, гражданин начальник. У нас ни глюкозы, ни шприцев с собой не было. На ночь всего приехали-то! Кто ж мог подумать!

Стас развернул на коленях вафельное полотенце. Увидев шприц с остатками лекарства, журналист бросил только что закуренную сигарету в снег, вскочил и, схватившись за голову, принялся ходить из стороны в сторону.

– О черт! Тебе доставляет удовольствие показывать мне…

– Никакого удовольствия мне это не доставляет, – оборвал Макса Стас. – Я лишь хотел узнать, из такого же шприца ты вводил ей дома в вену глюкозу или нет? На пять кубиков.

– Нет, это шприц, скорее всего, из аптечки Жанки, она такими инсулин себе делает.

– Откуда ты знаешь?

– У меня теща диабетик, знаю, даже приходилось делать пару раз укол.

– Та самая теща, – уточнил сыщик, щелкнув пальцами, – которую прооперировали в Горьком пять лет назад по поводу порока сердца?

Журналиста словно обухом по голове ударили, и он едва устоял на ногах. Присев рядом с сыщиком, он уточнил:

– Что ты этим хочешь сказать?

– Только то, что сказал.

– Ну да, ее самую… Маргариту Аркадьевну.

– Все-то у тебя по паре раз, – подозрительно произнес сыщик, снова заворачивая шприц в полотенце. – На север области ты ездил пару раз, укол делал теще тоже пару раз… Все складывается одно к одному. А скажи-ка, этот платочек тебе знаком?

С этими словами Стас достал из кармана платок, найденный под подушкой убитой. Макс какое-то время разглядывал улику, потом вернул обратно:

– Ничего особенного, такими обычно Лёвик свои очочки протирает, насколько я помню. А где ты его нашел?

– Возле тела твоей жены.

– Кто бы сомневался!

– Я сомневаюсь, – вставил Стас фразу. – Это точно его платок?

– Откуда я знаю? Зачем кому-то подкидывать его?

– Например, настоящему убийце, чтобы направить следствие по ложному пути. Все же знают, как часто Лёвик протирает свои любимые очки, все видят его платок. Почему бы не подгадить человеку?

Макс какое-то время молчал, крутя головой. Потом рубанул ребром ладони морозный воздух:

– Если брать только факты, не обращая внимания на домыслы, то… Как ни крути, лучше всего в вену попадает твоя жена, она всё-таки врач. Ей сподручнее всего. Думаю, подобные манипуляции она выполняла намного больше нашего с тобой.

Стас вскочил, уронив при этом сверток на снег. Макс быстро наклонился и поднял его.

– Ты на что намекаешь? – строго спросил Корнейчук.

– На то, о чем ты и подумал, – спокойно возвращая сверток, ответил журналист. – Мы все в одинаковом положении, и мотив укокошить мою жену может быть у кого угодно.

– Последний вопрос, если ты не против. Помнишь, Валентину кто-то словно под столом пнул, когда мы рассматривали фотографии из черного конверта?

– Ну, было дело. Помню, а что?

– Кто, по-твоему, это мог быть?

– Понятия не имею. Наверное, тот, кто не хотел, чтоб она продолжила фразу. Это известный киношный трюк.

Наказание для кошек

Со стороны дачи донесся звон металлических ударов.

– Как на зоне, – усмехнулся Макс, повернув голову в сторону крыльца, на котором стояла хозяйка дачи, держа поднос и половник. – В тюрьме сейчас ужин – макароны.

– Ребята, куранты бьют, шампанское выдыхается. Ну где вы?!

– Идем, идем, – успокоил хозяйку Стас, направляясь следом за журналистом. Сделав несколько шагов, тихо заметил: – Хотя наш разговор не закончен, вопросики остались.

– Как скажешь, – донесся до него голос идущего впереди Макса.

Что могло произойти пять лет назад? Разумеется, кроме операции на сердце мамы Лены, проведенной в Горьком. Что заставило Макса столь странно отреагировать на простой вопрос об операции? Стас чувствовал, что это как-то связано с убийством бывшей одноклассницы. И выявить эту связь – одна из первейших его задач, которых, кстати, становилось всё больше.

К столу они подошли вовремя: куранты Спасской башни как раз отсчитывали удары. Пришедшие едва успели взять бокалы, как зазвучал гимн Советского Союза, все начали чокаться.

– Стасу с Максом за опоздание вообще-то штрафная полагается, – пробурчал Антон, закусывая бутербродом с икрой.

– Мы не против, – ответил журналист, опростав свой бокал. – Мы с мороза, нам согреться не помешает.

Стас заметил, как Валентина показывает ему глазами, что надо бы поговорить. Но сделать это следовало незаметно для остальных. Недолго думая, он подошел к проигрывателю «Арктур». Обернувшись, понял, что за ним никто не наблюдает. Незаметно отодвинув дверцу и сделав вид, что выбирает, какую музыку поставить, поверх пластинок засунул завернутую в вафельное полотенце улику. После чего нашел в коллекции диск ABBA, и через минуту гостиная наполнилась звуками любимой мелодии.

Пригласив жену на танец, Стас краем уха уловил фразу, брошенную Максом: «Пир во время чумы».

– Ну, какие соображения? – поинтересовалась Валентина. – Как идет следствие? Надеюсь, ты теперь уже не собираешься уехать отсюда?

– Я правильно понимаю, – прошептал Стас на ухо жене, – что ни о каком аттракционе речи уже не идет? Раз такие события вершатся.

Валентина наморщила лоб:

– Хороший вопрос. Посмотрим на поведение некоторых сограждан. Честно говоря, я забыла об аттракционе. Хотелось, конечно, тем более что костюм Деда Мороза тебе подошел бы, как никому другому. Но… увы, не всё зависит от меня.

– Не говори загадками.

Валентина вся напряглась, легонько стукнула его по предплечьям:

– Кто-то, кажется, еще недавно хотел уходить. А сейчас что?

– Собираюсь. Вот потанцуем, принесут горячее, отведаю форель по-французски и… рвану не глядя. Ты со мной?

Валентина ущипнула его за мочку уха:

– Если собираешься исчезнуть, зачем тогда спрятал в отсеке с пластинками сверток с уликой? Ты кого хочешь обвести вокруг пальца, Корнейчук?

– Экая ты глазастая! – с досадой произнес Стас, сжимая стройное тело жены в своих объятиях. – Мне казалось, никто не видит.

– Никто и не увидел… кроме меня. Честно! Но я-то тебя знаю. Итак, я вся внимание и с замиранием сердца жду, жду, жду…

Стасу ничего другого не оставалось, как изложить супруге то, что удалось выведать.

– Я спросил у Лёвика, что у него с ухом. Он ответил, что на спор к нему степлером фотографию прикалывал. Полгода назад.

– Оригинально, – хохотнула жена, уткнувшись Стасу в плечо. – Каждый по-своему с ума сходит, только врет, по-моему, твой Лёвик. Причем без зазрения совести.

– Ты считаешь? Это почему же?

– Уверена. От степлера две точки от проколов остаются, соединенные кровавой полоской. А у него точка одна, вернее, мощный рубец. Скажи он, что его кто-то за ухо гвоздем приколачивал к стене – выглядело бы в сто раз правдоподобнее. И можно было с натяжкой принять на веру. Знаешь, у нас в деревне так кошек наказывали, если они мышей не ловили.

– Как? – не понял Стас.

– Шилом прикалывали к доске за ухо. Многие уши себе рвали.

– Какое варварство! Садизм!

– Думаю, не большее варварство, чем то, что случилось с Лёвиком. Скорее всего, он не скажет, будет молчать как рыба. Его, как тех самых кошек, приколачивали к чему-то. Попомни мое слово!

– И как давно это случилось, по-твоему?

– Месяц назад, не больше. Может, меньше.

– Тебе можно верить? – лукаво спросил он.

– Мои пациентки мне верят.

– Слушай, мне тут мысль пришла. – Стас от волнения наступил жене на ногу, за что тотчас схлопотал чувствительную оплеуху. – Ты и бывших одноклассниц наблюдаешь? Они, наверное, к другому гинекологу не пойдут?

– Наблюдаю, а что? Никак не пойму, к чему ты клонишь?

От Стаса не укрылось, как напряглась супруга. Выходит, немало секретов от мужа у доктора Валентины Корнейчук! Да еще таких, которые вызывают дрожь. Надо бы быть осторожнее…

– Ты общаешься с ними куда чаще, чем я.

– И что? Они такие же женщины, – напряженно отреагировала супруга, словно чувствуя, что ее ждет подвох, – как все остальные, с кем я не имела чести учиться… Каких-то анатомических особенностей у них не наблюдается. В чем суть вопроса?

– Хотя бы в том, что с Жанкой я, к примеру, со школьной поры не виделся, а ты, наверное, совсем недавно.

– Вон ты о чем, – расслабленно выдохнула Валентина. – Типа я в курсе всего, а с тобой, значит, не делюсь, такая-сякая. Я-то думала! Ну да, приходят на медосмотр, общаемся. Ты же к урологу ходишь…

– Ни разу не был, если честно, – признался Стас.

– Что тебя конкретно интересует?

– Между вами наверняка складываются доверительные отношения.

– Это от конкретного доктора зависит, вообще-то, – натянуто улыбнулась Валентина, сбившись с ритма танца, – но мне доверяют. До сегодняшнего дня, по крайней мере.

– И секреты свои, – осторожно предположил сыщик, чувствуя, что напряжение достигло апогея, – сердечные… тоже?

Видимо, чтобы себя не выдать, супруга отстранилась от него:

– Ты хочешь узнать, какие секреты мне доверяют бывшие одноклассницы? Лучше тебе их не знать. Они женские, неужели не понятно?

Чувствуя, что еще немного, и Валентина перестанет танцевать, сыщик решил сменить тему:

– Теперь про убийство… Как ты думаешь, укол в вену был сделан в комнате, когда Лена поднялась, или до этого? Иными словами, она сидела за столом, уже будучи отравлена?

– Конечно, заранее. Я помню, сколько времени прошло. Все было сделано раньше, минут за десять-пятнадцать до застолья.

Стас заметил как бы невзначай:

– Кое-кто считает, что лучше тебя в вену никто не попадет.

– В смысле?

– В том смысле, что ты и убила Ленку. Ей же яд в вену влили.

Супруга вновь напряглась и прекратила танцевать, отстранившись от него. Он последовал ее примеру, так они стояли какое-то время друг напротив друга.

– И какую информацию ты еще… надыбал за эти… полчаса?

Стас решил рассказать супруге всё, что знал сам.

Ему казалось, так станет легче ему самому. Пусть ненамного, но…

– Еще под подушкой у трупа я нашел платок, которым Лёвик обычно протирает свои очки. Думаю, его подкинули. Это куда вероятнее, нежели что убийца… его там забыл.

Валентина понемногу расслабилась, начала танцевать, ее горячий шепот опять зазвучал мужу прямо в ухо.

– Как знать… Может, и забыл. Помнишь, как труп лежал?

– По диагонали вроде, – произнес Стас, почесав затылок.

– Вот именно, сама Ленка так лечь никак не могла. Это не укладывается в голове. Значит, перекладывали, а когда перекладываешь труп, то можешь переложить что угодно, подушку например. Сдвинуть, перебросить и – накрыть платочек. Случайно! Ты же заметаешь следы, торопишься и не всегда смотришь, куда кладешь подушку. Раз – и накрыл платок, которым, к примеру, ручки протирал. И не увидел, забыл. Ты ведь торопишься, сердечко колотится, скорее-скорее.

Стройная теория на его глазах превращалась в домик поросенка Ниф-Нифа, и ветер начинал его дербанить из стороны в сторону. Получается, платок можно как подкинуть, так и просто забыть. Одно напрочь исключает другое и не зависит от него никак. Ай да Валентина!

Он и не заметил, что они с женой давно танцуют вдвоем, остальные куда-то исчезли. Где еще можно испытать такое: по даче бродит убийца, возможно, выискивает свою очередную жертву, а они танцуют, позабыв обо всем…

– Кстати, у тебя не создалось впечатления, что Макс симулировал обморок, грохнувшись на ступеньках?

– Нет, по-моему, – ответила, чуть поразмыслив, жена. – Он натурально отключился.

– Тогда самое главное, – с придыханием прошептал Стас, придав лицу загадочное выражение. – Приготовься!

– Не поняла. Выходит, то, что перед этим прозвучало, – второстепенное? Так сказать, прелюдия? Предыстория?

– Для меня – да. Итак, колись, кто тебя пнул под столом во время просмотра фотографий, кому ты сказала «помнишь» и кому выговаривала потом на балконе за подобную выходку, дескать, всё быльем поросло…

– Да уж, если вцепишься, то не отпустишь… Придется…

Но ответить на вопрос Валентина не успела.

С больной головы на здоровую…

Неожиданно сверху со стороны комнат раздался душераздирающий вопль.

– Жанка! – догадался Стас.

– Да, вроде… – согласилась его супруга. – Что ж орет-то так?!

Через минуту он столкнулся с Лёвиком у двери их с Жанной комнаты. Фотограф растопырил руки, загораживая собой проход.

– Не пущу! И не проси! Я тебе говорил, – взволнованно лепетал он, как всегда причмокивая, глядя то поверх очков, то сквозь них. – Жанка обнаружила пропажу шприца. Я предупреждал, что будет истерика. А ты проигнорировал. Всё из-за тебя!

– Почему из-за меня? Ты с больной головы на здоровую не перекладывай! Сам, небось, сказал, что ее шприцем сделали смертельный укол Ленке, – наступал на него Стас. – Ведь так, проболтался, признайся!

Поначалу Лёвик пытался отмалчиваться, но спустя минуту вынужден был согласиться:

– И что с того? Рано или поздно сама бы узнала. Хоть от тебя, хоть от кого-то другого. Так лучше пусть от меня. Я просто назвал вещи своими именами.

– Своими, говоришь? – Стас укоризненно покачал головой. – То есть выдать своему родному человеку, самому близкому, что из его шприца только что убили бывшую одноклассницу. Это называется – вещи своими именами? Да ты садюга, каких свет не видывал! Держал бы язык за зубами, и не было бы ничего. Болтун!

Они какое-то время стояли друг напротив друга, Лёвик сверлил глазами Стаса поверх очков так, что тому показалось, будто зрение у фотографа дай бог каждому и очки ему за ненадобностью.

– Ты куда глазеешь? – поинтересовался с подозрительностью Лёвик.

– На ухо твое смотрю, – честно признался Стас, – думаю, если бы это действительно был степлер, то…

– А ты не думай, сразу легче станет.

«Так, – подумал Пинкертон, – уже неплохо. Так круто перебить мало кто умеет. Не такой уж он и тютя, этот Лёвик! Значит, внутри него сейчас – натянутая струна. С чего бы?»

– Кстати, ты негативы нашел? – резко сменил тему разговора Стас.

– Издеваешься? Где их сейчас найдешь!

– Скажи вот еще что… Помнишь, еще до боя курантов, до нашей со Снегиревым стычки я выходил на улицу, потом ко мне вышел Макс. Не заметил, кто поднимался с Валентиной наверх на балкон?

– Вроде как я поднимался, – пожав плечами, произнес не совсем внятно фотограф. – Только я на балкон не пошел, я к себе направился.

В этот момент дверь в комнату Игнатенок отворилась, из-за нее показалась заплаканная Жанна. Всхлипывая, она обессиленно навалилась на мужа, обняв того за плечи:

– Лёвик, поехали домой. У меня уже во рту сушит, сахар пополз… Я не останусь здесь ни часа больше! Не могу!

– Хорошо, хорошо, котенок, – привычно засуетился Лёвик, – сейчас соберемся и уедем. Только такси заказать надо предварительно. Сейчас я сбегаю до Антоши, поговорю. Он разрешит позвонить, такси приедет, и мы укатим отсюда. И забудем всё произошедшее как страшный сон.

Стас наблюдал за умиленными расшаркиваниями фотографа перед супругой, взирал на его сюсюканья-причмокивания и вдруг поймал себя на том, что всё выглядит настолько органично, что не придерешься.

Кроме одного – небольшого розового рубца на ушной раковине. И этот рубец постоянно притягивал взгляд.

Когда Лёвик направился вниз к Антону, Жанна тотчас поспешила скрыться в комнате. Преграда в виде фотографа с растопыренными руками теперь отсутствовала, и Стас решил внаглую воспользоваться ситуацией.

Постучав, он приоткрыл дверь:

– Жанна, я понимаю, тебе сейчас плохо, хотелось бы побыть одной, но… Есть вещи, которые нельзя откладывать. Убита твоя подруга.

Жанна лежала ничком на кровати, отвернув голову к стене:

– Пошел вон, Корнейчук, не до тебя сейчас. Я слышала, что ты говорил Лёвику. Главный садист ты, а не он. Кто зажал шприц? Ты! А больше мне сделать укол инсулина нечем. Видеть тебя не хочу.

Стас решил идти ва-банк:

– Ты знаешь, откуда у Лёвика шрам на ухе?

– По собственной глупости получил, детство взыграло в одном месте, даже вспоминать не хочется.

– Ты видела этот степлер? Эту приколотую к уху фотографию?

Жанна повернула опухшее от слез лицо к Стасу:

– С ума сошел? Нет, конечно. К счастью, меня на той вечеринке не было. Я терпеть не могу кровь, меня сразу же от одного ее вида мутить начинает. Не приведи господи!

– Когда это случилось? Когда появился шрам у него на ухе?

– Давненько уже, где-то осенью. – Жанна вдруг зевнула, не успев прикрыть рот ладонью. – Помню, дождь шел в тот день.

– Что это была за вечеринка?

– На работе у него, то ли день рождения отмечали у начальника, то ли родился кто-то. Что мне там делать? Я никого не знаю. Скука.

Кто настоящий трус?

Спускаясь по лестнице, Стас услышал голос Михаила Державина – значит, по телевизору начался «Голубой огонек». В кресле сидели хозяева дачи – Антон и Мила и о чем-то шушукались. Едва увидели Стаса, сразу же замолчали.

– Как идет расследование? – поинтересовался Снегирев, не сводя глаз с сыщика. – Если нужна какая-нибудь помощь, только заикнись.

– Единственная помощь, которая требуется, – как можно более обыденно, словно доцент кафедры на лекции по сопромату, конкретизировал Стас, – это вызвать нам с супругой такси.

Услышав про такси, Антон поиграл желваками, потом процедил сквозь зубы:

– Хочешь слинять? Струсил?

– Струсил ты, когда я предложил вызвать милицию. Так струсил, что даже передо мной извинился. Трусишь и сейчас, когда чинишь препятствия нашему отъезду. Я даже не прошу дать мне телефон, хотя это твоя обязанность, я прошу просто вызвать такси.

– Ну, хоть что-то по расследованию ты мне скажешь? – взмолился Антон, вскинув вверх руки. – Или так и не продвинулся ни на йоту?

– Скажу две вещи. Первое: в том, что здесь произошло, виноват и ты. Без сомнения! Я пока не знаю, в чем конкретно заключается твоя вина, но она есть, в этом я уверен. И второе, ты что-то от меня и сейчас скрываешь, боишься признаться. Так кто из нас настоящий трус?

По тому, как залилось краской лицо Антона, Стас понял, что попал в точку. То, что рядом сидела Мила и слышала весь их разговор, сыщика не смутило. «Что ж, возможно, так даже лучше», – подумал он.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду, – признался тем временем Снегирев. – Не говори загадками. Имей совесть, мы все немного выпивши.

– Разреши мне пообщаться с твоей женой без свидетелей.

– Ради бога, – усмехнулся хозяин дачи, испытав, кажется, облегчение от того, что ему удалось вывести себя из-под удара. Пусть и ненадолго.

Оказавшись с Милой на кухне среди ароматов специй, шкворчащих сковородок и булькающих кастрюль, Стас немного растерялся. Дело в том, что, занимаясь готовкой (а в том, что хозяйка дома – первоклассная кухарка, не было сомнений ни у кого), Мила чувствовала бы себя как рыба в воде. Он же среди всей этой вкусовой магии – наоборот, как рыба, выброшенная на берег. Ситуацию будет контролировать Мила, а должен он.

Почувствовав это, хозяйка успокоила его как могла:

– Не волнуйся, обещаю быть предельно откровенной. Задавай любые вопросы. Отвечу как на духу.

Подбодренный таким признанием, он ринулся в бой:

– Мила, скажи, убитую и Антона что-то связывало?

– Думаю, нет, иначе я была бы в курсе. Снегирев, конечно, ловелас еще тот, всех его пассий я знаю наперечет. Но Ленки среди них не было. Ты ведь это имел в виду?

Мысли в голове сыщика плясали, вопросы рвались наружу, норовя обогнать друг друга. Главное было – не забыть ни о чем.

– Помнишь, я выходил на улицу, еще до того, как куранты стали бить… Еще до ссоры с твоим Антоном. Кто выходил в тот момент с Валентиной на балкон?

– Как ты выходил на крыльцо, помню, к тебе потом еще Макс, кажется, вышел, а кто наверх поднимался, убей, не помню.

– Ты в курсе, как работает ваша сигнализация на даче?

– Если вовремя не отключить, то через три минуты заорет. Где отключать, как ставить, извини, не покажу – секрет, сам понимаешь.

– Только заорет? Больше ничего?

– Сигнал на пульт милиции поступит.

– Такое уже случалось? Кто-то пытался вскрыть вашу дачу?

– Нет, слава богу. Ой, ворона… – Мила неожиданно всплеснула руками, едва не выронив медный половник, которым наливала воду в кастрюлю. – Вот уж ворона! Перелила рассол. Сейчас протру.

Стас взглянул на пол, куда указывала хозяйка, и увидел там небольшую лужу. Мила уже хлопотала со шваброй, когда он задал следующий вопрос:

– Во время просмотра фотографий, помнишь, пауза возникла… Валюха что-то хотела сказать, но ей не дали. Она замолчала.

– Что-то такое припоминаю, но что имела в виду твоя жена – не в курсе. Она ведь гинеколог, сам понимаешь…

– Не понимаю. Что ты конкретно имеешь в виду? Мелочей здесь быть не может!

– Ну, увлеклась, могла сболтнуть то, что не предназначалось для мужских ушей. О нашем, женском, что тут непонятного?

– Что ты сама думаешь, кто мог… убить Лену Седых?

– Ума не приложу, даже приблизительно не представляю.

Услышав последние слова хозяйки, Стас испытал разочарование. Так тараторил, и – никакой информации в ответ. Хотя другого он, увы, не ожидал. Просто примерная семья, дружная компания, хоть сейчас в золотую рамочку помещай и на стенку вешай.

А в комнате наверху лежит труп!

Смутно ощущая, что Мила что-то недоговаривает, он чувствовал, что недоговаривают все: и Макс, и Лёвик, и Жанна, и Антон. Все понемногу, а в целом набирается…

Но что именно они скрывают, понять не мог. У них что, круговая порука, как в романе «Убийство в “Восточном экспрессе”»?

Даже Валентина что-то скрывала! И от кого? От него, своего мужа!

Не предназначено, видите ли, для мужских ушей. Ну-ну…

Что, Пинкертон, облажался? Да, дела.

Он уже выходил из кухни, когда Мила его окликнула. Обернувшись, Стас увидел, как она манит его пальцем обратно. В другое время он бы счел это неприличной наглостью, а тут молча вернулся, как будто так и надо.

– Взгляни на подставку для ножей, – приказала хозяйка дачи.

Стас посмотрел и сразу все понял. Одна ячейка пустовала. Кто-то своровал кухонный нож!

– Ты не можешь ошибаться? – уточнил он у Милы. – Может, сама брала и забыла вернуть на место.

Ответ хозяйки обескуражил:

– Мамой клянусь, перед застольем все ножи были на месте! И склерозом я пока не страдаю. Рано еще.

Нахмурившись, Стас произнес вполголоса, почти прошептал:

– Тогда ни одна живая душа на даче не должна знать об этой пропаже! Даже Антон! Ни слова!

Цепь, которая не выстраивается

Спустя пять минут он вышагивал по протоптанной дорожке между голым кустами акации. Украденный с кухни нож спутал все карты. Значит, его предположение, что убийство Лены не последнее, подтверждается! Но кто следующая жертва?

Может, имело смысл собрать всех снова за столом в гостиной, чтобы все были на виду друг у друга? Но тогда пришлось бы объяснять, чем вызвана подобная предосторожность. Стас был не готов к этому.

Пытаясь найти хоть какой-то намек на мотив убийства Лены Седых, он в сотый раз перебирал одно за другим происходившие на даче не так давно события, тасовал их и… не находил связи с убийством. Однако мотив убийства, безусловно, был.

Кому понадобилось убивать учительницу? Из-за чего?

Слишком много ставила двоек кому-то? Придиралась на уроках? Подсидела кого-то на работе? Изменяла мужу? Отбила чужого мужа, увела из семьи? Не отдавала долги? Украла что-то? Убила, не дай бог, кого-то?.. Бред!

Ее все любили. Особенно когда учились в старших классах. Кто только за ней не ухлестывал! Может, мотив убийства кроется в далеких шестидесятых, когда они были школьниками?

Пионерские лагеря, комсомольские сборы, костры…

Вряд ли! Зачем ждать столько лет, чтобы свести счеты?!

Предаваться воспоминаниям времени не было, и Стас снова и снова попытался собрать в голове всё, что ему стало известно на данный момент, и выстроить в логическую цепь. Но цепь рвалась на втором или третьем звене при первой же проверке на прочность.

Кто мог ввести Лене яд? Кому она могла добровольно доверить эту процедуру? Конечно, мужу, который неоднократно делал ей уколы. Но Макс выглядит совершенно убитым горем, хотя… Он мог не знать, что вводит в вену любимой женщине яд. И начисто отрицает, что у них с собой была глюкоза.

Да и не успел бы он в короткий промежуток времени вскрыть ампулу, набрать лекарство в шприц, попасть иглой в вену, ввести яд.

А что, если Макс это сделал, скажем, на двадцать минут раньше? Но журналист был в это время со Стасом на крыльце. Они трепались об Андропове. А до того и после Лена сидела за столом. Значит, всё произошло за эти пятнадцать минут, пока они с Максом прохлаждались! Правда, прохлаждался лишь Стас, журналист курил.

В принципе укол могла сделать и Валентина, удостоверившись, что в шприце именно глюкоза, а не что-то иное. Но если это так, то сыщик вообще отказывался что-либо понимать!

Совершенно ни в одну из версий не укладывался шрам на ушной раковине Лёвика. История его возникновения притягивала Стаса всё больше и больше. Казалось бы, ну шрам, и что? Не хочет фотограф рассказывать, как его получил. Может, он не связан с сегодняшним убийством. Но почему тогда такое расхождение в сроках: сам Лёвик говорил, что получил шрам полгода назад. Жанна, его супруга, утверждала, что дело было осенью, то есть примерно три-четыре месяца назад. А Валентина склонна думать, что с момента получения травмы прошел максимум месяц. Валентине Стас доверял больше всего – она врач.

Сыщик попытался вспомнить подробности того злополучного момента. Когда возмущенный поведением хозяина Стас собирался навсегда покинуть дачу и больше не пересекаться никогда с ее хозяином.

Он не помнит точно, в какой момент Леночка пожаловалась на духоту и пошла наверх. Ее уже тогда пошатывало. Возможно, яд уже начал действовать.

Именно состояние учительницы вызывало у Стаса опасения, почему он, собственно, и попросил Макса не оставлять ее одну. И Макс побежал наверх. Сколько времени прошло между уходом Лены и Макса? Минут десять, не больше. Валентина так и определила, что смерть наступила минут пятнадцать назад. Вскоре Макс выскочил из комнаты и упал в обморок на лестничных ступенях.

Зашел, увидел мертвую жену, возможно, пощупал пульс.

Это что же получается? Только Лена зашла в комнату, сразу легла и умерла? Жуть какая! Яд в вену, скорее всего, был введен раньше. Как ни крути, выходит, Лену убили ядом отсроченного действия?

Но как тогда в ее руке оказался шприц? Если Макс ни при чем, он ни за что не станет класть в руку мертвой жене шприц. Он до этого никак не додумается!

А что, если Лена сама его взяла и умерла?!

И уж совсем не ясно, кто пнул Валентину под столом, когда она начала фразу относительно какой-то фотографии. Начала и… не закончила, вернее, ей не дали закончить. Кто-то, с кем она потом объяснялась на балкончике. А потом, во время танца, так и не сказала ему, их отвлекли – Жанна закричала.

Он почувствовал, что с каждой минутой картина преступления становится все более и более запутанной. Факты отказывались выстраиваться в единую цепь. Непонятно кто, непонятно за что, непонятно когда.

И какова роль во всем этом Антоши Снегирева? Злость на хозяина дачи всё еще переполняла Стаса, и чем больше тот прогибался перед ним, едва ли не умоляя найти убийцу, тем большее вызывал отвращение.

Хамелеон, флюгер, приспособленец, ничтожество! Папенькин сынок!

Как бы Стас хотел, чтобы несколько машин с мигалками нагрянули в это «райское гнездо», чтобы в первые дни нового, 1984 года во всех газетах в криминальных хрониках освещался бы этот случай. Вот была бы сенсация!

Мечты, мечты… И все же, какова роль Снегирева?

Стас остановился у скамьи, на которой не так давно беседовал с Максом. Как же он об этом не подумал! А что, если их ссора с хозяином дачи спровоцирована?! Реакцию мужа на фразу о коленках жены можно предвидеть заранее. Она предсказуема!

Не зря же ему показалось, что Мила как-то неохотно реагировала на ссору, хотя и отвесила оплеуху своему благоверному. Все разгорелось как раз в тот момент, когда Лена была наверху. Совпадение?

Он вдруг вспомнил, в какой ступор вогнал его супругу простой намек на то, что шансов сделать укол в вену учительницы у нее было куда больше остальных. А ее истерика при виде трупа чего стоит!.. И во время танца… Какие-то секреты она знала. Но они – чужие!

Чьи? Лены? Жанны? Милы?

Увы, Стас не принадлежит к тем людям, кому гинеколог Корнейчук доверит подобное. Увы…

Валюха, конечно, вся на нервах. В таком состоянии совершить глупость, о которой потом будешь жалеть долгие годы, проще простого.

Неужто и она задействована во всем происходящем?! Жуть какая!

Ведь факты – упрямая вещь! И по времени всё совпадало: когда он вернулся с крыльца, за столом сидела одна Лена, чувствовавшая себя неважно. После укольчика, кстати! Об этом она сама сказала.

Валентина с Лёвиком спустились сверху позже.

Разум сыщика отказывался верить в подобный расклад. И, чтобы в этом ребусе запредельной сложности разобраться, требовался такт, терпение, выдержка. Раз не уехали вовремя, придется идти до конца. Никуда от этого не деться.

Стас твердо решил, что в ближайшее время начистоту поговорит с женой и расставит все точки над i. Негоже это – иметь секреты от мужа, быть по другую сторону баррикад, когда происходит убийство бывшей одноклассницы.

Одно дело – если секреты без последствий. А тут явно что-то не то! Длиннющий шлейф тянется!

Если их с Антоном ссора спровоцирована, то для чего? Чтобы отвлечь? От чего? От того, чтобы незаметно провернуть что-то противозаконное. Например, кто-то в это время отсутствовал, занимаясь чем-то неблаговидным. Но кто это? Задача сыщика – найти его.

Повязаны все

Сыщик сел на скамью, обхватил голову руками и принялся вспоминать происходившие на даче события по минутам.

Итак, он поднимается из-за стола и направляется в гардероб, чтобы одеться и покинуть дачу. Лена к тому времени уже наверху… Она уже умирает. Без медицинской помощи!

В нем клокочет злость на хозяина дачи. Если бы не она, возможно, всё развивалось бы иначе. Возможно… Но что толку сейчас жалеть об этом!

Валентина буквально повисла у Стаса на плече, Снегирев пререкается с ним, за что Мила дает ему оплеуху. Максу сыщик бросает несколько слов, чтобы тот не оставлял жену одну. Лёвик подбегает к нему с фотоаппаратом, начинает утешать, привычно чмокая, как бывший генсек.

Жанна! Точно! Где была в тот миг жена Лёвика? Сидела ли она на своем месте или нет, он не помнит. Как ни пытается! Скорее всего, ее в комнате не было, она рыжая, заметная.

Стас поднялся со скамьи, побрел по направлению к дому.

Итак, какие выводы, Пинкертон? Первое впечатление – повязаны все. Невинных нет. Мила что-то недоговаривает. Ощущение у Стаса после разговора с ней как у режиссера, недовольного репетицией спектакля: Мила назубок выучила свою роль, не придерешься. Но не более! Ему, режиссеру, подавай страсть, боль, чувство… Жизнь, одним словом. А хозяйка отбоярилась, словно по бумажке.

Стоп! Кое-что выпадало из роли.

Как же он сразу не обратил внимания?! Элементарно, Ватсон!

Она пролила воду на пол! Опытная хозяйка никогда не будет лить, если кастрюля наполнилась. Значит… Мила на что-то отвлеклась. Какой вопрос прозвучал в тот момент? Кажется, о срабатывании сигнализации. Стас спросил, был ли случай, чтобы на дачу кто-то пытался проникнуть. Мила быстро ответила: «Нет, слава богу» – и пролила воду. Значит, думала в этот момент о другом. О чем?

Так и запишем. Идем дальше.

Глаза у Лёвика бегают – то сквозь очки, то поверх них. История с украденными негативами мутная. Зачем их красть? На них есть что-то, чего нет на фото из черного конверта?

Что он делал наверху с Валюхой, черт возьми, почему они вместе спускались? Больше всего Стаса удручало то, что Валя не торопится расставить все точки над i. Может, она вообще не собирается посвящать его в свои тайны? Но это может быть лишь в одном случае – когда ей есть что скрывать.

Насчет Снегирева у Стаса иллюзий не было никогда. Этот перешагнет через любого, если почувствует опасность. Если появятся препятствия для карьеры, для будущего, для всего. У него устремление – двигаться только вперед.

Ишь – начал лебезить, прогибаться, едва запахло жареным. Он тоже замешан у убийстве, но как? Каким образом? Конформист хренов!

К Жанке вроде никаких претензий. Кроме вопроса о ее местонахождении в момент смерти Лены Седых. Где была? Возможно, выходила в туалет. Это надо проверить обязательно! Но как? Вряд ли тут уместен вопрос напрямую.

Идем дальше.

Макс – единственный, кому учительница доверяла всецело, кто мог сделать любой укол, в том числе, кстати, и ядовитый. Хотя после ее смерти поведение безутешного мужа (теперь – вдовца) не вызывало никаких сомнений: он потерял самого близкого и любимого человека.

Может ли это быть филигранной игрой артиста? Вроде подобных талантов за журналистом Стас не помнил. Но время меняет людей. Вдруг он заочно окончил за это время институт культуры?! Или кто-то научил его артистическим приемам? Тогда дело выглядело совсем тухлым.

Какие есть мотивы, которые бы заставили мужа убить свою жену? Навскидку Стас мог привести два: наследство и ревность.

Вроде наследства у Лены никакого не предвиделось. Насколько он помнил, молодые жили в двушке с матерью Лены. Убивать жену в такой ситуации Стасу казалось верхом идиотизма.

Вот с ревностью дело обстояло сложнее. Лена нравилась многим. Чего греха таить, сам Стас в школе пытался за ней ухлестывать, но без особого успеха. Слава богу, от любовного недуга излечился быстро и без последствий.

Практически все присутствующие на даче мужчины теоретически могли быть любовниками учительницы. Антон, к примеру, кинулся бы с низкого старта, только позови. У Лёвика, конечно, шансов меньше всех, но не зря говорят, что и в тихом омуте черти водятся.

Мне уже всё равно

Войдя в дом, он первым делом принялся искать взглядом жену, но не нашел. По телевизору в «Голубом огоньке» легендарный космонавт Алексей Леонов рассказывал о работе в открытом космосе. В другое время Стас непременно бы послушал, но… не сейчас. В душе поселилось смутное беспокойство.

Сняв верхнюю одежду, он взлетел по ступенькам и постучал в комнату Игнатенок. Открыла Жанна с раскрасневшейся левой щекой. Увидев Стаса, она тотчас поспешила захлопнуть дверь:

– Убирайся вон, чтоб глаза мои тебя больше не видели!

– Что у тебя со щекой? – поинтересовался сыщик через закрытую дверь. – С кем подралась? Кто залепил?

– Тебя не касается! – послышался из-за двери голос. – Лучше верни мой шприц, который ты стащил у трупа. Мне укол давно пора делать! У меня сахар подскочил.

Неожиданно до Стаса донесся крик хозяйки. Мила кричала откуда-то снизу. Тотчас забыв о Жанне, не желавшей открывать дверь, Стас кинулся вниз через две ступеньки. Вскоре он оказался в подвале, освещенном тусклой лампочкой под потолком. Бледная Мила стояла, прижавшись к кирпичной стене. В одной руке она держала корзинку, в которой Стас разглядел банку с вареньем, а другой указывала в затемненный угол.

Присмотревшись туда, куда указывала хозяйка, Стас похолодел. На каменных плитах в луже крови ничком лежала… его жена Валентина. Подбежав к ней, он опустился на колени и чуть приподнял ее, повернув к себе голову. Он почувствовал, как по телу пробежала судорога. Умирающая взглянула ему в глаза, и до ушей Стаса долетели слова:

– Это я убила ее…

– Валя, Валя, кто… тебя? Кто, Валя?!.

Через секунду он понял, что жена больше ничего не скажет. Слезы сами потекли из глаз, он обнял тело жены и так, согнувшись, стоял на коленях какое-то время, пока сверху не прозвучал голос:

– А как же рекомендации не трогать труп до приезда оперативников?

Обернувшись, он разглядел в полумраке Макса.

– Это ты убил ее! – вскочив, он уже занес руку для удара. – Сволочь!

– Зачем мне ее убивать?

Спокойный голос журналиста, его прямой взгляд немного отрезвили Стаса. Он упал на колени и принялся яростно колотить кулаками холодный бетон.

Валька, Валюша… Неужели так по-глупому, так по-идиотски может закончиться жизнь?! Точнее, оборваться. Как нитки, что держат пуговицу до поры на рубашке. Черт! Черт!

Что он скажет ее родителям?! Как посмотрит в глаза шестилетнему сыну Ваньке?! Как он вообще будет жить дальше?! Сможет ли?!

Только когда на полу появились кровавые разводы, он понял, что больше колотить по нему не имеет смысла. Его жену это не воскресит.

Чьи-то сильные руки подняли его на ноги. Повернув голову, он разглядел Макса с Антоном. Кое-как втроем они выбрались из подвала.

Увидев Лёвика возле барной стойки, Стас указал ему на тумбочку, куда спрятал час назад улику с места преступления. С горечью подумав о том, что теперь убийство Лены станет первым, Валюхи – вторым и, возможно, не последним, пробубнил фотографу:

– Шприц лежит поверх пластинок, открой, увидишь. В вафельное полотенце завернут. Можешь забирать, мне уже всё равно. Наплевать.

Услышав в ответ «спасибо», поблагодарил Макса с Антоном за помощь и медленно отправился к себе.

Простоял какое-то время, упершись лбом в холодное стекло, едва его не выдавив. Открыл ставни, чтобы освежиться. Потом лег на кровать, уткнулся головой в подушку и зарыдал.

Черт возьми, теперь он просто обязан раскрутить это дело! Теперь для него это – дело чести. Как бы пафосно это ни звучало! Все вокруг сволочи или не все? Кто с ним по эту сторону баррикад, а кто – по ту? Как в тумане, не разберешь!

Задним умом мы все сообразительны. Конечно, надо было час назад хватать Валюху в охапку и бежать отсюда прочь! Без оглядки!

Ведь собирался! Надо было настоять! Надо было!!! И тогда жена осталась бы жива. А теперь…

Почувствовав, как горят ребра ладоней, которыми только что колотил по полу в подвале, прошел к умывальнику, сунул их под струю холодной воды. Боль подстегнула рассудок.

Черт возьми! Кто, если не он, раскроет это дело? Сейчас он не имеет права просто так уйти. Он выведет эту сволочь на чистую воду!

Выйдя из комнаты через четверть часа, он направился в подвал.

По телевизору Людмила Гурченко глубоким грудным голосом призывала не грустить и не печалиться о встрече.

«Какая уж тут встреча, – буркнул про себя Стас, – если ножом в подвале… Тут одна печаль. Бесконечная».

Скрепя сердце, стараясь не испачкаться в крови, он осмотрел тело жены, установил, что убийца вонзил нож под левую грудь. Однако самого ножа поблизости нигде не было.

Наверняка это тот самый нож из кухни, который потеряла хозяйка. Но где он? Возможно, он просто не смог его найти – лампочка под потолком едва мерцала, а на глаза то и дело накатывали слезы.

Что означала предсмертная фраза жены «Это я убила ее…»? Она сделала учительнице ядовитый укол в вену? Такое не укладывалось в голове, Валентина не могла это сделать. Это противоречило всему предыдущему опыту совместной жизни.

С другой стороны, Стас слышал признание собственными ушами.

Чем Ленка могла угрожать Валентине? Не сказать чтобы они были подругами, но врагами точно никогда!.. Стоп!..

Счастье на отдельно взятой обкомовской даче

Стас поднялся и медленно отправился наверх. «A что, если Лена и была тем человеком, кто пнул Валентину под столом, – думал он, поднимаясь по темным ступеням из подвала. – И именно ей супруга выговаривала на балконе. Дескать, все быльем поросло… Что именно поросло? И почему об этом нельзя было сказать за новогодним столом? Только по одной причине – кому-то из сидящих эта информация очень могла не понравиться. Но кто он, этот «мистер X»?

Если думать в отношении Лены, то не понравиться компромат мог лишь одному человеку – мужу Максу. И здесь возникает фактор обычной ревности. Почему бы и нет?

Стас поморщился: версия не выдерживала критики, всё в ней было притянуто за уши. Нет никаких доказательств, что именно Лена была тем человеком, которому Валентина выговаривала на балкончике в тот момент, когда Стас стоял внизу. В принципе это мог быть кто угодно. Кроме Макса, конечно, который стоял в этот момент с ним на крыльце.

На Лену он подумал прежде всего потому, что ей вечно не хватало воздуха и она постоянно собиралась на балкончик – «подышать». Это увеличивало вероятность, что с Валентиной была она, но никак не годилось для окончательной версии.

«Хорошо, – решил для себя Стас. – Оставим эту версию как рабочую. Надо же от чего-то отталкиваться!»

Тут он обнаружил, что стоит в пустой гостиной напротив телевизора, где группа Стаса Намина желает всем «счастья в этом мире большом».

«В большом мире, возможно, счастье когда-нибудь наступит, – подумал Стас, усмехнувшись про себя, – но на отдельно взятой маленькой обкомовской даче уже вряд ли. Два трупа – это чересчур!»

В этот момент он вздрогнул, поскольку чья-то рука легла на его плечо, а в ухо прозвучали слова:

– Ну, что, Станислав, вот и стали мы друзьями по несчастью. Давай выпьем, что ли?

Обернувшись, он увидел прилично накушавшегося Макса.

– Можно и выпить, – согласился Стас, усаживаясь за стол рядом с журналистом. – Только мне еще убийцу искать. А это надо делать на трезвую голову. Уж извини!

– А мне разве не надо его искать? – обиделся журналист. – Чем ты лучше меня? Тем, что детективов больше прочитал? Но это ничего не значит!

– Ничем не лучше, ты прав, – соглашаясь, кивнул сыщик.

– Ну, допустим, ты его найдешь, – мутно глядя на него, продолжал Макс. – Это воскресит твою жену? Никак.

– Ты что, смирился со своей потерей? – строго поинтересовался у него Стас. – А как же возмездие? Справедливость? Лично мне будет легче, если убийцу накажут! У тебя какие-то библейские принципы… типа непротивления злу.

– А ты, значит, диалектический материалист? Ну-ну… – разливая по рюмкам водку, рассуждал Макс. – В принципе я не против, чтобы убийцу нашли. Хотя бы для того, чтобы ему в глаза посмотреть. Это ж какой сволочью надо быть, чтобы ножом…

Он уже поднял наполненную рюмку, предлагая чокнуться, но Стас остановил его вопросом:

– Скажи лучше вот что. Перед тем, как выйти ко мне на крыльцо… ну, пару часов назад… Когда еще мы об Андропове трепались…

– Конечно, помню, такое разве забудешь! – кое-как заплетающимся языком выдал журналист, поставив рюмку на стол. – В школе мы так не могли, время не то было, возраст не тот… Мы не особо интересовались этим вопросом… Брежнев для нас был как данность, которую ни объехать, ни обойти, с ней надо было как-то жить. А тут…

– Ты должен был видеть, – решил сконцентрировать внимание пьяного журналиста на конкретных деталях сыщик, – с кем Валентина выходила на балкончик. Вспомни, пожалуйста. Может, попался кто на глаза.

– Она поднималась с Лёвиком, точно! Только он к себе ушел, а Валюха твоя на балкончик вышла, – с этими словами Макс взял рюмку и опрокинул, потом схватил кусок черного хлеба и со свистом занюхал. – А какое имеет значение, с кем она поднималась? Или спускалась…

– Это мне известно, – разочарованно протянул сыщик. – А еще кто-то на балкончик выходил? Может, за минуту до Валентины?

– Черт его знает, не помню, – подытожил Макс. Потом спросил: – Ты почему не пьешь? Ах да, ты же убийцу ищешь! Я и забыл.

– Да, ищу. И надеюсь, найду с твоей помощью. Может, ты видел, кто спускался вместе с Валентиной в подвал? Или вслед за ней. Совсем недавно.

– Саму Валентину я не видел, – попытался сосредоточиться Макс, так и не донеся до рта вилку с долькой соленого огурца. – А вот Милку, хозяйку асьенды, видел, она спускалась не так давно, потом заорала. Дальше ты помнишь.

– Дальше помню, – разочарованно констатировал Стас. – Ты где был всё это время? Ну, после того, как мы поговорили на морозе. У нас с тобой два разговора, и оба – морозные.

– Я?.. А где я был? Дай вспомню… После того, как убили Ленку, я сидел на ступеньках и плакал. Может, это и не бросалось в глаза, но я плакал внутренне. Потом, какое-то время спустя, на балконе курил.

– На каком? – Сыщик почувствовал, как по спине ползут мурашки. Так всегда случалось, когда его осеняла какая-то важная догадка.

– На своем, естественно.

– Ты был в комнате, где лежит… твоя мертвая жена? Не страшно?

– Так после нескольких стопок… уже… Как Хоме из «Вия», мне ничего не страшно. Молитву, правда, не читал.

– Балкончик с этого края всего один!

Первый из недостающих пазлов

Журналист еще что-то говорил, но Стас его уже не слушал. Накинув пальто, он выскочил на улицу и отбежал на несколько метров от дома. Потом развернулся и окинул взглядом дачу.

Так и есть, на балкон открывались две двери: из коридора и из комнаты Макса. Это значит, что на балконе Валентина могла разговаривать, скорее всего, с одним человеком – женой Макса Леночкой, которая, к сожалению, убита.

Именно она пнула под столом Валентину, не дав ей что-то договорить. Не зря Стас предвидел нечто подобное! Пролить свет на это могли лишь фотографии, сделанные Лёвиком сегодня, а также украденные у него негативы.

Первый из недостающих пазлов, вставший наконец в картинку, не очень обрадовал сыщика. И Лены, и Валентины, к сожалению, уже не было в живых, поэтому прояснить ничего они уже не могли.

А если отмотать события немного назад…

Итак, за столом все просматривали фотографии. Валентина задержала внимание на той, где они с коллегами были запечатлены на крыльце больницы в День медицинского работника. Она хотела сказать что-то типа «Ты помнишь…». Что подразумевалось под этим? Только то, что Лена была в тот момент где-то поблизости. Но не попала в кадр… Была, и что? Проходила мимо? Разве этим кого-то удивишь?

Стас направился к дому. Быстро снял пальто и, отметив, что Макса за столом уже нет, впрочем, как и той бутылки, из которой он себе наливал, взбежал по лестнице. Быстро подойдя к комнате Игнатенок, постучал.

Ему долго не отвечали, наконец шпингалет щелкнул.

Щурясь от яркого света, Лёвик посетовал:

– Жанка укол сделала и спит, а я проявил пленку и печатаю фотографии, как ты просил!.. Что-то не так?

Стас хлопнул себя по лбу:

– Ах да, прости, забыл. Когда на них можно будет взглянуть?

– Думаю, через полчасика, – определил Лёвик, бросив взгляд в темноту комнаты. – Максимум – через час.

– Так ты всё это время провел в своей, так сказать, портативной фотолаборатории?

Лёвик поправил очки, кашлянул в кулак:

– Не всё, конечно, про Валентину я в курсе. Видел, как ты убивался. Искренне соболезную… Она была классная. Ты мне разрешил взять шприц… Если помнишь… Мы его промыли, простерилизовали.

– Да, я помню, – раздраженно отметил Стас, злясь на себя за то, что из-за минутной слабости позволил уничтожить содержимое шприца. – Слушай, ты не можешь дать на время тот самый черный пакет с фотками?

– Спускайся вниз, сейчас принесу.

Спускаясь вниз, он поймал себя на том, что в словах Лёвика уловил нечто, проливающее свет на убийство Лены. Может, не в словах даже… То ли в интонации, то ли в действиях, то ли в выражении лица.

Сосредоточиться и поразмыслить времени не было, фотограф вскоре появился из комнаты, держа в руках черный пакет.

Стас быстро нашел ту фотографию, на которой улыбающаяся Валентина вместе с коллегами стояла на крыльце. Обернувшись, он убедился, что их никто не подслушивает, и заговорщицки прошептал:

– Скажи, у тебя другие ракурсы этого снимка есть? Ты ведь наверняка не один кадр делал, а несколько.

Лёвик виновато развел руками:

– Мы уже говорили с тобой об этом. Я не помню, может… и были… Из напечатанных только эти, а негативы, как ты знаешь, у меня свистнули. Были бы они – я бы напечатал.

– Если их свистнул, как ты говоришь, кто-то из своих, то они еще на даче. Правда, и мест секретных, куда их можно спрятать, здесь много. Ты никому не говорил, что негативы свистнули?

– Никому, – усмехнулся Лёвик. – Да никто и не спрашивал, кроме тебя.

– Никому и не говори. А Жанка знает?

– Само собой. Жена все-таки.

С мороза вошел в дом румяный Антон, быстро сбросил тулуп, валенки, подошел к горящему камину, погрел некоторое время руки и вскоре уселся за стол.

– Да, морозец знатный, к утру, думаю, градусов двадцать будет, – предположил он, высматривая на столе водку. – Мне с мороза полагается двадцать капель.

– Последнюю бутылку Макс унес к себе, впрочем, у тебя наверняка еще есть, – проинформировал Стас хозяина дачи и поднялся из-за стола.

Его примеру последовал и Лёвик. Антону это явно не понравилось.

– Вы что, мужики, мне компанию не составите?

– Нам работать надо, – бросил Стас, поднимаясь по ступенькам к себе в комнату. – Мы, если ты помнишь, убийцу ищем.

– Ты-то ищешь, я помню, согласен, а Лёвик что ж? – Хозяин цеплялся за любую возможность, лишь бы не пить в одиночестве. – С тобой за компанию? Так не пойдет.

– Он мне помогает! Не отвлекай его!

– А я все же отвлеку. Лёвушка, задержись на пару минут. Ты мне нужен для дела.

Фотографу ничего не оставалось, как вернуться на свое место. Стас вошел к себе в комнату, чуть прикрыл дверь, замер и прислушался.

Услышал, как Антон вполголоса произнес:

– Покойниц надо в сарай определить, там сейчас морозно, сохранятся столько, сколько надо. Не вдовцов же привлекать, дело такое, деликатное. Носилки у меня есть.

Перед кем ему оправдываться?

В смешанных чувствах сыщик простоял несколько секунд у двери.

С одной стороны, хозяин прав, кто-то должен «этим» заниматься, и лучше, чтобы не они с Максом. С другой – а вдруг один из них убийца!

И что? Существует поверье, что при приближении убийцы раны жертвы начинают кровоточить. Это глупости, конечно, из области ужастиков для подростков. И тем не менее…

Не сразу Стас включился в реальность, а включившись, понял, что в его отсутствие в комнате кто-то побывал. Он готов был поклясться. Хотя его не было всего несколько минут, но в обстановке что-то изменилось. Но что?

Приблизился к кровати, схватил подушку и вскрикнул: на покрывале лежал окровавленный нож. Ему подкинули улику с места преступления! Вот это сюрприз! Покруче черного конверта будет! Ему, кто вел расследование!

Мысли в голове понеслись с реактивной быстротой.

Нож мог «сработать», если б ожидался приезд опергруппы и обыск. А опергруппу никто не вызывал! С какой целью тогда нужна была вся эта зловещая инсценировка? Или ментов все же вызвали?

И как теперь себя вести? Закричать, позвать к себе всех присутствующих? Оставшихся, разумеется. В противном случае докажи потом, что это не ты убил собственную жену! Скрывая улику, ты становишься соучастником этой новогодней фантасмагории, играя на руку настоящему убийце. Что делать?

Если бы не Стас вел расследование, тогда бы имело смысл обнародовать жуткую находку. Но перед кем оправдываться сыщику, идущему по следу? Сыщику, за которым никто не стоит, которого никто не контролирует. Полная свобода действий!

С другой стороны, подкинувший ему нож наверняка будет ждать его реакции. Вот тебе и контроль со стороны!

У Стаса не было никаких сомнений, что именно этим кухонным ножом и убили Валентину. Но кто и зачем?

Оставив улику лежать там, где она и лежала, Стас выглянул из комнаты и увидел, как Лёвик с Антоном выносят на носилках из подвала тело его супруги, накрытое белой простыней. За носилками он разглядел след из капель крови.

Неужто древнее поверье работает и кто-то из выносивших тело – настоящий убийца?! Или просто прошло мало времени, чтобы кровь свернулась? С ума сойти!

Услышав неприятный звук, он не сразу понял, что это скрип его собственных зубов. Эту новогоднюю ночь он запомнит на всю жизнь!

Через какое-то время мужчины поднялись с носилками в комнату Седых. Стас услышал причитания пьяного в стельку Макса. Выглянув из двери, увидел, как журналист ползет на коленях вслед за носилками.

Может ли такой человек убить? Способен ли? Бред сивой кобылы!

С другой стороны, почему бы убийце не напиться с горя? Сначала убить, а потом в пьяном виде сокрушаться о потере… Он такой же человек, как все присутствующие. Не самый глупый выход из ситуации, кстати. Вполне приемлемый. Все поймут однозначно, ни у кого сомнений в искренности проявления им горя не возникнет. Главное – не сболтнуть лишнего, но здесь уж у кого какой контроль. Макс по натуре не болтлив.

Может, кстати, он и не пьян вовсе, лишь искусно разыгрывает опьянение, водя за нос бывших одноклассников. Все может быть.

Фигаро здесь, Фигаро там…

У Стаса возникла мысль, которую он поначалу прогнал, но потом понял, что если осуществит ее, то это будет авантюра из авантюр. Самый что ни на есть нестандартный ход, который неизвестно куда выведет. Но когда нет никаких версий в запасе, надо рисковать, импровизировать!

В следующий момент он достал из-под подушки улику, завернул, как и шприц когда-то, в вафельное полотенце, подвернувшееся под руку, и выскочил на лестницу. В гостиной никого не было, на кухне – тоже. Быстро и тщательно промыв нож от крови, он его вытер тем же полотенцем, в котором принес, и воткнул в пустую ячейку в подставке.

Едва успел вернуться к себе в комнату, как услышал шум внизу – входная дверь отворилась, и с мороза в дом буквально ввалились «носильщики». Еще через несколько минут из подвала, неся корзинку, поднялась Мила. Стас слышал, как она направилась на кухню, и замер. Вдруг хозяйка вскрикнет, обнаружив пропавший нож в ячейке?! Но никаких звуков не последовало.

Стас вышел как ни в чем не бывало из своей комнаты, зевая, начал медленно спускаться по ступенькам. Лёвик с Антоном сидели за столом, хозяин разливал по рюмкам «Столичную», Мила с Жанной колдовали у плиты на кухне.

В телевизоре Юрий Антонов уверенно призывал поверить в мечту скорее и отправиться в путь. Стас подумал, что события новогодней ночи начисто стерли из головы все его мечты. При всём желании он сейчас бы не вспомнил ни одной. А в путь можно отправиться, лишь раскрыв два убийства и найдя преступника. Правда, будет ли потом желание куда-то идти – неизвестно.

Усевшись за стол и отказавшись от предложенной водки, Стас вдруг поймал себя на том, что не слышал, как Жанна вышла из своей комнаты. Сделать это так, чтобы он не слышал, невозможно – их комнаты находились рядом. Он точно помнил, что, когда возвращал улику на место, супруги фотографа не было ни в гостиной, ни на кухне.

Спрашивается – где она могла находиться? Сразу же вспомнилось, что ее не было за столом, когда предположительно наступила смерть Лены. Стас вспомнил каждого, а Жанну не смог.

Фигаро здесь, Фигаро там… А где на самом деле?

Конечно, вроде мелочь. Мало ли где может находиться женщина в новогоднюю ночь. Но из комнаты она точно не выходила, а когда он спустился, она уже была на кухне. И возможно, видела, что орудие убийства на месте! Но для этого надо быть в курсе происходящего! Надо быть убийцей!

– Как дела, Пинкертон? – несколько развязно поинтересовался хозяин дачи. – Кто-то на подозрении уже есть? Может, кого-то надо уже изолировать?

Услышав вопрос, Лёвик поперхнулся водкой и закашлялся, после чего пояснил:

– Антоша, если Стас кого-то и подозревает, то сейчас, при всех, не станет ни за что делиться своими подозрениями. Или он не профессионал?!

Хозяин в шутку зааплодировал:

– Простите дилетанта, ерунду сморозил. Мне простительно, я выпил.

– И пока не доказано, что преступник сейчас сидит за столом, – продолжил свою мысль фотограф, – то все мы как бы невиновны. Это, кажется, называется презумпцией невиновности.

В этот момент Жанна с Милой внесли на подносах горячее, и над столом аппетитно запахло рыбой, сыром и луком.

Интуитивно Стас почувствовал, что боится встретиться взглядом с Жанной. Вдруг он ее тогда не заметил, и она случайно стала свидетельницей того, как он возвращал улику на прежнее место! Это было бы фиаско! Не отмыться до конца дней!

Зная, что самый лучший выход из такой ситуации – это начать ее беззастенчиво разглядывать, он попытался улыбнуться как можно непринужденнее и буквально прилип взглядом к жене фотографа. Про себя он отметил, что краснота с ее левой щеки благополучно сошла.

– Надо бы позвать Макса, – рассеянно предложил Лёвик.

– Если только он в состоянии, – уточнила Мила, ставя на стол последнюю тарелку с горячим. – Полчаса назад он был в стельку пьян.

– Его можно понять, – глядя в глаза Стасу, рассудила Жанна и направилась следом за хозяйкой на кухню.

– Ты посмотрела на меня, – незамедлительно отреагировал Корнейчук, – как бы намекая на то, что и мне следует напиться?

– Ни в коем случае, – раздался уже из кухни голос. – Ты у нас сыщик, а сыщик должен быть трезвым. Иначе он не найдет убийцу. Кстати, убийца тоже должен быть трезвым, иначе его быстро раскроют.

– Это ты сейчас для кого сказала? – услышал Стас вопрос Милы.

– Для убийцы, естественно, – прозвучал ответ.

«Вот так непринужденно девочки беседуют о вещах, недопустимых с точки зрения здравого смысла, – подумал Стас, поддевая вилкой кружок копченой колбасы. – Ходят по краю, рискуют… Фактически заигрывая с убийцей. У них что, притупилось чувство опасности? Долго ли так будет продолжаться? До следующего убийства?»

Антон поднялся из-за стола:

– Все же я Макса позову. Если откажется – его дело, но пригласить мы обязаны. Тем более форель получилась на славу.

Стас взглянул на часы, висевшие над входом. Стрелки показывали половину второго. Над столом витал аромат, Стас понял, что не попробовать горячее выше его сил.

Антон в этот момент подошел к двери журналиста и постучал. У Стаса мелькнула мысль, что по всем законам детективного жанра за дверью должен находиться труп, но, к счастью, оказался не прав.

Сперва из-за двери послышался нечленораздельный рев, после чего на пороге появился едва стоявший на ногах журналист. Спустя еще какое-то время Макс, буквально распластавшись на стуле, сидел вместе со всеми и уплетал за обе щеки горячее, не забывая про спиртное. На голове у него было нечто среднее между сорочьим гнездом и ярангой зажиточного чукчи.

Наслаждаясь непередаваемым вкусом горячего, Стас подумал, что разыгрываемое действо попахивает жутковатым сюрреализмом: за столом вместе с убийцей сидят, непринужденно беседуя, возможно, потенциальные жертвы. Не зная, какая участь их ждет через некоторое время.

Сепаратные переговоры за моей спиной

А что – до утра еще почти пять часов. До рассвета – и того больше. У преступника вагон времени! Но у него и свой план, отступать от которого нельзя. Кого попало он убивать не станет. Многое бы Стас сейчас отдал, чтобы хоть краешком глаза взглянуть на этот план.

Тут он заметил, как Мила подает ему из кухни тайные знаки, чтобы он подошел к ней. Едва он переступил порог кухни, как она указала ему на подставку с ножами. Стас взглянул и, сделав вид, что поражен не меньше хозяйки, принялся внимательно рассматривать каждый нож.

– Этот, ты говоришь, отсутствовал? – уточнил он, указывая на тот, который сам недавно воткнул на место. – Точно он, уверена? Они так похожи.

– Уверена, как и в том, что его на место вернула Жанна, – сообщила шепотом Мила, косясь на одноклассницу, непринужденно беседующую в этот момент с мужем за столом, – пока я ходила в подвал за вареньем. На нем еще не все капли воды высохли, она его мыла после этого самого…

– Почему думаешь, что она?

– Ну, как же, я вернулась, гляжу, она на кухне хлопочет, а нож на месте. Твердо помню, что его там не было. Перед тем как отправиться в подвал, я еще посмотрела.

– А где была Жанна все это время? – холодея от ужаса, спросил Стас.

– Бог его знает, ножа не было, и ее не было. Она появилась вместе с ножом. Стас, мне страшно. Одно дело, когда мужики убивают, но чтобы баба бабу… Жуть какая! Я боюсь, выдам себя, трясусь вся! Меня колотит!

«Трястись, по идее, надо мне, – подумал Стас. – Это меня за противозаконной манипуляцией могла засечь жена фотографа. О последствиях такого “засвета” остается только гадать».

– Не бойся, – произнес он вслух. – Думаю, тебя не тронут. Не за что.

– Почему ты так уверен? А Лену за что? А твою жену?

– Я не уверен, я так думаю, а на твои вопросы пока нет ответов, – констатировал он, бросив взгляд в гостиную. Убедившись, что все сидят за столом и уплетают форель по-французски, круто развернулся к хозяйке. – Если ты мне скажешь то, о чем я сейчас спрошу, тебе точно ничего не будет угрожать. В прошлый раз ты мне не всю правду сказала.

Мила была застигнута врасплох, ее глаза забегали.

– Всю, абсолютно, ты что, мне не веришь?

– Не верю, что к вам на дачу никто не пытался залезть. Наверняка случаи были. – Набрав в грудь побольше воздуха, Стас буквально выстрелил вопросом: – Так были или нет?

– Ну, был один, – сдалась хозяйка. – Не так давно. Может, месяц назад. Сработала сигнализация, Антоша быстро замял это дело, сказал, что сам разберется. И с милицией, и с тем, кто залез. И что я должна всем говорить, будто ничего не было. Строго-настрого приказал. Не выдавай меня!

В этот момент Стас разобрал сзади невнятный шорох, в следующую секунду голос хозяина дачи буквально оглушил обоих:

– Что за сепаратные переговоры за моей спиной?

Стас решил тут же поставить его на место:

– Да будет тебе известно, что процессуальные действия подразумевают вообще допросы в камерах без свидетелей. И твое присутствие здесь совсем не обязательно. Зачем пришел?

– То есть ты будешь шушукаться с моей женой, а я…

– Еще пара фраз с такой интонацией, – оборвал он Антона, призвав на помощь все свое самообладание, – и завтра все областные газеты будут пестреть заголовками о двух трупах на обкомовской даче Снегиревых. Ты этого хочешь?

Глаза Антона вспыхнули недобрым огнем.

– А не заигрался ли ты, играющий тренер? То, что я попросил тебя помочь, еще не значит… что за моей спиной ты можешь…

Стас схватил его за грудки и резко – так, что уловил удар его затылка о кафель, – прижал к стене.

– Тебе напомнить то, что ты позволял себе в отношении моей Валентины еще каких-то три часа назад? Оно не идет ни в какое сравнение с тем, что позволяю себе я! Ты внаглую врешь, скрываешь от меня факты, а я должен распутывать эту хренотень, которая закрутилась явно не без твоего участия. Может, мне уйти? И распутывай сам, как знаешь?.. Уйти?!. Что молчишь?..

– Стас, прекрати. – Визг Милы резанул по ушам, но хватку Стас ничуть не ослабил.

Антону было чертовски стыдно перед своей женой за свою унизительное положение – он то и дело косил на нее глаза, но Стас решительно «жал» до последнего.

Наконец жертва не выдержала:

– Хорошо, извини, погорячился. Продолжай расследовать это дело. Чем я могу тебе помочь?

Ослабив хватку, Стас понял, что находится на перекрестье многих взглядов. Лёвик с Жанной, Макс и Мила – все смотрели на его поединок с хозяином и, можно было не сомневаться, внимательно слушали каждое слово. Ему даже померещилось, что пьяный в дупель Макс одобрительно поднял вверх большой палец.

– После поговорим, – буркнул Стас, отпуская хозяина дачи, – когда свидетелей поменьше будет. Пока занимайтесь тем, чем занимались.

Проходя мимо Лёвика, он вполголоса поинтересовался:

– Снимки, о которых мы говорили, готовы?

– Так точно, шеф, в лучшем виде, – игриво отрапортовал фотограф, приложив руку к несуществующему козырьку. – Даже отглянцевать успел.

– Последнее было не обязательно. Все фото вместе с пленкой ко мне в номер, пожалуйста, сейчас же.

– Пленку-то зачем? – картинно расстроился Лёвик.

– А вдруг ты не все нашлепал? Заодно и проверю!

Сыщик и нож

Игривый настрой фотографа Стасу пришелся не по душе. Складывалось впечатление, что факт возвращения супруге шприца для уколов инсулина перекрыл для него по своей значимости все остальные жуткие события, творимые на даче неизвестным убийцей. Слишком разительно изменилось настроение супругов Игнатенко после того, как шприц оказался у Жанны.

Положив перед Стасом пакет с фотографиями и коробочку с пленкой, Лёвик уселся рядом. Разглядывая травмированное ухо фотографа, сыщик неожиданно задал вопрос:

– Я не так давно видел Жанну с раскрасневшейся левой щекой. Не знаешь, что случилось? С кем подралась?

Будучи не готов к ответу, Лёвик тотчас схватил первую попавшуюся фотографию, повертел ее в руках, потом как бы нехотя пробубнил:

– Разве она не могла отлежать себе щеку?

– След от пощечины я могу отличить, не делай из меня идиота.

– Тогда об этом лучше спросить у Жанны.

– Уже спрашивал, она меня послала довольно далеко. Ты, Лева, хочешь, чтобы я с вами поработал так же, как только что с Антошей?

– Зачем? – Брови фотографа изогнулись домиком. – Разве мы тебя не помогаем?

– Тогда кто дал пощечину Жанне? И за что?

Лёвик стрельнул глазами по разным углам комнаты, после чего признал:

– Ей залепила пощечину Валентина.

– За что? – Стас впился глазами в переносицу фотографа.

– Черт его знает, она проревелась, сделала укол инсулина и уснула.

– Учти, если ты врешь, тебе не поздоровится. А теперь убирайся. Хочу поработать в одиночестве.

– Но я бы мог подсказать что-то, – робко запротестовал фотограф.

– Справлюсь, – невозмутимо прервал его Стас.

Едва Лёвик удалился, сыщик закрыл за ним дверь на шпингалет и принялся рассматривать фотографии.

Занятие оказалось не из легких. И Лена, и Валентина на снимках заразительно улыбались, дурачились, возмущались. Сердце сжималось от сознания того, что этих прекрасных женщин уже нет в живых. Искусство фотографии – великое дело, но иногда оно может причинить боль, особенно если на снимках близкие тебе, но уже ушедшие от тебя люди. Стасу вспомнились строчки поэта, прочитанные еще в школе:

Спотыкаюсь о прошлое на каждом шагу.

Есть у памяти нашей извечные странности —

Возвращать позабытые боль и тоску,

Сохраняя в них

Всю остроту первозданности.

…Вот Макс что-то шепчет жене на ухо, она загадочно улыбается.

Вот журналист зачем-то ощупывает подоконник, на котором стоят в горшках герани. Причем старается это делать незаметно, якобы просто смотря в окно. Спрашивается, зачем? Надо бы запомнить этот момент, а потом обязательно поинтересоваться…

Вот Стас решительно направляется к выходу, Валентина его не пускает. Каким смешным со стороны он, оказывается, выглядит! Но какая это мелочь в сравнении с тем, что Валюху убили и ее уже нет на этом свете.

Вот Антоша с бокалом шампанского произносит тост.

Вот Валентина что-то кладет в пальто, висевшее на вешалке… Господи, это же его пальто! В руке жены – записка! Однозначно! Тысяча чертей! Она что, на словах не могла сказать? Зачем записку прятать в карман, да еще под объективом фотоаппарата!

Впрочем, последнее она могла не видеть, Лёвик – партизан еще тот. Подкрадется так, что не почувствуешь. Любит подсматривать, караулить. Папарацци, одним словом.

Вот Антон держится за бороду, закрыв глаза. Впечатление такое, будто у него болят зубы. Возможно, и болят. Странно… Кулак Стас пока к его челюсти не прикладывался. Может, пора уже? Сколько можно ждать?

Вот Макс приоткрывает дверь в комнату Стаса и Валентины. Или, наоборот, закрывает. Сомнений нет – это именно их комната! Зачем журналисту заходить туда? Не для того ли, чтобы оставить там под подушкой окровавленный нож?!

Вот… От увиденного внутри сыщика все похолодело. Он увидел себя с ножом на кухне в тот момент, когда возвращал отмытую от крови улику в подставку. По снимку невозможно было понять, возвращает он нож или, наоборот, вынимает. Попался, Пинкертон! Это капец!!!

Ай да фотограф! Ай да мастер! Что и говорить, ущучил.

Но кто его умудрился так филигранно заснять?! Ведь он внимательно осматривался, никого вроде не было. Лёвик точно с Антоном в это время были заняты трупами.

Получается, Жанна… Больше некому! Наихудший, самый болезненный вариант!

Стас помнил, что вначале вечера хозяин дачи поинтересовался, умеет ли она обращаться с фотоаппаратом, на что Жанна ответила, что не знает, на какую кнопку нажимать. И вообще, фотодело для нее – темный лес.

Теперь, выходит, Стас на крючке, спрыгнуть с которого чрезвычайно сложно. Поди докажи, что ты возвращаешь подкинутую тебе улику. Кто тебе поверит!

Наверняка Лёвик нашлепал себе еще подобных снимков… чтобы гарантировать… Что? Лояльность со стороны Стаса? Теперь его голыми руками не возьмешь! Хотя сам по себе снимок никакой вины фотографа не доказывает – удачный кадр, не более того. Что в этом плохого? Никто ему не запрещал подобного.

Он оказался профессионалом, а ты, сыщик, лоханулся по-крупному.

Да, дела… Становится всё горячее и горячее.

Авантюра с возвращением улики на место не только не удалась – она обернулась жуткой неудачей. Невидимый противник получил пусть не стопроцентные доказательства его причастности к преступлению, но огромное преимущество, отыграть которое будет чрезвычайно сложно. Практически никак.

Однако как быстро была проявлена пленка, напечатаны снимки. Буквально за час! В том числе и этот, со Стасом. Компромат – кажется, так это называется.

И когда Лёвик успел – ведь он с Антоном трупами занимался!

Может, снимки печатала Жанна? Но, как утверждает Мила, симпатичная пышечка хлопотала в это время на кухне. Кстати, она могла хлопотать там давно, потом увидела, как Стас спускается с чем-то, завернутым в вафельное полотенце, и… спряталась.

Странным образом рядом оказался фотоаппарат. Дальше фантазировать не имело смысла. Стас почувствовал, что окончательно запутался. Фотографии в голове мелькали подобно кадрам кинохроники, из них невозможно было выделить то, что сыщику было нужно здесь и сейчас.

Подсказка от Аллы Пугачевой

В таких случаях обычно требовалось переключить внимание на что-то совершенно другое.

Он поднялся, сгреб все снимки в пакет, спрятал его под подушку, где еще сохранялись кровавые разводы от орудия убийства его жены… Потом вышел из комнаты, спустился в гостиную, где от разгоревшегося камина тянуло жаром, и уселся перед телевизором, по которому продолжался показ «Голубого огонька».

Алла Пугачева загадочно, с хрипотцой, как бы по секрету, сообщала:

В книжке телефонной старой-старой,

Где воспоминания живут,

Стертые странички я листаю,

Все, кто мне был дорог, тут как тут…

От мысли, пришедшей в голову после услышанного, Стас на какое-то время даже задержал дыхание. Потом осмотрелся: вроде никто за ним прицельно не следил.

Он вспомнил, что на журнальном столике возле барной стойки видел старую телефонную книгу. Обычная такая амбарная книга, куда записывались все необходимые телефоны. Исключительно полезный атрибут для большого семейства!

Сам телефонный аппарат в стиле ретро Антон отключил и спрятал, чтоб никто не посмел вызвать милицию. А телефонную книгу оставил. Казалось бы, зачем она нужна, если нет телефонного аппарата?

Но это только на первый взгляд!

Никем не замеченный, Стас подошел к столику, взял то, о чем всё еще пела в телевизоре знаменитая певица, и… был таков.

Закрыв у себя в комнате дверь на шпингалет, он уселся поудобнее и раскрыл свою находку. На его счастье, «книга» оказалась очень старой, в ней записывали явно разные люди – почерки разительно отличались друг от друга, как и цвет пасты. Некоторые записи были вообще сделаны химическим карандашом.

Однако почерк своего одноклассника – Антона Снегирева – он помнил отлично. Не зря же в 10-м классе столько раз списывали друг у друга «домашку» и контрольные.

В основном, конечно, это были «нужные» номера телефонов типа «отцу в ОБКОМ», «местное «ВЦСПС», «электрик», «сантехник», «плотник», «эндокринолог для мамы», «хирургическая стоматология», «заказ билетов в драму», «контрамарки в оперный».

Стас понимал, что отчасти подобный талмуд должен был выполнять функции как семейного дневника, так и записной книжки, когда под рукой никакой другой бумажки не находилось, а записать что-то экстренно надо было, иначе забудется. Именно такие пометки на полях он и наблюдал. Но пока они ничего интересного не представляли.

У некоторых замусоленных страниц были оторваны уголки – видимо, на короткие записки, почитать которые тоже было бы интересно, но Стас понимал, что это невозможно.

Интуитивно он искал записи пятилетней давности. Он помнил, что за столом несколько раз говорилось, что пять лет назад у Лены прооперировали маму в Горьком, примерно в это же время Макс мотался в командировки по области. Как это стыкуется друг с другом?

Пять лет назад – это примерно 1978 год.

В голове мелькнула мысль, что Антон мог оказаться настолько предусмотрителен, что вырвал те самые страницы, которые были так сейчас необходимы сыщику. Но, к счастью, это оказалось не так. Похоже, Антон не видел никакой опасности в старой телефонной книге, все страницы оказались на месте.

Первая строчка, которая насторожила Стаса, практически по диагонали пересекала страницу. Она явно не принадлежала руке Снегирева. «Порок сердца, записать на операцию в Горький без очереди маму Лены Седых».

Стас откинулся на спинку дивана. Как он сразу не догадался!

От Валентины он слышал, какие огромные очереди для иногородних больных с пороками сердца на подобные операции. В их городе своей кардиохирургии не было, значит, маме Лены предстояло ждать очень долго свою очередь в Горьком или в Свердловске. А Снегирев через своего папашку мог всё устроить так, чтобы больную взяли без очереди.

Элементарно, Ватсон! Странно, что ты сам до этого не додумался!

Но это была лишь одна сторона медали, которая являлась благородным поступком. И, если бы этим дело ограничилось, никаких последствий за собой бы не повлекло, в этом Стас был уверен на все сто.

Но он слишком хорошо знал Снегирева! Этот наверняка потребовал расплаты. А какую расплату может потребовать маститый ловелас от первой красавицы класса – ясно, к гадалке ходить не надо. Гаденыш! Деньги ему, естественно, были не нужны.

К тому времени Лена Седых уже была замужней женщиной.

Стас с Валентиной, помнится, были приглашены на новоселье. Когда это было? Мама Лены была уже прооперирована. Точно!

Обычная двухкомнатная хрущевка. Всё дышало миром и уютом. Сердце радовалось от увиденного семейного счастья.

Буквально на следующей странице Стас нашел ответ на второй мучивший его вопрос. Медаль, можно сказать, повернулась обратной стороной.

«Ярослав Лукич, редактор “Молодой гвардии”».

Звонок из обкома партии редактору газеты, в которой работал молодой журналист Максим Седых, решил проблему отсутствия мужа Лены минимум на пару дней. А то и на неделю. Сейчас это неважно. Так она и расплатилась с кредитором. Склеилось!

Перед смертью Лена сама рассказала Стасу, что пять лет назад муж мотался по заданию редакции в область. И Макс не раз вспоминал эту поездку. Правда, твердил, что мотается постоянно. Приврал, само собой.

Казалось бы, всё прошло без последствий… Маму благополучно прооперировали, Антоша получил то, что хотел. Всё осталось шито-крыто. Но ревнивый супруг как-то пронюхал, узнал про измену. Вопрос – когда? По всей вероятности, не пять лет назад, а намного позже. Возможно, даже в этот Новый год…

Сыщика осенила догадка: Снегирев сам недавно озвучил эту схему устранения конкурента! С нее, собственно, и начался его конфликт со Стасом. Хозяин дачи ничего не придумывал, лишь повторил то, что уже опробовал. Гениально!

Только в этот раз он пообещал Стасу отправить его на соревнования с подопечными в одну из союзных республик. Принцип прежний – никто ни о чем не догадывается. Только Снегирев в шоколаде. А обманутые мужья – в неведении.

А Макс, услышав сказанное Снегиревым, примерил это на себя. Он ведь не дурак, понимал, что просто так без очереди в Горьком не оперируют. Смутно что-то чувствовал… А теперь запросто сложил два и два… И – убил жену за измену.

От последней догадки Стас почувствовал озноб. Он вспомнил момент, когда собирался покинуть эту вечеринку, как его удерживала Валентина от необдуманных поступков. Он наклонился и попросил журналиста присмотреть за супругой.

Ему показалось странным, как неохотно Макс поднимался, чтобы идти наверх, журналист был как вареный. А он в тот момент действительно переваривал сказанное только что Антоном, и его, похоже, знобило не меньше, чем сейчас Стаса. В нем всё переворачивалось в тот момент! Он всё расставлял по своим местам.

Макс понял, с какой целью его посылали в область пять лет назад!

Обязанность набить морду

Отодвинув телефонную книгу Снегиревых в сторону, Стас поднялся с дивана, подошел к окну, уперся лбом в холодное стекло. Еще десять минут назад ему казалось, что второй пазл встал на свое место, а теперь… Не мог Макс так быстро убить супругу – за считаные секунды. К тому же Валентина установила, что яд был введен заблаговременно. А вложить в мертвую руку шприц с остатками яда – вполне. С какой целью? Чтобы имитировать самоубийство? Но самому себе что-то ввести в вену довольно сложно. Стас много раз слышал, что так поступают наркоманы. И с какой стати Лене себя убивать? В начале вечера она была веселой и жизнерадостной.

Нет, что-то здесь не то! И как в эту новую схему вписывается убийство Валентины? Что означают ее слова «Это я убила ее!»? За что Валентине убивать Лену Седых? За то, что пнула ее под столом? Это несерьезно!

Не всё так просто и однозначно, Пинкертон!

Как не хватает украденных негативов!

Теперь он был твердо уверен в том, что Лёвик напечатал не все кадры. Другой вопрос – умышленно он это сделал или по невнимательности?

Фотограф руководствуется исключительно качеством полученного снимка, светом, ракурсом, фокусом, перспективой. А сыщик – тем, кто на нем изображен, что он в момент съемки делает, о чем задумался, куда смотрит. Пусть кадры будут слегка размыты, не в фокусе. Но Стасу было жизненно необходимо их увидеть. От того, что он там увидит, зависело многое.

Взглянув на часы, Стас хмыкнул: стрелки показывали пятнадцать минут третьего. Самое интересное, что сна не было ни в одном глазу. Как можно спать, когда у тебя убили жену?!

Он снова уселся на диван и продолжил листать телефонную книгу. Мятые листы с полустертыми записями телефонов словно оживали перед глазами – некоторые фамилии были ему знакомы.

Почерк в основном принадлежал, как и полагается, Миле. Еще бы! Женщина всегда следит за порядком – не только в доме, но и в записях. Чтобы ничто не забылось, не стерлось из памяти.

Стас так привык к ее почерку, что едва не проскочил взглядом мимо невзрачной записи «Помирить Игнатенок! Обязательно!».

«А они разве ссорились?! – едва ли не вслух удивился Стас. – Что-то я не припомню такого! И когда? Месяц назад? Не может быть! Так-так…»

В том, что промеж себя эту несколько чудаковатую пару Лёвика и Жанны одноклассники звали Игнатенками, ничего удивительного не было. Он Игнатенок, она Игнатенка. А вместе – Игнатенки.

Но чтобы они когда-то ссорились… Причем так серьезно, чтобы Мила записала эту проблему в телефонную книгу, – увольте. Милейшие люди, пример для подражания!

Спрятав телефонную книгу под матрац, Стас быстро вышел из комнаты. Спустившись, увидел за столом хозяина дачи, сидевшего с Максом.

– Решил прогуляться? – поинтересовался Антон.

– Да, решил, – буркнул он в ответ, надевая пальто. – На воздухе лучше соображается. Никто не отвлекает.

– Сма-а-атри, не зам-м-м-мерзни, – кое-как выговорил изрядно захмелевший журналист. – А то мор-роз креп-пчает!

Сделав вид, будто надевает пальто, Стас оглянулся на сидящих. Оба были поглощены беседой, на него не обращали никакого внимания. Воспользовавшись этим, Стас приблизился к окну и сунул руку туда, где, как ему казалось, что-то пытался найти Макс. Фотографии.

К его удивлению, там оказалась кнопка, нажимать на которую он не решился. Пока. До поры до времени.

Уже закрывая дверь, услышал, как Макс хлопнул по плечу хозяина дачи, поднимая свою рюмку:

– Ну что, б-борода, по сто, как всегда?

Хруст под подошвами только что выпавшего снега ничуть не отвлекал, наоборот, помогал сосредоточиться.

Главный вопрос, мучивший Стаса последние несколько минут, звучал так: зачем Максу убивать Валентину? Ответ может быть только один: она свидетельница. То есть бедняжка случайно увидела, как тот вводит Лене яд, и тем самым подписала себе смертный приговор.

Возможно, он не знал сначала об этом, но Валентина стала его шантажировать или даже угрожать. С нее станется! Она же врач! На ее глазах творится убийство, а она будет молчать? Ни за что!

Круг, таким образом, замыкался: журналист отомстил своей жене за измену и убрал свидетельницу. А нож подкинул законному супругу, то есть Стасу. Дескать, у мужа и жены всегда найдутся такие разногласия, которые разрешить можно и нужно исключительно в новогоднюю ночь. Причем с помощью поножовщины.

Правда, оставался еще один человек, которому Макс как минимум обязан был набить морду, – Антон. И как при всём этом объяснить их дружескую попойку, сыщик не представлял.

Если учесть, что Макс знает об обеих сторонах медали (иначе он бы не убил свою жену), то как объяснить то, что только что Стас видел?! Почему они, пардон, глушат спиртное, как два закадычных друга? Как это понимать?

Стас даже остановился и заглянул в окно, чтобы еще раз убедиться, что оба пьянствуют. И убедился – оба были «в кадре», сидели на прежних местах.

Ответ напрашивался сам собой, что-то одно из двух: либо вопрос был решен давно, Макс качественно набил морду оппоненту, и об инциденте давно забыли, либо… Макс до сих пор ни о чем не догадывается. И жену его убил кто-то другой. А сыщик роет землю совсем не в том направлении, что само по себе ужасно.

Первый вариант заставил всплыть в памяти одну из записей в телефонной книге – «Хирургическая стоматология». Вдруг Макс качественно сломал Антоше челюсть, на том и порешили! Это следовало осторожно проверить. Наилучший способ – через Милу, жену Антона.

Был и третий вариант – компромиссный. Хозяину дачи и так несладко. Папа его в любом случае по головке не погладит, к тому же парень постарался – новогоднее меню составлено в лучших традициях заморских изысков. Почему бы с ним не выпить?! Кто старое помянет…

Но что-то подсказывало Стасу, что журналиста такая расстановка приоритетов не устроила бы.

Записка с того света

Были еще моменты, которые вроде особо не выделялись, но и не укладывались в простую логику. Прежде всего – поведение четы Игнатенко. Стас никогда бы не стал пользоваться шприцем, с помощью которого убийца умертвил Лену. Ни при каких обстоятельствах! Лёвик же ему все уши прожужжал про этот шприц, в котором, кстати, были остатки яда. Как они простерилизовали, неизвестно. Однако после того, как Стас разрешил фотографу завладеть уликой, супруги Игнатенко вели себя так, словно восторжествовала справедливость. Будто так и надо! Дурдом!

Изображение на фотографии его самого в момент возвращения ножа на подставку вводило сыщика в ступор. Этот факт не вписывался ни в одну из выстроенных им схем. Кто умудрился его так запечатлеть? Ведь не было ж никого в тот момент поблизости, Стас готов в этом поклясться. Или фотоаппарат замаскировали так, что без специальной подготовки его не обнаружить. А затвор срабатывал автоматически. Это вообще из разряда научной фантастики. И тем не менее… Факт есть факт.

Не укладывалась ни в одну из схем и краснота на щеке Жанны, что довелось лицезреть сыщику за несколько минут до обнаружения трупа своей супруги. Как после хорошей пощечины, залепленной, что называется, от души.

Кто мог так вложиться в удар? Может, супруг? Ведь не зря же Мила записала в телефонной книге месяц назад, что супругов требуется помирить. Значит, ссоры между ними все же возможны! И порой – пусть редко – могут заканчиваться рукоприкладством, после которого на щеке может остаться краснота.

Наконец, что за секретная кнопка под подоконником? Сигнализация? Вызов милиции? Сигнал на пульт? Может, просто какая-нибудь навороченная система раздвижения штор?

Не следовало забывать и о том, что Стас практически расколол хозяйку в вопросе несанкционированного проникновения на их дачу, правда, беседе помешал Антон, и узнать подробности произошедшего не удалось. Но еще не вечер, если можно так выразиться в три часа новогодней ночи.

Вспомнив про еще один снимок, который Лёвик ему так любезно предоставил, Стас замер посреди заснеженной аллеи и полез во внутренний карман пальто. Каково же было его удивление, когда он нащупал там записку! Ту самую, которую ему положила туда жена, что осталось запечатленным на фото. Жена, которой уже нет в живых! Записка, считай, с того света!

Вытащив смятый клочок бумаги, он подошел к фонарному столбу, развернул и прочитал. Он узнал почерк Валентины. Конечно, строчки плясали, оно и понятно, Валентина нервничала.

«Стас, будь осторожен, остерегайся Макса! Он не тот, за кого себя выдает!»

Сыщик едва удержался на ногах. Но почему супруга не передала это сообщение ему на словах? Например, во время того же танца, когда они неплохо двигались под пластинку ABBA. Во время танца, правда, с Валентиной творилось что-то невообразимое. Она отвечала невпопад, сбивалась с ритма, явно волновалась. И новогодний аттракцион, который она с таким азартом готовила накануне, явно потерял для нее свою актуальность. Сейчас Валентина уже не проведет его никогда. Такая вот безнадежная правда.

А вдруг во время танца она еще не знала всех подробностей про Макса и говорить пока было нечего? А когда узнала, мужа рядом не оказалось, зато была бумага и ручка. И пальто мужа висело на вешалке. Почему бы и нет? Вполне реальная версия. И Валентина нашла столь странный способ передачи информации. Стас даже назвал бы его чудовищным! И – попалась в кадр. Дикость!!!

Но тогда, получается, и Лёвик знал об этой записке. Он же не слепой! Увидел кадр и напечатал. И Жанна – муж и жена, как говорится, одна сатана. И с постной миной фотограф вручил ему пакет с этой фотографией. Притворщик! Лицемер! Да, ребята… Интересно, что за игру вы затеяли.

Стас почувствовал, что еще немного – и он будет готов поклясться, что собственноручно зарезал жену без всякой на то причины. Самое время рехнуться.

Его всегда интересовало, а как люди сходят с ума, становятся, проще говоря, психами. Перестают узнавать родных, постепенно утрачивают возможность логически мыслить, теряют интерес к жизни. Он знал от Валентины, что так происходит не сразу, а постепенно – неделя за неделей, месяц за месяцем.

Неужто он пройдет этот длинный путь за одну новогоднюю ночь?! Всё спрессуется в часы и минуты, он станет психом по ускоренной программе?! Он был близок к сумасшествию как никогда.

Не верить фотографии он не мог. Это – факт, как любил говорить двадцатипятитысячник, моряк и рабочий Путиловского завода из «Поднятой целины» товарищ Давыдов. Записка тоже была фактом, но ее запросто могли подбросить, и почерк могли подделать. Факт, таким образом, становился чуть искаженным. А видеть реальность искаженной – удел психов.

От множества мыслей голова гудела, словно улей, а он не знал, за какую следует ухватиться. Когда Стас намотал несколько кругов вокруг дачи, он решил разработать краткий план действий на ближайшее время.

Первое – выяснить, что за кнопка под подоконником. Сделать это необходимо тихо, чтобы никто не увидел. Выяснить можно лишь методом научного тыка – нажав на нее. Что затем последует, одному богу известно.

Второе – уточнить, была ли разборка между Максом и Антоном, ломал ли хозяин дачи челюсть. Иначе зачем понадобился телефон хирурга-стоматолога, о чем свидетельствовала запись в телефонной книге.

Третье – зачем Макс заходил в их с Валентиной комнату. Стасу почему-то не верилось, что целью журналиста было подкинуть орудие убийства ему под подушку. Не верилось, и всё тут!

Четвертое – кто и, самое главное, за что ударил Жанну по щеке так, что левая половина лица бедняжки горела потом подобно ночному маяку несколько минут. Впрочем, ударить мог и муж. Хотя Стас не помнил за Лёвиком подобных боевых наклонностей.

Еще несколько пунктов, касающихся записки в кармане, снимка, на котором он запечатлен с ножом на кухне, и многого другого, Стас решил отложить в долгий ящик, так как пока не знал, как к ним относиться.

Я тебя заставлю попотеть!

Когда сыщик вернулся в дом, за столом никого не было. По телевизору транслировались «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады», Джо Дассен пел по-французски о том, какое это несчастье, если вдруг твоя любимая исчезнет.

«Полностью с тобой согласен, дружище Джо», – заметил про себя Стас, скидывая пальто.

Из кухни вышла Мила с самоваром в руках. Стас бросился ей помогать, так как чувствовалось, что самовар полный.

– Спасибо, Стас, я и сама могла бы донести.

– Где Антон, Макс, Жанна, Лёвик? – поинтересовался он вместо ответа. – Где народ, короче?

Мила уже набрала в грудь воздуха, чтобы ответить, но за нее это сделал бородатый муж, внезапно появившись наверху.

– У тебя уже готов вердикт? Так сказать, всем сестрам по серьгам, – вальяжно облокотившись о перила, сказал он. – Как у Эркюля Пуаро в романах Агаты Кристи? Убийца сейчас среди нас и нам пора собираться за столом, чтобы назвать его? Только свистни, я вмиг соберу всех оставшихся.

– Сначала мне бы хотелось обсудить с тобой некоторые нюансы, весьма неприятные, – не очень дружелюбно обозначил свое намерение Стас. – А там видно будет. В зависимости от результатов разговора.

– Всегда пожалуйста, – развел руками хозяин дачи. – Ты знаешь, я открыт для общения.

«Открыт для общения, возможно, – подумал Стас. – Но не для правды. На тебя, обычно, где сядешь, там и слезешь».

Вслух же спросил:

– Где мы сможем переговорить с глазу на глаз?

– Да хотя бы в нашей с Милкой опочивальне.

«Угу, на твоей территории, значит? – внутренне напрягся Пинкертон. – Ну уж нет, я тебя заставлю попотеть, не сомневайся!»

– Думаю, лучше на кухне. Девочки посуду помыли, там сейчас свободно. Спускайся!

Оказавшись наедине со Снегиревым, сыщик на короткое время забыл все слова, что заготовил для разговора. Даже подумал – не научился ли Антоша гипнозу за время, прошедшее с момента окончания школы. Мотается по разным капстранам, бог его знает, чему его там могли научить.

Хозяин дачи не спеша достал из навесного шкафчика блок «Мальборо», вскрыл его с помощью ножниц, достал одну пачку. Сорвав с нее обертку, приложил к носу, втянул ноздрями аромат:

– Да, умеют капиталисты делать курево, что и говорить.

– Все же я хочу узнать, что связывало тебя и Лену Седых.

– Абсолютно ничего, – скривился, закуривая, бородач. Потом, словно спохватившись, добавил, выпустив струю дыма: – Нет, я помог когда-то ее маму устроить на операцию. В Горький, кажется. Через отца, естественно. Почему бы не помочь хорошему человеку? Она попросила, я помог…

– Безвозмездно?

– Разумеется, исключительно за «спасибо». Мне ничего не надо, у меня всё есть. И тогда всё было. Люди должны помогать друг другу, бывшие одноклассники – тем более. Разве нет?

Антон смотрел на него сквозь дымную завесу и совершенно искренне не понимал, на что намекает этот въедливый Корнейчук.

– У меня другие данные, – отрывисто, заговорил Стас. – Чтобы ты, да безвозмездно… Где ж это видано?! Не смеши! Ты единственный, кто ей мог помочь, больше обратиться бедняжке было не к кому. Иначе мама умрет. Такая нехитрая диспозиция. И ты воспользовался ее безвыходностью по полной.

– На что ты намекаешь? – прищурился Антон, стряхнув пепел в хрустальную пепельницу. – Говори конкретнее.

– Какие уж тут намеки! Ты прямо дал ей понять, что выход у нее один – через твою постель. Других вариантов не просматривалось.

– Да ну, – притворно удивился бородач, затушив сигарету. – Ай, как интересно! Какой же я эгоист! А еще в партию вступил… Райкомом комсомола руковожу. Какая же я сволочь!

Стас вновь заговорил:

– У тебя все обставлено так, что не подкопаешься. Хочешь конкретики – получи. Ты отправил Макса на север области на два дня, позвонив от имени папы главреду «Молодой гвардии». Возможно, звонил папа, не ты, но это дела не меняет. Ты сам во время застолья проговорился, что такая практика существует, не увиливай. Разумеется, вы оба – и ты, и Лена – держали язык за зубами. Только шила в мешке не утаишь.

Антон тяжело поднялся, направился к двери:

– Похоже, без Макса нам не прийти к общему знаменателю. Ты уже для себя, вижу, все решил, и моих аргументов тебе мало. Пусть журналист сам нас рассудит, ты согласен?

Стас почувствовал себя туристом, сплавляющимся по бурной горной реке на плоту, который вдруг стал распадаться на отдельные бревна. Он был не готов к такому повороту событий, но виду не подал:

– Валяй! Зови его.

– Макс, – рявкнул Антон, открыв дверь. – Можно тебя на минуту?

Импровизация на пьяную тему

Стас видел, как сложно журналисту передвигаться без посторонней помощи. Пока он добрался до кухни, казалось, прошла целая вечность. Впрочем, для человека, потерявшего не так давно жену, это было вполне допустимое состояние.

– Что с-с-случилось, др-руги? – кое-как сформулировал вопрос появившийся в кухне Макс. В следующий момент ноги его подкосились, и он рухнул прямо на хозяина дачи. Кое-как совместными усилиями им удалось посадить Седых на табурет.

Антон, привычно теребя бороду, попытался изложить почти невменяемому однокласснику суть вопроса:

– Вот Стас утверждает, что я когда-то устроил твою тещу на операцию… И за это потребовал… ни много ни мало…

– Прекрати, – оборвал его Стас. – Ты не видишь, что он не в состоянии давать показания? В любом суде его бы до зала не допустили, а ты сейчас хочешь…

– А что делать? Надо же как-то мое честное имя…

– Оставим твое честное имя в покое, не боись. У меня есть еще вопросы. А пока потерпи пару минут.

Стас помог Максу выйти из кухни. Он уже хотел усадить журналиста перед телевизором, как вдруг почувствовал недюжинное сопротивление и горячий шепот в ухо:

– Поднимаемся по лестнице, спокойно, поддерживай! За нами следят, подыграй. Все натурально чтоб выглядело!

Стас мгновенно включился в игру журналиста:

– Эк ты нажрался-то, Максик, однако! Надо мне помогать убийцу искать, а ты…

Макс в ответ прогудел нечто нечленораздельное.

Кое-как они доковыляли до комнаты журналиста. Когда дверь за ними закрылась, «пьяный» мгновенно протрезвел, преобразился, опьянения как не бывало.

– Запомни, ты как будто уложил меня в кровать, – вполголоса затараторил он, – прямо в одежде, наискосок, как мертвую Ленку. А сам вернулся. Сейчас возвращайся, если задержишься, будет подозрительно, Стас, давай, по-шустрому!

– Ты проводишь свое следствие? – спросил потрясенный Стас. – Что-то я не пойму. Зачем нужна эта инсценировка?

– Запомни, – словно не услышав вопроса, вполголоса пояснил журналист. – Пощечину Жанке залепила Валентина. И неслабую. Сам видел. Но это пока всё, что я могу сообщить. Всё, давай выметайся, с пьяным не о чем разговаривать, в темпе, в темпе…

Стас не верил своим глазам: перед ним на кровати сидел абсолютно трезвый журналист и давал указания. Как ему это удавалось?

Сыщик решил, что не уйдет, пока не выжмет из ситуации максимум информации:

– А по поводу операции на сердце у тещи?

– Лучше не вспоминай, и у Антона не спрашивай. Все быльем поросло. Мы уже разобрались, я ему челюсть сломал за это в свое время. Он с тех пор бородатым ходит. С него хватит. Всё, шагай, Стас, огромное спасибо. А то я не знал, как мне в постели оказаться. С твоей помощью вроде натурально получилось.

Стас уже взялся за ручку двери, когда сзади услышал что-то типа: «Запомни, мы на связи гарант…» Макс не мог говорить громко, так как сыщик уже открывал дверь, за которой были чужие уши.

Может, ему послышалось? Если журналист хотел сказать, что они гарантированно на связи, то как-то странно сформулировал.

За считаные секунды, пока Стас спускался обратно по лестнице, он так и не понял, что хотел сказать напоследок журналист. Может, предупредить хотел о чем-то? Но о чем?

Антон по-прежнему курил на кухне, Жанна с Лёвиком смотрели телевизор, где знаменитый дуэт Аль Бано и Ромины Пауэр исполнял свою уже изрядно надоевшую «Феличиту».

Секретная кнопка

Стас не помнил, на чем конкретно был оборван разговор с Антоном – так его вывел из равновесия трюк Макса, – но бородатый хозяин дачи сам вернулся к прерванной беседе.

– Интересно получается, – брюзжал он, – прозвучало обвинение, оправдаться мне не дали… И что? Как будто ничего и не было, едем дальше? Да ты орел, как я посмотрю.

Стасу стоило нечеловеческих усилий, чтобы не провести апперкот в бородатую челюсть говорившему, но он сдержался. Хватит с него перелома челюсти в недавнем прошлом.

Поскольку вопрос с Максом как бы отодвинулся на неопределенное время, сыщику ничего другого не оставалось, как идти ва-банк.

– Хватит рефлексий на сегодня! – процедил он сквозь зубы. – Сыт ими по горло! Я знаю точно, что кто-то пытался недавно вскрыть вашу дачу. Ты установил, кто это или нет? Это важно.

– Да? – раскрыл от удивления рот Снегирев. – И откуда такие сведения? У меня таких сведений нет.

– Что ж, тогда я пойду сейчас и нажму на кнопочку под подоконником, а потом посмотрим, каков будет результат, – с этими словами он развернулся и направился с кухни прочь, чеканя на ходу каждое слово, – Аплодисментов, правда, не гарантирую, но все точки над i встанут сами собой.

Обернувшись на выходе, он увидел, что произнесенные им слова стерли ухмылку с лица хозяина дачи, он помрачнел на глазах.

– Стой! Сыщик хренов! – прошипел угрожающе Антон. – Зайди на кухню и закрой дверь! Быстро! А то орешь на весь дом!

– Мне скрывать нечего, у меня жену убили!

– А мне есть что, – в тон ему огрызнулся бородач. – У меня жена пока жива! Короче, так… Тебя устроит такой ответ, что эта кнопка не имеет никакого отношения к тому, что здесь происходит?

– Нет, не устроит, – стоял на своем Стас, сжимая кулаки. – Еще одно слово мимо кассы, и я тебе повторно сломаю челюсть, как Макс когда-то. Борода не спасет! Хочешь?

Услышав грозную тираду, Снегирев рефлекторно схватился за челюсть, что для Стаса явилось лучшим доказательством, что он на верном пути.

– Что я должен делать? – миролюбиво поинтересовался Антон.

– Ты должен ответить на все вопросы. Рассказать всё! Как на духу!

– Хорошо, – мотнул головой Антон. – Черт с тобой. Видит бог, не хотел я это говорить, но ты припер меня к стенке! Только вряд ли тебе это понравится. Да, было у нас с Ленкой пять лет назад. Но, если хочешь знать, она сама мне переспать предложила… За то, что запишу ее матушку… без очереди в Горький на операцию.

– Врешь! – вскипел Стас. – Сейчас на покойницу можно всякую гадость повесить! Не могла это она тебе сама предложить!

– Вот тебе крест! – рыкнул хозяин дачи и тут же перекрестился.

Видеть рьяного комсомольского вожака, осеняющего себя «животворящим» крестом, сыщику еще не приходилось. Он даже растерял все свои заготовленные аргументы и в первую минуту после увиденного не мог произнести ни слова.

– Ты сейчас можешь вешать мне лапшу на уши, – наконец протянул он, чтобы как-то заполнить образовавшуюся паузу, – ведь опровергнуть твои слова некому.

– С какой стати мне на нее сейчас наговаривать, – бородач с прищуром взглянул на бывшего одноклассника, – если нас никто не слышит, если челюсть, как ты говоришь, сломана, стреляет от резких движений и никакой выгоды мне с этого нет?! Подумай сам, Пинкертон!

– Ладно, проехали, – махнул рукой Стас, намереваясь на досуге крепко поразмыслить над услышанным. Сейчас же времени терять было нельзя. – И Макс с тобой разобрался по-мужски, сломав челюсть?

– Ты и про это, вижу, знаешь, – усмехнулся хозяин, почесав бороду. – А мне он клялся, что будет молчать, якобы самолюбие удовлетворено… Вот гнида! Правду говорят, что все журналюги продажные…

– Он и молчал, – поспешил Стас реабилитировать одноклассника. – Это я из других источников узнал. Хочешь верь, хочешь нет.

– Скажешь тоже! – взбрыкнул бородатый. – Какие у тебя могут быть источники?! Не бреши!

Сыщик едва не брякнул про записи в телефонной книге, но вовремя сдержался и повернул разговор в иное русло:

– Поменьше нужно свою сломанную челюсть гладить и морщиться от боли при этом! Да про стоматологическую хирургию трепаться направо и налево! Я уж не говорю, что бороду ты отпустил аккурат пару лет назад, чтобы скрыть все деформации и шрамы на челюсти.

На сказанное Стасом Антону было нечего ответить. Он лишь помотал со злостью головой да хрустнул суставами рук, сцепив кисти в замок.

– Ладно, проехали. Мне наплевать, откуда у тебя эти данные.

– Кстати, Мила знает про твои шашни с Леной?

– Ты что! Нет конечно. – Ноги бородатого подпрыгнули, словно оказались голыми пятками на горячей сковороде. – Не проболтайся только!

– Что ты ей про сломанную челюсть наплел? Ведь скрыть такое невозможно.

Антон усмехнулся, словно ему задали задачку за второй класс:

– Что еще можно тут сказать – подрался на улице с хулиганами. Напали вчетвером на одного и попинали. Короче, навесил лапши на уши. Надеюсь, я ответил на все твои вопросы?

– Не на все, – рубанул ребром ладони воздух Стас. – Есть еще одна пикантная деталь, про которую ты не хочешь говорить.

– Что еще за деталь?

– Про попытку взлома вашей дачи. Или ты забыл? Ответить придется! Кто пытался это сделать и когда?

– Да что ты привязался к этой попытке взлома? Откуда я знаю кто? – чуть не подпрыгнул вместе с табуреткой, на которой сидел, Антон. – Может, месяц назад… Может, больше… Сработала сигнализация, всех разбудила, менты понаехали. Замок был взломан, я его тут же поменял. Скорее всего, вор испугался сирены и слинял.

– Можно послушать сию незабываемую мелодию?

– Зачем лишний раз ментов беспокоить? – вспылил повторно Снегирев. – Мы, кажется, с тобой это уже обсуждали. Эта кнопочка, кстати, ее и заводит. Ну, которая под подоконником.

– А то, что на даче два трупа, тебя не смущает? Кстати, не факт, что до утра это количество не увеличится.

Антон сверкнул глазами на Стаса:

– Ты этого не допустишь, надеюсь? Ведь преступление почти раскрыто, разве не так? Менты нам не понадобятся.

«С тобой все ясно, – подобно колоколу гулко стукнуло в голове Стаса. – Ты остаешься на своем. Как бык, уперся…»

– Ничего еще не раскрыто, – решил напоследок «обрадовать» оппонента сыщик, уже собираясь покидать кухню. – Нет общей картины преступления, неясность в мотивах убийств полная… Кстати, что касается секретной кнопочки. Как-то странно ее размещать под подоконником, тебе не кажется?

– Претензия не ко мне, а к моему папашке. Его изобретение. – Антон взглянул на свои ладони, словно увидев их впервые, криво усмехнулся. – Вот ты говоришь, два трупа на даче. Это, конечно, большая трагедия. Но чтоб ты знал… Так, для общей информации. Буквально неделю назад под Лешуконским разбился «Ан-24».

– Лешуконск? – не понял Стас. – Это где? Не знаю даже.

– Лешуконское, – поправил его бородач. – Недалеко от Архангельска, по-моему, село такое. На борту было сорок девять человек. Экипаж не справился с управлением, но это неважно.

– Это очень печально, – выдавил из себя потрясенный Стас. – Но зачем ты мне всё это рассказываешь?

– Затем, что об этом не будут писать газеты, ты об этом знаешь только потому, что папашку моего недавно вызывали в Москву по этому делу. Затем, что всё в этой жизни относительно. Из сорока девяти, ты только подумай, пятеро остались в живых. Причем из экипажа – только стюардесса, а четверо – пассажиры. Как тебе такие детали?

– В это невозможно поверить. – Стас присел на подвернувшуюся табуретку. – Я думал, у нас самолеты не падают.

– Еще как падают. Ты только подумай. – Антон покачал перед глазами бывшего одноклассника потухшей сигаретой. – И всего неделю назад! Вспомни, что ты делал неделю назад. Прочувствуй! Насколько хрупкая вещь – жизнь!

– И эти пятеро выживших, – прохрипел Стас, так как у него от услышанного пропал на время голос. – Как им дальше жить? Даже нет, скажу точнее – как им находиться среди живых?

– Никогда не знаешь, где тебя поджидает твой кирпич, чтобы упасть тебе на голову. Жизнь этих пятерых осложняется еще тем, что про катастрофу нигде официально не объявят. Ее словно не было, усекаешь?

– Ты это говоришь, чтобы я поменьше зацикливался на трупах?

Антон покачал головой, вновь раскуривая потухшую сигарету:

– Чтобы ты поменьше зацикливался на ментах! Может случиться так, что никто ни о чем не узнает.

– Погодь, – опешил сыщик. – Но у погибших есть родственники, друзья, коллеги по работе.

– Им можно будет наплести что угодно, не упоминая моей дачи. Но это уже не твоя забота. Не забывай главного, всё в этом мире относительно.

Потрясенный услышанным, Стас покинул кухню. У телевизора увидел супругов Игнатенко и Милу.

Тут же возникла мысль: «Почему Игнатенки не едут домой? Почему Макс не покидает дачу? Лёвик хотел вызвать такси, почему-то не вызвал. Что их всех здесь держит?»

Присев рядом, взял с тарелки несколько виноградин.

– Да, незабываемый Новый год получился, – протянула хозяйка дачи. – Не до веселья что-то. А у нас еще торт есть. Не пора ли чай пить?

– Ой, нет, – замахала руками Жанна, поднимаясь из-за стола. – Я и так нарушила диету, последствия буду ощущать не один день.

– Поддерживаю, – закивал Лёвик, направляясь вслед за двинувшейся к лестнице женой. – Что-то в желудке тяжеловато. Может, через часик поедим торт. Впрочем, если вы со Стасом желаете почаевничать, мы ничего против не имеем.

Я никого здесь не держу!

Когда супруги Игнатенко скрылись наверху у себя в комнате, Стас придвинулся к Миле и вполголоса поинтересовался:

– Не расскажешь по-дружески, что за ссора произошла между ними примерно год назад? Ну, или около того.

– Ты откуда знаешь? – раздраженно бросила хозяйка дачи, тут же отодвинувшись от него.

– Неважно, – решил не раскрывать свои источники информации Стас. – Важно, что это правда и ты об этом знаешь. Ты в курсе их семейных дел, не так ли?

Мила какое-то время сидела, уставившись в одну точку, потом зыркнула глазами туда-сюда и неспешно начала рассказывать:

– Да, мы дружим много лет. Пожалуй, со школы. А не так давно они серьезно поссорились. Кажется, Жанка приревновала Лёвика к кому-то.

– Погоди, я всё правильно понял: Жанна уличила мужа в измене?

– Кажется, на все сто я не уверена. Они ведь не из тех, кто выносит сор из избы. Для меня это был нонсенс… Чтобы Игнатенки – и адюльтер… Сам посуди, где они и где адюльтер! Неслыханно! Собрались даже подавать на развод, но вроде все уладилось. Причем совсем недавно. Долго дулись друг на дружку.

– Уладилось всё не без твоей помощи? Вы с мужем как-то пытались их примирить? Кто пошел на компромисс? – так и сыпал вопросами сыщик. – Не может так быть, чтобы решили разводиться и вдруг – сошлись снова. Тут, скорее всего, кто-то помог примирить.

Хозяйка сжала кулачки:

– Тише ты! Муж не в курсе. Зачем ему такие подробности?

– По-моему, он как раз в курсе.

Мила бросила взгляд на журнальный столик:

– Вот оно что! Я-то думаю… Теперь понятно… Нехорошо чужие телефонные книги читать! Не ожидала от тебя!

– Нехорошо скрывать преступления и отключать телефонные аппараты, – вскипел Стас подобно чайнику на плите, – когда на даче происходят одно за другим убийства! Может, нажать на кнопочку под подоконником? Приедут спецы, они быстро разберутся, что к чему. Сокрытие убийства – само по себе тягчайшее преступление!

Хозяйка обернулась в сторону кухни и, убедившись, что муж ее не слышит, вполголоса заговорила:

– Лично я никого здесь не держу! Нажимай! Можете уматывать хоть сейчас! Все! Это Антоша трясется, как заяц под кустом. А мне скрывать нечего! Пусть милиция приедет и всех повяжет. Мне так даже спокойнее будет. Чтобы два покойника на даче… И на чьей? На нашей! Если бы не Антон, я бы первой ментов вызвала.

Поднимаясь к себе, Стас подумал, что, узнай Мила про измену мужа с бывшей одноклассницей, она тотчас стала бы подозреваемой номер один. Почему он не продумал такой вариант? А ведь это первое, что приходит на ум! Самый очевидный из мотивов!

«Эх, Пинкертон… Ты про измену Антона узнал полчаса назад. У тебя физически не было возможности всё обмозговать! Смотри, чтоб у тебя череп не треснул от мыслей. Столько версий на твою головушку одновременно».

В комнате он прилег на диван и закрыл глаза. А ведь версия, пришедшая ему в голову только что, имела все шансы на то, чтобы оказаться ключевой. Предположим, Мила случайно узнаёт, что Антон и Лена стали любовниками. Каковы ее действия? На Антона она руку не поднимет – готова молиться на него, он в семье бесспорный фаворит. Жена готова ему всё простить… А вот учительница – совсем другое дело, ее следует наказать.

А Валентину почему укокошила? Та оказалась случайной свидетельницей? Не слишком ли все прямолинейно, сыщик?

Однако была одна подробность, услышанная полчаса назад, которая не давала ему покоя. Что, если Антон прав и Лена действительно сама ему предложила переспать? За то, что он сделал для ее мамы. В принципе, одно с другим соизмеримо. Фактически Антон спас жизнь самому близкому для нее человеку. Ни много ни мало. Можно представить степень благодарности дочери.

Конечно, о покойнице плохо думать не хотелось, и даже если закрыть глаза на ее смерть, все равно не мог Стас представить, что Лена Седых способна на такое. И всё же, всё же…

Вдруг почувствовав, что засыпает, Стас вскочил, отхлестал себя по щекам. Еще не хватало, чтобы он уснул в самый неподходящий момент! Не бывать этому!

«На мороз! Там не поспишь! Шагом марш!»

Запретный плод перестает быть запретным

Оказавшись на улице, Стас подумал о том, что будет, нажми он сейчас на эту злосчастную кнопку. Приедет наряд милиции, обнаружит в сарае трупы, всех повяжут. Начнется расследование. Подключится папаша Антона, задействует все свои связи. А их у него достаточно, чтобы направить следствие в нужную ему сторону.

Не факт, что в такой ситуации следователь докопается до сути дела. Даже до того, что на данный момент известно Стасу. Не факт!!! Он вообще не уверен, что следствие состоится.

Нет, он не имеет права сходить с дистанции! Убиты две женщины, погибли, можно сказать, в самом расцвете лет. Виновный должен быть наказан! Настоящий убийца, а не тот, кто окажется с краю, кто устроит всех и на кого укажет… партийная номенклатура!

Стас подумал, что за эти несколько новогодних часов он узнал про бывших одноклассников больше, чем за всё время, прошедшее после школы. Конечно, они изменились, никто не спорит. Но… Со всей услышанной и разведанной информацией для настоящего убийцы он сейчас представляет нешуточную угрозу. И на него самого может быть объявлена охота. Поэтому надо быть осторожным.

Заплачена самая высокая цена – жизнь любимого человека.

Нет, нажимать на кнопку сейчас он не будет, а доведет расследование до конца. Сам. Чего бы ему это ни стоило!

Из того факта, что Лена (допустим невероятное) сама предложила Антону переспать, вытекает одно весьма нежелательное обстоятельство. Раз Лена допустила подобную расплату за услугу, то, вероятно, для нее это не такая уж запредельная модель поведения.

Вряд ли Антон ей действительно нравился. Если вспомнить школу, ничего особенного с ее стороны по отношению к Снегиреву Стас не помнил. Со стороны Антона – другое дело, в кого он только не влюблялся в школе, тот еще ловелас…

Не верилось сыщику и в то, что после школы между Антоном и Леной ни с того ни с сего могла вспыхнуть бешеная любовь. Здесь дело в другом. В чем же?.. Если Лена сочла возможным такой способ «расплаты», то что ей мешало расплатиться подобным образом еще с кем-то? И здесь неприкасаемый пуританский образ учительницы младших классов размывался, подобно замку на песке во время прилива.

Запретный плод переставал быть таким уж запретным! Это казалось абсурдным. Если Мила дружила с Игнатенками, то Корнейчуки дружили с семьей Седых. Казалось, никаких секретов друг от друга не было. Казалось… до новогодней ночи. А сейчас что? Уже не кажется?

Ему вновь вспомнился танец с Валентиной. Как она, бедняжка, мучилась от множества чужих тайн, свалившихся на нее. Возможно, среди них была и тайна Лены Седых. Он о ней не знал, а Валентина, возможно, знала. И поплатилась за это знание?

Стас остановился под одним из фонарей, взглянул на часы.

Ровно три! По идее, глубокая ночь, когда видишь один сон за другим и один нелепее другого. Но ему спать категорически запрещено. И как тут уснешь, когда догадки, всплывающие в голове, ошарашивают не хуже ледяного душа.

Получается, Лену Седых он совсем не знал? Раз она способна на такое. Может, точкой отсчета является вовсе не то, о чем Стас думал уже несколько часов?! А совсем другое. Ведь как было до недавнего времени? Ну, переспала Лена с Антоном, и что? Очевидное, что следует из этого, что лежит на поверхности – пострадали два человека. Мила и Макс. Макс набил морду Антону, а Мила вколола Лене яд. И возможно, она же как свидетельницу укокошила Валентину. Ножом. В сердце.

Вздор, конечно, но…

Так было раньше. А теперь, с учетом открывшихся обстоятельств, в которые сыщик категорически отказывался верить, за что хвататься? А вдруг Лене отомстили за адюльтер, но… не с бородачом?! Вернее, не только и не столько с ним, а еще за что-то, такое же пикантное и неприличное.

Дурдом! Психиатрия! Светопреставление!

Все версии, существовавшие до этого, переворачивались с ног на голову. Срочно требовалось переключиться на что-то более простое, понятное и постоянное. Требовалось найти какую-то константу, чтобы к ней приткнуться. И он нашел!

Луч света на снегу

Что за яд был использован при убийстве Лены? Валентина догадывалась, похоже, но… Теперь уже не узнать.

До сих пор никаких намеков на источники появления яда Стас не раздобыл. А ведь яд не так просто достать! Особенно если ты не работаешь в каком-нибудь секретном НИИ. Насколько он был в курсе, никто из бывших одноклассников там не работал.

Возможно, у Антоши есть какие-то каналы для того, чтобы добыть яд, но зачем ему убивать Лену? А вот его жене – есть за что. Она могла использовать яд, который достал супруг, возможно, для чего-то другого. А Мила взяла и…

Стас остановился. Так можно далеко зайти, сыщик!

Вдруг странный звук привлек его внимание. Словно что-то упало в снег. А последовавший за этим звук закрываемой рамы на втором этаже укрепил в мысли, что из окна что-то выбросили. Он взглянул наверх, но ничего не увидел – окна заслонял балкон.

И из какого конкретно окна что-то выпало, сейчас тоже уже не установить. На эту сторону выходили окна и Макса, и Игнатенок, и его, Стаса.

Он внимательно осмотрелся: все рамы были плотно закрыты, никаких силуэтов в окнах. Потом бросил взгляд на снег. Куда именно упал некий предмет? Хоть глаз выколи – не видно ни черта! Если бы все происходило ясным днем, при солнечном свете – другое дело, а ночью, при свете окон и одного тусклого фонаря отыскать что-то – дело гиблое!

И все же он стоял и всматривался. Он помнил, откуда раздался звук, привлекший его внимание. Если бы падению предмета помешала елка, с веток бы осыпался снег, но все ели стояли как на подбор в снегу.

От неожиданной мысли, пришедшей в голову, у Стаса, кажется, добавилось силы. Он в два счета оказался на крыльце.

Хозяева и Лёвик сидели за столом вокруг блестящего самовара, пили чай с тортом. Антон, по-видимому, проводил политинформацию, так как до Стаса донеслись слова:

– Буквально позавчера в Москве открылась девятая сессия Верховного Совета, был принят план и бюджет на 1984 год. Начинается выдвижение кандидатов в депутаты Верховного Совета СССР… Как вы, советские граждане, можете всего этого не знать?

– Так кандидат всего один, – робко возразил Лёвик, прихлебывая из красивой чашки чай. – Насколько я понял, это Юрий Владимирович, его портреты повсюду, на собраниях рабочие со слезами на глазах голосуют на него. По-моему, на ЗИЛе было собрание, сам по телевизору видел.

– А ты что-то имеешь против кандидатуры нашего генерального секретаря? – поинтересовался Снегирев, взглянув с прищуром на фотографа.

Сыщик едва не запустил в него шапкой. На даче два трупа, а он о выдвижении кандидатов идеологическую работу проводит.

– Нет, мы ничего против не имеем, – примирительно заворковала Мила, делая тайные знаки мужу, дескать, хватит трепаться на эту тему. – Тем более что изменения в обществе налицо…

– Кто-то должен бороться с коррупцией, разве нет? – горячо твердил бородатый, разливая по рюмкам себе и Лёвику водку. – Директора гастрономов оборзели. До чего дошло! Чиновники покупают дефицитную еду из-под полы, директор ее списывает, а должности в магазинах продаются.

– Это ты про Елисеевский, небось, – поинтересовался фотограф, чуть придерживая горлышко бутылки, чтобы Антон не очень увлекался, наполняя его рюмку. – То ж в Москве! У нас вроде все тихо.

– Там такие суммы крутятся, вернее, крутились до недавнего времени, – продолжал подвыпивший Антон, не замечая знаков супруги. – Включая ГУМ, всего арестовано больше восьмисот человек. В московской торговле КГБ выявил коррупционную схему списания и подпольной продажи… этих… дефицитных продуктов питания.

– Откуда такие данные? – удивленно развел руками Лёвик.

– Данные проверенные, не боись. В Краснодарском крае вскрыта схема хищения земли, фруктов и продажи путевок коммунистами, стоящими на высоких должностях. Секретарь Краснодарского крайкома КПСС, у которого нашли пятьсот тысяч рублей и ведро золота, арестован. А его босс, первый секретарь крайкома, понижен в должности.

– Но с тунеядством явно перегнули, – вставил Лёвик, ложечкой зачерпывая из вазочки вишневое варенье. – Получается, если не работаешь на заводе, попался на улице в рабочее время и у тебя не оказалось паспорта, то ты потенциальная нероботь…

– Стас, присаживайся, – предложила Мила, указывая на место рядом с собой. – А то нас этот идеолог совсем задолбал.

– И давно он вас здесь долбает? – как бы из простого любопытства поинтересовался Стас.

– Минут пятнадцать минимум. А что? – с иронией взглянул поверх очков Лёвик. – Лично я стал за это время намного подкованнее идеологически. Прям почувствовал, как мой идеологический уровень… того, повысился. И горжусь этим!

– Хотите, чтоб и меня подолбал немного? Типа моя очередь?

«Значит, выбросить что-то из окна вы, ребятки, точно не могли. Это значительно облегчает дело», – заключил для себя сыщик. И хотя чаю с мороза очень хотелось выпить, он решил довести задуманное до конца.

– У Стаса свое особое задание, – строго напомнил присутствующим Антон. – Просьба его не отвлекать, отнеситесь с пониманием. Он занимается архиважным государственным делом.

«Если бы не крайняя необходимость, – подумал со злостью Стас, – ох и врезал бы я тебе! Мало бы не показалось, идеолог хренов!»

– Я как раз по поводу этого задания.

– Весь внимание, – отозвался бородатый.

– Мне нужен хороший фонарик, а еще лучше – мощный фонарь.

– Без вопросов, правда, мощного не гарантирую, но… – Антон тотчас вскочил и направился нетвердой походкой в подвал. Через минуту он появился оттуда с длинным фонариком в руке. – Батарейки новые, луч надежный.

– Я бы тебе мог предложить фотофонарь, – с прежней иронией пробубнил напоследок Лёвик, – но, боюсь, провода не хватит. Да и светит он только красным светом, и слабо к тому же.

– Спасибо, дорогой, я ценю твою готовность помочь.

Сектор между елями, куда упал подозрительный предмет, он запомнил хорошо. Луч света на снегу заметили, Стас уловил шевеление занавесок в комнате Игнатенок и тень человека на шторе. Но когда он резко посветил в окно, там никого не оказалось.

«Так-с, теперь противник знает, что я ищу то, что он выбросил. Понятно, кто противник. – Жанна. Лёвик сидел внизу с хозяевами и слушал политинформацию. Хотя факт того, что она выбросила в форточку мусор, еще не делает ее противником. Не накручивай, Пинкертон!»

Стасу ничего другого не оставалось, как продолжить поиски, которые вскоре увенчались успехом. Небольшую дыру в снегу он сначала не заметил, лишь скользнув по снегу лучом несколько раз, заподозрил неладное. Изрядно начерпав в ботинки снега, всего на метр приблизился к цели. Сделав еще шаг, разглядел торчащее из снега горлышко бутылки.

Ближе подходить не стал, пустая бутылка не представляла никакой ценности для следствия. Скорее всего, ее из окна выбросил Макс, хотя это не характеризовало его с положительной стороны.

Муж вернулся из командировки

Отряхнувшись от снега, Стас вошел в дом. Троица по-прежнему сидела у самовара, только на этот раз вместо осточертевшей всем политинформации обсуждали недавно вышедший фильм «Мы из джаза».

– А я вам говорю, не мог этот толстый, который саксофонистом у них был, – неистовствовал Лёвик, размахивая очками в воздухе, – так быстро научиться импровизу… Это ж талант нужен, а они ему раз объяснили, два объяснили – и он понял! И начал играть. Так я и поверил! Не смешите меня!

– Погоди, не тараторь, – невозмутимо проговорил подвыпивший Антон, – импровиз, как я понимаю, это импровизация по-нашему?

– Разумеется, – возвратив очки себе на нос, пожал плечами знаток джаза и по совместительству фотограф. – Это полет души, если хотите. Такому научить невозможно, он или есть, или его нет.

– Левочка, это же кино, – примирительно сказала Мила, сложив лодочкой ладони и прижав их к груди. – В нем всё можно, в том числе и научиться за короткое время импровизации.

– Давай лучше партейку в шахматы, – похлопал фотографа по плечу Антон, поднимаясь из-за стола. – Тем более Стас вернулся с мороза, пусть чайку попьет.

– Нашли что-нибудь, ваше высочество? – поинтересовался Лёвик, поднимаясь вслед за бородачом. – Ах, простите, я забыл, данные следствия не разглашаются.

В гостиной царила идиллия, будто и не было двух трупов в сарае. Их как будто вычеркнули из бытия.

– Найдешь тут у вас, кажется… В таком глубоком снегу, – проворчал он, скидывая пальто и возвращая фонарик хозяину. – К утру еще навалит, все улики засыплет. Если что-то и было, то…

– А что, собственно, было? – не унимался Антон, доставая шахматную доску из шкафчика.

– Мы же договорились о неразглашении, – напомнил Стас, изобразив обиду.

Первый же глоток обжигающего ароматного чая так расслабил сыщика, что ему захотелось выложить перед бывшими одноклассниками все результаты расследования. Но он сдержался. Мила подвинула к нему блюдце с куском торта:

– Отведайте «Праги», мистер Пуаро.

– Ну, «Прага» не брага, с него не захмелеешь, – ответил Стас, принимая блюдце и благодаря хозяйку.

Бросив взгляд на часы, которые показывали половину четвертого, он сосредоточился на торте.

Антон с Лёвиком тем временем расставили фигуры на шахматной доске, разыграли цвет, и фотограф сделал первый ход белой пешкой.

– Видал, как Каспаров с Корчным разобрался в Лондоне в полуфинале претендентов? – поинтересовался Снегирев, прыгая конем через пешечный строй. – А мы еще помним матч в Багио, знаменитый счет пять-пять, когда у всех нервы были на пределе[1]. Ох тогда понервничали!

– Гарри Каспаров – восходящая звезда, – пробубнил фотограф, делая ответный ход. – Думаю, он весной разберется и со Смысловым в финале, да и Карпову в матче за звание чемпиона мира осенью не поздоровится.

– Согласен, согласен… В любом случае советская шахматная школа одержит победу, кто бы ни выиграл. Это лучшая система подготовки шахматистов в мире. Никому мало не покажется!

– Да? – усмехнулся Лёвик, срубив первую пешку противника. – Что ж тогда она в семьдесят втором году подкачала, в Рейкьявике, когда Спасский продул Фишеру так крупно?!

– Это единственный случай в советской истории шахмат. До этого и после этого советские шахматисты надежно удерживали мировое первенство.

Наблюдая за шахматистами, Стас вспомнил, как оба – и Лёвик, и Антон – занимались когда-то в районном шахматном клубе, обоим прочили шахматную карьеру, да только почему-то не сложилось.

Сыщик вдруг уловил движение на втором этаже. Из комнаты Игнатенок выглянула… волосатая голова Макса. Оглядевшись по сторонам, журналист заметил смотрящего на него Стаса и приложил палец к губам. Дескать, не выдавай, земляк!

Мила, сидевшая лицом к Стасу, видеть его никак не могла. Шахматисты – тем более, они так были увлечены игрой, что не заметили бы и снежного человека, случайно зашедшего к ним на огонек.

Журналист старался не поднимать лишнего шума.

У Стаса едва не отвисла челюсть от удивления, когда он увидел, как Макс в одних трусах и босиком, с узлом одежды под мышкой, на цыпочках передвигается из комнаты Игнатенок к себе. Перед тем как войти, Макс еще раз сделал Стасу знак, мол, будь человеком, не закладывай.

Едва журналист скрылся в своей комнате, Стас перевел взгляд на Милу, потом на шахматистов и понял, что секретный «вояж наверху» остался никем не замеченным. Кроме него самого, разумеется. Но он не в счет.

После только что увиденного сыщик, прихлебывая чай, пытался лихорадочно как-то устаканить мелькавшие в голове мысли.

Ситуация напоминала анекдот. Макс как две капли воды напоминал любовника, которого застал врасплох муж, вернувшийся из командировки раньше запланированного срока. Только любовники обычно линяют через балкон, а не через дверь, в которую входят законные мужья.

Сказать, что Стас был шокирован, – значит не сказать ничего. Журналист, не так давно овдовевший, умудрился совершить короткий адюльтер, пока муж Жанны пил чай! Неподражаемо! Не вписывается ни в какие рамки.

Рисковал ли Макс? Не то слово! Лёвик мог подняться к себе в любой момент, и тогда пиши пропало… В конце концов, любой из игроков мог задрать голову. Хотя Макс был, безусловно, рисковый парень. Ему вечно недоставало адреналина, он то и дело искал приключений на свою пятую точку. Кажется, был единственным из класса, кто прыгал с парашютом. Это было сразу после возвращения из армии, насколько помнил Стас.

Рисковый-то рисковый, но не в направлении слабого пола. Здесь единственной дамой его сердца была первая красавица класса Леночка Чащихина, ставшая впоследствии Седых. Никаких других кандидатур близко не просматривалось.

И уж тем более – невзрачной пышечки Жанны Журавлевой, впоследствии ставшей Игнатенко. Ничего подобного сыщик не помнил. Ни в школе, ни после ее окончания. Конечно, подобные отношения не афишируют, тем более когда оба участника любовного тандема несвободны. Но шила в мешке, как говорится, не утаишь.

Разумеется, больше всего Стаса возмущала моральная сторона вопроса. Тело жены, как говорится, еще не остыло, а вдовец уже налево шастает. И как земля под ним не разверзлась!

И Жанна тоже хороша! И ведь не испугалась! Такое отчебучить! При всем, как говорится, честном народе, совсем стыд потеряла!

Сделав еще глоток чаю, он начал думать в несколько ином направлении. Может, тебе, вообще, показалось, сыщик? Сказались нечеловеческое нервное напряжение, потеря близкого человека, принятый алкоголь… Наложилось одно на другое. Хотя после того, как убили Лену, Стас не брал в рот ни капли спиртного. Официально приступил к расследованию, так сказать, а оно с алкоголем несовместимо. Хотя, честно признаться, чертовски хотелось. Особенно после убийства Валентины.

Стас напряг память: а до убийств сколько выпито? Кажется, пару рюмок водки и бокал шампанского. Не должно в принципе сказаться. Но кто его знает!

В доску пьяный убийца

Мила увидела, что чашка Стаса опустела, долила заварки, плеснула кипятка из самовара, отрезала еще торта. Положив кусок «Праги» ему на тарелку, заметила:

– А я люблю фантастику читать. Недавно повезло – подруга подкинула новую книгу Кира Булычева, называется «Лиловый шар», там Алиса, профессор Селезнев и Громозека летят на планету, называющуюся Бродяга…

– Можно читать и фантастику, конечно, – с оттенком усталой обреченности согласился Лёвик, оторвавшись от шахматной доски. – Но есть еще и самиздат. То, что не подвластно цензуре. Это, можно сказать, штучные экземпляры.

– Что за овощ? – деловито поинтересовался бородатый Антон, делая ход слоном едва ли не через всю доску. – Приведи примеры.

Лёвик несколько секунд молчал, размышляя то ли над следующим ходом, то ли над тем, стоит ли продолжать разговор, есть ли в этом какой-то смысл. Наконец решился и сказал:

– Например, знаете ли вы таких писателей, как Солженицын, Войнович, Аксенов? Роман Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ» читали? Он раскрывает такие подробности жизни советских людей… в местах не столь отдаленных, что начинаешь многое видеть иначе. Через совсем другую призму.

– А в каком полушарии или… или океане… этот архипелаг… чисто географически… расположен? – поинтересовалась Мила.

Лёвик сдержанно хохотнул:

– Он вообще-то в СССР. В нем люди жили и живут. Правда, не очень счастливо, не так, как мы с вами. Бутерброды с икрой не едят. Скорее – лагерную баланду.

– Это тюрьмы, что ли? – неохотно произнес Антон. – Ты давай ходи, не отвлекайся на всякую ерунду.

– Они, родимые, – кивнул Лёвик, передвинув на несколько клеток ладью. – И это далеко не ерунда! А знаете ли вы, что в ушедшем году вышел роман «Норма» никому не известного писателя Владимира Сорокина? Он настолько шокирует, что я не буду здесь говорить, о чем он.

Надо же, Стас ни за что бы не подумал, что фотограф читает подобную литературу. В школе он, конечно, слыл эрудитом, поражая одноклассников энциклопедическими знаниями. Здорово считал в уме, складывал трехзначные числа, иногда даже быстрее учительницы алгебры и геометрии решал задачи.

Сам сыщик ничего, кроме детективов, не читал, поэтому в разговоре не участвовал. У него после демарша Макса, словно раковая опухоль, внутри стало разрастаться беспокойство. Не мог журналист так, в трусах, по второму этажу дефилировать. Не мог!

Ощущение было таким, что вот-вот должно что-то произойти. Взорваться! В воздухе чувствовалась наэлектризованность, казалось, спичку достань, и она вспыхнет.

– Интересно, что сейчас Жанна делает, – заполнил он возникшую паузу. – Вроде должна уже появиться.

– Да, кстати, долго не спускается, – согласилась Мила. – Отлучалась ненадолго, инсулин вколоть, а уже с полчаса не возвращается.

– Так и Макса нет, – с иронией заметил сыщик. – Возможно, они проводят время вместе. У нас своя свадьба, у них – своя.

– Не исключено, кстати, – подмигнув, как бы между прочим заметила хозяйка и, понизив голос до шепота, чтобы не услышали игроки за доской, сообщила: – По секрету тебе скажу, что Макс Жанне со школьной поры нравится. Это с его стороны полное равнодушие, а с ее… совсем наоборот.

– Только инсулин, говоришь, вколоть? – ей в такт, тоже шепотом поинтересовался Стас. – А Лёвик все это время здесь оставался?

Мила заговорщицки подмигнула Стасу:

– Я, конечно, не разбираюсь, кто какую игру ведет, но только ты поднялся к себе после нашего с тобой разговора, Жанка с Лёвиком тотчас вернулись и ну меня выспрашивать, о чем мы с тобой беседовали. Такое впечатление, что они наблюдали за нами сверху и ждали, когда ты уйдешь.

– Ты, надеюсь, рассказала все подробности нашей беседы? – закивал сыщик, разведя руками. – У тебя ведь никаких секретов от них нет?

– Ну, в общих чертах, – обтекаемо сообщила хозяйка. – Как только они узнали всё, что хотели, Жанка предположила, что сейчас ты отправишься на улицу погулять – на морозе, дескать, лучше соображается, и они скрылись на кухне. Только скрылись, как на грех – ты спускаешься, одеваешься и выходишь. Я ничего не понимаю. Ты что-нибудь понимаешь?

Стас вскочил:

– Кажется, да. – И опрометью кинулся мимо шахматистов. – Взлетев через две ступеньки на второй этаж, рванул на себя дверь Игнатенок. Снизу послышался недовольный возглас Лёвика:

– Ты бы хоть постучал, Стас! Совесть иметь надо или хотя бы ее остатки. Всё же не к себе любимому…

– Поднимись сам и посмотри! – крикнул вниз что есть силы сыщик, кое-как держась на ногах. – Тут некому стесняться. О какой совести ты говоришь?! Совесть… Тут… вообще… никого нет. Из живых, я имею в виду.

– Что ты хочешь этим сказать? – уточнил фотограф, крутя в руке выигранную фигуру. Потом, когда до него дошел смысл сказанного, он выбросил фигуру, вскочил и почти бегом поднялся наверх. – Такое наговорил, что… не сразу и…

Увидев привязанную за горло к шведской стенке мертвую жену, он всхрапнул, дернулся и повалился на Стаса.

– Антон, бегом сюда! – рявкнул сыщик, с трудом удерживая обмякшее тело Лёвика. – Может, ее можно еще как-то спасти. Скорее, скорее! Шевелись!

– А что случилось? – спросил хозяин дачи, быстрыми шагами поднимаясь по лестнице. Застыв в проеме дверей, выдохнул: – Ух ты! Ни фига себе!

Зрелище было не для слабонервных: Жанна с раскрытым ртом и вытаращенными глазами, словно крича что-то, висела привязанной за горло к шведской стенке. Веревку убийца перекинул через верхнюю перекладину, протянул до нижней и на ней закрепил.

Впечатление было такое, словно Жанна чего-то испугалась, взлохматила волосы, хотела закричать, да так и застыла, убийца лишь приподнял ее на пару ступенек вверх.

Когда общими усилиями удалось отвязать покойницу, привести в чувство Лёвика, сыщик первым делом направился к Максу. Теперь уж журналюге не отвертеться, он заставит его во всём признаться!

– Ты куда? – поинтересовался Антон, увидев решительные движения одноклассника и предугадав их направление. – Он дрыхнет без задних ног, в дугу пьяный. Ты сам его кое-как поднял наверх, помнишь?

– Помню, – ответил Стас, выходя из комнаты Игнатенок. – Еще как помню, поэтому и иду. Пойдем со мной, при тебе он будет сговорчивее.

– Я тебя не понимаю, – пробурчал бородатый, направляясь вслед за сыщиком. – Он же не в состоянии!..

Войдя к Максу, одноклассники увидели красноречивую картину. У Стаса даже возникло ощущение дежавю. По диагонали двухспалки, поверх покрывала, совсем как недавно его мертвая супруга, ничком лежал одетый журналист. Одна из подушек валялась в углу комнаты, уголок другой торчал из-под кровати.

– Ну вот, что и требовалось доказать. Как говорится, картина маслом, – воскликнул Антон, указывая на Макса, – как ты его положил тогда, так он и дрыхнет до сих пор в отрубе. Зуб даю! Еще когда мы пили, он лыка не вязал.

– Еще недавно он был трезв! – Подходя к кровати, сыщик рванул Макса за плечо. – И в одних трусах. И выходил из комнаты Жанны. Это я видел собственными глазами.

Двойник журналиста

У Стаса было такое ощущение, словно он пытался перевернуть бездыханное тело. Когда ему это удалось, на него пахнуло перегаром от человека, находящегося в крайней степени опьянения. Не открывая глаз, Макс принялся шевелить губами, пытаясь что-то произнести в свое оправдание.

– Ты что, оч-чумел? Какие т-трусы? Какая Жанна? – усмехался хозяин дачи, стоя в дверях и крутя пальцем у виска. – Даже не пытайся от него что-то добиться, он выпил столько, что очухается, думаю, не раньше Рождества.

– Ты интересуешься церковными праздниками? – удивленно заметил Стас, шлепая Макса по щекам. – Вот уж никогда бы не подумал.

От шлепков Макс замычал что-то нечленораздельное, замахал руками, а сыщику это напомнило кадры из известной новогодней кинокомедии Эльдара Рязанова, когда ленинградская учительница пыталась привести в чувство незнакомца, неизвестно как появившегося в ее квартире.

– Я не только церковными праздниками интересуюсь, – уточнил Антон, медленно подходя к кровати. – Я еще неплохо разбираюсь в человеческих состояниях. Здесь я со всей ответственностью заявляю, что Макс физически не мог поднять эту толстуху на шведскую стенку, затянуть петлю, продернуть веревку за перекладинами и закрепить под напругой. Повторяю для особо одаренных: не способен! Ты что, сам не видишь?

Стас и сам начинал понимать, что журналист невменяем. От лежащего разило алкоголем, глаза не открывались, а если открывались, то плавающие зрачки не могли зафиксироваться на чем-то конкретном.

Чтобы не стоять как статуя, сыщик подошел к балконной двери и распахнул ее, чтобы проветрить комнату.

Ему что, действительно показалось? Мимолетный сдвиг по фазе? Но тогда кто и как убил жену фотографа? Все сидели внизу и видели, как Жанна поднялась к себе. Потом лишь один Стас видел, как полуголый Макс выбрался из ее комнаты. Сыщик – единственный свидетель. Но он же является единственным свидетелем того, что Макс был трезв примерно час назад, когда Стас помог ему подняться к себе. Теперь ему никто не верит. Похоже, журналист переиграл всех.

Может, на даче присутствует двойник журналиста, который появляется в кадре для отвода глаз? Направляет сыщика на ложный след и исчезает, как утренний туман. Нет, это из области фантастики!

Лёвик рыдал над мертвой супругой, лежавшей на кровати, когда они с Антоном вернулись в комнату, где произошло третье убийство. Петлю с шеи к тому времени сняли, Антон развязал ее и прикинул:

– Это канат для лазания… Срезал кто-то… Он рядом со шведской стенкой висел. Чтоб, значит, сын Олежка тренировался. Правда, до потолка добраться пока у парня не получается. Но все равно он пытается.

– Ясно, кто срезал, – буркнул Стас, осматривая след на шее покойницы. – Убийца, больше некому. Ему нужна была тонкая веревка. Обычно для спортзалов используют толстый канат, которым душить людей несподручно. А тут – то, что надо, тоненькая веревка, сантиметр-полтора в диаметре. По сути, детский канат.

– Послушайте, какое мне дело, какой веревкой придушили Жанку?! – просипел заплаканный Лёвик, подняв голову. Его губы тряслись, очки висели на ухе, он не замечал этого. – Вы можете обсуждать такие подробности в другом месте?! Пошли вон отсюда! Имейте совесть!

– Извини, Лёвушка, прости, дружище, – похлопал по плечу убитого горем бывшего одноклассника Стас. – Я могу тебя понять, как никто другой. Мужайся, крепись. Мы уже уходим. Только одну деталь хотелось уточнить.

– Какую еще, к черту, деталь?! – проревел Лёвик в отчаянии. – Разве нельзя это отложить? Изверг! Всё спрашиваешь, вынюхиваешь… а наших девчонок убивают по одной.

– У меня, между прочим, тоже… девчонку, как ты говоришь, убили.

Не обращая внимания на истерику фотографа, сыщик взял первую попавшуюся подушку и принялся ее осматривать. Через какое-то время то же самое повторил со второй.

Едва они с Антоном оказались в коридоре, тот взял Стаса за локоть и развернул к себе:

– На фига тебе сдались эти подушки?! Что ты из себя корчишь? И так человек еле держится, а ты…

Стас легко перехватил его руку и заломил назад так, что бородатый заскрипел зубами.

– Зато теперь я точно знаю, что ее придушили не подушкой, а руками. На подушках нет следов губной помады. А помада, возможно, на руках убийцы. На твоих нет, случайно?

В этот момент снизу, из гостиной, раздался истошный крик Милы:

– Отпусти его, гад! Ему же больно!

Стасу ничего не оставалось, как повиноваться, легонько пнув хозяина дачи под зад:

– Жену благодари! Борец за справедливость, блин! У тебя жену пока не убили, слава богу.

Поглаживая плечо, Антон выпрямился:

– Вместо того чтоб руки заламывать, лучше бы сходил за носилками в подвал, я пока Милке накапаю что-нибудь, она не в себе.

Стиснув зубы, сыщик кивнул:

– Хорошо. Это дельная мысль. Мы отнесем тело Жанны в сарай.

Стас даже обрадовался поручению – требовалось чем-то физически себя занять, чтоб не находиться один на один со своими невеселыми мыслями.

На новогодней даче третий труп!!! Подумать только, с какой изощренностью беззащитную женщину лишили жизни! Сначала задушили… Потом вздернули на шведской стенке. Неслыханно!

В одном Антон был прав – чтобы так повесить полную Жанну, надо обладать недюжинной силой. У пьяного Макса ее точно не было.

А у трезвого? А у двойника? Каким же надо быть садистом, чтобы такое провернуть?! Ему бы в концлагере работать, выдумывать разные изощренные способы убийства – цены бы не было!

Взглянув на дверь, из которой они только что вышли с Антоном, Стас подумал, что самостоятельно труп из петли вынимать они не имели никакого права. Следовало хотя бы сфотографировать сначала его на шведской стенке. Но Лёвик был в шоковом состоянии, да и пленки в фотоаппарате, насколько помнил Стас, не было.

Замерев на пороге подвала, он вспомнил, что и труп Валентины они не сфотографировали по причине шокового состояния самого сыщика.

Стас махнул в сердцах рукой: ему что, больше всех надо?!

Самым странным было то, что все убитые – женщины! Это не укладывалось в голове.

Три мертвые бывшие одноклассницы

Часы показывали без четверти пять, когда Стас кое-как выбрался с носилками из подвального мрака на свет и услышал разговор хозяев дачи, доносившийся с кухни. Дверь была прикрыта неплотно.

– Стас ее и повесил, точно, я чувствую, – выговаривала Мила мужу. – Это ведь удобно, сыщик вне подозрения! Кто на него подумает? Может ходить где угодно, совать нос во что угодно. Я забыла спрятать телефонную книгу, он ее пролистал… Вычитал всё, что ему надо. В чужом грязном белье ковыряется.

– На фига это ему Жанку убивать? Никак в толк не возьму.

– Уж не знаю зачем, – Мила сделала ударение на последнем слове, – а только он последний, кто поднимался наверх, если пьяного Макса не считать. Он журналиста довел до кровати, уложил, потом зашел к Жанке и… Там двери-то рядом. У него силенок хватит ее вздернуть, он спортсмен.

– Как он успел за две минуты и задушить, и повесить на стенку?!

– А когда вы в шахматы играли, – продолжала скороговоркой Мила, – он то и дело на второй этаж пялился, я видела. Как бы контролируя, чтобы в комнату покойницы никто не зашел. Теперь-то я понимаю, почему он туда посматривал!

Стас решил прервать поток ненужной информации, распахнув дверь в кухню.

– Если бы мне надо было, я бы выбрал для убийства другой способ, – громко сообщил он, глядя в округлившиеся от испуга глаза хозяйки дачи. – Вырубил бы ударом ребра ладони по сонной артерии, а потом бы легко придушил подушкой. Кстати, подушки у вас большие, мягкие, такими удобно убивать.

Антон подхватил жену, которая от услышанного закачалась.

– Не слушай ее, Стас. Она не в себе. От увиденного у кого угодно может быть… смятение чувств. Сам понимаешь.

– Не волнуйся, я всё понимаю, тем более что Мила осталась единственной женщиной среди нас, четырех мужиков. От такого у кого угодно психика поедет. – С этими словами сыщик придвинул табурет, чтобы хозяин дачи посадил на него свою супругу. – Мила, я знаю, не может мне простить телефонной книги, которую я без спроса взял полистать. Но это было необходимо для расследования. Я почерпнул оттуда массу ценной информации. О которой вы, кстати, молчите.

– И правда, нашей амбарной книги нет. – Антон бросил взгляд на журнальный столик. – А я и не заметил. Какая досада!

Увидев носилки, Лёвик замахал руками, загораживая свою мертвую жену:

– Не трогайте ее! Кто вы такие, чтобы ее трогать? Я запрещаю!

– Да, мы никто, – согласился с ним Антон. – Но есть такое слово – надо. Ибо живым – живое, а усопшим, сам понимаешь…

Пока перекладывали Жанну с кровати на носилки, фотограф не находил себе места, курсируя по комнате из угла в угол. При этом он что-то неразборчивое шептал себе под нос. Продвигаясь кое-как с носилками в проем двери, Стас увидел, как Лёвик ничком упал на кровать, где только что лежала убитая, и зашелся в рыданиях.

В сарае, увидев трех мертвых одноклассниц рядом, Стас на короткое время потерял способность мыслить и принимать какие-то решения. Словно ненадолго перенесся в другое измерение. В голове зазвучали голоса школьниц, перед глазами поплыли неповторимые моменты школьной жизни.

Вот тоненькая, как тростиночка, Лена в белом фартуке стоит у доски, выводит мелом одну строчку за другой, периодически стирает тряпкой написанное и снова пишет. Вот Жанна на колхозном поле вываливает из ведра картошку в огромный мешок. И мешок, и Жанна чем-то похожи друг на друга. Вот Валентина на выпускном балу идет через весь зал, чтобы пригласить его на белый танец. Вся такая легкая, воздушная, в потрясающем розовом платье с огромным бантом на плече. Было ли всё это в жизни? Теперь уж точно не повторится. Никогда!

Отчего-то вспомнились слова Жанны о том, какой ужасный класс был показан в фильме «Чучело». Не то, что наш 10-й «Б».

Да уж, дружный, дальше некуда.

«Жанночка, милая, там хотя бы все остались живы к концу фильма! А в нашем дружном 10-м «Б» – тихий ужас вперемешку с кошмаром. Одно убийство за другим, и одно изощреннее другого. Ты сама сейчас лежишь мертвая в сарае. А я, сыщик, не в состоянии систематизировать факты! Я вообще ничего не могу! Я ничтожество! О какой школьной дружбе можно вести речь?!»

Очнулся сыщик от того, что Антон встряхивал его, как пузырек с лекарством перед употреблением.

– Э, Стас, нам с тобой никак нельзя уходить в прострацию, – донеслись до его ушей, как сквозь вату, слова хозяина дачи. – Давай, выкарабкивайся! Да не сиди здесь, замерзнешь! Пошли, пошли…

В один миг ощутил мороз, услышал хруст снега, почувствовал боль в области поясницы от неудобной позы, в которой он оказался. Он полусидел-полулежал на каких-то поленьях возле того самого сарая, куда они отнесли только что труп Жанны.

Антон стоял, загораживая свет от окон дома, уперев руки в бока.

Кое-как Стас поднялся, отряхнулся и медленно направился вслед за хозяином дачи. Самочувствие было такое, словно его только что отжали, как тряпку, чтобы вскоре вновь елозить им по деревянным крашеным половицам.

Мила встретила их на крыльце.

– Прости, Стас… Наговорила лишнее на тебя, сама не знаю, что со мной. – Она попыталась взять его за руку, но он прошел мимо, не удостоив хозяйку ни словом, ни взглядом.

Ему не хотелось никого видеть. Слышать – тем более.

Если представить невозможное

Он не справляется с заданием! На даче совершены три убийства, а он не может даже приблизительно сформулировать мотив, обозначить круг подозреваемых. Хотя… в живых осталось всего пять человек, если считать вместе с ним. Термин «круг подозреваемых» в данном контексте звучит явно с натяжкой.

Если представить невозможное – что сейчас на дачу Снегиревых нагрянет милиция. Что он скажет представителям власти? Впрочем, не факт, что они вообще захотят его слушать. Кто он такой? Тоже мне, сыщик выискался!

Войдя к себе, он рухнул ничком на кровать.

Три комнаты, в которых сейчас находились три овдовевших за одну ночь мужика. А подруги их – мертвые, которым было уже не холодно, которым вообще было всё равно, – лежали в сарае.

Ночь еще не кончилась, кстати!

Убийца проявлял невиданное разнообразие. Первая смерть – от укола в вену, вторая – от удара ножом в сердце, третья – повешение на шведской стенке. Оригинал! Просто супер! Если это не Макс, то кто?

При таком разнообразии способов убийства напрашивался сам собой вывод, что убийца – не один и тот же человек. Три жертвы – три убийцы? Тогда и мотивы преступления должны быть разными.

После новогодней ночи, если он, конечно, доживет до этого времени, самое время будет обратиться к психотерапевту. Попринимать ванны, сходить на физиопроцедуры, на массаж. Иначе он после увиденного и пережитого не сможет тренировать детей.

Вопрос вопросов – преступления планировались заранее или совершались спонтанно, ситуационно. Какие имеются доказательства того, что убийствам предшествовала длительная подготовка?

Пожалуй, у первого точно все признаки подготовки налицо! Леночка тихо поднялась к себе и вскоре была обнаружена мертвой. Лишь след от укола в вену да шприц в руке говорят о том, что было совершено убийство. Правда, шприц вскоре поменял свое положение.

Кто сделал укол? Поди разберись! Кто поменял направление иглы шприца?

Последнее убийство… Стас был уверен, что его совершил Макс. Больше некому. Или его двойник, но… это из разряда фантастических догадок. Именно он крадучись выходил из комнаты Игнатенок. Если убийца не он, что ему делать в комнате Жанны так долго? И что за трюк с опьянением? Зачем журналист внушил всем (не без помощи Стаса, кстати), что он в стельку пьян, не будучи таковым?! Создал себе алиби? Для всех, кроме сыщика. Зачем?

Алиби обычно создается для всех. Или Макс думает, что сыщик на его стороне? То есть сыщик тоже считает, что Жанна заслуживает смерти? За что? Бред! Так или иначе, алиби сработало на все сто, никто Стасу не верит, что журналист на самом деле был трезв. И как выпутаться из ситуации, сыщик не представлял. Настаивать на том, что Макс всех водит за нос – всё равно что говорить врачу-психиатру, будто по тебе бегают маленькие зеленые человечки.

Сейчас с журналистом не поговоришь – он невменяем. Возможно, к утру протрезвеет, только нужны ли будут его показания к утру? Что будет на даче к этому времени? Стас боялся предположить.

В принципе в схему сыщика Макс в качестве убийцы вписывался неплохо. Свою жену грохнул за то, что она ему изменила с Антоном. Тут все ясно: мотив – возмездие… Стоп! А как же сломанная челюсть бородатого? Или Макс так проговорился лишь для того, чтобы притупить, так сказать, бдительность сыщика. Дескать, успокойся, отомстил по полной, обиды нет.

Обиды на Антона нет, а на Лену? Если Снегирев сказал сыщику, что Лена сама ему предложила это самое, то почему бы ему не передать ту же информацию обманутому мужу?

Кажется, от жены Стас слышал, что бред ревности как психическое заболевание поражает в основном мужчин. Валентина эти данные почерпнула на цикле психиатрии в мединституте. Дескать, у мужика в сексе функция активная, поэтому он и проецирует всё на себя и гипертрофирует не по-детски…

Хорошо, с мотивом первого убийства всё ясно. А Валентину за что убили? За то, что она оказалась свидетельницей? Допустим.

Если Лене ввели яд замедленного действия, то самое подходящее время для укола – когда они с Максом были на крыльце и на свежем воздухе говорили о политике. Но тогда журналист не может быть убийцей своей жены! Он был в это время со Стасом!

Каков мотив третьего убийства? Особенно если учесть, что у Жанны к журналисту было безответное чувство. Может, что-то уже склеилось и симпатичная пышечка начала шантажировать журналиста? Например, хотела подкинуть фотки Леночке, дескать, полюбуйся, какой верный у тебя муженек.

Стас бы не особо удивился, если бы все обстояло именно так. Ему не очень верилось в то, что жена фотографа не разбирается в фотоаппаратуре. Ведь кто-то «щелкнул» Стаса, когда он возвращал нож на подставку. Кроме Жанны, это сделать было некому, Лёвик с Антоном выносили тела покойниц в сарай… Стоп! А что делал в это время Макс? Почему бы ему не сфотографировать Стаса за столь неблаговидным занятием? Как журналист, он может владеть фотоаппаратурой в совершенстве. Скорее всего, так оно и есть.

Стас вскочил, сел на кровати, встряхнул головой. Фотография, на которой он запечатлен с ножом на кухне, была среди прочих, недавно напечатанных Лёвиком. Как бы она могла попасть в пакет, если бы фотографию сделал Макс? Это ж надо самому пленку проявлять! Печатать! Если только…

Мысли на морозе

Стас почувствовал, что ему становится жарко от догадки, словно он вошел в парную.

Зачем самому печатать, проявлять, закреплять, если можно на короткое время позаимствовать фотоаппарат у Лёвика?! Причем не обязательно, чтобы он об этом знал. И всё, дело в шляпе! Пленка, как говорят, экспонирована нужным образом, фотография в свой черед появится на свет.

Позвольте! Но когда печатаешь кадр, который ты не снимал, разве не чувствуешь себя идиотом? Лёвик, возможно, это и почувствовал, но мигом сообразил, что ему, фотографу, данный факт только на пользу. Снимок всерьез осложнял и без того несладкую жизнь Корнейчука! И он, возможно, не будет глубоко копать. Поскольку свои тайны есть у каждого!

Какой у Лёвика мотив запутывать следствие? На первый взгляд, никакого. Если не считать, разумеется, его травмированного уха.

Стас вдруг почувствовал, что его клонит в сон, поднялся, выглянул из комнаты. Не увидев никого, прошмыгнул на балкончик. Мороз вытеснил на короткое время сонливость, и он смог сосредоточиться на том, что в последние часы занимало его целиком – от пяток до макушки.

Как соединить разрозненное? Это только в книжках Эркюль Пуаро лихо выстраивает в единую цепь все факты, выводя изощренных убийц на чистую воду. Интересно, на что бы бельгийский сыщик, очутись он вдруг здесь, на обкомовской даче, обратил внимание в первую очередь? А во вторую?

Итак, мотивы… Возьмем последнюю версию. Шантаж, понятно, неслабый повод для убийства. И пока других мыслей по поводу смерти Жанны у сыщика не появилось. Хотя и непонятно, какую цель преследовала супруга фотографа, пытаясь скомпрометировать Лену в глазах Макса. Она что, планировала в перспективе уйти от Лёвика и выскочить замуж за журналиста? Разрушать две семьи ради сомнительного счастья в будущем? Сомнительного потому, что Стас помнил слова хозяйки дачи об отсутствии ответных чувств у журналиста. И Жанна наверняка это знала, более того – чувствовала! В том, что Макса ни одна из женщин, кроме Лены, не интересовала, сыщик не сомневался. Даже после ее смерти.

А уж Жанна – точно. Иначе бы он ее не придушил и не вздернул на шведской стенке. Если всё же придушил, значит, у шантажистки снесло крышу и она начисто забыла о безопасности. Начала угрожать в открытую.

«Нет, сыщик, все твои заключения, выводы и построенные на их основе версии выеденного яйца не стоят! – вынес Стас себе безжалостный вердикт. – С таким же успехом можно водить вилами по воде».

Как вписать в эту галиматью, которую он нагромоздил в своей голове, украденные негативы? Которые, кстати, до сих пор не найдены! А пощечина Жанне от Валентины тут с какого боку? Требовала объяснения и истерика супруги, которую она закатила после первого убийства. Плюс необъяснимые метаморфозы в ее поведении во время танца. Стас не помнил ее такой!

Про записку супруги, найденную во внутреннем кармане пальто, говорить не приходится. В ней Валентина предупреждала мужа о том, что Макс не тот, за кого себя выдает. К этому можно добавить странную фразу Макса про то, что он на связи гарант…

Короче, сплошные непонятки! Но они этим не ограничиваются. До сих пор не ясно, кто сфотографировал Стаса с ножом на кухне… И какова во всем этом роль Лёвика? Если он увидел на отснятом негативе Стаса с ножом, почему не посоветовался? Зачем сразу печатать? А он не только напечатал компрометирующую фотографию, но еще и вручил ее Стасу, как будто так и надо. Ни слова не говоря. Дескать, смотри, сыщик, наслаждайся, поделом тебе, не суй нос куда не надо!

А странный рубец на его ухе?! Как сказала Валентина, про степлер парень сочиняет, что само по себе подозрительно. Но что-то выяснить сейчас в этом направлении проблематично: Лёвик после убийства супруги в шоке. Да и не станет он рассказывать про ухо, Стас уже пытался его о травме спросить. Скорее всего, напечатанная компрометирующая фотография – скрытое предупреждение Лёвика о том, что не следует Стасу усердствовать относительно его отметины на ухе.

М-да, приехали… Сыщик почувствовал, что начинает замерзать. Уже собрался покинуть балкон, как уловил движение в окне журналиста. Балкон был общим, на него открывались двери из коридора второго этажа и из комнаты Макса. Стас вспомнил, что благодаря этому обстоятельству выяснил, что, возможно, Лена пнула под столом его жену, когда та хотела что-то сказать. И именно ей Валентина потом выговаривала на балкончике все свои претензии.

Хотя на балкончике тогда он не слышал ответных слов Лены. Только гневные слова супруги о том, что все быльем поросло. Может, и не Лена была там вовсе? Тот факт, что балкончик общий, еще не говорит о том, что на нем была обязательно она. И все же…

С замирающим сердцем он попробовал открыть дверь в комнату журналиста – не тут-то было! Она была прочно закрыта на шпингалет изнутри.

Что за дела! Сыщик прекрасно помнил, как открывал балконную дверь в комнате Макса, так как там было невозможно дышать от аромата, исходившего от напившегося журналиста.

Когда он вышел в коридор и попробовал зайти в комнату через обычную дверь, то и здесь сыщика ждала неудача.

Кладбищенская романтика детства

Что-то здесь не то! Когда они с Антоном покидали комнату пьяного журналиста, то легонько прикрыли дверь снаружи. В этом сыщик был готов поклясться! Кто закрыл дверь изнутри? Неужто пьяный нашел в себе силы встать и закрыть обе двери, поскольку… замерз?! Но это было невероятно! С момента последнего убийства прошло не больше часа, Макс не мог протрезветь за столь короткое время!

Сыщик замер перед дверью в свою комнату. А что, если…

Глянув вниз и убедившись, что за ним никто не следит, повинуясь какому-то чутью, он подошел к комнате Игнатенок и прислушался. Сложно было что-то разобрать, так как внизу работал телевизор, Антон с Милой о чем-то непринужденно беседовали на кухне. У них, похоже, праздник продолжался, несмотря ни на что.

Если бы Стаса спросили в этот момент, зачем он это делает, он бы не нашелся что ответить. Рука сама взялась за ручку двери, которая, в отличие от соседней, оказалась не заперта.

Сердце готово было выскочить из груди: еще бы, совсем недавно в комнате произошло жестокое убийство! Сейчас, похоже, комната пустовала, хотя сыщик был не уверен в этом. Когда закрывал за собою дверь на шпингалет, ему казалось, что сейчас кто-то к нему прикоснется сзади, из темноты… А может, ударит по затылку чем-то тяжелым. Это уж как повезет.

Вот она, кладбищенская романтика детства! Вот они, страшилки пионерских лагерей! Когда один мальчик пошел ночью на кладбище, так как проспорил. И провалился в свежевырытую могилу… И в этот момент кто-то из пионеров положил ему руку на плечо. Тогда бежали мурашки по телу и сейчас. Но тогда – от услышанного, а сейчас… вокруг Стаса реально разыгрывалось леденящее душу действо, от которого можно было запросто свихнуться. Под сердце мог запросто вонзиться нож. Как Валентине.

Предаваться воспоминаниям было некогда. Стас решил обыскать комнату Лёвика, не включая свет. Если убийца потерял совесть, тогда почему он, сыщик, не имеет права что-то потерять, пусть и на время. Глаза быстро привыкли к темноте. Первым делом сыщик собрался проверить ту самую сумку, в которой Лёвик привез аппаратуру, и Стас залез под кровать. К его удивлению, сумки на прежнем месте не оказалось.

Возникла мысль, что, если сейчас в комнату ворвутся милиционеры с фонариками, выбив дверь, картинка будет еще та… «Что ты делаешь под кроватью, сыщик?» Ответа на этот вопрос он пока не придумал.

Как ни противно Стасу было копаться в чужом белье, другого выхода он не видел. Хватаясь за тот или иной предмет, на ощупь определял, представляет он интерес для следствия или нет, и… двигался дальше. В смысле – хватался за следующий.

Вот кюветы, вот фотофонарь, вот проявочный бачок. Все на месте, а сумки нет! Где она? Под матрацем – ничего, под подушкой – тоже, в тумбочке – шаром покати. За шведской стенкой ничего не спрячешь.

Стас в бессильной злобе сел на кровать, на которой недавно лежал труп Жанны. И тут его осенило: так и увеличителя не было! Кто-то решил допечатать негативы? Те самые, похищенные! Интересно, кто же?

В этот момент дверь толкнули снаружи. Сердце сыщика зашлось в таком галопе, что стало душно. Толчок в дверь повторился, потом еще один… Скорее всего, это хозяин, фотограф. Собственной персоной! Откуда возвращается парень – хороший вопрос! Стас был уверен, что из комнаты Макса. Что там искал? То же, что и Стас сейчас в его комнате – улики. Только Лёвик хотел их уничтожить, а Стас, наоборот, сохранить. Для сыщика они неоценимы!

Какие улики – не так важно, после каждого убийства что-то осталось. Надо только уметь видеть это, не пропускать! Видеть даже в темноте!

Уловив удаляющиеся шаги за дверью, Стас перевел дыхание. Да, сыщик, похоже, маски сброшены. Лёвик не дурак, всё поймет с полуслова.

И тут его глаза различили какой-то предмет под шторами у батареи. Вскоре в его руках оказалась сумочка Жанны. Рыться в женских ридикюлях Стас вообще-то считал ниже собственного достоинства и жутко презирал себя в этот момент, но… Буквально через пару минут он нашел полиэтиленовый пакет с какими-то стекляшками. То ли ампулы, то ли пузырьки.

Вернув сумочку на прежнее место, он со своей находкой подошел к двери и прислушался. Вроде тишина, едва различимый звук телевизора, разговор хозяев на кухне… Свет пробивается под дверью. Он едва успел положить найденный пакет в карман, как свет под дверью погас и телевизор заглох. На даче вырубилось электричество!

Вот это номер! Кто это сделал и зачем? Явно не случайно! С какой целью? Стас понял, что это прекрасный шанс выскользнуть незамеченным. Дернул шпингалет, осторожно выбрался наружу и уже через пару секунд был перед дверью в свою комнату, но открыть ее пока не решался. В темной комнате запросто могла оказаться «черная кошка». Ведь свет не включишь! Он понял, что в ближайшие минуты что-то должно произойти, ибо свет на даче погас не случайно.

Он услышал нецензурную брань хозяина дачи, пытавшегося врубить на щитке электричество, Мила подсвечивала мужу тем самым фонариком, с которым Стас недавно бродил между елками.

– И что за гости у меня! – доносился снизу голос бородатого вперемешку с ругательством и грохотом. – То кокошат друг дружку, то свет вырубают во всем доме! Как всё изменились за эти годы! То ли дело в школе, все в фартучках, с пионерскими галстуками на шеях, любо-дорого смотреть…

– Ой, ой, а-а-а! – надрывно взвизгнула хозяйка. – Мимо меня что-то прошелестело… Будто кто-то прошмыгнул. – Я боюсь, Антоша, жуть какая!

– Не иначе, призрак, – ответил подвыпивший муж, который был в таком состоянии, когда все призраки до лампочки.

Стас подумал, что в такие минуты лучше находиться там, где тебя никто не ожидает. Интуиция его не обманула: едва сыщик успел спрятаться за небольшую кадушку с экзотическим деревом у балкона, как по коридору неслышно прошествовал смутный силуэт с палкой внушительных размеров. Замер у двери Игнатенок.

«Лёвик, без сомнения, больше некому, – констатировал про себя сыщик, – с явным намерением кого-то прибить! Впрочем, понятно кого».

Подождав немного, фотограф попробовал открыть дверь, потом резко рванул ее и ворвался в комнату. Что в этот момент он делал с невидимым и несуществующим противником в комнате, сыщик мог только догадываться.

Стас мысленно перекрестился, подумав, что, будь он в эти секунды наполовину под кроватью, имел бы все шансы лежать в сарае рядом с бывшими одноклассницами. Лёвик собирался его «уломать» всерьез, сыщик понял это по решительности, с которой фотограф влетел к себе в комнату.

Всплывающие догадки

Наконец свет зажегся. Стас заскочил к себе в комнату. Закрыв дверь на шпингалет, уселся на диван и достал полиэтиленовый пакет, позаимствованный из сумочки Жанны. В пакетике лежали две вскрытые ампулы из-под глюкозы, пустой флакончик с надписью «Суинсулин, 5 мл, 40 ед./мл» и смятая записка. Развернув клочок бумаги, вырванный, скорее всего, из телефонной книги, он поначалу не понял смысла написанного.

Но почерк Валентины узнал сразу.

«Стас, эта рыжая сволочь убила Лену, но моими руками. Представляешь?! Остерегайся Игнатенок! Обходи за версту! Я расплачиваюсь за свою болтовню. Теперь – куда кривая вынесет. Как повезет».

Рыжей сволочью могла быть только Жанна, больше рыжих на даче не наблюдалось. Но как жена фотографа могла убить… чьими-то руками? И почему в первой записке Валентина предостерегала его от Макса, а в этой…

В мозгу вдруг всплыла догадка. Эту записку Валюха писала сама, а ту, которую он обнаружил в своем кармане, – под нажимом кого-то. Впрочем, ясно кого – Игнатенок!

Первую она положила в карман Стаса, рассчитывая, что никто этого не заметит. Но заметил Лёвик и даже запечатлел на фото. Сволочь!

Записку забрали, прочитали. Возможно, ее содержимое и послужило поводом для убийства Валентины. Каким-то неведомым пока сыщику способом ее заставили написать другую записку. Содержимое ей наверняка продиктовали. Ее-то Стас и обнаружил в своем кармане. Заведомую стопроцентную дезинформацию! Игнатенки таким образом направили следствие по ложному следу!

Но как Жанна могла убить Лену руками Валентины? В эту версию, кстати, хорошо встраивалась истерика Вали. Буквально как ключ к замку подходила! Стас вспомнил, как жена рыдала в его объятиях, как не могла успокоиться во время танца, и скрипнул зубами.

Осмотрев труп Лены, она тотчас поняла, что это она ввела ей яд! Что собственноручно убила одноклассницу! Каково это – ощущать такое?! Совершенно невыносимое открытие для врача! С таким грузом невозможно дальше жить. Во всяком случае, Валентине, насколько Стас знал свою жену. Боже, с какой тяжестью на сердце она прожила остаток своей жизни! Эти час-полтора…

Одно дело, когда ты не смог помочь больному и он, несмотря на все твои старания, все же умер. И совсем другое – когда он умер от того, что ты сделал. В данном случае – от сделанного тобой укола. Ужас! Приговор!

Но как такое возможно в принципе?

Первое, что приходило на ум, – Жанна вручила Валентине шприц с ядом, убедив ее, что это глюкоза, так необходимая Лене для улучшения ее самочувствия. Но жена никогда бы не сделала укол, собственноручно не проверив содержимое шприца! В этом Стас мог поклясться!

И тут в мозгу всплыла вторая догадка. Жанна предъявила ей вскрытые ампулы с надписью «Глюкоза 40 % 10 ml», те самые, которые лежали сейчас перед Стасом в пакетике. Спрашивается, что за яд был под видом глюкозы в шприце? И тут сыщик догадался – инсулин! Как всё просто! Именно из-под него флакончик лежал в пакетике. Пустой! Убийца не стал себя утруждать сокрытием улик. Зачем? Кто будет рыться в сумочке гостьи новогоднего праздника?! Это полный абсурд!

Насколько Стас разбирался в медицине, а знания его в основном исчерпывались тем, что рассказывала Валентина, суть сахарного диабета заключалась в том, что в организме диабетика вырабатывалось мало инсулина, который помогает усваивать сахар. Чтобы помочь организму усвоить этот сахар, инсулин вводился извне. Обычно уколы делались перед едой, чтобы глюкоза, попавшая в организм с пищей, усвоилась. Это был удел всех диабетиков – пожизненно делать уколы инсулина. Куда деваться?

Бывали случаи, когда вводилось лекарства больше, чем человек съедал, – тогда развивалась, если вовремя не вмешивались доктора, гипогликемическая кома. Если в этой ситуации человеку быстро не ввести глюкозу, можно его потерять. Поэтому инсулин и глюкоза всегда по жизни шли рядом. Чуть что – экстренная помощь тем или иным.

Высокий уровень сахара в крови – делаем инсулин, низкий уровень – глюкозу. Надо распределить дозировку инсулина так, чтобы уровень был постоянный в течение всего дня.

Призрак дачи Снегиревых

Что означали склянки, найденные в сумочке Жанны? Одновременно и тот и другой препарат понадобиться не могли. Ввести глюкозу Лене внутривенно – обычная практика, как рассказывал Макс. Значит, одно лекарство было выдано за другое! Полностью противоположного действия! Вместо глюкозы Валентина ввела бедняжке пять кубиков инсулина внутривенно!

Если учесть, что в одном миллилитре содержится сорок единиц инсулина, то получить по вене двести единиц… Даже человеку, далекому от медицины, станет ясно, что это несовместимо с жизнью.

Отложив пакетик с ампулами в сторону, Стас подошел к окну. Ему вдруг вспомнилось, как рьяно Игнатенки хотели заполучить обратно шприц из руки покойницы. Лёвик, помнится, упрашивал Стаса и так, и эдак. Настойчиво, методично. Не потому ли, что оба – и фотограф, и его супруга – знали, что для них это не яд! Для них это – давно знакомое, почти родное лекарство. Как муж диабетички, Лёвик со свойственной ему скрупулезностью наверняка изучил и причины, и особенности течения, и все последствия диабета. А уж про инсулин проштудировал всю научно-популярную литературу.

Итак, способ первого убийства ясен. Инсулин.

Стас вспомнил, как Валентина приводила ему высказывание кого-то из великих врачей древности о том, что все есть яд, ничто не лишено ядовитости. И все есть лекарство. Лишь доза делает его тем или другим.

Одно оставалось неясным – мотив убийства. Что такого Лена сделала Жанне, чтобы та ее убила? Чем заслужила супруга журналиста столь мучительную смерть? Неужто из-за ревности к Максу?

Так или иначе, вопрос оставался открытым. За несколько минут Стас значительно продвинулся в следствии. Теперь он знает, например, что Лёвику что-то надо было в комнате пьяного журналиста.

Вдруг он почувствовал растущее беспокойство: а вдруг Лёвик просто придушил беспомощного бывшего одноклассника, как тот придушил его жену?! Хотя уверенности в последнем у Стаса и не было, он резко подошел к двери, открыл ее, вышел на лестницу.

Через несколько секунд он был в комнате журналиста и проверял, жив ли бывший одноклассник. Убедившись, что повода для беспокойства нет – разметав по подушке свои патлы, Макс храпел, источая соответствующий аромат, – сыщик оглядел комнату.

Следов присутствия постороннего он не обнаружил, хотя уверенности в этом у него не было. Зная аккуратность и пунктуальность фотографа, Стас и не ожидал увидеть какого-либо беспорядка.

А вот отсутствие ампул с запиской в сумочке жены Лёвик обнаружить мог. Еще как! И тогда фотограф сделает выводы, поймет, что сыщик завладел главной уликой. Ведь записка – своеобразный ключ к происходившему! И что теперь?

Неожиданный стук в дверь заставил Стаса вздрогнуть. Кто бы это мог быть? Как он объяснит свое присутствие в комнате Макса?

Открыв, он увидел на пороге едва стоявшего на ногах Антона.

– Я с-сначала ткнулся к тебе, но тебя там не оказ-залось, – кое-как сформулировал свою мысль бородатый, едва не споткнувшись на пороге. – Ты все выяснил? От-т-тключение эл-лект-т-тричества помогло или нет? Может, п-пора собирать народ? Твое зак-ключительное слово.

– Думаешь, это я электричество отключил? – удивился Стас, помогая подвыпившему Антону усесться на стул.

– А то кт-то же? К-конечно, ты! Никак-ких сом-мнений.

– Зачем мне это нужно? – взмахнул рукой сыщик, прохаживаясь перед хозяином дачи, и тут же прикусил язык. Именно выключение электричества помогло ему раздобыть одну из главных улик в сумочке Жанны. При свете он бы ни за что не осмелился на такое. Выходит, есть зачем.

– Ну, у т-тебя могут быть свои проф-ф-фессиональные сек-креты, – продолжал бормотать Снегирев. – Ты можешь использовать всё по своем-му усмотрению. Ты на особ-бом положении! Твое положение даже выше м-моего.

– Вот спасибо, – расшаркался Стас перед хозяином дачи. – Наконец-то признал! Это такая честь для меня! От самого Снегирева такое услышать – дорогого стоит!

– К-кончай выступать, – огрызнулся хозяин дачи. – Не на трибуне, чай!

– На самом деле вопросов еще хватает, – покачал головой Стас. – И электричество выключил не я. Скорее всего, это сделал Лёвик.

Снегирев от услышанного, казалось, немного протрезвел.

– Он не мог эт-того сделать! – выдал бородатый, зычно икнув. – Мы с ним сидели за ст-толом в тот момент, когда свет погас.

– Ты уверен в этом? – не поверил своим ушам Пинкертон.

– К-как и в том, что сейчас с тобой разговариваю.

– И долго он просидел за столом?

– Он и сейчас т-там сидит. М-можешь посмотреть.

Стас почесал затылок, уселся рядом с хозяином. А кто тогда поднимался с палкой, кто тыкался в двери? Чей силуэт сыщик различал в коридоре? Поклясться в том, что видел в темноте именно силуэт фотографа, Стас бы не смог. Всё виделось смутно. Лёвик подходил под этот силуэт лучше всего. Неужто по дому бродит призрак? Призрак дачи Снегиревых?

Стасу вспомнился старый чешский фильм, который он просмотрел множество раз, – «Призрак замка Моррисвилль». Там музыкант симфонического оркестра во время оперы читает старый детектив и представляет себя его главным героем… Стасу в фильме, кроме всего прочего, симпатизировало имя сыщика – Пинкертон. Неужели нечто подобное происходит и на обкомовской даче?

Еще пару минут назад он был уверен, что это Лёвик затеял всю эту бодягу с отключением электричества и разборками в темноте, а теперь…

Не доверять хозяину дачи Стас не мог. При всём своем негативном к нему отношении. Тогда что происходит? Кто закрылся сначала в комнате Макса и с той и с другой стороны? Кто потом вышел оттуда и ткнулся в комнату Лёвика, когда там Стас искал улики, ползая по всем углам? Кто, наконец, вырубил свет в доме?.. Призрак, не иначе!

Но сыщик потому и сыщик, что не верит в подобные метаморфозы. Он выведет на чистую воду любого, кто маскируется под призраков, привидений, леших, водяных и прочую нечисть!

Письмо, бутылка и рыба-молот

Стас вскочил и, ни слова не говоря, вышел из комнаты. Поленья в камине потрескивали. За столом в гостиной действительно сидел Лёвик. Положив голову на руки, он как будто спал.

Стрелки на часах сошлись внизу. «Итак, половина шестого, – подумал сыщик. – Еще никогда я так долго в новогоднюю ночь не бодрствовал. Всегда попадал в объятия Морфея после двух часов. Максимум – после трех».

Сыщик не стал проверять, спит фотограф на самом деле или только притворяется, прошмыгнул в кухню, где Мила, единственная оставшаяся в живых женщина, мыла посуду. Она не удостоила взглядом вошедшего сыщика.

– Ты по-прежнему считаешь меня убийцей Жанны? – начал он без обиняков, опершись плечом на висячий шкафчик с посудой.

– Я уже не знаю, – всхлипывая, простонала хозяйка, повернув к нему заплаканное лицо, – я совершенно запуталась. Стас, ты не сердись на меня, умоляю. Это я в сердцах. Кроме шуток, ты единственный можешь распутать это дело. И спасти всех нас! Ну, кто еще остался… Честно, спасти… от этого безумия! Что я могу? Я всего лишь жена этого самовлюбленного пингвина, у которого идея фикс – чтобы эта жуть никуда не просочилась. Поверь, его беспокоит только это. Печально, но факт. Не более!

– Я знаю, что ж поделать.

– И роль его жены я буду исполнять до конца. Уж извини. Смирись с этим, я всегда на его стороне.

Обернувшись, сыщик заметил, как по лестнице спускается Снегирев. Следовало поторапливаться. Понизив голос, он спросил:

– Скажи, Лёвик действительно здесь сидел, когда свет отключили?

– Ну да, я ходила туда-сюда, а они с Антоном тут… Игнатенко вроде не пил, а мой-то прикладывался, чего уж там!

– Оба никуда не отлучались?

– Пока свет горел, точно не отлучались, ну а как свет погас, уж не знаю, может, Лёвик и сбегал куда. Но то, что не он свет отключил, это точно.

– Все это очень интересно и подозрительно, – протянул сыщик. – Кто тогда свет вырубил? И зачем?

– Мы были уверены, что ты, – заключила хозяйка, закрыв воду и вытирая руки полотенцем. – Для каких-то своих следственных целей. Мало ли, ты же преступника ищешь, делом занимаешься. Не то что мы…

– В том-то и дело, что это не я. Я в эти минуты был заперт в комнате, как капитан Грант на острове… в известном романе Жюля Верна, помнишь?

– Как Грант, говоришь? – уточнила Мила, а Стас отчего-то вздрогнул.

– Да, именно… как он… Ну-ка, повтори, что ты сказала!

Мила вдруг замерла на месте, прикрыв рот рукой.

– Ой, Стас, я тебе кое-что не сказала. Думаю, что это очень важно.

– Говори, пока Антона нет.

– Когда была попытка… Ну, ты спрашивал, помнишь? Проникновения на дачу.

– Помню, дальше что? – Стасу казалось, что он нервничает больше хозяйки. – Не томи, говори!

– Я после этого на дверном косяке капли крови нашла и быстро замыла. Даже Антону не сказала, он не знает.

– Пока не понимаю, при чем здесь кровь?

В этот момент Мила увидела приближающегося мужа.

– Ой, Антоша идет… Погоди, я тебе должна кое-что дать. Поверь, хорошая вещь. Антон запретил, а я считаю, она должна помочь. Заграничная аппаратура, все-таки Sony.

– О чем ты говоришь? – нервно спросил сыщик, считая, что секунды работают против него.

Хозяйка открыла один из шкафчиков, отодвинула какие-то кастрюльки и достала небольшое серебристое устройство, уменьшенную копию кассетного магнитофона.

– Что это? – раздраженно уточнил Стас.

– Кассетный диктофон фирмы «Сони». Антон из Европы привез, мы особо не пользуемся. А тебе пригодится. Разберешься, куда нажимать, как записывать… Батарейки там новые, не волнуйся. Тебе ведь показания нужны, а эта штука самая подходящая в данном случае. Незаменимая.

– Хорошо, спасибо. – Положив японское устройство в карман, Стас тут же забыл про него.

– Ой, Стас, Антоша здесь, иди давай, – спохватилась хозяйка, увидев приближающегося мужа. – Не нужно, чтоб он нас вдвоем видел, он, когда пьяный, сам знаешь… Лишний раз ему на глаза… Нехорошо…

– Понял, ухожу. – Сыщик выскочил из кухни, прошелестел мимо спящего Лёвика и через секунду уже надевал пальто.

Про кровь на косяке он как-нибудь подумает на досуге. А словосочетание «Как Грант» забыть нельзя никак! В голове стучало в такт ударам сердца: «Как Грант, как Грант». Фраза хозяйки навела его на одну мысль, но, чтобы обмозговать ее со всех сторон, необходимо было прогуляться по морозцу. Чтоб никто не мешал.

Слова Макса, которые сыщик услышал, находясь в дверях его комнаты, когда журналист был еще трезвым, не давали ему покоя. Он произнес что-то типа «мы на связи гарант».

Стас подумал, что на гарантированной связи, что было, разумеется, несусветной глупостью. Какая, к чертям, гарантированная связь? Где? На даче, где происходит убийство за убийством, где хозяин, сын секретаря обкома, трясется за свою репутацию и, естественно, за репутацию своего папашки. И поэтому надежно спрятал свой телефон в ретростиле.

Какая, к чертям, гарантия связи?! Это о чем вообще?

А что, если Стас что-то не расслышал? Или услышал немного не то, что хотел сказать журналист?! И фраза, брошенная минуту назад хозяйкой, как нельзя кстати подсказала то, что так недоставало сыщику.

«Как Грант, говоришь?» – переспросила она.

А что, если Макс произнес именно это: «Мы на связи, как Грант!» Как капитан Грант!

Насколько Стас помнил бессмертный роман Жюля Верна, связь у капитана Гранта был одна – письмо в бутылке, которую потом проглотила рыба-молот, которую, в свою очередь, выловили рыбаки шхуны «Дункан». С этого, собственно, весь сюжет и закрутился. Но как связать письмо, бутылку, рыбу-молот с суровыми реалиями обкомовской дачи в новогоднюю ночь?

Стоп! Одна деталь, кажется, присутствовала. Бутылка, выброшенная из окна. Ее Стас в принципе нашел пару часов назад с помощью фонарика. Даже разглядел горлышко, торчавшее из снега. Но приближаться не стал – снег глубокий, а пустая бутылка из-под водки никакого интереса для следствия не представляла. Теперь, в свете открывшихся обстоятельств, бутылку следовало найти незамедлительно. А вдруг в ней что-то есть?! Он ведь ее не доставал из снега! Не рассматривал!

Стас остановился напротив того самого места, где не так давно видел горлышко бутылки. Появившуюся мысль – вернуться на дачу за фонариком – он отбросил. Он и без фонарика найдет бутылку!

Черпая снег в ботинки, он направился к двум елям, между которыми, насколько он помнил, и упала та самая улика, выброшенная из окна, как теперь предполагал сыщик, журналистом.

Подумав о том, что следы неплохо бы как-то заровнять, он оглянулся и поежился от холода. На новогоднем снегу завтра будет отчетливо видна траектория его движения. Появятся многочисленные вопросы, подозрения…

Ну и что? Кому какое дело, чьи это следы? Может, один из подвыпивших гостей решил справить малую нужду между елками. Но тогда необходимо оставить соответствующий желтый след на снегу. Почему бы и нет? Тем более что мочевой пузырь Стаса в этот момент буквально умолял хозяина об опорожнении. Увидев искомое горлышко, Стас решил сначала «сделать дело».

Наблюдая за окнами во время утоления физиологической потребности, он увидел у окна на первом этаже Лёвика. Причем у того самого, под подоконником которого, насколько помнил Стас, находилась секретная кнопка.

Что бы это значило? Фотограф решил вызвать милицию? С какой стати? Зачем?

Стас уже приготовился услышать рев сирены, как вспомнил, что перед этим неплохо бы застегнуть ширинку и забрать из снега бутылку.

Преисподняя

То, что он обнаружил в бутылке, превзошло все его ожидания. А именно – кусочки нарезанной по четыре кадра фотопленки, те самые злополучные негативы, украденные у Лёвика. Значит, из сумки фотографа негативы спер именно Макс. А потом, изображая пьяного, понял, что их могут обнаружить, нашел пустую бутылку, затолкал их туда и выбросил в окно.

Однако, чтобы их сейчас рассмотреть, требовалось как минимум бутылку разбить. Сделать это следовало в сухом помещении и желательно – не привлекая ничье внимание. При этом важно аккуратно собрать всю «раскадровочку», ничего не потеряв и не поранившись при этом об осколки.

Пронести бутылку незамеченной через гостиную вряд ли удастся – слишком заметная ноша. Тем более фотограф проснулся.

Выбравшись из снега, Стас бросил взгляд на сарай. Именно там он видел в большом количестве кирпичи, которыми можно было разбить бутылку. Но там не было света, и… там лежали три мертвые бывшие одноклассницы.

Стасу отчего-то вспомнились слова одной из песен любимого вокально-инструментального ансамбля «Самоцветы»:

Если перед вами две дороги,

По одной из них идти трудней,

Будьте к своему желанью строги

И идите именно по ней!

Сейчас наиболее трудная дорога пролегала через сарай с трупами. Сыщик решительно направился туда. Была не была! В конце концов, мужик он или нет?!

Вспомнив, что с ним произошло, когда они с Антоном притащили на носилках мертвую Жанну, он решил на покойниц не смотреть – сделать свое дело и идти прочь. Осколки куда-нибудь в угол сгрести… Негативы, естественно, в карман.

Легко сказать – не смотреть! Сердцу не прикажешь – оно колотится как ошалелое. К тому же высвеченные луной лица трех лежавших одноклассниц сразу бросались в глаза. Будто магнитом взгляд сыщика притянуло к ним, он не мог его отвести. Тени отбрасывались – жуть!

Он кое-как нашел светлое место, сдвинул два кирпича рядом, положил на них бутылку, взял третий кирпич, замахнулся…

И в этот момент чья-то ледяная рука схватила его за запястье.

– А-а-а-а! – вскрикнул он, вмиг покрывшись липким потом, вскочил, собираясь бежать прочь из этой преисподней… Бежать куда глаза глядят! Как вдруг его взгляд наткнулся на патлатый силуэт. Ледяная рука прикрыла ему рот.

– Спокойно, сыщик, ты все делаешь правильно. Ты справился с заданием, особенно мне понравилось, как ты решил окрасить снег в желтые тона возле елок. Совсем как у Конан Дойла, помнишь «Этюд в багровых тонах»? А у тебя – в желтых, и не этюд, а очерк.

– Это ты? – трепеща всем телом, спросил Стас. Он узнал голос Макса. – Ну и шуточки у тебя, я чуть не… А если бы инфаркт схватил?

Журналист стоял перед сыщиком, будучи трезв как стеклышко. Достав пачку «БТ», чиркнул спичкой и закурил. Выпустив струю дыма, заметил:

– Я, как видишь… Только вот про «чуть не» врать не надо. Я видел, как ты лишнее уже отлил. А про инфаркт… это была бы невосполнимая потеря для следствия.

– Экий ты глазастый! Подсматривал, значит.

– Кстати, бутылку разбивать проще не кирпичом, – посоветовал журналист, глубоко затягиваясь. Видимо, хотел накуриться. – Можно повредить пленку.

– А как? – поинтересовался Стас, у которого то ли от холода, то ли от страха зуб на зуб не попадал. – Покажи, если знаешь.

– А так!

С этими словами Макс взял у него бутылку и, почти не размахиваясь, ударил ею по приготовленным кирпичам. Сложив аккуратно все негативы к себе в нагрудный карман, он сдвинул осколки в угол.

– Теперь валим скорее отсюда, – почти взмолился Стас. – Давай, давай.

– Не спеши, дорогой, есть еще одно очень важное дело.

– Какое, к черту, дело?!

Выглянув из сарая, Макс констатировал:

– Кажется, твой душераздирающий вопль никто не слышал. Я тут приметил неплохой замок с ключами. Думаю, он как раз от этого сарая и есть… Не зря же такая щеколда мощная, для чего-то она нужна!

– Ты предлагаешь закрыть наш… морг? – догадался Стас, которого от озноба начало потрясывать.

– Как ты точно выразился, – оценил фразу журналист, примеряя петли щеколды и двери к висячему замку. – Именно морг. А то мало ли что, вдруг нагрянет кто… гость нежданный, к примеру.

– Ты, пожалуй, прав. И замок как родной подошел.

– И у нас на душе спокойно будет, – заключил Макс, проворачивая ключ в скважине замка. – Только возвращаться надо ни в коем случае не через парадный вход.

– Потому что Лёвик включил сигнализацию? – шагая за журналистом по хрустящему снегу, поинтересовался Стас. – Заорет, всех в округе разбудит.

Макс внезапно остановился, сыщик налетел на него, едва не повалив в снег.

– Что? Сигнализацию? – стряхнув пепел на снег, переспросил он. – Если бы! Ты помнишь его изуродованное ухо? Разве сигнализация так может?

– А как его разорванное ухо связано с кнопкой?

– И это ему еще повезло как-то, – продолжал мысль Макс, многозначительно подняв вверх зажатую между пальцев сигарету. – То ли он горбатый, то ли вообще юродивый какой-то, недомерок, огрызок, короче.

– Да объясни ты толком! – Стас хлопнул его по плечу. – А то говоришь загадками! Я должен голову ломать. Она у меня после всего, что здесь случилось, соображать отказывается.

– Объясню, только не здесь, а в комнате. Там намного теплее и спокойнее. Здесь мы как на ладони.

– Как мы попадем в комнату, если через парадный вход нельзя? Ты знаешь запасной, так сказать, хозяйственный?

– Знаю, только он не запасной и не хозяйственный.

– А какой тогда?

– Веревочный, – подмигнул Макс, выдыхая дым едва ли не в лицо некурящему сыщику. – Пойдем к нашему балкону. Ну, под которым мы уже с тобой стояли как-то и трепались об Андропове.

– Да, – вздохнул Стас, еле успевая следом за Максом. – И девчонки наши были живы. И твоя, и моя, и Жанна. Если бы знать тогда, как всё обернется.

– Ты эту рыжую сучку с первыми двумя не ровняй! И вообще, при мне больше не заикайся о ней.

– Так она же мертва.

– К счастью! – сказал Макс. – Я ее придушил. И придушил бы снова, появись такая возможность.

От услышанного Стас даже замедлил ход. Вот это кульбит! Макс придушил Жанну и готов придушить ее снова, появись такая возможность. Сыщик даже не знал, что сказать. Услышанное только что никак не укладывалось ни в один из известных ему мотивов.

Приблизившись к балкончику, Стас увидел свешивающуюся веревку. Взявшись за нее, спросил:

– Та самая, на которой совсем недавно висела Жанна?

– Ага, с моей помощью. У тебя поразительная зрительная память! – с иронией заметил журналист, выкинув сигарету в снег и озираясь по сторонам. – Теперь вперед и с песней. Привязана надежно, можешь не сомневаться, выдержит. Ты спортсмен, думаю, силенок хватит.

– Еще как хватит! – заверил Стас, хватаясь за веревку обеими руками.

К счастью, на балконе и в коридоре им никто не встретился. Оказавшись через пару минут в теплой комнате Макса, сыщик наконец дал волю своим эмоциям:

– Почему нельзя было сразу во всё меня посвятить? У тебя детство в одном месте играет! Зачем нужны эти намеки про Гранта, негативы в бутылке и прочее?

Журналист приложил палец к губам:

– Тихо, вполголоса, ради бога! Успокойся! И тогда всё узнаешь.

– Хорошо, извини. – Сыщик сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, уселся на табурет и заявил: – Слушаю внимательно. Я спокоен.

Розыгрыш

Макс подошел к двери, проверил, насколько прочно та заперта, вернулся и сел рядом с бывшим одноклассником. В этот момент Стас заметил в углу комнаты странное возвышение, занавешенное простыней.

– Разговор будет долгим. Сейчас, думаю, тебе можно все рассказать… Приготовься, хотя… Я тоже не всё знаю. Ты спрашиваешь, к чему все эти мои ухищрения? Если бы я тогда тебе выложил всё, что узнал к тому времени, ты бы мне не дал придушить эту сучку! Я прав или нет? Признайся, ведь не дал бы?

– Нет, конечно, это самосуд, – ответил сыщик.

– Вот видишь, значит, я поступил правильно, что тебя не посвятил раньше времени. – С этими словами Макс зажмурился, на лице появилась улыбка. – Своими… вот этими руками. О, как она извивалась! Ты бы видел! Да ради этого удовольствия… Непередаваемый кайф, скажу я тебе!

От услышанного сыщик испытал шок.

– Это самосуд, Максим! Ты маньяк, получаешь удовольствие от удушения человека! – Готовый взорваться подобно бочке с порохом, Стас вскочил и начал ходить туда-сюда перед журналистом. – Как ты мог?! От тебя я подобного точно не ожидал.

– Просто мы разные. Можно назвать это и самосудом. Задушить гадину – это нормально. Лично я это называю возмездием. Теперь слушай предысторию. Да сядь ты, не мельтеши!

Едва Стас сел рядом с журналистом, тот продолжил:

– Начнем с того момента, когда у Ленки заболела голова. У нее упало давление, она обратилась, естественно, к Валентине. Та сказала, что десять кубиков глюкозы в вену ей не повредят. Глюкоза нашлась у Жанки. Как потом выяснилось, не случайно. Они все втроем пошли наверх. Потом зачем-то за ними увязался Лёвик. Теперь я знаю – зачем. Всё по разработанному ими плану!

– А я-то где был? – мотнул головой Стас. – Почему ни фига не помню?

– Мы с тобой в это время беседовали на крыльце об Андропове. Когда вернулись, Ленка сидела за столом, ей становилось всё хуже и хуже. Когда она сказала, что ее всю трясет, я велел подняться в комнату и полежать. Я тогда еще ни о чем не подозревал! Думал, полежит и пройдет, как раньше бывало. Правда, раньше ее не трясло.

– Да, – горячо вставил Стас, – а я тебе велел бежать следом.

– Велел, но я бы вряд ли чем-то помог. Ты в тот миг, насколько я помню, хорошо поругался с бородатым. Когда я поднялся минут через десять в комнату, Ленка была уже мертва.

– Валентина ввела ей инсулин? – с замиранием сердца спросил Стас, всё же в глубине души надеясь, что его супруга не виновна в смерти одноклассницы.

Ответ Макса рассеял все надежды.

– Да, сделала. – Он выдержал небольшую паузу, видимо, ему было нелегко говорить. – Но она не виновата. Игнатенки ее разыграли. Как по нотам, мне Валентина потом рассказывала. Я обалдел от такой изощренности.

– Почему тебе? – ревниво спросил супруг. – Почему не мне? Я ведь могу и обидеться!

– На мертвых не обижаются. Это, во-первых. Жанка убила мою жену, а не твою, это во-вторых, – методично, как математичка в школе, объясняющая теорему Пифагора, начал разжевывать журналист. – Поэтому Валентина чувствовала свою вину передо мной. Она оправдывалась, понимаешь? Хотя я ее ни в чем не обвинял и не обвиняю.

– Ну-ну, – с многозначительным видом закивал Стас. – Ты не обвинял, ты просто убил ее.

Макс взглянул на него так, как опытный тренер смотрит на молодого и зеленого, рвущегося в бой спортсмена.

– Ты соображаешь, что говоришь? Слушай дальше, как всё было. И не перебивай! Сначала Валентина вымыла руки, перетянула плечо Ленки жгутом, взяла у Жанны ампулу глюкозы, уже вскрыла ее… Но в этот момент подошел Лёвик с каким-то идиотским вопросом и отвлек ее. Он для этого и поднимался, сукин кот! В разговоре участвовала и моя жена, короче, все трое.

– Что он мог такое спросить, чтобы отвлечь сразу обеих?

– Когда будешь с ним разбираться, спроси обязательно, – ответил Макс и продолжал: – А что в этот момент делала Жанка, никто не видел. Как-то выпало из поля зрения. Ей как-то удалось забрать ампулу из рук Валентины. Сработал отвлекающий маневр Лёвика. Когда твоя жена вернулась к процедуре укола, в шприц уже был набран инсулин, две пустые ампулы из-под глюкозы лежали на вафельном полотенце. У Валентины не возникло никакого сомнения, что в шприце то, что надо. Инсулин и глюкоза на вид практически неразличимы.

– У них был наготове шприц с инсулином! – догадался Стас, доставая из кармана пакетик, обнаруженный в сумочке убитой жены фотографа. – И возможно, две вскрытые ампулы. Вот что я нашел у нее.

Макс какое-то время рассматривал содержимое пакетика:

– Отлично, и доказательств никаких не нужно. А я не нашел, хотя искал то же самое. Выходит, ты меня опередил.

– Это ты свет на даче вырубил?

– А то кто же?! – Макс всплеснул руками. – Прекрасный отвлекающий маневр, а тут ты вмешался со своими разыскными мероприятиями. И чуть всё не испортил.

– Как тебе удалось незаметно прошмыгнуть мимо Лёвика и Антона?

– Зачем мне мимо них, когда есть веревка?! Вы рыжуху эту из петли вынули, она валялась без дела, хотя, по идее, представляет собой ценную улику.

Стас начал массировать себе виски, чтобы как-то ускорить процесс усвоения новой информации. Но это почти не помогало.

– Когда я стоял на балконе, никакой веревки не было. И тебя я не видел!

– Зато я тебя прекрасно видел. И, как только ты ушел, я закрепил веревку и спустился по ней. А зашел я уже через дверь. Свет выключен, сигнализация тоже, чего бояться?

– Тебя Мила приняла за призрак.

– Знаю, я действительно прошелестел мимо нее как нечто потустороннее.

– Я был уверен, что ты пьяный валяешься…

– Спасибо за комплимент. Итак, я продолжаю, в тот миг Валентина не почувствовала никакого подвоха, всё прошло без сучка без задоринки. Идеальное преступление. Розыгрыш. Чужими руками убили Ленку.

– Но кому она помешала? – вспылил Стас. – Каков мотив?

– Думаю, мотив мы скоро узнаем, а пока слушай дальше. Я тогда был в прострации, поэтому подробности происходившего плохо помню. Тупо сидел на ступеньках, не желая никого видеть и слышать. Слезы застилали глаза.

Сыщик нахмурился, спросил подозрительно:

– Откуда тогда ты знаешь, как Валентина делала укол? Если мы с тобой, как ты говоришь, в это время на крыльце об Андропове говорили?

– Мне Ленка рассказывала. Хотя и была не в себе, ей было очень хреново. И Валентина потом подтвердила ее слова, уже после ее смерти. Кстати, ее удар по щеке этой рыжей толстухе я слышал хорошо. И ее фразу при этом: «Сука, это ты убила ее!» Жанка, помню, бежала через две ступеньки наверх, схватившись за щеку, рыдая навзрыд. У твоей жены сильная рука. Она молодец.

– Согласен, – кивнул Стас. – Если уж разозлится, лучше не попадаться под руку. Мало не покажется. Хотя сейчас это, увы, в прошлом.

Словно не расслышав грусти в последней фразе бывшего одноклассника, Макс продолжал:

– После этого у меня никаких сомнений не осталось в том, что Лёвик и Жанка заодно. На пару замыслили убийство и осуществили его. Но Валентина, видимо, не собиралась молчать, сказала, что пойдет куда надо. И всем всё расскажет. Храбрая женщина.

– И поплатилась за это! – обреченно произнес Стас.

– Вот именно.

– Где ты так искусно научился пьяного изображать?

– Не беги впереди паровоза! – урезонил Стаса журналист. – Видимо, Жанка пожаловалась Лёвику, что Валентина ей врезала. Тот вне себя от злости побежал на кухню. Даже фотоаппарат свой забыл на журнальном столике.

– Он побежал за ножом! Погоди, – прошипел Стас, сжав кулаки, – ты все это видел и не остановил его?! Ты догадывался, зачем он взял нож…

– Я не видел никакого ножа! Не забывай, что я в эти минуты был в прострации, как сомнамбула. Всё видел, но не придавал ничему значения. Для меня жизнь как бы кончилась, всё было по барабану.

Стас вспомнил себя в подобные минуты. Ему тоже было наплевать, кого убьют следующим. Главным было то, что он не сумел уберечь, защитить от рук убийцы единственного близкого человека. Все остальное отошло на второй план. Какое он право имел сейчас что-то требовать от Макса?

– Извини, здесь мы друзья по несчастью.

– Вот именно, – щелкнул пальцами журналист. – Ты говоришь про самосуд. Попробуй сам удержаться от мести. Лёвик твою Валентину… кухонным ножом. Похоже, и тебя задумал убрать с дороги. Сейчас ты точно знаешь это. Попробуй удержаться и не убить. Я не удержался и не жалею… А ты все-таки попробуй! Может, получится?

Что на негативах?

Стасу вдруг захотелось выпить водки. Полстакана как минимум.

– Погоди, что-то я не возьму в толк, если ты был в прострации, как говоришь, и тебе всё по барабану, то когда в твоей голове созрел план притвориться пьяным? И тем самым выяснить, что произошло…

– Когда ждал Лёвика на кухне… в засаде… с его же фотоаппаратом. Они с Антоном унесли тело Ленки, я еще им тогда подыграл, даже на четвереньках пополз за ними. А что? Для убедительности очень даже.

– Помню, видел, – отреагировал сыщик. – Неплохо получилось. Если кто-то и сомневался до этого, то, как увидел тебя в обезьяньей позе…

Макс махнул рукой, словно обрывая аплодисменты в зале:

– Я сейчас не об этом. Так вот, я ждал Лёвика, думал, он вернет нож на место, а его вернул ты. Пришлось щелкнуть тебя. Уж извини.

– Погоди, там вроде негде спрятаться.

– У них там что-то типа продуктового лифта… нефункционирующего. Я поместился, худой и костлявый. Дверцы закрываются. Я его давно заприметил, когда мы только приехали. Просто знаю, что в подобных проектах дач он предусмотрен.

Стасу захотелось рассмеяться.

– Представляю, как я выглядел. Стыдно до одури.

– Нормально ты выглядел. И стыдиться нечего. Тебе этот огрызок подбросил окровавленный нож после убийства твоей же супруги. Я бы не знаю, как поступил. Ты сориентировался быстро.

– Ладно, проехали. Времени терять не будем.

Макс неожиданно замахал рукой, словно боялся упустить только что пришедшую мысль:

– Я тогда подумал, что пьянство – это тоже своего рода маскировка. Меня как бы нет, и я как бы есть. Ты читал «Десять негритят» Агаты Кристи? Помнишь, когда судью Уоргрейва якобы убили, все про него забыли, так и про меня. А судья по-тихому прикончил доктора Армстронга и мог творить всё что заблагорассудится. Бесконтрольно!

– Да, я помню… Классный роман… А с чего ты взял, что Лёвик и меня хочет… того? Я видел, как он нажимал кнопку под подоконником. Честно говоря, не понял зачем.

– Думаешь, зря мы по канату поднимались? Сам посуди: ты единственный, кто вышел на улицу. Следовательно, должен вернуться. Я для них по-прежнему лежу в отрубе, меня как бы нет. Значит, курок взведен на тебя! Ждет, как вернешься, откроешь дверь.

– Это же сигнализация! – округлил глаза Стас.

– Ага, сигнализация… Только добавь прилагательное «убийственная». Для того, кто попробует в дом зайти, так сказать, несанкционированно. Однако мы отвлеклись. Теперь ты точно знаешь, что Лёвик – убийца, твой смертный враг.

– Похоже, ты прав, всё к этому сводится.

– Теперь главное, – невозмутимо изрек Макс. – То, чего не знаем пока ни ты, ни я. А именно – мотив убийства. Ты не забыл про найденные в бутылке негативы?

Стас ударил себя по лбу:

– Забыл! Вот балбес!

– Я позаимствовал на время у Лёвика фотоувеличитель, правда, без спроса, но, я думаю, он переживет. – С этими словами журналист направился в угол, где возвышался тот самый предмет, который привлек внимание сыщика в начале разговора. – С его помощью мы прицельно рассмотрим каждый негатив.

– Зачем каждый? – усмехнулся Стас. – У нас что, времени масса? Только те, фотографий с которых не было в черном пакете. А таких кадров, уверен, не так много.

Быстро соорудив экран из простыни, они установили увеличитель так, чтобы изображение проецировалось на него. Внимание привлекли кадры, где Валентина с коллегами была запечатлена на крыльце больницы.

На некоторых из них попала в объектив Лена Седых.

– Именно их Ленка не хотела показывать никому. В этом всё дело.

– Что в них такого? – разочарованно протянул Стас.

– Хотя бы то, что она выходит из больницы после аборта. А забеременела она от Антона. Впрочем, ты это, похоже, не знал?

Стас взъерошил волосы:

– Сейчас, когда Лены нет в живых, ты так спокойно об этом говоришь? Ты был в курсе, что она… от Антона?

– Конечно. Я эту схему вычислил давно. За то, чтобы прооперировали мою тещу без очереди, она с ним так расплатилась. Он меня отправил в область, сам с ней переспал… Ты эту историю слышал.

– Слышал, – заторможенно пробормотал Стас. – Только про беременность не знал. Значит, дело закончилось беременностью?

– Проще говоря, Ленка залетела. Второй раз меня отправили в область, когда Ленке твоя Валентина сделала аборт. И надо же так совпасть, что в День медицинского работника ее выписали. А Лёвик случайно в этот день фотографировал медиков на крыльце. Увидев Ленку, он, падла, нажал на кнопочку. Запечатлел.

– Извини, но я пока не усматриваю никакого криминала, – пожал плечами Стас, меняя кадры в увеличителе. – Если для тебя это не смертельно, то для кого еще это играет какую-то роль? Ты, насколько я помню, с Антоном давно рассчитался, он с тех пор бородатым ходит.

– Я тоже в этом не вижу криминала… Пока, – уточнил Макс, сделав ударение на слове «пока». – Но ключом ко всему является именно этот снимок. Я уверен. Ведь не случайно Ленка пнула под столом твою жену, чтобы та держала язык за зубами, когда все рассматривали похожее фото, но без Ленки. Какой-то секрет в этом есть.

– То есть она не хотела, чтобы кто-то из присутствующих узнал, что она была в момент съемки где-то поблизости?

– Именно! Но кто этот кто-то? Лёвик всех снимал, для него никаких секретов тут нет. Негативы у него, он их видел. Для Антона, как ты понимаешь, тоже тут ничего интересного. Эта рыжая… Честно скажу, не представляю, с какого она боку. На этом мои познания заканчиваются.

– Эта информация имеет значение для Милы, – осторожно предположил Стас. – Но только косвенное. Для нее важно, что Антон с Леной переспали, а закончилось дело беременностью или нет – для нее это ерунда.

– Ты прав. Вопрос остается открытым.

Стас какое-то время молчал, почесывая подбородок, на котором начала пробиваться щетина. Потом выдал:

– Есть еще один нюанс… Возможно, он будет даже сюрпризом. Хотя лично я в это не верю.

– Сказав «а», надо говорить и «б», – заключил журналист, хрустнув суставами рук. – Говори, я вытерплю.

– Я и не собираюсь отмалчиваться. Мне Антон под нажимом признался, что Лена сама предложила ему в качестве компенсации за то, что он для нее сделал, переспать с ним.

Стас видел в свете увеличителя, как у Макса взбухли желваки от услышанного. «Похоже, это для тебя новость, дружище. И не из приятных».

– Я тебе должен кое в чем признаться, – кашлянув, глухо произнес журналист, глядя перед собой. – Возможно, так оно и было, как он рассказывает. Дело в том, что… я… как мужчина… У меня с Ленкой не всегда получалось. Ты догадываешься, о чем я.

– А из-за чего такая оказия? – удивился Стас, придав голосу максимум тепла и доверительности. – Болезнь какая-нибудь? Или травма?

– Если бы! – усмехнулся Макс, рубанув ребром ладони по подушке. – Болезнь эта зовется службой на атомной подводной лодке. Два года в начале семидесятых. У нас были ситуации, о которых нам нельзя говорить. Я потом списывался с друзьями-подводниками… У всех такие же проблемы. Мы облучения хапнули!

– Что за ситуации, если не секрет? – поинтересовался потрясенный Стас.

– Очень щекотливые. Например, когда возвращались из похода в январе 1971-го. Случилось задымление в одном из отсеков – задымил трансформатор. Вахтенный неправильно сообщил на пост. Обрубили всё, что можно было и что нельзя. Остался рабочим только атомный реактор и главный энергетический двигатель. Управление полностью отказало, лодка пошла вниз. Там уже было всё можно… Мы простились с жизнью… Уже никаких запретов… Никогда эти минуты не забуду. Казалось, вот она, смертушка…

– Представляю…

– Ни хрена ты не представляешь! – оборвал сыщика Макс. – Что такое сдохнуть на глубине, в этом… саркофаге. Эх, выпить бы сейчас!

– Дальше-то что было?

Макс встрепенулся, от воспоминаний того глубинного ужаса и сказал:

– А что… На глубине под четыреста метров капитан первого ранга… Умпелев, как сейчас помню, такой был… Я бы ему памятник поставил. Додумался продуть все цистерны главного балласта. И мы постепенно всплыли, представляешь? А до этого уже с жизнью простились. Думаю, после этого у нас…

– Погоди, так лучевая болезнь лечится, насколько я в курсе.

– Это не лучевая болезнь, – покачал головой одноклассник. – Это по-другому называется.

Потрясенный услышанным, сыщик не сразу нашелся что сказать. В голове мельтешили какие-то слова утешения, но он понимал, что Макс в них не нуждается.

Журналист тем временем вполголоса продолжал:

– В общем, Ленке не хватало… мужской силы, что ли. Она, конечно, не подавала вида, берегла, так сказать, мое самолюбие, но я-то чувствовал. Она такая красавица, ей хотелось такого… Поэтому я закрывал глаза…

– Закрывал глаза на что? – не удержался сыщик, не очень веря своим ушам. – Продолжи мысль.

– Ну, если она вдруг поздно приходила с работы. Хотя я точно знал, что занятия в школе давно закончились и никаких педсоветов не планировалось. Знал и молчал. Такая вот некрасивая правда.

– Что? Лена задерживалась на работе? Как вы могли так жить? – поразился Стас, складывая негативы в карман. – Это невозможно, это двойная жизнь! Как могли смотреть друг другу в глаза?

– Как-то жили, – обреченно вздохнул Макс. – В жизни вообще есть много такого, чего мы себе до поры даже представить не можем.

– Погоди, а ты пробовал лечиться? Ну, там, я не знаю…

Овечка, подвернувшая копытце

Макс взглянул на бывшего одноклассника так, что у того заготовленные слова застряли в горле:

– Давай не будем развивать эту тему. Ни к чему хорошему это не приведет. Я чувствовал все ее измены по ее… поведению. Как бы это дико ни звучало, но иногда… даже радовался, что она получила то, что заслуживает. Пусть и на стороне. Она всегда возвращалась ко мне, потому что… мы любили друг друга, несмотря ни на что. Как бы странно это ни звучало. Можешь мне не верить.

– Почему, я верю, – выдохнул Стас чересчур поспешно.

– А то, что случилось у нее с бородатым, я чувствовал с самого начала и до конца. Я даже почувствовал, что она беременна. Она стала другой, более молчаливой, задумчивой какой-то. Про тошноту и пигментные пятна я промолчу.

– У меня к тебе еще один вопрос. Думаю, надо выяснить всё до конца. Я слышал, Жанна к тебе неровно дышала. Вроде как ты ей нравился.

– Я это знаю. Она не раз намекала мне, что не против. Но мне это было совершенно не нужно. Сдалась мне эта рыжая толстуха… Квашня квашней.

– Ну, не совсем толстуха, не совсем квашня, скорее – пышечка.

– Правильно, – закивал Макс. – Она ведь не убивала у тебя жену. Хотя косвенно, может быть, и… поспособствовала.

– Вот именно!

– Если ты хочешь сказать, – продолжил прерванную мысль Макс, – что это может быть мотивом, то ошибаешься. Я Жанке сразу дал понять, что ничего у нас с ней никогда не будет. Даже если ей удастся нас с Ленкой развести. В таких вопросах я предпочитаю конкретику.

Стас выключил увеличитель, поставил его на то место, где он и стоял, хотел накрыть простыней, но Макс жестом остановил его:

– Скрывать его не имеет уже смысла. Сейчас ты знаешь то же, что и я. Скажи, мы приблизились к разгадке?

– Как ни странно, нет, – усмехнулся, сыщик. – Мотив по-прежнему остается за семью печатями. Второе и третье убийства – скорее следствие первого. Не было бы первого, не было бы их. Вопрос вопросов – что послужило причиной первого?

– Возможно, ответ на него, как бы это дико ни звучало, знала Ленка. Не зря же она под столом твою Валентину ногой…

– А вот это мы сейчас выясним.

Стас решительно поднялся и направился к выходу.

– Погоди, не спеши, – спохватился журналист. – Не забывай, что для всех я еще пьяный в дупель, и тебе вряд ли чем-то смогу помочь. Ты будешь действовать один.

– Твоя помощь и не потребуется. Я всё, что нужно, сделаю сам.

– Погоди, извини за любопытство. – Макс буквально приклеился к карману брюк сыщика. – Что у тебя в левом кармане. Не пистолет, случайно?

Стас рефлекторно сунул руку в карман и, достав оттуда японский диктофон, протянул Максу.

– Мне Мила вручила, говорит, пригодится в следствии. А я даже не знаю, как им пользоваться.

Принимая диктофон, Макс округлил глаза.

– Ты что, это голубая мечта любого журналиста! – полушепотом заявил он. – Супервещь! Незаменима в любом интервью! У меня такого нет, хотя мечтаю.

– А мне-то как она может помочь?

– Еще как может, ты что! – Макс почти силком усадил сыщика обратно на кровать. – Например, разговариваешь ты с преступником. А диктофон спрятан под рубахой. Он не знает, что ты записываешь его речь, а ты фиксируешь всё в высоком качестве!

– Объясни тогда, как с ним обращаться.

Журналист открыл отсек, откуда выкатились две батарейки.

– Отлично, все укомплектовано. Тут, по идее, ничего сложного нет, – сообщил он, нажимая на кнопки. – Как в магнитофоне. Вот «запись», вот «стоп», вот «воспроизведение», вот перемотка туда-сюда. По стрелке. Вот громкость.

– Погоди, дай закрепить материал. – Стас повторил те же самые манипуляции, что и Макс. – У меня дома есть кассетный магнитофон, в принципе похоже.

– Тогда ты справишься без проблем. Но надо придумать, как тебе его на грудь повесить, чтобы было незаметно.

– Зачем на грудь? – удивился сыщик. – Как пионерский галстук?

– Очень смешно, – с укоризной покачал головой журналист. – Под рубаху, я имею в виду. Чтобы Лёвик не заметил. Только включить не забудь.

Макс окинул комнату взглядом, ища, на что бы повесить диктофон, потом вышел на балкон, отвязал веревку, по которой недавно они оба поднимались, и с помощью ножниц начал отделять тонкие волокна.

Какое-то время Стас молча наблюдал за действиями бывшего одноклассника, потом поинтересовался:

– Ты хочешь, чтоб петля, которая была на шее Жанны, теперь красовалась у меня под рубахой?

– Что тебя смущает? – невозмутимо спросил журналист, перекручивая нити. – Здесь килограммовая плотность не нужна, диктофон весит всего ничего.

– Я о другом, – заметил сыщик. – Это все равно что укрываться одеялом, которым был накрыт покойник.

– Вон ты о чем, – прыснул от смеха Макс. – Не знал, что такой суеверный. Хочешь, я промою нитки? Или послюнявлю, если тебе легче станет от этого. Готов на все!

– Ладно, не юродствуй.

– Теперь давай начнем официальную запись. Заодно и проверим, работает ли. – Макс нажал на красную клавишу. И произнес хорошо поставленным голосом: – Сегодня первое января тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года. Шесть часов двадцать минут утра. Мы расследуем череду загадочных убийств, совершенных в новогоднюю ночь на обкомовской даче Снегиревых…

Медленно спускаясь по ступенькам, Стас оглядел сверху гостиную. Лёвик по-прежнему дремал, уронив голову на руки. Супруги Снегиревы о чем-то шумно разговаривали на кухне.

Разбуженный появлением сыщика, фотограф сладко зевнул, потер глаза:

– А, наш Эркюль Пуаро пожаловал! Приятно!

– Да, пожаловал, – констатировал Стас, как бы подчеркивая, что никакие актерские ухищрения фотографу не помогут. – А ты думал, я уже на том свете? Только не надо прикидываться овечкой, которая подвернула копытце.

– Начало мне нравится. – Лёвик неспешно принялся протирать очки одним из множества своих платочков. – Интересно, как дальше будет разворачиваться сюжет. Овечкой меня еще в этой жизни никто не называл.

– Для начала мне бы хотелось получить объяснение по этому вопросу. – Стас вынул из кармана и положил перед фотографом найденный в сумочке Жанны пакетик с пустыми стекляшками. Записки Валентины в пакетике, естественно, не было. – Что это, как ты думаешь?

Лёвик не спеша водрузил на нос очки, взял пакетик и принялся его рассматривать, не доставая содержимого.

– Глюкоза с инсулином. По-моему, в медицине данное сочетание именуется поляризующей смесью. Если капается из одной бутылки. Насколько я понимаю, ты нашел это в сумочке моей мертвой супруги. Какое ты имел право лазить в ней?

Уловив, как у фотографа дернулась щека, Стас понял, что должен сыграть на опережение. Перед ним сидел матерый противник, информацию из которого можно лишь выдавливать силой.

Схватив Лёвика за воротник, он едва не вытащил его из-за стола:

– Такое право, что вы с женой – убийцы! Вы на пару убили Лену, а потом и Валентину! Правда, жену мою ты зарезал лично. Зачем вы это сделали?

– Это должен установить суд, – пролепетал ошеломленный фотограф. – Как минимум. И ты никакого права…

Стас опрокинул противника на стол и от души врезал по ушам. В том числе – и по изуродованному уху. От резкой боли Лёвик вскрикнул. Сыщик невозмутимо продолжал:

– Ты что, не слышал, что говорил бородатый? Здесь и суд, и прокурор, и адвокат – я. Поэтому всё решаю я. Отвечай, гнида!

Хозяева смотрели на разборку с разных сторон: Мила со стороны кухни, прижав руки к груди и округлив глаза, Антон – из прихожей, застегивая овчинный тулуп.

Увидев хозяина дачи, Лёвик заверещал:

– Антон, ты так спокойно смотришь, как этот супостат издевается над твоими гостями, и уходишь? Тебе не стыдно? Сделай хоть что-нибудь!

Замедленное кино

Снегирев, видимо, припомнил, как с ним поступил сыщик в минуту гнева, и развел руками. Распахнув тулуп до размеров небольшого шатра, он пробубнил извиняющимся тоном:

– Я слегка опьянел, кажется, поэтому д-должен по морозцу прогуляться. Это немного, бук-квально минут десять. Уж извиняйте.

– За десять минут этот прокурор хренов меня придушить может, – взмолился фотограф, пытаясь выскользнуть из цепких рук Стаса. – У меня жену убили, да еще и меня… Этот… Антон, выручай! Мы к тебе зачем приехали? Чтобы нас убивали?

Хозяин потоптался у порога, собираясь уже выходить, потом всё же взглянул на фотографа и невозмутимо, словно судья в конце заседания, вынес приговор:

– Лёвик, тот факт, что мы с т-тобой иногда играем в шахматы, еще не дает тебе права просить помощи по любому случаю. Т-тебе, кажется, был задан вопрос, так отвечай! Стас, похоже, распутал это дело. Судя по его настойчивости. Т-тут я ему мешать не намерен. Я заинтересован, чтобы дело побыстрее раскрылось.

Услышав это, Лёвик неожиданно размяк и даже повис на руках сыщика, выдохнув со злостью при этом:

– Ну и хрен с тобой. Сам виноват! Получай, ублюдок! Так тебе и надо! Скатертью дорога!

Услышав это, Стас мысленно поблагодарил Милу и Макса, что экипировали его должным образом на святое дело, снабдив записывающей аппаратурой.

Дальше всё развивалось, словно в замедленном кино.

Антон взялся за ручку двери и уже собрался открыть ее. В этот момент неожиданно открылась дверь комнаты Макса, из-за которой появился взлохмаченный журналист с совершенно дикими глазами. Как и пару часов назад, его видел только Стас. Впрочем, и хозяин дачи тоже, но ему это уже не помогло.

В немом порыве журналист вытянул руку в сторону Антона, едва не кувыркнувшись через перила вниз. Хозяин дачи радостно помахал в ответ рукой и раскрыл дверь настежь. Через секунду раздались странные щелчки, словно кто-то перезаряжал винтовку. Стас едва успел повернуть голову в ту сторону, откуда они слышались, и увидел, как столешница барной стойки сама собой приподнялась, и оттуда вылетела стрела, угодившая аккурат в шею улыбающемуся Антону. Пронзенный ею хозяин дачи так и застыл в проеме дверей. Из его шеи хлынул фонтан крови.

Вскоре раздался вопль Милы, она кинулась к мужу, который еще успел сделать несколько шагов, после чего упал ничком на пол. Под ним стала быстро растекаться черная лужа крови.

«Сонную артерию, похоже, продырявила, – промелькнуло в голове сыщика. – А ведь могло и тебе прилететь, если бы не Макс! Выходит, обязан ты ему жизнью! Эта сволочь тебя хотела убить!»

Лёвику удалось вырваться из рук Стаса, потрясенного увиденным, он метнулся в прихожую, где оттолкнул плачущую навзрыд Милу, перепрыгнул через агонизирующего хозяина дачи и, схватив свою куртку с вешалки, исчез в проеме дверей.

Стас быстро пришел в себя и кинулся в погоню, стараясь не выронить диктофон. Надевая на бегу пальто, он не упускал из виду неуклюжую фигуру фотографа впереди. Расстояние между ними быстро сокращалось.

В голове сыщика стучало: «Стрела предназначалась мне! Ты меня хотел убить!»

Настигая жертву, подумал, что переполнявшая его ярость может сыграть злую шутку: один хороший удар, и нет Лёвика. Одной жертвой больше, одной меньше. Отдельно взятая жизнь в эту новогоднюю ночь совсем обесценилась. Фотограф заслуживал расправы, но сначала требовалось много чего выяснить, качественно записав это на пленку. Поэтому безоглядная злость – не самый лучший союзник в таких случаях.

Когда до убегавшего осталось всего ничего, неуклюжий Лёвик умудрился поскользнуться. Растянувшись во весь рост, он хотел перевернуться, но Стас рухнул на него и по всем законам боевого самбо без труда заломил за спину его правую руку. От боли Лёвик взвыл, казалось, на весь лес.

– Ты меня хотел убить, тварина! Я знаю! Ты зарезал мою жену, – хрипел озверевший Стас, то и дело тыкая поверженного противника лицом в снег. – Ты на что рассчитывал, дурик? От меня убежать? Сейчас ты мне скажешь всё как миленький. Я тебя расколю! За что вы убили Ленку Седых? Чем она вам помешала?

– С чего ты взял, что я тебе что-то скажу? Перебьешься на изжоге, – ревел, отплевываясь от снега, Лёвик. – Кто ты такой, чтоб допрашивать меня? Ты никто, и звать тебя никак… Ты средний троечник, сила есть, ума не надо… одноклеточная амеба, моль бледная, водоросль… И размножаешься ты бесполым путем.

– А если так? – С этими словами Стас уперся коленом в позвоночник противника. Раздался хруст, совпавший с воплем Лёвика.

– А-а-а! – сдавленно заголосил фотограф.

– Повторить вопрос? – усиливая натиск, рявкнул Стас ему в ухо.

– Не надо. – Поворачивая голову то вправо, то влево, фотограф не мог найти удобного положения. – Я скажу… Только…

– Так говори, тварь! – рявкнул Стас, ударив ладонью Лёвика по затылку.

– Мы с Ленкой… Седых… были любовниками.

– Что?!! – Стасу показалось, что он ослышался. Мало ли какая слуховая галлюцинация может случиться в таком состоянии в зимнем ночном лесу! – Врешь! Скажи, что врешь! Ну!!!

– Любовниками! Да, да… Мы с Ленкой! Что, не можешь переварить? Тебе этого никогда не понять! А я не скрываю этого! Даже горжусь!

Стас почувствовал, как внутри него всё переворачивается с ног на голову. Одолевали вопросы, один другого круче. На них надо было отвечать.

Первое желание было выключить диктофон и выбросить его в снег. Чтоб никто не нашел. Чтоб никто эту… «правду» не узнал. Особенно Макс.

Лишь барахтавшийся под ним противник не давал так поступить.

С одной стороны, хотелось заткнуть глотку этого чистоплюя навсегда, с другой… больше никто не прояснит ситуацию, почти все участники «пьесы» были мертвы.

Спрятав выбившийся диктофон под рубаху, Стас перевернул фотографа на спину и занес руку для удара.

– Повтори, глядя в глаза!

Только теперь Стас увидел, что на жертве нет очков. Возможно, Лёвик их потерял во время погони, а может, предусмотрительно снял заранее. «Значит, – промелькнуло в голове, – он плохо видит».

– Мы с Ленкой… были любовниками… уже много лет, – кашляя и с трудом переводя дыхание, произнес лежавший на снегу Лёвик. – Никто об этом не знал. Никто! Даже Жанка… до последнего времени. Слышал? А теперь прожевывай и глотай!

Рука, занесенная для удара, так и осталась висеть в воздухе.

– Продолжай!

– Может, пойдем в дом, – предложил немного успокоившийся фотограф. – Там надо, наверное, труп Антоши в сарай унести. Мужская сила требуется.

Лестрейд – и тот бы догадался!

Нехотя Стас слез с фотографа, резко поднял побежденного противника, развернул и, от души дав пинка под зад, прорычал:

– Марш вперед, паскуда! Только не молча, продолжай давать показания. Так за что убил… свою любовницу, как ты говоришь?

– За измену, естественно, – сообщил Лёвик таким тоном, каким доктора рассказывают о том, что курить вредно. – Помнишь, как поет Градский… «Мы друзей за ошибки прощали, лишь измены простить не могли». Вот я и не смог, и не жалею нисколько.

– За какую еще измену?

– Со Снегиревым, ты что, не знаешь? Он ее маму в Горький определил на операцию, а она с ним в качестве благодарности переспала. Все просто, как дважды два. Даже ты сможешь понять.

– Это было пять лет назад! Где ж ты был всё это время?

– Это началось пять лет назад! – уточнил фотограф, подняв кверху указательный палец. – Так и запиши в своем дерьмовом японском протоколе, что у тебя под рубахой болтается.

Услышав про рубаху, Стас на короткое время потерял дар речи:

– Откуда знаешь про диктофон?

– Говорю же, одноклеточный… Ты бы еще плотнее меня к себе прижимал там, на даче. – Лёвик вдруг изловчился, схватил диктофон сквозь рубаху сыщика и, оторвав пару пуговиц, прокричал: – Так и запишите, я очень люблю советскую власть! Я законопослушный гражданин! А надо мною издеваются!

Удар Стаса заставил фотографа воткнуться головой в ближайший сугроб, вынырнув из которого, он долго отплевывался кровью.

– Продолжай! – рявкнул Стас, поправляя на груди диктофон.

– Я тогда думал, что беременность от мужа, – начал привычно шепелявить задержанный. – А правду узнал совсем недавно. Это ничего не меняет, не так ли?

Стас брел сзади и не знал, верить услышанному или нет. Девяносто девять процентов его мозга в эту минуту не сомневалось в том, что фотограф врет и его требуется прикончить незамедлительно. И лишь один процент настаивал на том, чтобы Лёвику дали возможность высказаться, тем более что диктофон продолжал записывать и требовалось держать себя в рамках приличия.

– Как ты узнал об этой измене?

Чувствуя, что инициатива постепенно переходит к нему, фотограф не спешил с ответом. Он принялся рассуждать, как обычно делал в школе на уроках истории или обществоведения. Как всегда, сочно причмокивая.

– Подозрения были всякие. Например, такой простой вопрос: если беременность Ленки от мужа, почему он ее не встречал из больницы? На фото его нет. Потом случайно узнаю, что он вообще на это время куда-то в область укатил. Я тоже в газете «Молодая гвардия» работаю, там и узнал, что Макса дважды отправляли в область. В марте и в июне семьдесят восьмого. Я прикинул – с марта по июнь как раз двенадцать недель. Это срок беременности для аборта! Если оба раза мужа дома нет… Значит…

– Только на этом предположении ты основывался, заподозрив в измене Лену? Не дурак ли?

– Уточню, что дурак сейчас идет сзади и не хочет ничего слушать, перебивает своими дебильными вопросами. Так мне продолжать или нет?

– Продолжай, – скрепя сердце, процедил Стас сквозь зубы. – Как часто вы встречались с ней?

– Главное во всем этом – что Ленка мне ни слова не проронила, представляешь?!. Это меня задело больше всего. Это, так сказать, квинтэссенция всего, что здесь произошло, – решил сперва выговориться по полной Лёвик. – А встречались мы редко. Мы же оба несвободны. И всё было нормально, я чувствовал. От меня секретов никаких – она знает всё про Жанку. И от нее всё прозрачно – я знаю всё про импотента Макса…

– Это Лена сказала, что у него… проблемы с потенцией?

– Ну, не напрямую… Слушай, я же не дурак, вижу, как она реагирует… Кое-что в этом понимаю. Не слепой! А тут вдруг… что-то не то! Всё у нее причины какие-то, чтоб не встречаться. То голова болит, то внеклассные чтения. Ну, я и задумался. Крепко задумался.

Стас вспомнил слова журналиста о том, как Лена задерживалась якобы на работе, хотя ни внеклассных занятий, ни педсоветов точно не было, и подумал о том, что ересь, которую он сейчас вынужден был слушать, более того – записывать, имеет все шансы оказаться правдой.

– Ты хочешь сказать, – с замиранием сердца переспросил Стас, – что Лена с вами двумя – с тобой и с Антоном изменяла Максу?

– Да, это я и хочу сказать. Так в своем японском «записывателе», что бесполезно болтается у тебя на груди, и зафиксируй. Но об этом я узнал совсем недавно. Непростительно поздно – так надо сказать. Чувствовал, что-то не то, но доказательств не было. Чтобы их получить, я решил к Антоше на дачу залезть. Надоело жить в неведении.

– Когда решил?

– Месяц назад примерно.

– Тогда ухо и продырявил! – догадался сыщик.

– Угу… Кто ж знал, что он, сволочь, арбалет установит… Это запрещено законом, между прочим! Я чудом жив остался, только ухо серьезно травмировал. Чуть в штаны не наложил, ей-богу!

– Так вот откуда кровь на косяке, про которую мне недавно Мила рассказывала! Наверное, в штаны-то наложил, просто признаваться не хочешь, – усмехнулся Стас. – Арбалет не степлер, покруче будет.

Не оценив прозвучавшую фразу по достоинству, Лёвик продолжал.

– Ну, я ухо зажал, снегом кровь остановил, ретировался, так ничего и не узнав. Залечив ухо, снова наведался… спустя несколько дней. Тогда уже грамотно увернулся от летевшей стрелы. Отыскал, где спрятан арбалет, узнал, как взводится, где включается. Пришлось серое вещество подключить, почитать литературу.

– Ты прямо как Эркюль Пуаро, – заметил Стас, двигаясь чуть сзади. – Про серое вещество…

– У меня, в отличие от тебя, его клеточки работают. Это у тебя они в простое.

Стас замахнулся, чтоб врезать фотографу по затылку, но удержался, вместо этого спросил удивленно:

– Это ты на чужой даче так хозяйничал? И хочешь, чтоб я тебе поверил?

– Мне плевать, поверишь ты мне или нет. Заруби себе на носу! О том, что мне удалось провернуть в эту ночь, я не жалею. У тебя такое не получилось бы при любом раскладе, кишка тонка!

Белые начинают и выигрывают

Стас с размаха дал Лёвику такого пинка, что тот аж подпрыгнул.

– Это чтоб ты не зазнавался.

– Тогда ты больше ни слова не услышишь.

– А спорим, услышу, – с этими словами сыщик толкнул фотографа в снег. – Так мы будем продолжать?

– Хорошо, хорошо, – отплевываясь и отряхиваясь, фотограф сделал примирительный жест. – На чем я остановился?

– На том, что ты узнал всё про арбалет.

– Так вот, только-только успел спрятаться, как за окном машина загудела. Приехал Антон и тут же звонит при мне Ленке, представляешь! И про тот самый аборт тоже вспомнил. Интересуется, когда Макс уйдет на работу… Чтобы, значит… наведаться. В общем, воркуют, птенчики. До самого последнего дня у них это продолжалось. А муж ни сном ни духом. Лопух! Да и я… в принципе не лучше. Самое противное, и я это понял однозначно, что Ленке это нравилось. Она нас… культивировала.

– А тебе-то какое дело? Ты любовник, дело десятое…

– Да? Это волосатый Максимка пусть терпит подобное отношение и прощает ей. Я нормальный мужик, себе цену знаю, измен не потерплю!

– В общем, придумали вы схему убийства Лены, а если бы у нее голова не заболела, если бы Валентина не согласилась укол делать?

Лёвик погрозил сыщику пальцем:

– Я смотрю, ты кое-что узнал… Хлороформом вырубили бы и сделали бы укол инсулина. Без Валентины. Просто руками Валентины лучше, так как мы вроде бы ни при чем. Мы задействовали ее по полной, но могли бы и без нее обойтись.

В этот момент Стас испытал такой прилив ярости, что прокусил себе губу до крови, чтобы не кинуться на фотографа. Вместо этого нащупал под рубахой диктофон и спросил:

– А Валентину за что ты ножом пырнул?

– Тут причин несколько. – Лёвик начал методично загибать пальцы. – Во-первых, она сболтнула моей Жанке про то, что у нас с Ленкой. Кто ее просил? Уже за это ее следовало… Сам понимаешь.

– Откуда Валюхе было знать такие подробности?! – неподдельно удивился Стас. – Ты что городишь?

– Ясно, откуда! Леночка на приеме проболталась, – изложил фотограф, как само собой разумеющееся. – Еще бы! Спать с тремя мужиками одновременно в наше время – высший пилотаж, не каждому дано! Надо было язык за зубами держать, но бабы есть бабы, ты же понимаешь! Их так и распирает от желания с кем-нибудь поделиться! Жанка тоже на прием к Валентине твоей ходила, оттуда новость и принесла. Сам знаешь, они клянутся, что никогда и никому, ни при каких обстоятельствах… Но это же… ее величество сплетня! Как ее за зубами-то удержать? Во-вторых, она уже здесь собралась всё всем рассказать, после того как Ленку приговорила… Своими же руками. Пришлось успокоить.

Стас понял, что надо срочно перевести разговор на что-то другое, иначе он просто задушит фотографа:

– Кто тебя так с ножом научил обращаться?

– Братан-афганец, я фотку показывал. Он еще до Афгана тренировал меня. Обучал разным боевым премудростям. Твоя жена могла проболтаться, пришлось… успокоить. Представляешь, что бы тут началось? Тихий ужас, апокалипсис! Этого я допустить не мог. Пришлось заставить замолчать, у меня выхода другого не было. К тому же Жанке Валентина такую оплеуху залепила, что у той круги перед глазами поплыли, чуть сознание не потеряла.

– Нож зачем мне под подушку засунул? – чувствуя, что злость на фотографа выплескивается через край, процедил сыщик сквозь зубы.

– Чтобы дать понять, ты у меня вот где. – Лёвик продемонстрировал Стасу костлявый сжатый кулак. – Что я всё про тебя знаю… И контролирую! Чтобы не рыпался, короче. И фотку, где ты нож кладешь на подставку, с этой же целью тебе подбросил. Правда, не знаю, кто ее сделал. Но это неважно. Короче, ты под колпаком, Стасик!

– Еще что ты знаешь? – поинтересовался сыщик, замедлив ходьбу.

– Я знаю гораздо больше, чем ты. – Лёвик, осмелев, повернулся к нему лицом и начал пятиться. – Ты ведь думаешь, будто это Ленка пнула твою жену под столом, когда та заговорила о Дне медицинского работника. Дескать, это секрет и всё такое… Но это же убогость мысли! Инспектор Лестрейд и тот бы догадался.

– В чем убогость мысли? – спросил сыщик, сдерживаясь из последних сил. Лишь наличие диктофона под рубахой заставляло слушать рассказ до конца.

– Чего Ленке бояться? Муж-импотент давно знал об этом, сломал челюсть Антоше и на этом успокоился. Остальные вообще не при делах. Ну, мелькнула на фото на крыльце больнички… И что? Подумаешь, какая мелочь.

– Кто тогда пнул Валентину?

– Жанка, естественно, представь себе! Где твоя дедукция, сыщик? Хотя Валентина подумала на Ленку и потом ей выговаривала на балконе, я слышал. Но пнула точно моя жена! Согласись, неплохо продуманный трюк.

– А ей-то зачем пинать? – опешил Стас, на мгновение забыв, что вообще-то перед ним – убийца, за которым нужен глаз да глаз.

– Чтобы таких, как ты, дилетантов, направлять по ложному следу. Ведь ты купился!!! Мы с Жанкой разработали четкий план, – методично объяснял Лёвик, не спеша пятясь в сторону дачи. – Надо было намекнуть на тот самый аборт, который, опять же, сделала Ленке Валентина. И она, как гинеколог и подруга, знала, что та беременность Ленки не от мужа. Хотя и не от меня… к сожалению.

Стас подумал, что наступило время для ключевого вопроса, который не давал ему покоя:

– О чем ты спросил Валентину, когда она уже вскрыла ампулу глюкозы, чтобы набирать ее в шприц?

– Не спросил, а проинформировал! – поправил Лёвик сыщика. – Неужто не догадался? Сказал, что не Ленка ее пнула под столом, дескать, зря на девушку грешила. Для Валентины это прозвучало как гром среди ясного неба, она сразу отвлеклась, лежавшая тут же Ленка со жгутом поддакнула, дескать, так оно и есть, зря она ей на балконе выговаривала. Их внимание было целиком заострено на мне, прикинь! Жанке этого времени хватило, чтобы подменить ампулы и шприц. Это как мат в три хода, белые начинают и выигрывают.

– Еще что вы предприняли, чтобы нас, как ты говоришь, дилетантов, сбить с толку?

Намек от «Святого Луки»

– Много чего. Например, версию с негативами я тебе мастерски подбросил. Согласись. На них ведь нет ничего особенного, а ты за них ухватился как утопающий за соломинку. Правда, их Макс у меня спер, засунул в бутылку. Ты ж, как Папанин на льдину, за бутылкой в снег полез. Умора, первопроходец, блин! А там пустышка оказалась. Обмишурился чуток!

Стас поймал себя на мысли, что в этом, похоже, фотограф прав. Найденные негативы действительно ничего нового в следствие не внесли. О том, что Лена была на крыльце больнички в День медицинского работника, можно было догадаться и без них. Лёвику нельзя было отказать в оригинальности.

– А иголка шприца, поменявшая свое направление, – продолжал гнуть свою линию фотограф, – разве не сбила тебя с толка? Чем не загадка?!

– Было дело, сбила, – признался сыщик. – Это Жанна шприц перевернула?

– Она, матушка. Она и первоначально в руку мертвой Ленки его сунула. Это всё ее придумки, но башку тебе они засорили капитально, как вылитая в раковину заварка крупнолистового чая.

Сыщик решил не зацикливаться на услышанном и продолжил допрос:

– Если ты говоришь, что знал об аборте, зачем же убивать?

– Я уже говорил, что думал, будто беременность от мужа. Муж что – данность, которую не объехать, не перепрыгнуть. Хоть и импотент, но иногда, видимо, что-то получается. Подчеркиваю для галерки: так я думал, хотя предчувствия были.

– Что изменилось от того, что беременность не от Макса?

Лёвик остановился практически на пороге дачи и укоризненно покачал головой:

– Да, медицина здесь бессильна. Ты разницы действительно не видишь? Она принципиальная, огромных размеров! Фундаментальная! Помнишь наш разговор про фильм «Возвращение “Святого Луки”»? Ты его смотрел, кстати?

– Допустим, и что?

– Это был еще один намек, но, видимо, не для средних умов. Одна из фраз, брошенная главным героем в исполнении Дворжецкого, когда он спрашивал любовницу, которую играла Васильева, где та шляется на ночь глядя, звучала так: «Я тебе не муж, обманывать себя не позволю!» На мой взгляд, это одна из гениальных фраз в семейной психологии всех времен и народов. Это фраза фраз, если хочешь.

– Что в ней такого… гениального?

– Измена мужу – одно, измена любовнику – совсем другое! Огромная разница! Любовник – это не муж! Разница вселенских масштабов. Он и так терпит мужа, как чирей на заднице.

– И из-за этого ты решил убить Ленку?

– Именно! И считаю, что поступил правильно! Импотент муж – не в счет. Его как будто и нет. Он нам с Ленкой не мешал. А добровольно лечь в постель к Снегиреву я разрешения не давал. Да она, заметь, и не спрашивала. Она это скрыла от меня! Это, если хочешь, состав преступления.

– Ей надо было как-то мать спасать! – произнес Стас, стараясь не смотреть в ухмыляющуюся физиономию, так как вряд ли смог бы удержаться, чтобы не врезать, если бы посмотрел.

– Это вначале, – невозмутимо сказал фотограф. – А потом что? Потом кого надо было спасать? Могла хотя бы посоветоваться! Я вообще ничего не знал! Один раз легла с Антоном, второй… Потом, видимо, понравилось! Тварь! Сука! Меня использовали втемную! А я такого не прощаю.

В голове Стаса что-то щелкнуло, и на долю секунды разрозненные мысли выстроились в логическую цепочку. Не теряя зря времени, он выдал:

– Да, бедная Жанна… Она ведь узнала, что вы с Леной любовники, от Валентины? И вы круто повздорили.

Стас вспомнил запись в телефонной книге Снегиревых «Помирить Игнатенок». Как много порой может скрываться за короткой строчкой!

– Я дважды не повторяю! – Лёвик взглянул на звездное небо, разведя руками. – Но так как ни той ни другой уже нет в живых. Да, если бы не твоя жена… Если б не она… Такой утечки информации я предвидеть никак не мог. Мне казалось, конспирация железная.

– Складно заливаешь, – заметил Стас, думая о том, что, если сейчас Лёвику врезать как следует, он как раз брякнется головой на ступеньки и… Всё может быть. – Только поэтому я тебя и слушаю… пока.

Словно не расслышав издевку Стаса, фотограф продолжал, не видя, что на крыльцо дачи вышел Макс с незажженной сигаретой во рту:

– Жанка мне закатила скандал, мы здорово поругались. И это еще один, кстати, повод избавиться от Ленки раз и навсегда. Жанка мне условие поставила: не будет Ленки – она мне всё простит. К тому же супружнице моей нравился этот… импотент Макс.

Стас видел, как напрягся журналист, услышав эту фразу, и решил немного подыграть:

– Ты так спокойно об этом говоришь? Здесь твоя ревность дремлет, ей начхать на это? Жанне нравился Макс?

– Эх ты, а еще сыщик… Ревновать к Максу – все равно что к парализованному старику… Это старый лось с отсохшими рогами.

В этот момент журналист щелкнул зажигалкой, прикуривая. Лёвик вздрогнул, резко обернулся и, кое-как устояв на ногах, замахал руками.

– К парализованному старику, говоришь? – прошипел Макс, спускаясь по ступенькам. Лёвику пятиться было некуда – все пути для отступления блокировал Стас. Приблизившись, журналист выдохнул струю дыма фотографу в лицо. – Я тебе покажу… лося с рогами! Да еще парализованного!

– Ты что, протрезвел? В отрубе ведь был! Я сам видел! – запричитал фотограф, закашлявшись. – Ни фига себе! Когда? Ты должен еще… спать и спать! По моим подсчетам.

Договорить он не успел, его подбросило. Удар Макса пришелся ему снизу в челюсть. Стас едва смог увернуться, чтобы не мешать свободному полету и падению Лёвика.

Пытаясь унять боль в руке, Макс зачерпнул левой ладонью снег и приложил его к правой, которой только что провел удар.

– Неплохой апперкот, кстати, – отметил Стас, копируя удар в воздухе. – Теофило Стивенсон и Мохаммед Али нервно курят в сторонке.

Вспоминая «Иронию судьбы…»

Когда спустя несколько минут они с журналистом несли на носилках тело Антона в сарай, Лёвик все еще лежал на снегу, не подавая никаких признаков жизни.

– Ты его не грохнул, случайно? – поинтересовался Стас. – Он богатырским здоровьем не отличался. Я сам всю дорогу боролся с искушением его прибить. А ты раз – и врезал…

– Если и грохнул, – ответил Макс, не задумываясь, – то нисколько не расстроюсь. Уж поверь. И плевать мне на его здоровье.

– Может, его тоже отнести в сарай, – предложил Стас, – пусть там полежит, подумает о жизни? В тишине и темноте.

– Отличная мысль! Хотя… эту мразь, будь она хоть живой, хоть мертвой, я бы рядом с нашими девчонками не положил. Побрезговал.

– Пожалуй, ты прав.

На обратном пути Макс наклонился к Лёвику и пару раз хлестко ударил лежащего по щекам. Тот в ответ начал мычать что-то нечленораздельное.

– Надо же, – вполне искренне удивился Макс. – Живучим оказался подонок! Придется посадить на цепь.

– У батареи, думаю, ему самое место.

Спустя полчаса Лёвик сидел на полу в прихожей, его руки были крепко привязаны к батарее. В окровавленном рту отсутствовало несколько зубов, левая половина челюсти распухла.

Макс осматривал секретный арбалет, который хозяйка со злостью выкорчевала из потайного резервуара под барной стойкой и хотела уже разломать на куски и выбросить, да журналист не дал.

– Значит, ты всё знала и молчала? – спросил ее Стас, разливая чай по чашкам. – Скажи нам об этом раньше, возможно, Антон сейчас был бы жив. Лёвик-то, обрубок, на себе испытал ударную силу его стрел. Новый год встретил с дырявым ухом.

– Я вызвала милицию, – сообщила заплаканная хозяйка, неподвижно сидя в единственном кресле, стоявшем под пальмой, и глядя в одну точку. – Представители закона приедут с минуты на минуту. Мне плевать, кто и как выпутается из этого… дерьма. Больше я ничего не хочу слышать.

Стас обернулся и увидел, что телефон стоит на прежнем месте. Следовательно, сыщиком ему быть осталось всего ничего. Он решил использовать оставшееся время, чтобы удовлетворить свое любопытство:

– Макс, и всё же я не понимаю, как тебе удалось так имитировать опьянение, что ни у кого, даже у меня, не возникло ни малейшего сомнения в том, что ты пьян.

Журналист наконец оставил древнее оружие, подошел к Стасу, расстегнул рубаху на груди, достал диктофон и удивленно оглядел его.

– Что-то не так? – вполголоса поинтересовался сыщик.

– Всё не так, коллега, – резюмировал журналист. – В нем нет кассеты.

– В смысле! Не шути! – Стас вырвал диктофон из рук Макса, нажал на кнопку, крышка кассетника открылась. Кассеты действительно не было.

– Она точно была, куда могла деться?

– Это Лёвик, сволочь! – зарычал по-звериному сыщик. – Разыграл меня, дескать, запиши, я очень люблю советскую власть, а сам… вытащил кассету.

Макс улыбнулся:

– Ну, хитер, засранец! Ай да партизан!

– Я сейчас из него ее вытрясу! – с этими словами Стас рванулся из-за стола.

– Думаешь, она при нем? – спокойно остановил сыщика журналист. – Не смеши! Он ее выбросил по дороге. С подобной аппаратурой он, я уверен, сталкивался и знает, как с нею обращаться, не хуже меня. А вот как он ее обнаружил на тебе, это вопрос.

– Я поднял его за шкирку, он, похоже, почувствовал.

– Ты сплоховал, говоря по-простому, облажался. Сейчас нечего кулаками махать, – с этими словами Макс не спеша налил себе чаю, положил в чашку два кусочка сахара, размешал, сделал глоток.

– И что делать? – Стас в бессилии опустился на табурет.

– Самое лучшее пока – делать вид, что ничего не случилось. Он нас переиграл, и ладно. Не дадим ему упиваться своим превосходством… Итак, ты меня, кажется, спросил, как мне удалось натурально изобразить пьяного?

Стас в этот момент размышлял над тем, куда Лёвик мог выбросить кассету, и не сразу вник в прозвучавший вопрос.

– Что? Ах да, мне очень интересно.

– Знаешь, что меня больше всего потрясает в «Иронии судьбы»?

– Вопрос, конечно, интересный, – смутился сыщик, не ожидавший ничего подобного. – Думаю, сценарий, режиссерская работа, игра актеров… Мягкова, Брыльской, Яковлева, Буркова?

– Это, конечно, само собой, – закивал Макс, продолжая размешивать сахар в чашке. – Но больше всего запомнилось интервью Эльдара Рязанова, в котором он рассказывал, как они сцену в бане снимали… И вообще, другие, последние сцены… Не помню нюансов… Но мне запомнилось, что Бурков, Мягков, Ширвиндт и Белявский трезвыми играли пьяных, а пьяными им пришлось играть трезвых. При этом зритель ничего не заметил! Никакой разницы! Это меня потрясло по-настоящему. Играть трезвыми пьяных – еще куда ни шло, но пьяными трезвых…

– И ты решил попробовать? – включилась в диалог Мила, чуть оживившись. – Только в эту ночь или другие опыты были?

– Сперва я решил научиться этому! В жизни пусть редко, но случаются ситуации, когда надо резко протрезветь или, наоборот, прикинуться пьяным. Это выручает, кстати!

– Что-то я такой ситуации у себя не припомню, – признался Стас. – Если уж напьюсь, так напьюсь… А когда нельзя пить, то ни капли в рот. Черное – это черное, а белое – это белое.

Макс снисходительно посмотрел на сыщика:

– Если взять нашу ситуацию, поверь, я столько узнал за одну новогоднюю ночь пьянства, сколько не узнал бы и за месяц трезвости. Про меня как бы забыли, вычеркнули из бытия на время.

– Хорошо, хорошо, – закивала Мила. – А запах ты как имитировал?

– Обычным пульверизатором брызгал, каким в парикмахерских пользуются. Правда, он быстро выветривается, необходимо повторять, добавлять. Вам, честно говоря, не до меня было, а я времени зря не терял. Я следил за вами пристально, от меня ничто не ускользнуло.

Стас хотел возразить, но потом вспомнил об арбалетной стреле в горле Антона и промолчал. Именно благодаря Максу он не пошел через центральный вход. Не будь журналиста – ткнулся бы туда и… А тот об арбалете узнал благодаря тому, что мастерски сымитировал пьяного. Хочешь не хочешь, а жизнью сыщик обязан мастерству притворства журналиста.

Еще сыщику не давала покоя недавно услышанная из уст фотографа новость о том, что Валентина запросто «слила» информацию о любовниках Лены Жанне. Это так не походило на супругу Стаса! Для нее секреты пациентов были святы. Но и врать Игнатенко вроде никакого резона не было. А другого пути для распространения этой сплетни не придумаешь.

Услышанное коробило, хотелось вырвать клевещущий язык у фотографа, но… Что-то подсказывало, что информацию эту Лёвик взял отнюдь не с потолка. Тогда откуда?

Господи, Валюха, неужто это правда?! Ни подтвердить, ни опровергнуть. Что хочешь, то и думай!

Когда Стас сел за стол и с горя налил себе чаю, журналист неожиданно взглянул ему прямо в глаза и поинтересовался:

– Скажи, только честно… Кассеты все равно нет… Еще что этот хвощ тебе трепал про Ленку. За что всё-таки они с Жанной убили ее? В чем она провинилась?

Стас оказался не готов к вопросу. С одной стороны, было ясно: передай он сейчас дословно весь треп фотографа – и бедняге не жить. Макс ему голову мог запросто оторвать. С другой – а чего его жалеть-то, Игнатенко этого? Он хладнокровно ударил ножом Валентину в грудь, так сказать, по-афгански. Считай, его, Стаса, на всю оставшуюся жизнь сделал несчастным. Взвел арбалет на него самого. Лишь по чистой случайности Корнейчук остался жив. Нет, жалости не было ни капли.

И самое главное – всё внутри Стаса сопротивлялось услышанному. Не хотелось верить, что хрупкая учительница, первая красавица класса позволяла себе такое: крутить любовь одновременно с Лёвиком и Антоном, оставаясь при этом законной супругой Макса. Такое не укладывалось в голове! Да и Валентина не могла так просто слить Жанне информацию, которая оказалась роковой правдой.

Несмотря ни на что, сыщик понимал, что самосуд допускать нельзя. Это попахивало чем-то первобытным. На дворе – последняя четверть двадцатого века, а у них – труп на трупе! Четыре покойника за ночь! Фильм ужасов!

– Только выслушай спокойно, – стараясь не отводить глаз, произнес сыщик после небольшой паузы. – Нам сейчас очень важно сдать его ментам живым… Чтобы он получил по заслугам. Разве нет?

– Ты что-то скрываешь. – Журналист покосился на Милу, которая по-прежнему сидела в кресле под пальмой, и продолжил вполголоса: – При чем здесь менты? У них жен не убивали, для них убийства обычная рутина. Тогда и меня надо им сдать, ведь я Жанку задушил. И ничуть не жалею. А он твою Валюху ножом… И ты его жалеешь? Быстро говори, или я его замочу без разговоров. То, что он сволочь, я принимаю без доказательств.

Тройная реальность

Горящий взгляд Макса не оставлял никаких сомнений в том, что он непременно выполнит обещанное. Сделав пару глотков обжигающего напитка, Стас передал в точности, о чем они на зимней дороге говорили с фотографом.

– Значит, эта… рыжая тварь, – медленно проговорил Макс, – специально пнула… Валентину под столом, чтобы потом… этот выродок… этой самой фразой отвлек ее во время укола?!

– Похоже, что так, – кивнул сыщик, тотчас пожалев об этом.

Журналист вдруг побледнел, даже как-то осунулся.

– А Ленку он убил из-за того, что она ему, видите ли, изменила.

– Точно.

– Если ты мне сейчас будешь мешать, – прошипел журналист, медленно поднимаясь и сжимая кулаки, – я и тебя убью. Не становись у меня на пути! Мне терять нечего!

Стас начал подниматься вместе с ним:

– Лену ты не воскресишь в любом случае. Как и я свою Валюху. А жизнь свою осложнишь. Одумайся!

– Наоборот, облегчу! – прошипел Макс, вылезая из-за стола. – Если этой мрази на земле не будет, я почувствую себя намного комфортнее. Почему она должна ходить рядом со мной, с тобой… По тем же дорогам. После того, что совершила?

– Вспомни «Место встречи изменить нельзя», – попытался из последних сил образумить бывшего одноклассника Стас. – Как там спорили Шарапов с Жегловым. Высоцкий, помнишь, хрипел: «Вор должен сидеть в тюрьме! И трудового человека не интересует, каким способом я его туда упрячу». На что Шарапов в исполнении Конкина возражал, что, если один раз закон подмять, другой и размахивать им направо и налево, это будет не закон, а кистень.

– Что-то я не улавливаю связи. Насколько помню, там Жеглов Кирпичу кошелек в карман пиджака подкинул. А здесь…

– Суть не меняется. Ты сейчас хочешь устроить самый натуральный самосуд, как в банде, где не люди, а волки, ты им уподобляешься. А мы живем в СССР вообще-то.

Выйдя из-за стола, Макс задержался, какое-то время стоял, видимо размышляя над услышанным. Потом медленно повернулся к Стасу:

– Неужели? Надо же! А я забыл… Как ты кстати вспомнил, где мы живем. Да СССР, как ты говоришь, самая настоящая стая волков. У нас в редакции двойная, даже тройная… не только мораль, но и реальность. На страницах бравурно рапортуем о преимуществах социалистического способа хозяйствования, а в курилках нас словно подменяют. Вернее, наоборот, в курилке мы настоящие, а за печатной машинкой нас подменяют. В курилке такое шпарим – аж горячо становится.

– Ты говорил про тройную реальность. – Не оценив по достоинству обличительный пафос журналиста, Стас сразу же взял быка за рога. – А озвучил только две, где третья?

– Третья – это то, что нам можно критиковать, что позволительно. Допустимо. Что разрешили.

– Интересно, и что же? – подала голос Мила.

– Известно что. Бюрократию, формализм, командную систему. Мещанские замашки, стяжательство, но на бытовом, на семейном уровне, так сказать. А за пределы этого – ни шагу! Шаг вправо, влево – и всё, ты предатель. Знаете, в чем сейчас заключается настоящий профессионализм журналиста?

– И в чем же? – спросил Стас, пытаясь любым способом отсрочить расправу над Лёвиком. – Нет, не знаем.

– Сказать на страницах правду, но так, чтобы ее поняли лишь читатели, а не главред. Мастерски пройти через все препоны далеко не каждому удается. Это, конечно, рискованное занятие.

– И как? Лично у тебя это получается? – Стас решил продолжать диалог во что бы то ни стало. А вдруг тем самым удастся убедить палача не убивать?!

– Честно говоря, не очень, но я пытаюсь. На самом деле никакой дружбы народов нет и в помине. Нас ненавидят в Прибалтике, в Средней Азии, на Кавказе… Куда ни плюнь.

– Ты еще скажи, – прохрипел Лёвик из прихожей, – на Украине, в Белоруссии. Вот смех-то!

– Зачем мы в Афган полезли? – пропустив сарказм травмированного бывшего одноклассника мимо ушей, горячо продолжил Макс. – Кто нас туда звал? Сколько уже грузов двести вернулось! Сколько еще вернется! Но об этом писать нельзя, что ты… Интернациональный долг!

Видимо, в словах журналиста прозвучал завуалированный призыв к действию, из-за чего Мила вдруг встрепенулась в кресле. Словно включаясь в реальность, она пояснила:

– Про арбалет Антон приказал держать язык за зубами. Запрещено законом всё-таки! Его папаша привез эту убойную хреновину из Испании. Загнивающие капиталисты, мол, с ума сходят, а мы чем хуже. Быстренько установили.

– Минутку. – Стас подошел к окну, нащупал кнопку под подоконником. – Эта кнопка заряжает арбалет?

Мила замотала головой:

– Не совсем, он заряжается вручную, кнопка включает электрическую цепь между дверью и спусковым механизмом. Когда система включена, открывать дверь нельзя. Этой же кнопкой можно выключить его.

– Когда открывается дверь, цепь… р-размыкается и механизм срабатывает, – прошепелявил Лёвик кровавым ртом. – Если какой-нибудь взломщик откроет дверь, раздастся щелчок… Злоумышленник будет пронзен арбалетной стрелой.

– Как снаружи отключить эту штуковину? – спросил Стас у хозяйки, чувствуя, как его захватывает азарт охотника.

За хозяйку ответил Лёвик:

– Третья доска облицовки на крыльце чуть выступает, ее можно незаметно задвинуть носком ботинка или валенка до щелчка. Есть и дистанционный пульт управления на батарейках.

Стас вспомнил «танец» хозяина дачи на крыльце, когда они только подъехали. Да, вполне возможно, что он что-то задвигал носком ботинка.

– Ну, ты и сволочь, – не выдержал Макс. – Хоть бы при Миле свою осведомленность при себе оставил. Заткни свой поганый рот!

– Зачем тогда нужна была вся эта бодяга про сигнализацию, – обиженно протянул сыщик, ощупывая кнопку. – Что весь поселок разбудим и что сигнал уйдет на пульт милиции…

– Это всё для средних умов, – вставил Лёвик, ухмыляясь. – Я слушал, как Антошка тебе лапшу на уши вешает, а ты ее стряхиваешь, да уплетаешь за обе щеки.

– Так велел Антон, что ты хочешь! – развела руками хозяйка, не обратив внимания на реплику связанного. – Он здесь царь и бог. Но про кнопку никто не знал. Кто на нее, кстати, нажал?

Макс махнул рукой в сторону сидящего у батареи Игнатенко:

– Судя по информированности, ясно кто! Только наш мальчик хотел убить Стаса, поскольку тот слишком близко к нему подкрался, а подвернулся Антон. К сожалению.

– Что? Не может быть! – Мила кое-как поднялась с кресла, мотая головой. – Лёвик, это правда ты? Зачем ты это сделал?

– Ты же слышала! – срывающимся голосом, кое-как шевеля травмированной челюстью, выговорил фотограф. – Отпираться бессмысленно. Твой муженек заслужил смерть. Они с Ленкой крутили роман у тебя под носом, а ты… А ты и не знала! Куда смотрела?

– Всё я знала! – перебила фотографа хозяйка дачи, медленно направляясь к арбалету. – Для меня это не было секретом. С самого начала. Только я никогда не выношу сор из избы. А ты, Лёвушка, вынес! На свою голову!

– Что?! Знала?! – опешил Макс. – Ты не шутишь? И молчала? Почему мне ничего не сказала? Могла хотя бы…

– Я не болтлива по природе, – огрызнулась Мила, – если ты заметил. Что толку? Вас, мужиков, не исправить никогда, кобелиное нутро проступает сквозь любую оболочку. Повторяю, я никогда не выносила сор из избы!

– При чем здесь сор, какая-то изба?! Все эти красивые слова для твоего самооправдания. Типичное бабство! – завизжал фотограф, ерзая на полу у батареи. – Просто ты слово поперек мужику своему боялась сказать. Еще бы! Сын первого секретаря! Если бросит, ты всего лишишься. Вот и весь твой интерес. Ты просто удачно вышла замуж и трепетала перед мужиком своим всю жизнь. А теперича его нет! Был, да весь вышел. И что теперь ты будешь делать?

– Пусть будет так, – сказала Мила, словно вынесла вердикт. Подойдя к арбалету, нажала на какой-то рычажок, после щелчка из потайного резервуара достала стрелу. На перезарядку ушло чуть больше минуты. – Да, боялась. Да, вышла удачно замуж. Пусть бабство. Пусть был, да весь вышел… А тебе-то что? Ты, я смотрю, разговорился?

У вас как в Чикаго!

Увидев древнее оружие в заряженном состоянии, Стас понял, что времени любоваться его необычностью у него нет. Горизонтальный лук с крестовиной, натянутой тетивой и кучей всяких причиндалов сейчас находился в руках только что овдовевшей женщины, которая могла запросто наломать дров. Мигом прикинув расстояние до нее, он бросил взгляд на Макса и понял, что тот мешать хозяйке сводить счеты с Лёвиком не станет.

Зачем? Пусть пристрелит как собаку. Тем более что заслужил.

– Мила, не дури! – крикнул сыщик, бросившись наперерез хозяйке, но вскоре понял, что ему не успеть. – Этот обрубок не заслуживает того, чтобы… Ты его сейчас избавишь от настоящего возмездия…

Через секунду он разглядел направленную на него арбалетную стрелу, натянутую тетиву и замер в нерешительности. Он никогда в жизни не видел ничего подобного в такой близи.

– Стоять! – Мила смотрела не мигая. Указательный палец на спусковом крючке чуть побелел. – Ты выполнил свою роль, Стас, спасибо, теперь я знаю, кто убийца. Не становись на моем пути! Отойди! Или ты хочешь заслонить этого, как ты говоришь, обрубка, своей грудью? Давай, смелей!

Стас застыл между Милой и Лёвиком, чувствуя, как сердце заходится в груди.

«Одно неверное движение, и ты труп, – подумал он, переводя взгляд с Милы на арбалет и обратно. – Обидно погибать, когда дело практически раскрыто, пусть и ценой нескольких жизней».

Сжатые в струнку губы хозяйки и побелевший на курке палец не оставляли никаких сомнений в ее решительности. Сколько они так простояли – Стас не знал, секунды казались вечностью.

– Мила, тормозни на секунду, – неожиданно раздался голос Макса, который медленно направился к вооруженной хозяйке. – Давай я сделаю это за тебя, чтоб ты грех на душу не брала. А я уже придушил одну гниду, вторую придушить будет проще. Намного! Чтоб до кучи.

При словах о придушенной гниде Лёвик дернулся, заскрипел зубами. Мила с сомнением взглянула на журналиста:

– Думаешь, я тебе поверю? Меня Антоша научил пользоваться этой штукой. Не бойся, не промахнусь.

– У тебя дети, Мила, – спокойно и вкрадчиво, как психотерапевт на сеансе, произнес Макс, – их надо поднимать как-то. А я один-одинешенек остался. Мне сам бог велел идти до конца. Поверь, я не подведу! Я так понимаю, он заряжен, только на спусковой крючок нажать нужно?

Макс уверенно подошел к хозяйке, протянул руку. Мила, как ни странно, подчинилась, отдала ему арбалет.

Не моргнув глазом журналист подбежал к привязанному фотографу и направил на него древнее оружие.

– Ну что, сучонок, настал час правды? Давно я его ждал! Как ты меня называл? Лось с отсохшими рогами? Теперь ты будешь кроликом с отсохшими ушами. Лови!

Ситуация изменилась в доли секунды, сыщик не успел опомниться. На его глазах арбалет перешел из рук в руки, удалившись от него на такое расстояние, что о быстром его завладении речь не велась.

– Стреляй, гундос! – взбрыкнув, крикнул что было силы фотограф. – Думаешь, я буду молить о пощаде? Не дождешься! Ты был евнухом, им и останешься! Тебе теперь никто не даст по жизни! Никогда! Петух бройлерный!

Сыщик видел, как журналист прицеливается, понял, что в его распоряжении секунды.

– Макс, одумайся, – закричал он, бросаясь к журналисту, при этом пришлось оттолкнуть Милу, которая чуть не упала. – Это самосуд! Кровная месть! Не смей!

В следующее мгновение раздался щелчок, треск и последовавший затем жуткий вопль Лёвика. Настигнув Макса, сыщик оттолкнул его и увидел картину из фильма ужасов: приколотый за окровавленное ухо к подоконнику фотограф орал от боли, дергаясь всем телом. Руки были привязаны к батарее, поэтому он не мог дотянуться до стрелы.

«Второе ухо продырявил, для симметрии, – мелькнуло в мозгу сыщика. – Вот снайпер, блин! Я бы вряд ли так смог попасть! Круто!»

Душераздирающий крик слушать было невыносимо. Словно из горла фотографа, из его бронхов и легких кто-то методично, сантиметр за сантиметром, тянул колючую проволоку. Без наркоза.

Подскочив к раненому, Стас едва не поскользнулся в плохо затертой крови Антона Снегирева, убитого часом ранее. Схватившись за стрелу, хотел вытащить ее из подоконника, чтобы хоть как-то помочь орущему фотографу, но она так прочно застряла там, что, даже упершись ногой в подоконник, он не смог ее выдернуть. Несколько попыток закончились неудачей.

Казалось, Лёвик не замолчит никогда.

– Заткнись, гнида! – с этими словами Стас ударил орущего по щеке. Видимо, он не рассчитал удар, так как голова фотографа откинулась в противоположную от стрелы сторону, и ухо порвалось. Кровь брызнула Стасу на рукав.

В этот момент раздался стук в дверь, через секунду она распахнулась, и на пороге возник совсем молодой рыжеусый милиционер.

– У, ребята, – неожиданно басисто удивился он, осматривая арбалет в руках Макса, стрелу в кровоточившем ухе привязанного Лёвика и плохо затертые следы крови на полу. – Да у вас как в Чикаго, ё-моё!

При виде милиционера Лёвик замолчал, встал на колени и начал шепелявить:

– Товарищ старший лейтенант, отвяжите меня, пожалуйста, видите, как эти маньяки издеваются надо мной. Из арбалета расстреливают. Это противозаконно, между прочим. Чуть не убили, пол-уха отстрелили… Я вас очень прошу!

– Всем руки за голову! – рявкнул рыжеусый, доставая из кобуры табельное оружие. – Из арбалета, говоришь? Оригинально! Сейчас отвяжем, потерпи немного.

– Вот и всё, – выдохнула Мила, медленно возвращаясь к своему креслу. – Больше я не скажу ни слова! Хоть убейте…

– Так, всех по отдельным комнатам, – начал привычно распоряжаться старлей, окидывая взглядом второй этаж. – Каждого пристегнуть. Ракитин, отвечаешь головой! Выполнять!

На чьей улице праздник?

Стоя с задранными руками, Стас подумал, что никаких доказательств против Лёвика у них с Максом нет. Пакетик с ампулами со стола куда-то исчез, кассета из диктофона улетучилась. Негативы и фотографии сами по себе ничего не доказывают. А окровавленный нож он самолично тщательно промыл и поместил в подставку. Отпечатка пальца на потайной кнопке наверняка не осталось – слишком много пальцев с тех пор прикасались к ней. Валентины нет в живых. Выходит, фотограф чист…

Это – первое! Теперь второе. У Лёвика же наверняка найдутся фото Стаса с ножом и Макса, ощупывающего кнопку под подоконником. Этого вполне достаточно, чтобы посадить обоих за решетку. У них против фотографа ничего нет! Игнатенко экипирован намного лучше. Он на коне! Фотограф оказался намного дальновиднее их обоих, вместе взятых! Так-то!

Мало ли что там лепечут эти двое, у них нет никаких доказательств. А нож – вот он, на фотографии, в руках убийцы. Можно сопоставить с ходом раневого канала у жертвы, то есть у Валентины. Все совпадет один в один.

Стас почувствовал, как земля поплыла из-под ног. Что делать? Как быть? Ради чего он всё это время выводил преступника на чистую воду? Чтобы так облажаться в конце?!

Как бы он поступил на месте следователя? Любой расклад оказывался не в их с Максом пользу.

Лёвик наверняка всё изложит так, что он один останется белым и пушистым на фоне убийц и негодяев, лишь по недоразумению оказавшихся его одноклассниками. Как только менты заглянут в сарай, их дальнейшие действия предугадать несложно.

Но пока они, по всей вероятности, туда не заглядывали. К счастью. На дверях сарая – амбарный замок.

Гостиная быстро наполнялась людьми в форме. На запястьях Стаса защелкнулись наручники. Откуда-то взялись носилки, люди в белых халатах оказали стонущему Лёвику первую помощь, очень скоро голова его оказалась наполовину забинтованной. Лёвик – пострадавший, этим всё сказано!

«Непредсказуемая штука – жизнь, – вынырнула из подсознания у сыщика мысль. – Кто-то забинтован, кто-то окольцован. Поди разберись теперь, кто на самом деле виноват!»

Бледная, как заоконный снег, хозяйка дачи мало что могла прояснить в ситуации. Доктор «Скорой помощи» то и дело измерял у нее давление, щупал пульс, а медсестра капала в стакан лекарство.

Стас встретился взглядом с Лёвиком. В блестящих глазах без труда прочитал: «Ну что, сыщик, на чьей улице праздник? Хорошо смеется тот, кто смеется последним!»

К Стасу подошел очкастый лысый человек в штатском, отвел в сторону:

– Я капитан ГорУВД Орехов. Вы производите впечатление единственного адекватного человека. Пока в двух словах расскажите… Не для протокола. Что здесь произошло в эту ночь?

Перед тем как раскрыть рот, Стас взглянул в сторону Макса и обомлел. По лицу бывшего одноклассника блуждала какая-то странная ухмылка, словно ему удалось отгородиться от реальности, уйти в параллельный мир, где ему хорошо и уютно. Стас не помнил у журналиста подобного выражения лица.

– Главное, не упустить забинтованного, – бросил он капитану перед тем, как приставленный к нему сержант повел его наверх. – Всё остальное потом.

«Еще немного, – подумалось Стасу, – и нас посадят в автозак, повезут на допрос. Милицейский наряд в Недоделкине – нонсенс. А дальше…»

– Товарищ капитан, можно обратиться, – донесся до сыщика голос. К Орехову подошел тот самый рыжеусый старлей, ворвавшийся первым на дачу. Судя по его выражению лица, ничего обнадеживающего он сообщить не мог.

– Да, слушаю…

Несмотря на то что менты отошли, до Стаса, который не спеша поднимался по ступенькам, подталкиваемый в спину сержантом, долетали обрывки фраз. Старлей говорил, что до сарая протоптана тропинка, что надо бы туда заглянуть, но на сарае висит замок, а дача обкомовская…

«Сейчас они вскроют сарай, – подумал сыщик, – и наша песенка будет спета. Разговаривать с нами они будут по-другому. Не как сейчас. Это конец!»

Капитан что-то ответил старлею, тот козырнул и направился к выходу. Но выйти не успел, так как на пороге возник высокий седовласый мужчина лет шестидесяти, в расстегнутой коричневой дубленке с песцовым воротником и рыжим мохеровым шарфом, из-под которого выглядывала белая сорочка с клетчатым галстуком. Стас вспомнил его по родительским собраниям.

«Секретарь обкома, – высветилось в затуманенном мозгу. – Сейчас полетят клочки по закоулочкам. Приготовься, сыщик! С тебя особый спрос, ты – крайний».

– С Новым годом, товарищи! Кто тут капитан Орехов? – прозвучал поставленный командирский голос. Едва капитан поднял руку, Снегирев-старший достал красный мандат и в развернутом виде показал капитану. – С вашим начальством вопрос решен, можете созвониться. Телефон к вашим услугам.

По-хозяйски указав на телефонный аппарат, отец Антона осмотрел всех присутствующих. Когда взгляд его наткнулся на арбалет, он резко побледнел. Отыскав взглядом заплаканную Милу, гаркнул:

– Прошу освободить помещение, товарищи! Да, и снимите со всех наручники, пожалуйста, это бывшие одноклассники моего сына. – Потом, подойдя к своей снохе, уже тише поинтересовался: – Люда, где Антон? Я ничего не понимаю. Что здесь, черт возьми, произошло?

Разрыдавшись, Мила кинулась в объятия свекра.

Капитан выходил из дома последним. Задержавшись у дверей, он обернулся и бросил взгляд на партийного босса.

– Кстати, капитан, – крикнул Снегирев-старший, чуть отстранившись от рыдающей снохи. – Думаю, излишне напоминать, что о том, что вы здесь видели… никому и никогда. Слово офицера!

– Понял, Валерьян Гаврилович, – ответил капитан. – Даю слово офицера. Будет сделано в лучшем виде, не сомневайтесь.

Лёвик попытался выскочить следом за капитаном, но тот, несмотря на страдальчески-забинтованный вид фотографа, затолкал его обратно.

– Мне необходимо оказать квалифицированную медицинскую помощь! – заорал фотограф, попытавшись прорваться на волю, но капитан был неумолим.

Стас с журналистом какое-то время еще стояли наверху, потирая запястья после наручников, потом спохватились, кинулись вниз, быстро скрутили фотографа и привязали там, где он и сидел до этого. Стас при этом не смог отказать себе в удовольствии заехать по забинтованным ушам, отчего «раненый» взвыл не по-детски.

Отец Антона несколько раз порывался вмешаться в это «издевательство», но Мила всякий раз его удерживала, жестами показывая, что этого делать не надо.

– Папа, ребята знают, что делают. Доверься им!

Когда на даче остались только «свои», Снегирев-старший отпустил водителя, закрыл дверь на задвижку, усадил всех за стол. Потом достал из дипломата бутылку водки, разлил по рюмкам. На его предложение налить также Лёвику сыщик ответил категорическим отказом:

– С убийцей мы пить не будем!

– Вы меня пугаете, орлята Чапая! – насторожился Снегирев-старший, потирая левую половину груди. – Люда, где Антон? Умоляю! Машина его здесь, а сам он где? Вы что, поссорились? Еще чего не хватало в новогоднюю ночь!

Мила всхлипнула и, закрыв лицо руками, выбежала из-за стола.

– Валерьян Гаврилович. – Стас поднял наполненную рюмку. – Они не ссорились. Случилось непоправимое. Антона больше нет. Его убил этот… с позволения сказать… гнус.

Сидевший на привязи и всё еще постанывавший и что-то бормотавший после удара Стаса фотограф, услышав сказанное, тотчас замолчал и отвернулся к окну.

– Что?! – И без того бледное лицо Снегирева-старшего обескровело совсем. Постарев на глазах, он повернул к фотографу полные слез глаза, хотел кинуться к нему, но спустя пару секунд опустился в бессилии на табурет. Потом схватил рюмку и опрокинул.

Заключительный аккорд новогодней ночи

Все, кроме Лёвика, молча выпили и закусили. Стас вопросительно взглянул на журналиста. Тот, как ни странно, понял немой вопрос на лету и помотал головой. В сарай старика водить не следовало, хотя… это и неизбежно. Как можно не пускать отца к телу сына? Кто ему запретит?

– Как он погиб? – спросил после небольшой паузы отец Антона.

– Убит из арбалета, – пояснил Макс.

– Где тело? Он не мучился?

– В сарае, и… не одно, я имею в виду, не только Антона. – Стас видел, как журналист делает ему знаки, чтоб он помалкивал, но это был единственный способ донести правду хоть до кого-то. – Нет, он не мучился. На кнопку нажал Лёва, тот, что у батареи. Связан.

Увидев, как Снегирев-старший засобирался отправиться в сарай, Макс робко предположил:

– Вам, Валерьян Гаврилович, наверное, не стоит туда ходить. По крайней мере, сейчас.

– А когда? Вы мне запрещаете, молодой человек? – подчеркнуто официально спросил бледный, как простыня, отец Антона.

Сыщик отметил, что у старика бледными стали даже губы. «Как бы удар не хватил! – подумал Стас, собираясь проводить отца Антона до сарая. – А то увидит мертвого сына и… Вот будет ситуация! Как заключительный аккорд новогодней ночи».

Взглянув на журналиста, он попытался дать понять, что сопротивляться бесполезно. Отец имеет право взглянуть на мертвого сына. К тому же, судя по интонации, Снегирев-старший не привык, чтобы ему в чем-то отказывали.

Сделав несколько шагов, отец Антона остановился, по-видимому пережидая приступ. Потом сел на подвернувшийся табурет, достал из внутреннего кармана пиджака флакончик-спрей и брызнул несколько раз себе под язык.

– Сколько там всего… человек… лежат? – донесся до Стаса вопрос.

– Четверо, – подал писклявый голос Лёвик. – Ни много ни мало! В том числе и моя жена, между прочим. Давайте, валите всё на меня. Это ведь так правдоподобно. Я и жену свою на шведской стенке повесил… И остальных приговорил… До кучи, давайте!

Сделав глубокий вдох, Снегирев поднялся:

– Этот надежно привязан? Не сбежит?

– Не беспокойтесь, – заверил Снегирева Макс. – Я могу покараулить, не сбежит.

– Тогда пойдем, – буркнул партийный босс. – Показывайте, как вы… тут… славно повеселились в новогоднюю ночь. Бузотеры!

Взяв у Макса ключ от сарая, Стас бросил журналисту полушепотом:

– Смотри за Лёвиком. Если что, бей наотмашь. Разрешаю.

– Не волнуйся, никуда не денется. У тебя куда более ответственная миссия. Постарайся старика живым вернуть.

– Он еще нас с тобой переживет, вот увидишь!

Накинув пальто, Стас собрался уже идти открывать сарай, как увидел появившуюся из туалета Милу. Она знаками просила его задержаться и подойти к ней.

– С нами не пойдешь? – спросил он, приблизившись.

– Нет, Стас, это выше моих сил. И Валерьяну Гавриловичу не надо бы смотреть на такое. У него уже два инфаркта, третий он может не выдержать. Попытайся всё же его отговорить от этой затеи.

– Я ему сказал, что смотреть пока нежелательно, – вполголоса пробормотал сыщик, глядя на перетаптывающегося на крыльце свекра Милы, – но он разве послушает?!

– И все-таки будь готов ко всему, – напутствовала она его. – Я заметила, как он в карман сунул недопитую бутылку водки и две стопки.

– Я бы на его месте сделал то же самое, – ответил Стас и направился к выходу.

Надо признать, Снегирев-старший стойко выдержал посещение «мертвецкой». Взглянув на уложенных в ряд Антона, Валентину, Лену и Жанну, он лишь цокнул языком:

– Да, наломали дров! И кто всё это расхлебывать будет? Я?

Стас волновался никак не меньше отца Антона. Когда взгляд сыщика упал на мертвую Валентину, земля едва не ушла из-под его ног. Таких трагедий в жизни он еще не знал.

Снегирев-старший это почувствовал, схватил его за руку. Так они стояли какое-то время.

– Которая твоя-то? – прохрипел бледный отец Антона, мало чем внешне отличаясь от тех, кто лежал. – Вы ведь все по парам, насколько я в курсе, четыре семьи…

Стас молча указал на Валентину.

– Прими мои соболезнования.

– И вы мои, Валерьян Гаврилович.

– Помянем! – С этими словами отец Антона достал бутылку и стопки. – Господи, за что мне такое наказание? Как его матери скажу, даже не представляю.

– Где она сейчас, если не секрет? – осторожно поинтересовался сыщик.

– Не знаю. Мы давно в разводе, общаемся… общались с Антоном по отдельности. Он то со мной, то с Марией… У него своя жизнь.

Когда они вернулись в гостиную, Снегирева-старшего было не узнать. В движениях появилась уверенность и даже резкость. Усадив всех, кроме привязанного, за стол, он вполголоса обратился к Стасу и Максу:

– Извините, мужики, но я буду предельно краток, как Людмила скажет, так и будет. Только ей я доверяю, уж не взыщите. – Повернувшись к снохе, он посмотрел ей в глаза и спросил: – Люда, кто виноват во всей этой вакханалии?

Покраснев, Мила указала пальцем на притихшего у батареи Лёвика.

– Всё, мне хватит. Спасибо. А теперь нужно сделать пару звонков. Уж не взыщите!

– Конечно, давайте, звоните, – подал голос фотограф. – Без суда и следствия, как в тридцать седьмом… Всё знакомо!

Услышав это, Снегирев поднялся и, захватив с собой табуретку, подошел к привязанному. Лёвик начал испуганно перебирать ногами, словно пытаясь уползти от неминуемого разговора. Поставив табуретку перед забинтованным, партийный босс уселся напротив, облокотился о колено и, выделяя каждое слово, произнес едва ли не по слогам:

– Что ты, сучий потрох, можешь знать о тридцать седьмом? Знакомо ему… Как ты смеешь вообще рассуждать о тех временах, если тебя даже в проекте тогда не было! Кто ты такой, чтоб так говорить?

– Солженицына читаю! – прохрипел фотограф с достоинством, словно партизан на допросе. – Вот откуда знаю! «Архипелаг Гулаг», «Один день Ивана Денисовича»!

– Да ты что! – вытаращил глаза Снегирев-старший. – Еще и литературу запрещенную читаешь… А отчество у тебя, случайно, не Давидович?

– Нет, Яковлевич, а что? – с вызовом спросил Лёвик.

– Уж больно на Троцкого в молодости смахиваешь. Ладно, с тобой всё ясно.

Не удостоив больше фотографа взглядом, Снегирев-старший поднялся, подошел к телефону, уселся в кресло-качалку и снял трубку. Понимая, что разговор будет конфиденциальный, Стас с Максом вышли на крыльцо. Журналист нервно закурил.

– Слушай, похоже, Лёвика мы больше не увидим, – предположил он после второй затяжки. – Это попахивает как-то нехорошо. Тебе не кажется?

– Согласен, дурно пахнет, но… Я слышал его слова за секунду до выстрела арбалета, адресованные Антону, – ответил Стас, стараясь не дышать табачным дымом. – Он сказал буквально следующее: «Получай, ублюдок, так тебе и надо». Поэтому мне его особо не жаль. Согласен, расплата, зуб за зуб, но… повторюсь, мне его не жаль.

– И это говорит человек, – с иронией заметил Макс, – не так давно пытавшийся меня удержать от совершения самосуда. Я не узнаю вас, одноклассник!

– Думаю, от нас с тобой сейчас ничего не зависит, – уклончиво ответил ему сыщик. – Ты видел, нам даже слова не дали сказать. Всё решили за нас и без нас. Впрочем, как и то светопреставление, что происходило здесь ночью. Игнатенки нас тоже ни о чем не спрашивали. Просто исполняли то, что задумали.

– И теперь мы имеем то, что имеем. Кстати, мы всё ругаем партийную номенклатуру, над Антошей промеж себя потешались. А ведь номенклатура сейчас нас откровенно спасла от тюрьмы!

– Вот именно, – закивал Стас. – Я слышал, как они намеревались открыть сарай, Лёвик уже праздновал победу. Я по глазам видел. У него против нас были улики. Те самые фотки, на которых я с ножом, а ты нажимаешь кнопку под подоконником.

– Я не нажимал, но это дела не меняет. А у нас что? Кассету из диктофона ты профукал. Остальное – только слова. Так что спасибо партии родной…

Стас взглянул на часы:

– Восьмой час. Конец новогодней ночи. Ее я запомню на всю оставшуюся… Кстати, ты был очень прозорлив, закрыв сарай на замок.

– В смысле? – не понял Макс.

– Если бы дверь была просто притворена, как до этого, менты первым делом бы нос туда сунули. И неизвестно еще, чем бы всё дело закончилось. А так – они только еще намеревались вскрыть сарай. Да Снегирев-старший не позволил. И сейчас они думают, что самый пострадавший – Лёвик с разорванным ухом. И всё! Дело можно не возбуждать.

– Погоди, но Мила вызвала ментов, сказав, что произошло убийство.

– Мало ли что может померещиться доведенной до крайности женщине?! Тот факт, что менты не успели наведаться в сарай – ключевой. А замок повесил ты! Ты поступил дальновидно!

– Я рад, что хоть чем-то поспособствовал нашему общему делу.

– Ты поспособствовал многим. – Сыщик в знак благодарности похлопал бывшего одноклассника по плечу. – Всего не перечислить. Одна идея с пьянством чего стоит!

– Господи, что я скажу теще? – раскинул руками журналист, уронив пепел с сигареты на крыльцо. – Ее же удар хватит!

– Думаешь, мне легче будет объяснить Ванюшке, что мамы у него больше нет?

– Можешь что-нибудь придумать, типа что она вас бросила и уехала. Знаю, это жестоко и безнадежно как-то звучит, но…

– Зачем у ребенка зарождать ненависть к матери, – перебил журналиста Стас, – пусть даже и к погибшей, которую он никогда больше не увидит…

Дверь скрипнула, к ним вышел партийный босс.

– Так, мужики, между нами, сейчас за этим приедут, заберут… Трупы девчонок ваших увезут на другую дачу, создадут обстановку, сходную с этой. Вы с самого начала всем будете говорить, что праздновали там. Но без Антона и Милы, запомните! Про эту дачу забудьте. Где бы кто и что у вас ни спрашивал! Ментов я беру на себя, они вам мешать не будут.

– Надо как-то… договориться, чтоб… одинаково говорить, – спотыкаясь едва ли на на каждом слове, высказал предположение Макс.

– Это вы уж промеж себя… Только чтобы фамилия Снегиревых не всплывала никогда. Ни-ко-гда! Ни под каким предлогом. Денег на похороны я дам. В том числе и на погребение третьей, жены этого… выродка. Ваша задача – организовать всё так, чтобы комар носа не подточил.

Через четверть часа к дому подъехала черная «Волга», три бугая, повинуясь приказам партийного босса, молча отвязали фотографа от батареи и потащили в машину. Тот начал орать, сопротивляться, но один из бугаев сделал незаметное движение, и голова Лёвика безжизненно повисла.

«Спецприем, – мелькнуло в голове у Стаса. – Научиться бы!»

Примечания

1

Имеется в виду матч за звание чемпиона мира по шахматам 1978 г. в Багио (Филиппины), где встретились А. Карпов (СССР) и В. Корчной (Франция).

Content

Валерий Шарапов
Смерть под куранты

Обложить хворостом, плеснуть бензинчику…

Бзик звездной молодежи

Кончай лирику, братва!

Греческий нос, очки и фотоаппарат

Форель по-французски

Сюрприз в черном конверте

Ты ведь не расколешься?

Андропов и «Тайна черных дроздов»

Разговор с Лёвиком о женском

Способ избежать конфронтации

Я как чувствовал!

Последний аргумент – деньги

Зеленый свет для убийцы

Украденные негативы

Визит к покойнице

Чистая арифметика

Участь убийцы

Наказание для кошек

С больной головы на здоровую…

Кто настоящий трус?

Цепь, которая не выстраивается

Повязаны все

Мне уже всё равно

Счастье на отдельно взятой обкомовской даче

Первый из недостающих пазлов

Перед кем ему оправдываться?

Фигаро здесь, Фигаро там…

Сепаратные переговоры за моей спиной

Сыщик и нож

Подсказка от Аллы Пугачевой

Обязанность набить морду

Записка с того света

Я тебя заставлю попотеть!

Импровизация на пьяную тему

Секретная кнопка

Я никого здесь не держу!

Запретный плод перестает быть запретным

Луч света на снегу

Муж вернулся из командировки

В доску пьяный убийца

Двойник журналиста

Три мертвые бывшие одноклассницы

Если представить невозможное

Мысли на морозе

Кладбищенская романтика детства

Всплывающие догадки

Призрак дачи Снегиревых

Письмо, бутылка и рыба-молот

Преисподняя

Розыгрыш

Что на негативах?

Овечка, подвернувшая копытце

Замедленное кино

Лестрейд – и тот бы догадался!

Белые начинают и выигрывают

Намек от «Святого Луки»

Вспоминая «Иронию судьбы…»

Тройная реальность

У вас как в Чикаго!

На чьей улице праздник?

Заключительный аккорд новогодней ночи

Примечания