Эмма Стил

Секунда между нами

Переводчик: Анна Ерхова

Редактор: Юлиана Пшениснова

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Петушкова

Руководитель проекта: Анна Деркач

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайнер: Денис Изотов

Корректоры: Елена Биткова, Мария Смирнова

Верстальщик: Александр Абрамов

Иллюстрация на обложке: Лариса Лаврова / Shutterstock

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2024 Emma Steele

This addition is published by arrangement with Darley Anderson and Associates Ltd. and The Van Lear Agency

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Один

2019

ДЖЕНН

Если бы он мог заглянуть в ее душу, то понял бы, как много все это для нее значит. Просто сидеть в машине рядом с ним… Уставившись в темноту сквозь запотевшее окно, она смотрит, как дома и фонари проплывают мимо, словно в размытой кинопленке. В какой-то момент она потянулась, чтобы протереть стекло, и оставила прямо по центру мутное пятно. Она улыбнулась, и призрачное отражение улыбнулось ей в ответ.

Внезапно ее снова охватывает это жуткое, тошнотворное ощущение резкого падения в животе.

Быстро повернувшись к Робби, она смотрит на его большие руки, сжимающие руль, на его жесткую щетину и растрепанные темные волосы. Ей всегда казалось, что он слишком высокий для этого автомобиля: скрючился, будто клоун в игрушечной машинке, чуть ли не упираясь коленями в приборную панель. Она кладет руку на его колено, пытаясь сосредоточиться на Робби и на своей любви к нему. Как же она рада, что вернулась.

– Чего улыбаешься? – тихо спрашивает он, накрывая ее руку своей. А потом дважды сжимает ее ладонь, как делал сотни раз. Я люблю тебя.

Она откидывает голову на кресло.

– Да так. Просто я счастлива. – Она улыбается снова.

Воспоминания вихрем проносятся перед ее глазами: как они познакомились пять лет назад, как полюбили друг друга, как стали жить вместе. Тысячи восхитительных мгновений переполняют ее, словно воздушные пузырьки. Всплывают и другие воспоминания, но их она отгоняет. Теперь это уже неважно.

Прошлая ночь была просто волшебной. Их первая ночь вместе после восьми месяцев разлуки. В тот момент, когда он открыл дверь, он посмотрел на нее так, будто не мог поверить собственным глазам. От него исходил такой родной запах. Несколько томительных секунд – и его руки коснулись ее кожи, губы прижались к ее губам. Они ввалились в спальню, лихорадочно срывая друг с друга одежду, словно и не было расставания. С ума сойти. Как будто они только познакомились, двадцатипятилетние, опьяневшие от любви.

Потом, когда они лежали в темноте, он преподнес ей маленький подарок – пакетик мармеладок. Она рассмеялась и уткнулась ему в грудь. Мармеладки! Как важен был для нее этот жест, хотя она и представить не могла, что будет с ними дальше.

В животе снова появляется это мучительное, тянущее ощущение. Расскажи ему правду.

– Ну, как прошла твоя смена? – спрашивает он, и она автоматически улыбается.

Она в порядке. Все нормально. Все будет хорошо.

– О, отлично, просто замечательно. – Она решительно кивает. – Так приятно вернуться к работе.

Она скучала по больничной суете. Ей не хватало этого ощущения, что люди нуждаются в ней, что она использует свои мозги по назначению. Очень странно было сделать такой долгий перерыв в работе. Да и во всем остальном тоже…

Они притормаживают на перекрестке, и она смотрит в окно, туда, где в отдалении возвышается на скале Эдинбургский замок. Ее всегда восхищало, что замок видно из любой точки города, – он как маяк на утесе. Двигатель гудит под ногами, когда порывы ветра ударяют в железный кокон.

– Это был ад адский, как всегда? – усмехается он.

Она рассмеялась, услышав знакомую фразочку – из тех, что они употребляли между собой.

– Ну конечно! Это был адский ад. Ты же знаешь.

– Им очень повезло, что ты вернулась, – говорит он. – Как и мне.

Ей нравится его прямота: он всегда говорит то, что думает, – и хорошее, и плохое. А у нее с этим все сложно, ей трудно выразить словами какие-то неприятные вещи, рассказать о том, что ее беспокоит. Меньше всего ей хотелось нагружать людей своими проблемами. Как будто ей нужна чья-то жалость.

Из ее рюкзака раздалось настойчивое пиликанье, и она достала из бокового отделения видавший виды телефон. Взглянув на экран, она похолодела.

Нет, нет! Только не сейчас. Еще не время.

Сердце бешено колотится.

О боже. Пусть уже поскорее загорится зеленый, и они тронутся с места. Ее тело словно разрывает изнутри, кровь будто закипает в венах. Рывок. Они первые в очереди на перекрестке, застигнутые между двумя мгновениями.

– Зеленый, – произносит она, увидев загоревшийся кружок наверху светофора. В ее голосе вдруг прорываются нотки паники, заметные даже ей самой, и она понимает, что ноготь ее большого пальца с силой вдавлен в ладонь.

– Ты как? – спрашивает Робби, нажимая на педаль газа.

Они несутся вперед, минуя перекресток, и съезжают на скоростное шоссе, ведущее к городу. Скоро они вернутся домой, и можно будет выйти из машины. При этой мысли ее тело ненадолго расслабляется, – хоть какая-то передышка. Она пытается представить, как на выходных они будут гулять по Пентленду[1], где провели столько счастливых часов, – эти изрезанные холмы не отпускали их дни напролет. Она вспоминает заросли дрока и вереска и непредсказуемое, как колесо рулетки, шотландское небо.

На долю секунды ее сердце замирает, и она закрывает глаза, жалея, что ей не удастся стереть из памяти происходящее. Ей кажется, будто кто-то открывает рот и произносит слова вместо нее, – какой-то инопланетный самозванец, прибывший на Землю, чтобы разрушить ее жизнь.

– Я должна тебе кое-что сказать.

Из машины словно выкачали весь воздух. На мгновение она даже засомневалась, услышал ли он ее слова.

– Что такое? – спокойно спрашивает он, но в его голосе проскользнула тень неуверенности, отзеркалившая ее собственные чувства.

– Может, лучше подождем до дома…

– Зачем? Я тебя не понимаю.

Она не может заставить себя выдавить ответ и чувствует, как со стороны соседнего кресла исходит напряжение.

– В чем дело? – настойчиво произносит он, и теперь в его голосе отчетливо слышится беспокойство.

Она изо всех сил старается держать себя в руках. Ее щеки горят. Решившись наконец открыть глаза, она видит, как дрожат ее обтянутые легинсами ноги.

Впереди еще один перекресток. Господи, пусть зеленый свет продолжает гореть. Пусть никогда не включается красный, только бы машина не останавливалась. Она заставляет себя посмотреть на Робби: его глаза прищурены, руки судорожно сжимают руль. Когда они подъезжают к светофору, начинает мигать желтый, но тормозить уже поздно. «Желтый свет – дорога есть», – наверняка сказал бы Робби в другой день. Она чувствует на себе его взгляд. Впереди какое-то движение. Что-то мчится на них сбоку, стремительно приближаясь в ярком свете фар.

Два

1999

ДЖЕННИ

Солнечный луч скользит по блестящей серебристой поверхности ее новеньких веллингтонских сапожек, те подмигивают ей, словно две морские рыбки. Она улыбается, чувствуя, как прохладный ветерок игриво овевает ее лицо. Под подошвами змейками струится песок. Ей всегда казалось, что пляж во время отлива выглядит очень забавно – он будто забыл одеться.

Солнце светит так ярко, что Дженни приходится щуриться, глядя на волны, удирающие за горизонт. В пушистых облаках летают чайки, соленый свежий воздух проникает в нос. Она прикрывает глаза, чувствуя на плечах тяжесть нескольких слоев одежды: плотная флисовая кофта, поверх нее ягодно-красная курточка, и обе ей велики. Папа вечно покупает ей одежду большего размера, чем нужно, – «на вырост», как он говорит. Лучи послеполуденного солнца касаются вытянутой руки Дженни, и она внезапно ощущает их жар. А потом, так же внезапно, солнце исчезает. От порыва весеннего ветра черные пряди волос налетают на глаза, и мир вокруг разделяется на разноцветные лоскуты.

Вдалеке виднеется остров Крамонд, возвышающийся над водой одиноким коричнево-зеленым бугорком. Он как будто однажды забрался слишком далеко в море и там застрял. Сейчас, во время отлива, до него спокойно можно добраться пешком. Папа говорит, что это единственный из семнадцати островов, до которого можно дойти с материка. Папа вообще много всего знает. Интересно, как бы все это выглядело ночью, если бы по пляжу бродили призраки в белых одеждах? Возможно, когда-нибудь она об этом узнает.

– Дженни, сюда! – раздается крик, и она оборачивается.

Мама стоит у зазубренных камней и машет бледной рукой, ее волосы развеваются, а глаза горят от возбуждения. На маме длинное зеленое пальто и огромные, не по размеру, веллингтоны. Она так смешно выглядит в этом наряде – как ребенок, нацепивший взрослые вещи. Подобрав свое желтое ведерко, Дженни со всех ног бежит к матери, и несколько морских гребешков и ракушек гремят на пластиковом дне цвета лютиков. Сапоги шлепают по влажному песку, в ушах свистит ветер… Мама наклоняется и что-то разглядывает.

– Что там? – спрашивает Дженни, резко останавливаясь перед лужей с кристально чистой водой, похожей на сотни других, в которые они заглядывали вместе. – Что ты нашла?

Может быть, это морской еж или морская собачка? Или рыба-игла? Если мама так взволнована, значит, там действительно что-то интересное. Они приходят на этот пляж, сколько она себя помнит, почти все десять лет ее жизни. Дженни знает каждое существо, которое только можно встретить в этих морских водах: завитки морских улиток, блестящие спутанные нити морских червей и, конечно, завсегдатаи – актинии и береговички. Вдруг Дженни замечает, как в ледяной воде что-то ворочается и извивается.

– Змеехвостка! – воскликнула Дженни, опускаясь на колени. Из воды показались длинные конечности, похожие на щупальца осьминога, и странное создание стало карабкаться на камни. Оно выглядит очень знакомо, но она видела его только на страницах своих книг о животных.

– Хорошее местечко, правда? – спрашивает мама.

– А папа говорил, что на Восточном побережье змеехвосток не найти.

Все еще склонившись над лужей, мама переводит взгляд на море, куда направилось существо, энергично извивая свое тельце. Она улыбается, ее щеки розовеют, как клубничная жвачка, и в уголках глаз появляются морщинки.

– Может, он просто замечтался.

Помолчав, мама опускается на корточки и поднимает с песка пустую раковину каури. Она осторожно сдувает с нее песчинки и со стуком опускает на дно своего ведерка цвета морской волны.

Дженни оглядывается по сторонам и чуть выше по берегу, где песок более плотный, видит папу. Он сидит на коленях, рукава его темно-синего джемпера закатаны так, что видны волосатые руки. Когда он прихлопывает песок вокруг своей сегодняшней постройки, кудряшки за его обветренными ушами развеваются, как у собаки. Дженни быстро преодолевает небольшое расстояние между родителями. Ее ноги и руки, до самых кончиков пальцев, излучают энергию. Слева высятся и уходят вдаль поросшие травой холмы – с них так здорово скатываться летом. Мимо проходит собачник, но, как ни странно, больше на пляже никого нет. Сегодня они здесь одни.

Перед папой раскинут прекрасный резной замок, с башенками, подъемным мостом и глубоким рвом. Замок огромный, просто изумительный. На работе отец строит настоящие дома, здания и всякие штуки, которые она видела на чертежах в его студии, где вечно царит бардак. Но здесь, на пляже, он придумывает все по ходу дела, без всяких чертежей. И только для того, чтобы в конце Дженни поставила оценку.

– Ну, сколько сегодня? – спрашивает папа.

Дженни улыбается при виде его кустистых бровей и немного оттопыренных ушей, – у нее уши такие же.

Она прижимает палец к губам и, немного потоптавшись на месте, выдерживает театральную паузу.

– Девять целых шесть десятых, – отвечает она и складывает руки на груди.

Поднимая взгляд, она уже знает, что отец в восторге, – это понятно по его улыбке, от которой у него приподнимаются щеки. Но он никогда ничего не скажет. Он вообще неразговорчив, не то что папы ее подружек с их дурацкими шутками и неприятными голосами. Мама тоже не такая. Дженни наблюдает, как папа вытирает руки о вельветовые штаны, отчего в мягких рубчиках застревают крупные песчинки. В результате песка на нем становится еще больше, а ладони по-прежнему грязные. Ее разбирает смех, и она думает о том, как сильно его любит.

– Мэриан! – кричит он сквозь ветер, и Дженни оборачивается.

Мама улыбается им. Папа машет ей рукой, и по этому жесту Дженни понимает: пора возвращаться домой. Сегодня будет горячая рибена[2], а если повезет, она получит шоколадное бурбонское печенье. Еще одну печеньку мама потихоньку даст ей чуть позже, пока отец не видит. А потом, когда он начнет готовить ужин, мама на кухне будет промывать ракушки и рассказывать разные истории, и вечерний свет из окна окрасит ее волосы в цвет заката.

С папой по одну сторону и мамой по другую, они прощаются с замком и направляются от пляжа к скалам. Дженни не торопясь перепрыгивает с камня на камень: там, внизу, есть крокодилы, и нужно быть осторожной, иначе можно попасться в их зубастую пасть. Щелк. Она чувствует, как острые выступы врезаются в резиновые подошвы сапог, но держится крепко. Однажды она отправится туда, где, как пишут в книжках, есть стремительные реки, джунгли и высокие, до облаков, горы.

Когда они доходят до набережной, Дженни оборачивается и смотрит на пляж. Последний раз окидывает глазами замок, запечатлевая его в памяти. Наблюдает за волнами, которые снова медленно накатывают на берег. Скоро он совсем исчезнет под водой. Дженни уже собирается отвернуться, как вдруг что-то на песке привлекает ее внимание. Она моргает, прищуривается, но на самом деле там ничего нет. По спине пробегает холодок, и у нее появляется странное чувство, будто это уже было с ней раньше.

Мама говорит, что в такие моменты Дженни отключается.

– Все хорошо?

Она оглядывается на папу, который вопросительно приподнимает бровь, а потом обнимает ее за плечи. Мама уже ушла вперед. Она поднимается по заросшему травой склону, и ее голубое ведерко покачивается на ветру. В небе появляется воздушный змей и приветливо машет им своим зеленым матерчатым хвостом. Дженни бежит вперед, чтобы разглядеть его получше, но внезапно все вокруг будто расплывается, и змей растворяется в воздухе.

Три

2014

РОББИ

Надо мной колышется зеленая ткань. Я где-то в шумном, людном месте. Что, черт возьми, происходит? Под сводчатым потолком от стены до стены натянуто зеленое полотно. Играет громкая музыка, доносятся обрывки пьяной болтовни. Сердце бешено колотится, и я чувствую тупую пульсирующую боль с одной стороны головы.

Вокруг толпа людей, в основном мужчины, все уже навеселе, и у каждого в руке кружка. Вдоль задней стены тянется барная стойка, над которой висит зеркало. Я знаю это место: ирландский паб на улице Каугейт, куда я частенько заходил, когда был моложе.

Но куда девался пляж? Где Дженн? И какого черта она была маленькой девочкой? Такой я видел ее только однажды, на фото в старом альбоме, еще до того, как ушел ее отец. На вид ей там десять или одиннадцать лет. Родители называли ее Дженни.

Может, я сплю?

А когда проснусь, обниму Дженн и скажу: «Мне приснился странный сон, и я не мог проснуться. Там была ты, но как будто и не ты». А она только улыбнется и закатит глаза, как всегда, когда я говорю какую-нибудь глупость.

Я вглядываюсь в толпу людей, и меня охватывает такое чувство, будто все это со мной уже было. Но мои мысли нечеткие, как проносящийся мимо скоростной поезд. Я никак не могу сосредоточиться.

Взрыв смеха. Ко мне направляются какие-то парни с напитками в руках.

Сердце екает.

Я знаю всех этих парней еще со школы. Точно. Это Дуг, Рори и Гас. Полные неудачники. Я же их сто лет не видел. Хотя раньше мы часто с ними выпивали, когда я вернулся из Шамони[3].

Это было еще до того, как мы с Дженн познакомились.

Парни останавливаются рядом со мной, и у меня начинается легкая паника. Ну не сошел же я с ума. Может, головой ударился? Или мы и правда решили встретиться? Отпраздновать какую-то годовщину или типа того? Лихорадочно пытаюсь вспомнить, что случилось перед тем, как я сюда попал.

Видимо, я вчера перебрал и у меня случился эпический провал памяти.

Вот только я не чувствую никакого похмелья.

Я трезв как стеклышко.

Гас откидывает назад свои выгоревшие на солнце волосы и отхлебывает из кружки, не обращая на меня никакого внимания. Я собираюсь что-то сказать, но вдруг вижу, как кто-то выходит из тени справа. Знакомая женская фигура. Бледная стройная девушка с черными, коротко стриженными волосами. Я выдыхаю с облегчением, хотя мой мозг пытается о чем-то меня предупредить. Быстро поворачиваюсь к ней, жду, когда она меня заметит и в ее больших зеленых глазах вспыхнет огонек.

Но она проходит мимо.

– Дженн… – начал было я, но тут же осекся, увидев фигуру парня. Отойдя от барной стойки, он стал пересекать зал и оказался посередине как раз в тот момент, когда она проходила мимо.

Время как будто остановилось, когда они столкнулись в полутьме. Его пиво пролилось на нее и на пол. Она с проклятиями отступила назад. У меня свело живот, и мурашки побежали по коже, когда смутное узнавание пронзило мозг. Очень высокий неряшливый парень с растрепанными волосами и трехдневной щетиной. У него такой вид, будто он никогда не моется, но блеск дорогих часов на запястье наводит на размышления. Парень рассыпается в извинениях, и сквозь нарастающую тревогу я начинаю понимать, что́ я вижу.

Этот парень – я.

У Дженн, как и раньше, короткие волосы. На ней ее любимое синее пальто, – пятно от пива так и не отстирается. Я уже переживал это в прошлом. Наша первая встреча. День, который изменил все.

Я хватаюсь за высокий столик, но не могу выровнять дыхание.

Что со мной происходит?

Дженн поворачивается, собираясь уйти, и я непроизвольно бросаюсь за ней.

– Привет…

Но мой голос обрывается. Его не слышно, как будто выключена громкость. Звук не держится в пространстве, не прорезает воздух. Пробую снова. Кричу. Но она не слышит. Как будто я есть и в то же время меня нет.

Она ненадолго останавливается у стойки, чтобы взять салфетки, и рассеянно трет пальто, залитое пивом. Мне в голову приходит одна мысль, и я поворачиваюсь к зеркалу на стене.

Но меня там нет.

Я не отражаюсь в зеркале.

На барной стойке стоит бокал с пивом. Я протягиваю руку и касаюсь его, – он холодный и твердый. Пугающе реальный.

Я чувствую, что вот-вот потеряю сознание. Но кого это волнует? Я даже не уверен, что все это происходит наяву.

В зеркале я вижу руку, которая опускается на плечо Дженн. Она резко оборачивается, в ее взгляде будто бы появляется надежда.

Снова он.

Я.

– Привет. – Она улыбается, в глазах – вопрос.

– Послушай… – начинает он и делает глубокий вдох. – У меня есть правило: если облил кого-то в пабе, надо угостить человека пивом, чтобы загладить вину.

О боже! Неужели я и вправду это сказал?

Она улыбается в ответ, но ее взгляд устремляется куда-то за его плечо, будто она ищет кого-то.

– Боюсь, мои друзья уже купили мне выпить, – говорит она почти извиняющимся тоном.

Он разводит руками:

– Значит, не судьба.

Прежняя версия меня медленно поворачивается и уходит. Дженн закусывает губу – она всегда так делает, когда что-то обдумывает.

– Постой, – окликает она парня мгновение спустя, и он оборачивается слишком быстро.

Спокойно.

– Я все-таки выпью с тобой, – говорит она, вскидывая брови. – Тебе и правда стоит извиниться за причиненный ущерб.

Он усмехается, и в этот момент музыканты начинают играть новую песню.

«Fisherman’s blues»[4].

– Погоди, у меня идея получше, – заявляет он и, прежде чем я успеваю опомниться, берет ее за руку и куда-то уводит. Он тащит ее за собой сквозь гущу народа прямо к музыкантам, затем быстро разворачивает к себе, и они почти сливаются с толпой. Они танцуют до конца песни, кружась и хохоча как сумасшедшие.

Не понимая зачем, я подхожу ближе, не в силах оторвать от них взгляд.

Песня заканчивается, барабаны отбивают концовку, и эти двое останавливаются передо мной, чтобы перевести дух. Подняв руки, он громко хлопает в ладоши, выкрикивает музыкантам слова благодарности, свистит. Он вспотел, на лбу выступили капельки пота.

Он похож на чучело, но как же она ему улыбается…

Она вся будто светится от счастья.

– Меня зовут Робби, – успевает он сказать перед тем, как начинается следующая песня.

– А меня – Дженн.

Через мгновение они уже снова танцуют вместе, взявшись за руки. И я почти ощущаю легкое прикосновение ее пальцев, чувствую, как она улыбается.

ДЖЕНН

На улице темно и холодно. Она стоит на мостовой и ждет. Над ней нависают здания Старого города: справа – замок, слева – ирландский паб. Бары уже начинают закрываться, повсюду бродят люди, перекрикиваются, спотыкаются. Она поглядывает на дверь, и, когда выходят последние посетители, ее сердце начинает колотиться в груди.

Наконец она увидела его. Выйдя в темноту из освещенного паба, Робби направляется прямо к ней. Ее сердце будто подпрыгнуло. Он на ходу накидывает пальто, его волосы после танцев торчат во все стороны.

О боже. Он мне нравится.

– Думаешь, ты так просто от меня отделаешься? – говорит он, улыбаясь ей сверху вниз, и от его улыбки у нее сводит живот. – Извини, в гардеробе была очередь.

А я так боялась, что он просто исчезнет.

– Даю тебе тридцать секунд, – заявляет она. – Потом иду искать кебаб.

– Любишь кебаб? – Они зашагали по булыжной мостовой. – Ты просто женщина моей мечты!

Она смеется, но все так странно, – у нее возникает ощущение дежавю. Как будто этот разговор и эта ночь уже были раньше. Прогоняя неприятное чувство, она пытается сосредоточиться на том, что происходит здесь и сейчас.

– А где ты живешь, кстати? – доносится его голос сквозь звук разбивающихся бутылок.

– В Толлкроссе, пять минут отсюда. – Она машет в левую сторону.

– Отлично. Нам по пути.

В животе все сжалось от приятного предвкушения.

– Хочешь быть уверен, что я доберусь до дома в целости? Или ты просто старомодный?

– Второе, – усмехается он. – Это ведь так по-джентльменски, разве нет?

– Наверное. – Она улыбается. – Только сразу хочу сказать для ясности: сегодня у нас ничего не будет.

– А я ничего такого и не имел в виду.

Он берет ее за руку, и ее тело словно пронзает удар электрического тока. Они неспешно бредут к ее дому, болтая обо всем и ни о чем. Рассказывают друг другу о своей работе: она врач, он повар. Она ловит себя на том, что заливается смехом каждые две секунды, слушая его дурацкие истории о ресторане. Кажется, ей еще ни с кем не было так легко и весело, хотя момент не совсем подходящий.

Почему она не встретила его раньше?

Они стоят у синей входной двери, под тусклым светом уличного фонаря.

– Может, хочешь подняться и чего-нибудь выпить? – предлагает она, и внезапно ее бросает в дрожь. – Конечно, если ты не торопишься домой.

Робби расплывается в улыбке:

– Я вообще никуда не тороплюсь.

Она кивает:

– Ну отлично.

Она ведет его по темной лестнице, ощущая нарастающее напряжение, – так бывает, когда между двумя людьми должно что-то произойти. Открыв дверь квартиры, она пропускает его в узкий коридор. Ей вдруг стало интересно: а в каком месте живет он? В пабе ей показалось, что он из обеспеченной, «нормальной» семьи. И она на секунду задумалась о себе.

У нее жизнь немного сложнее.

Они стоят в темноте, вплотную, не сводя друг с друга глаз, и на мгновение ей кажется, что он поцелует ее прямо здесь, возле вешалок для одежды.

Она нервно сглатывает.

– Пойду принесу нам выпить, ладно?

Проводив его в гостиную, она отправляется на кухню в поисках чего-нибудь подходящего. Исследует холодильник и за огрызком заплесневелого сыра замечает две банки пива. Должно быть, их оставил там парень Сьюзи.

– Прости, Пол, – бормочет она, достает банки и идет в гостиную.

Подойдя к двери, она на мгновение останавливается в темном коридоре. Робби расположился на небольшом диванчике, неловко откинувшись на спинку. Он изо всех сил старается держаться непринужденно. Подавив улыбку, она входит в комнату. Он резко поднимает голову.

– Держи, – говорит она самым обыденным тоном, на который только способна, протягивает ему банку и пристраивается на другом конце дивана. Они одновременно делают по глотку.

– А ты одна тут живешь? – наконец спрашивает он, не переставая потихоньку барабанить пальцами по спинке дивана. У нее создалось впечатление, что он вообще не способен сидеть спокойно.

Или он тоже нервничает?

– Нет. – Дженн качает головой. – Я живу с девушкой из нашей больницы, ее зовут Сьюзи.

– Нормально, – говорит он и чуть подается вперед. – А она сейчас дома?

– Нет, сегодня она ночует у парня.

– Отлично, – отвечает он с излишним энтузиазмом, и это вызывает у нее улыбку. Он краснеет. Расстояние между ними сократилось как-то само собой. Их колени направлены друг к другу – почти соприкасаются. Его рука приближается к ней еще на дюйм, и она судорожно вздыхает, понимая, что сейчас произойдет.

По коже пробегают мурашки, и вдруг у нее появляется странное чувство, будто в комнате есть кто-то еще. Но, оглянувшись по сторонам, она никого не видит.

Она поворачивается к нему, и он целует ее. Их губы жадно, настойчиво прижимаются друг к другу. У него металлический, удивительно знакомый вкус, и ей кажется, что она еще никогда не чувствовала себя такой живой. Он обнимает ее, и она забывает обо всем, теряясь во времени и пространстве.

РОББИ

Пурпурная кровать. Два переплетенных тела под одеялом. Дженн и «другой» я. Сквозь старые занавески пробивается свет, в комнате висит густой запах сна и вчерашней выпивки. Дженн смеется в ответ на какие-то шутки моего второго «я», – как же приятно это слышать. Он, очарованный, улыбается в ответ.

Должно быть, мне все еще снится наша первая встреча: первый поцелуй и первая ночь вместе… Но это так странно и так реалистично.

Я как будто готов проснуться. Но в то же время и не готов. Хочется продлить этот момент еще ненадолго.

Момент, перевернувший всю мою жизнь.

В тот вечер я даже не собирался идти в ирландский паб. Я должен был работать в ресторане. Но в последнюю минуту Мэтт поменялся со мной сменами на пятницу: кажется, он хотел пойти на какой-то концерт. Я связался с парнями из школы, и мы решили встретиться и выпить пинту-другую, как только освобожусь. Мы слонялись из бара в бар, и, слушая их рассказы о продвижении по службе на «нормальных» должностях – адвокаты, бухгалтеры, менеджеры, – я снова начал скучать по Альпам. Я больше не был уверен в том, что Эдинбург – «мое» место.

Я тогда был в полной растерянности. Ни целей. Ни планов.

Но, встретив в тот вечер Дженн в ирландском пабе, я нутром почувствовал, что нахожу свое пристанище.

Она сильно выделялась: высокая, с короткой стрижкой. Совсем не мой типаж. Но, увидев морщинки, которые появлялись в уголках ее глаз, когда она мне улыбалась, я просто растаял.

И мне не хотелось, чтобы тот вечер заканчивался. Не потому, что я хотел с ней переспать, хотя, конечно, хотел, но не в первую ночь после знакомства. А потому, что я уже тогда понял: мы стоим на пороге чего-то очень важного.

Мы болтали до рассвета, слишком взволнованные и возбужденные, чтобы прерываться на сон. Она мало рассказывала о своем прошлом, как будто вообще не хотела об этом говорить. Но я и так уже знал все, что мне было нужно. Она была потрясающей – и это единственное, что имело значение. В какой-то момент она сказала, что из сладкого больше всего любит мармеладки, и я пообещал купить их ей на следующий день.

Потому что был уверен: я должен увидеть ее снова.

Тот, «другой» Робби снова осыпает ее поцелуями, и я прекрасно помню, что чувствовал тогда: сильное напряжение внизу живота и ее власть надо мной… Внезапно я переключаюсь в своих мыслях на тот день, когда она бросила меня четыре года спустя, без всяких объяснений.

Снова яркий свет в моей голове и эта нарастающая пульсация в черепе. Я стараюсь удержать этих двоих перед глазами, но с каждой секундой комната бледнеет, и два переплетенных тела на пурпурной кровати блекнут, как фотография, долго пролежавшая на солнце.

* * *

РОББИ

Я опять на водительском кресле. В машине. Мои руки намертво вцепились в руль. Снаружи через лобовое стекло прямо на меня направлен ослепительно-яркий круг света. Рядом сидит Дженн. Но я как будто не могу повернуться к ней. Я не могу пошевелиться.

Вот с чего все началось.

Здесь, в машине, по пути домой.

Теперь я все вспомнил. Мы говорили о ее работе, я сжимал ее ладонь.

Я люблю тебя.

Но конец нашего разговора почему-то расплывается, и все вокруг будто замирает. Я вижу частички пыли, зависшие в воздухе между нами, они искрятся на свету. Мое сердце выпрыгивает из груди, но я ничего не могу сделать.

А потом все снова движется. Пучок света стремительно приближается, вот он уже в дюйме от нас, и я понимаю – снаружи что-то огромное. Грузовик или автобус – я не уверен. И оно несется прямо на нас.

И Дженн тоже это видит.

Четыре

2001

ДЖЕННИ

Когда они возвращаются домой с прогулки, на улице стоит туман – папа называет его «хаар»[5]. Она слышит в белой вышине крик чайки, залетевшей слишком высоко. Папа идет рядом. Они оба в одинаковых зеленых веллингтонах и темно-синих дождевиках. Удивительно, что в свои двенадцать лет она почти догнала его по росту. Она не может удержаться, чтобы не шагать с ним в ногу: левой, правой, левой, правой. Он смотрит на нее и улыбается.

Наконец показался их дом. Интересно, чем сегодня занималась мама? Может, отдыхала или рисовала. В последнее время она как-то быстро от всего устает. В отличие от папы – тот кипит энергией, даже если за день не проронит и слова. Весь день они бродили по пляжу и близлежащему лесу.

Поднимаясь по дорожке, она слышит хруст гравия под сапогами. Вот в поле зрения появляется синий фасад Ларчфилда и дверь, увитая плющом с одной стороны. Из окон на первом этаже льется теплый свет, – в холодное время дом выглядит по-особенному уютно. Ей всегда нравилось, что их дом скрыт от посторонних глаз высокими деревьями. Летом весь сад утопает в цветах, посаженных мамой. Дженни всегда казалось, что Ларчфилд похож на домик из сказки.

Отперев тяжелую входную дверь, папа переступает порог. На мгновение останавливается и принюхивается.

Пахнет горелым.

Через секунду он уже мчится по коридору, а Дженни, торопливо стянув сапоги, бежит следом.

Мама.

Сквозь задымленный коридор она видит, как папа быстро пересекает кухню и открывает окно. Мама в фартуке, с опухшими от слез глазами, сидит на полу, прислонившись к шкафчику.

– Простите, – выговаривает она сквозь рыдания.

– Все хорошо. – Папа пристраивается рядом с ней и обнимает за плечи. – Что случилось, милая?

Мама закрывает лицо ладонями.

– Я просто… – Она шмыгает носом. – Я просто хотела помочь, Маргарет меня попросила, но я сожгла первую партию, а потом начала заново, а потом…

– Тише, – шепчет он, прижимая ее к себе. – О чем она тебя попросила?

Дженни наблюдает за ними из коридора. Она не в первый раз видит маму в таком состоянии, когда она словно разваливается на части. Но папа со всем разберется.

Как всегда.

Мама наконец отнимает руки от лица.

– Пока вас не было, я поехала в город купить кое-что и встретила Маргарет. Ты ведь помнишь Маргарет из школы? Миссис Гамильтон, – объясняет она, быстро взглянув на Дженни. – Она спросила, смогу ли я завтра принести выпечку на распродажу, которая будет в старших классах, и я согласилась, но мне еще нужно было подготовиться к завтрашнему уроку рисования, у меня столько дел.

– Послушай, – ласково говорит папа, помогая ей подняться. – Почему бы тебе не прилечь отдохнуть? А я принесу тебе чаю.

– Не надо, – отвечает она, решительно тряхнув головой. Ее полиэтиленовый фартук, на котором изображена хайлендская корова, так сильно измят, что кажется, будто корове очень больно. Красные завязки по бокам развязались. – Сейчас я все сделаю.

– Милая, – говорит он, поглаживая ее руку. – Не беспокойся об этом. Дженни мне поможет. Да, Дженни?

Он смотрит на дочь, и та с улыбкой кивает в ответ. Она обожает печь с ним.

– Конечно!

Мама смотрит на нее, потом на него.

– Ну тогда ладно, – помолчав, отвечает она. – Вы уж меня простите. Я не могла ей отказать.

– Не волнуйся, – улыбается папа. – Нам будет весело. Иди приляг.

Мама наконец улыбается, и ее лицо становится прекрасным и сияющим. Она снимает фартук и вешает его на спинку стула. Постояв еще немного, она выходит из комнаты.

– Ну, давай подумаем, что мы испечем для распродажи, – говорит папа, поворачиваясь к Дженни. В его руках кусочек шоколада – половину он отламывает для нее, а половину съедает сам.

Наблюдая за отцом, она вдруг осознает, до чего они похожи: даже жуют одной стороной, только он левой, а она правой – словно отражают друг друга. Они и внешне удивительно похожи – оба темноволосые и зеленоглазые.

Как зеркальные отражения, – говорит мама.

РОББИ

Я наблюдаю эту сцену на кухне через открытое окно.

Что, черт побери, здесь происходит?

Но у меня нет времени, чтобы во всем разобраться. В один момент я вижу самого себя в ирландском пабе, а в следующий – сижу в машине с Дженн. А теперь я застрял снаружи перед домом, потому что не могу повернуть эту долбаную дверную ручку. Я не могу войти внутрь.

Просто дыши, Робби.

Итак, что мне известно? Мы с Дженн возвращались домой из больницы и разговаривали. Я взял ее за руку, и вдруг прямо на нас помчался огромный грузовик. Я не смог свернуть с его пути, и мы как будто застряли в машине. Наши тела оказались в ловушке, но при этом я спокойно перемещаюсь во времени и пространстве: пляж, где Дженн маленькая, ирландский паб, где она уже взрослая, потом ее квартира, и вот теперь дом, в котором она провела детство. Что все это значит?

Это не сон.

Слова приходят из ниоткуда.

У меня внутри все переворачивается.

Что, если грузовик уже врезался в нас и я просто ничего не помню?

Что, если я уже умер и это «жизнь после смерти»?

Я оглядываю себя: те же кроссовки New Balance, те же джинсы, та же красная кофта, в которой я был в машине.

Блин, да я как тот парень из фильма «Привидение»[6], – Дженн как-то заставила меня его посмотреть: я следую за ней повсюду, а она меня не видит.

Щипаю себя за руку как можно сильнее. Больно. Кожа сначала белеет, потом розовеет. Кладу руки на подоконник. Он очень прочный, – кто бы сомневался.

Слава демонам.

Я не умер.

Просто мне нужно как-то очнуться. Я закрываю глаза и напрягаюсь изо всех сил. Проснись, Робби!

Ничего не получается.

Открываю глаза.

Дьявол! Я все в том же месте. Потираю руки, дую на них, бегу обратно к входной двери. Мелькают деревья, кусты, старые качели, в подошвы кроссовок врезается гравий.

Стоя перед мощной дубовой дверью, хватаюсь за ручку. Но не могу ее повернуть: такое ощущение, будто моя ладонь не связана с телом.

Ерунда какая-то.

Бегу обратно к кухонному окну. Дженн все еще там. Интересно, она чувствует мое присутствие? Может быть, та Дженн, которую я знаю, тоже где-то бродит?

Представляю, как бы я ей потом об этом рассказал. Она бы ни за что не поверила. Да я и сам не поверил бы. Я списал бы все на волнение последних суток, проведенных с ней.

Она вернулась.

Дженн смахивает со столешницы остатки муки, а ее отец подметает пол – если это и правда ее отец. Я никогда не видел его вживую. Только на снимке из альбома Дженн.

Фотографии. Вся дальняя стена кухни увешана фотографиями разных размеров. Я подныриваю под окно, чтобы разглядеть все получше. Так странно видеть Дженн в детстве. Интересно, может, она когда-то мне об этом рассказывала или показывала фотографии? Видимо, у меня в голове все так перемешалось, что я проник в воспоминания, к которым не имел никакого отношения. Впрочем, навряд ли, если учесть, как мало она рассказывала мне о своем детстве. В любом случае удивительно видеть ее в такой теплой, безопасной обстановке – совсем как в моей семье. Мне всегда казалось, что ее семья из неблагополучных.

На большинстве снимков едва различимые очертания ребенка на качелях или расплывчатые фигуры на пляже. По спине пробегают мурашки. Один снимок довольно четкий. Это ее родители в день свадьбы. Я с трудом рассмотрел выведенные в углу имена: Мэриан и Дэвид. Судя по всему, это начало 1980-х: на ней пышное платье, на нем смокинг, все мутное. Но больше всего меня поражают их счастливые лица. Они идут прямо на камеру, ее взгляд направлен куда-то за объектив, рот слегка приоткрыт, будто собирается кого-то позвать. Она выглядит сногсшибательно с развевающимися рыжими волосами и венком из белых цветов. Словно светится изнутри. А он смотрит на нее так, будто не верит своему счастью.

В какой момент все пошло наперекосяк?

Снова пульсация в моей голове, гул в ушах, и я больше не могу толком ничего разглядеть. Я вижу размытые очертания отца Дженн, загружающего посудомойку. Вот Дженн достает чистые миски и весы. Сцена передо мной начинает меркнуть, расплываться, как непросохшая краска, пока не остается только лампа на кухне – яркий круг, светящийся во мраке.

Пять

2014

ДЖЕНН

Яркий свет бьет прямо в глаза. Она щурится, обводит взглядом уютную кухню, и ее губы непроизвольно растягиваются в улыбке. На плите готовится глинтвейн, на столе – пакеты с чипсами и разные напитки: водка, джин, ром, бочонок пива. В буфете полбутылки дешевого вина, по бокам – два красных бокала, а посреди этого хаоса, наполненного ароматом корицы, стоит Робби и улыбается.

– Тебе идет, – говорит он. Она следит за его взглядом, который опускается на ее грудь – на шерстяной свитер, где вокруг снеговика, перевернутого вверх тормашками, рассыпаны звездочки и искры.

– Ага, – усмехается она.

Он, конечно, шутит. Его свитер ей велик, размера на четыре, и висит мешком на ее долговязой фигуре. Но как он смотрит на нее… О, этот взгляд. Ее щеки запылали.

– Не могу поверить, что у тебя целая коллекция рождественских свитеров, – со смехом говорит она, отвлекая его внимание. – Они такие дурацкие.

– Дурацкие? – переспрашивает он с притворным ужасом. – Только не вздумай сказать это при родителях! Они обожают такие вещи!

– Ладно, – отвечает она смеясь. – А вот мои родители точно не из таких.

Она осекается, осознав, что́ она сказала, и замечает его вопросительный взгляд. В животе знакомое ощущение тяжести, которое появляется всякий раз, когда в разговоре упоминается семья, Рождество и прочие вполне естественные и обыденные для других людей вещи. В следующее мгновение Дженн подавила это ощущение. Она не готова разбираться с этим сейчас, во всяком случае не сегодня.

– Имей в виду, я не собираюсь изображать из себя Бриджит Джонс, – поспешно говорит она, показывая на его грудь. – Хоть у тебя и свитер с оленями, я не собираюсь сразу влюбляться, Робби Стюарт!

Пауза. Взгляд, который говорит сам за себя. И бабочки запорхали у нее в животе, когда она осознала, что между ними повисло то самое слово. Он улыбается:

– Значит, я этот… Как его там? Мистер Дарси, кажется?

Он надменно приподнимает бровь, и она качает головой, не в силах удержаться от улыбки. Робби подходит к ней, и сердце подпрыгивает у нее в груди. Она вспоминает, как они провели этот день: валялись в постели, смотрели фильмы, занимались сексом и жевали мармеладки. Из дома они вышли, только чтобы купить продукты и выпивку для сегодняшней вечеринки. Хотя они познакомились всего пять недель назад, эти недели принесли ей столько радости и приятного волнения, сколько она не испытывала за всю жизнь. Каждая их встреча была для нее удивительным, необычайным событием: что они будут есть («Дженн, ты хочешь мексиканскую или средиземноморскую еду? А, ладно, приготовлю и то и другое!»), чем займутся в свободный вечер (шумная вечеринка, комедийное шоу или фильм, который Робби давно хотел посмотреть). А какие забавные и трогательные сообщения он писал ей, когда она была на работе: «Ты нравишься мне гораздо больше, чем табаско с запеченными яйцами. Хорошего дня!» или «Ты нравишься мне гораздо больше, чем “Топ ган” с похмелья в субботу утром. Отличного дня!».

И она ценила это. Ценила, какой она стала благодаря ему – счастливой, непосредственной версией себя. Теперь она не может представить свою жизнь до знакомства с Робби, когда она еще не чувствовала этого непреодолимого влечения к нему.

Он кладет руки ей на талию, и ее лицо озаряет улыбка.

– И сколько же у тебя в год вечеринок в рождественских свитерах? – спрашивает она, обнимая его за шею.

– Ты же знаешь, я человек популярный. Каждый хочет урвать кусочек меня, – усмехается он.

– Да что ты?

Она ощущает запах мускатного ореха и клементина, которым пропитались его пальцы, а еще аромат ванили, – он ловко вынул семена из стручка всего час назад. Его губы все еще окрашены в ягодно-красный цвет после того, как он попробовал глинтвейн, – похоже, без этого напитка не обходится ни одна приличная рождественская вечеринка.

Вдруг ее охватывает дурное предчувствие из-за предстоящей вечеринки с его друзьями. Они должны прийти с минуты на минуту, и она ни с кем из них еще не знакома. До сегодняшнего дня они с Робби были как в мыльном пузыре.

Он вот-вот лопнет?

– Хотел спросить, – подумав, произносит Робби, – как ты обычно проводишь Рождество? Ездишь в Корнуолл?

Снова этот взгляд, в котором сквозит любопытство. Она заправляет за ухо прядь волос.

– Чтобы встретиться с мамой? Да нет, обычно я работаю.

– Как, даже на Рождество? – ужасается он, и она смеется.

– Некоторым людям приходится работать и в Рождество. Ты не знал? – говорит она с напускной серьезностью.

– Вообще-то на Рождество положено пить, гулять и веселиться, а потом отключаться перед «Парком юрского периода»! – возражает он. И, помолчав, добавляет: – Может, ты могла бы зайти к моим родителям после смены? Если хочешь, конечно.

– О господи, я бы с радостью, – искренне говорит она, – но я освобожусь не раньше восьми или даже девяти. Пока доберусь, будет уже слишком поздно. Тем более я еще незнакома с твоими родителями… Давай я лучше приеду на День подарков?

– Договорились, – говорит он и целует ее.

Интимный момент прерывает дверной звонок. Робби с трагическим видом отстраняется.

– Вот и они…

Через двадцать минут кухня уже заполнена людьми, все болтают и смеются. Он быстро знакомит Дженн со всеми: это друзья из школы, это коллеги из ресторана, а это всеми любимый владелец ресторана Мэтт. Все дружелюбные, добродушные, шумные – под стать Робби. «Значит, ты и есть Дженн», – говорят они, понимающе улыбаясь и обмениваясь многозначительными взглядами. Она знает, что все его предыдущие отношения длились не больше пары месяцев.

Дженн предлагает всем напитки, но почти каждый принес что-то с собой – с шумом ставят бутылки на стол, загружают в холодильник, – очевидно, они уже достаточно опытные в этом деле. Снова звонок в дверь – люди продолжают прибывать. Робби болтает со всеми, суетится, его глаза горят.

Он в своей стихии.

Наконец на пороге внезапно появляется невысокий симпатичный парень. У него темные волосы, аквамариново-голубые глаза, он одет в зеленый рождественский свитер и выглядит в нем даже элегантно. Робби, радостно всплеснув руками, сразу направляется к нему. Они обнимаются и хлопают друг друга по спине.

Марти.

Она узнает его по фотографиям, которые видела в соцсетях, и снова начинает нервничать. Это лучший друг Робби, с которым они вместе выросли. «Как мы с Кэти», – пронеслось у нее в голове, и ей становится немного грустно.

Вернувшись к Дженн, Робби объявляет:

– Дженн, хочу познакомить тебя с моим другом-идиотом Марти!

– Рад наконец-то с тобой познакомиться, – приветливо говорит Марти. – Я много слышал о тебе.

– Правда? – говорит она, глядя на Робби и в изумлении поднимая брови. Но в глубине души чувствует себя польщенной. – Хочешь чего-нибудь выпить? – спрашивает она у Марти. – Тут есть все спиртные напитки, какие только можно придумать. – Она обводит рукой стол.

– Не сомневаюсь, – усмехается Марти. – У меня с собой пиво. – Он показывает на упаковку из четырех банок, которую принес с собой.

– О, ему много не надо. Он у нас слабенький. – Робби качает головой.

Может, ей показалось, но Марти как будто передернуло от этого комментария.

– А я, пожалуй, возьму чего-нибудь холодненького, – говорит Робби, поставив на стол пустую банку. – Дженн, тебе налить?

– У меня есть, спасибо. – Она кивком указывает на свой по-прежнему полный бокал с вином.

Робби бросается к холодильнику.

– Итак, – улыбается Марти, когда он уходит, – Робби все еще представляет меня как Марти.

Дженн смотрит на него в замешательстве.

– На самом деле меня зовут Крис, – говорит он. – А фамилия Макфлай, так что Робби окрестил меня Марти еще в школе.

– В честь… группы?

– В честь Марти Макфлая из фильма «Назад в будущее». – Он приподнимает бровь, но его лицо не выражает недовольства. – И из-за моего невысокого роста.

– Вот оно что, – произносит она. Теперь все становится на свои места: фильм 1980-х, там еще играет Майкл Джей Фокс. Она смотрела его в детстве. – Так что, мне называть тебя Крис?

– Да нет, – отмахивается он. – Марти совсем неплохо. – Он обводит взглядом комнату. – Представляю, как тяжело перезнакомиться с такой кучей народа за один вечер.

Глубоко вздохнув, она кивает:

– Это да. Но все очень милые.

– Подожди еще немного, – говорит Марти, вытаскивая банку из упаковки. – Скоро шагу будет некуда ступить, и ты начнешь всех выпроваживать.

Робби возвращается с банкой пива. Он смотрит на нее и на Марти, – они оба усмехаются в ответ, и Робби остается довольным.

– Я тут подумал, может, сходим втроем на концерт в следующий четверг? Марти, ты не против? Это та шотландская группа, которая нам всегда нравилась, там еще один парень бесится после каждой песни.

– Было бы здорово, – отвечает Марти и добавляет: – Но, боюсь, я не смогу.

– Только не говори, что у тебя опять работа.

– Ну, типа того.

Робби закатывает глаза, затем обращается к Дженн:

– Он неисправим, честное слово. Работа, работа, работа…

Марти раскачивается на носках.

– А если я скажу, что работаю в Нью-Йорке?

У Робби челюсть отвисла.

– Что за фигня?

– Ага, я получил там работу. Это компания по управлению активами.

– Дружище, – произносит Робби, расплываясь в улыбке, – да это же потрясающе! Ты ведь всегда хотел там работать!

– Поздравляю! – Дженн тоже улыбается.

– Спасибо, – отвечает Марти. – Ну что, будете приезжать ко мне в гости или как?

– И ты еще спрашиваешь! – восклицает Робби. Тут же по его лицу пробегает тень. – Но я буду чертовски скучать по тебе, старина.

У нее защемило в груди. Ее тронула такая любовь к другу.

– Я уверен, ты переживешь это как-нибудь, – отвечает Марти, но видно, что он тоже тронут.

– Погоди, – говорит Робби уже с другим выражением лица. – А что с той девушкой, Клэр? Я думал, у вас любовь.

Марти улыбается:

– Клэр замечательная, но, по-моему, любовь – это нечто большее, чем просто тусоваться с кем-то.

Робби качает головой, – как видно, он все еще под впечатлением.

– И почему я узнал об этом только сейчас?

– Ну, в последнее время ты был чем-то очень занят, – говорит Марти с огоньком в глазах.

Робби смотрит на Дженн и притягивает ее к себе. Словно в ответ на фразу Марти, он смотрит на нее с таким искренним, неподдельным обожанием, что у нее в животе снова запорхали бабочки.

Когда они наконец отрываются друг от друга и поворачиваются к Марти, он так внимательно на них смотрит, будто пытается понять, в чем тут дело.

Или понять меня?

Но секунду спустя из битком набитой кухни раздаются новые голоса, и Робби с Марти спешат туда, хохоча во все горло. Момент упущен.

Она делает глоток вина и улыбается, думая о том, как же ей нравится громкий, яркий мир Робби, полный вечеринок, путешествий и веселья.

Этот мир так далек от нее.

Иногда она задается вопросом, почему он вообще с ней.

Вдруг это просто очередная интрижка?

От этой мысли у нее внезапно кружится голова, и она стремительно шагает к раковине на кухне, кивая по пути новым знакомым. Достав из сушилки чистый стакан, она наливает воды и залпом выпивает. Ни с одним парнем у нее не было ничего подобного. Вся жизнь как будто перевернулась с ног на голову, и теперь непонятно, что к чему.

Сзади нее какой-то шорох, и вокруг ее талии снова обвиваются знакомые руки. Взглянув на отражение в окне, она видит Робби, уголки его губ приподняты. И она снова тает у него на груди.

– Смотри, – шепчет он и показывает вперед через ее плечо.

В кухонное окно летит вихрь снежинок, потом еще один. Она поворачивается к Робби, и он берет ее за руку.

– Идем, – говорит он и уводит ее из переполненной кухни в прокуренный коридор. Схватив ключи со столика в прихожей, он открывает дверь, они выходят на холодную лестничную клетку и спускаются на два пролета вниз, на первый этаж.

Вставив ржавый ключ в скважину обшарпанной двери, Робби толкает ее, и ледяной воздух тут же пробирает Дженн до костей. Вместо привычной зеленой лужайки она видит восхитительное сверкающее снежное одеяло. Его края окаймляет листва, словно присыпанная сахарной пудрой. На улице очень темно, но окна в квартирах вокруг горят, как свечи.

Дженн выдыхает, и пар изо рта рассеивается в ночном воздухе.

Как давно идет снег? Ее ноги проваливаются в сугробы, оставляя едва заметные следы. Дойдя до середины лужайки, она поднимает голову и смотрит в величественную пустоту неба. Сверху снова сыплются миллионы крохотных пушинок, словно там, наверху, кто-то разорвал наволочки.

– Кажется, еще никогда в декабре не выпадало столько снега.

– Точно, – отзывается Робби. – Но, помнится, я уже видел такое, когда был еще ребенком. Хотя, может, мне просто показалось…

Опустив взгляд, она понимает, что все это время он за ней наблюдал, и в его глазах столько нежности! Мир вокруг приглушенно-белый, и она мысленно возвращается к зимам из собственного детства: синие пластиковые санки, ухабистые белые склоны, папа в серой шапке. На мгновение все это предстает перед ней удивительно реалистично.

– Нет, тебе не показалось, – говорит она наконец.

Одинокая снежинка опускается на ее ресницы, и она моргает, чтобы избавиться от холодной тяжести. Ее окружают сотни и тысячи снежинок, с каждой секундой их становится все больше, и внезапно Робби оказывается прямо перед ней.

– Сегодня я хотел обсудить с тобой кое-что, – говорит он.

– И что же? – Она бросает на него быстрый взгляд. Сердце заколотилось в груди.

Наверное, это оно. Наверное, он передумал.

Все это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Ну, в общем… – Он набирает воздуха. – Я просто хотел поговорить о том, можем ли мы быть парой.

Он произносит слово «пара» так, будто это самая забавная вещь на свете, какая-то глупость. Но в его глазах отражаются неподдельная искренность и волнение.

Внезапно до нее доходит смысл его слов, и она улыбается.

Он чувствует то же, что и она.

– Я думаю, вполне можем, – говорит она и нежно его целует.

Когда они наконец отрываются друг от друга, Робби наклоняется и голыми руками зачерпывает горсть снега. Он принимается лепить шарик, и его глаза сверкают озорством.

– А ведь твоя вечеринка сейчас проходит без тебя, – говорит она.

Робби пожимает плечами:

– И что?

Он отступает от нее на шаг, и она начинает пятиться, видя уже готовый снежок в его руках.

– Не смей! – кричит она со смехом, грозя ему пальцем.

Пробегая через пятно света, льющегося из его кухонного окна, она испытывает странное ощущение, что за ними наблюдают. Она резко поднимает голову, но в запотевшем окне никого не видно. Остается только ощущение.

Чувство, что они не одни.

Две недели спустя

РОББИ

Передо мной ряд узких серых шкафчиков. Под ногами зеленый виниловый пол. Посередине скамейка. Окон нет, но по верху пробковой доски с приколотыми записками развешана синяя мишура. Это место мне незнакомо. Мое сердце бешено колотится. Я не могу сориентироваться. Это слишком жестоко – меня как будто перебрасывают из одного места и времени в другое без всякого предупреждения. И я понятия не имею, где окажусь в следующий раз.

В прошлый раз я, по крайней мере, попал в свою квартиру. Я помню эту вечеринку рождественских свитеров, которую устроил пять лет назад.

Очередное непонятное воспроизведение событий из моего прошлого.

Но тот момент, когда мы вдвоем стояли в снегу и я предложил ей стать моей девушкой, я совсем забыл. Как же я боялся, что она мне откажет. Да, я понимал, насколько мы разные и как она выделялась из моей идиотской компании. Но что-то в ней заставляло мое сердце биться чаще. Она отличалась от всех девушек, с которыми я встречался раньше, с их вычурными нарядами и пустой болтовней. Дженн была умной и доброй, и только благодаря ей я захотел стать лучше. Быть лучше.

Из-за нее я по вечерам спешил домой, вместо того чтобы тусить до утра. Я приглашал ее на бранч, и мы без конца спорили об идеальном завтраке (для нее это был сэндвич с беконом, для меня – сытный английский завтрак), а потом забегали к моим родителям на чашечку пресловутого чая. Только благодаря ей я стал задумываться о будущем, потому что впервые в моей жизни кто-то по-настоящему поверил в это самое будущее.

Поверил в меня.

Откуда-то доносится грохотание. Так. Мне надо срочно понять, где я нахожусь. Осматриваюсь, пытаюсь найти хоть что-то знакомое.

Запах.

Воздух пропитан запахом антисептика, мыла и чего-то еще, что я никак не могу определить. Что-то неприятное. Точно! Это больница. Я никогда не любил больницы. Я попадал туда только пару раз, в юности, когда получал травмы из-за пьяной болтовни после паба. Однажды, когда я сбрил щетину, Дженн заметила шрам у меня на подбородке. Помню, мы лежали в постели, она провела пальцем по кривой линии шрама и сказала: «Как будто ты всегда улыбаешься…»

Шаги за спиной. Я резко оборачиваюсь и вижу, как она входит в комнату в голубом медицинском костюме. Мое сердце подпрыгивает. Значит, мы в больнице Дженн, в Эдинбурге.

Подойдя к шкафчику, она набирает код, и дверца открывается с металлическим стуком. Грациозным движением она сбрасывает с себя мешковатую блузу и бросает ее в ближайший контейнер. На ней остается обтягивающая серая футболка. Какая же она худенькая! Сквозь тонкую ткань проступают лопатки. Она снимает брюки, а затем черные легинсы. Видя ее здесь, в обычной рабочей обстановке, я немного успокаиваюсь.

Где-то глубоко внутри я наконец понимаю, что каждый раз вижу какие-то события из ее прошлого. Не моего.

Я путешествую во времени?

Не будь идиотом, Робби.

Меня не оставляют мысли о грузовике, – он был слишком близко. И слишком реален. А потом… пустота. И вот ее прошлое перед моими глазами.

Что все это значит?

Мне больно.

Я оборачиваюсь и вижу девушку невысокого роста, с красивыми, широко расставленными глазами и волосами песочного цвета, собранными в хвост. Это Хилари.

Вчера я был на ее свадьбе.

Я имею в виду – в реальном мире.

– Привет, – улыбается ей Дженн и берет сумку и синее пальто из шкафчика. – Ты закончила?

– Наконец-то, – отвечает Хилари, плюхается на скамейку и смотрит на Дженн. – Это был тот еще денек, а я ведь должна была уйти час назад. Ну ладно, теперь мы свободны и можем насладиться Рождеством, да? – Она снимает брюки. – Пора уже напиться как следует!

В этом вся Хилс. По крайней мере, такой она была раньше.

– Точно! Мы это заслужили. – Дженн снимает с головы повязку, которая держит волосы.

Она надевает куртку, закидывает за плечи рюкзак, достает велосипедный шлем и запирает шкафчик. Дженн уже собирается уходить, но Хилари ловит ее взгляд:

– Слушай, Дженн, я хотела кое-что спросить…

Дженн смотрит на нее, держась за дверную ручку.

– Ты уже получила ответы из больниц в Сиднее?

Дженн открывает рот, чтобы ответить, но затем снова закрывает. Наконец произносит:

– Да… На самом деле из обеих прислали приглашения.

– Да ты что? Это так здорово! Когда ты едешь?

Секунду помолчав, Дженн отвечает:

– Ну… Я, наверное, не поеду.

– Что?! Ты серьезно? – в ужасе восклицает Хилари. – Но ты же так хотела! Ты ведь мечтала об Австралии!

Я ничего не понимаю. Она никогда мне об этом не рассказывала. Даже не упоминала ни разу, что хочет работать за границей.

Дженн улыбается, стоя у открытой двери.

– Мечты меняются, – отвечает она и с загадочным видом переступает порог. – С Рождеством, Хилари.

Хилари ерзает на скамейке:

– Ты с кем-то встречаешься? Я так и знала! Это тот самый парень из паба? Ну, давай рассказывай!

Но Дженн, фыркнув, выходит за дверь. Я проскальзываю следом за ней.

На улице кромешная тьма и жуткий холод, особенно сильно ощущаемый после тепла в больнице. Я весь продрог в своей кофте. Удивительно, что я вообще чувствую холод. Все это ужасно реалистично. Именно так, как и было бы на самом деле.

Дорожка посыпана гравием. Я помню, что снег в том году выпал и сразу растаял, оставив на Рождество только ледяные коричневые холмики по всему городу. Снег в Эдинбурге никогда не лежит долго. Все это сейчас кажется таким далеким. Я шагаю за Дженн к велопарковке, чувствуя себя преследователем и защитником одновременно.

– Дженн! – кричу я ей в спину, но она подтягивает повыше лямки рюкзака и продолжает целенаправленно двигаться вперед.

Мне так одиноко. Во тьме проступают белые больничные корпуса, напоминая декорации из футуристического фильма. В каждом окне горит свет, фонари освещают дорожки между зданиями. Я всегда думал, что больница – странное место для работы. Это другой мир, где день и ночь сливаются в непрерывный поток. Пациенты поступают постоянно, время от времени кто-то выписывается. В этих стенах бесконечный цикл рождения, смерти и того, что между ними. Все это никогда меня не привлекало, даже отталкивало. Меня начинает мутить от одной мысли, что людей там обследуют, прикасаются к их коже и бог знает к чему еще. Но Дженн не такая. Она счастлива, помогая людям. Это ее призвание.

Тогда почему она все бросила?

На велопарковке она останавливается у черного с желтым велосипеда и начинает возиться с замком. У нее за спиной из ниоткуда возникает какая-то фигура. Она резко оборачивается, в глазах тревога. Но потом ее губы растягиваются в улыбке, во взгляде читается узнавание.

– Что ты тут делаешь?

Я оборачиваюсь и вижу «другого» Робби. Он стоит рядом со мной с цветочным горшком в руках. На верхушке растения пылает рубиновый цветок.

– Я решил встретить тебя после работы и проводить домой, – говорит он, улыбаясь во тьме. На нем черная шапка, объемная водонепроницаемая куртка, а щеки раскраснелись от ветра. Он выглядит будто сноубордист, катающийся по Эдинбургу с цветком в руках.

– Но ведь уже поздно, – произносит она. – В это время ты должен быть пьяным и смотреть «Парк юрского периода».

Кажется, она искренне сожалеет, что доставила ему неудобства, – ей всегда не нравилось беспокоить других людей.

Он переминается с ноги на ногу и выглядит растерянным, будто не может подобрать слова.

– Ну, сегодня я уже много времени провел с семьей. Вот подумал, почему бы не сменить обстановку.

– Сменить обстановку… – повторяет она.

– Ну да.

Она с недоумением смотрит на цветок, приподняв бровь.

– Да, кстати, – спохватывается он, как будто только вспомнил о своей ноше, – это тебе. От мамы.

– Ты серьезно? – оживляется она, и ее глаза загораются от радости. – Это так мило! Люблю пуансеттию.

– О, вот оно! – кричит он, задрав голову к небу. – А я всю дорогу, пока ехал на велике, не мог вспомнить название.

– Погоди, ты ехал на велосипеде с этим горшком в руках?

– Ага, я за ужином немного выпил. Решил, что не стоит садиться за руль в таком состоянии.

Я замечаю, что он опирается на серебристый велосипед.

– Ты такой чудак, – говорит она, прищурив глаза.

– Да и ты, Дженнифер Кларк, не совсем нормальная, – с нежностью отвечает он. – Провести Рождество в одиночестве!..

– Только сочельник! – уточняет она, подняв палец. – Я работала, не забывай.

Он закатывает глаза.

– Да-да. Я помню, что ты лучше меня, – говорит он совершенно беззлобно, глупо при этом улыбаясь. – Как бы там ни было, – продолжает он, поежившись, – здесь страшный дубак. Поехали отсюда!

Она подкатывает к нему свой велосипед с таким видом, словно до сих пор не может поверить, что он здесь.

Провожая их взглядом, я раздумываю, смогу ли отправиться за ними. И бегу по асфальту мимо припаркованных машин, вдоль поросшей травой обочины. Но через какое-то время они вдруг растворяются во тьме прямо передо мной, и я чувствую, что тоже растворяюсь и исчезаю. В голове крутятся ее слова, произнесенные в раздевалке: об Австралии и о том, что она отказывается там работать. И вдруг меня осеняет: Дженн отказалась от переезда на другой материк ради меня.

Ради меня она отказалась от другой жизни.

Когда у меня в голове снова начинает стучать, я смотрю вниз и вижу на земле ярко-красный лепесток от пуансеттии, которую я ей подарил. «Это рождественская звезда», – скажет Дженн, прежде чем водрузить горшок на кухонный подоконник.

То было незабываемое Рождество.

Эта мысль обожгла меня.

О боже!

Нет… нет… нет…

Шесть

2002

РОББИ

В небе взрываются красные искры. Фейерверки.

Снова темнота. Пронизывающий холод.

Я в кромешной темноте, если не считать огромного костра впереди.

Оттуда доносятся гудение и треск, языки пламени поднимаются в ночное небо, и запах дыма проникает в мой нос.

Снова эта пульсация в голове. Я прижимаю ладони к вискам.

И вдруг страшная мысль волной обрушивается на меня.

Вся жизнь проносится перед ее глазами.

Из моей груди вырывается стон, грудь пронзает такая боль, словно кто-то с силой давит на нее. Все вдруг кажется каким-то сюрреалистичным. Этого просто не может быть.

Или может?

Какое-то внутреннее чувство подсказывает мне: может.

Наверное, грузовик занесло на льду и он выехал прямо на нашу полосу. Она увидела, что он несется прямо на нее, и решила, что сейчас умрет. И теперь вновь проживает моменты своей жизни. Черт! Я слышал о таких вещах – это называется «околосмертные переживания». Околосмертный опыт.

Да, точно.

Но почему я тоже вижу все это?

Вот дерьмо…

Я пытаюсь выровнять дыхание.

Надо остановить это. Если получится разбудить Дженн и вытащить нас из ее воспоминаний, то, может, я смогу перестроиться вправо, на другую полосу. Влево нельзя – там бордюр, стена, а дальше дома – верная смерть.

Но если мы застряли где-то между временами, откуда мне знать, что все может вернуться на круги своя? Откуда мне знать, возможно ли вообще что-то изменить?

У меня кружится голова, подкатывает тошнота.

Нужно найти ее, срочно.

Я пробираюсь вперед, то и дело спотыкаясь. Повсюду дети и взрослые, все носятся туда-сюда, кричат, визжат. Снова звук взрыва за спиной. Я резко оборачиваюсь и смотрю вверх: по ночному небу на мелкие кусочки разлетается синий фейерверк. Кажется, я попал на школьную Ночь костров. Мимо меня проходят подростки в камзолах и шляпах. Но их лица размыты. Что за ерунда? По спине пробегают мурашки. Я смотрю на взрослых, которые стоят в сторонке с пластиковыми стаканчиками в руках. То же самое.

Вспышка света – и чуть поодаль, в темноте, я замечаю фигурку с бенгальским огнем в руках. Девочка. Быстро пробираюсь сквозь толпу. Я знаю ее – это Дженн. И мое сердце переполняет радость.

Я бегу к ней со всех ног, становится трудно дышать. Она уже выше и старше той Дженн, которую я видел на кухне. На ней шерстяная шапочка с большим помпоном. Из-под теплого полупальто выглядывают длинные худые ноги. На вид ей лет тринадцать, как и другим подросткам. Она выглядит такой одинокой, замкнувшейся в себе.

Бенгальский огонь еще горит, но осталось уже меньше половины, и она не сводит с него глаз. Огонь как будто притягивает, гипнотизирует ее, она будто в трансе. Да что с ней такое?

– Дженн, – говорю я, хотя знаю, что это бессмысленно. Я ведь уже пробовал. – Дженн! – почти кричу я.

Она не двигается, не отрывает взгляд от огонька.

Подхожу ближе, кладу ладонь ей на плечо, чтобы она почувствовала мое прикосновение, но она даже не шевельнулась. Она не догадывается, что я здесь, рядом.

Я в ужасе. Меня бьет дрожь.

– Ты должна меня услышать, должна!

Огонь опускается все ниже и ниже, оставляя обугленную палочку, а на ней нет перчаток. Где ее родители? Почему она здесь одна?

Несмотря на ужас и панику, я начинаю кое-что понимать.

Должно быть, это происходило после того, как ушел ее отец.

Огонь добирается до самого низа и сердито трещит. Я не понимаю, что она делает? Ведь она может обжечься.

– Брось это, Дженн. – В моем голосе появляются металлические нотки, но она не поднимает головы, не слышит моих слов. Она просто смотрит на эту догорающую палочку. – Ну давай же. Брось это, Дженн. – Я пытаюсь снова и снова. Хочу встряхнуть ее, чтобы она оторвала взгляд от огонька и услышала меня.

Когда огонь с шипением доходит до самого конца, искры вспыхивают прямо над кончиками пальцев. Она начинает плакать, слезы заливают ее лицо. Прежде чем искры успевают обжечь ее кожу, я протягиваю руку к догорающей палочке.

И все вокруг погружается в темноту.

Шесть недель спустя

ДЖЕННИ

На елке беспорядочно мерцают гирлянды. Верхние светятся плавно, а нижние мельтешат как сумасшедшие, даже больно смотреть. Мама повесила гирлянду вчера, в сочельник, – это довольно поздно.

Папа всегда приносил и устанавливал елку в начале декабря. Они вместе, только он и Дженни, ходили в садовый центр, и она выбирала самую лучшую, самую высокую елку из всех – для гостиной с высокими потолками. И у дерева обязательно должно быть что-то особенное – кривая ветка или пятнистый ствол. Она не любит, когда все идеально. Дома они вместе украшают елку, потягивая горячий шоколад под рождественские песни, причем непременно старые. Самое чудесное время в году.

Она снова смотрит на часы – крупные, фиолетовые, папа подарил их в октябре, на ее тринадцатый день рождения. К горлу подступает ком. Только час дня, времени еще достаточно. Он придет. Он должен прийти на рождественский ужин.

На мгновение она перескакивает в тот день, когда он ушел – без записки, без предупреждения. Это было в сентябре, когда листья только начинали желтеть. В то утро она выбралась из теплой постели и опустила ноги на коврик из овечьей шерсти, – папа купил его у фермера на севере. Она была взволнована: наступила суббота, а в субботу они собирались на весь день отправиться в замок Кульцеан. Папа наверняка уже на кухне, готовит сэндвичи, а мама, скорее всего, еще нежится в постели перед началом нового дня. Спускаясь по лестнице, Дженни ожидает услышать привычные утренние звуки: шум чайника, позвякивание посуды.

Но, добравшись до последней ступеньки, она обнаружила, что в кухне тишина. Там никого нет. Она взглянула на старинные часы в коридоре. Сонные стрелки показывали восемь часов утра. Не может быть, чтобы он еще был в постели.

Она снова поднялась по лестнице, перескакивая через две ступеньки, и где-то в глубине ее души задребезжал тревожный звоночек. Она медленно приоткрыла дверь, чувствуя неловкость из-за того, что входит в спальню родителей, хотя уже не ребенок. Она скользнула взглядом по их кровати, куда в детстве забиралась каждое утро, – в этом сонном уголке было особенно уютно на рассвете.

Мама лежала с закрытыми глазами, подложив крепко прижатые друг к другу ладони под щеку, как ребенок, который притворяется спящим.

Но папы не было.

– Мам, – тихо позвала она.

Никакого движения. Веки у мамы были припухшие, словно она плакала всю ночь.

– Мама, – повторила Дженни уже громче и заметила какое-то движение. Мамины губы приоткрылись и сомкнулись, как у рыбки. Она хотела сказать что-то еще, но остановилась на полуслове. Потому что простыня на папиной стороне кровати была тщательно разглажена и подоткнута под подушку. Как будто он уже все заправил. И хотя Дженни понимала, что он мог быть в другой комнате или вообще выскочить за молоком, она содрогнулась от вида аккуратно заправленной кровати.

До нее вдруг доносится запах гари, и воспоминания рассеиваются. Дженни подскакивает, выбегает из гостиной и мчится по коридору на кухню. По радио играет «I wish it could be Christmas every day»[7], из кухни валит густой дым. Кашляя, она пробирается на кухню.

– Мама?

Она видит, как мама достает из духовки зеленый противень и с грохотом ставит его на край столешницы.

– О нет, только не это…

Мама выглядит такой растерянной в своем нарядном красном платье и босая. Она высоко подняла руки в кухонных рукавицах, будто собиралась исполнить в этом дыму какой-то странный танец.

– Я все испортила! – кричит она сквозь слезы, опуская руки.

Дженни подходит к плите и протягивает руку, чтобы включить вентиляцию, как делал папа тысячу раз. Она обводит взглядом кухню: повсюду грязная посуда, в кастрюлях и сковородках на плите что-то булькает. Из кастрюльки на краю плиты пахнет подгоревшей картошкой, и у Дженни в животе все сжимается. Почему она оставила маму разбираться со всем этим? Как она могла?

Но она что-нибудь придумает. В последнее время она почти всегда сама готовила еду. Открыв холодильник, Дженни внимательно проверяет его содержимое. Она представила, как будет гордиться папа, узнав, что у нее все под контролем. Еще он извинится за то, что не выходил на связь, но ведь он так далеко, проектирует какое-то новое потрясающее здание. Он скажет, что это секретный проект и даже семье нельзя ничего говорить, поэтому и уехал без предупреждения. Еще он скажет, что там не работал телефон и не было никакой возможности писать письма, но теперь он вернулся и больше никогда их не бросит. Он скажет все это, как только вернется.

Он должен вернуться.

Наконец Дженни берет с полки остатки курицы и кладет на стол. Можно сварить макароны и добавить немного соуса. Да, это подойдет. Сняв фартук, висевший на кухонной двери, Дженни обвязывает его вокруг талии.

– Мама, пойди приляг и отдохни, – она старается говорить как отец, – а я принесу тебе чаю.

На долю секунды ей показалось, что мама скажет «нет». Уголки ее рта подрагивают, она издает какой-то нечленораздельный звук, а потом поджимает губы. И наконец кивает. Она выглядит очень уставшей, под глазами фиолетовые круги, и Дженни начинает волноваться. Вернется ли мама к работе? Есть ли у них вообще какие-то деньги?

– Какая ты у меня умница, – говорит мама, подходя к Дженни и целуя ее в щеку. – Прости, я все испортила. Я такая неловкая. Я просто… пытаюсь справиться со всем этим. Наверное, мне стоит прилечь ненадолго. А потом я вернусь и помогу тебе.

– Все нормально, – с жаром отвечает Дженни. – Я все сделаю, не беспокойся.

Снова кивнув, мама выходит. Дженни осматривается: кругом полный хаос. Она вздыхает. Работы непочатый край. Но она постарается сделать все как можно лучше – ради мамы. Она идет к окну, чтобы проветрить помещение. Но, взявшись за ручку, замечает, как прямо перед ее глазами появляется запотевший круг, будто кто-то с другой стороны дышит на замерзшее стекло.

Ее сердце подскакивает в груди. Она снова отключается.

Дженни рывком распахивает окно.

Семь

2015

РОББИ

Пульсация. Я прижимаю ладони к вискам. Сверху из окон на странные раздвоенные колонны льется свет. Прищурившись, я оглядываюсь вокруг. Вижу многоуровневые витражи и огромный орга́н. Просторное, напоминающее пещеру помещение, вытянутое по четырем сторонам, словно крест, и повсюду бродят, можно сказать, дрейфуют люди.

Их лица опять размыты, но я замечаю, что люди в шортах и платьях, то есть одеты для жаркой погоды, с солнцезащитными очками, поднятыми на голову. Одни прохаживаются с фотоаппаратами, другие сидят на скамейках в первых рядах, сложив ладони в молитвенном жесте. Кафедральный собор.

Это место действует умиротворяюще, и я тоже успокаиваюсь.

Потом я вдруг вспоминаю, – и это все равно что проснуться утром и узнать плохие новости.

Например, как восемь месяцев назад, когда Дженн меня бросила.

Во всем этом для меня еще так много непонятного. Почему я вижу ее воспоминания? Почему они перескакивают из одного времени в другое? В одно мгновение я в ее детстве, а в следующее – мы уже с ней вместе.

И каким это образом я мог выбить у нее из рук бенгальский огонь? Раньше у меня не получалось сотворить нечто подобное, я даже не смог открыть чертову входную дверь!

Но сейчас это уже неважно. Главное – найти ее и предупредить о том, что нас ждет. Объяснить, что это все нереально, а вот грузовик – вполне реален. Я знаю, она где-то здесь. Она начинает чувствовать мое присутствие. Я понял это по ее лицу, когда она посмотрела на меня через кухонное окно.

Или сквозь меня.

Надо только понять, где она. Что это вообще за место? В воздухе ощущается какой-то запах, что-то похожее на благовония, которые Фай зажигала в комнате, когда красилась в розовый и слушала Metallica.

Это Саграда Фамилия, кафедральный собор в Барселоне.

Точно! Я помню, как мы приезжали туда всей семьей, когда я был подростком. Но если это воспоминания Дженн, почему там оказался я?

И вдруг я понимаю, когда и в какой момент ее жизни это происходило. Дженн ходила туда одна. В наш первый совместный отпуск за границей.

Давай, Робби, думай. Где она? Собор огромный, он как лабиринт. Лавируя между туристами, я смотрю поверх голов – черноволосых, каштановых, белокурых, седых, – разбросанных повсюду, словно стеклянные шарики. Голоса со всевозможными акцентами сливаются в единый поток. Но ее нигде нет. О боже! Это все равно что искать иголку в стоге сена.

Спокойно. Конечно, если я сюда попал, значит, рано или поздно она тоже здесь появится. По крайней мере, так происходит каждый раз. Подняв голову к величественным сводам, я инстинктивно понимаю, что это лучший план. Другого у меня и нет.

Слышу испанскую речь неподалеку. Мысленно возвращаюсь в тот отпуск. Мы встречались тогда месяцев девять. Сначала неделю шатались по югу Франции, а потом на несколько дней остановились в Барселоне, большего нам обоим не позволяла работа. Мы перемещались либо на поездах, либо на арендованных машинах, любуясь по пути выжженными пейзажами. Гуляли по набережным в Ницце, пили дешевое вино на мощеных улочках Монпелье, бродили по Ла Рамбла, держась за руки, – в общем, вели себя как настоящие туристы, которыми, собственно, и были.

Она определенно пожалела, что доверила мне забронировать жилье в Барселоне. Кажется, район назывался Грасиа. А наш отель оказался полной катастрофой. Но, прожив там три дня, мы даже полюбили это место. Кровать была продавлена посередине, и мы скатывались друг к другу прохладными ночами. За бутылкой вина мы с азартом играли в карточные игры, а ближе к ночи выходили гулять. Вода в душе была либо обжигающе горячей, либо обжигающе холодной. Помню, в последний день отпуска она вышла из ванной, закутанная в розовое полотенце, кожа раскраснелась, глаза уставшие после прошедшей ночи. Испанское солнце светило сквозь кружевные занавески, и ее плечо покрылось затейливыми узорами. Внизу на улице болтали прохожие, шумели машины, а у нас был еще целый день, прежде чем мы полетим домой следующим утром.

– Ты вообще планируешь вставать? – поддразнивала она меня, вынимая из шкафа длинное зеленое платье. Она скинула полотенце, которое приземлилось в лужицу натекшей воды, и натянула платье на загоревшее тело.

Лежа в постели, я закрыл лицо руками. Я чувствовал себя разбитым, меня мучила жажда. Комната сияла, будто поверхность солнца. Слишком много сангрии вчера вечером. Слишком много пива в ночном клубе, куда мы отправились позже.

– Боже, я как будто в аду, – простонал я, не открывая глаз.

– Бедняжка, – ответила она, обернувшись ко мне. – Давай тогда поедим чего-нибудь перед Саграда Фамилия, и тебе полегчает. Это всегда помогает.

У меня упало сердце. Я совсем забыл, что в тот день мы собирались осмотреть собор.

Творения Гауди казались мне немного странными, к тому же я все это видел раньше. Но я был готов пойти туда, – пока не случилось это жуткое похмелье. Толкаться среди толп туристов – последнее, чего мне хотелось в тот момент.

– Может, мы сегодня просто посидим на пляже? – предложил я. – Мы ведь оба без сил. Можно просто перекусить, выпить пива. Что скажешь?

Она подошла, чтобы взять с кровати расческу, волосы у шеи были еще влажные. Слегка приподняла брови:

– Знаешь, я чувствую себя вполне нормально. Я ведь не пила в клубе, ты не помнишь?

Этого я не помню. Зато отлично помню, как пил шоты. Очень много шотов.

– Сегодня наш последний день здесь, – продолжила она. – А весь пляж мы обошли вчера.

– Разве тебе там не понравилось?

– Понравилось, – улыбнулась она и начала расчесывать мокрые волосы. – Но мне очень хочется посмотреть собор. Может, сходим сначала туда, а потом на пляж?

– Тебе реально охота тащиться в этот собор? Ты уверена?

Весь отпуск мы провели на одной волне: ели, осматривали достопримечательности, снова ели, пили, занимались ленивым курортным сексом. Много курортного секса. Мы ни о чем особенно не задумывались. Но сейчас что-то пошло не так.

– Да, уверена, – ответила она. – Другого шанса не будет.

– Ну конечно, будет. Мы приедем сюда снова.

– Послушай, Робби, – сказала она, держа расческу перед собой. Я сразу почувствовал, как она напряжена. Она никогда не называла меня просто по имени. А если и называла, то с нежностью говорила «Робби Стюарт». – Я правда очень хочу туда сходить. Я долго этого ждала.

– Но почему? – спросил я, потирая переносицу. – Ничего в нем такого уж особенного нет, он, наоборот… несуразный какой-то.

– Потому что… – Она замялась, будто собираясь что-то добавить. – Потому что просто хочу. Понятно тебе?

Протерев глаза, я посмотрел на нее. Это уже начинало меня раздражать. Ненавижу делать что-то из-под палки. Я сел на кровати среди белых скомканных простыней.

– Тогда почему бы тебе не сходить туда одной, если так хочется? А я пойду на пляж. Можем встретиться позже.

Она даже растерялась.

– Ты серьезно? – пробормотала она. – Это же наш последний день.

– И что? Я просто не хочу туда идти, вот и все!

– Но это очень важно для меня. Именно этот собор важен для меня.

– Знаешь, я тоже в отпуске, – отрезал я, все больше раздражаясь. – Завтра вечером мне уже надо работать, а у тебя еще один выходной. И я просто хочу отдохнуть. Что в этом такого?

Я и сам слышал холодность и скрытую провокацию в своем голосе. Но ведь это просто еще одна церковь, еще одно странное каменное здание. В чем проблема?

– Ладно, – помолчав, ответила она. Ее лицо окаменело. – Делай что хочешь.

Она взяла сумку и перекинула ее через плечо. Затем, прихватив солнцезащитные очки, лежавшие на прикроватном столике, направилась к двери. Уже взявшись за ручку, она на мгновение замешкалась, но потом толкнула дверь и вышла в коридор. Едва дверь захлопнулась, я представил, как она идет по коридору, расстроенная и одинокая, и, несмотря на свое раздражение, я знал, что был неправ.

Только не понимал почему.

Неожиданно лица вокруг становятся четкими: можно различить губы, глаза, носы, – как и у девушки, за которой я иду. Она так близко, что я мог бы дотронуться до нее. На ней струящееся зеленое платье и жакет с длинным рукавом, подчеркивающий стройную фигуру. Она выглядит просто великолепно – такая свежая и красивая.

Это она.

Я быстро иду за ней следом к входу в собор.

– Дженн! – окликаю я, но она продолжает идти. – Дженн!

Никакой реакции.

Мы останавливаемся под невероятным куполом собора, который переливается желтым и золотым, словно гигантский подсолнух. Она запрокидывает голову, обнажая белоснежную шею, подставляет лицо свету, но, несмотря на благоговение, которое охватывает ее, как и всех туристов в этом месте, я вижу, что она напряжена, а в глазах прячется грусть.

– Дженн, ты должна меня услышать, – говорю я, касаясь ее руки.

Она вздрагивает и с тревогой смотрит на руку.

Она чувствует меня.

Да, Дженн, да! Я здесь!

На мгновение мне кажется, что все получилось. Нахмурившись и приоткрыв губы, она смотрит прямо на меня. Потом встряхивает головой и проводит ладонью по уставшему лицу. Бросив последний взгляд наверх, она поворачивается и идет сквозь толпу к открытым дверям в задней части собора. Черт. Я снова бросаюсь за ней, пробираясь сквозь толпу, но она двигается слишком быстро. Между нами и вокруг нас слишком много народа. Мне ее не догнать.

Ради всего святого.

– Дженн! – кричу я на весь собор. Но она продолжает идти. Она понятия не имеет, что происходит. – Вернись!

ДЖЕНН

Когда она возвращается в отель, уже вечереет. Асфальт под ногами начинает остывать, солнце устало опускается в свое песчаное ложе. Ей очень нравится, что на юге Европы такая четкая граница между днем и ночью, а солнце восходит и садится в одно и то же время, – в этом есть какая-то стабильность и предсказуемость. А еще ей нравится, что здесь на плотном черном небе звезды сияют чуть ярче. В Шотландии свет и тьма постоянно будто борются друг с другом. И ни один день не похож на другой.

Она проходит через обшарпанный гостиничный вестибюль, шлепая сандалиями по бело-голубой плитке, и думает, где сейчас Робби. Наверное, на пляже.

И что, сидеть и ждать, пока он вернется? Ну уж нет. Сейчас она примет душ, переоденется и пойдет гулять одна. Она не собирается тратить последний вечер впустую, оплакивая Робби.

Вот только на душе тревожно, – она никак не может расслабиться. Она постаралась насладиться последним днем в одиночестве, и у нее это, в общем-то, получилось. Но в голове роилось слишком много мыслей, которые постоянно отвлекали ее. Это их первый совместный отпуск за границей, и он многое значит для нее. А для него?

Она поднимается по лестнице, пересекает узкий коридорчик, который ведет к старой деревянной двери их номера, и входит внутрь. И вдруг видит его на балконе, за тонкой пеленой колыхающихся кружевных занавесок. Замерев на мгновение, пока он ее не заметил, она внимательно его разглядывает. Он крепко держится за балконное ограждение, его шея кажется напряженной.

Она проходит через комнату и отбрасывает занавески. Услышав звук ее шагов по терракотовой плитке балкона, он оборачивается.

– Прости меня, – произносит он. По его нежным карим глазам она понимает, что он искренне сожалеет о случившемся и ждет ее уже довольно долго. А еще она догадывается, что он так и не понял, в чем проблема. И она, вероятно, должна объяснить, почему ей было необходимо пойти в этот собор. Хотя какое значение имеет причина? Почему он просто не может принять, что мне это было нужно?

– Я немного посидел на пляже и ушел, – говорит он.

– Слишком жарко? – Она заставляет себя улыбнуться.

Он медленно кивает, а потом берет ее за руку.

– Прости, пожалуйста, – повторяет он. – Я очень тебя люблю. – И он дважды сжимает ее ладонь, посылая ее телу сигнал любви, которая через руку распространяется дальше, проникая в каждую клеточку ее тела. Напряжение между ними становится для нее невыносимым. Все это как-то неправильно, ведь всего лишь маленькая ссора, разве нет? Такое время от времени случается с каждой парой. И у нее камень упал с души, когда она увидела его здесь.

– Я тоже тебя люблю, – отвечает она и прижимается к нему.

Три недели спустя

РОББИ

Снова свет, тепло. На этот раз я в саду. В дальней стороне сада высокие деревья, перед ними аккуратно подстриженный широкий газон. Я играл здесь, когда был ребенком. Это мой дом. Розовое небо над головой, в воздухе витает стойкий аромат барбекю.

Звон столовых приборов. Я осматриваюсь.

Это моя семья. Родители, мы с Дженн, мои сестры и малыш Струан. Макса почему-то нет.

– Было очень вкусно, любовь моя, – говорит мама отцу через стол. – Ты превзошел сам себя.

Ее светло-каштановые волосы аккуратно спадают на плечи, а мятного цвета рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами открывает треугольник кожи, порозовевшей после дня, проведенного на улице. Все оживленно разговаривают, в приглушенном свете поблескивают пустые бутылки из-под Dom Pérignon.

Это тот самый ужин, который состоялся вскоре после того, как мы с Дженн вернулись из Испании. Кажется, в августе.

Но почему Дженн запомнила эту сцену?

Я начинаю понимать, что воспоминания, к которым мы возвращаемся, связаны с какими-то особенными, важными событиями: наша первая встреча, ее первое Рождество без отца, наш первый отпуск в Барселоне. Очень много первого.

Когда я дотронулся до ее руки в соборе, она вздрогнула – это совершенно точно. Может, она и не слышала, как я ее звал, но определенно почувствовала мое прикосновение. Не знаю, как именно, но, кажется, я начинаю влиять на ее воспоминания все сильнее.

Что еще я могу сделать? Схватить бутылку шампанского? Черт, я бы сейчас не отказался пропустить бокальчик. Это было бы очень кстати. Подхожу к столу, пытаюсь схватить бутылку, но она не двигается с места, стоит точно приклеенная. Или у меня просто нет сил. Пробую взять бокал – у мамы, у Фай, наконец, у Дженн, но все тщетно.

Ничего не получается.

– Дерьмо, – говорю я, отходя от стола.

Никто даже не поворачивает головы.

Никто меня не слышит.

Я ничего не понимаю.

– Знаешь, пап, – слышу голос своего второго «я» и резко поднимаю глаза, – есть новая отличная техника приготовления мяса на гриле. Хочешь, я тебе как-нибудь покажу?

– Ух ты, – смеется Фай на другом конце стола, – а я и забыла, что у нас в семье есть собственный Джейми Оливер[8].

Черт их всех дери. Вечно одно и то же, даже в воспоминаниях. Никто в этой семье не воспринимает меня всерьез.

Папа делает глоток вина, глядя на меня из прошлого. Его лицо чуть порозовело от солнца, а в глазах, под копной волос цвета соли с перцем, читается скука.

– Звучит заманчиво, попробуем в другой раз.

Как и следовало ожидать, он переключается на Фай:

– Значит, Макс всю неделю на конференции в Нью-Йорке?

– Ага, – отвечает Фай и отхлебывает из своего бокала. – Семь полных дней и ночей. Конференция, похоже, солидная.

– Это прекрасная возможность для него. А как у тебя сейчас с работой, Кирсти? – спрашивает отец, переключаясь на своего второго любимчика. – Есть какие-то шансы стать младшим специалистом?

– Официально нет, – улыбается Кирсти, и уголки ее глаз приподнимаются, как у мамы. – Но обещали, что в конце года все получится.

– Умничка, – кивает папа. – Mackenzie Brown очень повезло, что ты у них работаешь. До сих пор помню, как я у них стажировался. Отличные ребята. Отличная компания.

О боже. Все настолько плохо, насколько я помню. В чем его проблема? Он все еще воспринимает меня как ребенка, хотя я уже взрослый человек. На тот момент я уже несколько лет работал поваром в ресторане. И это не какое-то дурацкое хобби.

Дженн слегка сжимает под столом ногу Робби.

– Черт! Можно мне хоть на пару минут забыть о работе? – ворчит Фай, глядя в телефон. Экран сердито вспыхивает в ответ.

– Тише. Твой сын может услышать, – обрывает ее мама, кивком показывая на Струана. Но тот лишь расплывается в улыбке.

– Ой, он слышал и кое-что похуже.

– Ради бога, Фай, разве это нормально?! Ведь ты психолог, в конце концов, – говорит мама, вставая из-за стола.

Фай качает головой, делая очередной глоток вина.

– А мы тут недавно как раз смотрели передачу про психологию. Помнишь, милый? – обращается мама к отцу. Классическое отступление.

Папа смеется.

– Ну, если это можно так назвать, – говорит он.

Мама с надеждой поворачивается к Фай:

– А ты смотрела?

Фай утомленно закатывает глаза:

– Как она называлась?

– Название не помню, но там было что-то про необъяснимый человеческий опыт. Феномены и всякое такое.

– Что-то типа паранормального дерьма? – подает голос Робби.

– Следи за языком, – раздраженно говорит Джилл.

– Мам, это никакая не психология, – продолжает Робби. – Это просто чушь собачья.

Я нервно сглатываю.

Ничего-то я тогда не понимал.

– Между прочим, это называется «аномальная психология», – встревает Фай, усаживая Струана себе на колени. Она протирает его испачканную мордашку влажной салфеткой. Он извивается, отчаянно пытаясь выбраться.

– А что это такое? – спрашивает Дженн, подаваясь вперед.

Я совсем забыл, что Дженн с Фай постоянно обсуждают психологию. «Просто интересно, почему люди поступают так, а не иначе», – сказала однажды Дженн, прочитав книгу, которую дала ей Фай. Дженн долгие годы изучала человеческий организм, но этих знаний ей всегда было недостаточно.

И это одна из тех черт, которые мне нравятся в ней больше всего.

– Ну, если в общем, аномальная психология изучает разные необъяснимые явления, – начинает Фай, и в ее обычно серьезных синих глазах загорается искорка. – Такие явления называют паранормальными. Их пытаются объяснить с точки зрения психологии и физики.

– Вернее, опровергнуть, – усмехается Робби.

Фай пожимает плечами:

– Не обязательно.

– Ты имеешь в виду экстрасенсорику? – спрашивает Дженн.

– Ну да. Внетелесные, околосмертные переживания, все в таком роде. На самом деле такие вещи не редкость и не связаны с чем-то паранормальным. В одном авторитетном медицинском журнале была статья, в которой утверждалось, что наше самовосприятие складывается не только из физических ощущений. Оно может быть вообще с ними не связано.

Волосы на моих руках встают дыбом.

Что она сказала?

– Ладно, заканчивай уже, доктор Фрейд, – поддразнивает ее Робби. Он берет стопку тарелок и встает из-за стола.

– Я просто отвечаю на вопрос Дженн, – парирует Фай, и я чувствую, что разговор окончен.

Черт. В словах Фай было что-то важное – это могло бы объяснить, почему я оказался в такой ситуации.

Нужно больше информации.

– Я отнесу, – обращается Дженн к Робби и тоже встает, предлагая ему сесть.

– Постой, – говорит Фай ей вдогонку. Дженн оборачивается. – У меня где-то есть книга на эту тему. Если, конечно, ты хочешь узнать больше и без комментариев Робби.

– Конечно, хочу, – кивает Дженн. – Это было бы здорово, спасибо.

ДЖЕНН

Пока семья продолжает разговор, Дженн выскальзывает из отделанного камнем патио и направляется в сторону кухни. Солнечный южный фасад огромного дома постройки 1920-х будто улыбается ей.

На кухне Дженн ставит в раковину фарфоровые тарелки, и они приземляются с тихим звоном. Это старые, пожалуй, даже очень старые на вид тарелки, с гирляндой маленьких розовых розочек по белому ободку. За окном в тюдоровском стиле слышится очередной взрыв смеха из прохладного патио.

Здесь она чувствует себя как дома. Ей нравятся эти люди, которые приняли ее так, словно она одна из них.

Даже сосчитать трудно, сколько раз они бывали у родителей Робби: то заглянут на кофе с печеньками, то на ужин, то просто зайдут поздороваться, когда и у Дженн, и у Робби выходной. Джилл и Кэмпбелл в любое время принимают их с распростертыми объятиями, особенно Джилл – она всегда рада поболтать и проявить материнскую заботу. Робби – младший из троих детей, единственный сын. Он тоже обожает Джилл, всегда обнимет, нальет чаю, поможет сделать что-то по дому.

Но Дженн не понимает, почему они так обращаются с Робби, – все эти уничижительные комментарии и шуточки по поводу его работы. Это что-то необъяснимое. Он легко мог бы открыть свой ресторан и достичь успеха. В этом она не сомневалась. Почему же они смеются над ним?

Когда Дженн открывает кран, чтобы налить горячую воду в глубокую керамическую раковину, чьи-то шаги заставляют ее обернуться к двери. Она улыбается, увидев Джилл с очередной стопкой тарелок.

– О, моя дорогая! Просто оставь все это в раковине! – восклицает Джилл. – Не утруждайся.

– Все нормально, – отвечает Дженн, ополаскивает тарелку и ставит ее на решетку. – Я быстро.

– Кыш отсюда! – шутливо прикрикивает на нее Джилл и отстраняет от раковины. – Иди лучше возьми себе еще шампанского из холодильника.

– Ладно, – смеясь уступает Дженн. – Вам налить немного?

– Вообще, мне уже достаточно, разве что еще капельку, – улыбается Джилл. – Да, и захвати чистые бокалы. Те, что на улице, уже нагрелись.

Распахнув дверцу гигантского холодильника, Дженн тянется за шампанским и слышит, как стекло неприятно скрежещет о пластик, когда она достает бутылку. Потом берет из старинного буфета два бокала на длинных ножках и наливает вино. Пожалуй, ей тоже уже достаточно, но день такой чудесный, воздух все еще теплый, – хочется немного продлить это очарование.

Поставив бокал для Джилл возле раковины, она выглядывает из окна в сад и делает глоток.

Джилл поворачивается к ней, ополаскивая очередную тарелку.

– Знаешь, Дженн, ты такая умница, – говорит она, внимательно глядя на нее.

Эта фраза застигает Дженн врасплох, – она вспоминает другую кухню, другую маму. Какая ты у меня умница.

Не зная, что ответить, она опускает взгляд и начинает рассматривать испещренный трещинками каменный пол.

Но Джилл как будто не замечает этой заминки.

– Мы так чудесно ладим. Надеюсь, у вас с Робби все сложится.

Дженн вздрагивает. Она никогда не смогла бы порвать с Робби, это просто немыслимо. Это все равно что потерять конечность. Она думает о последних десяти месяцах (неужели прошло всего лишь десять месяцев?): вспоминает каждый ужин, который он приготовил для нее, каждую шутку, каждый страстный поцелуй в темноте ночи и в нежных предрассветных сумерках. Вспоминает места, которые теперь неразрывно связаны с ним: ливанский ресторанчик рядом с домом, который они объявили «своим» после того, как провели там веселый вечер за табуле; закуток на канале, где они препирались из-за счетов; музей, куда они так спешили; туалет, где у них случился феерический секс; кинотеатр, где они были два месяца назад и где она спросила его в темноте, почему он такой молчаливый, а он произнес вслух то, что она уже давно чувствовала, – «Я люблю тебя».

– Я его не брошу, – говорит Дженн.

– Отлично, – улыбается Джилл, но в ее лучистых глазах промелькнула тень тревоги. – Вы прекрасная пара. Ему с тобой лучше.

Дженн делает глоток, сердце застучало сильнее.

– Что вы имеете в виду?

– Да так, – говорит Джилл и снова поворачивается к раковине, натянуто улыбаясь. – Ничего особенного. Кажется, мне уже хватит.

Дженн прокручивает в голове прошедший ужин: как Робби рассказывал о нелепых ситуациях в ресторане, советовался насчет поездки на остров Скай в следующие выходные; как предложил Фай присмотреть за Струаном в вечер перед отъездом. Робби был дружелюбным, заботливым и забавным. Как и всегда.

Или нет?

Дженн терпеливо ждет, когда Джилл заговорит снова, но та смотрит в окно: на ухоженном газоне Робби кружит племянника, обхватив его за руки, Струан радостно визжит, рядом сидит Фай с бокалом в руке. Лицо Джилл озаряет ангельская улыбка, и на ее морщинки вокруг глаз ложится солнечный свет.

Вытирая руки о полотенце, она говорит, не глядя на Дженн:

– Ну что, идем на улицу?

Дженн хочет что-то сказать, но понимает: момент упущен. Сегодня уже не стоит цепляться за эту нить разговора. Прежде чем уйти, Дженн снова смотрит, как Робби забавляется со Струаном. Мальчик хохочет как безумный, – сильные дядины руки раскручивают его все сильнее и сильнее, кажется, он вот-вот улетит в янтарное небо. Из-за этого мельтешения у нее начинает кружиться голова. Она прижимает пальцы ко лбу и на секунду закрывает глаза.

Восемь

2003

РОББИ

Голова гудит. Запах краски и растворимого кофе. На стене картины с закатами, на столиках и шкафах хаотично расставлены колючие растения. Прыщавые подростки толпятся в какой-то несуразной художественной студии. Я что, в школе? О, как же я ее ненавидел! Элитная тюрьма, заполненная привилегированными малолетками и учителями, которые меня терпеть не могли. «Постоянно срывает уроки, никого не слушает», – сказано обо мне в очередной гребаной докладной.

Это, видимо, школа Дженн. А вот и она, сидит у окна, напротив какого-то мальчишки. В отличие от остальных учеников, склонившихся над рисунками, Дженн смотрит сквозь большие окна на пушистые белые облака. Что с ней такое? Она как будто оцепенела. Так бывает, когда перед глазами все словно в тумане и ты уже не уверен, на что смотришь.

Нужно привлечь ее внимание.

Растормошить.

Но как? На том ужине я пытался схватить что-нибудь, и ничего не вышло.

Может, попробовать с чем-нибудь поменьше? О, вот! На столе сине-белый ластик. Получится ли? Делаю глубокий вдох и обхватываю ластик большим и указательным пальцами.

Давай, Робби, сосредоточься.

Я чувствую бархатистую поверхность ластика, сжимаю его пальцами, но поднять не могу. Нет контакта.

Оборачиваюсь на Дженн и прямо физически ощущаю, как внутри меня, словно метроном, тикают часики. Времени нет. Я должен разбудить ее и показать, что с нами происходит. И, если получится, попытаться вывернуть на другую полосу на том шоссе.

Снова хватаю ластик и думаю только о Дженн, сосредоточиваю на ней все свои мысли.

И я поднимаю его.

О господи, сработало! Если бы кто-нибудь сейчас увидел меня держащим ластик так, будто это золотой самородок, он бы решил, что я спятил. Но никто не может меня видеть, да и рано еще торжествовать.

Я бросаю ластик в Дженн, и она вздрагивает. Он попадает ей в затылок. Ура! Надеюсь, сейчас что-то произойдет, и мы снова окажемся в машине. Ничего. Я закрываю глаза.

Бесполезно.

Открыв глаза, я вижу, как Дженн поворачивается к кому-то позади нее и что-то шепчет. Вижу имя «Кэти», напечатанное темным шрифтом на карточке рядом. Волосы аккуратно заплетены в косу, перекинутую через плечо. Золотистая смуглая кожа, красивые карие глаза. И тут у меня в голове что-то щелкает. Ластик валяется на полу между ними. О нет! Она решила, будто это сделала Кэти!

Вдруг она говорит что-то Дженн одними губами. Похоже на «Что ты делаешь?». Разводит руками и улыбается. Дженн кивает, и обе снова склоняются над своими рисунками. Они рисуют портреты одноклассников, сидящих напротив. У Дженн, кстати, неплохо получается для ее возраста. Всегда забывал, что ее мама художница. Лицо на ее рисунке кажется мне смутно знакомым, что-то в нем цепляет меня. У мальчика напротив светлые, почти белые волосы, ярко-голубые глаза, он очень серьезен. Неужели это?..

– Итак, дети! – раздается голос из передней части студии. Невысокая женщина с вьющимися светлыми волосами смотрит на часы. – Урок окончен. Отложите карандаши.

По комнате прокатывается вздох облегчения. Дети убирают карандаши, откидываются на спинки стульев, вытягивают ноги. У тех, кто сидит сзади, лица нечеткие. Что, черт подери, все это значит?

А потом до меня доходит – ведь это ее воспоминание. Естественно, она всех не помнит. Четкие черты только у тех, кто был рядом с ней, – как будто она мысленно воссоздает их облик.

Я наблюдаю за Дженн. Она продолжает рисовать, и ее лицо выражает тревогу. Вдруг она с такой силой вдавливает карандаш в бумагу, что грифель начинает крошиться.

– Дженни, остановись, – говорит учительница из передней части класса, и Дженн поднимает глаза. Ее щеки горят.

Мальчик напротив пытается приободрить ее улыбкой. Она опускает взгляд и фокусируется на своем рисунке. Теперь я знаю, кто на нем изображен. Это Дункан – парень, с которым она встречалась до меня. Конечно, здесь он гораздо младше, но это точно он. Кстати, довольно симпатичный, хоть и бледный как моль.

Получается, она знала его со школы?

Учительница ходит по рядам, проверяет работы и останавливается рядом с Дженн с озабоченным видом.

– Дженни, задержись после урока, – спокойно говорит она и обращается к остальным ученикам: – Пожалуйста, оставьте работы на столах, я соберу их позже.

Когда она отходит, Дженн переглядывается с Кэти, которая одними губами спрашивает: «В чем дело?» Дженн только качает головой, в глазах – тревога.

Звенит звонок, ученики встают, надевают рюкзаки и выходят из студии. Помахав рукой, Кэти идет вслед за размытыми фигурами в белых рубашках и полосатых галстуках.

Дженн быстро подходит к учительскому столу, я отправляюсь за ней с чувством, будто мне тоже предстоит серьезный разговор.

– Садись, пожалуйста, – предлагает учительница, показывая Дженн на синий пластиковый стул. Она садится на свое место, и я снова улавливаю запах растворимого кофе, к которому примешался аромат мяты.

Дженн опускается на стул, прижимая к себе рюкзак.

– Извините, что не закончила вовремя… – начинает Дженн, – я просто отвлеклась и…

Учительница жестом прерывает ее:

– Нет, Дженни, я не об этом собиралась с тобой поговорить. Совсем не об этом. Не переживай за свой рисунок. Я просто хотела спросить: у тебя все в порядке?

Дженн нервничает, словно ее приперли к стенке.

– Я слышала про твоего папу, – медленно произносит учительница. – И представляю, как это… тяжело. И для тебя, и для твоей мамы.

Так вот в чем дело. Я никогда всерьез не задумывался о том, как Дженн перенесла уход отца. Просто я решил, что он был дерьмецом и без него всем стало только лучше. Но теперь, увидев все эти моменты из ее воспоминаний, я уже ни в чем не уверен.

– Как она?

Дженн хлопает глазами:

– Мама? Нормально.

– Нормально?

– Да. У нас все хорошо.

Учительница слегка нахмурилась. Я понимаю ее беспокойство. Порой, когда дело касается чего-то личного, Дженн как будто отгораживается от всех глухой стеной, – я никогда не понимал до конца почему.

– Твоя мама ведь преподает живопись в общественном центре?

Дженн кивает:

– Иногда.

Пауза.

– Ты всегда можешь со мной поговорить, если захочешь. Ты очень умная девочка, Дженни. И в грусти нет ничего плохого, но все должно быть в меру. Понимаешь? Когда тебе тринадцать, грустить в такой ситуации – абсолютно нормально.

– Вы о чем? – спрашивает Дженни. – В какой «такой» ситуации?

– Видишь ли… – начинает учительница, откашлявшись. – Когда кто-то из родителей уходит…

– Это совсем другое, – перебивает ее Дженн. – Он вернется.

Учительница ничего не отвечает. Она лишь вздыхает и в конце концов кивает. Что еще она могла сказать? «Нет, он никогда не вернется»?

– В любом случае, – наконец произносит она, – ты можешь отложить пока проект по Гауди, над которым сейчас работаешь.

– Он вам не нравится? – с тревогой спрашивает Дженн.

– Что ты, нет, наоборот! По-моему, он замечательный. Эскизы Саграда Фамилия технически выполнены великолепно, и ты очень хорошо подобрала цвета. Тебя папа научил?

Дженни сглатывает подступивший к горлу ком.

Так, секундочку. Гауди. Саграда Фамилия. Ее отец.

– Да, – говорит Дженн.

О боже.

Какой же я идиот.

Вот почему она так хотела посетить этот чертов собор. Я закрываю лицо руками, хотя меня сейчас все равно никто не видит. Он архитектор. У нее художественный проект. Наверняка они работали над ним вместе, пока он не ушел. Конечно, она хотела, чтобы я был с ней в тот день в Барселоне, а я просто тупо ее бросил. Как я тогда сказал? «Ничего особенного»?

Хотел бы я знать, о чем она думает в такие моменты. Я будто смотрю фильм о ее жизни, но понятия не имею о том, что происходит у нее в голове.

Дженн резко встает и оказывается рядом со мной. Она закидывает ранец на плечо и натянуто улыбается учительнице:

– Можно я пойду на математику?

Лицо учительницы выражает удивление. Медленно поднявшись, она кивает:

– Конечно, Дженни. Просто помни, что я рядом, если захочешь поговорить.

– Спасибо, – отвечает она с лучезарной улыбкой.

Она стремглав выбегает из кабинета, я мчусь за ней, пытаясь избавиться от мыслей о Гауди. Не время беспокоиться о том, что я сделал и чего не сделал. Мы поговорим, когда выберемся из этой передряги и будем в безопасности. И я обязательно извинюсь перед ней. Скажу все, что она хочет услышать.

А сейчас нужно привести ее в чувство.

ДЖЕННИ

Кэти все еще ждет ее в ярко освещенном коридоре с пакетиком чипсов. Завидев Дженни, Кэти перестает жевать и вытирает пальцы о свою синюю кофту. Как хорошо, что у нее есть Кэти, лучшая подруга детства. В последнее время только благодаря ей и своему художественному проекту Дженни удается как-то держаться. Уроки в студии приносят ей временное облегчение, и она чувствует себя более или менее нормально.

– Что там было? – с любопытством спрашивает Кэти.

Дженни молчит. Она терпеть не может это ощущение, которое возникает при упоминании папы. Живот сводит так, будто ее сейчас стошнит. Она не хочет говорить об этом. Ни с кем.

– Это насчет моего проекта. Пойдем на математику, расскажу по дороге.

Кэти кивает, и они молча шагают по коридору. Хорошо хоть, что сейчас математика. Ей нравится математика: на все есть четкий ответ, который можно получить, выполнив определенные действия. Это логично, а ей нравится, когда все логично.

Но в том, что ушел папа, никакой логики не было.

Он даже не попрощался с ней, не оставил записки, не сказал, что любит. Впрочем, он никогда об этом не говорил, но она всегда чувствовала его любовь. Чувствовала ли? Сейчас она знает только одно – прошло ровно четыре месяца с того момента, когда он в последний раз пожелал ей спокойной ночи и погасил свет в ее спальне.

Сладких снов, Дженни.

– Да перестань ты уже думать об этом проекте, – со смехом говорит Кэти.

Дженни прищурилась.

– А ты перестань бросаться ластиком на уроке, – шутливо парирует она.

Остановившись у белой кирпичной стены, Кэти удивленно смотрит на нее:

– Я этого и не делала.

Девять

2015

РОББИ

Болит голова. Пульсация постепенно утихает. С трудом открываю глаза. Мне знакомы эти стены, этот кирпич, выкрашенный в белый цвет, и мусорные баки внизу. Я знаю, где я. Это ресторан, в котором я работаю, точнее, его задворки. С этой чертовой стеной я встречаюсь несколько раз в неделю. Тот же переулок, та же облупленная красная дверь, та же кухня.

Слава демонам.

Теперь я знаю, как подобраться к Дженн. Я могу влиять на ее воспоминания, пусть и незначительно. Нужно только сосредоточиться на Дженн, и все получается. Думаю, именно поэтому мне удалось выбить бенгальский огонь из ее рук, хотя бутылку шампанского поднять не получилось. Зато я смог кинуть в нее ластиком.

И она знала, что это была не Кэти.

Она знала.

Я заметил выражение растерянности на ее лице как раз перед тем, как воспоминание оборвалось.

Но когда Дженн сказала Кэти о ластике, та отреагировала спокойно. До сих пор не понимаю, как все это работает. Когда я бросил ластик, все вокруг словно приспособилось к этой ситуации, включая ее подругу. Значит, подсознание Дженн изо всех сил старается сохранить ее рассудок, вплоть до того, что меняет реакции людей.

И даже ее собственные реакции.

Ей непросто с этим справиться.

Кэти.

Я вспомнил, откуда я знаю это имя, это лицо. Дженн показала мне ее фотографию, когда я спросил, кто был ее лучшей подругой в школе. Она начала говорить о том, какой потрясающей была Кэти и как бы она мне понравилась. Но потом Дженн внезапно прекратила разговор и убрала фотографию. Сказала, что они не общались уже несколько лет. С ней такое часто случалось, когда разговор заходил о ее прошлом. Я знал, что отец оставил их с матерью и для них это было, мягко говоря, неожиданностью. Я также знал, что у нее немного напряженные, прохладные отношения с мамой. И, как и с Кэти, Дженн не хотела говорить со мной на такие темы – слишком тяжело для нее. Поэтому я и не стал тогда углубляться и перевел разговор в более приятное русло.

Какой смысл зацикливаться на прошлом?

Шаги позади меня. Я оборачиваюсь и вижу, как Робби из прошлого и Дженн идут по аллее. У нее в руке стаканчик с кофе, а у него – бумажный пакет из моей любимой булочной. Значит, это происходит утром. Солнце уже высоко, но погода прохладная, на асфальте лежат несколько золотистых листьев. Осень.

– Вот мы и пришли, – говорит он, поворачивая ключ в замке. Открывает дверь и приглашает ее войти торжественным жестом. – Место, где творится волшебство.

Она со смехом входит внутрь. Я быстро проскальзываю между ними – не хочется снова застрять на улице. Неизвестно, сколько я пробуду в этом воспоминании, но надо постараться снова до нее достучаться. Дверь с лязгом закрывается, и мы оказываемся в полутемной кухне. Он щелкает выключателем, и комнату заливает яркий свет, который отражается от белых стен и столешниц из нержавеющей стали. Рядом с духовкой висит календарь. Я прищуриваюсь: суббота, 26 сентября. На тот момент мы были вместе уже почти год.

– Ух ты! – восклицает она, с любопытством осматриваясь по сторонам. – Так вот она какая, кухня профессионала!

– Э… ну, я бы так это не назвал, – говорит Робби, включая духовку. – Она не такая большая, но со своей задачей справляется. Не могу никак понять, почему ты так хотела увидеть место, где я каждый день обливаюсь потом? Ты ведь уже бывала у меня в ресторане, вместе с Хилс.

Она пожимает плечами и ставит почти пустой стаканчик на столешницу. Может, опрокинуть его и разлить остатки кофе? Но что это даст? Давай, Робби, соображай!

– Потому что здесь ты проводишь все время, когда не со мной, – говорит Дженн. – Это огромная часть твоей жизни.

Почесав затылок, он опирается рукой о столешницу.

– Ну, если в этом смысле… Я тоже кое-что узнал о медицине, и это довольно много для парня, не имеющего к ней никакого отношения.

– Ты по-настоящему любишь свое дело, – продолжает она, присаживаясь на столешницу рядом с ним. Она весело болтает своими длинными ногами.

Первая ссора, случившаяся во время нашего первого совместного отпуска в Барселоне, забылась на удивление легко, и мы снова чувствовали себя счастливыми. Это была просто вспышка, небольшое недоразумение, и вот мы уже опять Дженн и Робби – влюбленная парочка, которая прекрасно проводит время.

– Ой, смотри. – Она указывает на пол. – Что это?

– А, это. – Робби смотрит на карточку, лежащую на полу, и смеется. – Еще одна.

– Еще одна?

– От Марти, – говорит он и наклоняется, чтобы поднять карточку.

– Это открытка от него?

– Ага.

Он показывает Дженн лицевую сторону открытки. На ней изображен цыпленок в солнцезащитных очках на фоне американского флага.

Дженн смеется. Я помню эту открытку. Марти тогда работал в Штатах и был самым преуспевающим холостяком среди моих друзей. Мы постоянно посылали друг другу на работу всякие дурацкие открытки – это наш способ оставаться на связи.

– Но почему цыпленок? – спрашивает она, глядя на открытку.

– Это из-за его имени, разве ты не помнишь? Марти Макфлай, «Назад в будущее».

Она выглядит растерянной.

– «Никто не смеет называть меня цыпленком!» – цитирует он с преувеличенным американским акцентом.

– Да-да, – отвечает она со смехом. – Что-то такое припоминаю.

– И на этом наш вечер воспоминаний закончен, – усмехается он.

– Наверное, вам было очень весело, когда вы путешествовали вместе, – говорит она со своего насеста. – Это ведь так здорово – открывать для себя мир, делать что хочешь. – Она едва заметно вздыхает.

– Конечно, здорово, и даже очень, – с улыбкой соглашается Робби, его глаза сияют.

– Не могу поверить, что вы забрались в фонтан Треви.

– Да-да, тогда в Риме.

– Невероятно, – говорит она, слегка закатив глаза.

Я помню это время в Италии, – мы с Марти были совсем молодыми и беззаботными. Жизнь казалась мне персональным парком развлечений, полным возможностей и удовольствий. Мы с Дженн недавно говорили о путешествиях, и я помню, как удивился, когда она сказала, что почти никуда не ездила – вечно была чем-то занята: то к экзаменам готовилась, то работала. Я спросил, почему она не слетала куда-нибудь после окончания школы или на каникулах в университете, ведь можно было воспользоваться студенческим кредитом. Она, как обычно, уклонилась от ответа и вместо этого стала расспрашивать, где успел побывать я.

Я не стал на нее давить и, в общем-то, так и не разобрался, в чем тут дело.

– Еще кофе? – Робби указывает на ее пустой стаканчик.

– Да, спасибо, – отвечает она.

Он подходит к массивному агрегату и включает его, нажав кнопку где-то сзади. Замигали красные огоньки.

Время на исходе.

Не говоря ни слова, он подходит к холодильнику и достает пару контейнеров. Ставит их на столешницу рядом с бумажным пакетом и начинает готовить для нее одни из своих любимых блюд – хаггис[9] и круассан с сыром. К концу долгой рабочей недели Дженн всегда была такой измученной, и я непременно угощал ее чем-нибудь вкусным, иначе она просто забывала поесть.

– Тебя вообще никогда не привлекала идея продолжить учебу, поступить в университет? – спрашивает она, пока он ставит противень в духовку.

– Нет, никогда, – отвечает он с улыбкой. Повернувшись к кофемашине, он начинает откручивать тяжелую ручку-держатель.

Затем вынимает из шкафа пухлую упаковку кофейных зерен и засыпает их в кофемолку.

– Не то чтобы я тупой или типа того. У меня были неплохие оценки, но я помню, как Фай и Кирсти учились в университете, и это так… обыденно, что ли. Мне не нравится сама мысль о том, чтобы досконально распланировать свою жизнь. Ну, знаешь, сначала университет, потом работа, женитьба, пятое-десятое. Понимаешь?

– И поэтому ты решил покорять горные вершины?

Палец Робби замирает над кнопкой «пуск».

У меня сводит живот.

Белоснежный песок, танцующие люди. Мы с Марти в неоновых жилетах улыбаемся друг другу на тайском пляже.

– Ну, – начинает Робби, отогнав воспоминания, – мы приехали в Таиланд, и наш друг из школы сказал, что он по вечерам подрабатывает в ресторане в Шамони, а днем катается на лыжах, и это показалось мне отличной возможностью.

Я судорожно сглатываю. Двигаемся дальше.

– Звучит заманчиво, – мечтательно произносит Дженн. – И ты пробыл там следующие пять лет?

– Точно, – отвечает он. Подойдя к холодильнику, берет молоко с полки, забитой продуктами. Затем оборачивается к ней, немного нахмурившись: – Я ведь тебе уже рассказывал, разве нет?

– Ну, если только чуть-чуть, – улыбается она. – Но мне нравится слушать об этом. И что было потом?

– Ну… Потом Марти поступил в университет в Бристоле, а я остался в Шамони. Когда попадаешь в Альпы, ты либо уезжаешь после первого сезона, либо остаешься там надолго. У меня один сезон превратился в год, год превратился в два, ну и так далее.

Он наливает молоко в кофе и подает ей вместе с пышным круассаном.

Пахнет божественно.

Задумчиво улыбаясь, она откусывает кусочек.

– О боже, это потрясающе! Разве сыр и хаггис могут быть такими вкусными?

– Правда? Тебе нравится? – усмехается он. – Кстати, это одна из причин, почему я вернулся.

– И почему же?

Он выглядит взволнованным, и я вдруг понимаю, как сильно мне этого не хватает: мечтать о чем угодно, ставить любые цели и просто получать удовольствие от процесса.

– Я хочу когда-нибудь открыть свой ресторан, – говорит он. – Нет, мне нравится работать на Мэтта и все такое, но хочется иметь свое заведение в Старом городе, где будет шотландская кухня с европейским акцентом. Это мой план.

– По-моему, отличный план, – говорит Дженн и ставит стаканчик на стол позади себя.

Ее глаза сияют, она на самом деле впечатлена этой идеей и его стремлением достичь большего. Я почти физически ощущаю, как по кухне летают искры и атмосфера наполняется воодушевлением и верой в счастливое будущее.

Снова чувствую себя как-то странно, дыхание учащается, – судя по всему, скоро я буду в другом месте. Свет начинает меркнуть, и я могу оказаться где угодно: ее детство, наши отношения или… машина?

Я должен что-то сделать.

Когда комната начинает растворяться в воздухе, я изо всех сил ударяю рукой по ее чашке.

– Дженн, очнись! – кричу я.

Фарфоровая чашка падает на пол. Дженн вскрикивает. Последнее, что я вижу, – ее лицо, искаженное ужасом, глаза лихорадочно мечутся по комнате, а потом я слышу ее голос:

– Кто это сказал?

Три недели спустя

ДЖЕНН

Год назад. Ровно год назад они с Робби познакомились на дне рождения Хилари, в баре на улице Каугейт. И вот она здесь, убирает свою одежду в его шкаф, раскладывает учебники и блокноты на комоде. Их жизни переплетаются, как сросшиеся деревья, и ее сердце переполняет радость. Она дома.

Он – ее дом.

Им не пришлось долго раздумывать о том, в чьей квартире поселиться. Сьюзи начала туманно поговаривать о том, что они с Полом собираются съехаться, когда истечет срок аренды, а у Робби была своя квартира в Марчмонте. И он не просто предлагал ей переехать к нему, он умолял ее об этом. «Ладно, сдаюсь», – в конце концов сказала она, и он тут же подхватил ее на руки с торжествующим возгласом.

На его радиочасах звучит какая-то чересчур жизнерадостная попсовая песня, и Дженн непроизвольно начинает пританцовывать.

– Дженн?

Она замирает и оборачивается. Робби стоит в дверях с улыбкой до ушей. Он носит ее вещи по широкой лестнице, и его щеки порозовели от напряжения.

Она смущается, но через мгновение он присоединяется к ее танцу, и, глядя на его нелепые телодвижения, она хохочет до упаду.

О, он умеет ее смешить. До сих пор шлет ей на работу сообщения в духе «Ты мне нравишься гораздо больше, чем острые роллы с тунцом. Хорошего дня». Наверное, ему стоило уже обновить сообщение до «Я люблю тебя», но Робби никогда не был серьезным. Тогда в кино он, конечно, произнес это вслух, и еще после ссоры в Барселоне, но она не была уверена, говорил ли он так еще когда-нибудь.

Хотя что за глупые мысли? Она знает, как сильно он ее любит: по тому, как он сжимает ее ладонь, как смотрит на нее, как заботится о ней (в конце концов, он даже попросил ее переехать к нему).

Конечно, иногда он просто сводит ее с ума: вечно теряет кошелек и ключи, и ей приходится их искать, бросает где попало свою пропотевшую велосипедную экипировку и никогда не убирает за собой после приготовления очередного кулинарного шедевра.

А как он ее целует… Это ни с чем не сравнится.

Он заключает ее в объятия и кружит, кружит. У нее даже лицо устает от улыбки.

Наконец, остановившись, он спрашивает:

– Не пора ли выпить шампанского?

– Почему бы и нет? – Она и так уже опьянена. – Это надо отметить!

– Хорошая девочка, – ухмыляется он и исчезает в коридоре.

Ему приходится пробираться между обувными коробками и мешками для мусора, наполненными ее кухонной утварью. Хотя вряд ли все это ей пригодится, ведь его кухня прекрасно укомплектована: овощечистки, измельчители, блендеры, пашотницы, кулинарные горелки. Каждый сантиметр его шкафов заполнен специями, травами, разными приправами. Наверное, ей больше никогда не придется готовить. Подумав об этом, Дженн улыбается.

Как с папой.

Она ухватилась за эту мысль и представила своего отца на этой уютной кухне: вот он чистит картошку у раковины, нарезает лук на исцарапанной доске. И он ведь тоже никогда не говорил, что любит ее.

А вдруг и Робби бросит ее?

От одной мысли, что она может снова привязаться к человеку, который потом исчезнет из ее жизни, у нее болезненно сводит живот и на мгновение перехватывает дыхание. С Дунканом было по-другому, ее вообще не волновало, что их отношения испортятся или что он ее бросит.

Из кухни доносится хлопок, и она вздрагивает, потом слышит звон бокалов и представляет, как он разливает шампанское, которое им подарили Джилл и Кэмпбелл. Отогнав мысли о прошлом, она прислушивается к тяжелым шагам Робби в коридоре и поворачивается к нему. Он возвращается с довольной улыбкой на лице.

– Прошу, – говорит он, протягивая ей изящный бокал на тонкой ножке. – За нас. Спасибо, что согласилась переехать ко мне.

Это кажется забавным – говорить ей спасибо. Ведь каждая клеточка ее тела стремилась к нему, словно ее влекла невидимая сила притяжения. Несмотря на поступок отца, на чувство одиночества, которое охватывает ее временами, она уверена: Робби – тот самый, и их отношения с ним совсем другого уровня.

И она не позволит прошлому все испортить.

Одним большим глотком она выпивает сразу половину бокала, ставит его на стол и делает шаг к Робби. Не дав ему открыть рот, она крепко прижимается своими губами к его губам. Его тело реагирует мгновенно, и он страстно отвечает на ее поцелуй. Они делают это безотчетно, как сотни раз прежде. У него металлический привкус, и он такой горячий, что это ее заводит. Она обхватывает его руками и сжимает в объятиях. Чувствует напряжение его тела, – он реагирует на нее мгновенно. Эта потребность в нем так же естественна для нее, как дыхание, он нужен ей как воздух.

Она вдруг замечает, что он все еще держит бокал.

– Поставь, – командует она.

– Слушаюсь, – отвечает он и швыряет бокал на комод. Потом они падают на кровать, на ее джинсы, майки, на его пижамные штаны, на ее любимое синее пальто. На ее ноутбук, который знакомым голосом прогнусавил: «Я здесь».

РОББИ

Я на кухне. На столешнице пустая бутылка из-под шампанского, на плите что-то шкварчит. Лук и что-то еще: хот-доги, точно, они и есть. За окном сумерки.

Видела ли Дженн записку? Прочла ли?

Все снова резко оборвалось. Но мне все же удалось схватить чертову ручку и вывести несколько слов.

Но она ничего не заметила. Она была слишком поглощена им.

Мной.

Нужно было попробовать что-то другое. Говорить с ней в ресторане было бесполезно, потому что она меня не видела. Меня вдохновило, что она в принципе может меня услышать, что у меня все-таки есть голос, но чего я, черт возьми, ожидал?

Естественно, она сильно испугалась.

Я все еще не могу понять, на что способен, как далеко могу зайти. Разобьется ли стекло, если я швырну в окно сковородку? Сгорит ли все дотла, если я подожгу это здание? Но как бы мне ни хотелось попробовать что-то экстремальное, ужас на лице Дженн останавливает меня. Все-таки это ее воспоминания, я не имею права в них вмешиваться, запутывать и искажать. Вдруг ее жизнь изменится навсегда? И что будет с ней потом, если мы выберемся из всего этого?

Черт, я даже представить себе не могу, что будет потом, когда мы выберемся. Получится ли у меня в ту же секунду вывернуть руль? Или я так и останусь в оцепенении сидеть в кресле, пока на нас несется грузовик, и все мои усилия окажутся напрасными?

Мысленно перебираю действия, которые мне доступны в воспоминаниях Дженн: коснуться ее, передвинуть небольшой предмет, что-то сказать. По крайней мере, это я понял. Неясно одно: зачем нужны все эти действия, если они ее только пугают.

В чем тут смысл?

Выхожу из кухни, чтобы поискать записку, и слышу взрыв хохота из гостиной. Я знаю, кто так безудержно смеется.

Фай. В тот вечер мы с Фай, Максом и Хилари праздновали переезд Дженн. Я приготовил хот-доги. Теперь я вспомнил. Сквозь приоткрытую дверь льется теплый свет, все сидят в гостиной с бокалами в руках. В тот день меня переполняло счастье. Сама мысль о том, что мы с Дженн будем жить вместе, приводила меня в восторг. Я очень сильно ее любил. За то, что она всегда с удовольствием пробовала новые блюда, за то, что увлекалась музыкой так же, как и я, за то, что ее чувство юмора удивительно совпадало с моим и мы часто хохотали до колик без всякой видимой причины.

Поэтому меня нисколько не волновало, что она вскакивала чуть свет по субботам, оставляла на бортике ванной свои волосы после душа, а чай заваривала неправильно. «Не выжимай пакетик о край чашки», – повторял я тысячу раз.

Все, что мне было нужно, – просто быть с ней.

Я должен найти эту записку. Вдруг Дженн поймет, что происходит, если узнает мой почерк. Может, это именно тот толчок, от которого она очнется?

Опять иду в спальню. Останавливаюсь на полпути.

Может быть, нас бросает из одного воспоминания в другое, потому что я ее пугаю? Так бывает, когда ты пытаешься прервать плохой сон и переключиться на другой. Я вспоминаю, как выбил бенгальский огонь, коснулся ее руки в соборе, закричал в ресторане, – каждый раз воспоминание сразу прекращалось и сменялось другим.

Черт знает что.

Но как еще я могу ее разбудить?!

Поворачиваю к гостиной, голоса становятся громче.

Дженн, Хилари и Фай болтают, сидя на диванчике. Улыбающееся лицо Дженн сияет при свете лампы. Но Хилари выглядит ужасно: красные глаза, все лицо в красных пятнах.

«Другой» Робби устроился в кресле рядом с Дженн, положив руку ей на колено. Он смеется над ее последней фразой.

Макс сидит в кресле напротив, в одной руке у него полупустой стакан, в другой телефон.

Он резко поднимает глаза и покачивает бокалом в сторону Робби:

– Не помешало бы подлить, приятель.

Кретин. Никогда не понимал, что Фай в нем находит.

Впрочем, я был так счастлив из-за переезда Дженн, что не мог думать ни о чем другом.

– Само собой, – отвечает Робби, едва заметно нахмурившись, и поднимается с места. Он подходит к Максу, чтобы взять у него бокал, и поворачивается к девушкам: – Вам что-нибудь принести, девочки?

– Да, пожалуйста, – одновременно отвечают Фай и Хилари.

Дженн с нежной улыбкой смотрит на Робби:

– У меня есть, спасибо.

Робби выходит, и девушки возвращаются к разговору.

– Итак, – говорит Фай, поворачиваясь к Хилари, – значит, вы расстались. Что случилось?

Хилари качает головой:

– Я даже не знаю. Вроде все было хорошо, а потом… – Она разводит руками и тяжело вздыхает.

Ах да, очередное расставание. Я помню. Но тут нет ничего нового, это в ее духе. Хилари вечно встречалась с какими-то придурками и рано или поздно оказывалась у Дженн с бокалом вина в руке. Обычно я на скорую руку готовил для них какие-нибудь легкие закуски, а потом оставлял их наедине. Приготовление еды – единственное, в чем я был хорош, и меня всегда воодушевляло, что людям нравятся мои творения.

Я только сейчас понял кое-что еще насчет Хилари. Она такая же сумбурная, как и я, и нам нужен человек, который это изменит.

– Вот козел, – бормочет Фай, качая головой.

– Все будет хорошо, – мягко произносит Дженн. – Будь уверена, Хилари, когда встретишь того самого парня, ты сразу это поймешь.

– Ты думаешь? – с сомнением протягивает Хилари.

Жаль, я не могу рассказать ей, что все у нее сложится как нельзя лучше и переживать не о чем.

– Как на работе? – непринужденно спрашивает Дженн у Фай, пытаясь разрядить обстановку.

Страдания Хилари произвели своего рода отрезвляющий эффект на всю компанию.

– О, какой-то дурдом. – Фай залпом опустошает бокал. – Очереди сумасшедшие.

Дженн кивает:

– А подробнее?

У Фай загорелись глаза.

– Да, забыла сказать, я же наконец принесла ту книгу, – она роется в сумочке – ярко-красной, которую мама подарила ей на Рождество, – и достает книгу. – Если ты все еще хочешь ее прочитать.

– Какую книгу?.. – переспрашивает Дженн, но потом ее лицо проясняется. – А, по психологии? Да, конечно!

Та самая книга.

– Я и не подозревала, что люди серьезно исследуют подобные вещи, – признается Дженн, беря в руки книгу с блестящей синей обложкой.

– На самом деле такие явления довольно распространены, – говорит Фай. – Особенно при травмах. Кстати, мне тоже недавно попался странный случай.

– Началось… – бурчит Макс.

– Что это было? – перебивает его Дженн.

– Околосмертные переживания, – отвечает Фай. – Слышала?

Я замираю. Внимательно прислушиваюсь.

Дженн отрицательно качает головой. Мой пульс резко учащается.

– Вот и я тоже, – говорит Фай. – Пока один пациент не начал рассказывать, как ночью увидел у изголовья кровати своего брата, который живет на другом конце страны. И знаешь, что случилось на следующий день?

– Он получил судебный запрет? – шутит Макс, не отрываясь от своего телефона.

Фай пропускает колкость мимо ушей.

– Оказалось, его брат погиб при ужасных обстоятельствах. Несчастный случай на производстве.

– Кажется, я что-то такое слышала, – медленно произносит Дженн, словно пытаясь найти эту информацию в своем подсознании.

– Наверняка. В Викторианскую эпоху это называлось «видениями на смертном одре». Когда видишь своих близких идущими к яркому свету и все такое прочее. Мне стало интересно, я копнула глубже и обнаружила, что один американский врач придумал специальный термин для такого явления – «совместный опыт смерти»[10]. Он изучает разные околосмертные переживания, околосмертный опыт.

– Бред сивой кобылы, – ворчит Макс.

Да заткнись ты, Макс!

– Сначала я тоже так подумала, – резко отвечает Фай. – Но, как оказалось, известно очень много документально подтвержденных случаев, связанных с этим феноменом. Здоровые люди, разделившие с любимым человеком последние мгновения его жизни, вынесли из этого опыта особое знание бытия. Есть свидетельства, что за несколько мгновений до смерти перед глазами человека проносится вся его жизнь – как бы делает оборот в 360 градусов. Умирающий заново переживает моменты своего прошлого, а другой человек, его близкий, наблюдает. В книге об этом целая глава, если тебе интересно.

О боже.

Вот оно.

Именно это сейчас и происходит.

Точно.

Совместный опыт смерти. Я тихо повторяю эти слова. Все сказанное Фай полностью соответствует тому, что сейчас происходит с нами: Дженн заново переживает свое прошлое, а я будто наблюдаю со стороны. Еще один задокументированный случай.

Мне нужно больше информации.

Шаги в коридоре. В гостиную возвращается «другой» Робби.

Вот дерьмо.

– Вуаля, – говорит он. В одной руке у него наполненный бокал Макса, в другой – бутылка просекко. Доверху наполнив бокалы Фай и Хилари, он вручает Максу его напиток. Тот наконец откладывает телефон в сторону и берет бокал.

– Ну что, все забронировано, – говорит он и делает глоток.

Фай бросает на него недоуменный взгляд:

– Забронировано… что?

– «Это Лас-Вегас, детка!»[11] На десять дней после Нового года. Ты можешь представить, как это круто?

– Вы о чем вообще? – спрашивает «другой» Робби, переводя взгляд с одного на другого.

Но Фай его как будто не слышит. Она как будто в шоке.

– Что значит «все забронировано»? – медленно произносит она, округлив глаза.

Макс приподнимает брови:

– Это значит, что я забронировал билеты, а Грег – отель. Все забронировано.

Я помню этот момент.

В тот вечер напряжение между ними стало запредельным. Но я не уверен, что обратил тогда на это внимание, поскольку переезд Дженн затмил собой все остальное. И действительно – секунду спустя Робби снова выходит, скорее всего, он даже не слышал слова Макса. В свое оправдание скажу, что я задал вопрос Фай, но ответа не дождался.

– Ты имеешь в виду, что забронировал билеты на каникулы, – говорит Фай, как только Робби уходит, – которые мы договорились провести со Струаном?

Макс поднимает на нее глаза:

– Я же говорил, что у Грега мальчишник. А ведь он был шафером на нашей свадьбе, если ты забыла.

Фай начинает багроветь, и я понимаю почему.

Десять дней для мальчишника – это и вправду перебор.

– А я тебе говорила, что это самое неподходящее время в году для долбаного мальчишника, если ты забыл! – вскипает Фай. – И еще я говорила, почему бы нам не свозить Струана в Лапландию или что-то в этом роде! И хоть раз в жизни провести праздники вместе, как нормальная семья!

Хилари поднимается с дивана, бормоча что-то насчет туалета. Дженн выскальзывает следом с книгой в руке, но перед этим бросает на Фай озабоченный взгляд.

Хотя мне в какой-то степени и хочется услышать дальнейший разговор, я знаю, что сейчас мне нужно сосредоточиться на книге, пока еще есть возможность. Я выхожу из гостиной и с облегчением обнаруживаю Дженн в соседней комнате. Она сидит на нашей кровати, держа на коленях раскрытую книгу.

Я все еще слышу, как Макс и Фай продолжают препираться. Макс кричит, что она на него давит, Фай – что ему плевать на собственного ребенка. Мне становится не по себе.

Интересовался ли я когда-нибудь после того случая ее семейной жизнью?

Отбросив эти мысли, подхожу к Дженн сзади, – хочу почитать то же, что и она, но текст на большей части открытых страниц расплывается, как будто Дженн забыла прочитанное.

Черт.

Ссора за стеной набирает обороты, Дженн переворачивает страницу, и я могу разобрать, что там написано.

Заголовок: «Признаки совместного опыта смерти (СОС)». Чуть ниже несколько ключевых тезисов:

* Наблюдатели отмечают, что при переживании СОС время останавливается, а потом запускается заново.

* Наблюдатель обычно осознает, что он переживает СОС, при этом человек может остаться в живых.

* СОС зачастую включает в себя элемент «прощания», когда обе стороны переосмысливают свою жизнь.

* Нередко наблюдатель сопровождает умирающего до самой смерти, но сам не может идти дальше.

Я просматриваю страницу до конца, но это все. Там что-то еще написано про оборот в 360 градусов, о котором упоминала Фай, но дальше – только размытые пятна. Больше ничего не разглядеть.

Дерьмо.

В квартире вдруг стало тихо. Секунду спустя я слышу тяжелые шаги в коридоре, потом звук захлопнувшейся двери. Дженн сразу встает и возвращается в гостиную, я иду за ней. Из глубины квартиры доносится хихиканье Хилари и Робби, которые не обратили никакого внимания на произошедшее. Когда Дженн возвращается в гостиную, Фай сидит на диване, обхватив голову руками, но резко поднимает глаза, услышав вежливое покашливание Дженн. Судя по красным пятнам на ее красивом бледном лице, Фай плакала, и у меня появляется непреодолимое желание обнять ее, поддержать.

Но в глубине души я понимаю, что это не настоящая Фай, а просто воспоминание, которое хранит Дженн. Печальный, разочарованный образ моей сестры.

– Как ты? – мягко спрашивает Дженн.

Фай вытирает глаза, шмыгает носом и тянется за бокалом.

– Все нормально, спасибо. Макс просто вышел покурить.

Но он так и не вернулся в тот вечер. Вроде бы у них заболела няня, и Максу пришлось присматривать за Струаном. А я был слишком занят приготовлением хот-догов, чтобы думать об этом.

– Хочешь поговорить? – спрашивает Дженн.

Фай улыбается, и ее улыбка – искренняя. Я рад, что хотя бы Дженн поддержала ее в тот момент.

– Спасибо тебе, – отвечает Фай. – Может, потом.

Дженн кивает и присаживается рядом.

– Что ж, тогда у меня есть вопрос по поводу книги, – говорит Дженн.

Понимаю, что она пытается отвлечь мою сестру от тяжелых мыслей, – я хорошо изучил все ее приемы. Фай смотрит на нее с тоской, но в то же время с благодарностью.

– Конечно. Выкладывай.

– Всегда ли человек, переживший совместный опыт смерти, умирает? – спрашивает Дженн. – Я имею в виду того, кто видит все свое прошлое.

Меня начинает мутить от запаха хот-догов. Я не могу дышать.

Пожалуйста, только не говори «да».

Фай поворачивается к Дженн с серьезным лицом и говорит:

– Обычно.

Когда моя голова уже стала раскалываться, я выдыхаю.

«Обычно» – вполне приемлемо. «Обычно» не значит «да». «Обычно» не значит «всегда». У нас еще есть шанс.

И теперь, благодаря книге, я знаю, что смогу вырулить на другую полосу, когда этот околосмертный опыт закончится. И время запустится заново.

Надо только придумать, как заставить ее очнуться.

И как можно быстрее.

Десять

2003

ДЖЕННИ

Палатки с едой, залитые огнями аттракционы, толпы людей. Чувствуется запах бургеров, картошки фри и теплой травы. Обводя взглядом ярмарку, она замечает Кэти и Лору – они стоят неподалеку и болтают. Девочки уже купили в киоске сахарной ваты, но ей она не нравится: слишком рыхлая и послевкусие странное. К тому же яблоко в карамели было куда дешевле.

– С тебя пятьдесят пенсов, малышка.

Выудив монеты из кармана, Дженни пересчитывает их на ладони. Солнечный свет отражается на серебре. Она протягивает деньги парню из палатки.

– Спасибо, – говорит она и, взяв липкое красное яблоко, медленно идет по зеленой траве к подружкам. Солнце припекает макушку. Она откусывает яблоко и добирается до сочной мякоти, скрывающейся под сахарной корочкой.

Чем ближе она подходит к подругам, тем громче звучит музыка. Дженни начинает различать неоновые молнии и звезды на кружащихся машинках, когда они замедляют ход и останавливаются. Кэти снова треплется по телефону – видимо, с мамой. Та всегда рядом, словно ангел-хранитель, – интересуется, как прошел день, напоминает о том, о сем. Дженни становится грустно, ведь ее мама даже не знает, где она сейчас находится. Нет, она хорошая, просто никогда ни о чем не спрашивает. Перед уходом Дженни уложила ее на диван и включила какое-то кулинарное шоу, хотя мама ненавидит готовить.

Вообще, если честно, это немного глупо, что мама Кэти так ее опекает. Все-таки им по тринадцать лет, одноклассники уже пробуют алкоголь, ходят в пабы. Дженни подходит к девочкам, и Лора оборачивается. Между указательным и большим пальцами у нее кусочек сахарной ваты. Блестящие ноготки вонзаются в воздушный сахар, подведенные глаза широко распахнуты.

– В общем, мы собираемся пойти на вальцер[12]. Ты с нами?

Лора старается говорить с американским акцентом, и это раздражает. Она всего пару недель назад вернулась из Калифорнии, где была на каникулах со своей семьей. И вот в ее лексиконе появились такие словечки, как sidewalk (тротуар) и garbage (мусор)[13].

В этом году Дженни с родителями должна была отправиться во Флориду – мама наконец согласилась на перелет. От этой мысли у нее сводит живот, и она в тысячный раз задается вопросом, где он и почему не вернулся…

Сладких снов, Дженни.

На мгновение весь мир как будто замер в полной тишине.

– Дженни, ты слышала, что я сказала? – спрашивает Лора, хмуря свои брови-ниточки.

Дженни отгоняет воспоминания и отвечает:

– Да-да, я с вами.

Она снова откусывает приторно-сладкое яблоко, его вкус возвращает ее к реальности, и она видит, как после поездки на аттракционе начинают выходить посетители.

Каждый год во время фестиваля в парке Мидоуз[14] устраивают ярмарку, и она ее просто обожает: все эти аттракционы, палатки с едой, состязания по сбиванию кокосовых орехов – хочется всего и сразу. Но самый любимый ее аттракцион – вальцер. Это незабываемое чувство, когда машинка кружится и мир вокруг тоже приходит в движение – раскручивается сильнее и сильнее, пока все внутренности не перевернутся. В прошлом году она приходила сюда с папой – и ни одного круга не пропустила. Папа наблюдал за ней издали и улыбался, спрятав руки в карманах. Дженни вдруг накрывает волна пронзительной грусти, и она уже не уверена, хочется ли ей кататься.

Выбросив остатки еды в ближайший мусорный бак, девочки поднимаются на металлическую платформу, которая лязгает при каждом шаге. К ним подскакивает парень в черной футболке, чтобы принять плату. У Дженни сдавливает грудь. В ее сумочке осталось не так много денег. Протянув парню фунт, она смотрит в его бледное прыщавое лицо, – тот лукаво улыбается. Она смущается и быстро отводит взгляд. Он ненамного старше нее, на вид лет семнадцать или около того.

Скользнув на гладкое, еще теплое сиденье, она смотрит, как парень закрывает металлическую перегородку и запускает механизм. Машинка дергается, потом лениво поворачивается, девочки хохочут. Дженни снова одолевают сомнения, но она отбрасывает их.

– Он пялился на меня, – говорит Лора, когда машинка снова замедляется.

– Не на тебя, – возражает Кэти, качая головой. – На Дженни.

Дженни бросает в жар.

– Да он просто улыбнулся, – говорит она.

– Значит, ты ему нравишься, – парирует Лора, ее взгляд становится жестче, губы блестят под толстым слоем жидкой помады, а светлые волосы отливают легкой желтизной. – Если парень улыбается, значит, ты ему нравишься, – продолжает она. – Ты должна поговорить с ним.

Лора бросает вызов, и Дженни понимает это. Но она предпочла бы умереть, чем подойти к тому парню.

– Никогда, – говорит Дженни, мечтая, чтобы машинки поскорее начали двигаться и этот разговор закончился.

Порой она задается вопросом: почему они с Кэти вообще стали общаться с Лорой? Ведь у них не так много общего. Но однажды она просто появилась, и оказалось, что втроем гулять веселее.

Музыка вдруг становится громче, и она чувствует, как земля уходит из-под ног. Они поднимаются, затем опускаются, огибая при этом будку в центре.

– Поехали! – говорит Лора и отбивает барабанную дробь по поручню.

Дженни так крепко сжимает поручень, что металл сливается с кожей. Парень на другой стороне аттракциона раскручивает каждую машинку, и Дженни понимает: скоро настанет их очередь. Глядя на весь этот круговорот, она мечтает снова оказаться на твердой земле. Радостные крики доносятся с соседнего аттракциона, когда они к нему приближаются, потом снова быстро затихают. Громче – тише, громче – тише. Мимо пролетают раскрашенные карусельные лошадки, красно-белые полоски, зеленая трава, лица. Ее сердце сильно колотится.

Позади раздается металлический грохот, и над ними неожиданно нависает парень. Он крепко держит спинку сиденья.

– Готовы? – спрашивает он и, не дожидаясь ответа, улыбается и сильно толкает машинку.

И вот они раскручиваются, кружатся и кружатся. У нее внутри все переворачивается, сердце выпрыгивает из груди, но ей совсем не весело, как было в прошлом и позапрошлом году. Ей все это не нравится. Лора и Кэти сзади визжат от восторга, их волосы развеваются. Дженни закрывает глаза и пытается подавить это бесконтрольное чувство, но становится только хуже.

– Остановите, – говорит она, ни к кому конкретно не обращаясь. Подружки ничего не замечают. В этом шуме ее вообще никто не слышит. – Остановите! – уже кричит она. Ей кажется, что грудь вот-вот разорвется на части.

Когда движение стало замедляться, Кэти наконец посмотрела на нее, нахмурив брови. Она в недоумении. Что с тобой?

Мгновение спустя Дженни чувствует, как ее ладони снова прижимаются к поручню, и ее опять уносит от реальности. Мир превращается в мельтешащие цветные полоски. Она этого не вынесет. Почему парень не услышал ее? Набрав воздуха, она начинает кричать изо всех сил. Что с ней происходит? Почему никто не поможет ей?

– Дженни, ты в порядке? – спрашивает Лора, и Дженни чувствует прикосновение ее руки.

– Эй, остановите! – кричит Кэти, размахивая руками как безумная.

Дженни понимает, что ситуация очень неловкая, но ей надо выйти отсюда во что бы то ни стало.

– Остановите! – снова кричит Кэти и указывает пальцем на Дженни. – У нее паническая атака, ей нужно выйти! Прямо сейчас!

Парень наконец обращает на них внимание, бросает на них рассеянный взгляд и уходит к другой машинке. Они движутся вверх-вниз, вращаясь вокруг своей оси, как юла.

Густо накрашенные голубые глаза Лоры кажутся огромными, как в кошмаре.

– Все будет хорошо, – драматично произносит Лора. По ее лицу скользят красные и синие пятна света.

Дженни откидывает голову и закрывает глаза. Пусть это прекратится, пусть это прекратится.

Потом она вдруг чувствует, что машинка как будто уперлась в невидимую преграду. Будто кто-то заставил ее остановиться. Ее дыхание немного выравнивается, но глаза по-прежнему закрыты. Платформа все еще движется, но машинка больше не крутится. Кровь приливает к голове Дженни. Все кажется таким странным и нереальным.

РОББИ

Смотрю на свои руки. Они все еще прижаты к спинке сиденья. Что за ерунда? Аттракцион наконец закончился. Я вижу, как девочки встают, выбираются из своих машинок. Кэти бросается к Дженн, чтобы помочь ей выйти. Лора выглядит растерянной, даже раздраженной. Она сходит с платформы с таким видом, как будто вообще не понимает, из-за чего весь сыр-бор. Но в глазах Дженн я видел тревогу и неподдельный ужас.

Как будто ее мир разваливался на части.

Минуту назад я стоял на траве, пытаясь сообразить, каким способом с ней связаться на этот раз. И вот я уже побежал к платформе, вот я уже иду по ней, лавируя между машинками. Я должен был добраться до нее, должен был помочь.

Сердце все еще колотится. Я остановил это. Остановил вальцер.

Девочки пересекают лужайку. Но я уверен: на этот раз она почувствовала. Почувствовала мое присутствие.

Просто обернись.

И она делает это. Она оборачивается и смотрит на машинки вальцера. На меня.

– Я здесь! – кричу я, размахивая руками, как умалишенный.

Я знаю, что она видит и слышит меня. Ее глаза мечутся по сторонам. Она напугана, но у меня будто камень с души свалился. У меня получилось. Сейчас она очнется. Мы вернемся в машину, время запустится заново, как написано в книжке Фай, я сверну вправо и нажму на газ.

Но она снова отворачивается от меня и спешит к подружкам.

Нет, только не это!

У меня вырывается звериный рык, и я прижимаюсь лбом к спинке сиденья. Ничего не получается. Снова пульсация в голове, вокруг вспыхивают огоньки, и я знаю, что сейчас окажусь в другом месте.

– Дженн, очнись! – кричу я удаляющейся фигурке, шагающей по траве. – Ради бога, очнись, Дженн!

Одиннадцать

2016

ДЖЕНН

Она пробирается через высокую траву, шелест которой напоминает шепот. Вечернее солнце проглядывает сквозь ветки деревьев, и она плотнее кутается в старую серую толстовку Робби. Он останавливается и спускает Струана со своих широких плеч.

– Беги, малыш, – говорит он.

Струан сразу же исчезает среди кустов, только его каштановая макушка мелькает в зарослях.

– А он не… – начинает она.

– Ничего с ним не случится, – заверяет ее Робби. – Все вокруг огорожено, не волнуйся.

Она с облегчением кивает. Они часто ходят со Струаном на прогулку, когда бывают у родителей Робби, но обычно бродят по ближайшим улицам или в парке. Фай в это время может позволить себе отдохнуть. Кроме того, в глубине души Дженн просто обожает эти прогулки. Как будто они с Робби заимствуют кусочек настоящей семейной жизни, частичку прочного фундамента, которого у нее никогда не было. Ей всегда хотелось быть частью одной большой семьи: братья, сестры – родные и двоюродные, племянники, племянницы – все собираются на ужин или чей-то день рождения. Ее родители оба были единственными детьми в семье.

– Почему мы никогда не приходили на это поле раньше? – говорит она, оглядываясь по сторонам. Впрочем, полем это назвать нельзя, скорее это полянка. Она находилась недалеко от родительского дома – надо было только свернуть с дороги на маленькую тропинку, которая вилась между другими большими частными домами.

– Разве? – отвечает он, почему-то смутившись. Он задумывается, и на его лбу появляются морщинки. Весенний ветерок треплет волосы. – Мы часто приходили сюда, когда были детьми, хотя нам запрещали здесь гулять. Кирсти всегда боялась, что у нас будут из-за этого неприятности. – Он улыбается, качая головой. – Мы даже сделали тут веревочные качели, – говорит он, указывая на высокое дерево неподалеку. – Но кто-то их срезал. Типа это небезопасно. Чертовы зануды. Фай тогда страшно разозлилась.

Проходя под толстой, низко свисающей веткой, Дженн рассматривает старую бугристую кору, узлы и трещины, оставленные временем. Она думает о том, сколько эта ветка повидала за время своего существования, о хрупких жизнях, зародившихся в гнездышках на ней, о каждом ребенке, вес которого она выдержала… Должно быть, она хранит много разных историй.

– Смотри! – восклицает Дженн. – Они еще здесь!

– Кто? – Он останавливается рядом с ней.

– Ваши качели, – улыбается она, глядя на истлевшую грязную белую веревку, обмотанную вокруг ствола.

– И правда, – мягко говорит он.

Этот маленький осколок его прошлого, который она обнаружила, привел ее в восторг. Как будто она получила частичку Робби, которой ни у кого больше нет. На мгновение перед ее глазами возник маленький мальчик – чуть старше Струана. Он бегает по поляне, привязывает качели к дереву. Он знает, что это запрещено, но отказывается плясать под чужую дудку. Она и сейчас иногда замечает в его глазах этот дерзкий огонек.

Робби поворачивается к ней.

– Знаешь, о чем мне сегодня напомнила мама? – говорит он, и его дыхание учащается.

– О чем же?

– О том, что мы с тобой вместе уже восемнадцать месяцев.

Он сглатывает подступивший к горлу ком и делает глубокий вдох.

– И вот так ты хочешь мне сказать, что с тебя хватит? – поддразнивает она. – Не обязательно было приводить меня сюда, чтобы сообщить об этом…

Он молча притягивает ее к себе и целует – под старой веткой, под многочисленными слоями зеленой листвы, уходящей высоко в небо.

Потом он отстраняется и с нежной улыбкой смотрит на нее сверху вниз. Наверное, никогда еще она не чувствовала себя такой живой и в то же время умиротворенной. Потому что впервые за все это время она увидела проблеск надежды на их совместное будущее.

И она уверена, что он тоже это видел.

Они отходят от дерева и направляются туда, где Струан размахивает палкой, сражаясь с невидимыми пиратами, и у Дженн появляется отчетливое ощущение, что тот Робби, из другого времени, все еще здесь. Стоит под той веткой и смотрит им вслед. Ветер с воем проносится между деревьями, словно взывая к ним из другого мира.

* * *

РОББИ

Я снова в машине. Руки на руле. Нога на педали газа.

Ура, я вернулся!

Теперь нужно просто съехать на другую полосу.

Пытаюсь надавить ногой на газ – но она будто застыла.

Пытаюсь пошевелить руками – они неподвижны.

Дерьмо.

Почему я не могу двигаться?

Время остановилось.

Как в книге Фай. Краем глаза замечаю, что Дженн по-прежнему смотрит на грузовик, который несется прямо на нас. Теперь он еще ближе. Я знаю это.

Надо посмотреть ей в лицо. Она должна увидеть меня. Тогда она поймет, что происходит, очнется, и мы сможем отъехать. Нужно заговорить с ней. Я представляю, как кричу, ору во все горло, кручу руль до упора, поворачиваюсь к ней и говорю, чтобы она прекратила думать, будто мы погибнем, ведь мы только что вернулись.

Точнее, она вернулась.

Но ничего не происходит. В воздухе продолжают летать частички пыли, сердце все так же бешено колотится, я не могу мыслить ясно.

В голове всплывает картинка, мой любимый момент: мы с Дженн лежим рядышком на траве в парке Мидоуз, смотрим на пушистые облачка в весеннем небе, наблюдаем за птицами, которые поднимаются высоко вверх, а потом появляются прямо над нами. Я вдыхаю аромат свежескошенной травы, воздух как будто наполнен прекрасными перспективами. Я поворачиваюсь к ней, вглядываюсь в ее лицо без грамма макияжа, смотрю на ее коротко стриженные волосы и удивляюсь тому, как сильно я люблю ее после стольких лет, проведенных вместе. Всплывают и другие картинки: вот мы в Пентленде – попали в сильную грозу и смеемся до колик; вот заблудились, когда колесили на машине по северу, где не было связи, так что нам пришлось без конца слушать лучшие песни The Beach Boys[15]; вот один из многочисленных ужинов с друзьями, а вот ночи, которые мы проводили только вдвоем; вот ее лицо, которое я видел каждое утро, и еще, и еще…

Почему ты ушла?

Когда я вглядываюсь в яркое пятно света, приближающееся к нам, мое сознание озаряется другим светом. Я как будто уже видел этот свет несколько мгновений назад, но в какой-то другой реальности.

Зеленый.

Дженн в машине рядом со мной. Она смотрит на светофор и произносит эти слова. Я помню, что в ее голосе прозвучали нотки паники, она сильно нервничала. В ее сумке звонит телефон, она достает его. Глубокий вдох.

Я должна тебе кое-что сказать.

Двенадцать

2005

РОББИ

Открываю глаза, сердце бешено колотится. Темно.

Я еще в машине?

Постепенно тусклый свет заполняет пространство. Диван. На нем человек.

Мэриан.

Вот дерьмо!

Все еще воспоминания.

Она сидит одна, время от времени на ее лицо падает свет от экрана телевизора. На ней домашний халат, голова откинута на выцветшую подушку. На столике пустая пачка из-под чипсов, нетронутая чашка чая. Периодически из телевизора слышится сдержанный смех, но она не улыбается. И выглядит такой измученной. Это не похоже на их дом. Сквозь эркерные окна пробивается свет уличных фонарей – кажется, мы в квартире. Видимо, они переехали.

Я должна тебе кое-что сказать.

О боже.

Машина. Воспоминания Дженн.

Нет, нет! Нужно вернуться в машину. Она хотела мне что-то сказать прежде, чем все случилось, – сейчас я вспомнил. Сердце бухает в груди. Я не могу дышать.

Робби, успокойся.

Вдох, выдох.

Просто думай.

Она собиралась что-то сказать, потом на нас летел грузовик, а потом мы вернулись в ее воспоминания. И теперь они не прекращаются.

Мои мысли путаются.

Постой-ка.

А если Дженн до сих пор пытается мне что-то сказать? Что-то важное. Может, все это делает не она, а ее подсознание? Оно затягивает меня в ее мир, показывает ее жизнь, заставляет наблюдать, пока я не догадаюсь, о чем она хотела мне рассказать.

Потому что она думает, будто скоро умрет.

У нее есть какая-то тайна.

Может, поэтому я не могу сдвинуть машину с места? Фай говорила, что люди выносят из околосмертного опыта какое-то особое знание. Что, если это правда?

И чтобы Дженн очнулась, я должен раскрыть ее тайну.

Это может быть рискованно, но у меня нет другого выбора. И если я прав, то смогу предотвратить катастрофу.

Я смогу предотвратить это.

Но грузовик приблизился уже почти вплотную. У нас мало времени.

Черт!

Какой-то шум. В комнату входит Дженн. Она изменилась. Не только потому, что выросла, – ей лет шестнадцать, а потому, что она совсем на себя не похожа. На лице толстый слой макияжа, волосы выпрямлены, на ней черное платье на бретельках. Я по пальцам одной руки могу сосчитать, сколько раз Дженн надевала что-то, кроме джинсов или легинсов, и в основном это были какие-то официальные мероприятия типа рубиновой свадьбы моих родителей или помолвки Марти.

Позади нее появляется кто-то еще – блондинка, тоже сильно накрашенная. Это Лора, из парка аттракционов. Взгляд у нее осоловелый, она слегка пошатывается. Тяжелый сладкий аромат духов вперемешку с кислым запахом алкоголя наполняет воздух. Я знал таких девчонок в своей школе, они выглядели намного старше своих лет и рано начали шляться по барам и встречаться со взрослыми парнями. Но почему Дженн общается с ней? Где Кэти?

Дженн глубоко вдыхает.

– Мама, – произносит она. Мэриан поворачивается. – Мы пойдем гулять, хорошо?

Слышу знакомые заботливые нотки в ее голосе, и на душе у меня теплеет. Хотя внешне она выглядит совсем иначе, но это все та же Дженн, даже в такой альтернативной версии. Настоящая Дженн.

Мэриан приподнимается и смотрит на девочек. Сначала она кажется растерянной, как будто не знает, что делать. Но потом все же спрашивает:

– И куда вы пойдете?

– На вечеринку, – быстро отвечает Дженн. – Но если тебе нехорошо, я могу остаться.

Могу поклясться, что в ее взгляде – мольба, словно она хочет, чтобы мама остановила ее. Именно так сделал бы папа.

Лора икает, прикрывая рот рукой.

Давай, Мэриан, скажи что-нибудь.

Разумеется, она остановит их, куда бы они ни собирались.

Но она просто кивает:

– Все нормально.

– Ладно, – говорит Дженн. – Если захочешь поесть, ужин на плите, жареные овощи. И я включила горячую воду в ванной.

Мэриан слабо улыбается:

– Спасибо, моя хорошая.

– Ну, до свиданья, миссис Кларк, – говорит Лора и подталкивает Дженн к выходу, шепча ей что-то на ухо.

Мэриан опять откидывается на подушку и продолжает смотреть в телевизор с тем же безучастным лицом. В тот момент я был страшно зол на нее. Она никогда не поддерживала Дженн, когда та отчаянно нуждалась в этом. Никогда не пыталась понять собственную дочь.

Без каких-либо прелюдий комната начинает меркнуть, будто я теряю сознание. Сколько же всего Дженн не рассказывала мне.

И я узнаю́ об этом только сейчас.

ДЖЕННИ

Вечеринка. Приглушенный свет, шум голосов на фоне музыки. Сигаретный дым застилает ее подведенные глаза, словно холодный морской туман, который раньше опускался на их старый сад. Гостиная полна народу, люди сидят на диванах, креслах, на полу. На стеклянном кофейном столике стоят бутылки сидра, пива, крепкий алкоголь. Дженни неловко примостилась на подлокотнике дивана, оттуда ей видно, как Лора фотографируется в углу с группой девушек постарше.

Здесь почти все из выпускных классов и только один чудаковатый парень примерно одного с ней возраста. Дженни неуютно, она почти ни с кем не знакома и не знает, с кем поговорить. Вообще-то на вечеринку пригласили Лору, она встречается с кем-то из этих парней. Кэти тоже собиралась пойти, но ее мама сказала, что на вечеринку с алкоголем ее не отпустит. Дженни смотрит на свой напиток, который она едва пригубила: он ярко-синего цвета, с тошнотворным вкусом. Этот цвет напоминает ей о поездке в океанариум «Глубоководный мир»[16], где она была вместе с папой в детстве. Она вспоминает завораживающий тоннель с акулами, пронизанный светом. Как бы она хотела оказаться там прямо сейчас.

– Привет, – слышит она, оборачивается и видит знакомое лицо в обрамлении светлых всклокоченных волос. Дункан. В памяти всплыл момент, когда на уроке биологии он склонился над горелкой Бунзена и, вытаращив глаза, сосредоточенно выполнял задание.

– Привет, – отвечает она и неожиданно чувствует облегчение. Здесь он совсем не такой, как в школе, в синей футболке и джинсах он выглядит более расслабленным. В руке у него пиво. Бутылка почти полная.

– Тебе тут нравится? – спрашивает он.

– Ну, не совсем, – отвечает она.

Они обмениваются понимающими взглядами.

– Вообще-то я тоже никого здесь не знаю, – говорит он. – Обычно я не хожу на вечеринки.

– Как же ты здесь оказался?

– Мы играем в футбол с Эриком.

Она кивает, вспомнив парня, открывшего им дверь, – у него прилизанные черные волосы и жутковатая улыбка. «Горячий парень», – шепнула ей Лора, как только они вошли, а потом бросила ее в углу в одиночестве.

– Получается, – говорит Дункан уже немного неуверенно, – мы с тобой вместе ходим на все три предмета, по которым будут выпускные экзамены, так ведь?

Она улыбается. На самом деле она его не замечала.

– Ага. Я хочу поступить на медицинский, если получится.

– Я тоже, – усмехается он.

Позади них на диване начинается какая-то возня, двое парней борются, и один толкает другого прямо на Дженни. Еще немного, и она бы упала, но Дункан поддерживает ее рукой. Она не может удержаться от смеха, и ему тоже стало смешно.

– Не хочешь выйти на улицу? – спрашивает Дункан. – В патио тоже можно посидеть.

– Конечно, почему нет, – кивает она, поглядывая на Лору – той совершенно безразлично, где находится Дженни. Подышать свежим воздухом и поболтать было бы неплохо. Дома ее ждут только мрак и тишина.

Соскользнув с подлокотника дивана, она хватает куртку, и они пробираются в битком набитый коридор. Дункан открывает дверь, и она выходит на крыльцо, где ее встречает порыв холодного осеннего ветра. Спускаясь по ступенькам, она слышит за спиной постепенно затихающий ритмичный грохот басов.

На следующий день

РОББИ

Музыка. Тихо играет радио. Я в спальне, которая выглядит очень странно. Стены снизу доверху увешаны репродукциями картин – многие кажутся мне знакомыми, среди них есть действительно знаменитые. По всему полу и огромной кровати разбросана одежда. Я всегда считал себя неряхой, но это был совсем другой уровень.

В спальне никого нет, но фотографии Дженн и Кэти, прикрепленные к зеркалу, подсказывают мне, где я оказался.

Это вскоре после вечеринки?

Дженн и Дункан. Странно было наблюдать за тем, как они уходят вместе. Будто у них есть какая-то своя история, в которой мне нет места.

Интересно, думала ли она о нем, когда мы встречались?

Судя по всему, это те моменты, на которые я должен обратить особое внимание: места, где я никогда не был, разговоры, которых я никогда не слышал. Скорее всего, где-то там и скрывается ее тайна.

Но это Дженн мастер отгадывать загадки, а не я. Дженн обожала по вечерам играть в Pictionary или «Кто я?»[17]. Как сейчас вижу ее в доме моих родителей: ко лбу прилеплена желтая бумажка, на которой моим детским почерком нацарапано «Долли Партон»[18]. Дженн всегда со всей серьезностью и настоящим энтузиазмом относилась к такого рода развлечениям. «Я человек?», «Я актер?». Она продолжала до тех пор, пока не угадывала. Никогда не сдавалась.

Теперь моя очередь не сдаваться.

Дверь в спальню распахивается, и я замираю.

– С ума сойти! Ты должна все мне рассказать! – слышу я, и в комнату влетает Кэти в пушистой красной кофте с блестками. Следом входит Дженн, стаскивая с себя серый кардиган. В комнате тепло.

Кэти падает на кровать и выжидающе смотрит на Дженн. Но та только улыбается и усаживается в огромное розовое надувное кресло.

– Да нечего особо рассказывать. Я недолго там оставалась.

– Но ведь что-то там было, – упорствует Кэти. – Может, ты слышала какие-нибудь сплетни? – Она хмурится.

– Ну, правда, ничего такого там не было, ты ничего не пропустила, – успокаивает ее Дженн. – Мы немного поболтали с Дунканом, а потом ушли.

– С Дунканом?

Дженн краснеет, будто сказала что-то лишнее.

– Ты ничего не говорила о нем. Это Дункан Андерсон? Который страшно умный, типа тебя? У вас что-то было?

Дженн недоуменно улыбается:

– Нет. Просто мы вместе пошли домой, вот и все.

– Всё? – Кэти откидывается назад, опираясь на руки. – Ну да, он же у нас тихоня, так что ничего удивительного.

– Не такой уж он тихоня, – говорит Дженн, как будто защищаясь. – Он славный. И мы мило поболтали.

Кэти смотрит на нее испытующим взглядом.

Дункан. Вот, значит, когда она сблизилась с ним. Однажды я заходил на его страницу в соцсети. Было любопытно взглянуть на парня, с которым она встречалась пять лет учебы в университете. Помню его фото на аватарке: милая улыбка, милая прическа. Парень-милашка. Через пару секунд я забыл о нем. Они расстались, теперь она со мной, и о том, что было, я знать ничего не хочу.

– Ладно, – говорит Кэти. – До сих пор не могу понять, почему мама меня не отпустила. Нам ведь уже шестнадцать! Мы, в общем-то, уже взрослые. У тебя мама намного круче.

Я бы не назвал тяжелую депрессию Мэриан чем-то крутым. Но Дженн ничего не отвечает, только улыбается.

– Ух ты, – говорит Дженн, вставая с кресла и подходя к кровати. – Это с вашей семейной фотосессии? – Она показывает на фото в белой рамке, которое затерялось между расческами, будильником и лавовой лампой[19].

Это черно-белый снимок семьи Кэти. Она и ее старший брат стоят между родителями, у обоих густые черные волосы и золотистая смуглая кожа. Они совсем не похожи на отца, высокого и бледного, стоящего сбоку. Все широко улыбаются в объектив, как на рекламном фото какой-нибудь усадьбы в Степфорде[20]. Противно. Наши родители тоже заставляли нас делать нечто подобное, – однажды ради такого случая нам пришлось радостно скакать босиком по пляжу.

– О, это был такой ужас, – говорит Кэти, и я перевожу на нее взгляд. – Со стыда можно провалиться. А мама эти фотки обожает. Она много напечатала, я тебе потом покажу, они в гостиной. Мерзость.

Дженн берет фотографию в руки и внимательно рассматривает.

– Ну, все не так уж плохо, – тихо произносит она.

Бесконечная тоска в ее глазах. Именно об этом она и мечтает – о том, чего она лишена.

Связано ли это как-то с ее тайной?

– Может, останешься на обед? – спрашивает Кэти, и Дженн поднимает голову. – Мама готовит цыпленка в кафрском соусе. Или тебе надо домой?

– Я с удовольствием останусь, спасибо, – улыбается она. – Мама сегодня рисует, так что вряд ли она будет против.

Но, предполагаю, думает Дженн совсем иначе: «Она даже не заметит моего отсутствия».

Пара секунд, и я стою в саду возле многоквартирного дома, – такой же сад был там, где мы жили с Дженн. На улице холодно, но ее мама сидит на краю лужайки перед холстом. Закутанная в кремовую шаль, она сидит спиной, так что я не вижу ее лица. Она кажется такой одинокой, отрезанной от мира. Мимо меня проходит Дженн в сером кардигане, в руках кружка с отбитым краешком, из которой поднимается пар. На хрустально-синем небе позади меня низко висит солнце, по кирпичным стенам ползут тени.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не окликнуть Дженн. Но теперь я знаю, что из этого выйдет: она просто испугается. Лучше я буду слушать. Наблюдать. Иду следом за ней, и чем ближе подхожу, тем отчетливее становятся образы на холсте перед ее матерью: голые деревья, на заднем плане ветхая скамейка. Я не разбираюсь в живописи, но, по-моему, у нее хорошо получается.

Дженн останавливается у матери за плечом; по холсту пробегает тусклый луч солнца, подсвечивая зеленые и коричневые тона и почти сказочные золотые блики.

– Это чудесно, – говорит Дженн.

Мэриан вздрагивает и смотрит на нее. Она бледная, осунувшаяся.

– Дженни, ты меня напугала.

– Прости, – извиняется Дженн и протягивает ей кружку.

Мэриан делает несколько маленьких глотков. Ее костлявые пальцы, испачканные краской, порозовели от холода.

– Спасибо. Как там Кэти?

– Все хорошо, я у них пообедала.

– Ну и славно.

Дженн мешкает, как будто собирается сказать что-то важное.

– Почему ты никогда не пыталась найти его? – произносит она наконец.

– Кого?

– Папу. Почему он уехал? Почему мы больше не семья?

Прямой и конкретный вопрос, но у меня перед глазами снимок в спальне Кэти с четырьмя улыбающимися лицами.

– Дженни, – медленно произносит мама, не глядя ей в глаза, – мы не будем больше об этом говорить. И перестань на меня давить.

Но взгляд Дженн остается твердым.

Она явно не в первый раз поднимает эту тему.

– А вот я его искала.

– Что ты хочешь этим сказать? – говорит Мэриан, поворачиваясь к ней с нахмуренным лицом.

– В интернете, по архитектурным бюро, проектам, местным городским советам. Я искала везде, но ничего не нашла. Он как будто растворился в воздухе, но люди не растворяются, мама. Так не бывает. Ты наверняка что-то слышала о нем. Неужели он ничего тебе не говорил?

– Дженни, я…

– Просто скажи мне, мама, ведь я так сильно скучаю по нему. – Дженн внезапно начинает плакать, слезы потоками льются по ее лицу. – Я не могу больше оставаться в неведении.

Мэриан закрывает лицо руками, как будто не в силах все это выносить.

– Пожалуйста, мама, – продолжает Дженн, – просто расскажи, что случилось…

Мэриан опускает руки:

– Он ударил меня.

Эти слова рассекают воздух, точно невидимые кинжалы. Мое сердце бешено колотится в груди. Наверное, и у Дженн тоже, потому что я слышу ее дыхание. Кажется, эти двое стоят в саду уже целую вечность, словно застряв во времени. Лицо Мэриан покрывается красными пятнами.

– В каком смысле… ударил? – Дженн наконец прерывает тишину.

Мэриан мотает головой, как ребенок, который не желает отвечать.

– Забудь все, что я сказала.

– Мама, – говорит Дженн, вставая прямо перед ней, – пожалуйста, я очень тебя прошу…

Мэриан сжимает в руках кисточку и, опустив голову, разглядывает ее так, будто на ее расколотом стержне можно найти выход из сложившейся ситуации. Но Дженн не отступает. Для нее это вопрос жизни и смерти.

– Это случилось в сентябре, – начинает Мэриан наконец. Она говорит так тихо, что я едва различаю слова. – Если помнишь, твой папа тогда много работал над каким-то крупным проектом, и я старалась лишний раз не попадаться ему на глаза. Я вообще старалась держаться от него подальше… Понимаешь, у него были свои особенности. Как-то вечером я мыла посуду, руки были скользкие, и я уронила на пол кастрюлю – ту, огромную, в которой мы суп варили. Грохот был жуткий, и твой отец… твой отец вдруг прибежал из своего кабинета… У него было такое лицо… Дженни, я никогда в жизни не видела его таким злым. Он закричал, что я абсолютно никчемная и от меня один шум. А потом подошел и ударил меня, сильно ударил.

– Этого не может быть, – шепчет Дженн, тряся головой.

– Может, – с нажимом произносит Мэриан дрожащим голосом. Она смотрит на свою картину так, словно под слоем краски видит себя на кухне в тот ужасный вечер. – Это было вечером перед тем, как он ушел. Я пыталась его остановить, – продолжает она и трет глаза. – Он начал собирать свои вещи, а я сказала, что люблю его и все прощу. Я и подумать не могла, что он бросит нас… Какая же я дура.

Дженн в оцепенении уставилась на нее, будто не в силах осознать услышанное.

– Сначала он согласился остаться, – продолжила Мэриан, – и мы пошли спать, как обычно. Но как только я заснула, он встал и ушел.

– Этого не может быть, – повторяет Дженн, на этот раз более твердо. – Я тебе не верю. Папа никогда бы так не поступил. Ты все неправильно поняла.

– Мне очень жаль, – отвечает Мэриан. Ее глаза снова наполнились слезами.

Дженн начинает трястись – то ли от холода, то ли от слов матери. Я надеялся, что они продолжат говорить, – вдруг это поможет прояснить ситуацию. Открыть ее тайну. Это вполне реально, разве нет? Ведь эпизод очень травмирующий.

Но почему Дженн скрывала это от меня? Ее отец – не первый и не последний муж-абьюзер. В любом случае я согласен с Дженн – ситуация неоднозначная. Все, что я увидел из ее детства, чему стал свидетелем, говорит только об одном – ее отец был хорошим парнем.

– Я тебе не верю, – снова произносит Дженн. – Папа самый добрый и самый ласковый человек из всех, кого я знаю.

– Дженни, я сказала тебе правду. Наверное, ты не замечала, но иногда у него случались сильные вспышки гнева. Это был единственный раз, когда он меня ударил, но в последнее время он становился все более раздражительным. Я даже начала думать, не пьет ли он. Ведь его отец был алкоголиком, ты знаешь?

Дженн мотает головой:

– Я не хочу больше говорить об этом.

Мэриан смотрит так, будто собирается что-то добавить, но потом кивает. Кисточка теперь просто лежит у нее на колене. Все вокруг нас начинает блекнуть, и мне не удается представить ее отца в том образе, о котором говорила Мэриан. Она как будто нарисовала для Дженн некий контур, общую схему для «картины по номерам», но без номеров.

Пока Дженн идет через сад обратно к дому, я лихорадочно пытаюсь сообразить: если ее отец ничего такого не делал, значит, Мэриан лжет?

Но зачем ей это?

В голове всплывает фраза Дженн: «Мне просто интересно, почему люди поступают так, а не иначе» – этими словами она старалась объяснить, почему ей нравится психология.

Перед тем как исчезнуть во мраке дома, Дженн оглядывается на лужайку, на мать, которая снова усаживается перед холстом. Дженн выглядит совершенно растерянной – как будто весь ее мир рухнул. Наконец она входит в подъезд, и звук ее шаркающих шагов эхом отражается от каменных стен.

В голове снова начинает стучать. Ее мать наклоняется за пластиковой бутылкой, которая стоит рядом с ней на траве, и поливает верхнюю часть картины скипидаром. Он стекает фиолетовыми, зелеными и коричневыми струйками, растворяя золотистые блики и уничтожая светотени.

Тринадцать

2017

ДЖЕНН

Она сидит за столиком в гостиной и уже заканчивает покрывать ногти золотым лаком, когда слышит звонок в домофон. Она поднимает глаза.

– Я открою, – с улыбкой говорит Робби и выбегает из комнаты.

Она закрывает флакон, ставит его на столик и тоже улыбается.

Марти вернулся.

Она часто вспоминает о фотографиях, которые Робби показывал ей на своей странице в соцсети. Большинство были сделаны, когда они с Марти путешествовали вместе: вот они на сиднейском мосту Харбор-Бридж; вот – в Мачу-Пикчу; вот – в Таиланде на вечеринке в честь полнолуния[21], с люминесцентными повязками на голове и в оранжевых жилетах. На снимках они выглядят как парни, которым все сходит с рук: Робби с его высоким ростом и суровым лицом и Марти с дерзкой улыбкой и ярко-синими глазами. Их внешность полностью соответствовала их внутреннему содержанию: детки, прожигающие жизнь, у которых нет никаких забот. Дженн почувствовала зависть. Она завидовала им, потому что они просто взяли у родителей денег и отправились куда глаза глядят сразу после окончания школы. Им не надо было работать, они жили на всем готовом.

А ее жизнь в восемнадцать лет была совсем не такой.

Но, услышав, как открывается дверь, Дженн не может сдержать улыбку. Здорово снова встретиться с Марти, и Робби очень рад его возвращению в Эдинбург.

Она оглядывает гостиную: в баночках горят чайные свечи, в камине пылает огонь – впервые за эту осень. На столиках и каминной полке расставлены чашки с чипсами и орешками. Эти маленькие детали показались ей очень милыми, как раз то, что надо перед вечеринкой. Вообще немного странно теперь устраивать вечеринки. Им по двадцать восемь лет, и они как будто стоят на очередном пороге жизни: не совсем еще взрослые и зрелые, но уже далеко не дети, – что-то посередине.

Она слышит хлопки по спине и смех в прихожей, затем звук тяжелых шагов в направлении гостиной.

– Дженн! – восклицает Марти, подходя ближе и наклоняясь, чтобы поцеловать ее в щеку. На нем дорогущая рубашка, волосы по-модному подстрижены, подбородок гладко выбрит. Он выглядит старше своих лет, но это ему к лицу.

– Давно не виделись, – говорит он.

– Да уж, – улыбается она, – сколько лет, сколько зим.

– Кажется, с той рождественской вечеринки у Робби. Я сразу после нее улетел в Нью-Йорк.

– Точно, – отвечает она, – я тогда глинтвейна перебрала.

– Пожалуй, мы все тогда перебрали, – добавляет Робби, протягивая Марти бутылку пива, которую принес для него.

– Помнится, кто-то обещал заглядывать в гости. – Марти качает головой с притворным недовольством.

– Да ладно тебе, – отмахивается Робби. – Мы же виделись в Дубае в прошлом году.

– В начале прошлого года! И это был худший мальчишник на моей памяти. – Марти обращается к Джен: – Он постоянно торчал в телефоне. Строчил тебе в ресторане, выскакивал из бара на улицу, чтобы поговорить с тобой. Один раз мы даже спрятали его телефон под шезлонгом.

– Ну все-все, хватит, – со смехом перебивает его Робби.

Дженн невольно улыбается. Она прекрасно помнит те десять дней, которые они провели в разлуке впервые за год отношений. Это была настоящая пытка: они день и ночь обменивались сообщениями, и каждый раз, когда она их читала, ее сердце выпрыгивало из груди. Конечно, они и раньше проводили какое-то время порознь – у обоих была насыщенная жизнь, но десять дней в разных странах ощущались как бесконечность.

Тогда она осознала: между ними происходит что-то очень серьезное. То, чего она никогда не испытывала раньше и вряд ли испытает когда-либо еще.

– Где собираешься здесь работать? – спрашивает Дженн.

Марти поворачивается к ней.

– Один небольшой хедж-фонд в городе, – отвечает он.

– «Один небольшой хедж-фонд в городе», – с улыбкой передразнивает Робби. – Да, в последнее время дела у Марти идут неплохо.

Она знала, что он говорит искренне, хотя в его голосе звучит и горечь.

– Почему ты решил вернуться? – спрашивает Дженн.

Она чувствует себя на удивление легко и комфортно в обществе Марти, хотя они встречались только один раз. Как будто они дружат уже тысячу лет. Все эти дурацкие открытки, валяющиеся по всей квартире, пьяные телефонные разговоры после паба, когда у Марти за океаном вечер только начинается.

Марти пожимает плечами:

– Наверное, просто надоело жить там, вдали от дома. Нет, все здорово, не пойми меня неправильно, но все-таки я всегда был немного домашним птенчиком.

Дженн кивает, пытаясь представить, каково это – жить за границей. Ведь у нее когда-то были такие планы.

– Ну что, – продолжает Марти, переводя взгляд с одного на другого, – значит, вы уже три года вместе?

– Именно, – отвечает Робби и обнимает Дженн за талию.

Ей и самой верится с трудом. Неужели прошло уже три года? Она любит его все так же сильно.

– А что с той девушкой, с которой ты встречался в Нью-Йорке? – спрашивает Робби. – Тиффани, кажется? Я думал, у вас все серьезно.

– Ее зовут Тори, – с расстановкой произносит Марти, – и нет, в итоге у нас с ней ничего не вышло.

– Печально, дружище. «Еще один повержен в прах»[22].

Марти улыбается:

– Еще не вечер, и все такое. Ну, мало ли, может, я с кем-нибудь познакомлюсь на вашей свадьбе.

Робби чуть не поперхнулся своим напитком. Его рука соскальзывает с талии Дженн.

– На нашей свадьбе?

По лицу Марти пробегает тень недоумения.

– Простите, ребята, это была всего лишь шутка. Я просто предположил… – Он осекается. – Робби, только не говори, что, пока меня не было, ты растерял все чувство юмора, – быстро произносит он и смеется.

– Не дай боже! – отвечает Робби и тоже заливается смехом, но этот смех наигранный. Неуверенный.

Дженн чувствует смятение. Разве это так ужасно – жениться на ней? По правде говоря, она сама не уверена насчет свадьбы. Куча людей будет пялиться на нее, да и с родными все сложно. Но просто зарегистрироваться – почему нет. Ей казалось, они движутся в этом направлении.

Или она ошибается?

Она не успевает обдумать все как следует, потому что в дверь снова звонят.

– Я открою, – говорит она, уже зная, кто пришел.

Она не собирается зацикливаться на этом моменте весь вечер. Пожалуй, она и так слишком много думает на эту тему. В конце концов, им всего по двадцать восемь. Далеко не у всех их друзей вообще есть вторые половинки. Не будь слишком требовательной.

Когда она выходит в коридор, выражение ее лица меняется. Парни что-то с хохотом обсуждают на заднем плане. Она открывает дверь – на пороге стоит Хилари. Блестящие волосы, неестественный загар. В одной руке она держит букет розовых и фиолетовых цветов, в другой поблескивает бутылка вина.

– Привет! – Дженн расплывается в улыбке и тянется, чтобы обнять подругу.

– Он уже здесь? – шепчет Хилари, входя внутрь.

Она скидывает пальто кремового цвета, и в воздухе разливается густой аромат ее духов. Дженн берет ее пальто и вешает на крючок. На Хилари облегающее розовое платье и шпильки с ремешками, – Дженн сразу становится неуютно в обычных джинсах и черной майке. Вообще-то они не планировали сводить Марти с Хилари, но все сложилось так удачно, как пазл, – еще должна была прийти Кирсти со своим новым парнем. Дженн показалось, что Марти вполне во вкусе Хилари. Хотя, пожалуй, Марти во вкусе любой женщины.

– Привет, Хилс, – говорит Робби, как только они появляются в гостиной, и тут же направляется к Хилари. Они крепко обнимаются, потом, отстранившись, Робби с улыбкой спрашивает: – Как тебе удалось сегодня смыться с работы? Удивительно, что нам всем удалось собраться в субботу вечером.

– О, ты тоже повар? – сразу спрашивает Марти. При виде Хилари его глаза загорелись.

Она приветливо улыбается ему, ее щеки покрываются румянцем.

– Нет-нет, я врач. Как Дженн.

– Здорово, – говорит Марти, внимательно ее разглядывая. – А какой именно врач?

– Как и Дженн – врач неотложки.

– Впечатляет! Да, кстати, меня зовут Крис, – добавляет он со смехом. – Немного забегаю вперед.

– А где же Марти? – вклинивается Робби. Он улыбается, но выглядит растерянным.

– Господи, я давно уже не представляюсь этим именем, – отвечает Марти, продолжая улыбаться Хилари. – Пора уже повзрослеть.

Дженн чувствует: если бы она сейчас протянула руку между Марти и Хилари, она ощутила бы перекрестный огонь невидимых искорок – тех самых, что возникают в самом начале, когда все так радужно и весело. Никаких ожиданий и недопонимания.

– Наверное, ты прав, – говорит Робби рассеянно и хлопает в ладоши. – Пора выпить! Хилс, что тебе принести?

– Что угодно, – отвечает она. – Вот, это вам, – говорит она, протягивая Робби вино.

– О, ты просто женщина моей мечты, – ухмыляется он, глядя на бутылку, а потом обращается к Дженн: – Дамы предпочитают просекко?

– Да, было бы неплохо, – отвечает Дженн, пытаясь прочитать мысли этого человека, которого она знает как свои пять пальцев. Или думает, будто знает. Что у него в голове?

– Я мигом, – говорит Робби и выходит из гостиной. Как ни в чем не бывало, как будто ничего не случилось.

Провожая его взглядом, Дженн слышит звонок в дверь. Кирсти. Она встает, чтобы открыть, и замечает, что свечка на столе в центре гостиной дрожит, будто под порывами ветра. Волосы у нее на руках встают дыбом, а тело пробивает дрожь.

Две недели спустя

РОББИ

Длинная темная комната. За деревянными столами выпивают люди. Сквозь огромные, от пола до потолка, окна видна мощеная улочка. Неоновые огни за барной стойкой. Мы в Вест-Энде, – я хорошо знаю это место. Оглядываюсь в поисках Дженн. Они в углу: у него пинта, у нее бокал белого вина. На нем зеленый свитер, на ней то самое синее пальто. Судя по всему, сейчас осень, а значит, с того ужина прошло совсем немного времени. Как все это связано с возвращением Марти?

Я пробираюсь к ним между пустыми столиками. Наверное, это середина недели. Раньше мы часто выбирались куда-нибудь поужинать или выпить, если оба были не на смене и на следующий день не работали. Правда, выходные у нас совпадали не всегда. Сначала мы отправлялись в ресторан – корейский, греческий, турецкий – какой подвернется. Потом шли в бар, иногда выпивали немного, иногда больше, а после гуляли, болтали и смеялись.

Я тихонько присаживаюсь на деревянную скамью рядом с Дженн. Не хочу прерывать разговор, чтобы не напугать ее. Слушай внимательно, Робби. Тут должно быть что-то важное.

– Сегодня я видела Хилари на работе, – говорит она и делает глоток вина.

– Да? – спрашивает «другой» Робби без особого интереса. – Ну и как она?

– Хорошо. – Дженн приподнимает брови.

– Что значит этот взгляд?

– Она сказала, что у них с Марти было уже два свидания. Кажется, у них все складывается неплохо.

– Правда?

– Разве он тебе не рассказывал?

Робби отрицательно качает головой и отпивает из кружки.

– Что ж, отлично, – говорит он. – Они будут прекрасной парой.

– Ага, – отвечает Дженн и начинает крутить ножку бокала. Она как будто хочет что-то добавить, но он уже уткнулся в телефон, стал прокручивать ленту и смеяться. Вечно он в своем чертовом телефоне.

Она нервно откашливается, и он поднимает глаза.

– Помнишь, Марти как-то сказал про свадьбу?

– Какую еще свадьбу? – говорит он, поначалу явно озадаченный. Потом выражение его лица меняется. – А, ты про ту дурацкую шутку?

Она усмехается, продолжая вертеть ножку бокала.

– Ты ведь не расстроилась из-за этого, правда? – спрашивает он. – Я имею в виду, ты же не хочешь прямо сейчас выходить замуж?

Он выглядит встревоженным, кровь отлила у него от лица. Что может быть очевиднее?

– Нет, – отвечает она. – Но я просто подумала…

– О чем?

– Ну… что, если… Мы ведь с тобой на одной волне?

Он улыбается и берет ее за руку.

– Конечно. Мы живем в свое удовольствие, отлично проводим время, разве не так?

Дженн кивает, но очевидно, что эти слова ее совершенно не убедили. И неудивительно, ведь он так и не сказал ничего конкретного. Даже я это понимаю. Почему он больше ничего не говорит? У меня сводит живот. Это наш первый разговор о браке, и я не дал ей никакой уверенности. Я действительно так себя повел?

Дженн допивает вино и ставит пустой бокал на стол.

– Повторим? – быстро спрашивает Робби, собираясь встать.

– Думаю, мне на сегодня хватит. – Она вымученно улыбается. – У меня завтра экзамен на промежуточный сертификат, если помнишь. К тому же мы с тобой за последний месяц и так хорошо погуляли.

– Ты уверена? – спрашивает Робби с наигранным разочарованием.

– Уверена. Я должна сдать экзамен, чтобы получить квалификацию.

– Кажется, ты говорила, что есть несколько попыток?

– Да, четыре, – медленно произносит она. – Но следующая только весной, и каждую попытку нужно оплачивать. И вообще, если я провалюсь, это будет ужасно. – Она нервно качнула головой, будто сама мысль о провале приводит ее в ужас.

– Ну что ж… Ладно, – соглашается Робби, поднимая руки. – Просто я подумал, мы давно не выбирались куда-то вдвоем. Но ничего. Пойду расплачусь.

– Стой, – говорит она, и он оборачивается. Она вздыхает, улыбается. – Давай еще по бокалу. Но не больше.

Он победоносно вскидывает кулак.

– Только на этом все, ладно? – добавляет она.

– Хорошая девочка, – ухмыляется он. – Обещаю, в десять ты уже будешь лежать в постели, а в восемь утра сядешь за книжки.

– Договорились, – отвечает она, глядя на него с безграничной любовью и доверием.

Я чувствую себя отвратительно, зная, что будет дальше.

– Уверен, у тебя все получится, – бросает он, уже направившись в сторону бара. – Как всегда.

Пять недель спустя

ДЖЕНН

Повернув ключ в замочной скважине, она входит в полумрак прихожей. В коридор просачивается свет из кухни, и она слышит глухой стук тарелок и лязг столовых приборов – разгружают посудомойку. На столике, рядом с какой-то зеленой мишурой, стоит ее пустая кофейная чашка, которую она бросила там, убегая в нервном возбуждении. Она так ждала сегодняшнего дня, в полной уверенности, что сдаст этот экзамен, ведь она приложила столько усилий. Как же ей теперь паршиво. Даже испанская сеньорита на кофейной чашке как будто насмехается над ней, отбивая каблуками ритм и обмахиваясь веером. Они купили эту чашку несколько месяцев назад, когда ездили на выходные в Мадрид. Робби называет ее «твоя дерзкая чашка».

Дженн закрывает дверь, и возня на кухне сразу прекращается. В дверном проеме появляется Робби.

– Не слышал, как ты вошла. Ну, поздравляю! – говорит он с улыбкой и подходит к ней. – Я купил шампанское, сейчас приедет еда из китайского ресторана.

– Я провалилась, – тихо и просто произносит она.

Бросив сумку на пол, она берет чашку со столика и уходит. Дженн чувствует, что он смотрит ей в спину – пристально, испытующе, но она не в силах обсуждать эту тему.

Открыв посудомойку, она ставит туда чашку, и сеньорита вниз головой погружается во мрак. Разве он не мог сам ее убрать? Ведь он целый день был дома.

– Как это? – начинает он. – Ты серьезно?

– Конечно, серьезно, – огрызается она, сама не узнавая свой голос. Но она в панике. Такого с ней никогда не было.

– Но ты же так старалась, готовилась, – растерянно бормочет он. – Ничего не понимаю.

Она глубоко вздыхает, а в голове одна мысль: умчаться домой на велосипеде.

– Нет, я не особо готовилась, Робби. Я работала, – твердо произносит она. – И почти не занималась учебой. Я проводила все время с тобой, с твоими друзьями или родными, кроме того, мы путешествовали. Если я хочу сдать экзамен, мне нужно сосредоточиться. Пора что-то менять. Это у тебя есть возможность спокойно сорваться с работы в любое время, но я больше так делать не буду.

Выражение его лица меняется. Все ликование и радость как рукой сняло.

– Дженн, по-моему, ты преувеличиваешь, – наконец говорит он. – Это просто какой-то экзамен. Разве ты не можешь его пересдать?

– Дело не в этом. Ты что, не понимаешь, как переэкзаменовка выглядит со стороны? И как это может отразиться на моей карьере?

– Господи, Дженн! Успокойся. Это не конец света.

Она закрывает лицо руками. Он ничего не понимает. Он вообще не способен понять, насколько это важно для меня и что мне пришлось пережить.

– Ну прости меня, – произносит она, чувствуя, что вот-вот расплачется. – Просто у меня был тяжелый день. Я пойду спать. – Она быстро выходит из комнаты, чтобы он не видел ее слез.

– А как же китайская еда? – бормочет он, и она резко останавливается, но не оборачивается.

Она понимает, что сама виновата: ей нужно было сидеть дома и учиться, и этот провал на ее совести. Но ведь Робби постоянно ее искушал. Почему он ни разу не поступил ответственно? Почему не поддерживал ее, когда она в этом так нуждалась?

И сейчас не поддерживает.

– Да иди ты к черту со своей едой, Робби, – говорит она и уходит со слезами на глазах.

В спальне она скидывает кроссовки, снимает легинсы. Кровать не застелена, посередине валяется скомканное одеяло – все как оставил Робби, выбравшись из постели. Но сейчас она не обращает на это внимания и просто забирается под одеяло в надежде, что ей удастся быстро уснуть и забыть сегодняшний день. Завтра она встанет и начнет заниматься как следует – и больше никогда не допустит такого провала. Она смотрит на часы – над увядающими персиковыми цветами движется длинная стрелка.

Дженн, пожалуйста, очнись! У нас мало времени.

Она вскакивает и обводит комнату внимательным взглядом. Откуда этот голос? У нее заколотилось сердце. Но в спальне никого нет. Она снова ложится и пытается успокоить себя – как делала с тринадцати лет. Все хорошо, Дженн, все хорошо. Но на душе скребут кошки. Из-за того, что не сдала экзамен, из-за того, что сорвалась.

И особенно из-за того, что Робби сейчас нет рядом.

Сквозь туман своих мыслей она слышит, как на кухне из бутылки вылетает пробка и шампанское льется в одинокий бокал. Ее охватывает разочарование, она зажмуривается и проваливается в пустоту.

Четырнадцать

2006

РОББИ

Рассеянный свет. Фокусируюсь. Пульсация в голове утихает. Я в прихожей какой-то другой квартиры. Дом явно старой постройки. По периметру деревянный плинтус, на полу полосатый коврик, грубо выструганные доски. На стене рядом с дверью большая красочная картина, на столике – фотография Дженн с матерью, рядом ваза со свежими цветами.

Снова их квартира. Но на этот раз она выглядит лучше. Как-то радостнее. Гостиная, теперь чистая и опрятная, залита светом. Нет печальной матери на диване или дурацких программ по телевизору. Должно быть, все изменилось к лучшему.

Слава богу, мы наконец выбрались из предыдущего воспоминания. Было невыносимо видеть, как Дженн, раздавленная, лежит в темноте, пока я хлебаю шампанское в одиночестве. Как я не догадался, что она плачет? Я должен был утешать ее, а не пить.

И не стоило мне кричать. От того, что она испугалась, никакого толку.

Снова.

Металлический стук со стороны двери. Шуршание. На половицы падают письма. Звук быстро приближающихся шагов. Я оборачиваюсь и вижу, как она летит мне навстречу – нескладный подросток Дженн, в желтых шортах и белой футболке. Я поспешно отступаю в сторону. Понятия не имею, чувствует ли она мое присутствие, но сейчас мне и не хочется этого знать. Она садится на корточки, копается в письмах, потом выхватывает большой коричневый конверт, сжимает его и надрывает. Чуть дыша, трясущимися руками она вынимает из конверта лист бумаги. Прочитав письмо, она радостно вскрикивает, смеется, снова вскрикивает.

Я тоже не могу удержаться от улыбки. Такой счастливый момент, а я и не знаю, что происходит. Появляется ее мама с озадаченным видом, она вытирает руки кухонным полотенцем.

– Что такое? – спрашивает она.

– Поступила! – кричит Дженн, прыгая с бумагой, зажатой в руке. По ее щекам текут слезы.

Мэриан бросается обнимать Дженн. Дочь возвышается над матерью, сияющей от гордости. Наконец они расцепились и стали разглядывать бумагу, улыбаясь друг другу.

– Вот бы он узнал, – говорит Дженн в какой-то момент, и Мэриан сразу меняется в лице. Она снова начинает тереть руки о полотенце, хотя они абсолютно сухие.

– Сегодня такой день, не будем об этом, – отвечает она преувеличенно бодрым голосом. – Давай лучше праздновать. Можем где-нибудь поужинать после школы. Например, в том ресторанчике, у которого ты все время останавливаешься. Такой модный, с цветами над дверью? И Кэти пригласим.

– Мама, – почти одергивает ее Дженн, – это место нам не по карману Ты ведь знаешь.

– О, – бормочет Мэриан, а потом кивает. Она выглядит растерянной. – Да, наверное, ты права.

Так странно слышать, когда ребенок разговаривает со своим родителем в таком тоне. Дженн пришлось взять на себя роль разумного взрослого – у нее просто не было другого выбора. Так вот почему она не хотела брать студенческий кредит на путешествия. Чтобы не залезать в долги.

Я никогда не думал о деньгах, когда был ребенком. Да и сейчас не думаю. Мама с папой купили мне квартиру много лет назад. Не считая оплату коммунальных услуг, своим заработком я распоряжаюсь как мне заблагорассудится.

Теперь понятно, что у Дженн все было гораздо сложнее.

Она пристально смотрит на маму.

– Наверняка ты знаешь, где он, – предпринимает Дженн очередную попытку. – Это важное событие и для него тоже.

Мэриан качает головой:

– Я понятия не имею, где он и куда уехал. Я ведь рассказала о том, что произошло…

– Но, мама, он никогда бы так не поступил. Я уверена.

– Да что ты? – резко отвечает Мэриан. Впервые слышу, что она повысила голос. – Веришь ты или нет, а я сказала тебе правду.

Дженн открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент раздается звонок. Они обе подскакивают, я тоже, и мы все поворачиваемся к двери. Звонок повторяется, на этот раз он почти кричит.

– Кто бы это мог быть? – спрашивает Мэриан, не двигаясь с места. И вдруг она как будто возвращается в детство: стоит в темной прихожей, растерянная и испуганная, словно кролик в свете фар.

Раздается пронзительный писк домофона, и Дженн поднимает трубку.

– Заходи, – говорит она, улыбаясь, и нажимает кнопку, чтобы открыть дверь. – Это Кэти, – сообщает она маме.

По лицу Мэриан пробегает тень облегчения, и она выдыхает, роняя полотенце. Внизу громыхает входная дверь, слышатся шаги по лестнице. Черт, только продолжайте говорить. Поэтому у нее такие плохие отношения с матерью? Потому что Дженн ей не верит?

За все эти годы я встречался с Мэриан всего пару раз. Один раз, когда она приехала и мы устроили торжественный ужин как положено. Второй раз, когда мы отправились в Лондон, чтобы встретиться с друзьями, и Мэриан тоже оказалась там. Оба раза Дженн так нервничала, что была сама на себя не похожа. Как будто эти встречи что-то в ней пробудили, растревожили душу. Но когда я попытался поговорить с ней об этом, она замкнулась в себе. Поэтому я перевел разговор на другую тему – более приятную для нее.

Или для меня?

В животе все сжимается в один комок.

Что, если мама Дженн имеет какое-то отношение к ее тайне, а я это упустил?

Звук шагов становится громче, и Дженн открывает дверь как раз в тот момент, когда на лестничной площадке появляется копна темных волос, зеленая толстовка и розовые пижамные штаны.

– Я получила А по искусству и четыре С[23]! – верещит Кэти, сжимая в руке свой надорванный конверт. – А ты? Ты получила что хотела?

Кажется, ее волосы не видели расчески уже несколько недель. Это что, овсянка у нее в волосах?

Но Кэти все равно мне нравится, она интересная. Почему Дженн перестала с ней дружить?

– Да, – кивает Дженн.

Кэти порывисто обнимает ее, и они, спотыкаясь, проходят в квартиру. Они то и дело подпрыгивают, их лица светятся от счастья – как будто утреннее солнце заливает их своими лучами. Дженн выглядит такой беззаботной и радостной – она снова стала похожей на ребенка.

Мэриан, немного смущенная, тихонько стоит в стороне.

– Поздравляю, Кэти, – говорит она, когда девочки наконец немного успокоились. – В какую художественную школу думаешь пойти?

– Пока не решила, – выдыхает Кэти. – Но ведь здорово, а?

Мэриан улыбается и кивает.

Звонит телефон, стоящий на столике, и Дженн быстро поднимает трубку, не переставая улыбаться.

– Привет, – говорит она. – Ага, сдала, а ты? – Пауза. – Это чудесно, поздравляю! Да, увидимся.

Дженн кладет трубку и поднимает глаза.

– Кто звонил? – спрашивает Кэти, все еще подпрыгивая. Кажется, она сейчас не в состоянии спокойно стоять на месте.

– Просто Дункан. Спрашивал, как все прошло.

Кэти закатывает глаза и улыбается.

– «Просто Дункан», – передразнивает она. – Он влюблен в тебя по уши. Кто еще стал бы тебе названивать с утра пораньше, кроме меня?

– А кто такой Дункан? – спрашивает Мэриан, глядя на девочек. Она будто старается принять участие в разговоре.

Дженн краснеет и качает головой:

– Просто друг. И вообще, я все лето ничего о нем не слышала.

– Ну-ну, – говорит Кэти и начинает пританцовывать под воображаемую музыку.

Они с Дженн кружатся в прихожей, и свет в моих глазах становится все ярче и ярче.

– Посмотрим.

Две недели спустя

ДЖЕННИ

По окнам библиотеки барабанит дождь. Дженни смотрит на серое, быстро меняющееся небо. Лето официально подходит к концу.

Вернувшись к своему учебнику, она пробегает глазами домашнее задание по биологии, полученное сегодня утром. Она знает, что оценки за последний год школы уже не имеют особого значения, поскольку она прекрасно сдала экзамены, но мало ли.

– Привет, Дженни, – слышится тихий голос, и с другой стороны стола появляется знакомая фигура Дункана.

Его волосы мокрые от дождя, щеки порозовели от холода, хотя, может, и от игры в футбол. Он улыбается, бросает рюкзак на пол и достает из него учебники. После той вечеринки в прошлом году у них вошло в привычку заниматься в библиотеке в обеденный перерыв. Они будто подталкивали друг друга в учебе и внимательно следили за результатами. Наверное, поэтому у них обоих все так хорошо получалось.

– Ты на какой главе? – шепотом спрашивает он, усаживаясь и открывая книгу.

Даже намокшие, его волосы остаются белыми. Глаза ярко-синие, на носу веснушки. Она уже знает, что он будет таким же бледным и в зрелом возрасте, как будто видела его взрослую версию – с легкой щетиной на чуть огрубевшем лице. Симпатичный. Умный не по годам, – сказал бы папа.

– Я на скелетных мышцах, – отвечает она, постукивая карандашом по странице.

Дженни словно очарована человеческим организмом с тех пор, как несколько лет назад сломала руку, упав с велосипеда. Несмотря на боль, она очень хорошо чувствовала себя в больнице, когда врачи осматривали ее, делали рентген, накладывали гипс. Все это как будто успокаивало.

Поэтому она и решила стать врачом, чтобы тоже научиться облегчать страдания. Помогать людям, когда они в этом нуждаются.

– Ты Кэти не видел? – спрашивает Дженни. – Она вроде тоже собиралась прийти.

– Кэти? – говорит Дункан, поднимая глаза. – Кажется, она пошла в художественный класс.

– Понятно.

– Наверное, вам двоим будет нелегко.

– Почему?

– Ну, – начинает Дункан, – думается, Кэти спонтанно, в последний момент решит, куда пойти, когда мы окончим школу. Она всегда казалась мне… немного авантюристкой. – Он осторожно подбирает слова, как будто боится кого-то обидеть. И это так мило.

Она улыбается:

– Да, наверное, ты прав.

Дженни знает, что Кэти действительно еще не думала, куда поступать. Принимать решения заблаговременно не в ее характере, впрочем, ей это и не нужно.

В отличие от Дженни.

Они перестали общаться с Лорой к концу пятого года учебы в средней школе, хотя чей это был выбор, осталось неясным. Дженни для себя решила: если она хочет получить хорошие оценки, веселиться на вечеринках каждые выходные непозволительно. Казалось, у нее в животе есть какой-то нервный узел, комок напряжения, который заставляет ее двигаться вперед, заботиться обо всем и обо всех. Мама преподает рисование в общественном центре на полставки и может рисовать в свое удовольствие, но этого недостаточно. Разумеется, ни о каких накоплениях не было и речи. Почему папа оставил нас ни с чем? Дженни стала разносить газеты по утрам, кроме того, по выходным она подрабатывала в доме престарелых. И ей понравилось это ощущение – когда ты имеешь деньги и можешь распоряжаться ими по своему усмотрению. И контролировать собственную жизнь. Теперь она могла сама зарабатывать деньги и заботиться о себе.

– Ты уже думала, в какие университеты подашь документы? – вдруг спрашивает Дункан. Его ручка застывает над страницей, испещренной аккуратными четкими пометками.

Я должна учиться в Эдинбурге. Я не могу оставить маму.

– Скорее всего, я буду учиться здесь, в Эдинбурге, – говорит она будничным тоном.

Он улыбается, его щеки слегка розовеют.

– Я тоже подумываю об этом.

– О, я уверена, что ты поступишь. Все-таки ты лучший ученик в классе.

– Один из лучших, – поправляет он, и она усмехается. – Что ж, может, мы будем учиться с тобой на одном медицинском факультете.

Внезапно что-то екает у нее в груди. Как будто он сказал то, что она уже знает. Словно она вспоминает сон, который видела прошлой ночью, и теперь это происходит наяву.

Она снова отключается.

– Может быть, – с улыбкой отвечает она.

РОББИ

Они оба склоняются над своими учебниками, и теперь я понимаю, почему они поладили. Чтобы я вот так сидел в школьной библиотеке и корпел над книгами? Нет, это нечто невообразимое. На секунду пытаюсь представить, что было бы, если бы мы с Дженн вместе учились в школе. Какое впечатление мы бы произвели друг на друга? Стали бы общаться?

Видимо, и вправду всему свое время.

Но почему я постоянно вижу этого парня? Связан ли он как-то с ее тайной?

И насколько близко сейчас грузовик?

Я вдруг понимаю, как легкомысленно отношусь ко всему происходящему. В нас летит чертов грузовик, а я слоняюсь по библиотеке. Разве так можно найти способ, чтобы кого-то предупредить? Прорвать этот вакуум?

Телефон. Почему я, черт подери, не подумал об этом раньше? Шарю по карманам. Дерьмо. Его там нет. Наверное, валяется где-то в машине.

Я осматриваюсь: книжные полки, потрепанные столы. И вдруг мое сердце подскакивает! Компьютер.

А вдруг получится?

Подойдя ближе, я вижу, что это старая, громоздкая модель по сравнению с нынешними – тонкими и легкими. Но все же компьютер. Хотя это глупая идея – вряд ли компьютер будет работать в ее воспоминаниях. Надо быть реалистом.

Но, может быть, есть что-то такое, о чем я не знаю?

Сажусь перед компьютером, оглядываюсь на Дженн. Она перешептывается с Дунканом, не сводя с него глаз, и я немного завидую тому, что произойдет между ними. Мне нет места в этой части ее жизни. Но что у них случилось? И о чем еще она никогда мне не рассказывала?

С неприятным чувством в груди я возвращаюсь к компьютеру. Дважды щелкаю мышкой, и экран возвращается к жизни. Господи ты боже мой. Да он совсем старикан! Я много времени проводил за компьютером, когда был подростком, – скачивал музыку, общался с друзьями. Фай страшно злилась, потому что в это время не могла звонить по домашнему телефону.

Я быстро – на случай, если выйдет время, – щелкаю по иконке браузера и жду, когда он, пыхтя, загрузится. Как же все медленно. Впрочем, что еще я могу сделать? Наверное, ничего.

В поисковой строке набираю слова: «экстренные службы». Экран на секунду мигает. Я жду. Ничего.

Хорошая попытка.

Да и что бы я им сказал? Эй, полицейские, у меня тут совместный опыт смерти с моей девушкой. Не могли бы вы помочь?

Идиот.

Я просто хочу связаться хоть с кем-нибудь.

Чтобы не чувствовать себя таким одиноким.

Пока я наблюдаю, как на экране продолжает крутиться значок таймера, в голове снова начинает пульсировать. Вспышки света перед глазами. Книжные стеллажи в библиотеке расплываются.

Ну давай же.

Таймер продолжает вращаться.

Экран меркнет.

Пятнадцать

2018

РОББИ

– Робби.

Голоса, смех. Приятный запах хмеля. Сердце начинает биться чаще, очертания вокруг становятся четче. Перефокусируюсь. Пульсация в голове утихает.

– Робби, – повторяет голос, на этот раз чуть громче.

Проморгавшись, вижу рядом с собой Дженн. Мы стоим у барной стойки, – нижняя полка декорирована старыми книгами. Дженн в легинсах, кроссовках и свободном фиолетовом свитере с открытым плечом. Похоже, только вернулась с работы. В руках она держит две пинты.

Неужели она…

Нет. Она смотрит не на меня, а куда-то мимо меня.

Внутренности в моем животе сжимаются в комок.

Если бы все было так просто.

Я оборачиваюсь. Молодая версия меня сидит за столом вместе с Мэттом. Они что-то обсуждают и громогласно хохочут, не обращая внимания на Дженн. Перевожу взгляд на нее. Замечаю еще две бутылки пива и несколько пакетиков чипсов на барной стойке рядом с нами.

Что за ерунда. Почему Робби ей не поможет?

Через мгновение слышу ее вздох, и она проходит мимо меня. Следуя за ней, пытаюсь вспомнить этот эпизод.

По крайней мере, легко понять, где мы находимся. Дубовая отделка, утоптанный ковер, повсюду пыльные книги, Стив за стойкой. Это Burn’s Bar – наша традиционная точка сбора после работы.

На стене меловая доска с надписью: «Июньское меню».

Значит, с того печального вечера, когда стали известны результаты ее экзамена, прошло около полугода. Сейчас весна.

Но я по-прежнему не могу восстановить в памяти именно этот вечер.

– Вот черт, – бормочет Робби, увидев, что Дженн подходит к ним. Он быстро встает – ну, хоть так.

Молодчина, ничего не скажешь!

– Прости, я должен был тебе помочь. Садись. – Он показывает на табурет. – Пойду принесу остальное.

– Спасибо, – отвечает Дженн и присаживается на краешек табурета.

Я устраиваюсь на соседнем диванчике и наклоняюсь вперед, чтобы сквозь шум услышать, о чем они говорят.

– Выпьем за это, – говорит Мэтт и, приподняв кружку, делает глоток. Его круглые щеки стали красными при свете ламп, а лысая голова заблестела.

– Конечно, выпьем.

– Значит, ты сегодня не дежуришь?

Дженн качает головой:

– Дежурю, к несчастью. И еще следующие четыре дня. Я решила заскочить сюда по дороге домой на одну кружечку, раз уж вы здесь.

– Это настоящая причина? – ухмыляется Мэтт и делает большой глоток. – И ты не следишь за ним?

Что?!

На мгновение Дженн смущается, и я тоже. У меня начинает гореть шея. Зачем ей за мной следить? Что он несет? Наверное, он уже пьян и пытается шутить. Это на него похоже. «Хорошо поесть, хорошо выпить»[24]. И хорошо повеселиться.

Дженн не отвечает на его вопрос, но в ее глазах блеснула какая-то странная искорка. Она ерзает на стуле.

– Вообще-то я хотела поделиться с Робби одной отличной новостью, – говорит она, оглядываясь на барную стойку.

Я быстро оборачиваюсь. «Другой» Робби болтает со Стивом – наверняка о футболе.

– Не могла дождаться, когда он вернется домой, – добавляет она, и я всматриваюсь в ее лицо.

Вот как?

Мэтт осоловело улыбается:

– Фантастика. Хоть у кого-то есть отличные новости.

После паузы Дженн спрашивает:

– Как там сегодня в ресторане?

Судя по часам на стене, сейчас около десяти, а значит, самая унылая часть вечера. Известная стадия: медленное обслуживание, на кухне все делается вяло и кое-как, – я прослушал много подкастов на эту тему.

– Тоска смертная, – отвечает Мэтт, обрывая мои мысли.

– Может, потому, что вторник? – Дженн пытается поддержать разговор.

– Да нет, совсем не поэтому.

– Не поэтому что? – говорит Робби, вернувшийся наконец с двумя бутылками и чипсами. Одну бутылку он ставит перед Дженн, другую – на край стола.

Лишняя бутылка, Дженн пришла с работы, – я начинаю вспоминать этот вечер.

Атмосфера как будто напряженная. Но ведь ничего особенно плохого не случилось? Если я забыл об этом на следующий же день…

– Я хочу сказать, что наш ресторан потихоньку опускается на дно, – поясняет Мэтт.

Робби молча садится и пьет пиво. Теперь, когда он оказался напротив меня, я замечаю, что выглядит он неважно. Мешки под глазами, лицо одутловатое, мятая зеленая футболка. Кажется, тогда я позволял себе лишнее. Дженн почти всегда была занята: либо работала, либо училась. А мне не хотелось торчать в квартире в одиночестве.

– Ну, это как в игре, – в конце концов произносит Робби в ответ на слова Мэтта, – сегодня тебе не везет, а завтра…

– А завтра ты в полной заднице? – заканчивает Мэтт с мрачной усмешкой.

Дженн закусывает губу.

– Просто не надо сдаваться, – говорит Робби Мэтту. – И все будет хорошо. Вот увидишь.

Рядом с нами появляется какая-то фигура. Я поднимаю взгляд и вижу знакомые кошачьи глаза, губы бантиком. Лив. Она скидывает кожаную куртку, выставляя на всеобщее обозрение черный топ на бретельках, едва прикрывающий ее оливковую кожу, – не так уж много остается для воображения. У меня в животе все сжимается из-за чувства вины.

Но это глупо. Кажется, тогда между нами ничего такого не было, – по крайней мере, до того, как Дженн уехала. Мы просто дружили.

Разве мужчины не могут дружить с женщинами?

– Извините, ребята, задержалась, – произносит Лив, снимая наушники.

– Только не говори, что ты до сих пор слушаешь эту дурацкую музыку, которую постоянно включала на кухне! – Робби вопросительно приподнимает бровь.

Лив строит ему гримаску и усмехается:

– Никак не можешь забыть?

– Ага. Настолько это было ужасно!

– Ты просто слишком старый и ничего не понимаешь.

Робби прикладывает руку к груди:

– Ох!

– Что это была за музыка? – спрашивает Дженн.

– Ой, прости, – говорит Лив, укладывает куртку на стул и подсаживается к Дженн. – Ты, наверное, Дженн?

Очевидно, что Дженн воспринимает Лив как и большинство людей. «Вот подрастет она, хлопот с ней не оберешься», – часто повторяла моя мама. Когда мы были детьми, Лив часто приходила к нам вместе со своими родителями. Наши отцы расслаблялись с пивом перед телевизором, глядя трансляцию матча по регби, а мамы пили вино на кухне. Лив усаживали куда-нибудь в уголок и включали ей мультики – она на несколько лет младше меня, – но большую часть времени она таскалась за мной по всему дому, пытаясь втянуть в какую-то игру. А я не обращал на нее никакого внимания.

Тогда не обращал.

– Это Лив, знакомься, – говорит Робби. – Помнишь, я рассказывал, что кое-кто отработал у нас несколько смен, когда ушел Крэг?

Лицо Дженни наконец озаряется улыбкой понимания.

– А, да! Значит, ты тот самый друг семьи?

– К сожалению, да, – отвечает Лив с театральным вздохом, и у Робби вырывается короткий смешок.

– Лив помогает нам, пока налаживает свой бизнес, – говорит он, обращаясь скорее к Лив, чем к Дженн.

Мне вдруг становится не по себе.

Почему?

– А что у тебя за бизнес? – дружелюбно интересуется Дженн. Обычно она мила со всеми, но сейчас чувствуется небольшое напряжение.

– Крафтовый джин, – отвечает Лив и делает большой глоток. – Со мной еще пара ребят из школы.

– Ух ты, здорово, – реагирует Дженн.

– Будешь поставлять свой джин в мой ресторан, когда я его открою, – добавляет Робби, не отрывая взгляда от Лив. – Только не говори Мэтту! – шепчет он, прикрывая рот ладонью, и Лив усмехается ему в ответ.

У меня сдавило грудь. Он что… флиртует?

– Так ты все еще думаешь об этом? – быстро спрашивает Дженн у Робби. – О собственном ресторане?

Его лицо сразу каменеет, и я вдруг ясно вспоминаю этот момент. Ее вопрос страшно меня разозлил, – совсем не время было вдаваться в детали. Это выглядело так, будто она надо мной издевается, хочет поставить на место. Но теперь я понимаю – не она подняла эту тему, а я.

– Конечно, я думаю об этом, – отвечает он резким тоном. – А по-твоему, я уже сдался?

Дженн даже вздрагивает, и мне больно на это смотреть. Он так холоден с ней.

– Я не имела в виду ничего такого, – произносит она.

– Я сделаю это, когда придет время, ясно? Открыть ресторан не так просто – надо все распланировать и очень много работать. – Он бросает взгляд на Лив, как будто Дженн не способна его понять.

Я готов убить себя прежнего прямо сейчас.

Лив в смущении поглядывает то на одного, то на другого, а затем говорит:

– Мне надо в уборную.

Как только Лив оказывается вне зоны слышимости, Дженн поворачивается к Робби и всматривается в его лицо:

– Что происходит?

– Ничего, – отрезает он, допивает остаток пива и с грохотом ставит бокал на стол. – Ты извини, но сегодня был дерьмовый день, и сейчас не самый подходящий момент, чтобы давить на меня с этим рестораном.

– Я не давлю на тебя.

Робби строит недовольное лицо:

– Только не делай из меня дурака.

Дженн протягивает к нему руку, но он отталкивает ее. Вот козел. Это сильно ранит ее, и неудивительно – она задала простой вопрос, а он отреагировал как полный идиот.

Я ведь сам постоянно твердил о том, что хочу открыть свой ресторан. «Шотландская кухня с европейским акцентом» – мои слова, а не ее.

– Послушай, почему бы нам не выпить еще по одной и не пойти домой? – говорит Дженн. – Мы могли бы обсудить все по дороге, может, захватим картошку фри.

Она с надеждой улыбается ему, и я вспоминаю, как мы постоянно вечерами бегали за рыбой и картошкой фри в забегаловку напротив дома, когда обнаруживали, что в холодильнике, кроме увядших овощей, ничего нет. Так мы вознаграждали себя после тяжелой недели: для меня – двойной коричневый соус, для нее – двойной кетчуп.

Но Робби не поддерживает ее идею.

Я уже знаю это.

– Я посижу с ребятами еще немного, – отвечает Робби после долгой паузы. – Лив ведь только пришла.

Он так явно самоутверждается, что меня просто воротит.

– Ты уверен? – переспрашивает она. Тут к столику возвращается Мэтт, и она понижает голос: – По-моему, нам стоит поговорить об этом.

Взгляд Робби наконец-то смягчается, я вижу, как он берет ее руку и дважды сжимает. Я люблю тебя. На долю секунды в моей душе появляется проблеск надежды, но потом я вспоминаю, как закончится этот вечер.

И мое сердце замирает.

– Я приду позже, – говорит он. – Тебе надо поспать.

Дженн меняется в лице, пытаясь изобразить подобие улыбки. А мне остается только сидеть и смотреть, как она в одиночестве бредет к выходу. Столкнувшись с Лив, она едва заметно машет ей рукой и улыбается.

Как только она открывает дверь, до меня вдруг доходит: я ведь так и не узнал, какую новость она хотела мне сообщить.

ДЖЕНН

Она выходит в ночной холод, чувствуя себя полностью раздавленной. Что там за ерунда с этой Лив? Все так странно и непонятно.

Дженн как будто стала третьей лишней.

Она знает, что они не будут говорить о ресторане ни сегодня, ни когда-либо еще. Утром он проснется со страшным похмельем, она отправится на работу, – и момент будет упущен. А в течение рабочей недели они видятся редко.

Дерьмо.

Она бредет по безмолвной улице. Снова появляется это знакомое ощущение, будто в животе все выворачивается наизнанку.

Разве она давила на него с рестораном?

Если она будет на него давить, он уйдет.

Как и любой другой.

Она сворачивает за угол, направляясь к их пустой квартире, и останавливается перед витриной магазина с садовым инвентарем. Разглядывая свое унылое отражение, она прокручивает в голове другой сценарий: они вместе уходят из паба, смеются, держатся за руки, и она рассказывает ему свою отличную новость – без шума и лишних разговоров она пересдала экзамен на промежуточный сертификат, и на этот раз успешно.

Шестнадцать

2007

РОББИ

Пульсация в голове понемногу стихает. Видимость улучшается. Я снова в саду возле многоквартирного дома. Жарко. Наверное, сейчас лето или поздняя весна. Мэриан в дальней части парка. На ней зеленое платье, широкополая шляпа и садовые перчатки. Она стоит на коленях, под которые подложена подушка. Орудуя каким-то инструментом, похожим на вилку, она выкапывает что-то из земли. Прямо передо мной на траве лежат Дженн и Кэти, обе в шортах и футболках. Их ноги направлены в разные стороны, а головы почти соприкасаются. По лицам пробегают тени облаков. Прямо идиллическая картинка.

Я до сих пор чувствую себя паршиво, представляя, как другая версия Дженн идет одна по темной улице и как ей было грустно.

Почему я просто не пошел домой вместе с ней?

И почему, черт подери, она так и не рассказала мне ту самую новость?

«Потому что ты почти не видел ее следующие несколько недель», – говорит мой внутренний голос.

Действительно, я тогда начал заниматься своим рестораном. Мы пытались арендовать помещение, и Лив предлагала разные варианты, как это лучше сделать…

Я и вправду тогда немного отвлекся.

– Даже не верится, – слышу я голос Кэти. Смотрю на нее с замирающим сердцем и вижу, что ее глаза зажмурены от солнца. – Больше никакой учебы, никогда.

– Для тебя, может, и так. – Дженн улыбается, ее глаза тоже прикрыты. – А я в сентябре снова пойду учиться.

– Ну и кто же в этом виноват?

– Я, – вздыхает Дженн. – Но это хорошо. Мне уже не терпится поскорее начать.

Видимо, они только окончили школу. Значит, в это самое время мое второе «я» вместе с Марти колесит по свету. Может, тогда мы были во Флориде?

– Но ведь ты остаешься тут, в Эдинбурге, – говорит Кэти. – Почему бы тебе не отправиться куда-нибудь на годик? – Она вдруг распахивает глаза. – А поехали со мной в Париж!

– Кэти, – говорит Дженн и тоже открывает глаза. – На этот год я уже зачислена. Я не могу просто взять и поехать во Францию.

Кэти поворачивает к ней голову, чтобы видеть ее лицо:

– Да ладно тебе, все ты можешь. Просто отложи учебу на год. О, уж мы бы с тобой повеселились. Только представь, – говорит она, протягивая руки к небу и снова закрывая глаза, – ты, я и Эйфелева башня. Кругом французы. Мои родители подписали договор на аренду квартиры, и через десять дней я буду уже там. Почему бы нам не отправиться вместе?

Дженн смеется, представляя эту картину, но в ее смехе, помимо веселья, проглядывает что-то еще.

– Отличная идея, – соглашается она. – Но я завтра начинаю работать в кинотеатре, а через неделю – в супермаркете, если ты помнишь.

– Да к черту работу!

Дженн вздыхает.

– Я бы с радостью, – помолчав, говорит она с тоской в голосе, – но мама не справится одна. Я не могу ее бросить.

Дженн, ради бога.

Почему она не поехала? Ведь это была замечательная возможность. По-моему, я в восемнадцать лет вообще ни о ком не думал, а особенно о маме. Мир был для меня устрицей, которую я намеревался открыть.

– Знаешь, – говорит Кэти, снова опустив руки и сложив их на животе, – это ведь и твоя жизнь тоже.

Облака вдруг внезапно закрыли солнце, и все вокруг резко погрузилось в тень. И если Кэти не видит Дженн, то я вижу ее прекрасно – и лицо у нее мрачное.

– Ладно. Пойду в туалет. – Кэти рывком поднимается и исчезает в подъезде. Дженн по-прежнему лежит с закрытыми глазами, но ее веки слегка подрагивают, как будто она продолжает размышлять.

Останавливается ли она когда-нибудь?

Наконец она поднимается и неловко одергивает шорты. Сейчас ей около восемнадцати, но она выглядит совсем юной. Дженн идет по траве, и шелковистая зелень щекочет ее ступни. Мама отрывается от грядки и улыбается ей со своей подушки. Рядом стоит ведерко с только что выкопанной картошкой.

– Кэти ушла? – спрашивает Мэриан, прикрывая глаза рукой. – Мы ведь хотели пригласить ее на ужин.

Мэриан теперь выглядит гораздо лучше, на носу россыпь веснушек, руки покрыты легким загаром.

Может, время и правда лечит.

– Нет, пока не ушла, – отвечает Дженн. – Я спрошу у нее.

Мэриан улыбается:

– Ладно.

– Я хотела сказать, – продолжает Дженн, – в конце семестра я разговаривала с миссис Баркли, учительницей по рисованию, помнишь?

– Да, кажется, я видела ее на родительском собрании.

– Ну вот, она сказала, что в следующем семестре в школе появится вакансия на полную ставку. Кажется, мистер Аллен уходит.

– И что? – Улыбка сползает с лица Мэриан. Она как будто озадачена.

– И то, что тебе обязательно надо подать заявку! – радостно говорит Дженн. – Ты отлично справишься.

– Но я не хочу работать учителем на полную ставку, – твердо заявляет Мэриан. – Мне нужно время на собственное творчество.

Что?!

Это несправедливо. Почему Дженн должна все лето трудиться на двух работах, а ее мама – на одной, да и то изредка? Почему Дженн из-за нее должна пожертвовать поездкой своей жизни? Раньше мне казалось, что Мэриан просто не может найти другую работу. Но я и не подозревал, что это ее личный выбор. Она хотя бы продает свои картины?

– Может, ты все-таки сходишь туда и посмотришь? – продолжает Дженн, улыбаясь.

Мэриан отворачивается к своей грядке и опять начинает ковырять землю вилкой. Но я замечаю, что ее губы сжались в тонкую линию, и меня вдруг охватывает какой-то безотчетный страх за Дженн. Что-то произошло между ними в этот чудесный солнечный день.

– Я подумаю.

Пять недель спустя

ДЖЕННИ

Блузки, рубашки, платья. Она быстро перебирает свой гардероб в поисках какой-то красной вещи. Здесь ее нет. Проклятье.

Ладно, наверное, она лежит в куче одежды, которую надо погладить. Она быстро проходит на кухню. Мама сидит за столом и смотрит на лист бумаги перед собой. Увидев Дженни, она поднимает взгляд и встает ей навстречу. Ее глаза сияют, а на щеках играет румянец.

– Ты не видела мою жилетку? – спрашивает Дженни, склоняясь над корзиной для глажки, заполненной ее топами и мамиными платьями, – лето выдалось необычайно жарким. Нужно срочно найти жилетку, иначе она опоздает на автобус.

– Милая, я как раз хотела с тобой поговорить. Это займет всего пару секунд.

– У меня сейчас нет времени, – отвечает Дженни, стараясь скрыть свое раздражение. Она одну за другой отбрасывает блузки, пока не добирается до пижамы на самом дне. Жилетки нет. Дженни встает и осматривается вокруг. Неужели она до сих пор в корзине с грязным бельем? Мама ведь обещала все выстирать.

– Дженни, дорогая, нам правда нужно поговорить. Это важно.

Открыв дверь в маленький чуланчик, Дженни начинает копаться в корзине на полу. Вот она! Выудив жилетку, она сразу замечает, что та мятая, с пятном от колы, оставшимся после того, как посетитель случайно облил ее в кинотеатре. Жилетка выглядит ужасно, но Дженни не может работать без нее.

Ничего не говори маме, иначе она расстроится.

Дженни накидывает жилетку поверх голубой рубашки и наконец оборачивается на мать:

– Извини, мы можем поговорить после моей смены? – Она вытаскивает волосы из-под жилетки. – Просто… Я правда опаздываю. Первый фильм начинается в пять.

Мама наверняка хочет сообщить об очередной художественной выставке, в которой примет участие. Она все чаще выставляет свои работы в небольших городских галереях и очень этому рада, но ни одной картины так и не продала. Уже больше года Дженни пытается погасить долги по счетам за коммунальные услуги.

– Я еду в Корнуолл, – вдруг выпаливает мама.

Пальцы Дженни застывают на пуговицах.

– В Корнуолл? Зачем?

Мама сжимает в руках клочок бумаги. Ее зеленые глаза сияют, а рыжие волосы переливаются в лучах жаркого послеполуденного солнца.

– Рисовать, милая.

– Ты имеешь в виду, на выходные? – медленно произносит Дженни. – Не уверена, что мы сейчас можем себе это позволить.

– Ну, – мама переводит дыхание, – я планирую остаться там подольше.

– Постой, – говорит Дженни, окончательно сбитая с толку. – Что ты хочешь этим сказать? И почему именно в Корнуолл?

Мама судорожно сглатывает, явно собираясь с духом.

– Понимаешь, там замечательные художественные сообщества…

Дженни отшатывается.

– Ты собралась уехать туда насовсем? – Сердце бешено заколотилось у нее в груди. – Но… но где ты будешь жить? И на что?

– Я уже все обдумала. – Лицо Мэриан снова светлеет. – Моя подруга Мэгги, из художественного колледжа, сказала, что у них в саду есть фургончик, я могу остановиться там на первое время. Пока не освоюсь. Насколько я понимаю, лесные и морские пейзажи пользуются там огромным спросом, даже у приезжих.

– А здесь что тебя не устраивает? Почему бы тебе не рисовать тут?

Дженни осознает, что говорит повышенным тоном, но ее охватывает паника. И гнев. Все это время она оставалась здесь, в Эдинбурге, ради мамы, чтобы ей помогать, но, выходит, напрасно? Она могла отправиться куда угодно. Могла уехать за границу. Начать новую жизнь.

– Все устраивает, – отвечает ее мама, удивленно приподнимая брови. – Просто мне кажется, сейчас подходящий момент. Тебе уже восемнадцать, ты окончила школу. Раньше у меня и в мыслях не было ничего такого.

– Получается, я остаюсь здесь, слежу за квартирой, а ты отправляешься куда-то за новыми впечатлениями?

Дженни понимает, что это прозвучало довольно жестко, но она не в состоянии держать себя в руках. Как мама вообще может вываливать на нее такое?

Мэриан заметно нервничает.

– Милая моя, не совсем так.

Господи, это еще не всё.

– Арендная плата там совсем небольшая, – продолжает Мэриан. – Это уже кое-что. И в любом случае помещение освободится только к концу августа…

Дженни цепенеет в недоумении, не зная, что на это ответить. Она лихорадочно пытается осмыслить полученную информацию, понимая, что автобус уже на подходе. Она слышит рев двигателя и визг тормозов.

– А где буду жить я?

– Ну, ты могла бы пойти в общежитие. Там даже весело.

– Мама, что ты такое говоришь? – произносит Дженни. – На общежитие нужно было подавать заявку заранее! Сейчас мест уже не осталось.

– О, дорогая, – бормочет мама. – Я и не подумала об этом.

Дженни чувствует, как слезы начинают щипать ей глаза. Почему никто никогда не думает о ней?

Потому что всем на нее наплевать.

Она на мгновение крепко зажмуривается.

– Дженни, детка, ты в порядке?

Она чувствует ее руку на своем плече и открывает глаза.

– Прости, – мягко говорит мама. – Я действительно о многом не подумала.

– Да, ты не подумала. Я ухожу.

И ее мама, видимо, тоже.

* * *

Аромат попкорна наполняет прохладное фойе кинотеатра – долгожданное спасение от беспощадной жары. Стоя у входа в зрительный зал, Дженни чувствует, как капли пота стекают по ее ключице. Ей пришлось идти пешком, через железнодорожную станцию, и жилетка совсем некстати добавляла жа́ру. Дженни знала, что успеет, ведь она быстро ходит, но внезапно осознала, что бежит трусцой, которая потом превратилась в какие-то скачки и в конце концов – в бег. Вся ее энергия и паника вылилась в этом беге. Ей стало плевать, как она выглядит, потому что в эти несколько минут весь мир перестал для нее существовать.

Но теперь паника начала накрывать ее с новой силой.

Что делать?

Первые посетители – загорелая парочка примерно ее возраста – подходят к билетной стойке, потягивая прохладную колу. Дженни широко улыбается, как ее учили, надрывает билеты и приглашает зрителей следовать за собой. Они идут по коридору, устланному красным ковром, под взглядами голливудских звезд, которые смотрят на них с блестящих черно-белых плакатов, развешанных по стенам. И Дженни стало интересно – действительно ли все эти люди счастливы, или они скрывают что-то за внешним блеском?

Она просто не могла поверить, что мама может вот так ее бросить. Ее вдруг охватило чувство вины, как будто это она сделала что-то не так.

Сначала ушел он, теперь уходит она. И в обоих случаях есть один общий фактор – Дженни.

А теперь у нее новые проблемы. Позвонить в университет и узнать, остались ли места в общежитии? Может, удастся как-то договориться со студенческим комитетом? Вот черт. Она ведь давно уже могла бы что-то придумать.

В голове крутятся слова Кэти: «Это и твоя жизнь тоже, Дженни».

Но ей легко говорить. Кэти просит то, что ей надо, у родителей, и они ей это дают, без вопросов. Она даже не задумывается о профессии, карьере, заработке, ответственности. Потому что у нее в этом просто нет необходимости.

И если честно, Дженни в любом случае не поехала бы с Кэти в Париж. Сейчас самое главное – научиться зарабатывать деньги, настоящие деньги, чтобы больше не беспокоиться о том, где и как жить.

Кэти этого не понять.

Проводив парочку к зрительному залу, она возвращается к своему месту тем же коридором, чтобы принять следующую группу посетителей. По дороге она отчаянно пытается найти какое-то решение, чтобы снова упорядочить свою жизнь, разложить все по полочкам.

Вернувшись к стойке, она вдруг видит знакомое лицо – еще бледнее обычного и в веснушках. Парень одет в бежевые шорты и белоснежное поло. Дженни непроизвольно улыбается.

– Привет, Дункан, – говорит она и в смущении умолкает. Он пришел сюда ради нее?

Словно отвечая на ее вопрос, Дункан тоже улыбается и протягивает ей билет:

– Слишком уж жарко сегодня.

– Это точно, – отзывается она и кивает, чувствуя себя полной дурой. Он просто пришел посмотреть кино. Не льсти себе, Дженни. – Пойдем, я тебя провожу, – произносит она, стараясь вести себя профессионально, но в ее голосе слышится дрожь из-за пережитого шока.

Они шагают по коридору, и Дженни неожиданно почувствовала себя ужасно неловко. После окончания школы она не видела Дункана несколько недель. Они не созванивались: оба знали, что встретятся в новом учебном году в университете. Но теперь она поняла, как соскучилась по их разговорам. Дункан такой милый. Краем глаза она замечает, что его руки стали более мускулистыми, а на тронутой загаром коже появились золотистые волосы.

– Как проходит твое лето? – спрашивает он.

– Все отлично, – поспешно отвечает она. – Вот, подрабатываю тут.

– Понятно, – отвечает он. – Я тоже работаю. Хотя, конечно, хотелось бы отправиться в путешествие или что-то в этом роде.

У нее в голове снова всплывает разговор с мамой, и все удовольствие от встречи с Дунканом сразу испаряется.

– Ты в порядке? – спрашивает он, когда они подходят к двери зала. Его синие глаза смотрят озабоченно.

– Что? А, да, все нормально. Просто…

Она не должна рассказывать ему о своих проблемах. Никого не должна беспокоить.

– Что-то случилось?

Нет, держать все это в себе просто невозможно. Ей так одиноко. Слова начинают подкатывать к горлу, а потом выплескиваются наружу: мама сегодня заявила, что уезжает на юг; срок аренды квартиры истекает, и ей придется где-то искать себе жилье; лето теперь больше похоже на кусок дерьма, поскольку вдобавок ко всему прочему ей придется копить хоть на какой-то угол.

Закончив, Дженни замечает, что Дункан не проронил ни слова, пока она говорила. И зачем она все это ему рассказала?

– Прости, тебе, конечно, ни к чему мои проблемы, – торопливо добавляет она. – Давай я провожу тебя к твоему месту.

– Дженни, – останавливает он ее, – не валяй дурака. У тебя сейчас тяжелые времена, и я тебе сочувствую.

Она пытается улыбнуться:

– Я в порядке, честно, в порядке.

Он открывает рот и после небольшой паузы произносит:

– Послушай, у меня есть одна идея, но, если она тебе не понравится, я не буду на тебя давить.

Она с любопытством ждет, что он скажет.

– Мои родители недавно купили квартиру, и я, пока учусь в университете, буду жить там и выплачивать кредит. В квартире две комнаты, и ты можешь занять одну из них. Если хочешь, конечно. Я еще не выставил объявление о сдаче комнаты, так что если ты согласишься, то на самом деле окажешь мне услугу.

Паника, которой была охвачена Дженни, начинает понемногу отступать. Она уже видит свет в конце тоннеля. Но не странно ли это? Жить вместе с Дунканом? К тому же она не хотела, чтобы он поступил так из жалости, это было бы совсем мерзко. Впрочем, Дункан – настоящий друг, с ним приятно общаться, и если она примет решение прямо сейчас, то сможет немного расслабиться. И спокойно провести остаток лета. Внезапно ответ становится очевидным.

– Это было бы здорово, – наконец отвечает она. – Если тебя это, конечно, не затруднит.

Лицо Дункана расплывается в улыбке, и она понимает, что он искренне рад. Его предложение не имеет никакого отношения к жалости.

– Отлично! Теперь у меня одной заботой меньше.

– Но я буду платить половину, – заявляет она, подняв палец. – До последнего пенни.

– Разумеется, – отвечает он и кивает.

– Ну, – говорит Дженни, открывая дверь в зал, – а теперь прошу занять свое место, дорогой сосед.

– Слушаюсь, дорогая соседка!

Обменявшись улыбками, они исчезают во тьме как раз в тот момент, когда начинает играть музыка.

Семнадцать

2018

ДЖЕНН

– Сюда, – подсказывает она, и водитель такси съезжает на обочину Ганновер-стрит.

По радио играет спокойная музыка из какого-то фильма, который она точно видела. Сквозь запотевшее стекло она высматривает Робби на освещенном фонарями тротуаре, но его нет. Неужели он до сих пор в баре? В очередной раз набрав его номер, она слушает длинные гудки, а потом вешает трубку. Она уже собирается отправить ему сообщение, и в этот момент он появляется в окне. Открывает дверцу и запрыгивает внутрь.

– Да здесь я, – говорит он уставшим голосом и откидывается на спинку сиденья. От него пахнет алкоголем и табаком, и, кажется, он уже немного пьян.

Дженн наклоняется к водителю:

– На Феттс-роу, пожалуйста.

Машина двигается вперед. Робби потирает ладони, заледеневшие от ноябрьского холода.

– Как все прошло? – спрашивает Дженн, хотя не уверена, что хочет услышать ответ.

Она думает о стейках, которые купила для них накануне, – они все еще лежат в холодильнике. Было бы здорово поужинать с ним до помолвочной вечеринки. Они могли бы открыть шампанское, которое берегли для особого случая. Бутылка пылится в винном шкафу уже больше полугода: Хилари подарила ее после успешной сдачи экзамена на промежуточный сертификат. (Дженн чувствует себя немного виноватой из-за того, что она так ничего и не сказала Робби, но ведь он ни разу не поинтересовался, собирается ли она вообще на переэкзаменовку.) Они не планировали заранее поужинать вместе до начала мероприятия, но она знала, что его смена заканчивается в шесть. А в последнюю минуту он написал: кто-то из ресторана предложил пропустить по стаканчику по случаю его завтрашнего дня рождения, и он, разумеется, не может отказаться.

– Отлично, – отвечает он. – Только жаль, что мало.

Она искоса поглядывает на него:

– Ты ведь понимаешь, что Хилари с Марти специально устроили вечеринку в честь своей помолвки именно сегодня, чтобы она не совпала с твоим днем рождения?

– Э, да, Марти, конечно, мой лучший друг, – говорит он. – А все-таки жаль, что мы не совместили то и другое.

– Ладно, – произносит Дженн, не разделяя его сожаление.

В последнее время он, кажется, предпочитает проводить все время с коллегами по ресторану. А они все одиночки и моложе него, за исключением Мэтта. Они часто куда-то ходят вместе, но это уже начинает переходить всякие границы. В прошлый понедельник он вернулся с очередной вечеринки перед рассветом. От него несло травкой и алкоголем. Может, ей уже пора начать беспокоиться?

– Послушай, – начинает он, и его голос звучит уже немного невнятно, – ну извини, что я не приготовил нам ужин, просто все собирались пойти. Они ждали, что я буду с ними, все-таки это мой последний день рождения на третьем десятке, все такое. Двадцать девять… Ужас. Я приготовлю для нас ужин завтра, хорошо? Когда вернемся с обеда у родителей.

Она не может удержаться от улыбки и кивает. Он просто не в состоянии пропустить веселье. Она поглаживает его по руке и сразу успокаивается. У них все нормально.

Все хорошо.

Она делает еще глоток просекко и краем уха слушает, как подружки невесты, то есть Хилари, – конечно, коллеги из больницы, – с жаром обсуждают какую-то свадебную ерунду, создавая вокруг невообразимый шум.

– Но какую цветовую гамму она выберет? – говорит Дипа хриплым от возбуждения голосом.

– Розовую, вот увидишь, – отвечает Пиппа. – Это любимый цвет Хилари.

Куда подевался Робби? Она обводит взглядом комнату, заполненную их общими друзьями. Все болтают, смеются. Квартира у Марти и Хилари потрясающая – георгианский стиль[25], первый этаж, Новый город. Дженн не перестает восхищаться. Они купили ее вместе пару месяцев назад спустя всего десять месяцев отношений.

Они с Робби, кажется, никогда не обсуждали вопросы какой-либо совместной собственности. И вообще, она даже не знает, где он сейчас находится. Как только они пришли, он тут же исчез на кухне.

Внезапно она различает слова одной из любимых песен Робби: «There’s a light that never goes out»[26] – и непроизвольно расплывается в улыбке. Эта песня всегда напоминает ей о нем. Как и все песни The Smiths или Joy Division.

– Дженн, – слышит она голос Хилари, пробирающейся к ней сквозь толпу с хмельной улыбкой на лице. Одна из бретелек ее розового платья сползла с плеча, и Дженн быстро возвращает ее на место.

Хилари крепко обнимает ее, а потом берет ее руки в свои – ухоженные и наманикюренные.

– Пойдем танцевать, – говорит она и начинает двигаться в такт музыке.

Счастье Хилари буквально можно потрогать. С тех пор как они с Марти познакомились, в ее глазах сияют звезды. Да и в его тоже. Дженн замечает это в его взгляде, когда он на нее смотрит. Робби тоже так на нее смотрел, – будто не мог поверить своему счастью.

Они начинают кружиться под музыку, люди с улыбками наблюдают за ними. Счастливая невеста танцует с лучшей подругой – самой главной подружкой невесты.

А Дженн вдруг вспоминает о Кэти: о ее лучистых глазах, волосах с ароматом лаванды… о том, как они вместе хохотали. Где она сейчас?

Вдруг у двери раздается грохот. Хилари и Дженн сразу останавливаются, оборачиваются и видят Робби, который стоит в стороне, вытянув руки перед собой, будто собирается играть на пианино. Гости расходятся в стороны, и Дженн замечает осколки стекла. Она бросается к Робби.

Только не сегодня, не сейчас.

Она наклоняется и начинает подбирать самые крупные осколки у его ног. Все вокруг смотрят на них.

– Простите, – бормочет он. – Они просто выскользнули.

Беспрерывно качая головой, она смотрит на него снизу вверх, потом поднимает ладони, полные осколков, – будто это какое-то зубчатое подношение.

– Да что с тобой?!

Он слегка покачивается.

– Ну, извините, что подпортил вам веселье!

Появляется Марти с корзиной для мусора и щеткой.

– Все нормально, Робби, – говорит он, но его лицо хмурится. – Кажется, это были мои коктейли с виски, – обращается он к Дженн, словно оправдывая поведение Робби. Можно подумать, она никогда не видела его пьяным. Хотя в первые годы она была совсем не против, если он бывал слегка навеселе, – пусть и бесшабашный, но зато счастливый.

Но сейчас все изменилось. Его пьянство стало принимать совсем другие масштабы.

Наконец поднявшись, она выбрасывает осколки в мусорное ведро, протянутое Марти.

– Извини, что так вышло… Думаю, нам пора. Все нормально.

– Нет-нет, не уходите, – кричит Хилари, появившаяся откуда-то сбоку, – ведь еще и одиннадцати нет!

– Я знаю. – Дженн улыбается. – Но в последнее время у нас с Робби было столько работы, так что… Спасибо за чудный вечер!

Хилари и Марти быстро переглядываются, обмениваясь только им понятными сообщениями. Робби оперся о батарею, и Дженн понимает: он молчит, потому что не в состоянии связать двух слов.

Перед тем как уйти, они обнимаются со всеми, обещают друг другу встретиться в ближайшее время за ужином, сопровождая все это фразой «ждем-не-дождемся-этого-дня». Затем Дженн, взяв Робби под локоть, осторожно ведет его по квартире, по просторному коридору, мимо гостей, которые сопровождают их недоуменными взглядами и перешептываниями. Ее переполняют стыд и гнев из-за того, что этот вечер закончился вот так.

Но, помимо всего прочего, она волнуется за него.

Открыв дверь, они выходят на устланную коврами лестничную клетку, и вдруг она почувствовала, как что-то кольнуло ее ладонь. Будто жало. Она подносит ладонь к свету и видит крохотный осколок стекла, застрявший в бледных складках кожи. Он проник глубоко в плоть, туда, где больнее всего, и накрепко застрял там.

На следующий день

РОББИ

Я в столовой моих родителей. Все в полном составе сидят за столом. Это шикарная комната. Никакого телевизора. Мы собираемся здесь только по большим праздникам типа Рождества или дня рождения. Но сегодня не Рождество. Нет ни мишуры на картинах, ни красных свечей в центре стола. К тому же очевидно, что сейчас день. Обычный обед? На столе графин с красным вином, остатки ростбифа, соус и йоркширский пудинг – мое любимое блюдо. О, черт! Это ведь мой день рождения. Следующий день после той помолвочной вечеринки.

Помолвочная вечеринка. Стыд и срам. Я и понятия не имел о том, что там случилось. Почему Дженн не рассказала мне, на кого я был похож? Помню только, как проснулся на следующий день с огромной дырой в памяти.

Ты как?

Это все, что она сказала. Не «чертов ты козел» или «ты вел себя как скотина». Нет, она спросила, как я себя чувствую. Приготовила мне кофе. И я решил, что ничего такого ужасного не натворил, что это был просто очередной вечер, когда «Робби-слишком-много-выпил». Дженн отвезла меня домой, и, в общем-то, никому до этого нет никакого дела, потому что всем было весело. Это просто развлечение. Я ничего такого не помнил.

– Немного пудинга, Макс? – спрашивает мама, стоя над ним с тарелкой.

Макс на секунду отрывается от своего телефона.

– Нет, спасибо, Джилл. Слежу за фигурой, – улыбается он, похлопывая себя по животу.

Придурок.

Губы Фай, сидящей напротив, сжимаются в тонкую линию.

– Мам, хочу сок! – говорит Струан, сидящий рядом с ней, и она протягивает ему кружку.

Струану только три года, а он уже стал настолько походить на своего отца, что это даже как-то сверхъестественно. По крайней мере, внешне: такие же густые темные волосы, угольно-черные глаза, квадратный подбородок. На них даже одежда одинаковая: бутылочного цвета джемперы поверх клетчатых рубашек.

Мама с надеждой подходит к Дженн:

– Ну а ты, дорогая?

– С удовольствием, спасибо, – отвечает Дженн и улыбается ей снизу вверх.

Старая добрая Дженн. Ведь она совсем не любит десерты.

Папа, как ни странно, молчит. Он кладет на свою тарелку еще взбитых сливок и ест. Мама берет себе немного пудинга, потом обходит вокруг стола и наполняет бокалы. Она очень нарядная, как и на всех наших днях рождения. Но атмосфера какая-то неестественная, напряженная. Я отчетливо слышу позвякивание столовых приборов, чье-то сопение. Да что с ними, со всеми, такое?

– Пойду проверю, как он там? – говорит Кирсти, глядя на дверь. – Его нет уже целую вечность.

Кого?

– Я схожу, – быстро произносит Дженн, поднимаясь.

– Даже думать не смей. – Фай скрещивает руки на груди. – Он сам во всем виноват.

О ком они говорят?

Не обо мне же?

– Похоже, это была отличная вечеринка, – ухмыляется Макс и делает очередной глоток вина. Фай меряет его ледяным взглядом.

Вот черт, а я и забыл, что явился на этот обед с таким похмельем. И все продолжилось сразу после основного блюда.

Но я думал, никто ничего не заметил.

– Ну все, меня это достало, – вдруг выкрикивает папа, со звоном бросая ложку на тарелку. – Я думал, он прошел этот период. Пора уже остепениться.

Ни фига себе. Я и не подозревал, что он так взбесился из-за меня. Насколько я помню, у нас с ним все было нормально. Ну, может, мы иногда спорили, когда смотрели матчи по телевизору, но не более того.

– Но, милый, это ведь его день рождения, – говорит мама, снова наполняя вином бокал Макса. – Давай просто оставим его в покое.

Отец вытирает губы салфеткой и встает.

– Ладно. Тогда пойду посмотрю, какой там счет.

Когда он ушел, Кирсти отодвигает свой стул и выходит из-за стола.

– Сейчас вернусь, – говорит она.

Мое сердце замирает. Она так похожа на маму, всегда старается сгладить ситуацию. «Отвали» – вот что я сказал, когда услышал чей-то голос за дверью ванной.

За столом пустуют уже три стула, и атмосфера накаляется до предела. Дженн вертит ножку бокала с лимонадом, на внутренней стороне ее ладони маленький пластырь телесного цвета – от осколка стекла.

Я даже не подозревал, что мое пьянство может так влиять на других людей. В конце концов, это был мой день рождения. Разве я не имею права делать что хочу? И пить сколько влезет?

– Боже правый! А где же мой пудинг? – восклицает мама, усаживаясь наконец на место. Она недоуменно разглядывает свою тарелку. У Струана, притаившегося рядом с ней, все личико измазано липким соусом.

Фай тихонько посмеивается с другого конца стола:

– Прости, мам.

– Прости, ба, – лопочет Струан, помахивая ей ложкой.

Тут все стали хохотать, что значительно снизило градус напряжения. Даже Макс отрывается от телефона и в изумлении качает головой, глядя на сына.

– Чего тут такого смешного? – раздается голос.

В комнату входит Робби с очередной бутылкой пива в руке. Он улыбается, но выглядит ужасно: белый как полотно, волосы всклокоченны. Извергнув из себя обед, он смотрит вокруг мутным взглядом и цепляется за бутылку, как за спасательный круг.

Дженн меняется в лице, и мама смотрит на нее с беспокойством.

– Время пить чай, – объявляет мама.

ДЖЕНН

Газон хрустит от мороза, и Дженн плотнее закутывается в шерстяной клетчатый плед. На кованом столике перед ней поднос с молоком и печеньем и большой красный заварочный чайник, – Джилл всегда заваривает в нем чай, несмотря на трещину в ручке. От чайника поднимаются клубы пара и улетают в морозное светло-серое небо.

– Как работа? – спрашивает Джилл, наливая чай в две одинаковые китайские чашки.

– Все хорошо, – кивает Дженн, стараясь сфокусироваться на вопросе. – Осталось окончить шестой год специализации. А потом сдать экзамены на консультанта[27].

– Ты когда-нибудь остановишься? – улыбается Джилл, делая глоток из своей чашки.

– Наверное, в медицине у всех так.

– Но ты особенная. Ты это знаешь? И еще… Надеюсь, Робби не обижает тебя? Да, он мой сын, но, если он причинит тебе боль, ему придется иметь дело со мной.

Джилл улыбается, но за этими словами скрывается кое-что болезненное: другие люди тоже заметили, как изменилось его поведение, и от этого почему-то становится еще хуже.

– Я просто не понимаю, что происходит, – тихо говорит Дженн. – Он был так счастлив со мной, когда мы только познакомились.

– Именно потому, что он встретил тебя.

Дженн поворачивается к ней в недоумении.

– Ты что-то сделала с ним, – продолжает Джилл. – Благодаря тебе он проявил все самое лучшее, что в нем есть. Я знаю, о чем говорю, ведь это мой сын, Дженн. У него очень доброе сердце и большой потенциал. Ты как будто открыла его. А каким чудесным ребенком он был, – произносит она и улыбается, погружаясь в воспоминания, – таким любящим, со всеми обнимался, всех смешил. Уж в этом он был неподражаем. В любом месте, где бы он ни появился, становилось светлее и теплее.

Дженн невольно улыбается при этих словах. Да, он такой. Ее Робби. Ей тоже становится с ним светлее и теплее.

Иногда.

– Никогда не забуду, какое представление он устроил на пятидесятилетие тети Бет, – продолжает Джилл, и в ее глазах заплясали огоньки. – В свои десять лет он заставлял смеяться до упаду полную комнату людей. Ты можешь в это поверить?

Конечно, она может. Он способен рассмешить кого угодно. Поэтому люди и тянутся к нему.

– Но мы его избаловали, – говорит Джилл, откидываясь назад с чашкой чая. – Я знаю, что это так. Он был младший в семье, девочки в нем души не чаяли. Фай сажала его вот в это ведро и таскала с собой повсюду. – Джилл засмеялась, но лишь на мгновение. – Он застрял в своем детстве, когда все было легко и просто и он получал все, что хотел. Если ему нужны были деньги, мы их ему давали. Когда он захотел путешествовать, мы все оплатили. Я знаю, это моя вина, но я надеялась, что рано или поздно он возьмется за ум. Как девочки. Я думала, может, он повзрослеет, когда вернется из Франции, но в сущности ничего не изменилось. Бесконечные вечеринки и попойки. До тех пор, пока он не встретил тебя…

Джилл останавливает взгляд на Дженн.

– Я на самом деле думала, что… – Джилл осекается.

– Что мы поженимся? – заканчивает Дженн.

Джилл вспыхивает. Сразу опускает взгляд и смахивает невидимые крошки с колена.

– Ну да. Мне казалось, все к этому идет. Или что-то типа того.

Какое-то время Дженн молчит, пытаясь осмыслить услышанное. Она и сейчас не особенно стремится выйти замуж, но ей хотелось бы чего-то большего, чем у них есть. Чтобы Робби любил ее, как в самом начале, чтобы она занимала главное место в его жизни, как было на протяжении первых четырех лет их отношений.

И если сейчас этого нет, будет ли когда-нибудь вообще?

О боже. Она и подумать не может о том, чтобы расстаться с ним.

Она любит его все так же сильно.

– Могу я тебя кое о чем попросить? – говорит Джилл и накрывает ее руку своей. Дженн быстро поднимает глаза.

О чем она? Лучше скажи, что делать!

– Просто… Дай ему немного времени, чтобы разобраться в себе, – медленно произносит Джилл. – Он одумается. Я уверена. Иначе он потеряет самое лучшее, что было в его жизни.

Дженн не отвечает, только улыбается.

Джилл права. Просто нужно дать ему время и не забывать о том, как сильно она его любит.

И какой он все-таки хороший парень.

Неделю спустя

РОББИ

Кругом люди. На открытых прилавках продают мыло и сыр. Холод собачий. До меня доносится густой ароматный дымок – паэлья. Я на открытом рынке в Стокбридже.

Дженн нигде не видно, но я очень рад, что предыдущий эпизод наконец закончился. Слишком болезненно было наблюдать за ней.

Я и знать не знал, что между ними состоялся такой разговор: моя собственная мать попросила мою девушку подождать, пока я остепенюсь. Оказывается, она меня поддерживала.

У меня сдавило грудь.

Значит, вот как я выглядел в их глазах? Как избалованный ребенок, который думает только о себе?

Да, на дне рождения я был не в лучшей форме, но сейчас начинаю думать, что, пожалуй, был не в форме большую часть времени. И в том, что у них состоялся такой разговор, нет ничего хорошего.

Даже можно сказать, это очень плохо, хуже и быть не может.

Но я на сто процентов уверен, что здесь, на открытом рынке, я точно не мог ничего натворить.

Знакомые голоса за спиной. Оборачиваюсь. Дженн и Хилари идут в мою сторону с коричневыми стаканчиками с кофе в руках. Закутанные, с порозовевшими носами, как будто гуляли очень долго, что вполне вероятно: Дженн с Хилари могли болтать часами. Чаще всего предметом их разговоров были бывшие парни Хилари, но сегодня она восторженно рассказывает о том, как Марти принес ей в постель завтрак и кофе из новой кофейни. И я не могу сдержать улыбки. Марти так о ней заботится.

– Это здесь! – восклицает Хилари, оборвав свой рассказ на полуслове.

Я прослеживаю за ее взглядом. Сырная лавка.

Они подходят ближе и начинают дегустировать образцы на прилавке.

– Это он? – спрашивает Дженн, попробовав третий сыр.

Хилари внимательно читает названия, написанные от руки.

– Кажется, нет. Тот был мягче. Извините, пожалуйста, – обращается она к толстощекому мужчине за прилавком. Тот улыбается. – Я ищу любимый сыр своего жениха, но не могу вспомнить название. Такой мягкий французский сыр с сильным ярким вкусом.

Эпуас. Вот что это за сыр. В нашем ресторане он всегда есть на сырной тарелке.

Как и следовало ожидать, через пару секунд мужчина вынимает головку эпуаса и отрезает кусочек на пробу для Хилари. Как только она положила его в рот, ее глаза загорелись.

– Да! – говорит она с радостной улыбкой. – Это он! Дайте мне пару головок, пожалуйста. И еще баночку острого чатни, вон ту. И овсяных лепешек, он их обожает.

– Отлично, мы сделали это. – Дженн с улыбкой наблюдает, как мужчина складывает покупки в пакет. – В котором часу приезжают его родители?

– Кажется, очень рано, – отвечает Хилари, нахмурив брови. – Они всегда приезжают слишком рано, хотя, пожалуй, это их единственный недостаток, так что я не жалуюсь. Ты видела, сколько выпивки они купили для помолвочной вечеринки в прошлые выходные?

Вспоминаю родителей Марти – Венди и Билла. Хилари абсолютно права: они очень добрые и щедрые люди, всегда заботятся о других больше, чем о себе.

Для меня они были как вторые родители.

Хилари расплачивается, и они пробираются обратно между прилавками, когда лучи послеполуденного солнца уже начинают меркнуть в небе.

– Чем вы с Робби собираетесь заняться в эти выходные? – В ее голосе прозвучала какая-то странная нотка.

Помолвочная вечеринка, осколки стекла.

Проклятье. Меня снова охватывает чувство стыда. Я ведь даже не извинился после этого.

Но тогда я и не предполагал, что за подобные вещи следует извиняться.

– Ничего особенного, наверное, просто будем отдыхать, – отвечает Дженн и опускает взгляд на тротуар. – Робби, кажется, сегодня работает.

– Знаешь, после всего, что ты мне рассказала, думаю, тебе стоит посвятить вечер себе. Горячая ванна, бокал вина. Тебе нужно расслабиться.

Я и забыл, что Хилари единственная, с кем Дженн могла обсуждать такие темы. Причем только при личной встрече, как мне однажды сказала Хилари. Чтобы сломать ее барьеры, нужно говорить с ней с глазу на глаз. Сейчас, когда я думаю об этом, мне интересно, связано ли это с ее мамой и с тем, что Дженн не хотела ее лишний раз беспокоить. Она привыкла держать все в себе – не только плохое, но и хорошее. И предпочитала личный разговор текстовым сообщениям или телефонным звонкам. В отличие от меня, с моей болтливостью, она могла довериться только тем, кто ей по-настоящему близок. Тем, кому она действительно небезразлична.

Вот черт! До меня наконец дошло: в тот вечер, когда Дженн зашла в Burn’s Bar, она хотела рассказать мне о результатах экзамена.

Неужели я настолько отдалился от нее?

У Хилари звонит телефон – какая-то какофония от Эда Ширана[28]. Они останавливаются у выхода.

– О, привет, – с улыбкой говорит Хилари в трубку. – Через час? Вот блин, ну ладно. Да, так и сделаем, спасибо.

Хилари нажимает на отбой, ее глаза широко раскрыты.

– Прости, Дженн. Это Крис, он сказал, родители приедут даже раньше, чем мы думали. – Она качает головой, но видно, что вся эта семейная суета явно доставляет ей удовольствие. – Он заберет меня на обратном пути из спортзала.

– Без проблем, – отвечает Дженн, чуть погрустнев.

Наверное, ей нелегко видеть, что Хилари и Марти так близки друг к другу, в то время как у нас были проблемы.

Да, теперь я признаю – у нас были проблемы.

– Так странно, что ты уже зовешь их родными, – говорит Дженн после паузы. – Как-то все слишком стремительно.

Хилари, стоящая напротив, слегка хмурится.

– Ну, «когда ты знаешь, ты просто знаешь»[29], так ведь?

– Да, конечно, – отвечает Дженн. – Просто… Принимать на себя такую роль, когда ты еще недостаточно их знаешь… Довольно смело, тебе не кажется?

Я не совсем понимаю, что Дженн имеет в виду, но говорить подобные вещи невесте как минимум странно.

– Не думаю, что время имеет тут какое-то значение, – немного резко произносит Хилари, подтягивая повыше свою сумочку. – Сколько вы уже с Робби? Больше четырех лет. А ты до сих пор не знаешь…

Она замолкает.

Дженн склоняет голову набок.

Держи себя в руках.

– До сих пор не знаю о чем? – спрашивает Дженн в конце концов. Улыбка исчезла с ее лица.

– А, к черту, – бормочет Хилари. – Да ни о чем, Дженн, прости. Я больше ничего не буду говорить…

О мой бог.

– Нет, теперь уж ты должна сказать, – твердо сказала Дженн.

Нет, Хилари, не говори ей.

Перед моими глазами всплывает картинка: белоснежный песок, танцующие люди. Мы с Марти в неоновых жилетах улыбаемся друг другу на тайском пляже.

Хилари на мгновение поднимает глаза к небу, а потом опять опускает взгляд на Дженн:

– Ладно, только не говори Робби и Крису, что это я рассказала. Обещаешь?

– Обещаю, – кивает Дженн.

Хилари начинает рассказывать. И вот оживают воспоминания, которые я годами отталкивал от себя. Пивная воронка во рту у Марти, я заливаю туда что-то очень крепкое и подзадориваю его в компании сомнительных незнакомцев, которых мы только что встретили.

Хилари рассказывает и о том, чем это закончилось: полиция нашла Марти ночью, одного, без сознания. Его отвезли в больницу, где промыли желудок, а потом подключили к аппарату искусственной вентиляции легких. Когда на следующий день прилетели его родители, им сразу сообщили: если бы Марти не нашли полицейские, он был бы уже мертв.

– А где был Робби? – медленно спрашивает Дженн с непроницаемым лицом.

Хилари просто качает головой, и у меня в животе все переворачивается.

Нетрудно догадаться.

Я был с какой-то девицей, и даже не знал, как ее зовут. В каком-то отеле, явно не нашем. И понятия не имел, что случилось с Марти.

На слух эта история кажется еще более чудовищной.

Но ведь мы были всего лишь детьми, правда же?

Правда?

– Так вот почему он уехал в Шамони, – произносит наконец Дженн.

Хилари кивает:

– Да. А Криса через пару дней родители увезли в Англию.

– И как Марти… Как он все это пережил?

Хилари пожимает плечами, и я с тошнотворным чувством понимаю, что и сам не знаю ответа. Марти уехал домой до конца лета, а осенью у него началась учеба в Бристольском университете. Я отработал в Шамони туристический сезон и решил остаться. В тот период мы почти не общались, и я объяснял это тем, что мы находились в разных странах.

Или, может, убедил себя в этом.

– Естественно, ему было нелегко, – в конце концов говорит Хилари. – На самом деле я не знаю всех подробностей – Крис не рассказывал, но тем летом он почти ни с кем не общался. А потом с головой погрузился в учебу. Видимо, это помогало ему справиться.

Дженн закусила губу. Хотел бы я знать, о чем она думает.

Воздух снова прорезает голос Эда Ширана, и Хилари поспешно хватается за телефон.

– Да-да, – говорит она, пытаясь улыбаться. Оборачивается к дороге, где как раз паркуется Марти на своем Audi. – Вижу тебя. Минутку.

Снова поворачивается к Дженн. Широко распахнутые глаза Хилари выражают сожаление.

– Прости, что убегаю после всего этого… Мы бы тебя подбросили, но, понимаешь…

– Не беспокойся, я с удовольствием прогуляюсь, – отвечает Дженн, махнув рукой. Но она выглядит такой растерянной, и в этом, черт подери, нет ничего удивительного. Ведь она минуту назад узнала, что парень, с которым она живет, которому отдала всю себя, однажды оставил умирать своего лучшего друга…

– Ладно, я позвоню тебе потом, хорошо? – говорит Хилари и крепко ее обнимает.

– Давай, – отвечает Дженн уже со своей обычной улыбкой.

Хилари выбегает за ворота, рыжеватые волосы развеваются за спиной. Я стою позади Дженн.

И окончательно сбит с толку. Что я должен был здесь увидеть? Как моя тайна связана с ее тайной?

Я должна тебе кое-что сказать.

Слова Дженн снова сиреной звучат в моей голове.

Восемнадцать

2009

ДЖЕННИ

Она слышит звук их шагов по тротуару. Утреннее солнце выглядывает из-за сонных зданий Старого города. Слева на своем насесте дремлет замок, на Каугейт тихо, булыжная мостовая отдыхает после очередной ночи с беготней из бара в бар. Рядом уверенно шагает Дункан. Дыхание у него не сбилось даже после пятикилометровой пробежки. Когда они добираются до наклонной улицы, которая ведет обратно к мостам, Дженни ощущает прилив энергии и взбегает на холм так быстро, как только может.

Дункан появляется на вершине мгновение спустя, и они ненадолго останавливаются у бара Greyfriars Bobby, чтобы перевести дух. Небо окрашивается свежей синевой, их ноги розовеют от октябрьской прохлады.

– Ты просто чемпион, – выдыхает Дункан и упирается руками в колени.

Дженни улыбается. Обычно она бегает одна, до начала занятий, когда Дункан еще спит, положив руку на быстро исчезающий отпечаток ее головы на подушке. Но сегодня он почему-то захотел отправиться с ней. Она ничего не имела против, – темп у них был одинаковый.

Он выпрямляется и поднимает руки за голову.

– Я хотел спросить, может, поужинаем где-нибудь сегодня вечером? Пицца или что-то в этом роде.

– Сегодня, боюсь, не получится, – отвечает она. – Вечером я встречаюсь с Кэти в одном клубе. Она на пару дней вернулась в Эдинбург, если ты помнишь.

Дженни делает упражнения на растяжку ног и вдруг ловит себя на мысли: как удивительно, что Дункан предлагает ей это. Обычно они ужинают дома, насколько позволяет их студенческий бюджет. К тому же по вечерам Дженни обычно работает в кинотеатре.

Дункан выглядит напряженным.

– Все нормально? – спрашивает она.

– Я хотел отдать тебе это, когда ты вернешься домой, – говорит он, запуская руку в карман. Его голубые глаза вдруг посерьезнели.

– И что же это такое?

Он протягивает ей маленький белый конверт, потерявший форму после пребывания в его кармане.

– Что это? – улыбается она.

Покрутив конверт в руках, Дженни открывает его и достает открытку. На ней надпись витиеватыми буквами: «С первой годовщиной!», а внизу – ярко-розовое сердечко. Дженни едва не передернуло от этой слащавости, но, посмотрев в открытое, искреннее лицо Дункана, она устыдилась своего порыва и улыбнулась. Она и забыла, годовщина у них сегодня.

На самом деле она не смогла бы назвать точную дату, когда они стали парой. Как-то у нее это не отложилось. Она помнит только, что они начали сближаться примерно через пару месяцев совместной жизни, которая текла в простом, размеренном ритме. Они вместе корпели над книгами, вместе ходили на занятия и возвращались домой. А потом однажды вечером все случилось будто само собой: лишний бокал пунша на гавайской вечеринке студенческого клуба, и она постучалась к нему в комнату, когда добралась до дома. Она знала о его чувствах. А он просто ждал, когда они появятся и у нее.

– Там внутри тоже кое-что есть, – говорит Дункан, улыбаясь, и она разворачивает открытку.

«Милая Дженн, спасибо тебе за этот чудесный год. С любовью, Дункан».

Она поднимает глаза.

– Я люблю тебя, Дженн, – скороговоркой выговаривает Дункан, и она чувствует, как екает ее сердце.

Он заглядывает ей в глаза, и в этот момент на них внезапно налетает порыв ветра.

Дункан впервые произнес эту фразу и теперь как будто ждет ее реакции. Ей приятно слышать эти слова и нравится ощущение упорядоченности и спокойствия, которое она испытывает рядом с ним. Но разве это должен чувствовать влюбленный? Да, это мило и приятно. Дункан отличный парень, на самом деле даже идеальный, но ей казалось, она могла бы чувствовать что-то другое. Более сильное, яркое. Наверное, она чересчур романтична. Дурочка. Сама же видела, еще в детстве, чем заканчиваются романтичные истории.

Она берет его за руку и говорит:

– Я тоже тебя люблю.

Вечером того же дня

РОББИ

Внутри все вибрирует. Электронный ритм. Жарко, темно. Вспышки стробоскопа[30], клубы сигаретного дыма, крики людей. Звук становится все громче. Вступают басы. Безумная музыка. Безумные люди. Проклятье. Я зажат телами со всех сторон. Передо мной сцена с диджеем. Большой клуб на Виктория-стрит. Я бывал там раньше.

Но где она? Нужно найти ее. Как же отыскать ее здесь? Хорошо, хоть Дункана не будет поблизости. Чувствую боль в груди из-за слов, которые она ему сказала. Я тоже тебя люблю. Естественно, до меня у нее была своя жизнь, но слышать, как она говорит эти слова другому парню, просто невыносимо.

Луч стробоскопа выхватывает знакомое лицо. Кэти. Она изменилась, повзрослела. Ее глаза ярко накрашены в художественном стиле, на щеках и плечах блестки. Она двигается в такт музыке. И тут появляется Дженн в черном топе. У нее еще длинные волосы, но выглядит она уже старше: это взрослая версия Дженн, ничем не отличающаяся от той, которую я любил. У меня замирает сердце.

Музыка начинает перетекать в другой трек, Кэти останавливается и смотрит поверх голов на Дженн. Выпьем? Дженн кивает.

Я протискиваюсь сквозь толпу к бару. Здесь немного тише, но мне очень повезет, если я смогу хоть что-то разобрать. Почему мы здесь? Девушки устраиваются у бара, Дженн кладет сумку на стойку. Эта потрепанная коричневая сумка сохранилась до сих пор, – Дженн ни за что с ней не расстанется.

– Миленько, – говорит Кэти, кивая на сумку. – В стиле ретро.

Поглядев на сумку, Дженн с нежностью улыбается:

– Ага. Это была папина сумка. Мама нашла ее, когда мы переезжали, и я немного ее переделала.

Она достает кошелек:

– Возьму нам выпить.

– Уверена? – Кэти приобнимает Дженн за плечи. – Ну, спасибо, mon ami. Прости, я сегодня на мели. Этот Париж – чертовски дорогое место. А работа в художественных галереях оплачивается так себе, позволю себе заметить.

– Не говори ерунды, – успокаивает ее Дженн. – Я редко куда сейчас выбираюсь из-за работы, так что мой банковский счет не так уж плох. В любом случае надо взять что-нибудь Дункану, он скоро придет. Так что этот раунд за мной.

– Дункан? – переспрашивает Кэти, и блестки на ее лице как будто потускнели.

Мне знакомо это чувство.

– Да. Извини, я совсем забыла, – у нас, оказывается, сегодня годовщина. Надеюсь, это не проблема?

– Нет! – неожиданно резко говорит Кэти. – Просто я думала, мы проведем время только вдвоем, ну, как в старые добрые времена. Мы ведь редко с тобой видимся… Ведь ты так и не добралась до Парижа.

– Прости, пришлось работать все лето. Я не думала, что будет какая-то проблема, если сегодня…

– Это не проблема, просто…

– Просто что?

– Ну… – Кэти поворачивается к Дженн и берет ее за руку, лежащую на барной стойке. Ее глаза слегка затуманенны, она нетвердо стоит на ногах. – Просто я не думала, что ты до сих пор с Дунканом, – невнятно выговаривает Кэти. – Ну, ты ведь переехала к нему, чтобы учиться в университете, а через неделю у вас уже все серьезно. Да ты все веселье пропустила.

– Кэти, я…

– Мы уже на втором курсе, а ты так ничего и не попробовала.

– А что я должна попробовать? – спрашивает Дженн, уже более твердым голосом. Она внимательно смотрит на Кэти и выглядит абсолютно трезвой. – Я собираюсь стать врачом, – говорит она. – И это для меня самое главное.

Кэти и бровью не повела.

– Конечно, я понимаю. Но я сейчас говорю о твоей жизни, Дженни. Случайные встречи, друзья, случайные мужчины, путешествия, просто веселье – вот это вот все, понимаешь?

– Разве я не веселюсь с тобой сейчас? – говорит Дженн. – Знаешь, не все могут позволить себе такую роскошь – делать то, что нравится.

– Да почему не все? – восклицает Кэти, широко раскрыв глаза. Она крепко обхватывает Дженн за талию, как будто хочет ее встряхнуть. – Почему? В жизни ведь столько всего! – Кэти взмахивает рукой. – Тебе не кажется, что ты сошлась с Дунканом только потому, что с ним чувствуешь себя в безопасности? Да, пожалуй, именно это тебе и нужно после всего, что случилось в твоей семье. Но не пора ли уже покончить с прошлым, которое портит всю твою жизнь? Перестань, наконец, всегда быть такой серьезной и разумной!

– Господи, да ты-то что в этом понимаешь?

Кэти хмурится.

– У некоторых людей, вообще-то, есть обязанности и ответственность, – продолжает Дженн, – в отличие от привилегированных бездельников вроде тебя. И пока ты шаталась по Парижу на родительские деньги, я зарабатывала себе на жизнь.

Что такое, черт подери, она говорит? Она буквально вне себя. Свет мерцает на их лицах, и я понимаю, что в этот момент между ними выросла невидимая стена. Я никогда не видел Дженн такой.

Связано ли это как-то с ее матерью?

– А знаешь что? – отчетливо произносит Кэти, несмотря на действие алкоголя. – Почему бы тебе сегодня не повеселиться с Дунканом, если ты в таком состоянии?

– Отлично, так и сделаю, – говорит Дженн, и голос ее дрожит. Она сглатывает подступивший к горлу ком. – Тогда я пойду?

– Сделай одолжение. И оставь меня и дальше шататься по Парижу в свое удовольствие.

В какое-то мгновение мне показалось, будто Дженн хочет что-то сказать. Но она промолчала. Кэти пожимает плечами, и блестки с ее плеч осыпаются на пол. Она поворачивается к толпе и вскоре растворяется во тьме.

Дженн тяжело вздыхает. Рядом с ней появляется какая-то фигура, и Дженн оборачивается. Дункан.

Этот чертов предсказуемый Дункан.

– Я знаю, ты только пришел, – говорит Дженн дрожащим голосом. – Но давай уйдем отсюда?

Он даже не попытался ее переубедить или сделать заказ. Он просто окинул ее беспокойным взглядом и кивнул.

– Хорошо, – отвечает он. – Давай.

Они исчезают в толпе, и до меня вдруг доходит, что Дункан всегда оказывался рядом, когда она в нем нуждалась. Он и правда отличный парень, можно сказать, безупречен во всех отношениях, тут и сравнивать со мной нечего. Неужели ее подсознание ставит нас в один ряд?

Но как все это связано с ее тайной?

И что я должен был здесь увидеть?

Сердце бьется все быстрее.

Вспышки света в клубе ослепляют меня, бьют прямо в глаза.

* * *

РОББИ

Я снова в машине.

Кошмар.

Сердце рвется из груди.

Давай, Робби. Сделай что-нибудь. Хоть что-нибудь.

Но я по-прежнему не могу пошевелить ни руками, ни ногами.

Частички пыли, как и прежде, витают в воздухе, Дженн смотрит прямо перед собой, свет фар становится ярче.

Грузовик еще ближе.

Время на исходе.

Я снова пытаюсь пошевелиться, напрягаюсь, борюсь с собственным телом. Но конечности меня не слушаются. Я словно заперт в своем теле. Черт, надо что-то сделать! Я хочу закричать, прямо ей в лицо, заговорить с ней, но все бесполезно. Такое ощущение, будто перевернутые песочные часы показывают, что мое время вышло.

Вспоминаю Дункана и его невозмутимость.

Я должен прекратить панику.

И сосредоточиться на том, что показывает подсознание Дженн, на том, что именно я замечаю и почему. Итак: их с матерью бросил отец, но почему – загадка. И еще: Дункан был хороший, а я кусок дерьма.

Но как все это связано между собой? И как то, что я кусок дерьма, связано с ее тайной?

О боже.

Еще одна мысль, еще одно воспоминание – на этот раз мое собственное.

Кишки сворачиваются в узел.

Когда фары грузовика начинают светить мне прямо в глаза, у меня появляется жутковатое ощущение, что я приближаюсь к чему-то.

И это что-то имеет ко мне прямое отношение.

Девятнадцать

2019

ДЖЕНН

Все ее тело ноет, когда она поднимается по каменным ступеням. Это был долгий день в больнице: праздник святого Валентина – очень много передозировок алкоголем. Шея затекла, плечи словно одеревенели, ноги гудят. На работе она в постоянном напряжении, натянута, как бинт, туго перемотавший сустав. Как только она разберется с одним пациентом, поступает следующий. Она сортирует физиологическую информацию, словно крупье – фишки, думать о реальном человеке просто нет времени. Узнать, что случилось, – осмотреть – проверить медкарту – следующий…

Она совсем не так все это себе представляла.

Входя в квартиру, она мечтает о пенной ванне и чашке горячего чая. Бросает на пол сумку, которая приземляется с глухим стуком, включает свет. Из зеркала в прихожей на нее смотрит уставшее отражение. Мешки под глазами – и не только из-за работы. После дня рождения Робби она старается проводить с ним больше времени и поменьше нервничать. Просто быть здесь и сейчас. Но это тяжело. Как игра в одни ворота: кажется, только Дженн прилагает усилия, чтобы улучшить ситуацию.

Рождество и Новый год слились в одно расплывчатое пятно из рабочих смен (у нее) и попоек (у него). Впрочем, само Рождество было довольно приятным, – они провели этот день у его родителей. Но большую часть времени она находилась рядом с Фай, которая явно избегала общества Макса. Робби на протяжении всего дня беззаботно курсировал между кухней и уютным уголком, где он устроился с бутылкой пива. О, снова «Парк юрского периода»! Эпично!

Но по крайней мере одна вещь точно должна ее порадовать. Дженн с улыбкой осматривает буфет в поисках маленького пакетика. Но его нет. Нахмурившись, Дженн перебирает почту на столике – вдруг пакетик затерялся среди кучи конвертов и рекламных проспектов. Вообще-то они не отмечают День святого Валентина, считая его глупой традицией, которая абсолютно ничего не значит. Но Робби всегда в этот день приносил ей пакетик мармеладок.

Но сегодня она их не находит. Она снова переворачивает все на столике, под столиком, рядом со столиком. Ничего. Ее сердце замирает, когда она понимает: он забыл.

По дороге на кухню она оглядывает свидетельства их совместной жизни: на столике валяются их переплетенные наушники; на холодильнике – дурацкие фотографии из поездки на Скай трехлетней давности; магнитная подставка для пивной кружки с буквой Р, которую она ему подарила; стена, которую он выкрасил в фиолетовый цвет, пока она была на работе, – хотел сделать сюрприз. Она пытается вспомнить, когда он в последний раз отправлял ей забавное сообщение «Ты мне нравишься больше, чем…». Но не может.

Как они докатились до такой жизни? Где тот добрый, внимательный Робби, с которым она познакомилась? Может, она ждет от него слишком многого? Или она просто одна из тех дурочек, которые слишком долго остаются в отношениях в надежде, что скоро все наладится?

Я просто не могу представить свою жизнь без него.

Поставив чайник на плиту, она замечает пару немытых кружек и кучу грязного белья, вываливающегося из корзины. Наверху, на деревянных перекладинах, – велосипедная экипировка Робби, рукава куртки устало свисают. Она представляет, как сегодня утром он колесил по холмам в одиночестве. Вчера ночью они наконец-то занялись сексом после двухнедельного перерыва, и, хотя физически он был близко, она не чувствовала его любовь, как прежде. Никогда еще он не был настолько далек от нее.

Она берет с сушилки его кружку с коалой, бросает в нее пакетик чая без кофеина и заливает кипятком. Вода окрашивается танинами, и коричневые завитки кружатся до тех пор, пока дно не становится невидимым. Она добавляет молоко, а потом выжимает пакетик о стенку чашки и выбрасывает в мусорное ведро.

– Не надо так делать.

Она замирает и смотрит на дверь. Сердце отчаянно заколотилось. Кто это сказал?

– Робби? – зовет она, прекрасно зная, что его нет дома.

Он в ресторане. Тем не менее она выходит в коридор и оглядывает затемненные двери спальни и гостиной. Те лишь молча таращатся в ответ. Ее дыхание учащается.

Дженн направляется в ванную, включает там свет и тяжело вздыхает. Она просто устала, вот и все. А когда человек в таком состоянии, разум может играть в странные игры: зацикливаться на чем-то и выдавать за реальность вещи, которых на самом деле нет.

Она снова отключается.

Пройдя по старым белым плиткам, она поворачивает кран с горячей водой. Та с ревом несется по трубам, обрушивается на керамический изгиб ванны и стекает в канализацию. Дженн быстро хватает резиновую пробку и закрывает отверстие. Брызги горячей воды обжигают руку.

Сидя на краешке ванны, она мысленно возвращается к столику в прихожей. И вдруг вспоминает: там, среди кучи бумаг, между обернутыми в целлофан журналами, коричневыми счетами и рекламными проспектами, лежал белый конверт, который выглядел как-то слишком официально. Но, кажется, они не ждут приглашения на чью-то свадьбу?

Она встает и ловит себя на том, что снова прислушивается. Мотает головой. Робби здесь нет. Перестань сама себя пугать, Дженн. Подойдя к столику, она перебирает почту и находит тот самый конверт. На конверте напечатано ее имя и приклеена фирменная почтовая марка: «Адвокатская контора. Уинстон, Англия». Что это значит? Зачем она понадобилась адвокатам из Англии?

– Открой.

Письмо выпадает у нее из рук. Сердце бешено колотится в груди.

Это точно был Робби.

Это его голос.

– Робби, – зовет она снова, уже с раздражением.

Может, он устроил какой-то идиотский розыгрыш? Что ж, это вовсе не смешно. Она начинает терять самообладание. Идет в спальню и включает свет, ожидая, что он вот-вот выпрыгнет из-за угла. Но потом понимает: он мог бы выкинуть что-то подобное раньше, когда между ними все было хорошо. Не сейчас. Он не стал бы устраивать такое сейчас.

Теперь он предпочитает веселиться на стороне.

Крепко зажмурившись на мгновение, она делает глубокий вдох. «Это все не по-настоящему, ты просто устала», – шепчет она сама себе. Потом разворачивается и идет обратно в прихожую, поднимает письмо, которое только что уронила. Она слышит, как в ванной, словно водопад в джунглях, хлещет вода, пар выплывает в коридор. Дженн сжимает в пальцах плотно склеенный край конверта и надрывает его.

Один час спустя

РОББИ

Гремит посуда. Кажется, нержавейка. Запах жареной курицы. Я снова в ресторане. Черт! Что было в том конверте? Она уже надорвала его, – еще чуть-чуть, и я смог бы прочесть текст. В этом эпизоде было что-то важное, связанное с письмом. Иначе зачем мне показано это воспоминание?

Что же было в письме? И от кого оно? Что, если это и есть ее тайна?

Нужно найти Дженн. Нужно найти письмо.

Но в каком я сейчас воспоминании? Чувствуется густой запах жареной курицы и розмарина, но все чисто. Никого нет. Видимо, конец дня.

Подойдя к двери в ресторанный зал, я смотрю в круглое окно. Стены отделаны бордовым твидом. Значит, ремонт уже сделан. Вполне вероятно, что это вечер того же дня.

То есть это тот самый вечер?

У меня в животе все переворачивается, когда я вспоминаю о том, что понял в машине.

Но ведь Дженн в тот вечер не было в ресторане.

Бред какой-то. Какого черта ей вообще там делать?

Звук открывающейся двери. Я оборачиваюсь и вижу ее у черного входа. Она выглядит страшно расстроенной. Словно сама не своя. Что-то случилось. И тут я обратил внимание на ее карман – письмо было там.

Вот она, ее тайна.

Я чувствую это.

Нужно как-то достать конверт, и тогда мы очнемся. Я положу этому конец.

Дрожащими руками она берет с полки бокал и наливает воды. Что же написано в этом чертовом письме? Она стоит ко мне спиной. Это мой шанс. Я тянусь к ее карману, стараясь, чтобы она ничего не заметила. Но она вдруг резко поворачивается и смотрит на меня, прямо мне в глаза.

У меня оборвалось сердце. Видит ли она меня?

Сделав глоток, она начинает мерить шагами кухню, бледнея с каждой секундой. «Господи боже мой, – бормочет она и закрывает лицо руками. – Боже ты мой». Она буквально не может стоять на месте.

Теперь я вспоминаю.

В тот вечер, когда я был в ресторане, она написала, что ей надо со мной поговорить.

А я просто проигнорировал ее сообщение. У меня была куча дел, я совсем вымотался. И решил: это подождет.

И вот она здесь, чтобы поговорить с ним.

Она подходит к двери в зал и смотрит сквозь круглое окно. Она как будто в панике.

Нужно просто достать письмо.

Если я сделаю это, она очнется.

А если она очнется, мы выживем.

Я подкрадываюсь к ней сзади. Черт, она засунула письмо глубже в карман. Придется запустить туда руку, и пусть она пугается сколько душе угодно.

До боли знакомый голос заставляет меня остановиться. Сквозь стекло я вижу «другого» себя, беседующего с пожилой парой.

Он пожимает им руки у двери ресторана и открывает дверь. Пара растворяется в темноте, Робби остается один.

Возвращается в ресторан.

Сбоку появляется какая-то фигура.

ДЖЕНН

Это она.

Лив.

Черт, мне нужно срочно поговорить с Робби наедине.

Только она собирается толкнуть дверь в зал и начать разговор, как вдруг что-то ее останавливает. Какое-то движение. Лив прижимается к Робби.

И страстно его целует.

Боже правый. Дженн, спотыкаясь, отступает от двери, прерывисто дыша. У нее подкашиваются ноги, и она хватается за металлический кухонный остров, чтобы не упасть.

Тошнота подкатывает к горлу.

Все вдруг будто перевернулось с ног на голову. Стало каким-то неправильным, ненормальным. Этого просто не могло случиться.

Но случилось.

Момент упущен. Они ее не замечают, а она не может вынести такого унижения. Только не теперь.

Не после письма.

Она должна бежать отсюда, бежать от него.

Ноги словно сами собой несут ее через всю кухню к двери. Она бесшумно открывает ее и вдруг чувствует, как кто-то тихонько дергает ее за куртку. Она автоматически опускает руку и оборачивается.

Но на кухне никого нет.

Она взглянула на дверь в зал, и ей стало дурно от одной мысли, что́ там сейчас может происходить. Но она не желает ничего знать и, крепко зажмурившись на секунду, выходит на улицу.

В ночной холод.

Паспорт, кошелек, телефон. Она мысленно перебирает пункты, прежде чем выйти из квартиры. Сердце бешено колотится. Она не совсем уверена, что́ побросала в сумку. Понятия не имеет, какие вещи нужно взять с собой, учитывая, что она даже не представляет, куда направляется. Ясно только одно: ее не должно быть здесь, когда Робби вернется. Сейчас, после всего увиденного, она не может рассказать ему правду.

Сейчас нужно уходить.

Бросить все.

Осталась только одна вещь, которую она должна сделать. Схватив письмо со столика, она идет с ним в гостиную и комкает возле камина. В нем еще остались тлеющие угольки, и она вспоминает, как в самом начале отношений они впервые разожгли камин. Робби тогда все лицо перепачкал углем и пытался вытереть его об нее, пока они не завалились на камин в вихре черной пыли и поцелуев.

Когда-то они были идеальной парой.

Она берет зажигалку, лежащую возле ковша с углем, и, держа письмо перед собой, пытается разжечь огонь.

Мелькает тень.

Какое-то движение рядом с ней, – что-то выбивает письмо из ее рук. Что это было? Она в смятении оглядывается по сторонам, и горячие слезы начинают струиться по ее лицу.

Взяв себя в руки, она снова пытается разжечь огонь, и на этот раз все получается. Она подносит зажигалку к краешку письма и наблюдает, как оно сначала чернеет, потом становится оранжевым и наконец превращается в обугленные лепестки, покрытые белым пеплом. Двигаясь от краев, огонь пожирает слова, сжигая все дотла. Дженн бросает остатки бумаги через решетку к догорающим углям.

РОББИ

Я в черном такси. На улице темно, огни фонарей и дома проносятся мимо, Дженн сидит на пассажирском кресле, держа на коленях рюкзак, который брала с собой, когда мы отправлялись на природу. И крепко прижимает к себе свою сумку. В серой куртке на молнии она кажется очень бледной, взгляд неподвижно устремлен вперед. Но выглядит она решительно. Куда мы едем?

Письмо. Я закрываю лицо руками. Это письмо было совсем рядом, в пределах досягаемости. Возможно, это был ключ к ее спасению, и она сожгла его. Проклятье.

Такси набирает скорость, но я успеваю разглядеть зеленую табличку. Аэропорт. Я не знаю, куда она собралась, – наверное, и сама не знает, – но на этот раз я еду вместе с ней.

Двадцать

2019

РОББИ

Грязь под ногами. Воздух горячий и влажный. Черт, тут обрыв! Я стою на самом краю какой-то тропы. Внизу открывается красноватая скалистая долина, необычные, как в джунглях, деревья. Я отскакиваю назад. Вокруг горы, облачное небо надо мной. Бывал ли я здесь когда-нибудь? Слышу какой-то лязгающий звук. Кто-то идет. Дженн. На ней синий водонепроницаемый жилет, шорты и походные ботинки. Она тяжело дышит, волосы влажные, она медленно проходит мимо меня. Одна.

Мое сердце готово выпрыгнуть из груди, мысли путаются.

Позади нас небольшая группа людей поднимается на гору. Я шагаю вслед за Дженн, чтобы не потерять ее из виду. Где мы вообще находимся?

Сначала она отправилась в Южную Америку. Так мне сказала Хилари после ее исчезновения.

Да, в этом месте определенно есть что-то знакомое, и это что-то пытается проникнуть в мое сознание. Духота, пахнет дождем – почти как в тропиках. За спиной Дженн парень с бейджем на шее. Наверное, гид. Мы, случайно, не в Мачу-Пикчу? Думаю, так и есть. Тропа инков. Да, я был здесь раньше.

Стараюсь идти за ней след в след, сосредоточив на ней все свое внимание. Ее ноги двигаются быстро, грязь отлетает от ботинок. Сезон дождей здесь продолжается до февраля, насколько я помню. В это время походы не организуют, как и несколько месяцев после, потому что в горах слишком сыро, и тропа в основном пустует. Мачу-Пикчу был частью плана, который Марти составил, когда мы отправились путешествовать летом после школы.

Похоже, сейчас март. Прошла пара недель с того момента, как Дженн уехала.

Лив. Ресторан. Поцелуй. Эта сцена снова возникла у меня перед глазами.

Вот дерьмо.

Дженн все неправильно поняла. На самом деле все было не так.

– Что ты делаешь? – сказал я, отшатнувшись от Лив.

Мы просто говорили о том, что сегодня в ресторане была полная посадка и как здорово, что дело наконец пошло. Я предложил ей выпить после работы и отпраздновать наш успех. Не более того.

– Да брось, Робби, – сказала Лив. – Только не говори, что между нами совсем ничего нет.

– Лив, – проговорил я, мотая головой, – слушай, прости, если я ввел тебя в заблуждение, но я с Дженн.

Лив вздохнула. Полумрак ресторана не скрывал ее раздражения.

– Но ты ее даже не видишь.

Я нахмурился:

– Я вижу ее постоянно.

– Ладно, продолжай убеждать себя в этом.

Она стояла там в черной рубашке, волосы аккуратно зачесаны назад, красивый макияж. Это все ради меня? Я чувствовал себя раздраженным и польщенным одновременно. И я запаниковал.

– Просто иди домой, Лив, хорошо? – сказал я, потирая лоб. – Я сейчас не в состоянии. И мне нужно тут прибраться.

Лив покачала головой, будто не веря моим словам:

– Ладно, как скажешь.

Когда она ушла, я стал думать о том, как мне поступить. Надо ли рассказать обо всем Дженн? Я решил, что не стоит. Ей незачем об этом знать. Она бы только расстроилась, вот и все. Ну в самом деле.

Однако домой я пошел не сразу. У меня было какое-то странное, подавленное состояние. Я помнил, что сообщение Дженн в моем телефоне до сих пор остается без ответа, но поцелуй Лив выбил меня из колеи. Поэтому я решил поступить так, как и планировал с самого начала: отправился в бар за углом и выпил одну пинту, вторую, третью, а потом еще и еще, пока мой разум не затуманился настолько, чтобы забыть обо всем случившемся. Кое-как добравшись до дома, я завалился на кровать в комнате для гостей, чтобы Дженн спокойно выспалась после смены.

Помню, как тихо было в квартире на следующее утро. И это показалось мне странным, ведь я был уверен, что у Дженн в тот день выходной. Кажется, она предлагала сегодня утром прогуляться по Пентленду. Я пошел на кухню – пусто. Я ждал, что она вот-вот появится с кучей белья для стирки в руках, попросит меня включить чайник, заварить чай или еще что-нибудь.

– Дженн, – позвал я ее наконец, выйдя в коридор. Тишина.

Я отправился в нашу спальню и увидел, что кровать не застелена. Это совсем на нее не похоже. Вернулся в гостиную, кажется начиная немного беспокоиться. А может, на тот момент я еще не волновался, – просто мне нравилось потом так думать. Но у меня появилось какое-то смутное ощущение отсутствия Дженн.

И только потом я нашел на столе маленькую записку, которую она написала от руки своим мелким аккуратным почерком. Взяв записку в руки, я заметил, что некоторые буквы написаны размашисто, неровно – будто Дженн торопилась.

«Дорогой Робби (уже от одного этого обращения у меня скрутило живот), мне нужно на какое-то время уехать из Эдинбурга. Прости. Дженн».

Ни «с любовью», ни «целую», никаких чертовых объяснений. На долю секунды у меня в голове пронеслась мысль, что Дженн узнала о поцелуе с Лив, но она исчезла так же быстро, как и появилась. В ресторане мы были абсолютно одни, а Лив не такая идиотка, чтобы рассказать обо всем Дженн. Нет, она не могла об этом узнать. Но в таком случае что, черт возьми, происходит?

Сейчас, наблюдая за тем, как Дженн месит эту раскисшую тропу в Андах, я понимаю: она все знала.

А точнее – все видела.

Мне стало дурно.

Ведь это Лив меня поцеловала, а не я ее. Это не моя вина. Я знаю, что был далеко не идеальным, и вижу это: я зашел в тупик, тогда как Дженн пыталась двигаться вперед. Но разве я не заслужил чего-то большего, чем эта маленькая записка? Ведь мы столько лет были вместе.

Во мне поднимается гнев. Всего этого дерьма можно было избежать, если бы она просто поговорила со мной.

И мы не оказались бы в такой ситуации.

Позади меня какая-то возня, – мимо проходит гид. По виду он примерно нашего возраста, темноволосый, бородатый, в красной шапке. На его бейдже надпись: «Рауль», рядом его выгоревшее фото. Он поравнялся с Дженн:

– Señorita, ты уже третий день подряд мчишься впереди всех. Может, сбавишь обороты?

Дженн резко поднимает на него взгляд, как будто он сказал нечто из ряда вон.

– Думаю, нет, – отвечает она с легкой улыбкой.

– Все еще не хочешь пообщаться?

Чуть в отдалении по склону не спеша поднимаются трое молодых людей. Они дружно смеются. С натянутыми на голову капюшонами все трое выглядят практически одинаково. Вдруг они останавливаются, собираются в кучку, один из них вытянул вперед руку с телефоном, все показывают знак мира и высовывают языки.

– Скоро можно будет отдохнуть, – говорит Рауль, снова обращаясь к Дженн. – Стоянка уже недалеко. – Он помолчал. – Может, сегодня посидишь с нами после ужина?

– Посмотрим, – отвечает Дженн и снова слегка улыбается.

Но за ее улыбкой скрывается грусть, и я вспоминаю обо всем, что недавно увидел, все свои ошибки, которые привели к этому поцелую. Если подумать, я отработал вместе с Лив много-много смен. Иногда она менялась с Крэйгом или Джо, но в целом график дежурств контролировал я. Я решал, кто с кем будет работать. И это я предложил ей выпить после смены. Разумеется, я заметил, как привлекательна Лив, хотя моей девушкой была Дженн.

Действительно ли той ночью, после поцелуя Лив, я отправился спать в комнату для гостей, чтобы дать Дженн выспаться, или просто чувствовал себя виноватым?

Вот черт.

Мне в голову вдруг пришла одна мысль.

Я сам спровоцировал эту дурацкую ситуацию.

– Ладно, – говорит Рауль и кивает. – Vamos, señorita[31].

Он чуть притормаживает и начинает спускаться к остальным. Я стою рядом с Дженн, и сердце болезненно сжимается у меня в груди.

Потому что ключ к спасению потерян.

И кажется, по моей вине.

ДЖЕНН

Все сидят вокруг костра на маленьких оранжевых шезлонгах. Ей холодно. Это третья ночь похода, а у нее все не укладывается в голове величественность места, в котором они находятся: так высоко, в сумрачном мире облаков и скал. Остальные сидят, пьют ром и рассказывают о других своих путешествиях: солончаки, озеро Титикака, серебряные рудники Потоси, дикие джунгли… Популярнейшие туристические маршруты. Все уже немного навеселе, хотя завтра, в последний день, им предстоит экстремально ранний подъем. Она тоже держит в руке кружку с горячим ромом, но скорее ради того, чтобы согреться, а не затуманить разум, – ей не особенно хотелось этого с тех пор, как она уехала из Эдинбурга. Но Рауль прав: нужно хотя бы один вечер провести в компании, а не отправляться сразу спать. Ей не помешает отвлечься.

Дженн всматривается в жаркие языки пламени. Если бы раньше кто-то сказал ей, что она окажется сейчас в Андах, она сочла бы это безумием. Она никогда бы не бросила работу и жизнь с Робби ни с того ни с сего. Но потом она увидела, как он целуется с Лив, и весь ее мир рухнул. Она не могла даже дышать.

На мгновение она мысленно возвращается к письму, которое недавно получила, где на хрустящей белой бумаге, словно черные жуки, расползлись слова: «Уважаемая мисс Кларк…»

Не думай об этом. Не уносись туда.

Она мысленно возвращается к тому моменту в такси, когда ей в голову впервые пришла безумная идея купить билет на любой ближайший рейс. Дрожащими руками она листала страницы в своем телефоне в поисках чего-то, чего угодно, только бы умчаться подальше от Эдинбурга – от Робби, причем немедленно.

Но, как часто случалось в ее жизни, план не сработал. Было слишком поздно, последний самолет до Хитроу улетал через двадцать минут. Она никаким образом не могла на него успеть. Следующий рейс был до Амстердама, утром, и она решила забронировать себе место, рассчитывая оттуда отправиться куда-нибудь еще. Нужно уехать дальше, намного дальше, чем Нидерланды. Сняв номер в гостинице при аэропорте, она улеглась на жесткую белую постель, в бежево-серой комнате, где до нее побывало множество разных людей. Но заснуть она так и не смогла, потому что одна кошмарная картинка сменялась другой: улыбка Лив, широкая и ярко-красная, предательство Робби, белый конверт в огне – все ее сокровенные переживания смешались в кучу. И больше всего раздражало, что он поступил с ней так именно в тот момент, когда она больше всего в нем нуждалась. Каждый раз, как только она начинала засыпать, ее тело словно пронзало током, и она снова и снова прокручивала все это в голове. Когда же отступит наконец эта ужасная паника? И будет ли теперь в ее жизни хотя бы минута спокойствия?

Из Амстердама она купила билет на прямой рейс до Лимы – это был самый дальний пункт назначения из всех возможных. Она все еще действовала как в тумане, будто была в состоянии алкогольного или наркотического опьянения или совершала некое астральное путешествие. Зал вылета, телетрап, демонстрация аварийно-спасательного оборудования, оглушительный рев двигателя – все как в полусне. Когда самолет приземлился, ее нервы были на пределе, она едва не падала от усталости. Потом она сняла отдельную комнату в хостеле, и в какой-то момент ее организм наконец позволил ей погрузиться в сон. Ей казалось, что она не вылезала из постели несколько недель, но, скорее всего, провела там три или четыре дня. По вечерам она выходила, чтобы купить немного еды и воды в маленьком supermercado[32] через дорогу, а потом снова без сил падала в кровать.

В конце концов ее организм постепенно начал приходить в норму. Сознание прояснилось, сердцебиение стабилизировалось, и свет за окном стал как будто ярче. К ней вернулся здоровый аппетит. Первым делом она решила написать Хилари, ответить на сотни панических сообщений, телефонных звонков и электронных писем. «У меня все хорошо, честно. Скоро позвоню» – вот что она ей написала. После этого предстояло решить вопрос посложнее – работа. Она как могла объяснила ситуацию, выразила свое глубокое сожаление, но внутренне примирилась с мыслью, что, скорее всего, ей уже не позволят вернуться.

Остается Робби.

Робби звонил и писал ей не меньше, чем Хилари. «Умоляю, скажи, у тебя все хорошо? Перезвони, пожалуйста». Что она могла ответить? Его беспокойство быстро перешло в раздражение, даже агрессию. «Как ты могла поступить так со мной?» Ее пальцы замерли над кнопкой «ответить», когда она представила его карие глаза, его объятия, его запах. Единственный человек, с которым она могла бы почувствовать себя лучше. Но потом перед глазами замелькали другие образы: его отстраненность в последнее время, поцелуй с Лив. И Дженн поняла, что должна ему ответить.

«Прости, я больше не могу быть с тобой».

В этот же день она наконец вышла побродить по Лиме и насладиться жарким солнцем. Она сразу почувствовала, как витамин D проникает в поры, помогая ей тогда, когда она уже не могла помочь себе сама. В тот момент ей пришла в голову мысль, что даже в самые тяжелые времена природа находит способ вернуть организм к жизни. Она бродила по старому центру города, и солнце заливало своими лучами розовую, оранжевую, желтую каменную кладку. Она ела севиче[33] на площади, заказывала на ломаном испанском приторный, как патока, кофе, а потом вдруг заметила рекламу экскурсий в Мачу-Пикчу…

– Как тебе ром?

Она отрывает взгляд от костра и фокусирует его на Рауле, который сидит рядом с ней в темноте.

– О, отличный, – отвечает она, покосившись на свою почти полную кружку. – Просто я в последнее время не пью алкоголь.

– Он поддержит в тебе тепло, когда температура упадет. – Рауль улыбается. – Но сейчас не так холодно, как в конце года. Наверное, это единственная причина, по которой стоит приезжать сюда сейчас, когда на тропе почти нет туристов.

– В сезон здесь, наверное, довольно оживленно.

– О да, – усмехается он. – Так оживленно, что с ума можно сойти! – И как бы в подтверждение своих слов он прижимает руки к ушам. – Но ведь приятно, когда есть с кем поговорить, правда же?

Этой фразой он как будто спрашивает ее, все ли в порядке. Судя по всему, люди объединяются в такие группы в основном, чтобы общаться. А не бежать от всех. Тогда зачем она здесь, если ей хочется просто побыть одной? Она мысленно отметила, что надо избегать самых популярных туристических направлений и выбирать другие места.

– Просто иногда одной быть легче, – наконец отвечает она и поднимает глаза к ночному небу, не желая вдаваться в подробности. Небо здесь необозримое, а звезды – словно ледяная крошка в темном арктическом море. Хотела бы она в нем сейчас поплавать.

– Не уверен, что это вообще возможно – быть в полном одиночестве, – произносит Рауль, и Дженн смотрит на него с любопытством. Теперь и он разглядывает небо. Но она ничего не отвечает, лишь снова поднимает глаза вверх. – А ты знала, что звезды были очень важны для инков? – говорит он. – Они верили, что каждая звезда – это знак какого-то животного. Например, вон та, – он показывает куда-то вправо, – может означать жабу. Цивилизация инков была одной из самых высокоразвитых. Они умели ориентироваться по звездам и различать созвездия не только на ночном, но и на дневном небосводе. Инки думали, что темные пятна на Млечном Пути – это животные в реке, такие же, как на земле.

– Нет, об этом я не знала, – отзывается Дженн, все еще глядя на небо.

– Да, они считали, что все в мире взаимосвязано, – продолжает Рауль. – Абсолютно все. Так что, пожалуй, мы никогда не остаемся в полном одиночестве.

Она улыбается сама себе. Интересно, сколько раз Рауль рассказывал эту историю о звездах. Но она все равно ценит его усилия. Отчасти благодаря ему она впервые смогла по-настоящему отвлечься.

– Ладно. Думаю, мне пора спать.

Его лицо на мгновение омрачается, и ей становится немного неловко из-за того, что она вот так обрывает разговор, но она и правда очень устала. К тому же завтра всем рано вставать.

– Как скажешь, señorita. – Он кивает и снова улыбается. – Я разбужу тебя завтра.

Когда Рауль отошел, она встала с шезлонга и потянулась. Поставив кружку с ромом на столик, Дженн желает спокойной ночи всем, кто сидит у костра. Они как будто удивлены, что она до сих пор здесь, но приветливо улыбаются, желают приятных снов и обмениваются фразой «увидимся-через-пять-часов!».

Спустя пару минут она уже лежит в спальном мешке, в темноте. Интересно, получится ли у нее сделать усилие над собой завтра, на обратном пути? Может быть, не так уж плохо было бы выпить вместе со всеми, когда они вернутся в Куско.

Вскоре по крыше палатки начинает глухо барабанить, звук становится все громче. Со стороны костра раздаются крики и топот. Все разбегаются по палаткам. Снова идет дождь.

Какой-то шорох. Она подскакивает и оглядывается по сторонам. Что это было? Будто в палатке есть кто-то еще. Всматриваясь в неоднородную темноту, она чувствует, как колотится ее сердце. Снова это покалывание. Но в палатке, кроме нее, конечно, никого нет. Через несколько мгновений она снова ложится и пытается уснуть.

Пронзительная трель врывается прямо в мозг. Дженн просыпается, но мир вокруг по-прежнему черный. Быстро нащупав телефон, она нажимает кнопку отбоя. Слышит шорох – какое-то движение снаружи. Звук все громче и ближе.

– Дженн, – раздается шепот по ту сторону палатки.

Рауль.

Она садится и расстегивает молнию на входе. В темноте его лицо едва различимо под шляпой, в руке – жестяная кружка.

– Чай будешь?

– Да, спасибо, – улыбается она и берет у него обжигающую кружку.

– Через десять минут стартуем, хорошо? Я пошел будить цыплят.

Ухмыльнувшись, он снова растворяется во мраке, и она остается наедине с тусклым светом телефона. От чая поднимается пар и расползается по палатке, словно туман ранним утром.

Когда они наконец покидают лагерь, ночь постепенно перетекает в рассвет. Густой, плотный туман покрывает горы пуховым одеялом. Дженн подумала, что после пройденного пути должна гораздо сильнее ощущать усталость, но вдруг поняла: бессонные ночи и ранние подъемы стали частью ее жизни из-за работы. Теперь это, как и многое другое, у нее в крови.

Перед ней шагает Рауль, вверх по горной тропе, которая внизу теряется в зеленой долине. Позади них еще несколько туристических групп, и Дженн буквально слышит, как уставшая тишина сползает вниз по горе, словно измученная змея. Постепенно туман начинает рассеиваться, и небо становится ясным и жемчужно-чистым. Пахнет росой, джунглями и свежим воздухом.

Наконец, перед скалистым уступом, Рауль поднимает руку. И вот, когда солнце заливает землю утренним сиянием, Дженн узнает это место, которое она столько раз видела на открытках, в рекламных буклетах и на фотографиях Робби. Эти удивительные горные вершины, такие высокие, что врезаются в облака.

Снизу, за защитной стеной Анд, затерянный город. Картинка из детских грез.

И хотя Дженн старается не думать о Робби, хочет стереть его из памяти, она почему-то ощущает его присутствие в этом месте. Как будто следы, которые он оставил здесь много лет назад, до сих пор хранит земля. Будто Робби стоит прямо у нее за спиной…

На следующий день

РОББИ

Темно. Музыка в стиле реггетон стучит в ушах и отдается в грудной клетке. Мелькают зеленые и красные лучи стробоскопа, и я понимаю, что нахожусь в каком-то большом клубе. Вокруг танцуют люди. Время от времени яркий свет выхватывает из толпы молодых людей с браслетами на запястьях и с напитками в руках. Но их лица размыты. Значит, Дженн еще нет. Чувствуется неприятный запах пота и туалета, который я обычно не замечаю, когда пьян. Но сейчас я трезв. Плохо помню, как оказался в этом клубе в Куско много лет назад. Блестящие стойки, стальной каркас. Наверное, я был тогда в полной прострации.

Как теперь понимаю, это мое обычное состояние в то время.

Размытые фигуры барменов передвигаются словно привидения, непрестанно разливая крепкий алкоголь и пиво. Раньше я хотел в этой жизни лишь одного – пить и веселиться.

Но к чему это привело?

Кому было хорошо, кроме меня?

Воспоминания снова обрушиваются на мое сознание: мы с Лив в баре, вечеринка у Марти и Хилари в честь помолвки, мой день рождения, поцелуй с Лив…

И от сознания, что постоянно веду себя как идиот, лучше мне не становится.

Я обвожу глазами темный зал – жду, когда появится Дженн. И через считаные секунды я замечаю Рауля и трио из их группы. Дженн в синем полосатом платье, которое подчеркивает ее длинные ноги. Короткие волнистые волосы. По ее глазам видно, что она слегка нервничает, но, склонив голову к Раулю, улыбается каким-то его словам. У меня кольнуло в груди.

Как я все это допустил? Как я мог допустить, что человек, которого я любил больше всего на свете, сбежал от меня на другой край земли?

Она думала, мне наплевать.

Компания неторопливо продвигается к танцполу, и я следую за ними. Они находят свободное местечко в середине, где музыка звучит громче. Дженн начинает двигаться, танцует так, словно впервые за много лет позволила телу расслабиться. Лучи стробоскопа окрашивают ее кожу всеми цветами радуги, и я не перестаю восхищаться ее красотой.

Однажды она рассказывала мне кое-что о световых явлениях: фосфоресцирующий объект абсорбирует световую энергию, и благодаря этому предметы светятся в темноте.

Оглядываясь назад, я думаю, что так было и со мной.

Ее свет заставлял меня сиять.

Через мгновение к ней склоняется Рауль, кричит что-то в ухо и машет в сторону бара. Она смотрит на него с улыбкой и показывает глазами на танцпол. «Я останусь здесь», – говорит она одними губами.

– А я останусь с тобой, – вдруг произношу я. Но за грохочущими басами она меня не слышит.

Рауль уходит, и мы остаемся вдвоем под мерцающими лучами стробоскопа. Трио неподалеку выделывает нелепые танцевальные па.

Я тоже начинаю танцевать. Мне нравилось ходить с Дженн по клубам и кружить ее на липких танцполах Эдинбурга, пока не загорится свет. Потом мы благодарили диджея за отличную музыку и отправлялись домой, а по дороге покупали картошку фри. Мы были идеальной парой.

Пока я не испортил все, как обычно.

Но если я умру – если мы умрем – из-за того, что я не смог разгадать ее тайну, мне хотелось бы думать: свои последние мгновения на этой земле я наконец-то прожил по-человечески. Да, знаю, я многое упустил с самого начала. Я никогда не выслушивал ее по-настоящему и не особенно старался понять – как, впрочем, и всех людей, которые были мне дороги. Я не желал разбираться со сложными, серьезными, неприятными вещами, и на меня нельзя было положиться в трудную минуту.

Поэтому она и не открыла мне свою тайну сразу.

Может, именно об этом она и пытается мне сказать? Может, все это касается не только ее тайны, но чего-то гораздо большего?

В общем, все время, оставшееся в этих воспоминаниях, я собираюсь провести совсем иначе. Я не буду больше концентрироваться на ее тайне, которую, скорее всего, никогда не открою. И постараюсь увидеть все, что она хочет мне показать, понять все, что она хочет мне объяснить, и отправлюсь вместе с ней туда, куда она хочет. Я буду посвящать ей все свое внимание, каждую секунду.

Как и должен был делать всегда.

«Почему ты вообще была со мной все это время?» – хочется мне спросить, но я не могу.

Музыка переполняет все мое тело, мои руки, ноги, как будто нет и не будет машины и этого грузовика, летящего прямо на нас. Я поднимаю руки, и на миг мне кажется, что мы танцуем вместе, только я и она, в темноте, прорезаемой вспышками стробоскопа.

Двадцать один

2010

ДЖЕНН

Она сидит за кухонным столом. Утюг мигает красным огоньком, и небольшие клубы пара поднимаются над гладильной доской.

– Она объяснила, почему не приедет?

Дженн поднимает глаза на Дункана, который стоит с голым торсом у доски и внимательно на нее смотрит. На доске лежит мятая рубашка и ждет, когда по ней прокатится раскаленная подошва утюга.

– Нет, – помолчав, отвечает Дженн и быстро зачерпывает очередную ложку каши из миски. Она знает, что разговор на этом не закончится.

Дункан слегка хмурится и проводит утюгом по всей длине рубашки, плотно прижимая его к углам. Утюг шумно вздыхает, когда Дункан возвращает его в вертикальное положение.

– Так, может, тебе стоит поговорить с мамой? – настаивает он. – Я же вижу, как ты переживаешь. Она не может отменять поездки раз за разом.

Дженн опускает голову и разглядывает миску, отмечая про себя, что в последнее время ест совсем мало. Яблоко, нарезанное Дунканом, все еще балансирует на поверхности каши. Из-за мамы она иногда ощущает себя так же, как это яблоко: словно у нее нет твердой почвы под ногами и ей трудно сохранять равновесие. Дженн хочет спросить ее: почему она не удосужится приехать в Эдинбург, чтобы навестить свою дочь, но в то же время ей не хочется знать ответ. Конечно, это ненормально. Большинство родителей готовы сделать все, чтобы лишний раз повидаться со своими детьми. Родители Дункана при любой возможности заглядывают к ним просто поздороваться и, даже находясь в очередном круизе, всегда звонят, чтобы узнать, все ли в порядке. Дженн не видела мать с тех пор, как они с Дунканом прошлым летом ездили в Корнуолл, но и тогда не обошлось без проблем.

Мама до сих пор жила в фургончике, где не было отдельной комнаты для Дженн и Дункана, к тому же она была так занята предстоящей выставкой, что им пришлось ночевать в разных дешевых отелях по всей округе: Карбис-Бэй, Порткерно[34]. Эта поездка стала для них приятными летними каникулами, и Дженн обнаружила, что ей нравится любоваться по утрам морем за крышами домов и слушать глухой рокот волн.

Но одна ночь была для нее особенной. Дункан уже крепко спал, а ей никак не удавалось уснуть. Матрас был слишком узким, в комнате стояла духота. Дженн соскользнула с кровати на прохладный деревянный пол, на цыпочках подошла к окну и тихонько растворила его. В комнату ворвался прохладный ветерок, она наклонилась и высунула голову в окно, в темноту. Внизу извивалась узкая улочка, а дальше до самого горизонта раскинулось море, и у Дженн возникло удивительное чувство: этот мир такой необъятный, такой необыкновенный, и в нем столько всего, о чем она не знает. Сердце гулко забилось у нее в груди, и она ощутила прилив необъяснимой радости, как будто впереди ее ждет что-то чудесное.

Но она сразу устыдилась того, что в этом «чудесном» не было места Дункану. И это несправедливо по отношению к человеку, которого она любила и вместе с которым строила планы на будущее. До окончания университета оставался год, а потом они будут свободны и смогут отправиться куда захотят. Он поддержал ее желание уехать из Великобритании. Они решили окончить двухгодичное обучение в Эдинбурге, а потом отправиться в Австралию и уже там пройти специализацию. Это была ее мечта: денег там платили больше, уровень жизни выше, и наконец – наконец! – она сможет выбраться отсюда. И эти призраки прошлого останутся позади…

– Ты в порядке? – спрашивает Дункан. – Дженни?

Она поднимает голову. Дункан вешает рубашку на спинку стула.

Дженн не совсем понимает, в чем тут дело, но сейчас он ее раздражает. Иногда ее раздражает даже его внимательность, его забота, как будто он постоянно следит за ее состоянием и проверяет, как она справляется. Из-за этого она чувствует себя уязвимой. Было бы легче, если бы он просто отвлекал или смешил ее.

Чтобы сменить тему, она спрашивает:

– Ну что, ты готов к важному дню?

Она встает из-за стола, который, как обычно, начинает качаться, и в ту же секунду Дункан оказывается рядом, опускается на колени и просовывает под ножку стола подставку. На его спине все еще блестят капли воды после душа.

– Для тебя он тоже важный, – отзывается он из-под стола. Выпрямившись, он возвращается к гладильной доске, аккуратно складывает ее и относит в кладовку.

Мысли о предстоящем дне и правда заставляют ее трепетать, – она получила первое направление от университета в неотложную медицинскую помощь. И хотя, конечно, ей придется постоянно видеть травмы и страдания пациентов, в этом было что-то притягательное: она научится помогать людям в критической ситуации, и ни один день больше не будет похож на другой.

– Жаль, что мы теперь будем реже видеться, – говорит Дункан, вернувшись на кухню.

Она кивает, но в глубине души даже рада этому. Рада, что Дункан хочет в кардиологию, а не в неотложку. Потому что медицина – это ее личная территория, а не общая для их пары. Пара. От этого слова у нее снова все сжимается в животе – как тогда, в Корнуолле. Что с ней не так?

– Ладно, мне пора бежать. – Она хватает телефон и кошелек, бросает их в сумку, висящую на спинке стула.

– Напиши, как все пройдет, – говорит Дункан. Она тянется к нему и быстро чмокает в губы. Он выглядит задумчивым. Неблагодарная, она не заслуживает его.

– Обязательно, – улыбается она и выходит за дверь.

РОББИ

Женщина на больничной койке. Видно, что она сильно пострадала: вся в синяках и ссадинах, с капельницей и в гипсе. Она подключена к постоянно пиликающему аппарату, ее угольно-черные волосы разметались по подушке.

Где Дженн?

Она там, у изголовья кровати, среди студентов с серьезными лицами, облаченных в синие медицинские костюмы. С облегчением улыбаюсь – по крайней мере, я все еще с ней. Это и есть тот «важный день», о котором они говорили с Дунканом? Мужчина лет сорока, с короткими рыжими волосами, тоже в костюме, перечисляет травмы так, словно это список покупок: множественные ушибы, множественные ссадины, множественные переломы. Что, черт возьми, случилось с этой женщиной?

Вообще я ненавижу больницы, но очень рад, что предыдущее воспоминание наконец закончилось. Мне становится плохо, когда я вижу картинки из совместной жизни Дженн и Дункана. В моем сознании она всегда жила только со мной.

А как он заботится о ней…

Вряд ли я когда-либо задумывался, на чем строились ее отношения с Дунканом, какой была их каждодневная жизнь. Но одно ясно как день: с ним все было гораздо спокойнее – и более стабильно, – чем со мной.

Он постоянно заботился о ней, всегда думал о ней в первую очередь.

– Вопросы есть? – спрашивает врач.

Я присматриваюсь получше – на бейдже написано: «Доктор Берден». Помню, Дженн о нем рассказывала. Он выглядит измотанным, но его глаза горят, когда он смотрит на студентов. Полагаю, Дженн тоже станет такой со временем – всегда готовой прийти на помощь, даже если падает от усталости.

Или стала бы такой.

Я глотаю слезы. Дженн поднимает руку, и доктор кивает ей.

– Какая из травм самая тяжелая? – спрашивает она.

Доктор подзывает ее ближе, и я незаметно пристраиваюсь рядом. Тело женщины представляет собой какое-то месиво, нога в гипсе, ступня омерзительного пурпурного цвета. На шее нечто вроде бандажа, закрепленного с двух сторон.

Интересно, каково это, когда в тебя врезается грузовик. Думаю, все заканчивается в один миг.

Свет начинает меркнуть.

Я никогда всерьез не задумывался о том, насколько коротка наша жизнь. В одно мгновение ты есть, а в следующее тебя уже нет. Как-то так.

– Вот зона с наибольшей опасностью, – отвечает доктор Берден, указывая на торс женщины. Я рассеянно смотрю вниз. – Серьезные ушибы грудной клетки, требуется интенсивная вентиляция легких.

Так странно, что под кожей могут происходить разрушительные процессы, которых никто не видит.

– Последствия автокатастроф могут быть просто чудовищными, – продолжает доктор Берден.

Мое сердце замирает.

В голове начинается пульсация.

Последнее, что я могу рассмотреть, когда комната начинает расплываться, – это профессиональный взгляд Дженн, прикованный к женщине.

Двадцать два

2019

ДЖЕНН

– Arepa, empanada, a la orden[35].

Она проходит мимо женщины с угольно-черными волосами, которая стоит за одним из множества открытых прилавков на пляже. Здесь продают кукурузные лепешки, – Дженн видела их на каждом углу в Колумбии, а еще манго, ананасы, кокосы, бананы – все виды прекрасных разноцветных фруктов и стаканчики для сока. На мгновение она поддалась искушению: в хостеле она выпила только чашку кофе, и теперь желудок начал урчать, требуя еды.

Но, взглянув на часы, она понимает, что времени нет, и ускоряет шаг. Дженн проходит мимо ярко-зеленых пальм, возвышающихся справа; слева – море цвета индиго, пестрое от лодок.

Пройдя по пляжу еще немного, она видит лачугу, о которой ей говорил мужчина в хостеле. Вокруг лачуги толпятся люди, они болтают, покупают билеты, и на мгновение Дженн охватывает тревога. Но потом она вспоминает, что ее испанский уже не так плох. А в самом начале, в Куско, она и двух слов связать не могла – даже смешно. Ее словарного запаса едва хватало, чтобы заказать кофе. Но со временем ситуация улучшилась. Чем чаще она заставляла себя говорить, тем проще ей становилось. Это было похоже на новый вызов самой себе: трудно зацикливаться на проблемах, когда постоянно приходится размышлять, какое время глагола использовать: Pretérito, Pretérito Perfecto или Imperfecto.

Дженн подходит ближе и умудряется протиснуться к входу. Лохматый темноволосый мужчина бросает на нее быстрый взгляд.

– Una ida[36], – произносит Дженн.

Через пару секунд она передает деньги за билет, и мужчина машет в сторону дряхлой моторной лодки. Лодка почти у берега, но, чтобы в нее забраться, придется пройтись по мелководью. Дженн направляется к суденышку и ступает в теплую, как парное молоко, воду. Сейчас она готова убить ради того, чтобы искупаться. Она уже вся вспотела в своем белом сарафане, а ведь еще нет и десяти.

Парень у лодки берет ее билет, бросает на него беглый взгляд, а потом указывает на рюкзак. Она передает ему вещи, и он закидывает их в лодку.

– Vamos, señorita[37], – говорит он, оборачиваясь к ней и протягивая руку.

Дженн хватается за нее и поднимается на лодку.

– Gracias[38].

– A la orden[39], – улыбается он.

Она занимает местечко на деревянной скамье. Лодка быстро наполняется людьми: мужчины, женщины, дети и еще один турист, судя по всему. Людей так много, что Дженн оказывается прижатой к правому борту. Она немного нервничает. Наверняка тут уже случались инциденты со смертельным исходом: на всей скорости из лодки запросто можно выпасть. Но она быстро подавляет беспокойство. Лодки непрерывно причаливают и отправляются обратно в море, высаживают людей и принимают на борт, мужчины перекликаются друг с другом, гудят моторы. Теплый ветерок щекочет лицо, и Дженн оглядывается на пыльный город, куда она приехала вчера вечером.

Прошло уже два месяца, а у нее до сих пор нет конкретного плана действий. Но, как ни странно, ее это вполне устраивает. Впервые в жизни она доверяет себя хаосу неизвестности. Как приятно делать только то, что хочется и когда хочется! После Мачу-Пикчу Дженн решила, что сейчас ей хочется больше солнца и меньше туристов из Британии. Поэтому она отправилась на север, в Колумбию. В Медельин.

Дженн задержалась там дольше, чем предполагала. Она наслаждалась этим «городом вечной весны» (кажется, так его называли), живописно раскинувшимся в долине, с высокими офисными зданиями и жилыми кварталами, разбросанными по зубчатым зеленым холмам. Ничего подобного она в жизни не видела. Дженн ходила на танцы с двумя девушками из Германии, с которыми познакомилась в хостеле, каталась по канатной дороге и любовалась городом с высокой горы, когда заходило солнце и зажигались огни. Когда она увидела работы Ботеро[40], у нее промелькнула мысль о маме.

Дженн уже получила от нее несколько сообщений с просьбой позвонить. Она написала матери, что находится за границей и у нее все в порядке. Но она все еще не могла заставить себя поговорить с ней по телефону.

Ей требовалось больше времени, чтобы решить, как поступить после прочтения того письма, и пережить предательство Робби. Ей нужно было разобраться в том, что случилось с ее жизнью, которую, как ей казалось, она полностью контролирует, и придумать какой-то новый план. Но до тех пор лучше держаться подальше от всего и от всех.

Это относилось и к Хилари.

Конечно, Дженн чувствовала себя ужасно из-за того, что не позвонила подруге, но она написала ей электронное письмо и рассказала, чем занимается и где находится. Дженн убеждала себя, будто ни с кем не хочет ничего обсуждать. Но правда была в том, что это просто невыносимо – говорить о своей разбитой жизни с человеком, у которого сбываются все мечты.

После Медельина она ненадолго задержалась в Боготе – в основном из-за того, что этот город непопулярен среди туристов. Никто не рекомендует его посетить, о нем нет ни слова в рекламных проспектах. Однако она обнаружила там великолепный стрит-арт и приятные кафе. А потом услышала о каком-то труднодоступном хостеле, расположенном в красивой бухте на берегу Карибского моря…

Звук заведенного мотора звенит в ушах, и она понимает, что лодка наконец готова к отплытию. Немного накренившись, судно отчаливает от берега.

Поначалу они спокойно двигаются вперед, пока попутчики болтают на испанском, но потом вдруг в ушах свистит ветер: набирая скорость, лодка несется в синеву. Суденышко стало подпрыгивать на волнах, на мгновение застывая в воздухе, а потом обрушиваясь вниз. Вода брызжет через борта – прямо в лицо Дженн и сидящей рядом женщины, и они, абсолютно незнакомые люди, начинают истерически хохотать. Потом все повторяется: прыг, плюх, брызги и струи морской воды. И Дженн улыбается про себя, – она больше не чувствует ничего, кроме ветра на лице и солнца на коже. Она смотрит на поверхность воды, и у нее вдруг возникает отчетливое ощущение: она находится там, где должна быть в этот момент своей жизни.

Через полчаса или около того количество пассажиров в лодке стало уменьшаться. Они объехали уже где-то шесть бухт, и каждый раз Дженн напряженно вслушивалась в их названия, боясь пропустить свою остановку. Женщина, сидевшая рядом с ней, вышла на предыдущей. Перед тем как уйти, она с лукавой улыбкой сунула в руки Дженн апельсин, задержавшись на какое-то мгновение, будто говоря: «Наслаждайся».

Дженн не торопится чистить фрукт. Он, должно быть, совсем свежий, только что сорван в залитой солнцем роще где-то неподалеку. Она вдыхает его цитрусовый аромат. Робби. Рождество.

Ее сердце замирает.

Даже здесь, на другом конце света, Робби всегда рядом, он будто только что сидел здесь, в этой лодке. Интересно, чем он сейчас занимается?

Впереди что-то выкрикнули.

Ее остановка.

– Sí, señor[41], – перекрикивает она шум мотора, и лодка замедляется, входя в бухту.

Глядя вперед, она поражается уединенности этого места: вокруг бухты возвышаются зеленые холмы, укрывая белые песчаные пляжи и маленькие деревянные хижины. Причала, как обычно, нет, но с берега к лодке, прямо по теплой воде, идет мужчина, и соленые брызги оседают на его голубых шортах. Мужчина коренастый, немного старше нас, может, чуть за сорок, с седыми волосами, обветренной кожей и широкой улыбкой. Не успело судно подойти к пляжу, а капитан уже выключает мотор, и Дженн понимает, что выход из лодки будет точно таким же, как и посадка.

Капитан бросает ее рюкзак приближающемуся мужчине, и тот водружает его себе на голову, словно пушинку. Перекинув через борт одну ногу, Дженн плюхается в воду рядом с мужчиной.

– Gracias, – произносит она.

Мужчина усмехается:

– Bienvenidas.

Добро пожаловать.

РОББИ

Я на пляже. Мужчина исчез из поля зрения, Дженн тоже. Я мокрый, весь в песке и умираю от жары. Снимаю кофту и швыряю ее на песок. Поразительно, сколько физических ощущений можно испытать в воспоминаниях. Моя одежда совершенно не подходит для этого климата. Но я рад, что по крайней мере стою на твердой земле. Я все боялся вывалиться из лодки прямо в море, – хотя не уверен, могу ли утонуть, переживая околосмертный опыт. Но проверять не хочется.

Вряд ли я попаду в больницу.

Я и не представлял, какие увечья можно получить в автокатастрофе, пока не увидел жуткие травмы у женщины в больнице Дженн. Совсем не обязательно, что ты умрешь сразу, – может, будешь лежать вот так, весь изувеченный, и мучиться от страшной боли.

А это значит, что Дженн, возможно, тоже мучается.

Я пытался, изо всех сил пытался разгадать ее тайну. Но пора уже прекратить заниматься этой ерундой и оставить попытки найти то, чего я, скорее всего, никогда не найду.

Надо сфокусироваться на ней, постараться наверстать упущенное время.

Какое-то движение поблизости. Из воды выходит Дженн в сиреневом бикини, и я замираю. Она потрясающе красива: загорелая, подтянутая, умиротворенная. Разве у нее было это бикини? Если честно, не могу припомнить, когда мы в последний раз ездили с ней на отдых, чтобы просто побездельничать вдвоем в каких-нибудь жарких краях, без больниц, ресторанов и драм.

А кстати, как она смогла себе позволить восемь месяцев путешествий? Дженн – самый бережливый человек из всех, кого я знаю, она всегда считала каждое пенни. Значит, у нее были солидные сбережения, но тратить деньги вот так? Это совсем на нее не похоже.

Хотя я уже ни в чем не уверен.

Пляж просто великолепный. Я никогда не бывал в подобном месте, когда путешествовал. Обычно я выбирал места, куда легко добраться и где полно туристов и алкоголя. Это вполне соответствовало тому, что интересовало меня после школы, – пить и развлекаться с девушками.

Дженн останавливается у открытой деревянной постройки с соломенной крышей. Сооружение напоминает хижину Робинзона Крузо. Под крышей два гамака – зеленый и оранжевый. Она собирается здесь ночевать? Черт, это здорово.

Между нами натянута веревка, на которой висят черные плавки. На песке валяются шлепанцы большого размера. Стоп. Кто это здесь спит?

Она накидывает сарафан и шагает по песку, я за ней. Впереди виднеются разноцветные гамаки, в одном из них развалился какой-то странный тип. Между двумя высокими деревьями натянуты деревянные качели с видом на море, а за длинным, грубо сколоченным столом сидят несколько человек, болтают, едят блюда из свежей рыбы, рис и салат.

– Возьми себе что-нибудь на кухне, – говорит один из сидящих за столом – мужчина, встречавший лодку.

Дженн кивает и идет к дверце неподалеку. Наблюдая за ней, я думаю о том, как бы мне хотелось делать все это вместе с ней и как бы мы веселились. Нам так нравилось открывать для себя новые места, пробовать новые блюда.

– Bonjour, – произносит девушка в солнцезащитных очках, когда Дженн садится на краешек скамьи. У девушки длинные темные волосы и худые загорелые руки. На вид она такого же возраста, как и мы.

– Bonjour, – кивает Дженн в ответ.

– Англичанка?

– Да, – говорит Дженн с виноватой улыбкой. – Извини.

– Не извиняйся, – вежливо говорит девушка. – Меня зовут Матильда, а это мой парень Фабьен. – Она машет рукой куда-то в сторону. – А вон там Исадора и Маттео, они из Рима.

– Ciao! – широко улыбаясь, в унисон произносит молодая пара рядом с Дженн. Все до чертиков культурно.

– Ты путешествуешь одна? – спрашивает Матильда.

– Ага, – кивает Дженн.

– Супер. Я путешествовала одна, когда мне было двадцать. Лучшее время в моей жизни.

– Pardon moi[42], – говорит Фабьен, вскидывая руки в притворном, как я понимаю, возмущении.

– Что? – резко отвечает Матильда. – Так и есть! Ты не поймешь себя, пока… как бы это сказать? – Матильда подносит ладонь к лицу. – Пока не увидишь себя, точно в зеркале. И лучший способ сделать это – побыть какое-то время в полном одиночестве. Без друзей, без семьи, только ты, и никого больше.

– Наверное, ты права, – улыбается Дженн и набирает полный рот еды.

– Ты не знаешь, – говорит Исадора, наклоняясь к Матильде, – Хуан еще не вернулся с прогулки?

– Думаю, его не будет еще несколько часов, – отвечает Матильда. – Он сказал, что хочет найти тот укромный пляж, который видно с вершины холма. – Она показывает куда-то влево и оглядывается на Дженн. – Хуан колумбиец. Он расположился в одном из гамаков. Ты тоже, да?

Дженн кивает, и Матильда улыбается.

Солнце скрывается за горизонтом, и жара немного спадает. Дженн лежит в гамаке и читает книгу. Я рядом. Она выглядит такой умиротворенной. Воздух еще теплый. Ее кожа прямо светится. Эх, если бы я поехал с ней и лежал сейчас рядом в гамаке вместо какого-то Хуана. Телефон у нее на ноге, и я осторожно протягиваю руку, чтобы слегка коснуться его. Экран загорается, и она лишь слегка вздрагивает, поглощенная книгой. Апрель.

Чем я тогда занимался? Первая пара месяцев прошла как в тумане: алкоголь, пицца с доставкой, пропущенные смены. Поначалу Мэтт относился к этому спокойно. Он нанял какого-то приятеля из другого ресторана, чтобы тот меня замещал. Я был тогда не в состоянии ходить на работу, вообще не мог заставить себя что-то делать. Марти время от времени заходил ко мне с какими-нибудь консервами. Мы смотрели глупые детективы и играли на XBox.

Оглядываясь назад, я понимаю, что он был рядом в самый тяжелый момент моей жизни…

Звук шагов по песку где-то поблизости. Я быстро оборачиваюсь и вижу, как к гамаку Дженн подходит молодой парень. На нем походные ботинки, шорты и серая футболка, пропитанная потом. Он очень худой, с кожей цвета красного дерева и черными волосами, зачесанными назад. Симпатичный. Я нервно сглатываю.

Когда он приближается ко мне вплотную, я чувствую сильный запах пота.

– Привет, – говорит он, дружелюбно улыбаясь.

Дженн наконец отрывается от книги и смотрит на него с удивлением. Он отхлебывает воды из бутылки.

– Привет, – отвечает она.

Она что, покраснела?

Нет. Дженн никогда не привлекали парни такого типа – приторно-вежливые и экзотические.

Никогда в жизни.

– Ты, наверное, Хуан? – спрашивает она, улыбаясь.

– Матильда сказала, что у меня новая соседка по гамаку, – отвечает он. – Это ты и есть?

Дженн смеется:

– Ну да. Это я.

Он поднимает руку и упирается в деревянную балку так, чтобы напрягся его трицепс. Интересно, сколько ему лет? Похоже, он немного моложе нас. «Даже не мечтай», – так и хочется мне сказать.

– Ты на одну ночь? – спрашивает Хуан.

– Пока не знаю. Посмотрю, что и как.

– Отлично, отлично. – Он наклоняется туда, где на веревке висят черные шорты. – Я собираюсь поплавать перед ужином, хочешь со мной?

Он без всякого предупреждения снимает футболку, обнажая свой литой пресс.

– Нет, спасибо, – говорит с улыбкой. – Я уже искупалась.

Скинув ботинки, он снова идет по песку, теперь уже в одних шортах, и приглаживает волосы рукой. Спустившись к воде, он коротко улыбается Дженн в ответ:

– Может, присоединишься позже.

Дженн в своем гамаке рядом со мной закрывает лицо руками, и на миг мне показалось, что она сейчас заплачет. Он расстроил ее? Вот урод. Но, приглядевшись, я вижу, что она не плачет, а улыбается. А потом тихонько, про себя, смеется, как будто увидела самую смешную вещь на свете.

Вдруг меня осеняет.

Я понимаю, что здесь произойдет.

И мое сердце уходит в пятки.

ДЖЕНН

Свет из маленького кухонного бара освещает стол, заставленный пустыми тарелками и наполненными бокалами. На небе сверкают звезды, но воздух все еще теплый. Умиротворяющий плеск волн в бухте располагает к разговорам после ужина.

Такой расслабленный вечер. Здесь всего восемь человек: из Франции, Италии, Колумбии, Великобритании и Нидерландов, и всех привлекла сюда уединенность этого места.

С другого конца стола до Дженн доносится что-то про Медельин.

– Кажется, ты там была? – спрашивает Хуан, повернувшись к ней.

С ним она разговаривала больше, чем с другими. И в течение всего ужина он не сводил с нее внимательных зеленовато-карих глаз, как будто все, что она говорила, было чрезвычайно увлекательным.

– Да, была, – отвечает она. – И мне очень понравилось.

– Тогда обязательно съезди в Картахену, пока ты здесь. Веселенькое местечко.

– Так я и сделаю, – говорит она, улыбаясь.

– Хочешь еще выпить? – предлагает он, показывая на ее полупустой бокал.

– Давай.

Когда он встает, она чувствует легкое прикосновение его руки на своем бедре, и по всему ее телу как будто пробегает электрический разряд.

Во что она, черт возьми, ввязывается? Мимолетные интрижки не в ее стиле. У нее никогда их не было. Да и вообще, она сейчас не в том состоянии, чтобы заниматься чем-то подобным. Или я ошибаюсь?

Она быстро допивает остаток вина и замечает следы грязи на запястье, когда ставит бокал на стол. Она не удосужилась сходить в душ, и морская соль так и осталась на ее коже и волосах. Когда она смотрелась в ручное зеркальце, то заметила, как отросли волосы. Они уже доходят до плеч. Кэти бы одобрила.

Кэти. Дженн вдруг представила ее в том ночном клубе в Эдинбурге, эти блестки вокруг ее глаз и взволнованный взгляд. «В жизни столько всего», – сказала тогда Кэти.

У Дженн возникло непреодолимое желание сообщить ей, что она наконец последовала ее совету, захотелось написать ей. Прямо сейчас, из бухты, это сделать трудно, поскольку связь тут очень плохая, но из следующего места, где она окажется, почему бы и нет. Дженн сохранила ее номер, вряд ли Кэти его сменила – это слишком хлопотно для нее. Судя по тому, что Дженн видела в соцсетях, Кэти по-прежнему ведет удивительно беспечную жизнь. Куча фотографий, где она во Франции: потягивает кофе под зеленым навесом или пьет вино на живописной, залитой солнцем веранде. Стильно одета, с налетом легкой небрежности, губы тронуты алой помадой. Она выглядела потрясающе, как всегда.

У Дженн сводит живот.

Вдруг она не захочет со мной общаться?

Какой-то звук.

Дженн вскидывает глаза. Матильда смотрит на нее пристальным взглядом, подперев подбородок тыльной стороной ладони.

– Прости, – говорит Дженн, – ты что-то сказала?

Матильда широко улыбается:

– Я спрашиваю: какие планы на завтра, Дженн.

Матильда как будто излучает спокойствие и удовлетворенность жизнью. Дженн хотелось бы стать такой же.

– Думаю побродить по окрестностям, – отвечает она наконец.

– О, это чудесно, только внимательно смотри на листья. – Матильда многозначительно приподнимает брови.

Дженн хмурится:

– На листья?

– Да, – кивает Матильда, – тут так много листьев, – говорит она и улыбается Фабьену. Тот качает головой.

– Матильда уверена, что из листвы обязательно выпрыгнет змея и укусит ее. – Он делает рукой хватательное движение и смеется.

– Просто я привыкла смотреть под ноги, вот и все, – поясняет Матильда. И после небольшой паузы добавляет: – Кажется, Хуан завтра уезжает.

Дженн не знает, что ответить. Зачем Матильда ей это сказала?

– Могу я спросить? – говорит Матильда, опуская руку. – Что у тебя произошло перед тем, как ты сюда приехала?

Дженн теряется.

Откуда она могла узнать?

– Извини, – произносит Матильда, собирая волосы в пучок и закрепляя шпилькой. – Это не мое дело. Просто я всегда чувствую, когда девушка бежит от чего-то. У меня… Как бы это сказать? Интуиция. Мама всегда так говорила. Что-то с твоим парнем, да?

Дженн медленно кивает. Она впервые позволяет себе говорить об этом с кем бы то ни было. Даже в переписке с Хилари о Робби ни слова. Дженн просто не в состоянии это выносить. Ей слишком больно вспоминать момент, когда она застала его с Лив.

Матильда делает еще глоток вина.

– И ты безумно его любила, так ведь?

– Да, так, – помолчав, отвечает Дженн. – Но, кажется, он меня не любил. По крайней мере, не так сильно, как я думала.

– Хочешь хорошую новость?

– Наверное.

– Эта боль, которую ты чувствуешь, она прямо здесь, – говорит Матильда, похлопывая себя по груди. – Но она пройдет.

Дженн грустно улыбается:

– Когда?

Матильда снова отпивает из бокала.

– Со временем. Время лечит.

Какое разочарование.

– Значит, никакого волшебного средства нет?

Нет способа залечить эту открытую рану.

– Ну, – говорит Матильда, изогнув бровь, – всегда есть возможность отвлечься. Другое место, другой человек. Это может творить чудеса.

Теперь Дженн понимает, зачем Матильда сказала о Хуане. Она чувствует, как краска заливает ее шею. Нет, она на такое не способна. Несмотря на то что Робби изменил ей, несмотря на то что они расстались, она все еще чувствует себя связанной с ним какой-то невидимой нитью.

– Я пока не готова, – бормочет Дженн, качая головой.

– Не стоит тянуть с этим слишком долго, – говорит Матильда, и в ее глазах заплясали золотые искорки. – Потому что он не станет думать дважды, прежде чем двинуться дальше. Не упускай ни единого шанса получить удовольствие от жизни. Ведь никогда не знаешь, что будет завтра.

Что-то в душе Дженн откликается на эти слова Матильды, будто они имеют более глубокий смысл. Но она пока не знает, какой именно.

Рядом появляется Хуан с наполненными бокалами. И Дженн ничего не может с собой поделать – она чувствует, как в животе у нее все затрепетало. Матильда словно дала ей разрешение забыть обо всем, пусть и на одну ночь. Ее голова стала легкой, как облако, – облако вина, моря и тепла.

– Хочешь, пойдем на пляж и выпьем там? – предлагает он с улыбкой.

Она кивает не задумываясь:

– Звучит здорово.

Они отходят от стола и идут до тех пор, пока разговоры позади не стихают, а песок под ногами не становится мокрым.

Дженн останавливается у кромки воды, он тоже. Когда она смотрит на него, он улыбается. Его почти идеальные черты лица немного расплываются в темноте. И внезапно ей показалось, что утонуть в его объятиях – отличная идея. К тому же это никого ни к чему не обязывает, ведь завтра он уедет и она больше никогда его не увидит. Классический курортный роман, яркий момент удовольствия.

Вот почему она решилась на это.

– Ну что, самое время искупаться? – говорит она, и он усмехается.

Она сбрасывает сарафан и остается в бикини, он быстро снимает футболку. Они с плеском бросаются в воду и устремляются вперед, к глубине. Когда они полностью погружаются в воду, Хуан подплывает к ней, и она чувствует, как его руки обвивают ее талию. Его лицо настолько близко, что она видит капли воды на его темных ресницах. Она кладет руки на его мускулистые плечи, и никто из них уже не касается дна. Он целует ее, и мир вокруг кружится и постепенно тонет в звездной темноте.

Двадцать три

2012

РОББИ

В голове пульсирует. Вокруг голоса. Снова прохладно. Открываю глаза и вижу размытые лица людей в черных мантиях. Над величественным серым зданием сияет голубое небо. Мы во внутреннем дворике, где я точно бывал раньше, кажется, это на каком-то фестивале. Похоже, мы вернулись в Эдинбург.

Это ее выпускной?

Слава богу, что предыдущее воспоминание оборвалось в том самом месте. Черт бы все это побрал. Чувствую себя отвратительно. И что было дальше? Они оказались в одной постели? Признаю, я поступил подло, когда поцеловался с Лив. Но я ведь не спал с ней в эти два месяца.

Или?..

Мои внутренности вдруг начинают скручиваться в отвратительный клубок. Слова Матильды, сказанные Дженн… Не стоит тянуть с этим слишком долго… Он не станет думать дважды…

Я выпускаю воздух из легких. Вот дерьмо. Когда же у нас с Лив все случилось? Конечно, это не могло произойти так быстро. Или могло?

Помню только, что я изнывал от тоски и был зол на весь мир. А потом вдруг будто откатился назад, до встречи с Дженн. Как-то в пятницу вечером я просматривал список контактов, раздумывая, с кем бы развлечься. И палец застыл над именем Лив. Я не видел никаких причин, которые мешали бы мне общаться с ней на тот момент. Мы с Дженн расстались – она ясно дала мне это понять, – а с Лив мы много лет были друзьями. Настало время возобновить дружбу. И наверняка она где-то развлекается.

Она никогда не скучает.

Я написал ей, и она сразу ответила: «Джордж-стрит. Придешь?»

Мы встретились в каком-то полуподвальном клубе. Там было темно и грязновато. Мы выпили очень много шотов. Но даже когда у меня все поплыло перед глазами, я понимал, что стою у черты, и если я пересеку ее, то с прошлым будет покончено навсегда. Я и Дженн. Всё. Окончательно и бесповоротно.

Я не очень хорошо помню, как это случилось, мы просто набросились друг на друга у бара и стали целоваться как сумасшедшие.

В животе все сжимается в комок.

Сейчас это кажется мне какой-то дикостью. А раньше я воображал, что все логично: виновата Лив, но никак не я. И раз уж Дженн ушла без всяких объяснений, значит, я имею полное право поступать так, как мне заблагорассудится. Но теперь я начинаю осознавать, что тогда я смотрел на все сквозь призму собственного эгоизма. Я видел ситуацию только со своей точки зрения и запомнил случившееся так, как мне хотелось.

Но когда я увидел все глазами Дженн, мне стало ясно, как сильно ошибался.

Несколько лиц вокруг меня внезапно обретают четкость. В толпе, в черных мантиях и розовых лентах через плечо, появляются Дженн и Дункан.

Чувствую себя ужасно.

Что ж, по крайней мере, это Дункан, а не Дон Хуан, у которого только одно на уме. Дункан заботился о ней по-настоящему.

В отличие от меня.

Рядом с ними – пожилая пара. Женщина такая же светловолосая и голубоглазая, как Дункан. Она мило улыбается и жестом просит их встать ближе друг к другу, чтобы сделать фото. Видимо, его родители.

– Ну что? – говорит женщина, отступая назад. – Сегодня вы два взволнованных выпускника? Дженни, ты выглядишь просто великолепно!

Она права. Дженн великолепна. Но мне тяжело на нее смотреть, зная, как подло я поступлю с ней в будущем.

Его родители обсуждают между собой планы на обед после церемонии.

– Как ты? – доносится голос Дункана.

– Нормально, – отвечает Дженн. – Просто я думала, она все-таки придет.

Наконец я поднимаю на нее взгляд.

Вот дерьмо. Ее матери здесь нет. Неужели она не удосужилась приехать хотя бы на выпускной дочери?

– Я знаю, – мягко произносит Дункан. – Но все будет чудесно, вот увидишь. Сходим куда-нибудь в хорошее место, посидим с родителями. Они ведь тобой тоже очень гордятся.

Она кивает, но выглядит такой потерянной в этой толпе радостных выпускников, обменивающихся поздравлениями.

– И старайся думать о чем-нибудь хорошем, – добавляет Дункан и берет ее за руку. – О солнечных пляжах Австралии, о том, как ты проснешься, а за окном – тот самый вид, о котором мечтала.

Дженн наконец улыбается, и сразу становится ясно, насколько Дункану важно видеть ее счастливой. Не припомню, чтобы я когда-нибудь говорил Дженн вещи, хотя бы отдаленно напоминающие такую преданность. Я всегда просто дурачился, вел себя как идиот. Никогда не думал о будущем. И о том, чего хочет она.

Какой-то шум рядом со мной. Дженн внезапно бросается прямо в толпу. Куда это она?

– Дженн! – окликает ее Дункан, но она не оборачивается.

Я в изумлении следую за ней.

– Извините, – то и дело повторяет она, пробираясь сквозь толпу. – Простите! – Она выглядит встревоженной, даже обезумевшей. – Прошу прощения!

Теперь я вижу, на кого она смотрит. У ворот маячит какой-то мужчина. Не знаю, что именно, но что-то в нем сразу показалось мне странным. Красная кепка, потрепанная куртка. Его лицо мне знакомо. Повсюду мельтешат люди, а он просто стоит там и наблюдает. Я смотрю на Дженн, а она уставилась прямо на него.

Через пару мгновений, совершенно неожиданно, он разворачивается и уходит.

Дженн мчится вперед, расталкивая всех на своем пути, я бегу за ней. Вот она уже на улице. Но и там полно народу, – в солнечный день все высыпали на прогулку. Тяжело дыша, она в отчаянии оглядывается по сторонам.

Но мужчина исчез.

Как будто его никогда и не было.

ДЖЕНН

Над ее головой великолепный сводчатый потолок невообразимой высоты. Стены украшены фресками, по центру свисает громадная каскадная люстра. Она мерцает над толпой довольных родственников и друзей. Сквозь высокие окна пробиваются утренние лучи, и Дженн охватывает приятное возбуждение от открывающихся перед ней возможностей.

– Бакалавры медицины и хирургии!

Глядя на облаченного в мантию ведущего за кафедрой, который стоит на большой сцене, она понимает, что время пришло. Очередь из выпускников, в которой она стоит, вдруг притихла. Настал момент, ради которого она так долго работала не покладая рук.

– Арчи Абдул.

Она наблюдает за первой по алфавиту сокурсницей. Чуть склонив голову, та принимает от профессора хлопок по шапочке-конфедератке – знак того, что все получилось.

Пока выходят следующие по списку, она разглядывает бесконечные ряды отцов и матерей, братьев и сестер, дедушек и бабушек. И знакомое чувство разочарования поднимается в ней, это ощущение пустоты в животе, когда никого нет рядом, в очередной раз.

И все же что это был за мужчина? Она все еще чувствует себя не в своей тарелке. Он был так похож на него – ее отца. Но ведь это невозможно. Или возможно? Она много лет пыталась найти его следы в интернете, но все безрезультатно. Дженн прогоняет его образ из головы как раз в тот момент, когда подходит ее очередь. Это ее звездный час. Момент, ради которого она столько трудилась.

– Дженнифер Кларк.

Аплодисменты отдаются у нее в ушах, откуда-то доносится чей-то радостный возглас. Ноги бесшумно несут ее по красному ковру, и вот она уже подставляет голову профессору. Этот ритуал на самом деле гораздо более интимный, чем выглядит со стороны, более человечный. Дженн чувствует запах дорогого парфюма и легкий аромат кофе, когда профессор осторожно хлопает ее по конфедератке.

После этого Дженн быстро спускается со сцены и тем же путем возвращается на свое место. Устроившись между другими выпускниками в мантиях, она слышит, как называют имя Дункана. Она наблюдает, как он поднимается на сцену вдоль золоченых перил. Черная мантия развевается у него за спиной. Дженн хлопает изо всех сил и улыбается так широко, что сводит скулы. Она искренне гордится им.

Просто она его не любит.

Эта мысль обрушивается на нее с такой жестокостью, с такой силой, что застигает ее врасплох. Ее руки, прижатые друг к другу для хлопка, замирают. Очередь тем временем продвигается, как будто ничего не произошло, будто ее тщательно выстроенная жизнь только что не разбилась вдребезги. Впрочем, в глубине души Дженн давно знала, что это надвигается. Подползает к ней, словно плющ по стене, уже несколько месяцев.

У нее давно уже был план: окончить университет, стать врачом, пройти вместе с Дунканом практику в Эдинбурге, начать с ним новую жизнь в Австралии. Раньше все это казалось ей несколько туманным. Теперь же, когда она подошла к своему будущему вплотную, ей кажется, что в нем чего-то не хватает.

И она чувствует себя так ужасно, как худший человек на свете.

Но, может, все пройдет? Может, в их жизни просто начинается новый этап? И эти мысли не имеют никакого значения, не стоят и капли внимания…

Вернувшись на свое место, Дункан улыбается ей, как будто говоря: «Получилось!»

На это ее внутренний голос шепчет: «Увы, но нет».

И она знает, что скоро придется ему об этом сказать. В любом случае она по-прежнему его любит, но как друга. И тут ничего не изменить. Именно поэтому она должна отпустить его, чтобы он двигался дальше. Нужно сжечь все мосты и жить совершенно независимо от него, иначе он все равно будет пытаться о ней заботиться. В этом можно не сомневаться. Она должна это сделать – и ради себя, и ради него.

РОББИ

Свежий кофе. Шаткий стол. Кухня в их квартире, вся залитая светом. Должно быть, утро. Дженн сидит за столом в футболке, сжимая в руках чашку. Взгляд у нее блуждающий, будто она где-то далеко. Может, перебрала с алкоголем на выпускном?

Дункан стоит у плиты в трусах и футболке и раскладывает кашу по двум мискам. Сверху добавляет яблоко, поворачивается к Дженн, и ее лицо искажает гримаса.

Что происходит?

Дункан что-то говорит, типа «Ты в порядке?». Но все так странно. Как будто выключили звук. Я все вижу, но не слышу.

Как будто Дженн пытается мне что-то показать, но я не должен слышать, о чем они говорят.

Она начинает плакать, и он тут же оказывается рядом, ставит миски на стол и обнимает ее.

Дженн отстраняется, что-то говорит, – и он опускает руки. Стоит неподвижно, как статуя.

Постойте, она что, расстается с ним?

Но ведь у них все было хорошо. Ни ссор, ни проблем. Они вместе учились, вместе получили дипломы. У них был прекрасный жизненный план.

Ничего не понимаю.

Я всегда думал, что они расстались по какой-то причине. Может, он скрывал какой-то недостаток, который вылез потом наружу, или стал себя вести как подонок, наконец, изменил ей.

Наверное, я даже надеялся на что-то в этом роде, – тогда не я один был бы такой сволочью.

Она резко встает и делает шаг к нему, но Дункан отстраняется. На секунду закрывает глаза. Дженн начинает рыдать, обхватив себя за плечи, как будто боится, что вот-вот развалится на части. Несколько мгновений он с грустью смотрит на нее – невыносимое зрелище. Потом кивает и выходит из кухни.

В голове снова начинает пульсировать. Дженн сидит одна и плачет. Как бы мне хотелось с ней поговорить, поддержать ее. Но какого черта я могу сделать? Особенно после всего, что натворил.

Прошлое есть прошлое.

Ну и как, блин, я могу ей сейчас помочь?

* * *

РОББИ

Гудение. Темнота. Яркий свет. Я снова в машине.

Опять пытаюсь пошевелить ногой – не получается. Пытаюсь поднять руки – то же самое.

Проклятье.

Грузовик теперь намного ближе, водитель давит на клаксон. Дженн спокойно сидит рядом. Но ее лица не видно. Если бы я мог его видеть! Тогда, быть может, я достучался бы до нее, сказал бы, что время на исходе и что я пытался разгадать ее тайну, но у меня ничего не вышло. И еще сказал бы, что это я во всем виноват, но пытался все исправить.

И до сих пор пытаюсь – раскрыть ее тайну, быть рядом, стать тем мужчиной, в котором она нуждается.

Опять этот звук!

Что еще я должен сделать?

Прошлое есть прошлое.

Я уже думал об этом на кухне.

Вдруг что-то щелкает в моей голове.

Что, если я и правда могу изменить ход событий до того, как время выйдет? Что, если есть какая-то другая причина, по которой я переживаю вместе с ней околосмертный опыт и вижу то, чего не видел раньше из-за своего эгоизма и зацикленности на себе?

Пусть прошлое остается прошлым, но сейчас я рядом с ней.

И буду с ней столько, сколько получится.

Как только я почувствовал, что вот-вот перенесусь в другое воспоминание, на меня внезапно снизошло новое озарение.

И все, что мне нужно, – еще немного времени.

Для нее.

Двадцать четыре

2019

РОББИ

Ряды кресел. Закладывает уши. Самолет. Рядом со мной спит Дженн, сквозь иллюминатор видно темно-синее небо. Грузовик и машина растаяли за горизонтом.

Пульсация в голове стихает, сердцебиение замедляется.

И тут я чувствую это.

Что-то еще.

Как будто облегчение.

Потому что еще не конец. Грузовик нас пока не убил. Значит, у нас есть время.

У меня есть время.

Со стороны Дженн какой-то звук. Она дрожит? Здесь действительно прохладно. Терпеть не могу самолеты, потому что спать в них чертовски неудобно. То мне жарко, то холодно, и обычно я просыпаюсь в дурацкой позе с запрокинутой головой и открытым ртом. Но у Дженн не так: она просто выглядит забавно, ее голова повернута под каким-то невообразимым углом.

Я очень осторожно поднимаю плед с пола и укрываю ее. Слегка задеваю ее локтем, и, как это ни странно, она будто знает, что я рядом, и ее голова мягко ложится на мое плечо. Я слышу ее размеренное дыхание и чувствую фруктовый запах, исходящий от ее волос. Улыбаюсь. Беру ее руку и дважды сжимаю. Я люблю тебя. Она что-то бормочет, и я сразу замираю. Не хочу ее будить. Она выглядит такой умиротворенной.

Из микрофона послышался шум. В бортовых динамиках зазвучали металлические голоса:

– Внимание, десять минут до посадки.

Маленькие красные огоньки гаснут, между креслами проходит бортпроводник, тщательно проверяет каждый ряд, а потом исчезает в хвосте самолета. Куда мы вообще летим?

Салон погружается в темноту. Раннее утро. Самолет продолжает снижаться и разворачивается в небе. Несмотря на неприятные ощущения в животе, мне вдруг полегчало.

Возможно, я смогу что-то изменить, даже теперь.

Возможно, еще не поздно.

Ведь даже если для нас скоро все закончится, даже если прошлое останется прошлым, может, у меня получится сделать что-то хорошее хотя бы в ее воспоминаниях.

И она это запомнит.

Навсегда.

ДЖЕНН

Снаружи уже темнеет, и она меняет положение водительского кресла. Она впервые села за руль после отъезда из Великобритании, потому что это лучший способ объехать Австралию вдоль и поперек. Автомобиль был немного потрепанный, с неприятным душком внутри, но Дженн рада, что купила его по дешевке, а не взяла в аренду.

Не нужно беспокоиться о его сохранности.

Она все еще не строит никаких планов на будущее, живя одним днем, а особенно сейчас: ей даже интересно посмотреть, как далеко она сможет зайти в своем одиночестве. Долгое время рядом был Дункан, а потом, два года спустя, появился Робби.

Но, возможно, в будущем ее ждут тяжелые времена – и тогда придется справляться со всем в одиночку.

За окном виднеется небо нежно-голубого цвета, а под ним – очертания деревьев и кустарников. Сверившись с навигатором, Дженн понимает, что находится в нескольких часах езды к югу от Дарвина. Как только ее самолет приземлился, что-то щелкнуло у нее в душе, и ей захотелось отправиться подальше от городов, в какое-нибудь захолустье. В сумбурном путешествии по Южной и Центральной Америке ей пришлось много общаться с разными новыми людьми, и она не жалеет об этом, но побыть какое-то время одной тоже не помешает.

Ей просто необходимо немного побыть в одиночестве.

РОББИ

Уже светло. Мы мчимся по дороге, которая кажется бесконечной. Наверху ослепительно-синее небо, по обе стороны до горизонта простираются красная пустыня и горы. Как долго Дженн уже едет? Судя по тому, как изменился ландшафт, она останавливалась уже несколько раз. Моих знаний о стране Оз[43] достаточно, чтобы понять: мы находимся посередине какого-то места, где я никогда не бывал. Ведь это так скучно – просто бесконечное ничто с огромной скалой в центре.

Но сейчас, сидя подле нее в середине этого величественного ничто, я ощущаю полную безмятежность. Я все еще с ней. Все еще рядом.

Не перестаю удивляться ее спокойствию и умиротворенности. На ней белая майка, кожа отливает бронзой, а волосы теперь ниспадают на плечи.

Путешествие явно пошло ей на пользу, теперь я это вижу.

Фай была права.

Вспоминаю наш первый семейный ужин с Лив, когда у нас с ней все только начиналось. И это выглядело так странно. Лив постоянно приходила к нам, когда мы были детьми, но теперь атмосфера была крайне напряженной, почти невыносимой. Фай со Струаном тоже пришли к родителям, по словам мамы, они вообще туда зачастили в последнее время. Макс почти всегда был занят в Нью-Йорке.

За маминой лазаньей папа начал разговор с Лив на свою излюбленную тему: «А чем ты сейчас занимаешься?» Когда та ответила, что работает на полставки в ресторане, он состроил такую мину, которая говорила сама за себя. Это вывело меня из себя, я назвал его снобом и заявил, что Дженн нравилась ему только из-за своей профессии врача и, кроме того, он не мог смириться с тем фактом, что я зарабатываю на жизнь приготовлением еды. Отец ответил, что ему безразлично, чем именно я буду заниматься, лишь бы выполнял свою работу достойно и наконец угомонился.

Думаю, Лив стало очень неловко. Как и всем остальным.

Фай никак меня не поддержала. Я не мог поверить, что она встала на сторону отца. Мы всегда с ней подшучивали над его снобизмом, который иногда вылезал наружу. Фай сказала, что я поступил дерьмово, начав встречаться с Лив, хотя все еще не забыл Дженн – это и ежу понятно. Я разозлился еще сильнее и заявил, что сам разберусь со своей жизнью. Дженн меня бросила – и точка.

– Ты вечно говоришь и думаешь только о себе, разве не так? – парировала Фай. – Бедный Робби страдает! У бедного Робби что-то случилось! Да ты хоть на секунду задумывался о чувствах Дженн? О том, почему она тебя бросила?

На горизонте перед нами появляется облако пыли.

– Вот черт, – бормочет Дженн. – Черт, черт, черт! – Она тормозит так резко, что нас бросает вперед. Машина съезжает с дороги как раз в тот момент, когда из облака неожиданно появляется огромная фура.

Что это за дерьмо?

– Автоколонна, – тихо произносит она, будто услышав мой вопрос.

Грохот автомобилей становится все громче и громче, и колонна проносится мимо нас – огромная фура с бесконечной вереницей грузовых контейнеров. Я буквально чувствую, как вибрирует машина Дженн, хотя она находится на достаточном расстоянии от дороги. О боже.

Когда колонна наконец скрывается из виду, Дженн делает глубокий вдох и выруливает обратно на трассу.

Не могу поверить, что она совсем одна в этой чертовой глуши, где на мили вокруг нет никого, кто мог бы помочь в случае чего. Полная изоляция. Ни машин. Ни людей. Только она, пустыня и небо. Интересно, чем она занималась между Южной Америкой и этой пустыней? Где была? Что видела? Перескакивать из одного эпизода в другой не так-то просто.

Мы ведь только одну ночь провели вместе после ее возвращения в Эдинбург. И я даже не удосужился ее расспросить.

Теперь понимаю – я был таким всегда и со всеми. Если не задавать любимым людям вопросы, когда есть возможность, информация просто утечет в никуда.

Знакомая мелодия – «Wouldn’t it be nice»[44] группы The Beach Boys. Я только сейчас сообразил, что все это время в машине тихонько играло радио. Убедившись, что Дженн не смотрит, я потянулся к регулятору громкости и повернул его. Дженн сразу расплывается в улыбке, я тоже. И у меня возникает чувство, будто мы и правда путешествуем вдвоем – Дженн и Робби. Робби и Дженн. Команда мечты.

Меня вдруг охватывает сильное волнение.

Сработало! Я не испугал ее, и мы не перескочили в следующее воспоминание.

То, что я сделал, просто заставило ее улыбнуться.

Через некоторое время машина замедляет ход и подъезжает к месту, обозначенному как стоянка. Там, у бака с водой, кто-то есть. Мужчина. Я смотрю на Дженн и вдруг начинаю нервничать. Ничего плохого ведь не случилось в этой поездке?

Она паркуется и выходит из машины. Когда она отошла на несколько метров, я пошел за ней. Жара невыносимая, и я уже весь вспотел. Господи Иисусе. У тебя бы не было здесь ни единого шанса спастись, Дженн. Задумывалась ли она об этом?

Пока она в туалете, я брожу возле машины, не спуская глаз с мужчины. Он немного старше нас, долговязый, с длинными волосами цвета соли с перцем и в широкополой панаме. На нем шорты, но это заметно не сразу, потому что он с головы до ног покрыт пылью. Я оглядываюсь в поисках его машины, но не вижу ее. Неподалеку на земле валяются велосипед и рюкзак. Он что, добрался сюда на велосипеде? Серьезно? Дженн подходит к мужчине с дружелюбной улыбкой, но едва заметная складка на лбу говорит о том, что она настороже.

Значит, еще не совсем спятила.

– Добрый день, – говорит мужчина, улыбаясь ей в ответ. Кажется, вполне нормальное приветствие, не похоже на безумную ухмылку маньяка из «Волчьей ямы»[45].

– Привет, – отвечает она.

Дженн останавливает взгляд на велосипеде, и ее глаза расширяются.

– Вы путешествуете на велосипеде?

Глотнув еще воды, он кивает:

– Ага. Еду через всю Австралию, от Дарвина до Аделаиды.

– Ничего себе! – изумляется она. – Потрясающе.

О да. Путешествовать в одиночку на машине – это одно, а вот на велосипеде – совсем другое, можно сказать, новый уровень.

Наверное, всегда найдется тот, кто поднимет планку немного выше.

В ее глазах вдруг появляется озабоченность.

– У вас достаточно воды? Может, вам нужно еще? У меня много, – говорит она, показывая на машину.

– Все нормально. Я полностью укомплектован. Люди тут очень добрые. Просто я остановился здесь, потому что следующая стоянка будет не скоро. Здесь не так много мест, где можно передохнуть.

– Да-да, я смотрела по карте, – отвечает Дженн, кивая.

Он глядит на нее с любопытством, и мои локаторы опасности снова активизируются.

– Почему столь юная особа путешествует в одиночку?

Она делает паузу, как будто собирается выдать ему заранее подготовленный ответ, но потом ее лицо мрачнеет.

– Честно говоря, я уже и сама не знаю, – произносит она.

Мужчина не отвечает, просто делает еще глоток воды. Он явно ждет продолжения.

Нет, она не станет ничего рассказывать. Тем более незнакомцу.

Но она вдруг тяжело вздыхает, оглядывается по сторонам, потом снова смотрит на него.

– У меня был сложный период, кое-какие проблемы, – говорит она наконец. – Поэтому я и уехала. Я не особенно раздумывала. Хотя, может, стоило бы.

Мужчина кивает, как будто она попала в яблочко, и делает еще глоток воды.

Я в шоке. Для нее это просто дикость – делиться подобными вещами с незнакомым человеком. Хотя, может, именно поэтому можно говорить все что угодно.

– А знаешь, – начал он, – когда я сказал жене, что собираюсь объехать всю Австралию на велосипеде, она подумала, будто я спятил. Но дело вот в чем. Врач еще в прошлом году заявил, что жить мне осталось недолго. Рак кишечника, понимаешь. Я вкалывал круглые сутки, и тут вдруг такое. Доктора сказали: еще пару месяцев, и мне конец. В итоге опухоль удалили, и после этого я подумал, что должен все начать сначала. Дать себе передышку.

Он снова пьет воду, потом переводит взгляд на Дженн и улыбается:

– Думаю, ты делаешь то, что должна. Тебе тоже нужна передышка.

Этот случайный австралиец из глубинки и правда оказался в полном дерьме. Но, видимо, его история тронула Дженн до глубины души, – ее плечи опустились, как будто она наконец расслабилась.

А ведь он прав. Дженн ни на минуту не останавливалась, пока мы были вместе, она все неслась и неслась вперед.

Как будто никогда не чувствовала, что достаточно хороша.

Связано ли это с тем, что отец ее бросил, а мать променяла на Корнуолл? Я, конечно, не психолог, не доктор Фиона Стюарт[46], но увиденного вполне достаточно, чтобы понять: подобные вещи сильно влияют на людей. Может, она думала, что все случилось по ее вине?

А потом и я ее подвел. Я тоже ее бросил.

Кусок дерьма.

Почему, когда у меня была возможность, я не сделал ее жизнь чуточку легче? Не был рядом, когда она во мне нуждалась?

Но теперь я здесь. И должен сделать для нее что-то.

– Думаю, вы правы, – произносит она наконец.

Он усмехается.

– Даже остановившиеся часы дважды в сутки правы, – отвечает он.

Мне стало смешно. Забавный парень.

В голове снова начинает пульсировать.

– Ладно, – говорит он как ни в чем не бывало, – мне пора. Путь предстоит неблизкий.

Он подходит к своему рюкзаку, взваливает его на плечи, поднимает велосипед. Чуть наклонив его, забирается на сиденье и, вихляя, выезжает на трассу. Но прежде чем исчезнуть из виду, быстро оборачивается, чтобы сказать:

– Помни: ты там, где должна быть!

– И где же?

Он приподнимает свою панаму:

– В какой-то адской глуши.

Она смеется, и он уезжает. Его фигура постепенно растворяется в мерцающем горизонте.

Двадцать пять

2014

ДЖЕНН

Оставив велосипед на парковке, она идет к больнице. Входит в душное здание и направляется в комнату для персонала, где здоровается с несколькими коллегами и быстро наливает себе кофе. Перед сменой она всегда выпивает по две чашки. Конечно, это не слишком полезно, но двойная доза кофеина помогает ей держаться.

Отхлебывая горячую черную жидкость, она думает о том, как в следующем году уедет из Эдинбурга и оставит прошлое позади и как это будет странно и непривычно. Такие мысли пришли ей в голову, когда она ехала утром на велосипеде. Осенний ветер обдувал лицо. Мидоуз слева превратился в одно большое золотисто-зеленое пятно, и начался Брантсфилд[47] со своими старинными викторианскими особняками, кондитерскими, дизайнерскими студиями. Прохожие, закутанные в шарфы, шли со стаканчиками утреннего кофе или выгуливали собак. Все это проносилось мимо нее размытыми пятнами песчаного кирпича и причудливых вывесок магазинов.

Она любит этот город всем сердцем. И наверное, при других обстоятельствах осталась бы. Но ее здесь больше ничего не держит.

Она надеялась в ближайшее время получить ответ насчет работы в Сиднее.

Интересно, Дункан тоже поедет в Австралию?

В голове промелькнула сцена их расставания, потом мучительный переезд из его квартиры восемнадцать месяцев назад. Кажется, это был один из худших моментов, которые ей когда-либо пришлось пережить. Она переехала к одной девушке, своей будущей коллеге, и погрузилась в учебу. Поскольку больница была большая, держаться на расстоянии от Дункана не составляло особого труда. Дженн намеренно избегала общих вечеринок и мероприятий, где могла бы с ним столкнуться. Но если они все же встречались, это не доставляло ей никаких неудобств. Дункан всегда улыбался, спрашивал, как у нее дела. Примерно через год она узнала, что он встречается с симпатичной блондинкой из акушерского отделения по имени Лиззи. Сначала ее это неприятно кольнуло – всегда больно, когда тебя забывают, но Дженн быстро себя одернула. Она сама сделала свой выбор, и Дункану пора завести новые отношения. Скоро она уедет, и все это станет далеким воспоминанием.

В раздевалке полно народу, и она сразу начинает расстегивать молнию на своей теплой куртке. Октябрь выдался непривычно холодным, но ей это даже нравится: воздух сразу стал свежее, все вокруг окрасилось в оранжевый и золотистый цвета.

Она оглядывается в поисках свободного шкафчика и замечает знакомые широко расставленные глаза, устремленные на нее, и открытую улыбку. Хилари. Они встречались в больничных палатах несколько раз с тех пор, как начали работать в неотложке. И Хилари казалась такой доброй и дружелюбной, что у Дженн возникло какое-то необъяснимое чувство: они могли бы стать настоящими друзьями. Жаль, что она скоро уезжает в Австралию.

Хилари показывает на соседний шкафчик:

– Вот свободный, Дженн.

Это уменьшительное «Дженн» вызывает у нее улыбку. Хилари почему-то решила, что ее надо называть Дженн, а не Дженни. Но она не против, ей даже нравится эта маленькая перемена, как будто она уже начала новый этап в своей жизни.

Может, она и в Сидней отправится как Дженн.

Подойдя к шкафчику, она начинает снимать куртку и шапку.

– Ух ты, твои волосы выглядят просто великолепно!

Оглядываясь на Хилари, она трогает рукой подстриженные кончики. Дженн уже и забыла, что обрезала волосы.

– Вчера подстриглась, – улыбается она, чувствуя себя немного неловко. – Не слишком коротко, как думаешь?

– Нет, что ты! – уверяет Хилари. – Мне безумно нравится! И стрижка тебе очень подходит.

Дженн не совсем понимает, откуда Хилари известно, что ей подходит, а что нет, учитывая, как мало они друг друга знают. Но потом подумала, что окружающие, наверное, видят ее совсем не так, как она сама. Интересно было бы увидеть себя со стороны.

Что бы она о себе подумала?

– А почему ты решила подстричься? – спрашивает Хилари, собирая в хвост свои волосы песочного цвета.

Дженн пожимает плечами и начинает облачаться в медицинский костюм.

– Сама не знаю. Наверное, я стала думать о стране Оз и решила, что там будет очень жарко, – отвечает она и смеется. – Глупости, конечно.

– Ой, а я и забыла, что ты отправила документы по поводу работы, – говорит Хилари, опуская руки.

Дженн вдруг становится немного не по себе. Похоже, не только ей кажется, что между ними есть какая-то связь. Конечно, за два года работы в больнице у нее появилось несколько друзей. Иногда они встречались, пили кофе, но близких отношений ни с кем не сложилось.

– Слушай, – говорит Хилари, когда Дженн закрывает шкафчик и запирает его на замок, – ты же свободна сегодня вечером? У меня день рождения, и мы собираемся отметить его небольшой компанией. Конечно, в том, что тебе исполняется двадцать пять лет, нет особой радости. Боже, как это ужасно звучит… двадцать пять!..

Дженн улыбается, но почему-то этот возраст кажется ей таким юным. Будто она слышит слова Хилари через воронку времени, понимая, как быстро оно летит.

– Мне двадцать пять исполнилось на прошлой неделе, – говорит Дженн после паузы.

– Правда? – Хилари широко раскрыла глаза. – И ты ничего не сказала?

– Если честно, я не особо люблю отмечать дни рождения. Но соседка по квартире испекла для меня торт.

– Тогда решено, – говорит Хилари, явно обескураженная ее ответом. – Сегодня ты идешь с нами!

Дженн улыбается. Она не уверена, что у нее подходящее настроение для веселья. В последнее время работа отнимает столько сил и нервов, и этому нет конца и края. И сегодня вечером она бы предпочла присматривать хорошенькую квартирку в Сиднее за чашкой чая вместо того, чтобы толкаться в эдинбургских барах.

– Знаешь, я столько смен подряд отработала, – начинает она. – И я не…

– О, ну давай, пойдем! – И Хилари улыбается почти с надеждой. – Будет весело! Ты ведь завтра не работаешь, так ведь?

Дженн стало неловко. Хоть они и не близкие подруги, но отказывать было невежливо. Да и какие у нее планы на завтра? Никаких.

К тому же ей не обязательно оставаться в баре допоздна.

– Ну хорошо, – кивает Дженн.

Уже повернувшись, чтобы уйти из раздевалки, она замечает на доске объявлений какую-то записку, написанную от руки.

И хотя от смущения у нее заколотилось сердце, она не может сдержать улыбку.

«Дженн, я люблю тебя больше всего на свете. Хорошего дня».

РОББИ

Бар. Шумно и темно. Повсюду символика «Гиннесса». Ирландский паб. Толпа народу, ревет незатейливая музыка. Каугейт. Я точно здесь бывал. Стою у столика, заставленного напитками. Здесь Дженн, Хилари и еще несколько девушек, которых я знаю. Дипа и Пиппа тоже здесь.

Судя по всему, время уже позднее: снаружи темно, а внутри не протолкнуться. Звучит песня «Mr. Brightside» группы The Killers[48], и девчонки подпевают во все горло.

Дженн и Хилари начинают танцевать, и меня переполняет счастье. Ни тебе Робби, который напьется и испортит весь вечер, ни разбитых бокалов, ни порезов, ни страшного похмелья на следующий день в доме родителей. А моя записка, оставленная в больнице, заставила ее улыбнуться.

Те слова, которые я написал, нужно было повторять каждый чертов день.

Но этого недостаточно. Совсем недостаточно.

Я должен сделать кое-что еще.

Тут Хилари прокружилась в танце мимо меня. На ней огромный значок с надписью «С днем рождения!».

Так, стоп.

День рождения Хилари. Каугейт.

Это что, тот самый вечер?

Но бар другой. И выглядело все по-другому.

– Пойду покурю, – вдруг говорит Хилари. Она уже нетвердо стоит на ногах.

– Я с тобой, – быстро откликается Дженн.

Выхожу на улицу вслед за ними, и пазл начинает складываться: Хилари бросила курить вскоре после нашего знакомства с Дженн. А познакомились мы на дне рождения Хилари.

Они выходят на холодную мостовую, Хилари достает из сумочки пачку сигарет и закуривает.

– Я рада, что ты пришла, – говорит она, затянувшись. – В больнице у нас не было возможности узнать друг друга поближе. А ты, похоже, редко куда-то выбираешься?

Дженн усмехается:

– Да, нечасто.

– Ты ведь с Дунканом Андерсоном встречалась?

Дженн замялась, и Хилари краснеет как помидор.

– Прости, не стоило об этом говорить.

– Все нормально, не переживай, – отвечает Дженн. – Мы расстались сто лет назад.

– Печально.

– Да нет, ничего такого, – отмахивается Дженн. – Это был мой выбор.

– Боже, как бы мне хотелось, чтобы и у меня расставание когда-нибудь было моим выбором, – говорит Хилари с горечью в голосе. – Собственно, я и сюда пришла из-за одного парня. Он говорил, что тоже будет здесь сегодня. Но его нет. Мне вообще не везет в этом плане.

– Может, он еще появится, – приободряет ее Дженн, но Хилари это мало утешило.

Секунду спустя Дженн говорит:

– Я слышала, ты попала в программу неотложной помощи на следующий год. Ты рада?

Взглянув на нее, Хилари снова затягивается.

– Мой папа считает, надо заниматься тем, что будет давать хороший заработок в частной практике. Типа ортопедии.

Они переглядываются и начинают хохотать.

Черный медицинский юмор.

– Заниматься надо тем, что нравится, – говорит Дженн. – Какая разница, что думают другие?

– Я знаю. – Хилари рассеянно улыбается. – Но это непросто, когда твои сводные братья и сестры идеальны.

– Родители в разводе? – осторожно спрашивает Дженн.

– Ага, – отвечает Хилари. – Отец бросил нас, когда я была совсем маленькой. Наверное, из-за этого у меня вечно проблемы с парнями. Как думаешь?

Дженн грустно улыбается.

– Мой папа бросил нас, когда мне было тринадцать, – говорит она наконец.

Ничего себе. Мне понадобилась целая вечность, чтобы вытянуть из нее эту информацию.

А может, я никогда особо и не старался.

Хилари явно почувствовала облегчение.

– Ужасно, правда? У всех семьи как семьи, а ты ущербный какой-то. – Она бросает окурок на землю и придавливает каблуком.

– Я понимаю, о чем ты, – произносит Дженн.

– Знаешь, мне очень жаль, что ты уезжаешь, – говорит Хилари, глядя на нее затуманенным взглядом. – Мы могли бы вместе пойти на специализацию.

Мимо бара проходит группа парней, и Хилари вдруг дергает Дженн за руку.

– Вон он! – шепчет она и, шагнув вперед, громко окликает: – Гарри!

Один из парней останавливается и поворачивается к ней. Он улыбается, и они начинают болтать, но язык его тела говорит о том, что она ему совершенно неинтересна. О, Хилс, Хилс, ты опять наступаешь на те же грабли…

Наконец парни отправились дальше, и Хилари возвращается к Дженн с горящими глазами.

– Они идут в ирландский паб тут неподалеку. Пойдем тоже?

На лице Дженн отражается сомнение, она заглядывает в свой телефон.

– Только если ненадолго, – отвечает она. – Предупредим девчонок?

Хилари мотает головой.

– Все нормально, не стоит, – торопится она. – Я им напишу. Пойдем уже.

Наблюдая за тем, как две девушки поспешили вперед по мостовой, я вдруг понимаю, как много в жизни людей зависит от случая. Какой-то парень проходит мимо определенного бара в определенный вечер, и это навсегда меняет будущее двух человек.

Шансы, что мы в тот день познакомимся с Дженн, были невероятно малы.

Но мы познакомились.

Это случилось.

И по какой-то непонятной причине после всего, что я заставил ее пережить, она вернулась ко мне.

К нам.

ДЖЕННИ

В ирландском пабе после уличного холода ей стало жарко. Пространство под сводчатым потолком было таким тесным, будто они оказались в каменной бочке. На стенах развешаны флаги разных стран, на экране за баром транслируются спортивные передачи. Где-то в глубине играет живая музыка – скрипки, барабаны. Люди вокруг сильно навеселе. Все улыбаются. Такое место обычно становится конечным пунктом вечера.

Хилари сразу замечает у барной стойки того самого парня и сжимает Дженн руку:

– Он там! Идем.

Дженн не торопится. Она не уверена, есть ли у нее сейчас силы изображать флирт с другом этого Гарри.

– Я только в туалет сбегаю, ладно? – говорит она.

– Ладно. – Хилари расплывается в улыбке, глаза горят от возбуждения. – Я возьму тебе чего-нибудь выпить.

Дженн пробирается сквозь толпу, надеясь, что, когда она вернется, остальные девушки уже будут здесь и она спокойно отправится домой.

Но прежде чем пойти в туалет, она оборачивается на Хилари и Гарри – ей хочется убедиться, что они начали общаться. И они вроде увлечены разговором.

В уборной она на мгновение задерживается перед зеркалом. Она еще не совсем привыкла к новой стрижке. Волосы не достают до шеи – для нее это экстремально коротко. Она до сих пор как будто чувствует их ниже, как фантомную конечность.

Но это хорошо. Это перемены. Чего ей сейчас действительно недостает, так это перемен.

Ей надоело плестись по однообразному, безопасному жизненному пути, когда знаешь, что тебя ждет за каждым поворотом.

Иметь четкий план и следовать ему казалось ей необходимым, когда была моложе, но за это время она столько всего пропустила. И теперь ей хочется чего-то большего, того, что потрясет ее до глубины души.

Что заставит ее почувствовать себя живой.

Двадцать шесть

2019

РОББИ

Мы снова на дороге. Обстановка изменилась. На улице темень, но, судя по знаку с собакой динго, мы в Австралии. Мимо проносятся низкие кусты, за которыми пустота. Море. В голове по-прежнему пульсирует, но пульсация постепенно затихает, тускнеет – вместе с образом Дженн в ирландском пабе.

Дженн за несколько мгновений до нашей встречи.

Я до сих пор помню ее вкус, когда мы потом целовались у нее в квартире, и этот радостный трепет у меня в груди. Не думаю, что я когда-либо еще испытаю чувства, похожие на те, что испытывал тогда, в самом начале нашего знакомства.

Она – это лучшее, что было в моей жизни.

Дженн переключает передачу и начинает копаться в приложении на телефоне. Она смотрит в сторону моря и сбрасывает скорость. Вокруг все словно в тумане и кажется крайне небезопасным. Она съезжает на обочину. Ни одной машины поблизости. Глубокая ночь.

Ей не хватает острых ощущений?

Дженн останавливает машину, открывает дверцу и выходит наружу. Темнота непроглядная, единственный источник света – луна. Дженн отходит подальше в кусты, – наверное, в туалет, – и я тоже выбираюсь из машины. Пространство передо мной переходит в бесконечный пляж, а потом – в океан. Я слышу плеск волн. Представляю, какой потрясающий вид будет утром.

Видимо, Дженн намеренно выбрала это место.

Через пару минут она возвращается, обходит машину сзади, забирается на заднее сиденье и запирает дверцы.

Накрывшись одеялом, она ложится на спину и закрывает глаза. Позади меня рокочет океан, и я представляю, как утром она идет на пляж.

У меня появилась одна идея.

Мое сердце подскакивает в груди, – я понял, что еще могу для нее сделать. И хотя мне не раскрыть ее тайну, хотя у нас осталось совсем мало времени на этой земле, на миг меня переполняет счастье.

Я надеюсь, что это сработает.

Надеюсь, мы задержимся в этом воспоминании еще ненадолго.

ДЖЕНН

Светло. Какой-то грохочущий звук. На мгновение ей становится не по себе. Она чувствует себя дезориентированной, как будто не понимает, где находится: все еще в Южной Америке, в горах? Она открывает глаза и видит над головой металлическую крышу автомобиля. Западная Австралия. Пляж. Теперь она вспомнила. И вдруг ее охватывает возбуждение, как в детстве, когда они ездили на северо-восточное побережье и останавливались в коттедже. Она просыпалась под крики чаек и вдыхала аромат свежесваренного кофе, зная, что пляж весь день будет безраздельно принадлежать ей. Там еще была большая спиралевидная раковина, которую мама прикладывала к ее уху, когда они приезжали. Ты слышишь море, Дженни?

Она садится.

Зевает.

Машина каким-то образом оказалась прямо на пляже, как будто кто-то передвинул ее задним ходом. Дверца открыта, и она видит, что находится на плотном песке, а впереди мягко плещутся волны. Как, черт побери, я здесь оказалась? На секунду она запаниковала. Может, заснула за рулем? Или машина укатилась сама?

Дженн переводит взгляд на небо, на теплое золото на горизонте, плавно перетекающее в синеву. Вода перед ней отражает эту картину, мерцая в лучах нового солнца. И внезапно ее охватывает необычайное умиротворение. Неважно, как она сюда попала, даже если это было рискованно. Потому что по какой-то непостижимой причине сейчас она чувствует себя в полной безопасности. И это невероятное ощущение.

Она выходит из машины, – на пляж уже опустилась жара. Даже не оглядевшись по сторонам, Дженн скидывает футболку, шорты и все остальное и остается полностью обнаженной. Шлепает по песку и вбегает в полосу прибоя. Прохладная вода хлещет по ее икрам, бедрам, животу. Сердце бешено колотится, она визжит. Погружаясь в соленую воду, она видит над собой небо, огромное и прекрасное, и слышит рокот моря.

РОББИ

Улица, заполненная людьми. Город. Автобус отъезжает, Дженн стоит на обочине, я рядом с ней. Она сверяется с картой в своем телефоне, по-прежнему не подозревая о моем присутствии.

Но я чувствую себя прекрасно.

Получилось! Она проснулась в месте с видом на море, как она всегда мечтала. Дункан говорил, что однажды ее мечта сбудется, и я уверен: он сделал бы для этого все возможное, будь у него хоть малейший шанс.

Приятно было наблюдать, как она плещется в море, видеть, как она счастлива. Если она сохранила в памяти этот момент, значит, по крайней мере, он принес ей радость.

Вот что важно.

В этом весь смысл.

Дженн уходит, я следую за ней. Где мы находимся?

Кажется, я здесь уже бывал.

На ее пыльном рюкзаке багажная лента – Сидней. Сентябрь. Значит, она путешествует уже четыре месяца.

А еще это значит, что мы приближаемся к ноябрю и… к машине.

Осталось всего два месяца.

Черт.

Ну ладно. Как бы то ни было, время еще есть, если мы продолжаем возвращаться в ее прошлое. У нас еще есть время.

Из-за облаков пробиваются жаркие лучи солнца, и я, прищурившись, смотрю на него. Странно, мне всегда казалось, что зима в Сиднее мерзкая. Мы проходим мимо старых скрюченных деревьев. Надо же, я и забыл, что в этом городе есть такие деревья. Я помню, какими странными они мне показались, когда мы с Марти в первый раз приехали в Сидней. Как будто я попал в зазеркалье.

Люди с размытыми лицами, в деловых костюмах, со стаканчиками утреннего кофе, спешат на работу. Дженн обращает внимание на девушку, проезжающую на велосипеде, – в легинсах, кроссовках, с рюкзаком за спиной. Примерно так выглядела бы Дженн, отправляясь на работу в больницу. Она смотрит вслед этой девушке довольно долго.

Неужели она начала скучать по работе?

Перейдя оживленную улицу, мы заходим в неприметное кафе. Заказав у стойки черный кофе и пирожное, она садится на одну из длинных скамеек у входа.

Если бы я был с ней, то непременно уговорил бы ее поискать какое-нибудь особое местечко, где взвешивают каждую крупинку, чтобы создать настоящий шедевр.

Дженн всегда была снисходительна к моим дурацким причудам.

В отличие от отца.

Я мысленно переношусь в тот день, когда мы отмечали его семидесятилетие, в сентябре. Родители готовились к этому событию целую вечность: выбирали поставщиков продуктов, заказывали шатры, украшения и прочее. И когда наконец этот день настал, все стало напоминать какую-то гребаную свадьбу. Там были все наши родственники и целая толпа родительских друзей.

Это был один из вечеров бабьего лета. Мы с Лив сидели в саду и пили шампанское. Она завела разговор об отпуске и спросила, не хочу ли я отправиться на выходные в Рим. И внезапно у меня случился настоящий приступ клаустрофобии. К тому моменту мы с Лив «типа встречались» уже где-то шесть месяцев, и меня это «типа» вполне устраивало.

Рим был слишком романтичен для таких отношений.

Я попытался найти какую-то причину, чтобы отказаться: ресторан, какие-то дела, а она будто взбеленилась. Заявила, что я морочу ей голову.

Она скрылась в доме, а я продолжил пить в одиночестве. Все вокруг меня раздражало. На работе одни проблемы, Лив злится, и я начал осознавать, что по-прежнему люблю девушку, которая исчезла с лица земли.

Когда я пришел в шатер, вечеринка была в самом разгаре.

А я был почти невменяем.

Смутно помню, что Кирсти и Фай пытались выставить меня на улицу. Но это окончательно вывело меня из себя. Я чувствовал на себе укоризненные взгляды пафосных родительских друзей, которых ничего, кроме внешних приличий, не волновало, как и моего отца.

По крайней мере, так мне тогда казалось. Вполне возможно, что он просто сгорал от стыда из-за такого сына, как я.

Я начал танцевать, но все плыло перед глазами. Кажется, я попытался с кем-то вальсировать, но следующее, что я помню, – как я лечу куда-то в сторону, прямо на музыкантов. Помню крики, грохот цимбал, и вот мое лицо уже впечаталось в жесткий деревянный пол.

Тишина.

Несколько мгновений я просто лежал там, пока кто-то меня не поднял. А рядом стоял папа с багровым лицом.

Я знал, что это стало последней каплей.

Салун «Последний шанс»[49].

– Пошел вон, – процедил отец сквозь зубы.

И на этот раз, когда я ушел, никто не бросился за мной.

Никто не пришел проверить, как у меня дела.

Позвякивание чайной ложечки. Дженн рядом со мной делает глоток кофе. Мы ведь так и не попутешествовали с ней по-настоящему.

Я как будто только и делал, что все портил, портил людям жизнь. Я был слишком эгоистичен, чтобы задумываться, как мои поступки влияют на других людей.

Она достает из сумки телефон, начинает печатать сообщение. Останавливается, удаляет бо́льшую часть написанного. Снова печатает. Интересно, кому она пишет? Я наклоняюсь, чтобы прочитать. Текст сообщения не разобрать, но зато видно, кто адресат.

Дункан.

ДЖЕНН

Поднимаясь по подъездной дорожке, она замечает следы песка на аккуратно уложенной серой каменной плитке. Ухоженный газон окаймляют тропические растения. А чуть дальше, прямо перед ней, его дом. Большой, но не вычурный. Отделанный белым камнем, со множеством окон. Дженн пытается разглядеть его в одном из этих окон, чувствуя, как сильно бьется ее сердце. Она снова задается вопросом: правильно ли это – прийти к нему после стольких лет.

Но было бы странно приехать в Сидней и не написать ему. Меньше всего ей хотелось бы, чтобы он думал, будто ей все равно. Они ведь столько пережили вместе: школу, университет и еще много чего.

Дженн не сомневалась, что он предложит встретиться, – это полностью соответствует его безукоризненному воспитанию. Если только в Австралии ему не сделали пересадку личности. И у нее не возникло чувства, что она слишком навязчива. Да и с Лиззи, по слухам, он расстался около года назад. В итоге он отправился в Австралию с ней, а не с Дженн.

Дженн попыталась представить, как сложилась бы ее жизнь, если бы она переехала сюда пять лет назад. Если бы она не познакомилась с Робби, не влюбилась бы, не пережила столько восхитительных моментов вместе с ним…

И не испытывала боли от потери всего этого.

Не успевает она подойти к двери, обшитой деревянными панелями, как та распахивается. И вот он перед ней: те же синие глаза, светлые волосы и та же приветливая улыбка, что и в двадцать три года. Ей даже не верилось, что они расстались уже семь лет назад, – у нее вдруг возникло странное ощущение, будто прошло всего несколько секунд. Но его внешний вид убеждает, что настали совсем другие времена. Он загорел, возмужал, его мягкие черты сделались резче, как будто он превратился в того, кем должен был стать.

– Дженни, – говорит он и улыбается так широко и искренне, что она не может не ответить ему тем же.

Он заключает Дженн в объятия, и она сразу узнает его запах – чистоты, стирального порошка и зубной пасты. Сильные руки обнимают ее крепко и заботливо.

– Ну, как ты? – говорит он. – Сколько же лет прошло?

– Много, – улыбается она.

На пару секунд повисает пауза.

– Проходи, пожалуйста, – обрывает он тишину и отходит в сторонку, пропуская ее внутрь.

Она входит в прохладное просторное помещение, и у нее перехватывает дыхание. Это что-то невероятное. Огромное помещение с открытой планировкой, белым полом и белыми стенами. С одной стороны безупречно чистая кухня, а дальше, в зоне гостиной, огромный угловой диван. Казалось бы, все это должно выглядеть как-то бездушно, но такого впечатления не возникает. Напротив, атмосфера светлая и умиротворенная – как и он сам.

Тропическая зелень за окнами от пола до потолка в дальнем конце комнаты делает это место очень уединенным. Она находится в доме мечты?

– Дункан, – произносит она наконец, отрывая взгляд от книжной полки с медицинской литературой, – это место просто невероятное!

– Врать не буду, мне здесь тоже нравится, – отвечает он.

Дункан выглядит очень непринужденным. Он стоит, засунув руки в карманы синих шорт, и она сразу представляет, как он вечерами читает свои книги под шум моря. Неужели он живет один?

Ей вдруг становится неловко. Как она могла подумать, что он ни с кем не встречается. Ее появление здесь могло доставить ему неудобства. Но, оглядевшись по сторонам и не заметив никаких следов ведения домашнего хозяйства, она инстинктивно чувствует, что это не так. К тому же он обязательно предупредил бы ее. Она в этом уверена: ведь это Дункан, а он всегда предельно честен.

– Чаю? – спрашивает он. – Или вина? Уже ведь после полудня, время подходящее, – говорит он с улыбкой.

– Можно, почему бы и нет, – отвечает она после небольшой паузы. – С удовольствием выпью вина.

– Отлично, располагайся, – говорит он, указывая на очень дорогой с виду стеклянный столик, и направляется на кухню. – Ты все еще предпочитаешь белое?

Он помнит.

– Да, белое подойдет, спасибо.

Дженн садится. Дункан открывает холодильник, и она краем глаза замечает зелень и контейнеры с едой, аккуратно разложенные по полкам. Здоровый, осознанный образ жизни. Она вспоминает, какой холодильник был у них с Робби в Эдинбурге, – беспорядочно заваленные разноцветные полки. И ряды пивных банок и бутылок.

Дункан достает бутылку – единственную, насколько она может судить, – и подходит к белому закрытому шкафчику, который заполнен дорогой стеклянной посудой. Он берет два бокала для белого вина на длинных ножках и, вытащив пробку из бутылки, наполняет бокалы бледно-золотистой жидкостью. Потом ставит их перед ней на столик.

– Этот стол, по крайней мере, не шатается, – говорит Дункан, устраиваясь напротив нее.

Ее мозг реагирует мгновенно: воспоминание всплывает со всеми подробностями – подставка под ножку стола.

– Ой, я совсем забыла об этом, – со смехом говорит Дженн. – Надеюсь, ты от него избавился.

Он протягивает ей бокал.

– Ну, должен признаться, кое-что действительно пришлось выбросить при переезде.

– Даже картинки с котиками?

Он торжественно кивает:

– Их час настал.

Дженн хохочет, а потом повисает странная пауза. Они обсуждают дом, в котором вместе прожили пять лет.

– Ладно, – прерывает он молчание и откашливается. – Твое здоровье! – Он поднимает бокал. – Я очень рад тебя видеть, Дженн.

– Твое здоровье! – отвечает Дженн и с легким звоном касается его бокала своим. Делает глоток. Вино терпкое, с цветочными нотками, – адски вкусное, как сказал бы Робби.

Прекрати.

Она не может понять, почему сознание возвращает ее к Робби, когда она с Дунканом.

– Ну, как твои дела? – спрашивает Дункан, и Дженн ловит на себе его пристальный взгляд.

Она медлит с ответом.

– Я слышал, что ты сделала, – говорит он, помолчав. – Бросила работу и все остальное. Хотел тебе написать, чтобы узнать, все ли у тебя в порядке, но не был уверен, стоит ли…

Она чуть крепче сжимает ножку бокала, зная, что легко могла бы излить перед ним душу. И он бы выслушал, и все бы понял. Он облегчил бы ее боль.

Но, глядя на его загорелое лицо, на его роскошный дом и идеальную жизнь, которую он для себя создал, Дженн понимает, что ее проблемы – больше не его забота. И они не касаются никого, кроме нее.

– Просто мне нужно было немного отдохнуть, – наконец отвечает она, пытаясь улыбаться как можно убедительнее.

Он молчит, словно ожидая, не добавит ли она что-нибудь еще, и в конце концов кивает:

– Понимаю. У меня тоже такое бывает иногда. Хочется отдохнуть и исчезнуть от всех на какое-то время.

– И тебе хочется отдохнуть от всего этого? – удивляется она, обводя взглядом комнату.

– О, ты еще не видела самого интересного.

– Это еще не все?

– Идем, – говорит Дункан, кивая в сторону лестницы, которая будто парит в воздухе. – И захвати с собой бокал, – добавляет он.

Заинтригованная, она поднимается за ним по белым ступеням. Из панорамного окна струится свет, и через стекло она видит еще один огромный белый дом, окруженный высокими деревьями. Повернув налево, Дункан оказывается в просторной спальне, тоже отделанной белыми панелями, с гигантской кроватью у стены.

Раздвинув стеклянные двери во всю стену, Дункан выходит на балкон. Дженн идет за ним. Облака по-прежнему нависают над землей, крутясь и перекатываясь на ветру, но они не отвлекают Дженн от вида, открывшегося перед ней: море, бесконечное серое море, всего через одну линию домов.

– Хотя это и не совсем на пляже, – тихо произносит он после небольшой паузы, облокотившись на перила из нержавеющей стали.

– Но этот вид… – почти шепчет она.

Ее мечта.

Их общая мечта.

Он поворачивается к ней, и на мгновение ей кажется, что сейчас он скажет что-то серьезное, что-то такое, с чем она не способна справиться прямо сейчас. Но вдруг, подобно облакам над ними, его лицо меняется – оно озаряется улыбкой.

– Ну, ты уже осмотрела здесь какие-нибудь достопримечательности?

И она выдыхает.

– Скорее нет, чем да. Я ездила на десятичасовую автобусную экскурсию с гидом, но не уверена, что это считается.

Дункан смеется глубоким и раскатистым смехом.

– Так уж получилось, что в следующие два-три дня я свободен, – говорит он, – и, если хочешь, я с удовольствием побуду твоим неофициальным гидом. – Он замолкает. – И еще: я был бы очень рад, если бы ты осталась здесь. Я имею в виду – в свободной комнате.

Приглашение ее удивило. Она вовсе не собиралась напрашиваться. Хотя… отели в городе такие унылые, и было бы здорово какое-то время пожить в нормальном доме. Это было бы надежным пристанищем после всех ее странствий.

К тому же они с Дунканом давно расстались. Теперь они просто друзья и встретились, чтобы вспомнить старые добрые времена.

– Ты уверен? – спрашивает она наконец.

Он усмехается:

– Целиком и полностью. Какой смысл переплачивать за отель. Мы можем съездить за твоими вещами прямо сейчас. Я всего один глоток сделал, – говорит он, показывая на бокал.

– Ну, спасибо, – произносит она. – Огромное спасибо.

– Не за что. Дорогая соседка.

У нее сводит живот. Кинотеатр, лето.

Почему он всегда оказывается рядом, когда она в нем нуждается?

Она поворачивается к Дункану – к его плотной фигуре на фоне темнеющих облаков – и улыбается.

Следующие несколько дней с Дунканом в качестве гида – просто волшебные. Предсказуемо организованный, он будит ее рано утром и после яичницы с авокадо или овсянки везет осматривать город. Она рассмеялась, когда в первое утро он достал из буфета пакет овсянки: «Можно вывезти парня из Шотландии, но вывести Шотландию из парня – никогда», – сказала она, и он улыбнулся, нарезая яблоко, чтобы добавить в кашу.

Погода стоит так себе – дождь и довольно прохладно, но Дженн ничего не имеет против. Напротив, она чувствует себя как дома. Дункан со знанием дела прокладывает маршруты между достопримечательностями: Оперный театр, мост Харбор-Бридж, на который они так и не удосужились подняться, пляж Мэнли, старейший район Сиднея Рокс. Она в восторге от маленьких симпатичных домиков, от всего этого города с относительно короткой историей. Он все еще свежий и новый. А экскурсия по домам с призраками, на которую они сходили однажды вечером, ее даже развеселила, – предполагаемые даты смертей до смешного недавние. Но ей все понравилось. По-настоящему пугающие призраки пусть остаются дома.

Поздние вечера они приятно проводят дома: смотрят фильмы на огромном экране или просто читают книги. Он готовит для нее чай, а перед сном она поднимается наверх в гостевую комнату, зная, что он совсем рядом, за стеной.

Огни города отражаются в темной воде. Они прогуливаются по гавани. Проходят мимо баров, где люди выпивают и заканчивают ужин, а на другой стороне, на фоне ночного неба мерцают офисные центры и многоэтажные жилые дома. Прямо перед ними вращается ярко освещенное колесо обозрения. У нее до сих пор не укладываются в голове масштабы этого города: здания здесь выше, огни – ярче, – все, о чем она мечтала в юности, и даже больше.

Когда они спокойно прогуливаются вместе, кажется, будто они никогда не расставались, будто и не было всех этих лет между ними, будто они обычная пара, которая возвращается домой по Дарлинг-Харбору[50] после ужина. Это так странно, даже сюрреалистично.

– Что планируешь делать дальше? – вдруг спрашивает Дункан, останавливаясь у перил. Дженн тоже останавливается и смотрит на него.

– В каком смысле?

Он улыбается, держа руки в карманах.

– Ты по-прежнему хочешь сюда переехать?

Милый Дункан. Он видит ее насквозь, как и раньше. И он прав. Она действительно снова стала об этом задумываться. Возможно, именно с этой мыслью она покидала Эдинбург, подсознательно следуя за своей мечтой, пока не оказалась там, где всегда хотела быть.

Она медленно кивает.

– Я так и знал, – произносит он.

Она умолкает, пытаясь уложить в голове происходящее: невероятно, но ее давняя мечта наконец-то сбывается.

– Но я еще не все обдумала, – говорит она и, облокотившись о перила, наклоняется над сверкающей водой. – Понятия не имею, как мне теперь устроиться на работу, – бормочет она. – Я сделала большую глупость, бросив все в Эдинбурге.

Дункан подходит ближе и облокачивается о перила рядом с ней.

– Ты справишься. Как всегда.

– Мне нужно окончить обучение в Великобритании, остался последний год.

– Австралия может подождать один год. – Он умолкает на мгновение, а потом набирает воздух в легкие. – И я тоже.

Дженн быстро оборачивается к нему, в глубине души понимая, что его слова совершенно ее не удивили. Она пыталась убедить себя, что он смотрит на нее только как на друга и его забота о ней – проявление исключительно дружеских чувств. Но теперь она уверена: интуиция ее не обманула. К тому же разве она не чудесно проводит с ним время? Разве все не идеально? Ни выяснения отношений, ни споров. Просто тихая, безоблачная жизнь.

Робби. Перед ее глазами всплывает его образ: глаза, веснушки на плечах, прикосновение его рук, истерический смех под одеялом. Это ни с чем не сравнимо. Сердце болезненно сжимается.

Внезапно она физически ощущает его присутствие, как будто он стоит рядом с ними.

– Послушай, – говорит Дункан, видя, что она медлит с ответом. Он берет ее за руку. – Я не знаю, что из этого выйдет. Но я точно знаю, что хотел бы попробовать еще раз. Мне кажется, нам хорошо вместе. И мне кажется так с тех самых пор, как я нарисовал в школе твой портрет, хотя он получился отвратительно. – Он улыбается.

Дженн смеется.

– Ты все еще помнишь об этом?

– Конечно, – спокойно отвечает он. – Я помню все.

Она не знает, что сказать. Внезапно она почувствовала себя любимой. И это такое приятное ощущение.

Не успела она что-то ответить, как в сумочке запиликал телефон.

– Извини, – произносит она, улыбаясь Дункану. – Лучше посмотреть, что там.

Он кивает:

– Все нормально, не торопись.

Копаясь в сумке, она понимает, что он имеет в виду не только телефон. Коснувшись экрана, она видит новое сообщение. От мамы, всего два слова:

«Нужно поговорить».

РОББИ

Дарлинг-Харбор. Я стою рядом с ними, впереди мерцающие огни на колесе обозрения.

Вот же я тупица слепой.

Все это время я был уверен, что ее тайна связана с этим чертовым письмом, о котором она так ничего и не сказала. Я, как обычно, видел лишь то, что хотел видеть, сложил два и два и получил двадцать.

Но теперь я понял, в чем ее тайна: она поехала в Австралию, чтобы быть с Дунканом. Вот о чем она пыталась сказать мне в машине. Вот из-за чего она так разволновалась.

До того как все это началось, мы провели потрясающую ночь вместе. Оказалось, это было потрясающее прощание.

Дженн сначала показала мне все мои ошибки и недостатки, а потом – то, что может дать ей Дункан вместо всего этого.

Теперь я понял.

Горло сдавливает, а грудь как будто разрывается изнутри.

Я знаю, что еще должен для нее сделать.

Я должен спасти ее, не себя. Спасти, чтобы она могла жить той жизнью, о которой всегда мечтала. Жизнью, которой она заслуживает, – с ним.

Поворачиваюсь к ней и вижу, как она улыбается Дункану, пристально глядя на него.

– Я все понял, – говорю я.

Она вздрагивает и беспокойно оглядывается по сторонам, но мне уже плевать.

– Если останешься жива, уезжай к нему, – продолжаю я, затаив дыхание. – Я не буду тебя удерживать. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, пусть и не со мной.

– Робби, – шепчет она с искаженным от страха лицом.

– Дженн? – говорит Дункан, трогая ее за плечо. – Ты в порядке?

Люди, прогуливающиеся по Харбор, превращаются в размытые пятна. Оранжевые огни колеса обозрения мелькают все быстрее, словно в каком-то психоделическом трипе. Я закрываю глаза и готовлюсь к очередному перемещению.

Готовлюсь вырулить в сторону от грузовика.

Двадцать семь

2014

ДЖЕНН

Она идет по дорожке, обрамленной рядами деревьев. Оранжевые листья трепещут над ее головой, солнечный свет пробивается сквозь кроны. Парк Мидоуз уже заполнен людьми: кто-то просто гуляет, кто-то бегает или играет в футбол, – кожа у всех покраснела от холода. Справа в небо устремляется Трон Артура[51]. Дженн кутается в синее пальто. Интересно, он уже на месте?

Картинки вчерашнего вечера в ирландском пабе снова всплывают в ее голове: эти карие глаза, в которых сверкали искры, когда он что-то рассказывал, его рука в ее руке, – она чувствовала, как огрубела его кожа от многолетней работы на кухне. Потом поцелуй на диване у нее дома. Она никогда не испытывала ничего подобного. Как будто падаешь в бездну вместе с человеком, с которым только что познакомилась, а через все тело пробегает электрический ток. Она никогда не чувствовала себя такой живой. И задавалась вопросом: а вдруг это и есть тот человек, который изменит все?

У них тогда не было секса. А ведь она хотела этого. О боже, она хотела этого. Просто ей казалось, что все происходит слишком стремительно, слишком безрассудно. Ведь она его почти не знала и не была уверена, что увидит его снова. Но что-то подсказывало ей, что они еще встретятся, как будто она знала это с самого рождения. Наверное, он тоже это знал, потому что не настаивал, не давил на нее. И ей это понравилось. Они просто валялись в кровати, целовались, болтали, снова целовались, пока рассвет не начал проникать в комнату сквозь занавески. И только тогда они наконец заснули в объятиях друг у друга.

Наутро, надев пальто, он спросил: «Когда мы увидимся снова?»

Он был таким импульсивным и восторженным. Она засмеялась и ответила, что на следующей неделе работает в ночную смену, но в воскресенье днем они могли бы встретиться.

Ее сердце бешено колотится, когда она приближается к павильону со стеклянным фасадом. В глубине за столиками суетятся взрослые и дети. Она не видит его, но, может, он где-то в глубине? Смотрит на часы – как раз вовремя. Войдя внутрь, внимательно оглядывается по сторонам, ожидая увидеть эту копну темных волос, эту дерзкую улыбку. Но его еще нет.

Опаздывает? Она проверяет сообщения в телефоне – ничего. Странно. Вчера он строчил ей почти весь день, – они без конца перебрасывались сообщениями, как будто он не мог остановиться. Но потом, ближе к вечеру, все стихло: отправился на встречу с друзьями. Непонятно, откуда у него были силы гулять вторую ночь подряд, ведь прошлой ночью они почти не спали. Но ей даже понравился этот его настрой – такая беззаботность, будто он живет одним днем. Сама мысль о нем заставляла ее трепетать.

Дженн заказывает черный кофе и идет к столику у окна. Делает глоток, проверяет телефон. Ничего. Снаружи, за стеклом, люди ездят на велосипедах, выгуливают собак или просто неспешно прохаживаются. Она пытается нащупать в сумке книгу, но ее там нет, – она не думала, что сегодня у нее будет время для чтения.

Где же он?

Она пьет кофе как можно медленнее. Разумеется, он придет.

А вдруг он ее дурачит?

Она ставит чашку на столик. Может, он поступает так со всеми девушками. Может, она просто выдумала все эти невероятные ощущения. Почему она вообще так разволновалась из-за парня, с которым только что познакомилась?

Она наблюдает, как входят и выходят посетители.

Тридцать минут.

Он не придет.

Она быстро допивает остатки холодного кофе, надевает пальто и выходит на улицу. Сегодня перед ночной сменой ей еще нужно разобраться со всякими бумажками.

Дерьмово. Он ведь мне так понравился.

Она снова идет в сторону парка и вдруг замечает зеленое пятно. У нее перехватывает дыхание, когда впереди появляется знакомая фигура – растрепанные волосы, зеленый пуховик.

Через пару секунд он останавливается перед ней.

– Прости, пожалуйста, – говорит он, тяжело дыша.

Он выглядит слегка помятым, как будто снова провел бессонную ночь. Дженн чувствует и раздражение, и радость одновременно.

– Ты мог бы написать, – сдержанно произносит она.

– Послушай, я вчера в клубе потерял телефон и бумажник. Да и вообще я… – Он замолкает, чтобы перевести дыхание. – Ну, понимаешь… Я не очень хорош в таких вещах.

– В каких?

– Ну, всякие там свидания. На самом деле у меня никогда не было нормальных отношений.

Она молчит. Может, ей не показалось, может, между ними все же что-то есть?

– Никто тебя и не заставляет, – говорит она.

– Да, я понимаю, – кивает он. – Но ты правда мне нравишься. Прости, что опоздал сегодня. Обещаю, этого больше не повторится, если ты дашь мне еще один шанс. Может, увидимся на неделе?

– Я не могу, – говорит она, и он сразу мрачнеет. – У меня почти всю неделю ночные смены, – объясняет Дженн.

Его глаза снова загораются, и ее сердце начинает петь.

– Тогда в следующие выходные? Мы могли бы провести вместе весь день. – И он щелкает пальцами, будто придумал что-то гениальное. – Хочешь, сходим в музей «Камера-обскура» на Королевской Миле[52], там показывают всякие иллюзии. Ты была там когда-нибудь?

– Нет, – отвечает она, еле сдерживая смех.

– Тогда договорились?

На самом деле ей хотелось пойти.

– Я подумаю.

Он расплывается в улыбке:

– Это будет прекрасный день, обещаю.

– Ладно, мне уже пора, – говорит она после небольшой паузы и поправляет сумку на плече.

– Можно тебя проводить? – спрашивает он с надеждой.

Она была бы рада, если бы он проводил ее, но пока не хочет, чтобы он об этом знал.

Впрочем, это ведь просто прогулка. И это вовсе не означает, что они непременно встретятся в следующие выходные.

– Хорошо, – говорит она наконец.

Дженн направляется к парку и чувствует, что он ускорил шаг позади нее. А потом ее ладонь оказывается в его руке. Вот так запросто, как будто это самая естественная вещь на свете. И ей на самом деле кажется, что это естественно.

Так же естественно, как дыхание.

РОББИ

Что происходит? Почему я опять в ее прошлом? Где машина?

Я ведь все понял. Ее тайной был Дункан.

Наблюдаю, как Робби из прошлого гуляет с Дженн по парку, держа ее за руку, как будто на свете для него нет ничего важнее. И мне хочется крикнуть ему: держись за нее, парень, и никогда не отпускай.

В голове снова начинает пульсировать, еще сильнее, чем раньше. Я начинаю куда-то перемещаться. Деревья вокруг расплываются. Становится темно.

Господи, пожалуйста, пусть это будет машина. Пожалуйста, дай нам спастись.

Очертания Дженн и Робби постепенно расплываются, а потом исчезают совсем.

Двадцать восемь

2019

РОББИ

Темнота.

Какое-то движение.

Чувствую, что перемещаюсь сквозь время и пространство.

Голова чугунная. Просто раскалывается от боли. Где я? Моргаю, оглядываюсь по сторонам. Приборная панель, лобовое стекло, радио. Я в машине. Она движется.

Я могу шевелить руками и ногами.

Черт, да! Получилось! Сейчас мы свернем в сторону от грузовика. Мы живы. Она жива. Все будет хорошо. Я слышу успокаивающее ворчанье двигателя, мимо проносятся другие автомобили. Сердце все еще стучит как сумасшедшее. Господи боже мой.

Давай, Робби, надо выворачивать. Сосредоточься. Ты не можешь допустить катастрофу. Я пытаюсь нащупать руль, педали. Но их нет. Что за…

Пытаюсь сфокусировать зрение. Все крутится, как в калейдоскопе. Я на пассажирском кресле. Но ведь на пассажирском была Дженн? Но она за рулем. Бред какой-то. Но, по крайней мере, сейчас ночь.

Сельская местность. Погодите-ка. Это не Эдинбург.

Мимо проплывает знак с надписью «Карбис-Бэй».

Корнуолл.

Да чтоб тебя!

Я со всей силы бью по боковому стеклу. Услышав шум, Дженн быстро оглядывается. Потом, нахмурившись, переводит взгляд на дорогу.

Сжимаю голову руками. Этого не может быть. Я ведь раскрыл ее тайну.

Или нет?

Глухая ярость зарождается глубоко внутри меня и прорывается наружу. Это вечер, когда она внезапно уехала из Эдинбурга и отправилась в свое путешествие. До того, как встретилась с Дунканом в Австралии. До того, как он предложил ей переехать туда и остаться с ним.

Откидываю голову на подголовник и закрываю глаза. В животе все сжимается. Я как будто вернулся на исходную позицию. Как в игре «Змеи и лестницы»[53], в которую мы с Фай и Кирсти играли в детстве. Ты уже уверен, что выиграешь, а потом бац! И тебя отбрасывает в самое начало.

Как бы там ни было, в тот вечер Дженн пришла в ресторан не из-за Дункана. И не из-за Лив. А из-за того долбаного письма. Письма, которое она сожгла.

И вместе с ним сгорела ее тайна.

Я в отчаянии. Сильно зажмуриваюсь. Никто и ничто не поможет мне все это понять и исправить.

Я совсем один.

Замелькали огни, и я открываю глаза. Снаружи дома. Мы в каком-то городке. Дженн сворачивает на боковую дорогу. Местность холмистая. Мы едем дальше, поворачивая то направо, то налево, наконец тормозим и останавливаемся. Сквозь лобовое стекло Дженн разглядывает небольшой коттедж в отдалении.

Я смотрю в другую сторону, прижимая лоб к прохладному стеклу. Что, черт подери, я должен сделать?

Что, черт подери, ты должен сделать, Робби?

ДЖЕНН

Вот он. Коттедж, который снимает ее мама. Сразу видно, он в ее стиле: традиционная каменная кладка, хаотично расположенные окна. На первом этаже немного выступает галерея, обшитая деревянными панелями, рядом стоят потрепанные непогодой садовый столик и стулья.

Больше никаких фургончиков.

Дженн выходит из машины и полной грудью вдыхает свежий ночной воздух. Очутиться на практически безлюдных корнуолльских дорогах после аэропорта Ньюки – настоящее облегчение. Хитроу после долгого изматывающего перелета показался ей суровым и бездушным.

Шагая по мощеной садовой дорожке, она замечает развешанные у двери корзинки, ящики с цветами на окнах. На мгновение Дженн как будто вернулась в их старый дом в Эдинбурге. Она останавливается, погружаясь в эти ощущения.

Впереди какой-то шорох. На другом конце дорожки появляется мама в цветастом платье и огромном, не по размеру, кардигане. Сначала она как будто в замешательстве, но потом широко улыбается.

– Дженни, – произносит мама, заключая дочь в объятия.

Даже сквозь колючую шерсть Дженн чувствует худобу маминых рук. И этот запах из детства: смесь сладких духов, краски и лака для волос. Она глубоко вдыхает, прежде чем немного отстраниться.

– Ты здесь, – говорит мама, не разжимая объятий.

– Да, – отвечает Дженн. Она чувствует: в маме что-то изменилось, что-то неуловимое.

– Ну, входи же.

Внутри открытая кирпичная кладка и низкий потолок с балками. В центре комнаты старый стол, застеленный газетами, весь в пятнах краски, у стены старинная газовая печь зеленого цвета, чуть поодаль стоит буфет, заполненный тарелками и чашками разных форм и размеров.

– Чаю? – спрашивает мама, заправляя седеющие рыжие волосы за ухо.

– Да, спасибо, – отвечает Дженн, осматриваясь по сторонам. – Кстати, чудесное место.

– Я рада, что тебе нравится, – говорит мать, суетясь с чайником. – Да ты садись.

Дженн садится за кухонный стол, и что-то в нем кажется ей смутно знакомым. Она внимательно разглядывает завитушки на деревянной поверхности. Этот стол был у нас в Ларчфилде.

– Когда ты переехала? – спрашивает она.

– Где-то пару лет назад, – отвечает мама, не оборачиваясь. Она двигается быстро, по-птичьи, открывает своими тонкими пальцами банку с чаем, кладет по пакетику в разномастные чашки. – Получилось очень удачно, – я как раз смогла наконец вывезти наши вещи со склада. Хотела сделать сюрприз к твоему приезду.

Неужели это было так давно?

Дженн уже собирается извиниться за то, что не приехала раньше, но вовремя себя одергивает. Ей нужна передышка. Она больше не может занимать позицию взрослого в их отношениях. Да и сейчас она приехала к матери в гости, а не наоборот. Снова.

Словно прочитав ее мысли, мама оборачивается и говорит:

– Я очень рада, что ты приехала… И прости, что я так и не добралась до Эдинбурга.

Дженн внимательно изучает глубокую царапину на столе. Мама сделала ее, когда я была маленькой.

– А я в последнее время путешествовала, если честно, – говорит Дженн, поднимая глаза.

Мама разливает кипяток по чашкам и смотрит через стол, выражение ее лица при этом почти решительное.

– Что ж, я надеюсь, ты обо всем мне расскажешь. Ты ведь останешься у меня ненадолго? Нам есть о чем поговорить, Дженни.

Они разговаривают еще час или около того, потом мама зажигает по всей комнате свечи и достает хлеб и оливки, чтобы перекусить перед ужином. Вылавливая из глиняной миски блестящую оливку, Дженн думает: это так необычно, что мама решила купить продукты. Она… готовилась к ее приезду?

Дженн, совсем как нормальный человек, который делится с родителем впечатлениями о заграничной поездке, рассказывает о своих приключениях, о работах Ботеро, которые она видела в Медельине, о Национальной галерее в Мельбурне. Мама показывает ей несколько своих картин с последней выставки. Она весьма неплохо зарабатывает, продавая корнуолльские пейзажи.

Примерно год назад познакомилась с Фрэнком. Он зашел в галерею, и они разговорились. Он местный, владеет небольшим отелем, вдовец. Они стали вместе ужинать раз или два в неделю, сначала все развивалось медленно, а потом, через пару месяцев, он вдруг спросил, не хочет ли она познакомиться с его детьми – они уже взрослые и оба живут в Лондоне. Слушая об их совместных ужинах жаркими летними вечерами и прогулках по пляжам, Дженн не может избавиться от чувства сожаления. Обо всем этом она мечтала в детстве и юности, и вот теперь, много лет спустя, мама воплощает ее мечты. С другой семьей.

Мама продолжает рассказывать о своем Фрэнке, о том, как он присматривает за ее хозяйством, чтобы она могла больше рисовать, и Дженн грустно улыбается в душе. Мама действительно прошла долгий путь, сумела заработать приличные деньги и арендовать неплохой дом, но, видимо, есть в человеке вещи, которые изменить почти невозможно.

– Так о чем ты хотела со мной поговорить? – спрашивает наконец Дженн. Она вспоминает сообщение, которое получила от матери, когда была в Дарлинг-Харборе: «Надо поговорить».

Мама меняется в лице.

– Мы можем обсудить все потом, – говорит она и, прежде чем Дженн успевает что-то ответить, добавляет: – Давай просто насладимся этим вечером.

РОББИ

Я сижу на кухонном диванчике, сжимая голову руками. С тех пор как мы оказались здесь, я пытаюсь сообразить, что же было написано в том письме. Может, это была какая-то ненужная копия…

Не тупи, Робби.

Если она сожгла его, значит, была серьезная причина.

На заднем плане какое-то шкварчание. Кто-то что-то готовит. Но сейчас неважно кто. Неважно что. Я пропускаю какую-то болтовню мимо ушей, – мне нужно понять, что делать дальше. Понять, как ее спасти. Я закрываю глаза, пытаясь продраться сквозь туман в моей голове.

Двадцать девять

2019

ДЖЕНН

Она просыпается, почуяв запах кофе и бекона, и обводит глазами маленькую спальню. На подоконнике расставлены банки из-под варенья с ракушками. По сиреневым стенам, над деревянным шкафом и креслом-качалкой, развешаны мамины картины c видами Корнуолла. Есть даже маленький пейзаж с Эдинбургским замком. Идеальная гостевая комната.

Специально для меня?

Накинув старенький халат, висевший на двери, Дженн спускается на кухню. Мама уже возится у печи, соскребая подгоревшую яичницу, бекон, сосиски и гренки и раскладывая все это по тарелкам.

– Доброе утро, – говорит Мэриан, поднимая голову от сковороды. На ее лице написано отчаяние. – Я тут решила кое-что приготовить тебе на завтрак.

– Спасибо, – улыбается Дженн, садится за стол и наливает себе чашку крепкого на вид кофе.

Мама приносит наполненные доверху тарелки и ставит их на стол. Так странно. В Эдинбурге ничего подобного никогда не было. Мэриан на мгновение замирает над своей тарелкой, будто не понимает, что же она такое приготовила.

– Итак, – начинает она, отложив вилку. – Чем бы ты хотела сегодня заняться?

– Даже не знаю. – Дженн разгребает горку еды по тарелке, обдумывая ответ. – Я слышала, есть красивая тропа в Сент-Айвс[54]. Но ты занимайся своими делами. Не обращай на меня внимания.

По лицу Мэриан пробегает тень, морщинки у глаз становятся глубже.

– Я хотела бы провести этот день с тобой, если ты не против.

Дженн удивлена.

– Разве тебе не нужно заниматься своим рисованием?

– Нет. – Мама качает головой и улыбается. – Нет, сегодня мне не нужно заниматься своим рисованием.

– Хорошо, – помолчав, кивает Дженн. – Отлично.

Они выходят на прогулку. На улице гораздо холоднее, чем вчера. Дорожка проходит между высоким диким кустарником, с одной стороны над ним нависают деревья. Дженн чувствует в воздухе запах морской соли, сырой земли и зелени. Вот бы собрать этот запах в банку и унести с собой.

– Не могу поверить, что ты до сих пор ее носишь, – говорит мама, показывая на сумку Дженн.

Дженн поворачивается к ней, потом быстро опускает глаза на сумку, когда-то принадлежавшую отцу, и проводит рукой по прохладной коже.

– Ну, она прошла проверку временем.

Мама молчит. Какое-то время слышатся только звуки их шагов и крики чаек в небе.

– Иногда вещи живут гораздо дольше, чем их хозяева, – произносит она наконец.

Внезапно у Дженн перед глазами появляется письмо, и к горлу подкатывает ком. Где-то внутри вскипает чувство вины. Она открывает рот, чтобы ответить, но потом сама себя останавливает.

Еще не время. Не сейчас.

– Смотри! – говорит мама, показывая куда-то в сторону. Дженн с облегчением переводит взгляд в направлении ее руки.

А там, между деревьями, где листва круто спускается к белоснежному песку, показался Сент-Айвс. Море усеяно чудаками-серфингистами, серебристая вода омывает мыс, вдоль берега тянутся белые здания. И Дженн позволяет своему сознанию унестись туда, оставив мрачные мысли позади.

Гуляя по гавани, они забредают в кафе с открытой верандой. Оттуда видно, как вдалеке на воде покачиваются на ветру маленькие лодки и буйки, а по пляжу туда-сюда прохаживаются отдыхающие. Когда мама заходит внутрь, чтобы сделать заказ, у Дженн в сумке зажужжал телефон. Хилари.

«Девичник в субботу в два. Ты приедешь?»

Дженн никак не свыкнется с мыслью, что всего через пару дней она возвращается в Эдинбург. И может прийти к Хилари на праздник, будто она и не уезжала. Но ведь она уезжала. И как прежде уже не будет, хотя они разговаривали несколько раз по телефону, когда Дженн была в стране Оз. Дженн тогда держалась отстраненно, хотя и понимала, что Хилари это сбивает с толку.

Дженн быстро печатает ответ: конечно, она приедет, уж это-то она не пропустит. Ей и так было неловко из-за того, что она не участвовала в подготовке к свадьбе. Все-таки она подружка невесты.

– А вот и я, милая, – говорит мама. В руках у нее две хлипкие на вид чашки с блюдцами. Ее разноцветный шарф развевается на ветру, щеки порозовели после прогулки. Корнуолл ей к лицу.

Устроившись за столиком, они несколько минут мирно сидят в тишине, пьют чай и разглядывают гавань. Дженн снова задается вопросом, что же мама хотела с ней обсудить. Она уже собирается заговорить об этом, но в конце концов приходит к выводу, что торопиться не стоит, – такое ощущение у нее возникло еще вчера вечером. К тому же она отлично знает: вытягивать из человека правду бесполезно, это ни к чему хорошему не приведет.

Пусть все произойдет в свое время, когда они обе будут готовы.

– Итак, – заговорила мама, – что запланируем на среду?

Дженн пожимает плечами и улыбается:

– Да не нужно ничего планировать. Ведь это просто еще один день рождения.

– Ничего подобного, – улыбаясь, отвечает мама. – Это твое тридцатилетие.

Тридцать

2019

РОББИ

Зеленая печурка. Стол, заваленный всякой всячиной. Серый свет из окон. Аромат кофе и выпечки. Я снова на кухне у Мэриан. Дженн сидит на диване и читает. Мама над чем-то колдует в углу кухни.

После вынужденной прогулки в Сент-Айвс мне чуть полегчало, ярость немного утихла, и это хорошо. Все-таки моя мама была права: свежий воздух – бальзам для души. Когда я был ребенком, мы часто гуляли на природе. Собирали малину и ежевику, а когда возвращались домой, пекли пироги с оставшимися ягодами, которые я не успевал съесть.

Так странно сейчас вспоминать о таких обыденных вещах, которые, скорее всего, утеряны безвозвратно. На самом деле я никогда не ценил эти простые мимолетные радости, которые разделяешь с любимыми людьми.

На кухне что-то гремит, и Мэриан с гордостью идет через кухню, держа на вытянутых руках монструозное сооружение, отдаленно напоминающее многоярусный торт. Он опасно кренится, и лиловая глазурь стекает на поднос.

Дженн исполнилось тридцать.

17 октября.

Как же я, дурень, не заметил, что уже октябрь? Я мысленно возвращаюсь к недавним воспоминаниям: ночи всё темнее, а куртки всё толще.

Сердце в груди заколотилось. Получается, между Дарлинг-Харбором и домом ее матери прошел целый месяц, а мне ничего об этом не известно.

Не знаю почему, но этот прыжок во времени сильно меня беспокоит.

Чем она занималась весь этот месяц?

Идиот. Она была с Дунканом.

Я сглатываю ком в горле. Хорошо, если так. По крайней мере, она была счастлива.

Дженн переворачивает страницу, и я внимательно наблюдаю за ней: взгляд сфокусирован на тексте, она рассеянно грызет ноготь. Слегка щурится, когда свет из окна попадает ей в глаза. Это ее раздражает? Иду к занавескам и потихоньку сдвигаю их. Она улыбается.

Усевшись рядом с ней, я думаю о том, где в это время находится «другой» Робби. Я был тогда в Эдинбурге. Помню, как проснулся в каком-то странном возбуждении с мыслью о том, стоит ли ее поздравить или нет. Ждет ли она этого?

В конце концов гордость взяла верх. И я решил, что если бы она хотела со мной связаться, то уже давно написала бы или позвонила. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, как это было жалко, по-детски. Почему я не мог быть выше этого? Неужели так сложно было отправить простое «С днем рождения»?

На столе звонит ее телефон. Дженн резко поднимает голову и вскакивает. Смотрит на экран, улыбается и берет трубку.

– Привет, Дункан, – говорит она.

Ну конечно.

Я чувствую боль в груди.

– О, спасибо. У тебя там, наверное, уже поздно… Да-да, все хорошо. Я еще побуду у мамы пару дней.

Она выходит из комнаты, продолжая разговаривать, но звук пропадает. Ее губы шевелятся, но я ничего не слышу.

Этот разговор, как и все остальное, что касается ее и Дункана, остается только между ними.

Стук в дверь.

– Наверное, Фрэнк пришел, – кричит Мэриан, прерывая тишину.

Дженн поднимает глаза и прощается с Дунканом, – это уже слышно. Мэриан торопливо шагает к входной двери и отпирает замки. Наконец, после нескольких вздохов и чертыханий, она открывает дверь. На пороге стоит мужчина. Маленького роста, но опрятный и подтянутый. С умными глазами и рыжими волосами, как у Мэриан. Я едва сдерживаю смех.

– Привет-привет, – говорит он, нежно обнимая и целуя Мэриан. – А ты, наверное, Дженн? – Он поворачивается к ней, широко улыбаясь. – Поздравляю с днем рождения. – Фрэнк целует Дженн в обе щеки и вручает серебристый пакетик. – Надеюсь, тебе понравится, – продолжает он. – Я посоветовался с дочкой насчет подарка, и она сказала, что свечи – беспроигрышный вариант.

– О, большое спасибо, – отвечает Дженн с искренним удивлением. – Это так мило.

Мэриан смотрит на него с обожанием, и я замечаю, как по лицу Дженн пробегает тень грусти. Наверное, ей очень тяжело видеть, что ее мама теперь с каким-то новым человеком, будто и не было тех счастливых лет, которые они провели вместе, одной семьей.

Но я помню фотографии ее родителей и могу сказать, что здесь ничего и близко не напоминает те взгляды, которыми смотрели друг на друга Мэриан и отец Дженн. Вряд ли Мэриан об этом забыла. Но зато она обрела в своей жизни нечто иное, нечто прочное и настоящее. И даже если это не та великая любовь, которую она испытывала к отцу Дженн, но все-таки любовь, пусть и другая. И эти отношения определенно делают Мэриан счастливой. Я не могу не думать о том, похоже ли это на чувства Дункана и Дженн? И насколько было бы лучше для нее – и уж точно менее травматично, – если бы в ее жизни снова появилась любовь такого типа.

– Ну что, – говорит мама после небольшой паузы, – давайте есть торт?

Через пару минут они сидят за столом, в центре которого высится версия Пизанской башни со свечами на вершине, что весьма пожароопасно. Приятно, конечно, что Мэриан так старалась, но повар из нее и вправду никакой. Хотя Дженн, похоже, рада, а все остальное неважно. Если бы мы сейчас были вместе, я бы точно нажрался как свинья и все испортил.

Так гораздо лучше.

Мэриан и Фрэнк вразнобой исполняют «С днем рождения тебя», и я тихонько подпеваю, чтобы никого не напугать. В конце песни Мэриан смотрит на Дженн и через стол негромко произносит:

– Загадай желание.

Дженн наклоняется и задувает все свечи до одной.

ДЖЕНН

Соленый ветер овевает лицо. Холодные солнечные лучи слепят глаза, и Дженн на мгновение зажмуривается. Мама неподалеку прочесывает пляж в поисках ракушек, и время от времени слышно, как они со стуком падают в ее ведерко.

Дженн понимает, что рано или поздно ей придется сказать правду, но сегодня, в день рождения, хочется насладиться моментом, каждой крупицей радости, которую она только может получить. Начиная от маминой героической попытки испечь торт, прекрасного морского пейзажа, который она для нее нарисовала, и заканчивая этим восхитительным пляжем в уединенной бухте Корнуолла, все идеально.

Почти идеально.

Она снова проверяет телефон, и в животе все скручивается в узел. От Робби по-прежнему ничего. А она была почти уверена, что он позвонит или напишет ей в этот день – в день ее тридцатилетия. После стольких лет, которые они провели вместе. После всего, что они пережили вдвоем.

Наверное, это и к лучшему.

Вспоминает ли он о ней хоть иногда? С Лив они расстались, – Хилари упоминала, что летом у них все окончательно разладилось.

Дженн трясет головой. Почему она вообще об этом думает? Ведь он предал ее, подвел в тот самый момент, когда она больше всего в нем нуждалась. Она должна оставить все это позади. Бессмысленно зацикливаться на нем.

– Дженни! – кричит мама.

Дженн оборачивается и улыбается маленькой фигурке в отдалении. Мама подзывает ее к себе, и Дженн направляется к ней через пустынный пляж.

Что-то на песке заставляет ее остановиться.

Записка.

По спине пробегают мурашки.

С днем рождения, Дженн.

РОББИ

Сад ее мамы. Солнце скрылось за тяжелыми облаками, Мэриан копается в клумбе, сидя на корточках, на ней куртка, которая ей явно велика. Куртка Фрэнка? Дженн сидит за садовым столиком и читает очередную потрепанную книжицу. Я начинаю понимать, что воспоминания из ее прошлого закончились на том моменте, когда мы познакомились. И две временны́е линии слились в одну.

Теперь время движется только вперед.

И у нас осталась всего пара недель до того, как мы окажемся в машине.

Делай же что-нибудь.

Но что еще я могу сделать? Я понятия не имею, что у нее за тайна и как ее разгадать.

Дженн переворачивает страницу, и из книги на стол что-то вываливается. Что-то квадратное, розовое. Нахмурив брови, она берет это в руки, потом ахает и подносит ладонь ко рту.

Мама поднимает взгляд от клумбы, прикрыв глаза рукой в перчатке.

– Дженни, что с тобой?

Но Дженн не отвечает. По ее щеке катится слеза.

Что случилось?

– Дженни? – повторяет мама, на этот раз ее голос звучит взволнованно. Она быстро встает и идет к Дженн. – Дженни, что…

Мэриан осекается и опускает глаза.

Теперь я тоже вижу. Это похоже на старую библиотечную карточку. Приглядываюсь получше. Какое-то имя.

Дэвид Кларк.

Забрав все вещи со склада, Мэриан, должно быть, сохранила и его книги.

– Дженни, прости меня, – бормочет мама. – Я не знала, что она там.

Она тянется к карточке, но Дженн перехватывает ее.

– Нет, – произносит Дженн. – Я хочу ее сохранить.

– Зачем? – спрашивает Мэриан с недоумением. – Это просто грустное напоминание.

Дженн закрывает глаза.

– Затем, – начинает она, – чтобы…

Чтобы что?

– Дженни, я должна тебе кое-что рассказать, – перебивает мама, и Дженн резко открывает глаза. Как будто скоростной поезд мыслей резко затормозил.

Что она собирается сказать?

Дженн выжидающе смотрит на мать, ее лицо покрывается пятнами.

Мэриан замирает как статуя, словно боясь пошевелиться.

– О твоем отце, о том, что произошло, когда он уехал.

– Что именно?

Мэриан медленно обходит столик и садится напротив Дженн. Она оглядывается на дом, потом останавливает глаза на Дженн и вздыхает.

– Понимаешь, – наконец начинает она, – боюсь, я не рассказала тебе всю правду.

Лицо Дженн каменеет, становится непроницаемым.

– Что ты имеешь в виду?

Мэриан мнется. Кажется, именно об этом она хотела поговорить, когда писала Дженн в Дарлинг-Харбор.

– Видишь ли, – медленно произносит она, – на самом деле твой отец нам кое-что оставил.

Дженн смотрит на нее с удивлением.

– Не понимаю, – говорит она.

Мэриан ерзает на стуле, ее лицо внезапно становится бледным и напряженным.

– Где-то через неделю после того, как он уехал, – продолжает она, – я решила проверить наш банковский счет и узнать, сколько у нас осталось. И оказалось, что там куча денег.

– Куча денег? – переспрашивает Дженн. – Но ведь мы каждое пенни считали.

Мэриан глубоко вздыхает:

– Да, так и было, но не всегда.

– Папа оставил нам деньги… – медленно произносит Дженн. Это звучит скорее как утверждение, а не вопрос. В выражении ее лица появляется что-то странное.

– Думаю, да, это был он. Кто еще это мог быть.

– И куда же они делись? – спрашивает Дженн с твердостью в голосе.

Мама колеблется.

– Дженни, мне тогда было так плохо, – объясняет она. – Я была не в своем уме.

Дженн делает глубокий вдох:

– Мама, что ты сделала с деньгами?

Мэриан морщится:

– Я пошла к независимому финансовому консультанту, чтобы посоветоваться и понять, как поступить с деньгами. И он предложил вложить их в один фонд, сказал, что так можно удвоить сумму. Мне тогда было очень грустно, и я не обдумала все как следует. Я решила, что так будет лучше. Но когда отправила ему деньги, он просто исчез. Я пыталась его выследить, но он как сквозь землю провалился. Конечно, я хотела все тебе рассказать, но ты тогда была еще слишком маленькой, поэтому…

– Поэтому ты просто убедила меня, что папе на нас плевать. Плевать на меня.

– Дженни, прости меня, – говорит Мэриан и тянется к руке Дженн. – Обо всем этом так тяжело вспоминать. После всего, что он сделал…

Дженн убирает руку.

– Мне надо пройтись, – произносит она и быстро встает со стула.

Мэриан плачет.

– Дженни, я…

– Дай мне немного времени, – говорит Дженн будто в пустоту.

Она поворачивается и направляется к воротам. Я иду следом.

Сказанное Мэриан просто не укладывается у меня в голове. Я бы на месте Дженн уже давно спятил. Ей лгали много лет, причем собственная мать. Все это время Дженн думала, что отец просто бросил их, ушел не обернувшись. Но это – не так. Он позаботился о том, чтобы с ними все было в порядке.

Какая-то бессмыслица.

Дженн бродит по окрестностям, по улицам, откуда открывается вид на залив и бьющиеся о берег волны, по крутым холмам, спускаясь с которых она бежит трусцой, словно горная коза. Время от времени накрапывает дождь, и мы оба промокли. Но я не отхожу от нее ни на шаг.

В конце концов мы возвращаемся туда, откуда пришли. Ее мать все еще сидит в саду. Увидев Дженн, поднимающуюся по дорожке, она вскидывает голову и встает.

– Дженни, – говорит она, когда дочь подходит ближе, – прости меня, пожалуйста. Я должна была сказать тебе раньше, но чем больше времени проходило, тем труднее становилось обсуждать все это.

Дженн останавливается и замирает.

– Нет, – отчеканивает она. – Трудно – это когда тебе тринадцать, а твой отец бросает тебя без всяких объяснений. Трудно присматривать за матерью, когда и без того забот хватает. Трудно учиться в школе и работать на двух работах, чтобы ты могла спокойно заниматься своим рисованием. А потом ты просто ушла. Ты бросила меня.

Ее мать ошарашена. И я совсем не удивлен, – Дженн никогда не разговаривала с ней в таком тоне.

– Дженни, но мы же виделись иногда.

– Только если я на этом настаивала, – уточняет Дженн. – Ты хоть понимаешь, что из-за этого я чувствовала себя нелюбимой? Из-за того, что собственная мать не желает меня видеть?

– Все было не так, – бормочет Мэриан, мотая головой.

– Ну, тогда скажи мне, как все было?

Мама открывает рот, чтобы ответить, но не произносит ни слова.

Дженн кивает, словно получила подтверждение своих слов.

– Я лучше пойду собирать вещи. Через час еду в аэропорт.

И она направляется к двери на кухню.

– Не уезжай, – говорю я.

Она резко оборачивается и упирается в меня взглядом. Я холодею. Дженн перепугана до смерти. Идиот. Я ведь знаю, что так делать нельзя. Знаю, что не должен с ней разговаривать. Но не смог сдержаться – хотел, чтобы она продолжила говорить и, может, выдала свою тайну.

Потому что у меня появилась идея.

ДЖЕНН

На ленте выдачи багажа появляется ее рюкзак, и Дженн протискивается между людьми, чтобы взять его. Одним быстрым движением она подхватывает рюкзак и закидывает за спину. Подняв голову к серому небу в огромных окнах аэропорта, она делает глубокий вдох. Вот и все. Снова Эдинбург.

Она направляется к выходу и улыбается, слыша знакомый шотландский акцент. Но когда она подходит к двери и видит людей, столпившихся по другую сторону, – отцов, матерей, братьев и сестер, друзей, – у нее сводит живот. Никто не встречает ее. Нет никакого Робби с улыбкой до ушей.

На самом деле это глупо. Хилари встретила бы ее, если бы не работала сегодня. А вообще, ей никто не нужен. Она способна сама о себе позаботиться.

К тому же, прежде чем покинуть аэропорт, ей надо сделать одну важную вещь.

Она бодрым шагом направляется в кофейню, в которой они заранее договорились встретиться кое с кем. Даже здесь, в здании аэропорта, холодно, и Дженн обхватывает себя руками. На ней надета куртка, которую она купила в Корнуолле, когда они с мамой зашли в какой-то магазинчик в Сент-Айвсе. Но куртка явно была рассчитана на английскую зиму, а не на шотландскую.

Мама. Дженн было неприятно из-за того, что они так расстались, но впервые в жизни у нее не возникло отчаянного желания все исправить. Она могла бы простить мать за ошибку с деньгами, но не за молчание и ложь. Почти всю жизнь она искренне верила, что отцу на нее плевать.

Она входит в кофейню, ищет пустой столик. Смахнув с деревянной столешницы крупинки сахара, она нервно вздыхает. Заказать кофе или подождать? Ведь вкусы могли измениться. Но в конце концов она все-таки заказывает два американо. Несмотря на то что они во многом так не похожи друг на друга, есть вещи, которые останутся общими навсегда.

Усевшись за столик, Дженн краем глаза замечает быстро приближающуюся фигуру. Массивные ботинки, короткая юбка, колготки с блестками, куртка-бомбер.

Они встречаются глазами и улыбаются.

Кэти.

– Дженни! – вскрикивает Кэти, подскакивает к ней и целует в обе щеки на французский манер, не касаясь губами. От нее пахнет дорогими духами. – О боже! Я так рада тебя видеть!

– И я рада тебя видеть, – отвечает Дженн, и ее сердце на самом деле переполняет радость.

Кэти садится, смотрит на кофе перед собой и хихикает.

– Это ведь для меня?

– Конечно, для тебя.

– Merci beaucoup![55]

Когда Кэти с наслаждением делает глоток, Дженн инстинктивно чувствует: она правильно сделала, решив встретиться с подругой детства после всех странствий. Оказалось, они обе прилетели сюда утренними рейсами: Кэти из Парижа, Дженн из Корнуолла, – и встреча в аэропорту была словно предназначена судьбой. Не стоит откладывать на другой раз то, что может никогда не произойти.

Связаться с Дунканом тоже было отличной идеей. Все-таки никогда не поздно сделать первый шаг.

Нужно пытаться, пока ты еще можешь что-то сделать.

– Ну, рассказывай, как ты? – спрашивает Кэти, с любопытством поглядывая на рюкзак Дженн. – Или лучше спросить: где ты была?

– Ой, в разных местах.

Кэти приподнимает бровь, и Дженн не может удержаться от улыбки. Если бы она только знала.

– Ты торопишься или у тебя есть немного времени?

У Кэти моментально загораются глаза, она улыбается.

– Есть-есть, – кивает она. – У меня есть время.

Через час у Дженн от смеха начинают болеть скулы.

– Такое купание как раз по мне, – хохочет Кэти. – Ох, Дженни…

– И самое ужасное, что на следующее утро все обо всем знали. Все было для них так предсказуемо, просто кошмар. Так что я сбежала оттуда, как только смогла. – Она прикрывает лицо рукой.

– А я, пожалуй, осталась бы на завтрак, чтобы немножко посмущать малыша Хуана, – подмигивает Кэти, и блестки на ее ресницах затрепетали.

– Не сомневаюсь, что ты сделала бы именно так, – отвечает Дженн и отнимает руку от лица. Они обмениваются понимающими улыбками.

Дженн допивает последний глоток кофе, думая о том, как легко и приятно было снова увидеться с Кэти, будто они и не расставались. Это даже забавно. Они обсудили все, что произошло у них за последние десять лет: от неудавшейся карьеры Кэти в искусстве и последовавшей затем попытки заняться виноделием (Дженн живо представила, как Кэти в выходные носится по виноградникам, а в будни – по парижским ресторанам) до путешествий Дженн после того, как она бросила медицину.

Во взгляде Кэти читается: «Ты сделала это».

Наступает короткая пауза, которую они прерывают одновременно.

– Прости за то, что… – начинает Дженн.

– Случилось тогда… – продолжает Кэти.

Они засмеялись.

– Прости за то, что я наговорила тебе в тот вечер, – заканчивает Дженн наконец. – Я просто вывалила на тебя свои проблемы. Это было несправедливо.

Кэти пожимает плечами:

– Люди часто поступают так с близкими. Я знаю это, но… ты была права насчет меня. Я вела себя совершенно безответственно, будто у меня и правда особые привилегии.

Дженн качает головой:

– Господи, конечно, нет. Я не должна была говорить тебе все это.

– Ничего подобного, – твердо возражает Кэти. – Я действительно была такой: избалованной, никогда не думала о деньгах или о работе и совсем не понимала, что значит быть взрослым. А если послушать моих родителей, то не понимаю до сих пор. Но… Я учусь. – Она улыбается, а потом добавляет, приподняв бровь: – Может, когда мне стукнет девяносто, я наконец во всем разберусь?

Дженн с улыбкой вздыхает, представив себя и Кэти дряхлыми морщинистыми старухами. Может, они и тогда еще будут поддерживать связь, а может, и нет, но теперь она, по крайней мере, знает: они останутся в хороших отношениях.

Несколько минут спустя, на стоянке такси, Кэти поворачивается к Дженн.

– Пожалуйста, дай знать, если будешь в Париже, – говорит она, с теплотой заглядывая ей в глаза. – Я проведу тебя по всем достопримечательностям.

– Ну конечно, – отвечает Дженн, в глубине души понимая, что этого, скорее всего, никогда не случится.

Вскоре подъезжают две машины.

– Ты в Эдинбург? – спрашивает Дженн. – Мы могли бы еще встретиться.

– Нет, вряд ли, ведь мои родители переехали в Файф[56]. – Кэти показывает пальцем куда-то в неопределенном направлении. – Видимо, там больше места для их собак.

Дженн с улыбкой кивает.

Все так, как она и предполагала.

– Безумно рада была тебя видеть. – Кэти улыбается, и Дженн видит, что она говорит это искренне.

– Привет маме! – кричит Дженн вдогонку, когда Кэти запрыгивает в такси со своим модным чемоданчиком на колесах.

– Передам, mon amie! – усмехается Кэти, замирает на пару секунд, глядя на Дженн, потом захлопывает дверцу, и такси отъезжает.

Черный автомобиль исчезает из виду, и Дженн улыбается, вспоминая разные моменты из их детства. Как они часами торчали у Кэти в комнате, слушая музыку, как болтали о мальчиках и ели мороженое на пляже в Крамонде. Дженн любила ее, как сестру, и любит до сих пор. Кэти всегда была рядом в трудные времена, и она этого никогда не забудет. И никогда не забудет их крепкую связь. Но, видимо, не всякая любовь длится вечно.

Иногда люди просто расходятся в разные стороны.

– Так вы едете? – кричит мужчина из другого такси.

– Минутку, – говорит она и опускает глаза на свой багаж.

Но его нет. Нахмурившись, она смотрит на водителя.

– Все уже в салоне, цыпочка!

Что это значит?

Смутившись, она подходит к такси и забирается внутрь. Как водитель и сказал, рюкзак уже тут, лежит на сиденье. Двигатель заводится, и они выезжают со стоянки.

Обратно в Эдинбург.

Обратно к Робби.

Тридцать один

Две недели до…

РОББИ

Цветы. Тепло. Какая-то болтовня. Высокие потолки и эркерные окна – приватный зал в ресторане. Кажется, где-то в центре города. Вокруг длинного стола, заваленного цветами, разными травами и ленточками, столпились девушки. Они плетут венки и пьют шампанское.

Дженн тоже здесь, она прикрепляет ягоды к своему творению. На ней зеленое облегающее платье: после всех своих путешествий она выглядит в этом образе немного официально, но очень красиво. У меня внутри все переворачивается.

Рядом стоит Хилари, как всегда в своем стиле, – в облегающем блестящем платье, с серебристой лентой через плечо с надписью «Невеста».

Это ее девичник.

Две недели до свадьбы.

Две недели до машины.

Дерьмо.

Впрочем, может быть, мы находимся в нужном месте и в нужное время. Кажется, я наконец понял, как узнать ее тайну и покончить с этими околосмертными переживаниями. Я ошибался по поводу Дункана, но был прав насчет письма. Потому что ее тайна не сгорела вместе с ним.

Она все еще у нее в голове.

И если она ничего не рассказала своей матери, то уж точно расскажет Хилари, лучшей подруге, с которой делилась абсолютно всем. Возможно, она немного отстранилась от нее, пока была в отъезде, но это в порядке вещей. У Хилари не было ни единого шанса достучаться до Дженн с другого конца света.

Я подхожу к тому месту, где стоят Дженн и Хилари, пытаюсь сквозь гомон расслышать, о чем они говорят. Если они сегодня напьются, что-нибудь обязательно всплывет.

– Ну, как идут дела? – раздается голос с другого конца стола.

Элегантно одетая женщина обводит глазами стол. Наверное, организатор. Девушки кивают и улыбаются, продолжая пить шампанское. Между ними бегает молоденькая официантка, наполняет бокалы и предлагает затейливые канапе. Пока все выглядят абсолютно трезвыми – видимо, мероприятие началось совсем недавно.

Дженн поглядывает на Хилари.

– Отличная идея! Кто все это придумал?

– Это всё Дипа и Пиппа, – отвечает Хилари, не поднимая головы. Она возится с ягодами на своем венке.

– Видно, что они постарались от души, – произносит Дженн.

– Да. Просто идеальные подружки невесты.

Ой. Кажется, это намек. Что с ней такое?

После паузы Дженн продолжает:

– А мы как раз сегодня обсуждали, чем я могу помочь в эти две недели. Я полностью свободна, пока не начала работать.

– Ты снова выходишь на работу? – спрашивает Хилари, наконец повернувшись к Дженн. Ее взгляд немного смягчился.

– Да, я как раз хотела поговорить с тобой об этом.

Хилари выжидающе смотрит на нее.

– Понимаешь, – медленно произносит Дженн, – мой первый рабочий день сразу после твоей свадьбы. Но ты не волнуйся, я буду рядом от начала и до конца, – торопливо добавляет она, заметив тревогу в глазах Хилари.

Та снова принимается за венок.

– Все нормально. Я понимаю, честно.

– Точно?

– Конечно, – быстро отвечает Хилари. – Я ведь тоже врач. И знаю, каково это.

Они умолкают. На заднем плане все та же беззаботная болтовня.

Черт, это нехорошо. Мне нужно, чтобы они поговорили нормально – выпили и выложили важную информацию. Но хотя они стоят совсем близко друг к другу, кажется, что они находятся в разных мирах.

ДЖЕНН

Вечер проходит отлично, уже в другом приватном зале в центре города. Стены отделаны темным дубом, белоснежные скатерти на столах. Каждый внес небольшую сумму на этот девичник, так что Марти, скорее всего, тоже принял участие. Официанты не отходили от них ни на шаг, а в конце метрдотель неожиданно преподнес им авторские коктейли, заказанные, конечно, женихом.

Дипа и Пиппа все организовали идеально. Дженн не сомневалась, что в ее отсутствие они возьмут дело в свои руки. Но, потягивая сладкий коктейль (получивший меткое название «Подвязка невесты»), Дженн не может избавиться от чувства, что она здесь лишняя, будто никто и не ждал ее возвращения. Она думала, они с Хилари сегодня как следует выпьют в честь долгожданной встречи, но Хилари держалась довольно холодно.

Это потому, что я ничем не помогла?

И тут ее осеняет: наверное, она была так поглощена бегством от собственной жизни, что совершенно забыла о других людях.

Потом начинаются разные веселые игры, организованные так же безупречно, как и все остальное. Сначала идет «Мистер и Миссис». Хилари отвечает на вопросы, которые задает ей Дипа; ответы Марти, записанные заранее, показывают на экране в углу комнаты. Его ответы безумно милы и забавны, но Хилари улыбается натянуто, будто она сильно напряжена. Так странно. Дженн была уверена, что этот день станет для Хилари одним из самых счастливых в ее жизни. Ведь она почти до тридцати лет встречалась с полными идиотами, а теперь выходит замуж за парня своей мечты. И при этом настолько подавленна?

У них с Марти что-то случилось?

После ужина все отправляются в шумный бар. Тут темно и душно, грохочет музыка. «Вот это мне нравится больше», – думает Дженн. Бар похож на одно из заведений, куда они с Хилари ходили выпить, когда были моложе. И она вспоминает, как они в первый раз отправились с ней в бар пять лет назад.

В тот вечер она познакомилась с Робби.

Кто-то приносит ей очередной коктейль, и она пьет, стараясь выбросить Робби из головы. Но это получается не очень успешно. Как же я устала. Сказываются позднее время и все эти путешествия. Может, ее организм до сих пор живет по сиднейскому времени?

У нее сводит живот.

Дункан. Австралия. Правда.

Она должна рассказать обо всем Хилари. Но не сегодня. Все-таки у Хилари девичник, к тому же она сейчас не в том состоянии, чтобы кого-то выслушивать.

Дженн оглядывает всю компанию, пытаясь отыскать Хилари. Девушки столпились у бара, кто-то уже танцует, но Хилари нигде нет.

Куда она подевалась?

Вдруг она замечает розовое блестящее пятно возле выхода. Поставив бокал, Дженн быстро направляется туда.

Хилари стоит на улице с сигаретой в руке.

– Вот ты где, – произносит Дженн, обхватывая себя руками. Холодно.

Хилари улыбается, будто ее застукали за неприличным занятием.

– Знаю, знаю, – говорит она, глядя на сигарету. – Я скоро брошу.

– Ой, да без вопросов, – отвечает Дженн. – Сегодня твой девичник.

Хилари затягивается, ее рука едва заметно дрожит.

– Что-то не так? – нерешительно спрашивает Дженн после небольшой паузы. – Прости, мне правда очень стыдно, что я не помогла тебе с подготовкой к свадьбе.

Хилари выпускает сигаретный дым в ночной воздух, прежде чем ответить.

– Дело не в этом, – тихо произносит она.

– А в чем тогда?

Хилари делает глубокий вдох и поворачивается к ней.

– Дженн, ты просто исчезла, – говорит она. – Ты не только ушла от Робби без всяких объяснений. Да, я понимаю, путешествия помогают исцелиться и посмотреть на вещи по-новому, но ты отгородилась от меня. Я считала тебя лучшей подругой, ты должна быть свидетельницей на моей свадьбе, но у меня такое чувство, будто ты просто бросила меня.

Какое-то время Дженн молчит, не в силах выговорить ни слова.

– Прости, – произносит она. – Прости, что уехала и ничего тебе не сказала.

– Ладно, все нормально, – отвечает Хилари. – Я рада, что ты вернулась. Мне так тебя не хватало.

– А мне тебя, – говорит Дженн, чувствуя огромное облегчение.

– Так почему ты сбежала? – невозмутимо спрашивает Хилари.

Дженн очень хочется рассказать обо всем, что у нее случилось. Просто взять и выложить все как на духу.

Но нельзя.

Нельзя портить Хилари девичник.

– У нас с Робби все стало очень сложно, – говорит Дженн в конце концов. – На работе тоже сплошной дурдом, ты ведь понимаешь. Слишком много всего навалилось. В общем, мне нужен был перерыв.

Как только ложь произнесена, Дженн понимает, что готова сказать правду, но Хилари в очередной раз затягивается с отрешенным взглядом.

Дженн уже открыла рот, чтобы все рассказать, но тут из бара выходит какой-то парень и останавливается перед Хилари.

– Угостишь сигареткой?

Дженн ожидает, что Хилари скажет «нет», затушит сигарету и они продолжат разговор.

Но та вместо этого отвечает:

– Да, конечно, – достает пачку и протягивает парню две сигареты.

Что она делает?

Дженн неуверенно переминается с ноги на ногу.

– Все нормально, увидимся внутри, – беспечно бросает ей Хилари.

И тут Дженн замечает, что лента с надписью «Невеста» куда-то пропала.

– Ты уверена?

– Абсолютно, – отвечает Хилари. – Я тебя догоню.

Помедлив еще немного, Дженн наконец возвращается в бар. Обернувшись, она видит, как ее подруга откровенно флиртует с незнакомым парнем на улице. Интуиция ее не подвела: у них с Марти что-то случилось.

И прямо перед свадьбой.

РОББИ

Я стою рядом с Хилари и парнем, схватившись за голову. Вот дерьмо. Дженн так ничего и не сказала. А ведь она была близка, я уверен. Я видел это по ее лицу. Она была готова открыться.

Неужели Хилари не заметила, как Дженн пытается сказать ей что-то важное?

Она ведь даже не попыталась немного подтолкнуть Дженн к тому, чтобы та рассказала наконец, в чем было дело и почему она уехала. Дженн явно что-то скрывает, как обычно.

Хотя я и сам никому не говорил о случившемся тем вечером в ресторане, даже Марти. Наверное, я убедил себя в том, что и рассказывать-то особо нечего, но теперь вижу, как все было на самом деле.

В глубине души мне было очень стыдно.

Розовое платье Хилари начинает сливаться с оранжевым кончиком ее сигареты. Сознание затуманивается, но я успеваю в последний раз взглянуть на Хилари.

Какого черта она творит?

Выходит замуж за самого лучшего парня на свете и все портит.

Совсем как я.

Тридцать два

Неделю спустя

ДЖЕНН

– Венди, сколько у вас сердечек? – спрашивает она маму Марти.

Они сидят за столом, накрытым клетчатой скатертью. Женщина молча пересчитывает ряд украшений, внимательно глядя на них сквозь очки.

– Еще десять, милая. – Мама Марти улыбается, подняв глаза. – Мы почти закончили. Ура.

Дженн смотрит на результат своего труда – маленькие сердечки из набивной ткани с изображением карты мира.

Свадьба оказалась не так уж хорошо организована, как ей показалось на девичнике. Но Дженн было приятно снова чувствовать себя нужной, и она без конца носилась от кондитера в салон свадебных платьев и обратно. Когда Дженн обнаружила, что маленькие подарки от жениха и невесты еще не готовы, мама Марти сразу пришла на помощь, – она была отличной рукодельницей и пригласила Дженн несколько дней пожить в их просторном доме, чтобы смастерить эти милые безделушки. А вот мама Хилари оказалась абсолютно бесполезной. Большую часть времени она изводила Хилари (или того, кто попадется под руку) своими жалобами по поводу предстоящей встречи с ее отцом на свадьбе. Дженн пыталась оградить Хилари от этого нытья, но на самом деле она мало что могла сделать.

Оставалось надеяться, что Хилари это не слишком задевает.

– Они, конечно, очень милые, – говорит Венди, рассматривая сердечки. – Но я хоть убей не понимаю, зачем они нужны.

– Думаю, Хилари намекает ими на их любовь с Марти, огромную, как мир.

– Какая прелесть, – озадаченно произносит Венди. – А в наше время просто готовили засахаренный миндаль.

Дженн улыбается и смотрит на часы. Скоро нужно выезжать, если она хочет успеть на встречу с Хилари.

И все-таки с Хилари что-то не так. Дженн снова и снова прокручивает в голове девичник. Слава богу, с тем парнем ничего такого не было. Хилари просто выпила лишнего и потом просто отключилась в квартире у Дженн. На следующий день Дженн пыталась поговорить с подругой, но та сделала вид, что все в порядке, и изобразила счастливую улыбку. В чем же дело?

Она вообще хочет выходить замуж?

– Может, еще чайку, дорогая?

Дженн переводит взгляд на маму Марти:

– О нет, спасибо. Мы с Хилари встречаемся в городе. А завтра я вернусь и все это заберу.

– Чудесно! Вы пойдете с ней в кафе?

– Да, небольшой ужин в честь нашего тридцатилетия, хоть мы и немного запоздали с этим.

Вставая из-за стола, Дженн бросает взгляд на семейные фотографии, расставленные на полочке. Множество снимков Марти и, как она догадалась, его младшего брата Джейми: вот они совсем маленькие в бассейнах и на пляжах; вот, уже подростки, на рыбалке с отцом; а вот совсем недавнее фото – матч по регби. Такие приятные, симпатичные ребята.

Один снимок в углу привлекает ее внимание, и она не может удержаться, чтобы не взять его в руки.

Растрепанные темные волосы, озорные карие глаза.

Ее Робби. Только тут он еще ребенок, стоит в обнимку с Марти. Дженн невольно улыбается.

– Он был дерзкий мальчуган, этот Робби, – говорит мама Марти, неожиданно появившаяся за плечом Дженн.

– Ой, простите, – бормочет Дженн, возвращая фотографию на место. Ее щеки пылают.

– Не говори глупостей. – С этими словами мама Марти снова снимает фотографию с полки. – Фотографии для того и нужны, чтобы на них смотреть.

Дженн улыбается.

Венди кивает, глядя на снимок:

– Помню, когда Крису было четырнадцать и он сломал ногу на регби, Робби несколько месяцев каждый день приходил к нему в больницу.

– Я не знала об этом, – тихо произносит Дженн, чувствуя, как сердце наполняется теплом.

Это так похоже на ее Робби – того, настоящего Робби, каким он был в самом начале. Любящий, преданный.

– Да-да. Но теперь он будто помешался на этих своих барабанах, – говорит Венди, немного оживившись.

Барабаны?

– О чем это вы? – спрашивает Дженн.

– Да не бери в голову, дорогая, – отвечает Венди. – Если он хотя бы подстрижется к свадебной фотосессии, я уже буду счастлива.

Дженн становится любопытно, но она знает, что мама Марти не из тех, кто любит посплетничать. И тем не менее Дженн интересно, все ли в порядке у Робби. Может, ему плохо без меня? Она быстро отбрасывает эту мысль. Ведь она уже давно о нем ничего не слышала, и он, скорее всего, и думать о ней забыл. А даже если и думал, – прошло слишком много времени. Столько всего случилось.

Теперь все совсем по-другому.

От матери не было никаких вестей с тех пор, как Дженн уехала из Корнуолла, но это и понятно – после того, что там произошло. Хотя в основном это была неожиданно приятная поездка, все же есть вещи, которые никогда не изменятся. Мама никогда не будет такой, как ей хотелось бы, – в отличие, например, от Венди, которая наверняка поступила бы иначе в такой ситуации. Но с этим ничего не поделаешь. Единственное, что может сделать Дженн, – измениться сама, и впервые в жизни она не намерена взваливать на себя проблемы в отношениях с матерью.

Взглянув на фото в последний раз, она прощается с Венди и уходит.

Оглядывая зал ресторана, она замечает Хилари, которая машет ей из-за дальнего столика. Пробираясь к ней, Дженн думает о том, как давно она здесь не была. Они с Робби любили это место: приятная музыка, великолепная кухня, живая атмосфера. Даже просто находясь здесь, Дженн получает маленькую капельку счастья. Она как будто видит их наяву: вот они с Робби сидят на диванчике, он рассказывает ей очередную глупую историю, а она сгибается пополам от смеха.

Ей казалось, так будет всегда.

– Не могу поверить, что ты опаздываешь, – говорит Хилари с удивлением, когда Дженн садится и начинает разматывать шарф. – Это новая Дженн-путешественница?

– Нет, – со смехом отвечает Дженн. – Нам с Венди нужно было закончить кое-что для свадьбы.

– О господи, – говорит Хилари упавшим голосом. – Прости. Столько хлопот из-за меня.

– Не будь дурочкой. Ведь это твоя свадьба. К тому же, мне кажется, Венди нравится помогать нам.

Хилари делает большой глоток вина.

– Ладно. Спасибо. Я очень тебе благодарна.

– Все нормально.

Дженн уже собирается спросить, как у нее дела, но тут к ним подходит официант, чтобы принять заказ.

Когда он уходит, Хилари поворачивается к Дженн и смотрит на нее многозначительным взглядом:

– Ну, ты его уже видела?

– Кого? – спрашивает Дженн, прекрасно понимая, о ком идет речь.

– Ой, только давай без этого, – отмахивается Хилари. – Просто расскажи мне, что у вас случилось.

– Я уже рассказала, – отвечает Дженн, чувствуя, как внутренности скручиваются в узел. – У нас все разладилось.

Хилари закатывает глаза:

– Ерунда! Вы же были без ума друг от друга. Ну, по крайней мере, он хотя бы расстался с этой ужасной Лив. – Хилари произносит имя так, будто это какое-то ругательство.

Внутри у Дженн все переворачивается, когда она представляет Робби и Лив вместе. Она глубоко вздыхает, прежде чем сказать:

– Ну, не такая уж она ужасная. Просто молодая и веселая.

– Ты тоже молодая и веселая, – возражает Хилари.

– Типа того, – медленно произносит Дженн. – Но я, наверное, была слишком зациклена на работе. Если честно, у меня никогда не получалось немного притормозить и просто насладиться моментом.

На долю секунды лицо Хилари становится грустным, а когда она открывает рот, чтобы заговорить, ее взгляд вдруг останавливается на ком-то в районе бара.

– О нет, – произносит она.

– Что там? – Дженн поворачивается и смотрит в том же направлении.

У нее перехватывает дыхание.

Это он.

Робби. С Марти, у барной стойки.

Они стоят спиной к залу. Дженн сразу узнает эти широкие плечи и копну взъерошенных волос.

– Я убью Марти, – вдруг выпаливает Хилари, и Дженн поворачивается к ней с колотящимся сердцем.

– Ты о чем? – спрашивает Дженн, на мгновение отвлекаясь от собственных ощущений.

– Я ему сказала, что мы, наверное, пойдем сюда. А он взял и привел Робби.

– Может, он просто забыл? – произносит Дженн, и кровь приливает к ее голове.

Но Хилари будто ее не слышит. Через мгновение она встает и идет к бару. Парни с удивлением оборачиваются к ней. Хилари начинает что-то объяснять Марти, активно жестикулируя.

Робби оглядывается, и их взгляды встречаются. Он приоткрывает рот, точно увидел привидение.

Дженн быстро отворачивается, не зная, как себя вести. Она не видела его почти девять месяцев.

С тех пор, как застала его с Лив.

Сердце все не унимается. Она мысленно готовится к разговору с ним. Через пару секунд он появляется перед ее столиком с пинтой в руке.

– Я присяду? – спрашивает он, указывая на место Хилари.

– Конечно, – кивает Дженн.

Он садится напротив. Видно, что он тоже нервничает, и ей вдруг становится его жаль. Ведь она уехала из страны, даже не попрощавшись.

Но он целовался с Лив. Я ни в чем не виновата. И заслуживаю гораздо больше, чем он давал.

– Как твои дела? – спрашивает он.

– Нормально. А твои?

– Тоже, – отвечает он кивая.

Они смотрят друг на друга.

– Черт, как неловко, – произносит он наконец и проводит рукой по лицу.

Она не может сдержать улыбку. Действительно неловко. Сердце по-прежнему колотится как сумасшедшее.

– Почему ты сделала это? – спрашивает он после паузы. – Почему уехала ни с того ни с сего?

– Робби, я… – начинает она, чувствуя, что проваливается в его карие глаза.

Лив, ресторан, поцелуй.

Мучительные картинки проносятся в ее голове, и на мгновение Дженн хочется закричать, сказать напрямую, почему она уехала.

Но какой в этом смысл? Она все равно никогда не позволит себе вернуться к нему.

Только не сейчас.

Он внимательно смотрит на нее, и в его взгляде столько боли.

– Мне так тебя не хватало, Дженн.

Он берет ее ладонь и дважды сжимает. И по ее руке, по всему телу пробегают мурашки.

Эти слова… Как приятно их услышать.

Ей тоже его не хватало.

И тем не менее это всего лишь слова. Не поступки. Их отношения стали разваливаться задолго до Лив. Неужели он не понимает?

– Я не могу, – произносит она и убирает руку. Потом достает из кошелька несколько купюр, кладет на столик. На глаза наворачиваются слезы.

– Ты уходишь? – спрашивает он удивленно.

Она встает и берется за пальто, висящее на спинке кресла.

– Да, Робби, – отвечает она как можно тверже. – Я ухожу.

– Ну, отлично, – слышит она вслед, отходя от стола. По щекам покатились слезы. – Ты просто уходишь. Снова.

РОББИ

Дженн исчезает за дверью. Ну не идиот ли!

Невероятно. После всего, что ей пришлось пережить из-за него, после того как он целовался с Лив в ресторане, у него язык повернулся сказать ей такое?!

Почему до него никак не дойдет, что он кусок дерьма?

Безответственный, самовлюбленный эгоист.

Он должен бежать за ней, просить прощения за все, и особенно за то, что он был таким козлом. Но он ничего этого не делает – просто сидит где сидел с растерянным видом.

Я мчусь от барной стойки к выходу и выскакиваю на тротуар. Тут темно и полно народу. Оглядываюсь по сторонам – она идет вниз по улице, сворачивает на Королевскую Милю – и несусь за ней со всех ног. Она расстроена и совсем одна. Даже если она не видит меня, даже если я не могу с ней говорить, я должен быть рядом.

Пробегаю мимо газетных киосков и пабов, в лицо дует холодный ветер. Свернув на Милю, сканирую взглядом мощеную площадь. Бары, собор, памятник. Куда она подевалась?

Только что была здесь.

Проклятье.

Я потерял ее.

Бреду по улице, размышляя о том, куда она могла пойти и что у нее на уме. И почему я до сих пор нахожусь в этом воспоминании, если ее уже нет поблизости?

Наконец подхожу к памятнику и сажусь на каменную ступеньку у постамента. Ветер пробирает до костей, но мне плевать. Разглядываю уютные, освещенные бары. За окнами вырисовываются фигуры посетителей, очертания парочки, склонившейся друг к другу для поцелуя.

Мы обожали Королевскую Милю. Одно из наших любимых мест. У нас было несколько таких мест в городе: где мы смеялись, спорили, целовались… занимались сексом. И эти места начали преследовать меня после того, как она уехала из Эдинбурга. На протяжении нескольких недель я старался их избегать. Но воспоминания намертво пристали к брусчатке, к кафе, где мы однажды прятались от дождя, к бару за углом, куда мы заходили выпить…

Наверное, со всем этим невозможно расстаться.

Вспоминаю о том, что случилось после того, как Дженн ушла из ресторана. Я вернулся к Марти в тот момент, когда Хилари в ярости умчалась в направлении туалетов. Марти, бледный и напряженный, спросил, как у нас с Дженн все прошло. Я был полностью раздавлен произошедшим. Взял себе еще одну кружку и сказал, что Дженн не желает со мной общаться. Марти довольно долго молчал, а потом сказал очень странную вещь:

– Знаешь, я всегда вам завидовал.

Я ничего не мог понять. У Марти была отличная работа, шикарная квартира. Идеальные отношения с Хилари. Когда я спросил, что он имеет в виду, он объяснил: увидев нас на рождественской вечеринке много лет назад, он сразу почувствовал эту безумную страсть между нами. И добавил: не всем дано такое испытать. «А у вас с Хилари разве не так?» – спросил я, и он грустно улыбнулся. Сказал, что любит ее всем сердцем, но у нас с Дженн была какая-то «магия» и я сильно пожалею, если хотя бы не попытаюсь все исправить.

На мгновение в моей душе затеплилась надежда, но она быстро угасла. Я не видел выхода из этой ситуации. Я чувствовал себя униженным, и гордость не позволяла мне бегать за Дженн.

– Кретин, – бормочу я себе под нос, сидя под памятником.

Вдруг слышу чей-то громкий вздох.

– Робби?

О боже.

Ее голос.

Но где она?

– Дженн? – говорю я, не веря собственным ушам.

– Я не хочу тебя видеть, ясно?

Ее сдавленный голос доносится с другой стороны памятника. Слова звучат глухо, будто она плачет.

Я не понимаю, что происходит.

Она со мной разговаривает.

И это нисколько ее не пугает.

Потому что она не может меня видеть: мы находимся по разные стороны памятника.

Дерьмо.

Как же я раньше не догадался? Все это время она могла меня слышать. Но не видеть. И теперь она думает, что я – это тот Робби, из прошлого. Она думает, что он побежал за ней.

Сердце бешено колотится в груди.

– Дженн, – повторяю я.

Она не отвечает. Может, я ошибся?

– Я просто хотел узнать, как ты, – быстро добавляю я.

Молчание. С той стороны доносится шмыганье и какое-то шуршание.

– Все нормально, – наконец отвечает она. – Спасибо, что спросил.

Слава демонам. Я говорю с ней! О боже, как же мне хочется обнять ее, утешить. Но я знаю, что должен сделать, – и как можно быстрее.

– Дженн, – говорю я и делаю глубокий вдох. Выдох. – Почему ты уехала из Эдинбурга?

– Робби, я же сказала: не могу об этом говорить.

– Но я должен знать, Дженн. Я сейчас не могу все объяснить, но это очень важно. И я точно знаю, что ты уехала не только из-за Лив.

Я слышу, как она глубоко вздыхает.

– Откуда ты…

– Неважно. Прости меня за Лив. И за все, что тебе пришлось пережить из-за меня. Но я никогда ее не любил, я люблю тебя. Скажи, что на самом деле случилось в тот вечер, прошу!

Мое сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Пожалуйста, скажи, иначе мы погибнем.

Наступает долгая пауза. На мгновение я даже подумал, что она ушла. Снова.

– Ладно, давай поговорим, – произносит она наконец.

Да! Да! Да!

– Я сейчас подойду к тебе.

О нет…

– Оставайся там, – поспешно говорю я. – Так тоже хорошо.

– Нет, – отвечает она, и я слышу стук ботинок по брусчатке.

Она выходит из тени, лицо заплаканное, но в глазах зажегся какой-то огонек – огонек надежды…

Это невыносимо.

Я снова причиняю ей боль, в который раз.

Но мне остается только наблюдать, другого выбора нет. Она оглядывается по сторонам в поисках мужчины, с которым только что разговаривала. Ее губы чуть приоткрыты, она в недоумении хлопает ресницами.

– Робби?

«Я здесь, Дженн!» – хочется мне закричать. Быстро подхожу к ней. Я здесь.

Я так близко, что могу коснуться ее, смахнуть последнюю слезинку с ее щеки.

Но этого делать нельзя.

Я должен сосредоточиться и найти способ продолжить и закончить наш разговор.

Она готова рассказать всю правду.

И это наша единственная надежда.

Тридцать три

Одни сутки до…

РОББИ

Люстра. Мраморные полы. Стойка регистрации из красного дерева. Вокруг снуют люди.

Где я?

Осматриваюсь. Гигантская елка почти до потолка. «Что за идиотизм наряжать елку в ноябре», – сказал Марти.

Неподалеку плакат с надписью: «Свадьба Макфлай– Дэвидсон».

Мы перескочили.

Это свадьба Марти и Хилари.

Одни сутки до того, как мы окажемся в машине.

Внезапно мне становится нечем дышать. У нас почти не осталось воспоминаний, и скоро весь этот совместный опыт смерти закончится. Я должен придумать, как снова с ней заговорить. Чтобы это выглядело правдоподобно, нужно сделать это в том месте, где находится «другой» Робби, но его не должно быть видно.

Где она?

Из фойе появляется фигура в сиреневом платье – Дженн. Она приближается ко мне. Выглядит сногсшибательно, будто какая-то древнегреческая богиня. Через одно плечо переброшен шелковый шлейф, в волосах белые и золотые цветы.

Она останавливается перед стойкой, за которой стоит пожилой мужчина. Он сразу поднимает на нее глаза и вежливо улыбается.

– Здравствуйте, – говорит она и улыбается в ответ. – Я хотела уточнить, приехала ли ведущая? Она сказала, что опоздает. На дорогах скользко.

Мужчина проверяет что-то вместе с девушкой, подошедшей к стойке. Я снова обвожу взглядом фойе.

Где этот придурок Робби?

– Да, не беспокойтесь, – отвечает наконец мужчина, и я снова поворачиваюсь к нему. – Она приехала пять минут назад. Видимо, готовится к церемонии.

– Отлично, – говорит Дженн с явным облегчением.

Она отходит от стойки, я – следом за ней. Перебираю в голове разные варианты. Может, удастся поговорить с ней по телефону? Но чей это может быть телефон? Если с компьютером не вышло, то и с телефоном вряд ли получится. Тогда нужен еще один памятник. Но как все это устроить снова? Станет ли она вообще со мной разговаривать после того, что случилось на Королевской Миле?

Черт, черт, черт! Думай, Робби, думай.

– Дженн! – громко окликает кто-то, и мы одновременно оборачиваемся.

Рядом стоит женщина, одетая в платье цвета мяты, с короткими песочными волосами и широко расставленными глазами. Мать Хилари. Она заламывает руки, на лице – тревога.

– Добрый день, Сью, – говорит Дженн. – Все в порядке?

– Вообще-то нет.

– Что такое?

– Хилари, – отвечает Сью. – Она отказывается одеваться.

Дженн хмурится:

– Но я только что ее видела. Они с подружками как раз заканчивали макияж.

Сью качает головой:

– Она попросила всех уйти.

Какого черта?

– Ладно, – произносит Дженн, касаясь руки Сью. – Пойду поговорю с ней.

– Ты думаешь, у тебя получится? – с надеждой и облегчением спрашивает Сью. – Просто не понимаю, что на нее нашло. Ее отец сойдет с ума, если узнает.

– Все будет хорошо. – Дженн ободряюще улыбается.

Через пару минут мы поднимаемся на лифте. Она так близко, что это кажется странным. Если я что-то скажу, она услышит. Если коснусь – почувствует. Вроде бы все легко и просто. Но нет. Сейчас нельзя рисковать, нужно все сделать правильно. Это вопрос ее жизни и смерти.

И неважно, чего хочу я.

Лифт останавливается, двери разъезжаются в разные стороны, и мы вместе выходим. Шагая по роскошному коридору, я слышу знакомый смех «другого» Робби. Дженн на мгновение замирает перед закрытой дверью. Он там. Они с Марти сейчас пьют виски, готовятся к церемонии.

Как же, блин, мне все это устроить? Получится ли ее убедить, что он разговаривает с ней из-за двери?

Включи свои глупые мозги. Зачем ему это делать?

Дженн вздыхает и идет дальше, в другое крыло.

Срочно нужен новый план.

Мы сворачиваем за угол. Что тут происходит? У комнаты невесты вдоль стены стоит толпа взволнованных девушек: две подружки невесты в одинаковых шелковых платьях и еще две с расческами и косметикой в руках.

Мама Хилари была права. Марти, разумеется, ничего мне не сказал. А знал ли он вообще?

Теперь мне становится понятно, почему он тогда в баре вдруг резко побледнел. У них с Хилари были проблемы.

А я ничего не заметил. Я был слишком поглощен собственным дерьмом, как обычно.

Как только Дженн подходит ближе, подружки невесты набрасываются на нее со всех сторон.

– Мы не знаем, что делать, – говорит Дипа.

– Она не выходит, – добавляет Пиппа.

– Я разберусь, – спокойно произносит Дженн и стучит в дверь. – Хилари! – зовет она. – Это я.

Долгая пауза. Наконец я слышу шаги по ковру, скрежет металла. Дверь открывается, Дженн проскальзывает внутрь, и я успеваю просочиться вслед за ней.

Хилари выглядит как безумная. На ней белый махровый халат, волосы торчат в разные стороны. Накрашен только один глаз, и под ним черные подтеки, как будто она только что плакала.

– Что случилось? – мягко произносит Дженн и берет ее за руки.

Хилари хватает со стола бутылку шампанского, делает большой глоток и мотает головой, отказываясь отвечать.

Я вспоминаю вечер накануне. Хилари была в полном порядке. Или нет? Конечно, я уже не в первый раз пропускаю что-то важное. Прокручиваю события в обратном порядке. Вечеринка перед свадьбой в дорогом итальянском ресторане, так. Брат Марти перебрал с алкоголем и начал шуметь, отец Хилари вообще и не приехал. Ладно, пожалуй, вечеринка получилась не из лучших.

Я весь вечер внимательно наблюдал за Дженн: как она чуть наклоняет голову, когда разговаривает; как у нее на щеке появляется ямочка, когда она смеется; как ее взгляд постоянно встречается с моим. Но после ее бегства из ресторана пару дней назад я уже сомневался: не показалось ли мне все это. Я не знал, что делать. Не успел я опомниться, как ужин закончился и Дженн с Хилари ушли, чтобы пораньше лечь спать.

– Я не знаю, – выдавливает из себя Хилари в конце концов и качает головой.

– Чего ты не знаешь? – спрашивает Дженн.

– Не знаю, смогу ли я все это выдержать.

– Что – «все это»? – уточняет Дженн, широко раскрыв глаза. – Свадьбу?

– И свадьбу, и семейную жизнь, – бормочет Хилари. – Сплошная головная боль для всех. И зачем я вообще в это ввязалась?

Ее глаза ищут ответ у Дженн.

– Затем, что ты любишь Марти, – уверенно произносит Дженн.

Хилари начинает мерить шагами комнату, то и дело отхлебывая из бутылки.

– Нет, правда, зачем вообще жениться? Многие ведь живут вместе и без этого, и все у них прекрасно. Вот ты, например, – добавляет она, резко поворачиваясь к Дженн.

– Я?

– Да, ты. Ты просто отправилась путешествовать сама по себе, и знаешь, я думаю, что это на самом деле было здорово. Может, я тоже хочу попутешествовать. – Хилари говорит все это чуть ли не с отчаянием, срывающимся голосом. – Я бы тоже поехала в Колумбию. Улетела бы хоть сейчас, – говорит она, размахивая белым рукавом, словно чайка крылом.

– А как же Марти?

– А что Марти? – говорит она, и в ее взгляде появляется жесткость. – В конце концов, в мире полно женщин. Я же не обязана становиться какой-то женой управляющего фондом? И ради него попрощаться со всеми своими мечтами.

– Не обязана, – с расстановкой произносит Дженн. – Но он знает, что ты врач. И он поддерживает тебя в карьерном росте.

– Да, сейчас поддерживает, – говорит Хилари, ковыряя пол пальцем ноги. – А если у нас будут дети?

– Слушай, если ты не хочешь выходить за него замуж, никто тебя не заставит, – отвечает Дженн.

– Попробуй объяснить это моим родителям.

– Они переживут.

Но Хилари это не убедило.

– Садись, – говорит Дженн после паузы, присаживаясь на край огромной кровати.

Хилари медленно подходит и садится рядом.

– Скажи, что произошло на самом деле? – спрашивает Дженн. – Ведь ты боготворила Марти, когда я уезжала, и все у вас было прекрасно.

Хилари по-прежнему смотрит в пол.

– Да, я знаю, – говорит она. – Но в том-то и дело…

– В чем?

Хилари глубоко вздыхает.

И поднимает наконец глаза:

– В том, что ты уехала… И я начала задумываться…

– О чем?

Хилари сникла:

– Что у нас тоже все может испортиться.

– Испортиться? Но вы с Марти – идеальная пара.

Хилари грустно улыбается:

– Сейчас да. А вдруг через несколько лет все рухнет? Вдруг он меня бросит, как все мои бывшие? Если уж у вас с Робби не получилось, несмотря на все искры между вами, то почему должно получиться у нас?

По лицу Дженн проскальзывает тень грусти.

– Черт, прости меня, – бормочет Хилари, качая головой. – Не надо было о нем упоминать, просто…

– Все в порядке, – быстро говорит Дженн.

– Наверное, поэтому я и ссорюсь с ним постоянно, типа проверяю его. – Хилари вздыхает.

Дженн вытягивает руки, как будто хочет полюбоваться своим маникюром. Но я знаю, что дело не в этом. Сейчас она скажет какие-то очень мудрые слова, – такова Дженн: она видит, в чем нуждаются люди.

– Понимаешь, – начинает она, – какое-то время у нас с Робби все было замечательно. Но любовь – гораздо больше, чем то, что было у нас. И у вас с Марти это есть. А для долгих и серьезных отношений это самое важное. – Она переводит взгляд на Хилари. – Очевидно, что он очень сильно тебя любит. Это проявляется в мелочах. Например, в том, что он каждую пятницу покупает тебе твое любимое мороженое с карамелью и целый месяц причесывал тебя, когда ты сломала запястье.

– О боже мой, да. – Хилари смеется. Ее глаза засияли.

– Так вот, – говорит Дженн, – мне кажется, ваша любовь преодолеет любые трудности.

Когда я услышал ее слова, мне вдруг многое стало ясно. Между нами действительно летали искры, как показывают в фильмах. Но эти искры значили больше, чем я способен был понять. Возможно, в начале я поступал правильно и все у нас было хорошо, но в начале у всех все хорошо – вы веселитесь, узнаете друг друга, и у вас нет никакой ответственности друг перед другом. Но время идет, все меняется, начинаются сложности – и вот над этим нужно работать.

Любовь требует непрерывного труда, как тот недостроенный собор Гауди, который Дженн хотела мне показать.

– А что насчет моих родителей? – говорит вдруг Хилари, и я хлопаю глазами.

– Твоих родителей?..

– Ну, они же ненавидят друг друга. Они даже в одном помещении находиться не могут. – Хилари смотрит на Дженн широко раскрытыми глазами, в которых отражается беспокойство. – Что, если и у нас будет то же самое?

Дженн задумывается.

– Наверное, это риск, на который надо идти, если хочешь быть счастливым. Ведь вся жизнь – игра. Иногда ничего не получается, и люди расходятся в разные стороны. Но между тобой и Марти есть что-то особенное. Может, стоит попробовать?

В уголках губ Хилари наконец-то появляется намек на улыбку.

– Слушай, – говорит Дженн и накрывает ладонью руку Хилари. – Если хочешь, я пойду и скажу всем, что сегодня ты не готова. Я сделаю это, если нужно. Никто не может тебя заставить выходить замуж. Это только твой выбор.

Хилари тяжело вздыхает и смотрит в окно на белое зимнее небо. Интересно, помнит ли она то, что помню я? Как она бегала за парнями, которым было на нее наплевать, как улыбалась, когда они с Марти познакомились, и как он заботился о ней каждый божий день и заботится до сих пор. Они обожают друг друга, и, хотя в этой жизни ни в чем нельзя быть уверенным, я думаю, их любовь преодолеет все.

Хилари наконец поворачивается к Дженн.

– Я не могу подвести Криса, – тихо произносит она.

– Можешь, если захочешь, – улыбается Дженн. – Помнишь, как было в «Mamma mia»[57]?

Хилари расхохоталась, и вокруг ее накрашенного глаза появились морщинки.

– Да, – произносит она и качает головой.

– Это «да» означает, что ты согласна выйти замуж?

Пауза.

– Да, – говорит Хилари наконец, кивает, а потом поворачивается к Дженн и заключает ее в крепкие махровые объятия. Какое-то время они сидят обнявшись. – Я так рада, что ты приехала на мою свадьбу, – шепчет Хилари.

Дженн закрывает глаза.

– Разве я могла пропустить такое?..

ДЖЕНН

Из-за дверей послышались звуки арфы, и гостей попросили встать. Повернувшись к Хилари, Дженн широко улыбается. Теперь Хилари выглядит счастливой и спокойной. На ней восхитительное платье – простого кроя, с открытой спиной. Рыжие волосы, к которым приколоты золотые цветы, ниспадают на плечи мягкими волнами. Все как она хотела, и даже лучше.

Рядом с Хилари стоят Дипа и Пиппа в блестящих золотых нарядах, ее отец чуть в стороне, копается в телефоне. Дженн почему-то становится его жаль.

Ведь эти моменты, такие важные для его дочери, никогда больше не повторятся.

Судя по рассказам Хилари, во время подготовки к свадьбе отец был практически невидим, если не считать странное гневное письмо насчет расходов, которое он отправил ее матери по электронной почте. У Дженн из головы не выходила мысль о собственном отце: как бы он себя вел, если бы она выходила замуж, хотя вряд ли это когда-нибудь произойдет. Дженн почему-то была уверена, что он был бы таким, каким она запомнила его с детства: со спокойной, доброй улыбкой, всегда готов помочь и искренне желает ей всего самого лучшего.

Но этого никогда не случится.

Глаза Дженн начинают наполняться слезами, но тут, к ее облегчению, появляется ведущая церемонии в элегантном костюме. Своей неестественно широкой улыбкой она будто подает знак: «Улыбаемся, девочки!» И Дженн слышит хихиканье Хилари. Она рада, что Хилари пришла в себя и уже почти смеется. Ведущая вдруг кивает, услышав что-то в своем наушнике, и поворачивается к участникам церемонии.

– Пора, – шепчет она и торжественно отпирает двери.

Богато украшенный зал полон гостей. Высокие белые колонны, с потолка свисает гигантская люстра. Стулья, перевязанные бледно-лиловыми лентами, расставлены по обеим сторонам белой дорожки, которая ведет к алтарю.

От мысли, что она снова увидит Робби, у Дженн в животе запорхали бабочки, хотя две их последние встречи были очень странными. Он выглядит очень эффектно в килте и строгом черном пиджаке. И когда он на мгновение оборачивается, стоя рядом с Марти, она замечает, что он аккуратно подстрижен и гладко выбрит. С тошнотворным чувством она осознает, что ее влечет к нему так же сильно, как и прежде.

Дженн проходит по белой дорожке мимо коллег из больницы, мимо общих друзей Марти и Робби. В первом ряду стоят родители Робби, Кэмпбелл и Джилл, и Дженн немного напрягается. Но когда она поравнялась с ними, мать Робби улыбнулась ей такой нежной улыбкой, что у нее сразу отлегло от сердца.

Она занимает свое место напротив друзей жениха и бессознательно смотрит на Робби. Их взгляды встречаются.

О боже.

Отец подводит Хилари к алтарю и покорно целует ее в щеку, прежде чем торопливо удалиться на свое место.

– Добрый день, – с чувством произносит ведущая церемонии.

Это совсем молоденькая девушка, светловолосая, с короткой стрижкой, в сером брючном костюме. Она говорит о «всяких скучных формальностях», сопровождающих церемонию. Потом рассказывает о Марти: он был таким озорником в детстве и вечно попадал в переделки со своим лучшим другом Робби. Потом о Хилари: она потрясающе играла на виолончели и обожала животных, но в конце концов предпочла общаться с пациентами и помогать людям.

После этого Дженн и двоюродная сестра Хилари рассказывают свои версии знакомства и развития отношений жениха и невесты. Далее какой-то друг семьи исполняет на фортепиано пьесу, которая звучит так агрессивно, что больше подходит для фильма ужасов, чем для свадьбы. Это позабавило Дженн. Она была уверена: Робби точно такого же мнения. Подняв на него глаза, она видит, что он с трудом сдерживает улыбку. Они обмениваются понимающими взглядами.

Теперь ведущая говорит о том, что значит настоящая любовь: принести чашку чая, накрыть одеялом, если кто-то простудился, каждый день радовать приятными мелочами. И не только мелочами: помогать воплощать мечты, принимать перемены друг в друге, быть рядом в трудную минуту, заботиться о счастье и благополучии любимого человека тоже очень важно.

Под конец глаза Дженн увлажнились, и она осознает, что плачет. На мгновение смущается, – ведь она у всех на виду. Но сегодня все внимание приковано к Марти и Хилари. На нее никто не смотрит.

Кроме Робби.

Она чувствует на себе его пристальный взгляд, когда начинается формальная часть – клятвы жениха и невесты. Марти подтверждает свое согласие заботиться о Хилари до конца своих дней.

– Согласна ли ты, Хилари, взять в мужья Кристофера Питера Макфлая?

– Согласна, – отвечает Хилари дрогнувшим голосом.

Но Дженн знает: это не из-за страха, а из-за любви. Любовь Хилари и Марти – настоящее чудо, и она с каждым днем разгорается все сильнее и ярче.

Тридцать четыре

Одна ночь до…

РОББИ

Тот же зал, но выглядит теперь иначе. Я стою посередине. Гости сидят за круглыми столиками, накрытыми белыми льняными скатертями, а жених и невеста со свидетелями – за длинным столом впереди, на котором расставлены свечи и цветы. Гости все еще заняты едой, «другой» Робби болтает с Хилари.

Так странно наблюдать за собой вчерашним. Внешне я точно такой же, но в душе бесконечно далек от этого парня. Удивительно, как много может измениться в мгновение ока.

Но сейчас надо сосредоточиться. Нужно придумать, как снова заговорить с Дженн. Это было невозможно ни во время разговора с Хилари, ни во время церемонии: они с Робби постоянно находились в поле зрения друг у друга. Но Дженн уже собирается уходить.

Надо просто подождать.

Приблизившись к столу жениха и невесты, я вижу на тарелках почти нетронутые десерты трех видов – все они слишком большие и чересчур сухие на вид. Если бы я обслуживал эту свадьбу, то приготовил бы что-нибудь более элегантное, с интересным вкусом, – чтобы Марти и Хилари запомнили надолго.

Черт возьми, я упустил столько возможностей начать собственный бизнес, изменить свою жизнь. Почему я так ничего и не сделал?

По залу бродит фотограф, все еще щелкая фотоаппаратом, но это уже никого не интересует. Главные снимки сделаны днем, на Королевской Миле. Было очень холодно, подружки невесты скользили на своих каблуках по обледенелой булыжной мостовой и смеялись. Часть пути Марти нес Хилари на руках, чтобы она не упала в своем длинном платье. Они оба светились от счастья – он и она, в его объятиях.

Наверное, я выглядел довольно напряженным, потому что во время фотосессии с друзьями жениха Марти спросил меня, все ли в порядке. Даже на своей свадьбе он думал обо мне и моих проблемах.

– Это из-за Дженн? – спросил он.

Я не ответил.

– Просто поговори с ней.

– Я уже пытался, ничего не вышло, – пробормотал я.

– Ну так попытайся снова, тупица!

– Нет уж. Я не собираюсь опять унижаться.

– Что, мы слишком гордые? – сказал Марти, нахмурившись.

– Может, и так. Какой в этом смысл, если она все равно скажет «нет»?

– Смысл в том, что ты ее любишь.

В этот момент фотограф попросил нас с Марти пройтись по Миле. В какой-то момент мы обернулись, щелкнула камера, и я произнес:

– Я не знаю, что мне сделать.

– Попробуй сделать для нее что-нибудь приятное.

– Например?

– Включи мозги, глупая твоя башка. Что ей нравится? Что вызывает у нее улыбку?

И тут вдруг я заметил кое-что в туристической лавке.

– Ты гений, – сказал я, пожав ему руку.

– Вперед, – улыбнулся он. – По крайней мере, хоть кто-то увильнет от этого чертова папарацци.

Со стороны свадебного стола раздается звон. Джейми встает и аккуратно стучит ножом о стакан с водой.

О нет, только не торжественные речи.

Все умолкают и поворачиваются к нему.

– Добрый вечер, леди и джентльмены, – начинает он. – Я хотел бы поблагодарить всех, кто пришел сегодня на свадьбу моего старшего брата.

Джейми рассказывает пару забавных историй из их с Марти детства, упомянув о том, что Марти всегда брал на себя вину за все их проделки.

– Прости, мам, – усмехается он, глядя на Венди.

Та закатывает глаза и улыбается.

– Ладно, не буду занудствовать, – говорит Джейми. – Оставлю комедию для Робби.

С дальних столиков доносятся одобрительные возгласы, пьяный смех. Робби улыбается, но потом начинает теребить в руках карточку, которая стояла перед ним. Он как будто сам не свой.

Как ни странно, я вообще не помню, что тогда сказал.

Я придумал речь в тот же день, после разговора с Марти на Королевской Миле.

Все как в тумане.

Джейми продолжает и приглашает выступить отца жениха (отец Хилари говорить отказался). Тот произносит великолепную классическую речь о том, как он гордится Марти и всеми его достижениями, а особенно лучшим из них – Хилари. После этого слово берет Марти. Он рассказывает о том, какая Хилари умная и трудолюбивая и как он ею восхищается; он бесконечно счастлив, что встретил ее, и хочет провести с ней всю свою жизнь.

Хотел бы я обладать такой же силой духа – четко осознавать, что делает меня счастливым, и просто двигаться к этому.

Когда Марти закончил свою речь, вина было выпито уже довольно много, и в зале стало шумно.

– А теперь, – торжественно объявляет Джейми, забирая у Марти микрофон, – слово предоставляется шаферу.

Он церемонно вручает микрофон Робби. Раздаются хлопки и одобрительные возгласы.

– Сейчас повеселимся, – слышу я откуда-то сбоку. Оборачиваюсь на голос и вижу ухмыляющихся парней из школы. Кое-кто бросает на стол деньги – делают ставки.

Я нервничаю.

– Для меня большая честь быть шафером на свадьбе лучшего друга, – начинает Робби и делает глубокий вдох.

Пауза.

– Мы с Марти дружим с детства и всегда поддерживаем друг друга. Я думаю, в жизни это очень важно… – Он откашливается. – Очень важно, когда рядом есть человек, который поддержит тебя в трудную минуту.

Слышу какое-то бормотание. Парни в недоумении.

Что с ним творится?

– Когда Марти встретил Хилс, было видно, как сильно он ее полюбил. Как они оба полюбили друг друга, и с тех пор неразлучны.

Марти и Хилари обмениваются взглядами и улыбками.

Потом Робби рассказывает о своей дружбе с Марти, о местах, где они бывали вместе, вспоминает разные случаи из жизни. И ни единой глупой шутки. Ни одной истории, которая могла бы смутить или унизить Марти.

Все это время Дженн смотрит на него таким взглядом, который я не могу понять.

В ее глазах почти любовь.

Но этого не может быть. Ведь ей столько пришлось пережить из-за меня.

– Я не буду слишком долго держаться за микрофон, – говорит Робби, и по залу прокатывается волна смеха.

Наверное, это самая короткая речь шафера в истории.

– Но у меня есть еще пара слов напоследок, – добавляет Робби и нервно сглатывает. – Один мудрый человек как-то сказал: не у каждого в жизни бывают особенные отношения. Такие, в которых есть магия.

Марти коротко кивает и улыбается.

– И если тебе посчастливится иметь такие отношения, ты должен сделать все, чтобы сохранить их, – продолжает Робби.

Он бросает взгляд на Дженн, и я уверен – в этот момент ее сердце забилось чаще.

– А теперь я попрошу всех встать и выпить за жениха и невесту, – говорит он, отводя от нее взгляд, и наполняет бокал.

Раздается грохот отодвигаемых стульев, гости встают.

– За Марти и Хилари, – громко произносит он. – И за их волшебную любовь!

– За Марти и Хилари, – хором повторяют все и осушают бокалы с шампанским.

Марти наклоняется к Хилари, чтобы поцеловать ее, и впервые в жизни я почти горжусь собой.

Хорошо сказано.

Правильно сказано.

Смотрю на Дженн. Она улыбается Робби, и на ее лице тоже написана гордость.

Однако теперь я вижу ситуацию с разных сторон. Робби в своем репертуаре: он решил, будто одной хорошей речи достаточно, чтобы все исправить и, как по волшебству, стать подходящим парнем для Дженн. Он по-прежнему понятия не имеет, что значит любить. И что значит исправлять ошибки или делать другого человека счастливым. Для него это просто слова, пустой звук.

А где-то там есть Дункан – идеальный мужчина, который только и ждет, когда Дженн вернется к нему, чтобы построить жизнь мечты.

Так что, как мне кажется, Робби делает слишком мало. И слишком поздно.

Обстановка в зале опять изменилась. Столики убрали, чтобы расчистить место для танцев. Я стою в сторонке, гости потягивают коктейли и болтают друг с другом. Атмосфера оживленная. Свет приглушили, и музыканты начали играть.

– А сейчас – первый танец, – прогремело из динамиков, и на танцполе с мерцающими звездами появились Марти и Хилари. Они сияют от счастья, но тогда я этого не заметил.

Хилари вернулась к нему.

Несколько минут они кружатся в танце, не сводя друг с друга влюбленных глаз. Потом Марти обводит взглядом гостей, с улыбкой приглашая всех на танцпол.

Сначала выходят родители Марти, потом мама Хилари, к которой неохотно присоединяется отец, – они по-прежнему стараются не смотреть друг на друга. Потом друзья жениха и подружки невесты. Робби и Дженн робко переглядываются, и, поколебавшись, Робби берет ее за руку.

Мне не нужно следовать за ними, чтобы услышать, о чем они говорят. Я помню каждое слово.

Они начинают танцевать, и я думаю: как странно, что сейчас на нее смотрят два Робби. Одного из них заботит только собственное счастье, а другого – счастье Дженн.

– Как тебе все это? – спрашивает он, явно нервничая.

Она улыбается:

– По-моему, все просто идеально.

– И у Хилс не было проблем с макияжем или типа того? Она не пыталась напиться в ванной?

Легкая усмешка. Небольшая пауза.

– Нет. Все было тихо и спокойно.

Наблюдая за ними, я думаю: может, небольшая ложь при определенных обстоятельствах вполне допустима.

Начинается следующая песня. Я сразу узнаю ее. По спине пробегают мурашки. Робби и Дженн обмениваются взглядами. Это «Fisherman’s blues» – первая песня, под которую мы танцевали в тот вечер, когда познакомились, пять лет назад.

И вот мы уже кружим по залу, прижавшись друг к другу, счастливо улыбаясь, будто, кроме нас, здесь никого нет.

Я улыбаюсь, глядя на них. Как приятно снова видеть их вместе, пусть и на пару минут. Они счастливы, как были когда-то.

Но в то же время мне грустно. Ведь «другой» Робби и не догадывается о Дункане и намерении Дженн уехать в Австралию. На самом деле даже забавно, насколько мы порой не понимаем других людей.

Они всегда могут нас удивить.

Песня заканчивается, все хлопают, Робби громко свистит.

Дженн улыбается сама себе, захваченная эмоциями, но потом вдруг быстро меняется в лице, мрачнеет. Ее плечи напрягаются. И без всякого предупреждения она оставляет его и уходит прочь. Через секунду Робби, оглядевшись по сторонам, торопливо следует за ней, продираясь сквозь толпу. Я иду за ними. Ни в коем случае нельзя ее упускать. Я должен попытаться поговорить с ней.

Выбравшись с танцпола, он окликает ее:

– Дженн!

Она оборачивается и смотрит на него с грустью в глазах.

Он разводит руками.

– Ты куда?

– Робби, что ты от меня хочешь?

Он выглядит растерянным.

– Я хочу просто побыть с тобой, Дженн. Хочу видеть тебя.

Ее глаза засверкали.

– И это всё?

– В каком смысле… всё? – Он окончательно сбит с толку. – Я скучал по тебе, Дженн. И до сих пор не понимаю, почему ты уехала.

Ну вот. Теперь все предельно ясно.

Он так ничего и не понял. И никогда не поймет. Он думает только о себе и о собственных нуждах.

О том, чего хочет она, что нужно ей, он никогда не задумывался.

В конце концов я должен был прозреть – пусть и таким невероятным образом.

Теперь это очевидно.

– Я тоже по тебе скучала, Робби, – тихо произносит Дженн. – Но я не уверена, что это хорошая идея – быть вместе.

– Почему нет? – говорит он, протягивая к ней руки. – Почему бы нам не провести сегодня приятный вечер? И не посмотреть, что из этого выйдет.

Она молчит, глядя куда-то через его плечо. Он не замечает, но мне с моего места прекрасно видно, куда она смотрит: там, в полумраке, Марти и Хилари все еще танцуют, прижавшись друг к другу. Марти целует ее. И очевидно, что Хилари для него самое дорогое существо на свете.

Дженн переводит взгляд на Робби.

– Прости, – шепчет она. – Ничего не получится.

Она разворачивается и уходит, оставив его в полном замешательстве. Несмотря на то что мне очень больно переживать все это снова, я должен сосредоточиться. Это мой шанс поговорить с ней.

Вот так.

Я иду за ней, не упуская из виду сиреневое платье, которое с шуршанием удаляется прочь. Уже у самого выхода я слышу хорошо знакомый голос:

– Дженн!

Я оборачиваюсь и вижу свою маму, которая направляется к Дженн с приветливой улыбкой.

Дерьмо.

– Джилл, – говорит Дженн и останавливается. Она явно нервничает. – Как поживаете?

– Лучше скажи, как поживаешь ты, милая? – отвечает мама и берет ее за руки. – У тебя новая прическа! Такие длинные волосы. Просто великолепно!

Дженн выглядит немного растерянной, но улыбается в ответ.

– Спасибо, у меня все хорошо. – В ее глазах появляется проблеск какого-то чувства. – Простите, что не выходила с вами на связь.

Мама вздыхает:

– Это ты прости меня за Робби. Ты достаточно долго его терпела.

Я замираю на месте. Внутри все сжимается. Значит, она окончательно разочаровалась во мне.

Хотя я и сам считаю «прежнего» Робби безнадежным. Именно поэтому Дженн должна быть с Дунканом.

«Я все исправлю, – хочется сказать маме. – Я все исправлю, обещаю. Я стараюсь изо всех сил».

Тут появляется отец. При виде Дженн его лицо светлеет.

– Привет! Очень рад тебя видеть.

– И я вас, – отвечает Дженн.

Я смотрю на его измученное лицо, испещренное морщинами, добрая часть которых появилась благодаря мне. Это невероятно, но я даже не извинился за то, что испортил ему юбилей. Я просто перестал приходить к ним после этого.

– Как дела у Кирсти и Фай? – спрашивает Дженн.

Мама с папой переглядываются.

Что происходит?

– У Кирсти все хорошо, – отвечает мама. – Но Фай и Макс, боюсь… они разводятся.

Какого черта?

– О, мне так жаль, – произносит Дженн.

– Ну, по правде говоря, в последнее время у них все разладилось, – с грустью говорит мама. – Но все равно тяжело. И для Струана тоже.

Струан. Вспоминаю, как впервые взял его на руки в роддоме. Каким защитником я себя тогда чувствовал. И дал себе слово, что всегда буду рядом. Но когда я видел его в последний раз? Как же я, скотина, мог столько пропустить?

Все становится хуже и хуже.

– Как прошло твое путешествие? – спрашивает папа с таким видом, будто эта тема причиняет ему невыносимую боль. – Я слышал, ты была в Австралии?

Она кивает, и у меня сдавливает грудь: тот самый пропущенный месяц.

С Дунканом.

Но она будет счастлива с ним.

– Еще я слышал, там отличные условия для врачей, – продолжает он. – Ты нашла что-то интересное для себя?

Дженн медлит с ответом.

– Я еще думаю об этом.

Мама на мгновение сникла, но потом просияла.

– Я так рада за тебя! – говорит она и крепко сжимает руки Дженн. – Ты должна быть счастливой и делать для этого все, что нужно.

Боже, они ее отпускают. Мои собственные родители такого плохого мнения обо мне, что фактически отталкивают от меня любовь всей моей жизни.

Но я все еще могу что-нибудь сделать.

Я еще могу все исправить.

Еще не конец.

Тридцать пять

Один день до…

ДЖЕНН

Руки Дженн скрещены перед собой. За одну руку ее держит Хилари, за другую – брат Марти. Поднимая и опуская руки, они хором, в огромном кругу, распевают «For auld lang syne»[58]. Как же она скучала по этим милым шотландским традициям.

Даже если она переедет в Австралию, частичка Шотландии навсегда останется в ее сердце.

Это ее дом.

Музыка становится ритмичнее, все вдруг выбегают в середину круга, и она со смехом позволяет втянуть себя в общее веселье. В самом центре перед ней вдруг возникает Робби. Они смотрят друг другу в глаза.

У нее в животе все переворачивается.

Танцующие бегут обратно на свои места, и музыка смолкает – это означает, что свадьба закончилась. Но не для всех. Большинство гостей наверняка продолжат веселье в отеле или где-нибудь в городе, но у Дженн впереди важный день, а уже за полночь. Завтра ее первый рабочий день в больнице, и она должна быть на высоте.

Интересно, Робби пойдет куда-нибудь?

Не думай о нем.

Она прощается с родителями Хилари и Марти, обнимает подружек невесты и друзей жениха. Потом подходит к новобрачным. Хилари смотрит на нее сквозь слезы.

– Я тебя очень люблю, – говорит она, и ее губы дрожат от избытка чувств, от радости. – Не знаю, что бы я без тебя делала.

Дженн заметила, что Марти не отпускает руку Хилари, даже когда прощается с гостями.

– Думаю, ты бы отлично справилась, – улыбается Дженн.

Они крепко обнимают друг друга, и Хилари обещает писать ей с Маврикия.

Краем глаза Дженн замечает Робби, который тоже со всеми прощается, стараясь при этом приблизиться к ней. Но она не должна с ним разговаривать. Она отлично знает, что случится, если они проведут вместе чуть больше пары секунд, – она чувствует это.

Дженн уже собирается уходить, когда слышит его голос:

– Это твое?

У нее екает сердце. Она оборачивается. Робби протягивает ей руку, в которой лежит что-то маленькое и блестящее.

– Моя сережка, – говорит Дженн, забирает украшение и вдевает в ухо. – Спасибо.

Их пальцы соприкасаются, и у нее по коже пробегают мурашки.

– Не за что, – отвечает он, пристально глядя ей в глаза.

Пауза.

– Ну, мне пора.

Быстро развернувшись, Дженн направилась к выходу. Она спиной чувствует на себе его взгляд, но не в силах оглянуться. Не в силах видеть эти глаза. Она быстро выходит из зала, бежит по коридору к лифтам и вздыхает с облегчением, не встретив ни одной живой души. Стоя перед двойными дверями, она вызывает лифт.

И вдруг чувствует, что он идет по коридору. Они обмениваются взглядами, он подходит ближе.

О нет.

Она снова давит на кнопку.

– Дженн! – зовет он ее.

Двери наконец открываются, и она запрыгивает внутрь. С колотящимся сердцем дважды жмет кнопку своего этажа.

Двери начинают закрываться.

Последнее, что она видит, – его недоуменное лицо в стремительно сокращающемся пространстве между ними.

РОББИ

Она ушла. Хорошо. «Ты все сделала правильно», – хочется сказать ей прямо в лифте. Но она сильно расстроена. Тяжело дышит, слезы застилают глаза. У меня возникает сильное желание обнять ее, но нельзя. Нельзя рисковать и пугать Дженн, когда я так близок к тому, чтобы поговорить с ней еще раз.

Если она сейчас войдет в номер, может, мне удастся поговорить с ней через дверь?

Должен же быть какой-то способ.

Еще два этажа. Давай, думай. Лампочки в лифте загораются одна за другой, как будто отсчитывая время. Осталось всего ничего. Сейчас, наверное, около часа ночи, а значит – этот день уже наступил.

Меньше суток до того, как мы окажемся в машине.

Лифт наконец останавливается, она выходит и идет по коридору. Перед своим номером она замирает и стоит, уставившись на дверь.

Что она делает?

Просто войди внутрь.

А потом я вспоминаю. Я знаю, куда она сейчас пойдет.

Она поворачивается, смотрит на что-то и хмурится, – стол в дальнем конце коридора, на нем растение с красными лопатообразными цветами. Я узнаю его. «Это листья, а не цветы», – сказала она в наше первое Рождество. Потом улыбнулась и поцеловала меня.

Это пуансеттия. Ее «рождественская звезда».

И прежде чем я успеваю ее остановить, она резко разворачивается и устремляется к лифту в сиреневом облаке своего платья.

ДЖЕНН

Стоя перед его дверью, она раздумывает, зачем вообще сюда пришла. Этого не должно было случиться, ведь она себе обещала.

Дункан. Австралия. Правда.

Но в ее сознание прорываются и другие слова.

Никогда не знаешь, что будет завтра.

Мысли о Лив до сих пор причиняют ей боль, – этого нельзя отрицать. Перед глазами все еще стоит картина, которую она увидела в ресторане. Но в конце концов, все мы люди. Все мы делаем ошибки. И все мы можем измениться, разве не так? Надо только открыть свою душу.

Она не знает, как лучше поступить. Но одно она знает точно: ее сердце трепещет при виде Робби.

Может быть, так будет всегда.

Она стучит в дверь. Слышит какой-то шум, звук приближающихся шагов, скрежет металла, и вот он перед ней. Уставшее лицо выражает недоверие. Робби уже переоделся в синюю футболку и шорты и выглядит теперь таким уязвимым. Как будто не может понять, что происходит.

Она целует его, и знакомые ощущения накрывают ее с головой: его запах, вкус, его тело… Он подхватывает ее на руки, и она слышит, как щелкает дверной замок. Он молча несет ее в комнату, где царит полумрак. Спотыкаясь, они движутся к кровати, не отрываясь друг от друга, она чувствует прикосновение его сильных рук под шелковым платьем. На мгновение они замирают, а потом, не говоря ни слова, она начинает медленно стягивать с него футболку, обнажая крепкую грудь и по-зимнему бледные плечи. Она снимает с себя платье, и оно соскальзывает на пол. Долю секунды они смотрят друг на друга, и взгляд его карих глаз в тусклом свете комнаты пробирает ее до глубины души. А потом, прижавшись друг к другу еще сильнее, они опускаются на мягкую белоснежную гостиничную кровать.

Она чувствует на себе тяжесть его тела, его бедра так естественно приникают к ее бедрам, и они словно сливаются в единое целое. Она целует его в шею, и у него вырывается почти болезненный стон.

Последняя одежда сброшена, и они остаются полностью обнаженными. Они прижимаются друг к другу так крепко, как только могут. Он смотрит ей прямо в глаза и нежно целует, – кажется, будто это мгновение длится бесконечно. А потом он приподнимается над ней, как делал уже сотни раз, и все ее тело наполняется жизнью.

РОББИ

Я погружаюсь в их ощущения. Растворяюсь в них. Чувствую ее пальцы на своей коже, ее губы на своих губах, ее изгибающееся тело, – мучительное наслаждение, которое я не в силах с ней разделить.

Я не могу отвести от них взгляд.

Когда все кончилось, я вдруг понимаю, что просто сижу на стуле у стола в другом конце комнаты. А они лежат на кровати, прижавшись друг к другу. Он заботливо обнимает ее, она гладит его по плечу – все как в самом начале. Когда не было никаких проблем.

Робби начинает откатываться в сторону, чтобы взять какую-то вещь.

– Куда это ты собрался? – с улыбкой спрашивает она, и он быстро оглядывается.

– Подожди, увидишь. – Он встает с кровати, роется в своем спорране[59] и что-то оттуда достает.

Вернувшись в кровать, он вручает ей пакетик мармеладок.

Он купил его в магазинчике на Королевской Миле, во время фотосессии.

Ее лицо озаряет радость.

– О, это же мармеладки! – восклицает она, восторженно улыбаясь.

И я вдруг понимаю, что этот маленький жест делает ее бесконечно счастливой.

Это всегда было так просто.

Он прижимает ее к груди, и они начинают целоваться – нежно и чувственно, чтобы очарование длилось как можно дольше. Лунный свет скользит по их телам. И я осознаю, что это самый прекрасный момент в моей жизни: просто лежать в темноте, прижавшись друг к другу. Как бы я хотел возвращаться к нему снова и снова.

И я готов сделать все, чтобы улыбка на ее лице никогда не гасла.

Чтобы этот момент длился вечно.

Тридцать шесть

РОББИ

Шум. Свет фар. Машина. Грузовик.

О боже! Он несется прямо на нас. Он совсем близко.

Я пытаюсь пошевелиться, надавить на педаль, закричать – сделать хоть что-нибудь. Но я по-прежнему обездвижен.

В воздухе парят частички пыли.

Дженн все так же смотрит вперед.

Времени почти не осталось.

Тридцать семь

Последнее утро

РОББИ

Ее спальня в съемной квартире. Он лежит на кровати, смотрит в телефон. На нем красная кофта – такая же, как на мне сейчас. И кроссовки New Balance – как у меня.

Черт, черт, черт. Это наше последнее утро.

Все слишком быстро.

Время летит незаметно.

И грузовик уже почти добрался до нас.

Но я все-таки смогу нас спасти, если она вовремя очнется. Если я просто выверну руль вправо, чтобы уйти от грузовика.

А вдруг он заденет машину с ее стороны?

Вариантов нет. Это единственный выход.

Нужно найти ее. Поговорить с ней. Но где она?

Мы приехали сюда на следующий день. Ей надо было переодеться перед работой – первая смена начиналась в 11:00.

Робби встает с кровати, идет в коридор, я за ним.

– Дженн! – кричит он. – Я за кофе!

Звук льющейся воды.

– Хорошо, – доносится ее приглушенный голос откуда-то из глубины квартиры.

Она в душе.

Как только за ним закрывается дверь, я мчусь из спальни к ванной, и чем ближе подхожу, тем громче шум воды. Я вхожу. Внутри клубы пара. Я с трудом различаю ее силуэт за запотевшей шторкой.

– Дженн, – говорю я.

Она смеется:

– Ты, кажется, собирался сходить за кофе? Имей в виду, у меня нет времени на секс в душе.

Сердце обливается кровью.

Возьми себя в руки.

Ради нее.

Но я не могу. Просто не могу.

– Дженн, – продолжаю я, – ты только не отодвигай шторку.

– Да? Это почему же? – В голосе слышится улыбка. – Ты что, опять голый? Дай мне хоть помыться.

Она думает, я дурачусь. Но сейчас, впервые в жизни, мне нужно, чтобы она восприняла меня всерьез.

– Дженн, выслушай меня, ладно?

Я слышу, как она открывает флакон с шампунем, с хлюпаньем выливает немного на ладонь.

– Я вся внимание, – отвечает она. – Валяй.

Я глубоко вдыхаю.

– В тот вечер, у памятника, ты хотела мне что-то сказать, – говорю я, пытаясь выдохнуть. – Пожалуйста, скажи это сейчас. Я пока не могу все объяснить, просто поверь: это очень важно.

Сердце бешено колотится. Слышен звук льющейся воды. Я уже представляю, как она открывает мне свою тайну, мир вокруг нас переворачивается и исчезает, появляется машина – на этот раз в реальном времени, – и мы вместе уносимся прочь.

Просто скажи.

– О каком памятнике ты говоришь? – спрашивает она.

Я в ступоре.

Что это значит?

– Ну, памятник, – быстро говорю я, – на Королевской Миле. Мы там были после ресторана, когда ты убежала от меня.

Пауза.

– Да, я ходила туда, – помолчав, отвечает она. – Но тебя там не было, Робби. Только я, одна.

Снова пауза.

– Погоди, а как ты вообще узнал, что я там была?

И тут до меня доходит. Сначала медленно, а потом вдруг все сразу становится ясно.

Она не помнит.

Не помнит ничего.

Все ее воспоминания остаются неизменными.

К горлу подступает тошнота. Разум затуманивается. Я хватаюсь за раковину, чтобы не упасть. В голове одна за другой проносятся картинки: я выбиваю из ее рук бенгальский огонь, останавливаю машинку на аттракционе, касаюсь ее руки в соборе Саграда Фамилия, накрываю пледом в самолете, бужу на австралийском пляже, рисую слова на песке в Корнуолле… Ничего из этого она не помнит.

Ничего из того, что я для нее сделал.

Шум воды прекратился.

Но как же это? Ведь я видел: что-то менялось. Что-то происходило. И это влияло на нее. Она слышала, чувствовала меня, видела все эти изменения так же, как я.

Я провожу рукой по лицу, к горлу подкатывает ком. Казалось, что я наконец начал все делать правильно, и вот все потеряно навсегда. Это выше моих сил. Все псу под хвост.

Бью кулаком по зеркалу. Дженн отдергивает шторку. Я смотрю в пустоту.

Мгновение спустя я лежу на ее кровати, чувствуя, что тону в ней. Все тело тяжелое, словно я бежал несколько дней, месяцев. Я страшно устал, – такие же ощущения были, когда я пил все выходные. До Дженн.

Она – самое замечательное, что когда-либо случалось со мной. Это самый удивительный человек, которого я когда-либо знал, знаю и буду знать. А я подвел ее, ничего не дал ей, кроме какой-то суррогатной любви. Я всегда думал – еще будет время, еще будет удобный момент. Но оказалось, что это не так. Жизнь – не игра. Здесь нет такого кубика, который можно бросить заново, чтобы все переиграть и продвинуться вперед. Все, что происходило в прошлом, осталось таким, как было. Я не Господь Бог. У меня нет машины времени, чтобы вернуться в прошлое и исправить свои ошибки. Каждый случай, когда я подводил ее, отпечатался в ее памяти. Я подводил ее раз за разом и все еще продолжаю в том же духе.

И если я не смогу нас спасти – это все, что она обо мне запомнит.

Но у меня больше нет никаких идей.

И нет времени.

– Прости, Дженн, – говорю я, когда она выходит в коридор. – Прости меня, пожалуйста.

ДЖЕНН

Она в спальне. Вытирает волосы полотенцем, вспоминая его прикосновения и удивительные ощущения, которые они в ней пробуждают. В этот момент жизнь бьет в ней ключом, кажется, что она могла бы выпорхнуть из окна и взмыть в небо, как птичка, парящая на ветру.

Робби единственный, кто вызывал у нее подобные чувства.

И ей не хочется, чтобы все это закончилось. Может, теперь у них все получится?

Может, стоит дать ему еще один шанс?

Дункан. Австралия. Правда.

У нее сводит живот.

Она должна все ему рассказать.

Но не сейчас. Не перед первой сменой. Она не хочет разрушать то, что у них было.

Лучше вечером. Она скажет все вечером, когда он заберет ее с работы.

Она выходит из комнаты, берет свою сумку и достает оттуда конверт – тот самый конверт, который она бережно хранила все это время.

Сегодня он должен быть при ней.

Обязательно.

РОББИ

Письмо.

Она держит письмо – уже слегка помятое и выцветшее. На конверте написано: «Адвокатская контора. Уинстон, Англия».

Сердце подпрыгивает у меня в груди.

Ее тайна.

Черт подери.

Но ведь она сожгла письмо. Я видел это собственными глазами. Она бросила его в огонь, перед тем как уехать.

Или нет?

В голове проносятся обрывки мыслей, картинок из прошлого.

Вот придурок, сколько же я всего упустил. Может, есть что-то еще?

Думай, Робби, думай. Что я видел в тот вечер, когда она покинула Эдинбург? Она пришла в ресторан с письмом в кармане, где застукала меня с Лив. Потом сожгла письмо в гостиной. Вот и все.

А что было до этого?

Она вернулась из больницы, вошла в квартиру, приготовила чай, приняла ванну. Почта. Она решила проверить почту. И как раз тогда надорвала конверт.

Конверт.

Большой, довольно пухлый.

О боже.

Там внутри было что-то еще.

Черт, точно! Там был не один листок. Внутри было еще одно письмо. Как в гребаной матрешке.

И оно лежало у нее в сумке.

Все это время она носила его с собой.

А я и не догадывался.

Но к чему это все? Зачем в одно письмо класть другое?

Я ничего не понимаю.

Глядя на письмо у нее в руках, я чувствую прилив энергии. Нужно прочитать его до того, как воспоминание закончится.

И доли секунды хватит, чтобы на миг отдалить ее от столкновения.

Я должен ее спасти.

Дженн собирается положить письмо в рюкзак, и в этот момент я выхватываю конверт. Она в изумлении поднимает глаза.

Перед глазами появляются звездочки, словно я опять отключаюсь.

Тридцать восемь

Два часа до…

ДЖЕНН

– Что вы думаете об этой женщине?

Рядом с Дженн стоит доктор Берден и указывает глазами на уснувшую пациентку.

– Похоже, у нее обострение астмы средней тяжести, – уверенно отвечает Дженн. – Мы даем ей небольшую дозу стероидов, я не сомневаюсь, что она скоро поправится.

Он с улыбкой кивает:

– Вы как будто и не уходили.

«Но я уходила», – думает она. Во всех смыслах. Она чувствует себя совсем другим человеком. Как будто обрела какую-то частичку себя, о которой и не подозревала.

Доктор Берден прав в одном: знания, которые впитывала она годами, никуда не исчезли. Они всегда оставались с ней, только были скрытыми, пока снова не понадобились. Ведь заботиться о людях, помогать пострадавшим для нее так же естественно, как дышать. Это наполняет ее жизнь смыслом.

– Нам вас не хватало, – улыбаясь, произносит он. Затем бросает быстрый озабоченный взгляд на спящую пациентку. – Если захотите поговорить – обращайтесь в любое время, – негромко добавляет он. – Вы уже приняли решение насчет того, что мы обсуждали?

Она кивает. Маленькая ложь.

– Да, – отвечает она.

– Что ж, не торопитесь. Это дело серьезное.

– Знаю, – говорит она после паузы.

В кармане вибрирует. Она наполовину вытаскивает телефон. Звонит мама. Дженн замялась.

– Я прошу прощения, вы не возражаете… – произносит она, подняв глаза на доктора.

– Конечно-конечно, идите, – отвечает он.

– Спасибо.

Она выходит из палаты и торопливо шагает по коридору. Зачем звонит мама? У Дженн возникает мысль проигнорировать звонок: она не была уверена, что способна справиться сегодня с дополнительным стрессом. В конце концов, она имеет право на передышку и вполне может сказать «нет». Но все же это ее мать – женщина, которая носила ее под сердцем девять месяцев и на каждый день ее рождения сажала новый цветок; которая кружила ее под музыку шестидесятых и могла в любой день недели, без всякого повода, раскрасить ее лицо под бабочку. При всей своей безответственности и непрактичности мама привносила в детство Дженн капельку волшебства.

Но когда ушел отец, жизнь Мэриан тоже изменилась навсегда.

И несмотря на то что из-за матери ей многое пришлось испытать, несмотря на все ее недостатки, Дженн все равно ее любит.

Наконец она находит укромный уголок, где можно скрыться от всех.

Нажимает кнопку «ответить».

– Привет, мам.

Тишина.

– Дженни?

– Да, я здесь. Я на работе.

– Ой, прости. Забыла, что ты сегодня работаешь. Может, мне перезвонить попозже?

– Нет, все нормально, – отвечает Дженн. – У меня есть пара минут.

– Хорошо.

Дженн молчит и ждет, что скажет мама. С тех пор как две недели назад она уехала из Корнуолла, они не обменялись ни единым словом. Она сделает вид, что того разговора об отце никогда не было?

– Я звоню просто… – начинает мама, и Дженн слышит, как она переводит дыхание, – просто я хочу сказать, что мне тоже было тяжело.

У Дженн скручивает живот. Мы в своем репертуаре – думаем только о себе.

– Я больше не хочу это обсуждать, – устало произносит Дженн. – Понятно, что, когда он ушел, дерьмово было и мне, и тебе. Давай уже оставим это в прошлом.

– Нет, – говорит мама. – Я имела в виду, что жить с твоим отцом стало невыносимо.

Этого Дженн не ожидала услышать.

– О чем ты?

– Я пыталась объяснить тебе тогда, в саду, но… Ты ведь помнишь?

Дженн качает головой:

– Помню что?

– Его раздражительность, Дженни. Перепады настроения. Из-за этого он потерял работу. Ты должна помнить.

Дженн хмурится, глядя на телефон:

– Нет, ничего такого я не помню. Помню только, что он был добрым и ласковым.

– Да, когда ты была маленькой. Но потом он изменился, Дженни. Он стал совсем другим к тому времени, как бросил нас.

Внезапно в ее памяти начинают всплывать разрозненные фрагменты. Потерянные кусочки пазла, которые она очень долго пыталась собрать воедино.

И перед ее глазами вспыхивает картинка: отец очень нервный, что-то кричит, мама плачет. Дженни убегает в свою комнату.

Потерянное воспоминание.

– Но я просто хочу, чтобы ты знала, – продолжает мама, все еще погруженная в прошлое, – я очень сожалею, что бросила тебя. Дело вовсе не в тебе. Понимаешь, я убегала от всего, что меня окружало. После того как твой отец уехал, Эдинбург будто преследовал меня. Этот город переполнен воспоминаниями. Мне казалось, они повсюду. И мне просто необходимо было уехать. Куда-нибудь, где я могла бы начать все сначала. Но я никогда не хотела тебя бросать.

Дженн чувствует, как слезы катятся по ее лицу.

– Спасибо, – шепчет она и на секунду закрывает глаза.

– Ну ладно, – говорит мама, немного помявшись, – сегодня у тебя первый день после возвращения, так что я не буду тебя задерживать. Но я постараюсь приехать к тебе в ближайшее время.

Дженн кивает, понимая, что вряд ли это когда-нибудь произойдет. Но ей приятно слышать эти слова, – они многое значат.

– Это было бы здорово, – произносит Дженн.

Пауза.

– Я люблю тебя, – говорит мама.

– И я тебя.

Тридцать девять

Пятнадцать минут до…

РОББИ

Я у больницы. Очень холодно и темно, но я вижу Дженн: она идет впереди меня, торопится на парковку, – Робби обещал забрать ее и отвезти домой.

Ну вот и все.

Если я позволю им уехать на этой машине вместе, все будет кончено.

Иду за ней. И на этот раз я точно знаю, что делать. Письмо у нее в рюкзаке, прямо у меня перед глазами. Оно лежит там же, где и было все время, когда она путешествовала.

Я догоняю ее, расстегиваю карман рюкзака, просовываю руку и достаю конверт.

Мое сердце бешено колотится, но Дженн даже не шелохнулась.

Она ничего не почувствовала.

Боже, Дженн, прошу, просто не останавливайся.

Я на ходу раскрываю конверт. И на несколько мгновений мир вокруг меня перестает существовать.

Дорогая Дженни!

Надеюсь, это письмо найдет тебя, где бы ты ни находилась. Сейчас я сижу за столом в своей маленькой комнатке с видом на сад. Я вижу из окна гортензии и жимолость, несколько грядок с лекарственными растениями. Твоя мама сажала такие.

Боюсь, меня уже не будет на этом свете, когда ты получишь это письмо. Не знаю, сколько мне еще осталось. Может, пара месяцев, может, больше. Но я пишу сейчас (вернее, пишу снова), потому что не знаю, сколько еще проживу в здравом рассудке. Письмо будет приложено к моему завещанию.

Я отдаю себе отчет в том, что все это может оказаться бессмысленным, ведь я уже писал тебе в прошлом году. И понимаю, почему не получил ответа после всего, что я сделал.

Но мне хотелось бы знать, получила ты то письмо или нет. Может, оно затерялось на почте? Или вы с мамой переехали? Наверное, с моей стороны это слишком эгоистично – думать, что ты обязательно ответила бы, если бы получила мое письмо. Но если все же я могу надеяться на это, я рад, что пишу тебе заново.

Знаешь, Дженни, я не из тех, кто любит разговоры по душам. Мне гораздо проще иметь дело с камнем и строительным раствором, чем с людьми. Для меня более естественно и привычно что-то строить. Именно строить, делать что-то, а не говорить об этом. Но сейчас я должен рассказать тебе кое-что важное, и ты должна это услышать. Наверное, стоит начать с самого начала.

Мой отец был алкоголиком, сколько я себя помню. В общем он был безобидным человеком. Несмотря на то что пил он много, ему удавалось не терять работу. Но со временем его поведение становилось все более агрессивным. И его стали увольнять со всех работ.

А однажды, мне было тогда двенадцать, он избил мою мать. Помню, как я кричал, просил его прекратить. И когда он наконец стал успокаиваться, было похоже, что он выходит из какого-то транса. Мать грозилась уйти от него, но он убедил ее остаться, просил прощения и клялся, что этого больше не повторится.

И какое-то время так оно и было.

Мама скрывала от меня самое худшее, когда я был ребенком, но я видел синяки у нее на шее, на руках. Думаю, она много лет жила в постоянном страхе. Мы оба так жили. Я никак не мог понять, почему она оставалась с ним так долго. Наверное, любовь заставляет нас делать странные вещи. В общем, подростком я старался не попадаться отцу на глаза, когда он бывал не в настроении. Я научился вести себя тихо, чтобы не злить его.

А потом, когда мне было семнадцать, кое-что случилось. Я гулял с друзьями и вернулся поздно. И он избил меня. Очень сильно. В ту ночь мама наконец-то увезла меня из этого дома, и больше мы туда не возвращались.

Вероятно, ты сейчас задаешься вопросом, зачем я рассказываю тебе о своей жизни, ведь я никогда не хотел обременять тебя всем этим. Но у меня есть причины, Дженни, поэтому продолжай читать.

Я окончил школу, и учителя убедили меня учиться на архитектора. Увлеченный идеей создавать что-то прочное, реальное, я постоянно рисовал здания. Я получил стипендию в Эдинбургском университете и постарался забыть о прошлом. Отца мы больше никогда не видели.

Однажды осенью, в Мидоузе, я познакомился с твоей мамой. Может, она тебе рассказывала? Мне было двадцать пять, а ей двадцать три. Я сидел и читал, когда она прошла мимо. Она выглядела такой растерянной. Никогда в жизни я не встречал такой красоты – эти рыжие волосы, невероятная улыбка. Когда она спросила, как пройти к железнодорожной станции, я не сразу поверил, что она обращается именно ко мне. Я предложил проводить ее, и она согласилась. К тому моменту, когда мы дошли до станции, я уже знал, что хочу на ней жениться.

Мне нравилось, что она была такой мечтательной, постоянно витала в облаках. Это так не похоже на меня. Больше всего на свете мне хотелось заботиться о ней, защищать ее. Через полгода я сделал ей предложение, и шесть недель спустя мы поженились.

К сожалению, вскоре после нашей свадьбы моя мама умерла от сердечного приступа. Но я был рад, что она хотя бы застала нашу свадьбу. И провела последние годы жизни в спокойствии.

Не могу описать, как я был счастлив, узнав, что у нас появишься ты. Мы сразу купили Ларчфилд – дом, где ты выросла. Я ремонтировал его семь месяцев, поменял каждую шаткую половицу, вытащил каждый торчащий гвоздь. Как сейчас помню: твоя мама выходит в сад, ее живот полон жизни, небо заливает солнечный свет, и я не мог поверить, что жизнь бывает такой прекрасной.

Сначала у нас с твоей мамой все было идеально. Я наблюдал, как ты растешь, такая здоровая и счастливая, – и это было для меня самое главное. Все, чего я хотел, – окружить вас любовью и заботой, чтобы в вашей жизни не было той тяжести и страхов, которые испытал я. Мы жили словно в мыльном пузыре, и я изо всех сил старался сберечь то, что имел.

Это началось постепенно, я даже не смог ничего осознать: я стал сильно расстраиваться, если не получалось разгадать простой кроссворд, злился, если забывал что-то купить. А потом вдруг начал ловить себя на том, что кричу на кого-то из вас или на вас обеих. Когда это происходило, я запирался у себя в кабинете, пытался взять себя руки. И я замкнулся в себе.

Но это не помогало, все продолжалось.

Дженни, я очень испугался. Я боялся, что стану таким, как мой отец. Во мне как будто что-то пробуждалось, что-то нехорошее, и это могло тебе навредить.

Однажды вечером случилось самое худшее. Я ударил твою мать.

Я даже не понял, как это произошло, я как будто отключился на пару секунд. И тогда я решил, что должен уйти. Я хотел быть уверен, что никогда больше не причиню боль ни тебе, ни твоей маме.

Какое-то время я жил в маленькой квартирке в Глазго, недалеко от вас, но не настолько близко, чтобы вы меня нашли. Я не должен был приближаться к тебе, пока не буду полностью уверен, что этого не повторится. Вдруг я сделаю что-то похуже?

Я мучился несколько недель. Боюсь, я даже подумывал о самоубийстве. А потом обратился к врачу и рассказал, что со мной происходит. Врач отнесся ко мне с пониманием и стал расспрашивать о моих родственниках, об их болезнях. Но у меня было очень мало информации. Сестра моей мамы, которая была еще жива, утверждала, что с их стороны никто ничем таким не болел, а с родственниками по линии отца у меня не было никакой связи.

Врачи провели множество разных обследований и – мне нелегко об этом говорить – обнаружили у меня генетическое заболевание.

Оно называется болезнь Гентингтона, Дженни.

Вряд ли ты слышала о такой болезни, но я попытаюсь объяснить. Это редкое наследственное заболевание, которое вызывает прогрессирующую дегенерацию нервных клеток головного мозга. По какой-то неизвестной причине в Шотландии – один из самых высоких показателей в мире по распространенности этой болезни.

Вот какие симптомы наблюдаются на ранней стадии: внезапные перепады настроения, провалы в памяти, непроизвольный тремор – и это лишь некоторые из них. Депрессия и агрессивное поведение – обычные явления в таких случаях, и это объясняет перемены в моем настроении и жестокое обращение с твоей мамой. В последние годы медикаментозное лечение дает мне некоторую передышку.

На поздней стадии проявления болезни гораздо страшнее. Ты лишаешься способности ходить, разговаривать, есть и вообще функционировать как нормальный человек. Ожидаемая продолжительность жизни с начала заболевания – примерно пятнадцать лет. По описаниям, это как расстройство двигательных нейронов, деменция, болезнь Паркинсона и депрессия, вместе взятые. Первые симптомы обычно проявляются после тридцати лет, но бывают и раньше или позже.

Лекарства от этой болезни пока нет, но наука все же добивается прогресса, и прогресс этот весьма значительный. Проводятся клинические испытания. Надежда есть.

Мне очень тяжело об этом говорить, но, поскольку заболевание генетическое – то есть передается из поколения в поколение, – мой ребенок может унаследовать его от меня с вероятностью в пятьдесят процентов.

Это значит, Дженни, что ты в зоне риска.

Когда я узнал правду, у меня был выбор. Вернуться домой и попытаться объяснить свое поведение и причины, по которым тебе пришлось пережить эти травмы и страдать столько лет. Я очень любил твою маму и люблю до сих пор, но мое состояние слишком тяжелое, чтобы она могла с ним справиться. И если бы я остался, то забота обо мне в конце концов легла бы на твои плечи. Думаю, в этом ты со мной согласишься. И я просто не мог этого допустить.

Другой вариант, и единственный, – держаться от вас подальше.

Поначалу тебе было больно, ты была подавлена и расстроена, но в целом жила счастливо и оставалась в безопасности с мамой. Мысль о том, что я мог бы разрушать твое детство, как когда-то разрушили мое, мне невыносима.

Это было самое трудное и болезненное решение в моей жизни. Но я думал об улыбке, озарявшей твое лицо, когда я рассказывал тебе что-то интересное, вспоминал твой удивленный и восторженный взгляд, которым ты смотрела на мир вокруг. И мне хотелось сохранить эту восторженность в тебе до той поры, пока тебе не придется узнать правду.

В конце концов мои симптомы стали прогрессировать не так быстро, как раньше, и несколько лет мне удавалось работать в Испании и копить деньги на твое будущее. (Из письма адвоката ты узнаешь, что часть суммы я заложил на любые твои желания и нужды.) Я следил за твоими успехами так внимательно, как только мог, пусть и на расстоянии. В пятнадцать лет ты победила на ярмарке знаний, а на следующий год вы с друзьями устроили благотворительный вечер. И ты поступила на медицинский факультет. Но когда тебе исполнилось восемнадцать и мое здоровье стало ухудшаться, я понял, что время пришло.

И я написал тебе письмо. Я не мог молча позволить тебе завести серьезные отношения или даже создать семью, пока ты не узнаешь, к чему это может привести.

Я очень надеюсь, что ты получила то письмо. Узнала правду и сама приняла решение: проходить обследование или нет.

И еще я надеюсь, это не помешает тебе заниматься тем, чем хочется. Я понял одну вещь, Дженни. Дело не в том, сколько времени мы проводим на этой земле, а в том, что мы делаем, пока живем. Надеюсь, ты будешь покорять горы, купаться в океане, исследовать города и джунгли и побываешь в таких местах, от которых у тебя дух захватит. Надеюсь, ты нашла свое дело, которое тебя вдохновляет и наполняет тебя тихой внутренней радостью. Надеюсь, ты используешь каждое мгновение своей жизни сполна, так, будто оно последнее. Надеюсь, ты встретишь человека, которого полюбишь, того, кто заставит твое сердце петь и сделает все вокруг чуточку ярче. И самое важное, о чем я хочу тебе сказать: ты должна знать, как сильно я тебя любил и люблю. И даже когда мои воспоминания начнут исчезать из моей памяти, даже когда я оставлю эту землю, я все равно найду способ любить тебя.

Я всегда буду рядом, где бы ты ни находилась, милая моя Дженни.

С любовью, папа.

Сорок

РОББИ

Я сжимаю письмо в руках. Сердце колотится до сих пор, когда я думаю о ее отце и о том, почему он исчез из их жизни.

Он страдал болезнью Гентингтона.

Поэтому он и оставил им деньги.

Поэтому ударил ее мать.

Но почему Дженн не замечала, что он иногда теряет над собой контроль? Почему я не видел ни одного воспоминания об этом? Ее детство казалось таким счастливым, можно сказать, идиллическим, и отец в нем выглядел абсолютно нормальным.

И тут до меня дошло.

Она подретушировала свои воспоминания, подкрасила их розовым цветом.

Дженн помнила об отце и их отношениях только хорошее. Примерно так было и со мной, когда она уехала. Я не видел проблем, которые сам же и создавал. Помнил только счастливые моменты и как хорошо нам было вместе.

Помнил, что я любил ее.

И человеку, которого я любил, стало плохо. Поэтому она и сбежала от всего.

От меня.

Ей нужен сильный и надежный мужчина, а я, черт меня подери, таким не был. Она нуждалась в моей поддержке и утешении, а я в это время обнимал кого-то другого.

Внезапно бумага в моих руках начала расплываться, буквы стали бледнеть, и перед глазами возникла картинка: темное небо, мерцающие огоньки в воде. Дарлинг-Харбор. Дункан. Австралия. Тот самый вечер. Недостающий месяц.

Я как будто стою на парковке, но в то же время и нет. Дженн показывает мне что-то еще.

Она не закончила. Даже если не догадывается об этом.

Сорок один

Два месяца назад

ДЖЕНН

Она убирает телефон в сумку и поднимает глаза на Дункана, который смотрит на нее выжидающим взглядом. Ее кольнуло чувство вины. На заднем плане медленно вращаются яркие огоньки колеса обозрения.

Она нутром чувствует, что у них ничего не получится.

Да, был момент, когда она всерьез задумалась об этом. Ей стало интересно, сможет ли она полюбить Дункана, чтобы все было так, как ей нужно.

Но нет, это невозможно.

Она все еще любит Робби, несмотря ни на что.

– Прости, – произносит она. Берет Дункана за руку и смотрит ему в глаза. – Мне очень жаль.

Дункан тяжело вздыхает и грустно улыбается.

– Но ведь нам хорошо вместе, – говорит он тихо, не отпуская ее руку.

– Я знаю, и мы очень похожи. Просто, понимаешь, я не уверена, что мне нужно именно это.

Как только она произнесла эти слова, она сразу осознала, насколько они соответствуют действительности. Ей на самом деле нужен тот, кто отличается от нее. Кто будет подтрунивать над ней, когда она слишком серьезна, кто поможет ей расслабиться и повеселится вместе с ней, кто выпустит на свободу ее беспечность и заставит почувствовать себя живой.

Но еще ей нужен тот, кто будет любить ее по-настоящему. И если это не Робби, то она готова идти дальше одна. Пока не найдет человека, который ей подходит.

Недавно она поняла одну вещь: долгое время в глубине ее души скрывалось чувство, будто она недостаточно хороша, чтобы ее любили. Она никогда не давала себе передышки, никогда не заботилась о себе, никогда не испытывала радости без легкого чувства вины, никогда себя не жалела. Она все старалась, старалась и старалась угодить кому-то другому.

А теперь пора остановиться.

Пора полюбить себя.

Конечно, это не случится в одну ночь. То самое чувство пока никуда не делось, оно все еще давит на нее, но теперь, по крайней мере, она знает о нем.

Она может поднести его к свету и разглядеть получше.

И она знает, что должна измениться.

– Когда вернемся, я соберу вещи, – говорит она Дункану наконец. Меньше всего на свете ей хотелось бы снова причинить ему боль.

– Не надо, – быстро произносит он и сжимает ее руку.

Дженн с недоумением смотрит на него.

– Пожалуйста, останься еще ненадолго, – продолжает он, не отрывая от нее своих синих глаз.

Дженн стало неловко.

– Если мы не пара, это не значит, что мы не можем быть друзьями, – говорит Дункан.

– Но я не хочу, чтобы ты страдал, – помолчав, отвечает она.

Он наконец улыбается и отпускает ее руку. Потом снова поворачивается к перилам и опирается на них.

Она медленно делает то же самое.

– Когда ты бросила меня тогда, – говорит он, глядя на нее, – знаешь, что было самым болезненным?

– Что?

– Никогда не общаться с тобой. Понимаю, ты пыталась сделать все правильно, но мы столько пережили вместе, а потом вдруг в один момент стали чужими. – Он качает головой. – Я беспокоился о тебе, но ты меня избегала. И я был так счастлив, что ты решила навестить меня в Сиднее. Я скучал по нашей дружбе. И… не хочу потерять тебя снова.

– Но как же…

Он машет рукой:

– Я справлюсь.

И она почувствовала такое облегчение, будто гора упала с плеч.

Может, и не обязательно расставаться навсегда? Может, не обязательно терять еще одного человека?

Когда Дженн в конце концов обнимает Дункана и вдыхает знакомый запах, она понимает: любовь может быть разной.

Примерно через неделю или около того она лежит в шезлонге у Дункана в саду, греясь в лучах послеполуденного солнца. Тропические деревья приветствуют ее на фоне бескрайнего синего неба. Она разглядывает свои длинные ноги и удивляется: прошло столько времени, а они до сих пор такие бледные. Папина кожа.

Внутри все снова сжимается, а к горлу подкатывает ком.

Они как зеркальные отражения.

– Слушай, – голос Дункана из раздвижных дверей, – ты вообще понимаешь, что у нас сейчас зима?

Не дождавшись ответа, он выходит в сад.

– Ты в порядке?

Этот вопрос он задавал ей постоянно.

– Да, все хорошо, – быстро отвечает она. – Надо написать доктору Бердену, помнишь его? Мы договариваемся о времени, чтобы созвониться.

Ответ из больницы на ее письмо с разъяснениями причин внезапного отъезда из страны пришел очень быстро. Они отнеслись к ее ситуации с пониманием, и вот, после нескольких месяцев внутренней борьбы, Дженн наконец почувствовала, что готова начать переговоры о возвращении на работу.

Дункан садится на шезлонг напротив и внимательно на нее смотрит.

– Не хочешь сначала обсудить все со мной? – спокойно предлагает он.

На мгновение она застывает, зная, что он имеет в виду на самом деле.

В чем же дело?

Внезапно она поняла, что больше не хочет держать все в себе. Она не может больше нести этот груз в одиночку. Каждый божий день этот ужасный узел в ее животе затягивается все сильнее и сильнее. Она пыталась справиться с этим, заглушить путешествиями и развлечениями, – конечно, оплаченными деньгами, доставшимися от отца. Разве не этого он хотел, в конце концов? Чтобы она увидела разные города и джунгли, отправилась туда, где никогда не бывала, взяла максимум от этой короткой жизни. И какое-то время это помогало. Но вдруг, в этот прекрасный солнечный день, отдыхая в чудесном новом месте, она понимает, что больше не в силах сдерживаться. Этот узел внутри нее начинает распутываться – сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. У папы была болезнь Гентингтона, он ушел, потому что не хотел взваливать на них с матерью это бремя, а потом умер совсем один в каком-то хосписе, без друзей, без родных. И он был неправ, поступив так с ними, с ней и с самим собой. Она бы справилась с этим. Она бы заботилась о нем. Ведь заботиться о людях – ее призвание.

Помогать людям в тяжелой ситуации.

Она лишилась стольких прекрасных лет, которые они могли бы провести вместе, стольких чудесных воспоминаний. Она думала, что он ее не любил, но оказалось, это не так. Он любил ее всем сердцем. Любил больше, чем она может себе представить. Как же она по нему скучает…

До сих пор скучает, и очень сильно.

Но теперь она знает, что это еще не конец, – заболевание могло передаться и ей. И единственное, что ее папа точно должен был сделать (и чему предстояло научиться ей), – это поговорить с кем-то.

Позволить другим помочь себе.

Она обхватывает голову руками, и в ту же секунду Дункан обнимает ее за плечи.

– В чем дело? – спрашивает он. – Ты можешь рассказать мне. Я здесь.

И она раскрывается, как одна из маминых ракушек, выброшенных на берег.

Она закончила. Дункан обнимает ее, плачущую у него в саду. Он позволяет ей говорить, когда она хочет, и молчать, если ей это нужно.

Позже, вечером, они начинают обсуждать возможные варианты. Продолжать жить как ни в чем не бывало, не пытаясь выяснить, есть ли у нее эта болезнь?

Или пройти обследования и выяснить правду?

Дженн знает себя достаточно, чтобы понимать: она не сможет просто так это оставить. Ведь она врач. Каждое недомогание будет означать для нее симптом, каждая вспышка гнева – начало чего-то страшного. Эти мысли будут преследовать ее постоянно.

Поэтому единственный выход – пройти обследования.

Из интернета они узнали, что есть два пути. Один из них, рекомендуемый чаще всего, но долгий: сначала многочисленные консультации со специалистами, а затем, через несколько месяцев, сдача крови. Это длительный процесс, который предполагает откровенные беседы с врачами и полное раскрытие себя.

Вероятно, еще какое-то время она будет оставаться в неведении.

Именно это и посоветовал ей доктор Берден. Именно так и поступает большинство людей.

Есть и более короткий путь: обратиться в частную клинику и быстро получить результат, но это стоит дорого. Если она захочет, можно сделать все здесь, в Сиднее.

Глядя на Дункана через обеденный стол, она понимает, что он поддержит любой ее выбор. Он будет рядом, что бы ни случилось. И в каком-то смысле папа тоже будет рядом, ведь его письмо всегда при ней.

Две недели спустя они стоят на тротуаре перед зданием неврологической клиники. Несколько мгновений Дженн разглядывает оживленную улицу, по которой снуют прохожие, болтая по телефону или слушая музыку, – у них обычный, нормальный день нормальной жизни. Высоко в небе светит утреннее солнце, и, несмотря на этот узел в животе, она чувствует себя немного лучше.

Потому что тяжелый груз неизвестности и отрицания, с которым она путешествовала по миру, стал чуточку легче.

– Ну вот, через несколько недель мы узнаем результаты, – говорит Дункан, глядя на нее. – Напиши сразу, как получишь их, ладно?

Интересно, где она будет находиться в этот момент? Может, в больнице, на работе, а может, на съемной квартире в Эдинбурге, в одиночестве… В любом случае это будет после свадьбы Хилари.

Она поворачивается к нему и кивает:

– Конечно.

– Чем хочешь заняться теперь? – спрашивает он. – Сегодня твой последний день здесь.

Она глубоко вздыхает, представляя белоснежные пляжи, соленые волны, холодное пиво и барбекю с лучшим другом, и улыбается.

Ведь теперь она знает: этот день и этот момент – здесь и сейчас – единственное, что у нас есть на самом деле.

Сорок два

РОББИ

«Робби?»

Ее голос. Где-то рядом со мной.

Залитая солнцем улица, Дункан и Австралия постепенно тают, как сон на рассвете.

Вдруг стало совсем темно.

Мы в машине?

Ну конечно, мы в машине. Теперь ее тайна раскрыта: об отце, болезни Гентингтона, о том, что Дункан был первым, кому она все рассказала, об обследовании. Результаты были уже готовы, поэтому она и нервничала в машине. Наверное, она получила сообщение, что ей нужно связаться с неврологом в Сиднее.

Но где же машина? Почему до сих пор так темно?

Глаза начинают перефокусироваться.

Дженн здесь.

Но мы по-прежнему на парковке, и она с улыбкой смотрит на меня.

Я не понимаю.

– Зачем ты вышел? Холодно же, – произносит она и тянется ко мне, чтобы поцеловать так сладко, что я чувствую ее поцелуй всем телом.

Она видит меня.

Что это значит? Мы очнулись? Все прекратилось?

Смотрю на парковку – моя машина на месте. Внутри какая-то тень, движение. Это тот, «прежний» Робби.

У меня сводит живот.

Мы все еще в ее воспоминаниях.

Но почему она не очнулась? Ведь я все знаю. Знаю ее тайну.

Я сделал все, что нужно. Или не все?

– Дженн, ты должна очнуться, – говорю я, протягивая ей руку. – Нам нужно уходить.

Она хмурится:

– В смысле? Почему уходить? От чего?

– Я тебе потом все объясню, – настаиваю я. – Прошу тебя, просто доверься мне! Очнись, пожалуйста!

– Ты меня пугаешь, – говорит она дрожащим голосом.

– Прости, прости. Но разве ты не понимаешь – это все нереально.

– Чего я не понимаю, Робби? – спрашивает она. Ветер треплет ее волосы. – Ты говоришь какую-то ерунду.

Нужно сделать так, чтобы она поняла.

– Где ты сейчас была? – спрашиваю я, сжимая ее холодные руки. – До того, как пришла сюда?

Она неуверенно улыбается:

– В больнице. Ты же знаешь.

– Точнее, Дженн. Где именно ты была? Что ты делала?

Она открывает рот, чтобы ответить, но потом застывает, моргает.

Потирает виски.

– Я и правда чувствую себя немного странно, – говорит она тихо. – Давай лучше поедем домой.

Мне больно видеть ее такой – растерянной, совершенно сбитой с толку, беспомощной. Но она должна все понять. И я заставлю ее.

– Мы не можем поехать домой, – отвечаю я, – пока ты не очнешься. Я не смогу уйти от грузовика, пока ты не дашь мне это сделать. А мы должны сделать это, Дженн. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. Пусть и не со мной, пусть с Дунканом, если ты хочешь, вернешься к нему…

– Вернуться к Дункану? – Морщинки на ее лбу разглаживаются, и она улыбается. – Робби, я люблю тебя, – медленно произносит Дженн. – И всегда любила только тебя.

Мое сердце поет от радости.

Внезапно все воспоминания и их перемещения между ее детством и нашими отношениями обретают смысл.

В последние секунды перед смертью ее подсознание возвращается к нам. Ко мне.

Потому что она любит меня.

Несмотря на все мои недостатки.

Несмотря ни на что.

– И я тебя люблю, – говорю я срывающимся голосом. – Очень сильно.

О господи, мы снова будем вместе, мы можем сделать это. И я буду любить ее каждую секунду своей жизни, буду поддерживать ее, независимо от того, какими окажутся результаты обследования, – мне на это наплевать, я просто хочу быть с ней.

Я сделаю все, чтобы она была счастлива.

По ее лицу пробегает какая-то тень. Она смотрит куда-то за мое плечо.

– Грузовик, – произносит она так тихо, что я едва слышу. На секунду ее глаза остекленели. Потом она резко переводит взгляд на меня, так, будто туман в ее голове начал рассеиваться. – Мы куда-то ехали, ты был за рулем… Мы разговаривали. Я собиралась тебе сказать…

Она обрывает фразу.

Ее вдруг начинает трясти.

– О боже.

Ее лицо перекосилось. Она смотрит прямо на меня, в глазах стоят слезы.

У меня тоже.

Ведь теперь наконец я все понял. Ее тайна не имеет никакого значения – это не может предотвратить катастрофу. Что бы я ни делал – все бесполезно. Потому что она до сих пор думает: все кончено.

И настало время прощаться.

Как сказано в книге Фай.

Вот почему теперь она меня видит.

– Что со мной происходит? – произносит Дженн.

Я обнимаю ее так крепко, что чувствую запах ее шерстяной шапки и цветочный аромат ее волос. Она, дрожа, прижимается ко мне.

Но мы должны действовать, и действовать быстро, потому что это еще не конец.

Я отстраняюсь, делаю глубокий вдох.

– Ты сможешь очнуться? Если у тебя получится, мы сможем увернуться. Даже если я передвину машину хоть на сантиметр…

– Робби, – говорит она, и я замолкаю. В ее взгляде сквозит что-то непонятное. – Лобовое столкновение, – бормочет она себе под нос.

– Что это значит?

С парковки на нас налетает порыв ветра. В отдалении слышится уличный шум. Через автостоянку то и дело проходят люди, спешащие в больницу. Краем глаза я замечаю себя прежнего, сидящего в машине, – жду, когда она придет.

– Робби, мы не выживем, – говорит она.

Я вздрагиваю:

– Конечно, выживем! У меня получится! Я сверну вправо, на другую полосу.

– Нет, – тихо произносит она, и по ее щеке скатывается слеза. – Я видела такое много раз. Мы не успеем вырулить, – скорость и размеры грузовика слишком велики.

– Но, – начинаю я нерешительно, – неужели мы ничего не можем сделать? Как-то исправить это? Должен же быть какой-то способ.

Я тоже плачу, но продолжаю говорить, как будто не могу остановиться:

– Дженн, ты же умная, ты должна знать, как все это остановить.

Она качает головой, по лицу струятся слезы.

– Я не знаю, – шепчет она. – Я ничего не могу сделать.

Я сжимаю ее в объятиях – кажется, уже очень долго. Не хочу ее отпускать. И никогда не отпущу. Где-то в глубине души я понимаю, что это наше последнее воспоминание.

Очень скоро все закончится, – для нас обоих.

Наконец она отстраняется. Ее лицо покраснело от слез, но еще никогда я не видел ее такой красивой.

– Сколько нам осталось? – шепчет она.

Сердце у меня обливается кровью, я в ужасе от того, что сейчас произойдет. Но мне страшно не за себя, а за нее.

Не уверен, смогу ли я это сказать, но надо себя заставить.

– Может, пара минут. Или секунд…

Она кивает, дотрагивается до моего подбородка и проводит пальцем по шраму.

«Как будто ты всегда улыбаешься». Я помню эти слова. И ее любовь, которую я чувствовал каждый день, находясь рядом с ней. Она всегда верила в меня.

И любила – несмотря ни на что.

Какое-то шуршание в моей руке. Она замечает у меня письмо.

– Откуда оно у тебя?

Я качаю головой, протягиваю к ней руку. По ее лицу видно, что она боялась мне признаться. Ведь тот Робби, из прошлого, который сидит сейчас в машине, запросто мог бы сбежать и бросить ее.

– Тебе не нужно ничего объяснять, – говорю я. – Мне очень жаль твоего отца. И мне очень жаль, что я все испортил.

– Я хотела все тебе рассказать, просто…

– Просто я был таким идиотом, – заканчиваю я. – Ты дала мне шанс, много шансов, а я упустил их все. Но сейчас я здесь, с тобой. Я рядом. И я никуда не уйду.

Она снова начинает плакать, прижимаясь головой к моей груди. Я держу ее в объятиях, пытаясь зацепиться за этот момент навечно.

– Что мне сделать? – наконец спрашиваю я и нежно беру ее лицо в свои ладони.

Она все еще плачет, но теперь сквозь слезы проглядывает улыбка. Она берет меня за запястья, целует мою ладонь. Сжимает мои руки и пристально смотрит в глаза:

– Просто держи мои…

Сорок три

РОББИ

Ослепительный свет.

Машина.

Я выворачиваю руль.

Давлю на газ.

Сейчас.

Сорок четыре

После

ДЖЕНН

Звон в ушах, темнота, вспышки света. Боль. Она медленно поворачивает голову. Шею защемило. Черт, как же больно. В голове туман, мысли путаются.

Где я?

Подушки безопасности. Запах жженой резины. Разбитое стекло, откуда-то льется свет. Он бьет прямо в глаза, и поэтому все вокруг расплывается.

Когда Дженн была маленькой, мама случайно разбила зеркало в прихожей, и оно разлетелось на тысячу осколков. Мама расстроилась, а Дженн не верилось, что испорченная вещь может быть такой удивительной, волшебной.

Она моргает.

Машина.

Грузовик.

Робби.

Она быстро поворачивается на сиденье, острая боль пронзает шею, голову, грудную клетку, но ей все равно. Он здесь, рядом с ней. Но его как будто вдавило в железо. Он покрыт осколками, как и всё вокруг. Машина с его стороны раздавлена, искорежена, вжата в его тело.

Последние безумные секунды перед катастрофой стремительно оживают в ее сознании. Она была уверена, что это конец. Жизнь в буквальном смысле пронеслась у нее перед глазами, а потом…

В последний миг машина затормозила.

Теперь ее взгляд падает на сломанные ноги Робби, на руль.

Из ее горла вырывается звериный крик.

Он затормозил. Он развернул машину так, чтобы удар пришелся на него.

Чтобы спасти меня.

– Робби, – хрипит она.

Тишина.

– Робби! – Она уже кричит. Ей кажется, если она его встряхнет, он обязательно очнется. Но он не двигается.

Внезапно все годы медицинской практики берут верх над шоком и паникой.

Дыхательные пути, дыхание, кровообращение. Нужно его осмотреть.

Она тянется к нему и вскрикивает – боль пронзает плечо, когда в него впивается ремень безопасности. Она вслепую возится с кнопкой, пытаясь отстегнуться. Подушка безопасности прижата к ее лицу, все руки в крови – непонятно чьей и от чего. Она снова поворачивается к Робби и видит, что он тоже весь в крови – волосы, кожа. Он так близко, что кажется, будто они в обнимку сидят на диване.

Но он не шевелится. Его глаза закрыты.

О боже, он не мог умереть так быстро.

Она наклоняется к его рту.

Чувствует его слабое хриплое дыхание.

Он еще жив, но его грудная клетка, кажется, раздавлена. Все очень плохо.

– Робби, – произносит она неожиданно ровным и уверенным голосом. – Останься со мной.

Снаружи доносится шум. Кричат люди, воют сирены. Быстрее, быстрее!

Она щупает его запястье – пульса нет.

Кровяное давление падает слишком быстро.

Он весь липкий от холодного пота. Страшно бледный. Она права.

Проклятье.

Она щупает его шею – уязвимое местечко под подбородком, которое она гладила тысячу раз.

Пожалуйста.

Жизнь еще теплится в нем.

Стук сердца.

Возможно ли это?!

Неужели… он сможет?!

Ее рука медленно опускается.

Нет.

Она видела последствия таких катастроф – много-много раз.

Они оба уже должны быть мертвы.

Но он спас ее.

И теперь у него внутреннее кровотечение. Травмы, несовместимые с жизнью.

– О боже, Робби, – всхлипывает она. – Что же ты наделал?

Она на мгновение закрывает глаза, прижимается губами к его макушке, постепенно начиная осознавать то, что сейчас произойдет. Глубоко вдохнув, она улавливает его запах – тот самый землисто-теплый запах, который она так любила, и еще аромат шампуня, которым он, видимо, утром вымыл голову у нее дома, после того как они снова занялись любовью. Когда лучи зимнего солнца просочились в окно, они лежали в объятиях друг друга. И ей хотелось рассказать ему обо всем: о том, где была, что видела, – но она не стала этого делать, чтобы не разрушить очарование момента. Она думала, что у них будет еще много, очень много таких моментов. Что ж, тогда она расскажет все сейчас, пока еще в состоянии говорить. И она рассказывает ему об укромных пляжах и бескрайних океанах, о джунглях – таких густых, что в них не проникает свет. О горах с плоскими вершинами, откуда видно все небо, от края до края, и где на короткий миг она ощутила умиротворение. О людях, с которыми она разговаривала и веселилась, которые открыли новые, неведомые ей самой грани ее души, которые залечили ее глубокие раны и помогли стать достаточно сильной, чтобы двигаться вперед, навстречу будущему. Но ни эти люди, ни места, где она побывала, не могут сравниться с тем ощущением, которое она испытывает, просто находясь рядом с ним. И где бы она ни находилась, какое бы расстояние их ни разделяло – мысленно она всегда возвращалась к нему. Как будто все это время он был рядом, подбадривал и заставлял наслаждаться каждым мгновением радости. Потому что такая любовь бывает. Она проникает в твою душу и меняет тебя навсегда. И даже если ты больше никогда не увидишь любимого человека, даже если никогда больше не прикоснешься к нему, это чувство все равно делает мир прекрасным местом.

Снаружи доносятся приглушенные крики – отрывистые и деловитые фразы. Врачи неотложки. Они хотят повернуть Дженн к себе и поговорить с ней. Но она не может. Она не отвернется от него. Потому что инстинктивно она понимает: их время на исходе. Он не доедет до больницы. Вот и все. Здесь они попрощаются друг с другом навсегда. Она лишь надеется, что он не осознаёт происходящее. И что он думает о чем-то прекрасном. А она останется с ним до конца, крепко держа его за руку.

– Я люблю тебя, – произносит она, и ее слезы падают прямо на него. Ее Робби. Ее глупенький, веселый, добрый, замечательный Робби. Самый любимый человек на свете.

Она снова целует его в макушку, умоляя вернуться к ней, – просто чтобы он почувствовал, как сильно она в нем нуждается, чтобы бросить вызов смерти. Ведь она так сильно любит его, и просто невозможно, немыслимо оставлять все вот так.

– Я не отпущу тебя, – прерывисто всхлипывает она, обхватив его щетинистое лицо одной рукой и уткнувшись носом в его волосы. – Я не могу…

И вдруг…

Она что-то почувствовала другой рукой – легчайшее, едва ощутимое пожатие. Она уверена – так и есть.

Еще раз.

Ее рука в его руке.

Я люблю тебя.

Она медленно откидывается на спинку кресла, не отрывая взгляда от неподвижного тела Робби, и обрывки всей ее жизни всплывают у нее в голове, словно фрагменты забытого сна.

Он был там. И она тоже была.

Неужели все это случилось на самом деле?

Она слышит его последний вдох, жесткий корпус машины расплывается из-за слез, и яркий свет заливает ее лицо…

Сорок пять

2014

РОББИ

Чудесный солнечный день. Морозный свежий воздух, полоска синего неба тянется по всей длине Королевской Мили. По булыжной мостовой бродят туристы и местные жители, все улыбаются в октябрьском свете, поеживаясь от холода. Я стою у музея «Камера-обскура», недалеко от замка, и всматриваюсь в толпу. У меня болит голова, но, как ни странно, на свету становится лучше. Боль утихает.

Наконец я вижу ее. Дженн идет в мою сторону по Миле. На ней то самое синее пальто и желтая шерстяная шапочка. Она вытягивает шею, пытаясь разглядеть меня в толпе. Как только она находит меня глазами, все ее лицо озаряет прелестная улыбка. Мою грудь переполняет волнение, и я медленно двигаюсь ей навстречу. Дженн приближается, не отрывая от меня глаз, как будто все люди вокруг исчезли. И вот мы уже стоим друг перед другом, солнечные лучи скользят по нашим лицам, и мне вдруг становится так тепло, что я забываю о холоде.

– Я думал, ты не придешь, – говорю я и осторожно беру ее за руку.

– Я тоже так думала, – отвечает она.

– Тогда почему все-таки пришла?

Она с улыбкой пожимает плечами:

– Ну, это звучало так заманчиво. К тому же я ни разу не была в «Камере-обскуре».

– Серьезно? – восклицаю я. – Тогда готовься получить кучу удовольствия. Ты будешь просто без ума.

Она смеется, но по ее лицу вдруг пробегает что-то похожее на грусть.

– Посмотрим, – мягко произносит она.

Я беру ее за руку, чувствую ее теплое прикосновение, и у меня возникает странное ощущение, будто я уже люблю ее и готов ради нее на все.

– Тогда вперед? – говорю я.

И вот мы идем, держась за руки. Я безмерно счастлив, что она пришла, счастлив, что такая девушка, как она, подарила шанс такому идиоту, как я.

Мы приближаемся к входу в музей, я поднимаю голову к ярко-синему небу и радуюсь, что мы пришли именно сюда. Это место наполнено светом и красками, а булыжная мостовая хранит память о тех, кто приходил сюда до нас, – о тех, кто любил и жил. И глубоко в душе я знаю: сегодня будет хороший день.

Это будет прекрасный день!

Рекомендуем книги по теме

Я должна кое-что тебе сказать

Кароль Фив

Вслед за Эмбер

Кристин Лёненс

Я помню музыку Прованса

Анн-Гаэль Юон

Желаю нам тысячи гроз

Софи Рувье

Сноски

1

Пентленд, или Пентлендские холмы – региональный парк в Эдинбурге. – Прим. пер.

2

Ribena – марка безалкогольного напитка на основе черной смородины. – Прим. ред.

3

Горнолыжный курорт во Французских Альпах. – Прим. ред.

4

«Блюз рыбака» – композиция из одноименного альбома британско-ирландской фолк-рок-группы The Waterboys 1988 г. – Прим. пер.

5

Холодный морской туман; чаще всего наблюдается на Восточном побережье Великобритании с апреля по сентябрь. – Прим. пер.

6

Мелодрама Джерри Цукера 1990 г. с Патриком Суэйзи и Деми Мур в главных ролях. – Прим. пер.

7

«Я хочу, чтобы каждый день было Рождество» – песня 1973 г. британской глэм-рок-группы Wizzard. – Прим. пер.

8

Английский повар, ресторатор, ведущий кулинарных шоу. – Прим. пер.

9

Национальное шотландское блюдо из бараньих потрохов. – Прим. пер.

10

Shared-death experiences (SDE). Термин введен в 1975 г. американским психологом, врачом и философом Рэймондом Моуди (род. 1944), автором книги Life after life: The investigation of a phenomenon – survival of bodily death (Жизнь после жизни. Исследование феномена продолжения жизни после смерти тела. – М.: КоЛибри, 2021). – Прим. ред.

11

Отсылка к популярной песне «Las Vegas, baby». – Прим. пер.

12

Традиционный британский аттракцион, напоминающий карусель, где машинки вращаются вокруг своей оси. По ходу движения платформа с машинками плавно поднимается и опускается. – Прим. пер.

13

Тротуар: в Великобритании – pavement, в США – sidewalk; мусор: в Великобритании – rubbish, в США – garbage. – Прим. ред.

14

Мидоуз – большой общественный парк в Эдинбурге. – Прим. пер.

15

Американская рок-группа, популярная в 1980-х. – Прим. пер.

16

Deep Sea World – крупнейший океанариум Великобритании. – Прим. пер.

17

Pictionary – настольная игра, в которой нужно угадывать слова по рисунку; «Кто я?» – игра, в которой нужно угадывать персонажей, загаданных другими участниками. – Прим. пер.

18

Американская кантри-певица и киноактриса (род. 1946). – Прим. пер.

19

Декоративный светильник в виде стеклянной колбы, наполненной прозрачной жидкостью и цветным парафином. – Прим. ред.

20

Идиллический вымышленный городок, где разворачивается действие романа и фильма «Степфордские жены». – Прим. ред.

21

Full Moon Party – музыкальная вечеринка, устраиваемая во время полнолуния на одном из курортов тайского острова Панган; длится три ночи. – Прим. ред.

22

Цитата из песни «Another one bites the dust» группы Queen. – Прим. пер.

23

4Cs of 21st century education (4C образования XXI века) – показатель, включающий четыре базовых навыка, необходимых для успешного обучения и развития: critical thinking (критическое мышление); communication (коммуникабельность); collaboration (способность к сотрудничеству); creativity (креативность, творческий подход). Данный показатель учитывается образовательными учреждениями ряда стран. – Прим. ред.

24

Цитата из песни «Good food, good booze» американского кантри-исполнителя Лорена Дэвидсона. – Прим. пер.

25

Обобщающее название стилей английского искусства в период правления королей Ганноверской династии в XVIII в. – Прим. ред.

26

«Есть свет, который никогда не гаснет» – песня группы The Smiths 1992 г. – Прим. пер.

27

В Британии «консультантом» называется старший врач или хирург, прошедший полный курс специализации. Он имеет право ставить диагноз и назначать лечение. – Прим. пер.

28

Популярный британский певец, музыкант. – Прим. пер.

29

Цитата из песни «When you know, you just know» британского поп-исполнителя Маршалла Фрэнклин-Рэйвела. – Прим. пер.

30

Светодинамическая установка для дискотеки, позволяющая производить повторяющиеся яркие световые импульсы.

31

Идем, сеньорита (исп.).

32

Супермаркет (исп.).

33

Традиционное перуанское блюдо из сырой рыбы, маринованной в соке цитрусов и специй. – Прим. пер.

34

Небольшие деревни и морские курорты в Корнуолле. – Прим. пер.

35

Арепа, эмпанада, заказываем! (исп.) Арепа – лепешка из кукурузной муки. Эмпанада – пирожок со сладкой или мясной начинкой. – Прим. пер.

36

Одну поездку (исп.).

37

Идемте, сеньорита (исп.).

38

Спасибо (исп.).

39

Не за что (исп.).

40

Фернандо Ботеро (1932–2023) – колумбийский художник, скульптор, работавший в технике фигуративизма. – Прим. пер.

41

Да, сеньор (исп.).

42

Прошу прощения (фр.).

43

Название Австралии, распространенное в самой Австралии и других англоязычных странах: сокращение от Australia – Aussie (Оззи) – Aus (Оз); содержит аллюзию на сказочную страну Оз. – Прим. ред.

44

«Разве это не прелесть?» – композиция из альбома «Pet Sounds» 1966 г. – Прим. ред.

45

«Wolf Creek» – фильм ужасов 2005 г. (реж. Грег Маклин) о преступлениях австралийского маньяка; основан на реальных событиях. – Прим. пер.

46

Имеется в виду сестра героя Фай, полное имя которой – Фиона Стюарт. – Прим. ред.

47

Жилой район в Эдинбурге. – Прим. пер.

48

«Мистер Брайтсайд» – песня американской инди-рок-группы The Killers 2003 г. – Прим. пер.

49

Популярное название баров в США во времена сухого закона (1920–1930-е гг.), расположенных рядом с районами, где алкоголь был под запретом. Название напоминало посетителям о том, что это их «последний шанс» легально выпить спиртного. – Прим. пер.

50

Гавань, примыкающая к центру города; популярный район для отдыха и прогулок. – Прим. пер.

51

Холм высотой 251 м, одна из достопримечательностей Эдинбурга. – Прим. пер.

52

Camera Obscura and World of Illusions – «Камера-обскура и мир иллюзий», музей в Эдинбурге. Королевская Миля – череда старинных улиц в центре Эдинбурга, одна из главных достопримечательностей города. – Прим. ред.

53

Настольная игра, цель которой – первым добраться до финиша, который находится на самом верху игровой доски с нарисованными змеями и лестницами. – Прим. ред.

54

Живописный приморский городок в Корнуолле, популярный британский курорт. – Прим. ред.

55

Большое спасибо! (фр.)

56

Один из округов и историческое графство Шотландии. – Прим. ред.

57

Известный мюзикл, поставленный во многих странах, в том числе в России. По сюжету главная героиня отказывается официально выходить замуж, но остается с женихом. – Прим. пер.

58

«За счастье прежних дней» – шотландская застольная песня на стихи Роберта Бернса; автор музыки неизвестен, перевод на русский язык С. Я. Маршака. По традиции в Великобритании общим исполнением этой песни завершаются праздничные застолья. – Прим. пер.

59

Поясная сумка-кошель, обычно кожаная, которая крепится к ремню килта или висит на отдельном узком ремешке или цепочке; элемент национального шотландского костюма. – Прим. ред.

Content

Эмма Стил
Секунда между нами

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

Двадцать шесть

Двадцать семь

Двадцать восемь

Двадцать девять

Тридцать

Тридцать один

Тридцать два

Тридцать три

Тридцать четыре

Тридцать пять

Тридцать шесть

Тридцать семь

Тридцать восемь

Тридцать девять

Сорок

Сорок один

Сорок два

Сорок три

Сорок четыре

Сорок пять

Рекомендуем книги по теме

Сноски