Мария Лоренца Кьезара

Секст как лекарство от тревоги: Чему мы можем научиться у философов-скептиков

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Анна Филосян

Научный редактор: Полина Ротарь

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Лидия Мондонен

Арт-директор: Юрий Буга

Художественное оформление и макет: Денис Изотов

Корректоры: Елена Чудинова, Ольга Улантикова

Верстка: Максим Поташкин

© 2023 Giulio Einaudi editore s.p.a., Torino

Published by arrangement with ELKOST Int. literary agency, Barcelona, Spain

It is understood that all the amounts earned by the author from the exploitation of this book will be donated to the International Committee of the Red Cross.

© Издание на русском языке, перевод, оформление.

ООО «Альпина Паблишер», 2024

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Введение

Правда ли, что применение вакцин влечет за собой такой риск, что лучше совсем от них отказаться? Является ли ядерная энергетика в долгосрочной перспективе более опасной, чем использование ископаемого топлива? Действительно ли мажоритарная избирательная система предпочтительнее пропорциональной? И правильно ли в современной школе вешать в классах распятия и запрещать мусульманкам носить чадру, если они сами этого хотят?

Сегодня нам все чаще приходится формулировать собственное мнение по сложным вопросам, требующим знаний, которых у нас нет. Мы сталкиваемся с принципиально разными точками зрения и взглядами на мир, а также с культурами и религиями, проповедующими ценности, далекие от наших. В случае несовпадения взглядов лучшее решение – положиться на экспертов. Но что делать, если эксперты отсутствуют, у них нет однозначной позиции или они не вполне объективны, а нас обуревают вопросы, на которые нет ответов? В случае культурных и религиозных различий сформировать собственное мнение гораздо проще. Но мы вновь и вновь неосознанно впадаем в заблуждения и предрассудки, поддаемся манипуляциям и верим фейкам, что повышает наш уровень тревожности из-за страха, недоверия и – нередко – нетерпимости к людям или явлениям, которые нам незнакомы.

Один из способов не стать жертвой когнитивных искажений и разнообразных шарлатанов – постоянно отслеживать сведения о том или ином предмете, отдавая себе отчет в том, что нам остается ориентироваться исключительно на собственные представления о нем, тогда как представления других людей могут быть кардинально противоположными. Такая установка позволяет сохранять спокойствие и продолжать наблюдение за предметом, будучи готовыми разрешать на практике любые противоречия, которые могут возникать между различными убеждениями.

Подобный метод во второй половине II в. изобрел врач и философ по имени Секст и прозвищу Эмпирик. По всей видимости, он родился в городе Херонея в одном из регионов центральной Греции под названием Беотия. Работы Секста написаны на древнегреческом языке и демонстрируют обширные познания в области культуры и философии Греции, но латинское имя автора указывает на то, что он мог быть бывшим римским рабом или сыном раба, и объясняет прекрасную осведомленность о законах, привычках и обычаях Рима. Нам неизвестно, где жил и работал Секст: по всей видимости, не в Афинах, Риме или египетской Александрии, а в одном из городов римских провинций. Вероятно, именно поэтому в нашем распоряжении не так много сведений о его жизни. Но то, что он учился на врача и занимался медицинской практикой, сообщается в различных источниках и подтверждается упоминанием специфических требований в его трудах, а также несколькими ссылками на его «Медицинские мемуары (Эмпирические) мемуары», которые, к сожалению, были утрачены. Таким образом, не вызывает сомнений, что Секст обладал поистине глубокими познаниями в области теоретических и практических медицинских исследований, которые позволяли ему обоснованно придерживаться профессиональных взглядов, основанных, как подсказывает его прозвище, на эмпирическом подходе.

Главный труд-манифест Секста Эмпирика состоит из трех томов, известных как «Три книги Пирроновых положений». Однако до наших дней дошло еще одиннадцать книг его авторства, объединенных под общим названием «Против ученых». Первые шесть томов этого произведения направлены против заумной, бесполезной и сомнительной теоретизации знаний, которая, впрочем, оправдывает себя на практическом уровне (в грамматике, ораторском искусстве, геометрии, арифметике, астрономии и музыке). Остальные пять книг содержат пространную и подробную критику логических, физических и этических теорий, которая уже во II в. была обращена на великих философов прошлого: досократиков, Сократа, Платона, Аристотеля, Эпикура и первых стоиков Зенона и Хрисиппа. Та же самая критика – главным образом необоснованная и противоречивая – вновь появляется в более явной и краткой форме во второй и третьей книгах «Положений».

То же недоверие к любым абстрактным и произвольным обобщениям, которое испытывал Секст, до сих пор остается стимулом для развития философии и науки. Но нас здесь интересуют не столько конкретные возражения, которые он выдвигает против «самонадеянности и дерзости» тех, кого называет «догматиками». Для нас важнее сосредоточиться, в частности, на первой книге «Положений», в которой Секст предлагает не только философам и ученым, но и всем, кто ищет ответы на многочисленные вопросы об окружающем мире, с осторожностью относиться к любым категорическим высказываниям о нем. Он призывает научиться принимать решения на основе того, как мы воспринимаем действительность, зная, что другие могут воспринимать ее по-другому. Это, по мнению Секста, принесет безмятежность и умиротворение, которые позволят вести прагматично-конструктивный образ жизни, наблюдая окружающую действительность и продолжая задаваться вопросами о ней.

В этом и состоит идея скептицизма в своей первоначальной форме (от древнегреческого σκέψις – анализ, исследование), достигшая зрелости в грекоязычном мире именно при Сексте Эмпирике. Сегодня скептическими нередко называют ряд философских, в том числе экзистенциальных, течений, например релятивизм и нигилизм, которые в определенной степени основаны на теории скептицизма, но, как мы убедимся, отличаются от нее в ряде существенных аспектов. Именно поэтому во введении в теорию скептицизма, которое мы представляем вниманию читателя, нам кажется уместным вернуться к его корням.

I

Философия врача

Идеи, которые проповедовал Секст, не складываются в стройную доктрину. Они не дают исчерпывающего представления о мире и человеке и не содержат определенного набора поведенческих установок, подходящих для любой ситуации. Секст, скорее, описывает способ мышления и образ жизни, которые, по его мнению, позволяют справляться с растерянностью и тревогой, порожденной множественностью и противоречивостью внешних проявлений окружающих нас вещей. Более того, даже в своей ипостаси врача Секст заявлял, что его больше интересует лечение, чем исследование причин заболеваний, и это неудивительно, учитывая, что в его время не существовало инструментов наблюдения и технологий диагностики, которые находятся в нашем распоряжении сегодня.

Таким образом, философия Секста – это в первую очередь практика, помогающая принимать сложность и противоречивость мира, не поддаваясь тревогам. Эта практика состоит прежде всего в реализации хорошо развитой способности критически оценивать сведения о любых предметах и явлениях. Отмечая, что разные люди могут считать одни и те же вещи не только отличными друг от друга, но даже противоположными, причем аргументируя свое мнение с одинаковой убедительностью, Секст в своих трудах рекомендует постоянно не терять внимания к любым мнениям и теориям – как своим собственным, так и чужим, – претендующим на высказывание о реальности независимо от способов ее восприятия. Если рассматривать вещи с точки зрения их внутренней структуры и ценности, то они предстают «смутными» или, по крайней мере, не вполне ясными, и тщательное их изучение приводит лишь к воздержанию от окончательных суждений. В одном из типичных, очень простых для понимания примеров, которые приводит Секст, он не отрицает, что мед кажется ему сладким; но поскольку некоторым людям, особенно тем, кто страдает желтухой, он кажется горьким, Секст не утверждает, что мед сладок, и не выносит никаких суждений об основных свойствах меда. Даже если вещь представляется одинаковой всем, кто находится в максимально сходных условиях, вплоть до подавляющего большинства людей, в том числе ученых, нельзя утверждать, что это представление обязательно отражает истинную природу вещи: скажем, животные – и сам Секст, как мы убедимся в дальнейшем, – могут воспринимать ту же самую вещь иначе, чем мы. Даже если не брать в расчет животных, проблема возникает прежде всего в отношении ценностей: если для одних людей деньги и слава – это цели, к которым следует стремиться, то другие убеждены, что их следует всеми силами избегать. Как же тогда определить, являются ли деньги и слава добром или злом сами по себе?

Воздержание от суждений об истинной природе вещей не означает отсутствие интереса к окружающему миру или полный паралич мысли и действия. Как уже упоминалось, по профессии Секст был врачом, а значит, активным членом общества и профессионалом. Он вовсе не был равнодушным человеком; напротив, он преданно служил людям, забывая о личных интересах. По всей видимости, он не был богат и знаменит и вряд ли верил в какое-либо вознаграждение в загробной жизни. Как врач, он думал прежде всего о том, что рассмотрение различных вариантов проявления вещей и воздержание от суждений об их истинной природе способны освободить нас от беспокойства, вызываемого их множественной и противоречивой природой. Кроме того, Секст полагал, что такое отношение позволит нам продолжать не только продуктивно задаваться вопросами и безопасно вступать в диалог с другими людьми, но и безмятежно существовать в мире, справляясь с его сложностью и несогласованностью.

«Курс лечения», который прописал нам врач по имени Секст, состоит из трех процедур, позволяющих жить и действовать с пользой для себя и других, принимая решения на основе того, как те или иные вещи явлены нам в восприятии. Первая процедура состоит в тренировке скепсиса (тема следующей, второй лекции), который в понимании Секста заключается в способности выделять различные варианты восприятия вещей в соответствии с определенными моделями рассуждений. Во времена Секста «скептическим» начали называть тип размышлений о пределах познания, введенный в III–I вв. до н. э. философской школой, основанной Платоном. Однако члены Платоновской Академии того периода не считали себя скептиками и, хоть и предвидели некоторые умозаключения, которые позже появятся у Секста, все же опирались на другие предпосылки и приходили к другим выводам, так что Секст в своих трудах стремился дистанцироваться от платоников.

Вторая процедура «курса лечения» (тема третьей лекции) проистекает из первой, в том смысле что скептическое наблюдение заставляет нас воздерживаться от суждения (ἐποχή) о «смутных» вещах. Это воздержание, в свою очередь, может принести с собой то спокойствие и умиротворение, которыми Секст надеется вознаградить нас и благодаря которым мы можем продолжать спокойно жить и наблюдать окружающий мир.

Третья процедура (ей посвящены четвертая, пятая и шестая лекции) фактически состоит в том, чтобы жить в соответствии с тем, как вещи являются нам в непосредственном восприятии («феномены» от греч. φαίνομαι – «являюсь»), «недогматическим образом» следуя велениям «обычной жизни». В частности, это означает, что нам следует руководствоваться:

1. Непосредственно наблюдаемой природой вещей;

2. Нашими спонтанными реакциями на них;

3. Нормами и обычаями, традиционно принятыми в местности нашего проживания;

4. Учением τέχναι – этот термин во времена Секста обозначал любые практические, четко определенные и зафиксированные знания, включая искусство и различные сферы науки в ее сегодняшнем понимании, такие как медицина и астрономия.

Седьмая и последняя лекция будет посвящена тому, могут ли все эти меры быть достаточными, полезными и выгодными не только для каждого из нас, но и для общества, в котором мы живем.

Секст утверждает, что его скептицизм можно описать четырьмя прилагательными. Первое – «исследовательский» (для указания на склонность все исследовать), второе – «выжидающий» (для обозначения психического состояния, в которое мы погружаемся, совершив исследование), третье – «апорийно-сомневающийся»[1] (для обозначения постоянного нежелания скептика высказываться об истинной природе вещей, его склонности к постоянному исследованию и осмотрительности при изложении своих собственных позиций) и четвертое – «пирроновский», отсылающее к древнегреческому философу Пиррону из Элиды, который жил в IV–III вв. до н. э. и первым сумел «облечь в плоть и кровь» теорию скептицизма. Сексту было прекрасно известно, что над ограниченностью человеческого знания размышляли и другие мыслители, более древние и знаменитые, но именно Пиррон, по его мнению, своим образом жизни стал олицетворением настоящего скептика.

В греческом мире Пиррон был личностью поистине образцовой – и во многих отношениях необыкновенной: нам следует остановиться на нем чуть подробнее. Он родился в городе Элида на западной периферии Греции в 360 г. до н. э., за несколько лет до Александра Македонского. В молодости Пиррон был художником, но, по-видимому, не добился особых успехов в изображении окружающего мира. Вероятно, в попытках понять причины неудачной художественной карьеры он посвятил себя литературным и философским изысканиям, проявляя особое пристрастие к стихам Гомера о бренности всего живого[2]. Его также привлекало учение Демокрита, который еще за столетие до рождения Пиррона разработал основы теории атомизма, сводящей различные проявления природы, включая человека, к одному общему элементу – атому. Впоследствии, очевидно из любопытства, Пиррон решил поучаствовать в Индийском походе Александра Македонского в качестве хрониста. Когда он вернулся домой, к нему обратился молодой танцор, мим и хореограф по имени Тимон из Флиунта, что на северо-востоке Пелопоннеса. Тимон поинтересовался у Пиррона, в чем состоит, по его мнению, путь к счастью. Ответ заключался в том, что, хотя окружающие нас предметы кажутся отличными друг от друга, они «не имеют отличий, нестабильны, неразличимы; поэтому ни наши ощущения, ни наши мнения о них не являются ни истинными, ни ложными». Следовательно, нам следует перестать доверять им: напротив, нужно от них отстраниться и о любой вещи говорить, что она «не более, чем то, чего нет, или же что она и существует, и нет, или же что она ни присутствует, ни отсутствует». Тимон пришел к выводу, что такое отношение к вещам приведет к потере возможности описывать их каким-либо образом и к столь желанному состоянию невозмутимости.

Пиррон известен тем, что вел очень простую жизнь, избегал любых теоретических дискуссий и одним из первых начал практиковать радикальную форму хладнокровия в условиях любых жизненных неурядиц – этому он, скорее всего, научился в Индии. Там же он стал свидетелем смерти аскета по имени Калан, который по неизвестным причинам безропотно и добровольно совершил самосожжение перед войском Александра Македонского. Бесстрастие позволяло Пиррону «не терять самообладание перед любой напастью: будь то колесница, пропасть или злая собака». Все, кто его знал, считали его исключительным человеком, и он стал настоящим духовным учителем, лишенным самонадеянности, высокомерия и тщеславия и настолько почитаемым соотечественниками, что в конечном итоге его избрали верховным жрецом. В родном городе Пиррона даже воздвигли статую в его честь и ввели закон об освобождении всех философов от налогов.

Однако сам Пиррон осознавал, как трудно избегать инстинктивных реакций, например сдержаться и не залезть на дерево, когда за тобой гонится собака, или не злиться, если не сдержал обещание друг. Именно поэтому Секст впоследствии будет говорить не об абсолютном бесстрастии, а о формах отстранения, более практичных, полезных и выгодных для каждого из нас. Продолжая ту же линию, он откажется от атомизма, лежащего в основе утверждения Пиррона о том, что различия между вещами лишь кажущиеся (поскольку это было недоказуемо с эмпирической точки зрения, по крайней мере во времена Секста), и будет исходить из простого наблюдения, что каждый человек воспринимает одну и ту же вещь по-разному и еще не найден способ понять (если он вообще может быть найден), соответствует ли одно из множества восприятий (и тем более какое конкретно) истинной природе рассматриваемой вещи. По этим причинам антиковеды сегодня употребляют термин «неопирронизм» в отношении Секста и предшествовавших ему пирроников, начиная с I в. до н. э., чьими работами мы сегодня не располагаем, но находим их существенные следы в трудах Секста. Впрочем, мы все равно будем использовать термины «скептицизм» и «пирронизм», чтобы почтить, по примеру Секста, тот образ жизни, который наиболее полно и убедительно олицетворял собой и проповедовал Пиррон.

Давайте же внимательнее прислушаемся к рекомендациям врача по имени Секст. Именно эти рекомендации должны помочь нам справляться с такими явлениями, как «смутные» вещи (лекция II), растерянность и тревога, которые они порождают (лекция III), практическая повседневная жизнь (лекция IV), полезная профессиональная деятельность (лекции V и VI) и сосуществование с другими людьми (лекция VII).

II

«Смутные» вещи

С чего мы взяли, что наше чувственное восприятие раскрывает суть вещей правильнее, чем восприятие другого человека или животного? Зачем мы сводим суть вещей к качествам, которые улавливают наши органы чувств? Кто решил, что суждения пожилого человека более обоснованны, чем суждения молодого? Или что определяющей характеристикой коралла является мягкость, при том что он затвердевает на воздухе? Откуда наша уверенность в том, что вино полезно, несмотря на вред, который способны нанести печени всего несколько бокалов? Отчего мы называем звук тихим, даже если в воде он становится громким? И наконец, почему мы игнорируем тот факт, что все в мире относительно, в том числе частота и редкость происходящих событий, а также законы, верования и обычаи общества, в котором мы живем?

Эти вопросы отсылают нас к первым десяти мыслительным схемам, с помощью которых, согласно Сексту, мы можем проявлять скепсис, обнаруживая и формулируя противоположные качества «вещей, которые предстают одинаково убедительными как для чувств, так и для рассудка». Впоследствии Секст предложит вторую совокупность мыслительных схем, направленных на то, чтобы доказать, насколько трудно установить, соответствует ли один из множества вариантов восприятия вещи ее истинной природе. Всю совокупность этих мыслительных схем он назовет «тропами», или способами воздержания от суждения. Первая часть тропов восходит к «древним» скептикам. Из других источников нам известно, что первая систематизация скепсиса была представлена Энесидемом Кносским, который «вернул в Александрии моду» на мысль Пиррона в I в. до н. э. По этой причине первые тропы Секста обычно называют «тропами Энесидема», хотя часть содержащихся в них соображений, вероятно, имеет более древнее происхождение.

Порядок перечисления тропов Энесидема–Секста кажется несколько случайным, но в общих чертах их можно разделить на три группы в зависимости от того, относятся ли они к субъекту восприятия, к его объекту или к тому и другому одновременно. На первый взгляд они кажутся несколько наивными и устаревшими, однако на самом деле в них сформулированы основные закономерности, которые до сих пор остаются стимулами не только мыслительной деятельности обыкновенных людей, но и философии и науки. По этой причине стоит подробнее остановиться на наиболее интересных из множества вопросов, поставленных Секстом и не теряющих актуальности по сей день.

Первый троп Секста гласит, что одни и те же вещи не оказывают одинаковое воздействие на разные виды живых существ, включая человека, из-за разницы их происхождения и строения органов чувств. Например, утверждает Секст, у разных видов глаза обладают разной кривизной и, как «зеркала, имеющие разное устройство»[3], по-разному отражают вещи. Так почему же то, что мы видим, должно обязательно соответствовать истинной природе вещей? То же самое относится и к остальным органам чувств, и тот факт, что каждый вид по-разному воспринимает природу вещей, сегодня подтверждается и сравнительной психологией, и когнитивной этологией. Например, цикута, продолжает Секст, является ядом для человека, но при этом от нее «жиреют перепелки»[4]: можно ли сделать вывод, что цикута вредна сама по себе? Если привести более современный пример, то парацетамол, который мы в том числе даем детям, токсичен для животных: так является ли он лекарством сам по себе? Это вовсе не праздный вопрос, поскольку он напрямую связан с проблемой пользы и этичности проведения фармакологических экспериментов на животных: возможно, подвергать животных мучениям с риском для жизни не только аморально, но во многих случаях и бессмысленно.

Рассуждая о втором тропе, Секст подчеркивает, что у людей бывает разное физическое строение, а это означает, что мы по-разному реагируем на одни и те же вещи. Кто-то, к примеру, лучше переваривает мясо, а кто-то – рыбу. Так можно ли сказать, что рыба по самой своей природе усваивается легче, чем мясо? И действительно, самые продвинутые врачи-диетологи сегодня не назначают одни и те же продукты всем без разбора, поскольку те не могут быть одинаково полезны для всех. В лучшем случае определенные продукты подходят большинству людей со схожими физическими характеристиками, но этого недостаточно, чтобы считать их абсолютно здоровыми или полезными, поскольку всегда могут быть существенные исключения.

Описывая третий троп, Секст отмечает, что наши органы чувств по-разному реагируют на вещи: яблоко сладкое на вкус, желтое, зеленое или красное на вид и ароматное, если говорить о запахе. Так как же мы можем знать наверняка, обладает ли оно только этими качествами, или же оно обладает только одним, которое по-разному проявляется для различных органов чувств, или же оно обладает бо́льшим количеством качеств, чем те, что мы воспринимаем, а часть из них мы просто неспособны воспринять? Подобными вопросами, вероятно, продолжают задаваться современные физики, поскольку новые технологии позволяют им прямо или косвенно наблюдать поведение атомов, электронов, частиц, волн, квантов, бозонов и т. д.

Говоря о четвертом тропе, Секст выходит за рамки основного физического строения человека и рассматривает различные обстоятельства, или, скорее, условия, которые влияют на его восприятие в зависимости от того, здоров он или болен, молод или стар, зол или добр, беден или богат, пьян или трезв, смел или труслив, печален или весел и т. д. Отправной точкой всегда остается физиология человека: та же вода, которая больному человеку кажется кипятком, для человека в хорошей форме не является горячей; одна и та же температура воздуха представляется низкой пожилым людям и умеренной тем, кто находится в расцвете сил; одна и та же еда, которая вызывает отвращение у сытых, может быть привлекательной для тех, кто очень голоден. Однако, как и многие современные психологи, Секст рассматривает с «натуралистической» точки зрения не только физический уровень, но и эмоциональный, психологический и даже ментальный, поскольку он также заявляет, что люди с решительным характером воспринимают вещи не так, как те, кто обладает более робкой натурой, и то же самое верно для тех, кто расстроен, обеспокоен или страдает от чего-то, по сравнению с теми, кто спокоен. Это относится ко всем нашим качествам, о которых мы иногда забываем и которые заставляют рисковать и совершать большие ошибки, а также влияют на нас при принятии решений.

Пятый троп Секста переносит фокус внимания с субъектов восприятия на объекты и исследует различные условия, в которых находятся объекты, в частности расстояние до субъекта, местоположение объекта и его расположение по отношению к субъекту. Так, наблюдение за объектом издалека дает иные результаты, чем наблюдение вблизи, потому что, отмечает Секст, чем больше расстояние, отделяющее субъект восприятия от объекта, тем сильнее изменчивость восприятия. Так, один и тот же корабль издалека выглядит маленьким и статичным, а вблизи оказывается большим и движущимся; а вроде бы круглая при взгляде с дальней дистанции башня на расстоянии в несколько метров превращается в четырехугольную. На первый взгляд эти примеры кажутся не слишком значимыми, но если задуматься о наблюдении объектов через микроскоп (или телескоп) разной кратности, то можно задаться вопросом, на каком расстоянии мы видим истинную природу наблюдаемых объектов. На самом деле все наблюдения истинны, но они необязательно показывают истинную природу вещей. Что касается местоположения объекта, то одно и то же весло кажется преломленным в воде и прямым на суше, а одно и то же пламя – тусклым на солнце и ярким в темноте. И наконец, под расположением объекта Секст имеет в виду, в частности, наклон: одна и та же картина, отклоненная назад, кажется гладкой, а наклоненная вперед – имеющей углубления и выступы. А «шеи голубей кажутся различного цвета в зависимости от различных наклонов»[5]. Сегодня причину этих явлений объясняют нам перспектива и оптика, но это не меняет того факта, что шеи голубей отливают разными цветами, а весла в воде кажутся сломанными, хотя на самом деле это не так.

Шестой троп посвящен так называемым примесям и акцентирует внимание на том, что ни один предмет не воспринимается отдельно, а всегда вместе со средой, в которой находится. Прежде всего речь идет о воздушной среде, которая окружает предмет, и если она качественно меняется, то, согласно Сексту, меняется и восприятие объекта. И действительно, один и тот же запах воспринимается интенсивнее во влажной среде, а один и тот же голос звучит по-разному на улице и в помещении. Кроме того, в воде звуки распространяются гораздо быстрее. И здесь сегодня наука многое может объяснить, но не отрицает того факта, что истинная природа многих физических явлений остается трудно постижимой независимо от среды, в которой они происходят.

Седьмой троп относится к величине и устройству составных элементов вещей. Величина и устройство не являются синонимами, но и то и другое влияет на качественные характеристики вещей. Многие вещи, считающиеся полезными, в том числе лекарства и их компоненты, при чрезмерном потреблении становятся вредными, поэтому их сущностное качество нельзя назвать ни хорошим, ни плохим. Даже простое вино, употребляемое в меру, полезно, а выпитое с излишком – вредно; подобно тому и пища, принятая в слишком большом количестве, вместо того чтобы принести пользу, наносит вред. Таким же образом «точное смешение простых лекарств делает состав полезным, малейшее же допущенное уклонение делает его не только бесполезным, но часто вреднейшим и ядовитым»[6]. Да мы и сами прекрасно знаем: когда что-то увеличивается в количестве сверх определенного предела, меняется и его качество.

Говоря о восьмом тропе, Секст подводит некий итог своим рассуждениям, заявляя, что любой объект может представать по-разному не только для субъекта, который его воспринимает, но и в разных контекстах и в зависимости от способов восприятия объекта, а также что различные способы его проявления обладают одинаковой убедительной силой. Однако Секст не является релятивистом, поскольку его вывод состоит не в том, что вещь является тем, чем кажется каждому из нас. Наш врач не утверждает, к примеру, что, поскольку мед большинству людей кажется сладким, а больным желтухой – горьким, то он является и сладким, и горьким – в зависимости от того, кто его пробует. Для Секста тот факт, что мед кажется сладким большинству людей и горьким – больным желтухой, означает лишь то, что никто на самом деле не знает, сладкий он, или горький, или и то и другое одновременно, или, наоборот, ни то ни другое. Эта разница представляется особенно существенной в отношении ценностей, и в дальнейшем мы узнаем, каким образом Секст предлагает справляться с множественностью ощущений и мыслей в зависимости от ситуаций, в которых происходит восприятие вещи, после того как человек воздержится от суждения о «смутной» природе, присущей той изначально.

Рассуждая о девятом тропе, Секст отмечает, что наше восприятие явлений также зависит от их частоты: землетрясение в разной степени пугает тех, кто переживает его впервые, и тех, кто пережил его несколько раз и определенным образом подготовился к нему, как, например, современные японцы. Аналогичным образом на тех, кто впервые видит море, оно производит совершенно другое впечатление, чем на тех, кто постоянно живет рядом с ним. Точно так же золото считается столь ценным именно потому, что редко встречается в природе. Секст задается вопросом, можно ли назвать золото действительно драгоценным, а затем делает поистине пророческий вывод: «Если бы мы заметили, что вода стала редкой, насколько показалась бы она нам более ценной, чем все, что мы считаем ценным»[7].

Десятый троп посвящен тому, что Секст определяет как «вопрос нравственности». Широко известно, что различные категории людей считают разные вещи правильными или неправильными, основываясь на своих привычках, обычаях, законах, традиционных верованиях, а также этических и философских убеждениях. Секст подробно останавливается на этом пункте, приводя разнообразные примеры: у одних народов принято татуировать маленьких детей, для других это неприлично; одни любят ярко одеваться, другие – нет; в некоторых местностях отказавшийся от отцовского состояния не несет ответственности за долги своего родителя, в других – напротив, платит их непременно; в некоторых культурах практикуются человеческие жертвоприношения, тогда как большинство людей считает это неприемлемым; кто-то верит в одно божество, кто-то – в другое, причем оно может быть человекоподобным или не быть таковым; одни верят, что душа умирает вместе с телом, другие – что она его переживает; одни живут ради славы, другие ее опасаются. Нам еще предстоит узнать, как, по мнению Секста, можно относиться к разным системам ценностей и поискам смысла, воздерживаясь от любых суждений, но к настоящему моменту он ограничился лишь тем, чтобы подчеркнуть равную степень их убедительности и сложность демонстрации превосходства одних над другими.

Сразу после разбора тропов Энесидема Секст приписывает так называемым младшим скептикам (среди которых, вероятно, был некий Агриппа, упоминания о котором отсутствуют в других источниках) разработку пяти «дополнительных» тропов, сосредоточенных не столько на изменчивости и несогласованности чувственного восприятия, убеждений и мнений, которые предстают одинаково убедительными, сколько на рассуждениях, с помощью которых люди пытаются обосновать то или иное положение о природе вещей.

Всякое рассуждение, согласно Агриппе–Сексту, может сопровождаться противоположным рассуждением (троп разноречивости), так что выбор между ними сделать невозможно, поскольку любое рассуждение, используемое для этой цели, будет требовать одних доказательств, основанных на других доказательствах, а те, в свою очередь, будут требовать новых доказательств, и так до бесконечности (троп удаления в бесконечность); кроме того, оно может основываться на субъективных доказательствах (троп относительности), на доказательствах, подлежащих проверке (троп предположения), либо на подкреплении самого доказательства (троп взаимодоказуемости, обычно возникающей при выведении частных случаев из общих посылок, которые содержат вывод: например, когда человек пытается доказать, что истина существует, и считает само собой разумеющимся, что сами такие доказательства возможны). В результате любые рассуждения об истинной природе вещей оказываются либо слабыми, либо необоснованными. Решением могло бы стать рассуждение, основанное на доказательствах, которые одинаково очевидны для всех и соответствуют природе вещей, но, согласно тропам Энесидема, это не представляется возможным.

Подводя итог рассуждений, Секст сводит две приведенных группы способов воздержания от суждения к двум другим, более «элементарным» тропам, основанным на том, что любая вещь подлежит постижению либо непосредственно сама по себе, либо на основе другой вещи. Однако, заключает он, противоположность вариантов восприятия (чувственного или интеллектуального) доказывает, что мы постигаем природу любой вещи лишь относительно других вещей и что, если природа любой вещи подлежит постижению на основе другой вещи, то и природу этой другой вещи придется постигать на основе еще одной вещи, и так до бесконечности, если мы не желаем оставаться на чисто гипотетическом уровне или строить предположения о том, что мы хотим доказать. Современная наука, без сомнения, располагает более прочными основаниями того или иного доказательства, поскольку благодаря ей для многих людей стало видимым или измеримым множество объектов, которые не были видимы или измеримы во времена Секста, таких как, например, атомы. Но, как вам прекрасно известно, даже атомы не представляют собой окончательный элемент строения материи, и в этом свете многие наши предположения продолжают обладать «смутной» природой. Таким образом, ученый, как и скептик, никогда не перестает подвергать сомнению природу вещей, поскольку любое наблюдение всегда может быть уточнено или пересмотрено. И мы можем доверять науке именно потому, что этот процесс осуществляется сообществом самых разных наблюдателей, готовых обмениваться между собой мнениями и рассуждениями.

Риск впасть в заблуждение, ведущее к предвзятому мировосприятию, особенно велик на уровне ценностей, а выражать свое мнение способами, которые не являлись бы исключительно личными и субъективными, крайне трудно. Здесь наука может помочь нам лишь до определенной степени: примером могут служить дискуссии на особо серьезные темы, например по вопросам начала и окончания жизни, которые связаны с предположениями и чувствами, по большей части несовместимыми друг с другом. Кто-то считает, что эмбрион или неизлечимо больной пациент в вегетативном состоянии – это в любом случае живой человек и его жизнь необходимо сохранить любой ценой. Как мы убедимся в следующей лекции, в подобных случаях воздержание от суждений (в частности, признание невозможности окончательно установить, хороша или плоха вещь сама по себе и правильно ли вообще иметь возможность прервать беременность или отключить аппарат, поддерживающий жизнь), как это ни странно, может успокоить нас и позволить спокойно участвовать в дискуссии, где все мнения будут рассматриваться на общих основаниях.

III

Растерянность и тревога

…говорят, что он [Апеллес], рисуя лошадь и пожелав изобразить на картине пену лошади, потерпел такую неудачу, что отказался от этого и бросил в картину губку, которой обыкновенно снимал с кисти краски; и губка, коснувшись лошади, воспроизвела [на картине] подобие пены. Так и скептики надеялись достичь невозмутимости путем суждения о несоответствии явления и мыслимого; не будучи в состоянии этого сделать, они воздержались. За воздержанием же случайно последовала невозмутимость, как тень за телом[8].

С помощью этой метафоры Секст хочет объяснить нам, как приверженность скепсису, который заставляет воздерживаться от суждений о природе вещей, позволяет нам освободиться от растерянности и тревоги, порождаемых множественностью и противоречивостью одинаково убедительных вариантов восприятия вещей. На первый взгляд это немного озадачивает. На самом деле воздержание от суждения скорее сопровождается сильным разочарованием, за которым может последовать настоящая вспышка гнева. Невольно начинаешь задаваться вопросом, каким образом такого рода эмоции могут приводить к невозмутимости (ἀταραξία), о которой говорит Секст. Еще один вопрос, возникающий в этой связи, – в чем же на самом деле заключается состояние невозмутимости.

Легко представить, что необходимость воздержания от суждения может вызывать определенное разочарование и даже злость. Труднее поверить, что, позволив этим чувствам выплеснуться, ты автоматически перестаешь им подчиняться. Однако очень часто именно так и происходит: выплеснув напряжение, вызванное любым событием, мы внезапно успокаиваемся. Таким образом с помощью истории об Апеллесе Секст, вероятно, просто хотел сказать, что мы сможем парадоксальным образом преодолеть растерянность и тревогу, вызванные множественностью и противоречивостью вещей, если, проявив скепсис, в конечном итоге воздержимся от суждения об их истинной природе. Другими словами, историю Апеллеса можно трактовать в том смысле, что упорные попытки определить природу вещи ничего не решают, но, если сдаться и довольствоваться тем, как эта вещь явлена нам в восприятии, мы сможем парадоксальным образом непроизвольно испытать состояние спокойствия, безмятежности и умиротворения, которого стремились достичь другими способами. Секст несколько раз отмечает, что это не помешает нам ни продолжать наблюдения, ни счастливо жить дальше, – более подробно мы остановимся на этом в следующей лекции.

Все это, по-видимому, происходит в тех случаях, когда мы сталкиваемся с моральными дилеммами, которые представляются нам неразрешимыми, – когда кажется невозможным сделать выбор между двумя противоположными вариантами. Современным аналогом такой ситуации может послужить печальный пример владельца малого бизнеса, которому приходится выбирать, уволить ли ему часть сотрудников или поставить под угрозу жизнь своей компании и, следовательно, всех, кто там работает. В этом случае, если других выходов из ситуации не существует, признание того, что абсолютно правильного решения не существует, могло бы его успокоить и побудить спокойно взглянуть на проблему, пытаясь представить практические последствия обоих вариантов. В конечном итоге одно из двух решений может показаться менее ужасным и непоправимым, чем другое, что не помешает ему продолжать беспристрастно думать о том, как смягчить последствия этого решения, например оказав работнику помощь в переезде и финансовую поддержку в течение определенного времени.

Однако тот факт, что невозмутимость следует случайно, «как тень за телом», означает, что мы не можем достичь ее с помощью волевого акта. Невозмутимость может наступить, а может и не наступить, то есть она не гарантирована и не может считаться само собой разумеющимся развитием событий: то, что Апеллес запустил губку в картину, вполне могло испортить его работу, а если оставить метафору Секста, то невозможность решить моральную дилемму может привести нас не к устранению, а лишь к усугублению первоначальной растерянности и тревоги. А у кого-то другого при определенных обстоятельствах спокойствие, безмятежность и умиротворение, достигаемые воздержанием от суждения, могут оказаться лишь частичными или кратковременными, что приведет к невозможности продолжать спокойное наблюдение или, проще говоря, действовать, не испытывая новых тревог. Таким образом, воздержание от суждения представляется необходимым, но недостаточным условием для исцеления от «болезни» поиска истинной природы вещей, которая возникает, когда человек хочет справиться со сложностью и противоречивостью мира способом «догматиков». Сексту прекрасно это известно: в конце третьей книги «Положений» он пишет, что эта «болезнь» может проявляться более или менее серьезно. Нельзя исключать, хоть он этого и не утверждает, что в некоторых случаях она и вовсе неизлечима.

Вместе с тем Секст нередко настаивает на апорийно-сомневающемся характере пирронизма, который заключается не только в воздержании от высказываний о природе вещей и постоянном ее наблюдении, но и в том, чтобы постоянно подвергать сомнению самого себя. В самом начале «Положений» Секст заявляет: «Ни о чем из того, что будет высказано, мы не утверждаем, будто оно обстоит во всем так, как мы говорим, но излагаем повествовательно каждую вещь согласно с тем, как это ныне нам кажется»[9]. Это означает, что даже высказывания, которыми Секст указывает нам способ преодоления растерянности и тревоги, вызванных множественностью и противоречивостью вариантов восприятия вещей (например, в выводе о том, что любая вещь сама по себе «и является, и не является» такой, какой мы ее воспринимаем), всегда должны сопровождаться выражениями «по-моему» или «мне кажется», причем их следует понимать не в утвердительном смысле («мне кажется верным, что»), а в качестве простой констатации или «признания» личного впечатления.

Только таким образом можно было избежать того, чтобы пирронизм стал догматической философией, подобно другим, или самой настоящей школой (хотя бы и только жизни), которая, категорически отстаивая свои позиции и одновременно заявляя, что не может этого сделать, противоречит сама себе. Секст поясняет, что, «подобно тому как очистительные лекарства не только избавляют тело от соков, но вместе с ними выгоняются и сами», его опровержение догматических теорий (к примеру, о существовании критерия истины) покидает разум, одновременно увлекая за собой болезнь догматичности, в которую так легко впасть любому из нас.

Возникает вопрос, зачем Секст все это утверждает, если то, что он утверждает, является лишь плодом его личных впечатлений или подлежит самоустранению. Ответ, который можно вновь найти в конце третьей книги «Положений», заключается в том, что лечить любого, кто страдает болезнью поиска истинной природы вещей, Секста побуждает чувство благосклонности, которое вызывает в нем человек. Ибо когда действуют прописанные им лекарства – проявление скепсиса и воздержание от суждений, – они устраняют растерянность и тревогу, порожденные множественностью и противоречивостью вариантов восприятия вещей.

Чувство благосклонности, которое Секст испытывает по отношению к роду человеческому, можно включить в ряд «неизбежных привязанностей». Фактически он признает существование чувств, эмоций и реакций, которых никто не может избежать. Испытывая их, невозможно оставаться полностью бесстрастным, к чему, по имеющимся свидетельствам, стремился Пиррон. Однако, воздерживаясь от суждения о вещах, от которых зависят эти чувства, можно избежать их чрезмерного воздействия, то есть испытывать умеренное чувство, которое Секст называет метриопатией (μετριοπάθεια). К числу состояний, которых невозможно избежать, относятся, например, чувство холода, голод или жажда. Мы в любом случае подвержены воздействию этих ощущений, но переносим их лучше, если не отягощаем их суждениями (другими словами, не считаем их злом как таковым); более того, с определенной точки зрения даже холод, голод и жажду можно считать благом, поскольку они необходимы человеку для выживания. Поэтому скептик, как и все остальные, испытывает холод, голод и жажду, но относится к ним более уравновешенно:

Мы не думаем, однако, что скептик вообще не подвергается никаким тягостям, но, говорим мы, он несет тягости в силу вынужденных [состояний]; мы признаем, что он испытывает иногда холод и жажду и другое тому подобное. Но обыкновенные люди охвачены при этом двояким состоянием: самим ощущением и не меньше еще тем, что они считают эти состояния по природе дурными. Скептик же, отказываясь от предположения, что каждая из этих вещей дурна по самой природе, отстраняет их от себя с большим спокойствием, [чем другие][10].

Даже смерть, утверждает Секст, не может считаться абсолютным злом, потому что в некоторых ситуациях, например в случае серьезного заболевания, она способна стать освобождением. Мы можем сделать аналогичный вывод о том, что даже если вы подвергаетесь насилию или угнетению, стремление не поддаваться страху и гневу, как бы тяжело это ни было, может помочь им противостоять. Точно так же приятные ощущения и эмоции (например, вызванные вкусной едой или влюбленностью) являются «неизбежными привязанностями», но вкусная еда может приносить вред, если становится целью всей жизни, а одержимость любовью способна приводить к трагическим последствиям.

Напротив, состояний растерянности и тревоги, порожденных множественностью и противоречивостью нашего восприятия вещей, как мы убедились, вполне можно избежать. От «смутности» вещей, то есть от неясной природы вещей как таковых, которую Секст называет «неоднозначной» в качестве предмета исследования, мы способны добиться отстранения, которое, по мнению нашего врача, может быть полным: в этом и состоит смысл невозмутимости или отсутствия тревог, о которых он говорит. Такое состояние оказывает существенное влияние на нашу жизнь, поскольку среди «смутных» и неоднозначных вещей есть не только природа меда как такового или природа добра и зла, но и ценности, которые одухотворяют наше повседневное существование, такие как, по мнению некоторых, богатство и слава. Многие люди считают их благами, к которым необходимо стремиться во что бы то ни стало, для других же они становятся источником бед или портят характер. Оба эти убеждения, по мнению Секста, усложняют жизнь:

Ибо кто высказывает мнение, что нечто само по своей природе прекрасно или дурно, постоянно смущается; и когда нет налицо того, что ему кажется прекрасным, он считает, что его терзает то, что по своей природе дурно, и он гонится за тем, что ему кажется хорошим. Овладев же им, он приходит в состояние еще большего смущения как от того, что безрассудно и неумеренно превозносится, так и от того, что, опасаясь перемены, он делает все, чтобы не потерять то, что ему кажется хорошим. Тот же, кто не имеет определенного суждения о том, что хорошо или дурно по природе, как не бежит от него, так и не гонится за ним напряженно, почему и остается невозмутимым[11].

Секст здесь вовсе не отрицает того, что нам нужна определенная доля везения, а ценить его в какой-то степени – одна из наших «неизбежных привязанностей». Но для того, чтобы его постигло везение, пирроник никогда не станет отрекаться от самого себя.

Кому-то может показаться, что такая отстраненность, уравновешенность и умеренность не могут сделать человека счастливым. По их мнению, для счастья крайне желательна, к примеру, романтическая влюбленность, самоистязание ради достижения успеха приводит к бесценному приливу адреналина, а жить стоит только «на полную катушку». Другие же могут с этим не согласиться: как считал Энесидем, многие находят удовлетворение в том, чтобы не поддаваться страстям и тем более не страдать от внутренних противоречий вроде тех, что вызваны трудностью суждения о природе той или иной вещи или желанием добиться того или иного «блага». Более того, именно в этом заключалось наиболее распространенное представление о счастье в греческом мире, где термин эвдемония (εὐδαιμονία) означал «хорошо» (εὐ) ладить со своим «демоном»[12] (δαίμων), то есть со своей внутренней сущностью и собственной судьбой. А значит, для наших древних предков счастье состояло в том, чтобы жить в гармонии не с окружающим миром, а с самим собой и с тем, что нам уготовила судьба.

В заключение отметим, что сохранение спокойствия и безмятежности в отношении «неоднозначных» вещей и сдерживание деструктивного потенциала ощущений и эмоций не мешает нам жить благополучно, в разной степени ощущая влечение к вещам, людям или ситуациям (или, наоборот, отвращение от них). Более того, в следующей лекции мы убедимся, что такие «неизбежные привязанности» являются одним из аспектов «обычной жизни» и Секст рекомендует поддерживать их, не давая им выйти из-под контроля, и признает их важную роль как в частной жизни, так и в общественной, социальной и политической сфере.

IV

Повседневная жизнь

Как же следует жить, научившись проявлять скепсис, воздерживаться от суждений и достигать невозмутимости в отношении природы вещей? Не введет ли это нас в ступор? И не рискуем ли мы потерять ориентиры и причинить вред другим из-за неумения отличить добро от зла? Или впасть в нерешительность по самым элементарным вопросам вроде того, куда отправиться в путешествие: в Рим или во Флоренцию? Такие обвинения, в том числе довольно парадоксальные, на протяжении многих веков нередко адресовались скептикам самого разного толка. Что касается пирронизма, то обвинения в его адрес не учитывают более конструктивные стороны этого образа мышления и жизни. Если на теоретическом уровне пирроник воздерживается от суждений о природе вещей как таковых, то на практическом уровне он ведет себя в соответствии с тем, какими они являются ему в восприятии, помня о том, что другие могут воспринимать их по-иному. По мнению Секста, приведенному ранее, мы можем жить и действовать активно и конструктивно для себя и для других, опираясь на «феномены» (от φαίνομαι, что означает «быть явленным, являться») и следуя велениям «обычной жизни» «недогматическим» способом. Точнее, наш врач по имени Секст рекомендует руководствоваться четырьмя моделями поведения:

1. Ориентироваться на непосредственную и видимую природу вещей (которая, например, заставляет нас от боли отдергивать руку от огня, при том что мы не можем определить природу самого огня, которая является «смутной»);

2. Принимать «привязанности, которых невозможно избежать», включая такие ощущения, как холод, голод и жажда, такие эмоции, как любовь, и такие реакции, как негодование;

3. Уважать законы и обычаи мест, в которых мы живем (несмотря на то что, согласно десятому тропу Энесидема, они могут отличаться от обычаев других мест);

4. Следовать учению τέχναι – термина, который, как уже было сказано, во времена Секста обозначал любую совместную практическую деятельность, включая искусство и науку в сегодняшнем понимании.

Для начала можно задаться вопросом, является ли этот рецепт реалистичным, выполнимым и целесообразным; достаточно ли, чтобы жить и поступать разумно, просто опираться на указания природы, какой она явлена нам в восприятии, не имея мнения о ее истинной сущности; достаточно ли и желательно ли не только для нас самих, но и для других предаваться воздействию, которое производят на нас вещи, то есть ощущениям, эмоциям и реакциям на вещи, не осуждая их и не позволяя им управлять нами; достаточно ли и всегда ли целесообразно следовать законам и обычаям гражданского сосуществования; можем ли мы довольствоваться практикой τέχναι, возникшей на основе проб и ошибок прошлого, независимо от каких-либо лежащих в ее основе теорий, а просто на основе эмпирических обобщений, ограниченных четко определенными областями.

Ответ заключается в том, что по отдельности этих рекомендаций может оказаться недостаточно, но в совокупности они могут позволить нам жить и действовать так, чтобы приносить удовлетворение самим себе и окружающим.

Что касается повседневной жизни человека как одного из животных видов, мы с раннего возраста обнаруживаем, утверждает Секст, что «огонь, будучи по природе горячим, кажется всем согревающим»[13], даже если нам неизвестно, что он может и гореть, и плавить в зависимости от того, с чем он соприкоснется: с веткой дерева или куском воска; однако мы, люди, в любом случае чувствуем, что огонь горячий, и отдергиваем руку.

Огонь действительно согревает всех, у кого по тем или иным причинам не «нарушено» восприятие, в частности при некоторых состояниях, описываемых в тропах. Точно так же мы скорее предпочтем мед касторовому маслу, даже если не знаем, какова истинная природа первого. Жар огня и сладость меда – это «обычные» феноменальные формы проявления вещей, то есть общие для всех, кто находится в одном и том же физическом и психическом состоянии. Они могут служить нам ориентиром, несмотря на различность воздействий, которые могут оказывать огонь и мед на людей, находящихся в определенных состояниях (например, если вам холодно, огонь может греть вас меньше, чем того, кому жарко, а мед кажется горьким тем, кто страдает желтухой).

Аналогичным образом «неизбежные привязанности» позволяют нам продолжать свой род, питаться и размножаться. Более того, следование этим «привязанностям» без слепого повиновения им из-за наших суждений о вещах, которые их вызывают, позволяет, как мы уже убедились, вести вполне приятный образ жизни. Кроме того, оно дает нам возможность вести себя достойным образом, потому что именно чувство доброжелательности и сострадания (или, как его иногда называют, чувство биологической солидарности) заставляет нас, к примеру, отказаться от чего-то важного, если при этом мы можем предотвратить причинение вреда или боли другому человеку. Или заставляет нас отреагировать на то, что нам кажется обманом, оскорблением или насилием над личностью. Или подталкивает восстать против репрессивного или несправедливого режима, воздерживаясь от суждений по вопросам, которые могут показаться слишком сложными.

С пирроновской точки зрения, именно глубочайшие импульсы человека не позволяют третьему компоненту «обычной жизни» – приверженности традиционным законам и общественным нормам – превратиться в чистое соглашательство, конформизм и сопротивление изменениям. Не будучи умышленным подстрекателем народного возмущения, пирроник все же не склонен приспосабливаться к обстоятельствам, не применяя критический подход. Более того, рекомендация приспосабливаться к нормам гражданской жизни, чтобы жить в согласии с другими, не означает, что законы и обычаи должны считаться обязательно правильными сами по себе и, следовательно, данными раз и навсегда. Напротив, как следует из положений десятого тропа, множественность и противоречивость законов и обычаев приводят к воздержанию от суждений о них. Следовательно, если какой-либо закон вступает в противоречие с другими всеобщими нормами или с чувствами и эмоциями, которых мы не можем избежать, они подталкивают нас к противодействию. Таким образом Секст защищает пирроников от обвинений в том, что они «не выбирают и не отвергают какой-либо образ жизни, а фактически отвергают саму жизнь, наблюдая за ней со стороны, как растения». По мнению других критиков, если бы пирронику случилось попасть в руки тирана (пример, страшно любимый древними), он либо не подчинился бы ему и предпочел умереть, либо подчинился бы, чтобы избежать смерти; но в обоих случаях он выберет что-то одно вместо чего-то другого, «будучи абсолютно уверенным в том, что одних вещей следует избегать, а другим – отдавать предпочтение». На всю эту критику Секст отвечает, что пирроник «время от времени делает выбор, основываясь на том, что он усвоил о законах и обычаях предков», поэтому выбирает то, что кажется ему наилучшим вариантом, даже не имея мнения о том, что само по себе хорошо или плохо, и «по сравнению с догматиками он лучше перенесет возможные невзгоды, потому что не прибавит к ним никакого суждения». В связи с этим на ум приходит Антигона, героиня драмы Софокла, которая до самой смерти отстаивает право похоронить непокорного брата вопреки приказу дяди-тирана, ссылаясь на законы «отцов», сестринское чувство и собственное презрение к порядку, который она считает произволом, навязанным силой. Далее мы убедимся, что эталонные ценности, усвоенные нами на основе принятых в обществе законов и традиций в сочетании с «неизбежными привязанностями», общими для всех, кто обладает «ненарушенным» восприятием, а также с воспринимаемыми вещами и открытиями искусства и науки в совокупности образуют компас, прекрасно функционирующий в том числе и на коллективном, то есть политическом уровне.

Более сложным представляется случай, когда наши «неизбежные привязанности» вступают в противоречие с интересами других. Например, когда необоснованный страх того, что наших детей постигнет безработица, заставляет нас игнорировать или отрицать права иммигрантов. В этом случае, с точки зрения пирроника, сдерживать нас могло бы чувство доброжелательности и сострадания, которое мы испытываем по отношению к этим людям (в дополнение к тому, что они выполняют работу, которую ни мы, ни наши дети больше не желаем выполнять). В противном же случае, если наше восприятие «нарушено», как сказал бы Секст, наши действия могут обернуться против нас самих, например в форме увеличения преступности или даже террористической деятельности лиц, не интегрированных в общество. И действительно, неоднократно отмечалось, что, поддаваясь эгоизму, то есть позволяя «неизбежным привязанностям», необходимым для выживания, взять верх над любыми другими чувствами и рассуждениями, мы нередко вынуждены платить слишком высокую цену.

Случается и так, что законы и традиции одного сообщества вступают в противоречие с законами и традициями другого. В качестве примера на ум сразу приходит религиозный вопрос. По этому поводу в первой книге «Положений» Секст пишет, что пирроник в соответствии со своими законами и традициями практикует культ своего города. В начале третьей книги он также заявляет, что в соответствии с велениями «обычной жизни» пирроник признает существование богов, которых чтит и уважает «недогматическим» способом, то есть воздерживаясь от суждений о размышлениях философов относительно существования божеств и их природы – телесной или бесплотной, антропоморфной или астральной, проявляющей интерес к делам человеческим или безразличной к ним. То же самое Секст утверждает и в отношении одного или нескольких действующих в мире причинных принципов – трансцендентных или имманентных: они относятся к «смутной» природе вещей, которую пирроник не комментирует. Такая позиция в некоторой степени отражает убеждения самого Пиррона, избранного первосвященником Элиды, и проблематична только на первый взгляд. На самом деле то, что выглядит как неискренность, вполне можно объяснить тем, что, помимо любой теологии, пирроник признает не только общую потребность людей верить в божество или провидение, чтобы дать объяснение и придать смысл миру и жизни, но и необходимость цементировать сообщество. Это дополнительно укрепляет его сострадание и доброжелательность к окружающим, побуждающие его не сеять беспокойство среди сограждан, воздерживаясь от культовых обрядов. Впрочем, если не отрицать существование божества или провидения – а пирроники этого не отрицают, они просто воздерживаются от суждений, – то вовсе не повредит ни нашему достоинству, ни последовательности поведения, не станет проявлением лицемерия или оппортунизма, если мы будем вести себя так, чтобы никого не обидеть и не создавать разногласий, а, наоборот, по возможности действуя с обратной целью. Это верно еще и потому, что в воображаемом пирроновском мире недопустимо использовать религию для оправдания войны, поскольку признание традиционных духовных ценностей своего общества и проведение религиозных обрядов без упорствования в некоторых теологических догмах.

Наконец, четвертая рекомендация следования велениям «обычной жизни» состоит в усвоении уроков, извлеченных из практической деятельности. Эти уроки являются результатом опыта, накопленного в определенной области, и позволяют нам, к примеру, готовить блюда, которыми никто не отравится; строить дома, которые не падают; выражать мысли так, чтобы нас понимали; производить верные расчеты и измерения и ваять пропорциональные статуи. И действительно, в первых шести книгах своего трактата «Против ученых» Секст яростно выступает против знатоков грамматики, ораторского искусства, геометрии, арифметики, астрономии и музыки. Но цель его нападок не полезные для жизни практические знания (τέχναι), а абстрактные и доктринальные спекуляции (μαθήματα) в этих сферах. Если вторые, по мнению Секста, являются бесполезными и сомнительными теориями, то первые не требуют от практикующих принятия каких-либо догм, а для их освоения требуется, скорее, выполнение конкретных упражнений. Например, в рамках закостеневшей грамматики Секст критикует категории и правила, которые кажутся ему произвольными и настолько далекими от обычной человеческой речи, что склонны искажать ее, хотя на самом деле должны служить облегчению общения. Точно так же ораторские способности, по мнению Секста, должны служить для того, чтобы добросовестно убеждать других, а не жульничать, играя в карты или строя из себя сильных мира сего; геометрия – для измерений, а не для разработки сложных теорем, основанных на гипотезах, ошибочно принимаемых за аксиомы; арифметика – для счета, а не для объяснения всего мироздания с помощью чисел (как это делали пифагорейцы и некоторые платоники); астрономия – для расчета движения звезд и планет, а не для спекуляций на теме божественной природы небесных тел или составления гороскопов; музыка – для игры на инструментах, а не для постоянного теоретизирования об элементах и стиле сочинений.

Именно в этом противопоставлении практики теоретическим абстракциям и кроется ключ к пониманию скептицизма Секста и того, как его теории согласуются с профессией врача. И действительно, Эмпирик отмечал, что, хотя «скептику не пристало заниматься изучением природы вещей», он все же может посвятить себя искусству или науке, например медицине. Это значит, что даже если врач не знает истинную природу того или иного препарата и, следовательно, не может определить ее вне зависимости от эффектов, которые оно производит в определенных случаях, он все равно назначит пациенту этот препарат, если заметит, что его применение приводит к излечению того или иного недуга.

Из следующей лекции мы узнаем, как, по мнению Секста, можно заниматься медицинской практикой, не посвящая себя изучению истинной природы вещей.

V

Наука

Так в чем же заключалось τέχνη[14], которую практиковал Секст, – медицина? К сожалению, до наших дней не сохранились его «Медицинские (Эмпирические) мемуары», поэтому нам остается лишь догадываться, что именно означало во времена Секста его прозвище «Эмпирик».

Медицинский эмпиризм утвердился в египетской Александрии – научной столице эллинистического мира – примерно в середине III в. до н. э. и возник в результате раскола предыдущей медицинской школы, среди последователей которой были представители разных взглядов. Эта школа, которую обычно называют рационалистической или доктринерской, достигла расцвета в конце IV – начале III в. до н. э. благодаря анатомическим открытиям, сделанным с помощью вивисекции животных и вскрытия человеческих трупов. Врачи-рационалисты начали объяснять болезни главным образом закупоркой, искривлением или повреждением «каналов» (кровеносных сосудов и нервов), имеющихся в организме: в здоровых условиях кровь и в первую очередь «пневма» (вдыхаемый воздух – один из жизненно важных факторов, происходящий из мозга) должны свободно циркулировать по соответствующим каналам.

Таким образом, эти врачи считали, что могут объяснять природу отдельных заболеваний, ссылаясь на общие ненаблюдаемые причины (такие, как пневма), возникающие внутри организма и рационально выведенные из общих анатомических и физиологических теорий. Они не слишком подробно разбирались в особенностях пациентов и болезней и не рассматривали вероятность того, что у недуга может быть несколько причин. Если им приходилось объяснять, например, бессонницу, они не принимали во внимание нездоровую диету или малоподвижный образ жизни пациента, а объявляли причиной болезни неправильную циркуляцию пневмы.

Врачи-эмпирики, напротив, утверждали, что медицинские знания должны основываться на непосредственном, подробном и хорошо обоснованном наблюдении факторов, облегчающих те или иные симптомы. Разделение школ спровоцировал рост спекулятивности и числа противоречий среди врачей-рационалистов (например, по поводу возможности циркуляции пневмы в том числе в артериях), а также из-за того, что предлагаемые лекарства далеко не всегда помогали пациентам. Более того, в отличие от рационалистов, эмпирики не видели смысла в анатомическом вскрытии. Они считали, что для исследования формы и положения органов вполне достаточно нерегулярных обследований раненых и трупов, а главное – что органы мертвого человека мало что могут сказать об их функционировании при жизни. Они находили бесполезной даже вивисекцию животных, учитывая их отличия от человека. По Александрии ходили слухи, что в городе кто-то практиковал вивисекцию людей (преступников, приговоренных к смертной казни), но эмпирики считали это слишком жестокой практикой. Кроме того, они были убеждены, что после вскрытия органы функционируют не так, как в неповрежденном теле. Поэтому эмпирики пришли к выводу, что причины болезней, установленные врачами-рационалистами, были слишком умозрительными и основывались лишь на догадках.

По мнению врачей-эмпириков, медицина должна была развиваться, просто фиксируя более или менее регулярные связи между наблюдаемыми явлениями. В частности, эмпирики полагали, что первичные наблюдения врачей должны делаться спонтанно: например, иногда после носового кровотечения падает температура или определенные продукты питания, напитки, климатические и экологические условия благоприятствуют либо препятствуют выработке «флегмы» – слизи, которая образуется в горле или в носу. Впоследствии эти наблюдения повторялись, фиксировались и классифицировались, чтобы в дополнение к первоначальному прямому наблюдению врач-эмпирик мог опираться на документированные наблюдения коллег, благоразумно расширяя свои практические знания на основе сходства одних случаев с другими. Для лечения не нужны были ни общие теории, ни рассуждения о «скрытых», невидимых причинах болезней, потому что задачей врача-эмпирика было не столько выяснить, что́ вызывает ту или иную болезнь, сколько решить, в чем должно заключаться лечение. Аналогичным образом, считали эмпирики, не так важно понимать, как мы дышим, – гораздо важнее выяснить, что́ облегчает дыхание, когда оно затруднено или замедлено. Только после того как средство найдено, можно обсуждать, почему оно работает, а если врач действительно хочет определить причины болезни, их нужно искать исключительно на уровне непосредственных наблюдений.

На любые доводы эмпириков рационалисты возражали, что те могут действовать только методом проб и ошибок и что их подход, помимо того что основан на случайности, не позволяет им иметь дело со сложными или беспрецедентными случаями и не оставляет места для новых открытий. Рационалисты утверждали, что нередко появляются новые виды болезней, в отношении которых не имеется никакого предшествующего опыта, и поэтому, чтобы выбрать подходящее средство лечения, необходимо сначала выяснить их происхождение. По мнению рационалистов, на самом деле наблюдаемые причины, о которых говорили эмпирики, не приносят особой пользы, когда болезнь или боль локализуется внутри организма пациента. Например, в зависимости от того, считалось ли пищеварение процессом измельчения проглоченной пищи (поскольку мышцы желудка активируются пневмой) или ее «варения» (поскольку та же пневма нагревает тело), приходилось выбирать разные лекарства, поскольку в животе пациента возникали различные болевые симптомы.

Эмпирики, в свою очередь, отвечали, что повторение и накопление наблюдений приводит к созданию совокупности хорошо структурированных клинических знаний и что возможность применения одного и того же лечения к наблюдаемым симптомам, сходным с теми, что наблюдались ранее, позволяет добиваться исцеления новых пациентов. Позднее эмпирики также предложили форму вероятностного рассуждения, способную выявлять корреляции между наблюдаемыми явлениями и явлениями, которые не наблюдаются в данный момент, но наблюдались ранее и, следовательно, подлежат наблюдению, как, например, в случае пациентов с гидрофобией, которые, вероятнее всего, ранее пережили укус бешеной собаки. Рассуждая таким образом, можно выбрать наиболее подходящее средство среди доступных для аналогичных случаев; результат, конечно, не гарантирован на сто процентов, но в большинстве случаев выбранное средство должно помочь.

Эмпирическая медицина продолжала развиваться и приумножать свои знания до тех пор, пока с течением времени запоминание прошлых наблюдений не начало преобладать над развитием навыков непосредственного наблюдения. В то же время в медицине все больше укреплялся метод вероятностного рассуждения о причинах болезней и расширялась дискуссия с рационалистами о существовании невидимых причин болезней: с одной стороны, эмпирики частично соглашались с возможностью построения логических выводов, необязательно связанных с фактическим опытом, с другой – зашли так далеко, что убежденно утверждали, что такие причины в принципе не могут быть познаны.

В I в. до н. э. возникла третья медицинская школа, чьи последователи обвиняли коллег из обоих лагерей в том, что те погрязли в спорах о причинах болезней, будь то эмпирических или теоретических, и не занимались выработкой реальных методов лечения. Так называемые врачи-методики предложили подход, основанный на обнаружении «очевидных общих черт (или общностей)», вызванных тем, что каждое заболевание – это результат той или иной формы воспалительного сжатия тканей, чрезмерного расширения тканей или сочетания двух этих нарушений в определенной точке организма. Методики утверждали, что сжатие, расширение или их сочетание можно излечить адекватным противоположным вмешательством (расслабление, укрепление или лечение преобладающего состояния). Таким образом, по мнению методиков, сама болезнь указывает на то, как с ней бороться, и нет необходимости ссылаться на какие-либо гипотетические теории ее происхождения: если в результате сужения тканей воспалилось колено, нужно просто найти способ его расслабить; если из живота или глаза вытекает жидкость, его просто нужно сжать и держать неподвижным. Разница между обывателем и врачом-методиком, столкнувшимся с «очевидной общностью», заключалась лишь в том, что последний был лучше подготовлен к тому, чтобы свести ее к одной из трех основных патологических форм и предложить соответствующее лечение.

По мнению сторонников этого направления, вооружившись определенным методом, каким бы обобщающим он ни был, можно избежать застревания в теоретических рассуждениях рационалистов и в то же время не погрязнуть в деталях, на которых настаивали врачи-эмпирики. Следовательно, это была более практичная система, основанная на том, что поддается непосредственному наблюдению. Если эмпирики продолжали рассматривать каждый случай как уникальный, основываясь на непосредственном наблюдении и приобретенном опыте, то методики предлагали группировать случаи, которые отличались похожими реакциями, например при пальпации или перкуссии, и рекомендовали для них схожее лечение: сначала – тепло или холод, лекарства, кровопускание, массаж, ванны, специальные движения, даже музыкальную терапию (пение и вокальные упражнения), прогулки на свежем воздухе, изменения высоты и другие традиционные средства; затем – применение хирургических вмешательств, таких как трахеотомия. Какими бы упрощенными ни казались их методы, некоторые врачи этой школы достигли превосходного уровня компетенции. Так, труды Сорана Эфесского первой половины II в. оставались главным пособием по гинекологии и акушерству вплоть до эпохи Возрождения.

Врачи-методики не отрицали верность некоторых медицинских теорий, и, по всей видимости, существенное влияние на них оказал атомизм Демокрита, переосмысленный в конце II в. до н. э. Демокрит полагал, что человеческое тело состоит из атомов, разделенных пустым пространством («порами»); если они увеличиваются в размерах, это вызывает чрезмерное расширение тканей, а если сужаются, то происходит воспаление. Однако методики, по-видимому, считали атомизм лишь гипотезой еще и потому, что иначе их оценка Секстом не была бы оправданна: в «Положениях» он утверждает, что учение методиков – «единственное из медицинских учений»[15] того времени, которое не торопится в безрассудных суждениях о неочевидном (ненаблюдаемых причинах болезней), – как в положительном смысле, как рационалисты, так и в отрицательном, как эмпирики.

С этой точки зрения Секст оказывается ближе к методикам, чем к эмпирикам. Медицинская эмпирия, пишет он, «не одно и то же, что пирронизм, поскольку «эта эмпирия утверждает невоспринимаемость невидимого»[16]. А пирроник не может этого утверждать, если не хочет противоречить самому себе: он не может исключить, что некоторые вещи подлежат познанию. «Скорее, – предполагает Секст, – как мне кажется, пирроник мог бы принять участие в так называемом методе»: подобно скептику-пирронику, врач-методик «следует явлению и берет от него то, что кажется помогающим»[17].

И продолжает:

Благодаря необходимости ощущений скептик приводится жаждой к питью и голодом – к пище и подобным же образом – к чему-нибудь другому; точно так же врач-методик приводится болезненными состояниями к соответствующему им: например, сгущением к разрежению, подобно тому как кто-нибудь от сгущения в сильный холод бежит к теплу, а истечением – к его задержке, подобно тому как облитые сильным потом и истощенные в бане стремятся к прекращению этого состояния и в силу этого бегут на холодный воздух[18].

Общим для методиков и пирроников также было использование языка, лишенного, как мы бы сегодня сказали, онтологического измерения:

Скептик употребляет выражения: «ничего не определяю» и «ничего не воспринимаю» […], точно так же методик без точного различения говорит про «общность» […] и тому подобное. Таким образом, он употребляет, не высказывая мнения, выражение «указание» вместо приведения от видимых состояний, естественных и противоестественных, к тому, что кажется соответствующим, как я указал это в отношении голода, жажды и другого. Вследствие этого […] нужно сказать, что способ рассуждения методиков в медицине имеет больше известного родства со скепсисом, чем другие медицинские учения[19].

Очевидно, что новые веяния в сфере медицинского эмпиризма казались Сексту сомнительными. Однако, несмотря на столь обстоятельное введение в учение методиков (скептик дистанцируется от эмпиризма, поскольку «эмпирия […] не одно и то же, что скепсис, […] скептику не может приличествовать принятие этого учения…»[20]), наш врач по имени Секст вошел в историю именно как эмпирик. Во множестве пассажей он предстает именно в этом качестве, вновь и вновь показывая себя сторонником практического знания как первоисточника для разработки норм и правил, основанных на повторении наблюдений, признавая обоснованность рассуждений о временно ненаблюдаемых причинах, определяя подлинно пирроновский образ жизни как эмпирический и одобряя деятельность некоторых астрономов-эмпириков, на чем мы подробнее остановимся в следующей лекции. При ближайшем рассмотрении эти взгляды на самом деле не противоречат принципам методической медицины, если не вдаваться в детали полемики между школами. Уделяя особое внимание практике, а не теории, методическая медицина, безусловно, была ближе к эмпирической, нежели к рационалистической.

Исследование медицины методиков еще продолжается, и в настоящее время мы не располагаем достаточной информацией, чтобы однозначно прояснить ее связь с античным эмпиризмом и лучше понять позицию Секста. Но мы точно можем утверждать, что постоянство критического мышления, приверженность наблюдаемым явлениям и ориентация на терапию, о которых писал наш врач, характеризовали и продолжают характеризовать развитие медицины по сей день. С течением времени медицина вооружилась инструментами и методами наблюдения, позволяющими вводить в научный оборот еще большее количество доказательств, образующих все более сложный массив знаний. В действительности суть скептицизма Секста – это вовсе не рассуждения о том, что можно или нельзя наблюдать в данный момент, а теоретизирование, априори исключающее наблюдаемые свидетельства (пневма невидима) и переводящее фокус внимания с гипотез (например, об атомах, которые со временем станут видимыми, чего во времена Секста никто не мог себе даже представить) на реальность.

VI

Лженаука

В своем труде «Против ученых», особенно в книге пятой, посвященной астрологии, Секст оставил нам несколько подсказок, позволяющих более определенно понять, каким способом, по его мнению, необходимо получать обоснованные и полезные знания. Речь идет об идеях, не теряющих актуальности по сей день и позволяющих отличать науку от лженауки, причем не только в случае астрологии. События последних лет со всей наглядностью продемонстрировали нам, что особенно в периоды серьезных трудностей искушение прислушаться к тем, кто выдает себя за открывателей новых истин, лекарств и чудодейственных средств, может быть особенно сильным.

В начале пятой книги Секст впервые проводит различие между астрономией философов, которые в то время размышляли о божественной природе небесных тел, и эмпирической астрономией: последняя, основанная на наблюдении за звездами и планетами и уже достаточно разработанная, представляется ему сопоставимой с искусством земледелия и мореплавания, состоявшими в наблюдении явлений, «на основании которого можно предсказывать засуху и дождливые периоды, заразные болезни и землетрясения и прочие подобные изменения в атмосфере»[21]. Что касается астрономии философов, Секст, разумеется, утверждает, что не может ею заниматься, но при этом все же различает эмпирическую астрономию и астрологию, которая также считалась на тот момент полезным знанием: астрологи того времени, мало чем отличавшиеся от современных, пытались убедить людей в том, что способны предсказывать будущее и характер человека по положению Солнца и других небесных тел в момент его рождения. Первыми, кто начал составлять персональные гороскопы, были халдеи – древние племена, в IX в. до н. э. поселившиеся на Ближнем Востоке, между реками Тигр и Евфрат на юге Месопотамии. Их сложные и детально проработанные теории впоследствии подхватили в Египте, а оттуда они проникли в эллинистическую культуру и достигли Секста. Однако Секст утверждал, что выводы астрологии по большей части не имеют эмпирической основы и, следовательно, не несут никакой практической пользы. Более того, он считал астрологию вредной.

Кратко изложив основные характеристики системы знаков зодиака, составленной халдеями и доработанной более поздними астрологами (доктрины о делении неба, о «четырех центрах», о склонении и восхождении звезд, о семи главных небесных телах и их разнообразном влиянии и т. д.), Секст сначала приводит общие возражения против идеи, разделяемой также философами-стоиками, о том, что между небом и землей существует некая система соответствий (sympatheia), позволяющая первому влиять на вторую. Критика Секста строится на том, что если всё (или многое) в мире предопределено звездами, то астрология в принципе бесполезна, а если всё (или многое) случайно или зависит от человека, то невозможно делать никакие прогнозы. Секст признает, что это сложная тема, но вновь рассуждает о «смутных» по природе вещах, которые не полагается комментировать скептику. Поэтому дальше он сразу переходит к более частным вопросам, которые касаются метода и фактического подтверждения астрологии, но в определенном смысле также относятся к сфере морали. В самом деле, говорит Секст, если бы утверждения астрологов находили подтверждение, они были бы приемлемы, но они его не находят; более того, предсказания гороскопа не только не работают, но и мешают людям вести себя благоразумно.

Опорные пункты пространных рассуждений Секста недвусмысленно свидетельствуют о его эмпиризме. Прежде всего, он утверждает, что трудно с точностью определить астральные координаты зачатия и рождения человека. На самом деле непонятно, в какой именно момент происходят эти два события. В первом случае неясно, происходит ли фактическое зачатие во время извержения семени или через определенный промежуток времени. То есть неясно, происходит ли зачатие мгновенно, «подобно разведенной водой муке, которую бросили на раскаленную жаровню»[22], или же человеческое семя ведет себя как семя растения, которому требуется некоторое время, чтобы пустить корни. Непонятно даже, сколько времени занимает продвижение семени от шейки матки до ее стенки, где происходит зачатие, еще и потому, что внутреннее строение разных женщин различается и путь семени может занять разное время. Что касается родов – и здесь Секст вновь говорит как врач, – не все согласны с тем, в какой именно момент они происходят: когда новорожденный только входит в родовой канал, когда он полностью появляется на свет или в момент перерезания пуповины.

Однако, продолжает Секст, даже если удается точно установить время рождения, небо движется стремительно, и трудно достоверно определить конфигурацию звезд и планет в определенный момент, тем более что при дневном свете ни одно небесное тело, кроме солнца, не видно, а ночью обзор часто закрывают облака и туманы. Затем Секст анализирует трудности при отделении частей созвездий друг от друга и различении движений неба, даже случайных, относительно Земли при перемещении точки наблюдения, например после землетрясения или наводнения. Кроме того, с равнины небо обозревается иначе, чем с вершины горы, не все астрологи обладают одинаковой остротой зрения и уж точно ни у кого из них оно не идеально – так откуда же нам знать, каково положение звезд и планет на самом деле, а не в переложении одного отдельно взятого астролога? Более того, созвездия начинают проявляться на небе еще до того, как пересекают линию горизонта: например, когда на рассвете первый луч света отражается от воды еще до восхода солнца. Если обобщить, заключает Секст, картина звездного неба меняется в зависимости от точки наблюдения. Как легко заметить, в этом рассуждении находят отражение по меньшей мере первый, четвертый, пятый и шестой тропы Энесидема, причем в контексте фундаментально эмпирических, самых что ни на есть технических аргументов. Эмпиризм Секста неоднократно проявляется и в дальнейших возражениях по ходу текста.

Далее, отмечает наш врач, даже если бы удалось точно определить момент рождения и, следовательно, построить астральную карту, было бы трудно собрать достаточное количество данных, связывающих ее с одной конкретной судьбой. Поэтому, даже если бы мир небесный как-то влиял на мир земной, предсказания были бы лишь очень приблизительными. И факты подтверждают это, ведь существуют люди, рожденные в один день, но имеющие совершенно разную судьбу; а иногда, как во время войны или стихийного бедствия, масса людей, рожденных в разные дни, погибают совершенно одинаково. Так что крайне маловероятно, чтобы жизнь каждого человека была как-то согласована с движением звезд. И даже если бы это все-таки было так, мы бы вряд ли смогли понять, как это происходит.

Бытует мнение, что судьба человека – это его характер. Астрологи уверены, что между характером человека и расположением звезд в момент его рождения тоже существует связь. Однако, вопрошает Секст, на каком основании считается, что рожденные под знаком Льва мужественны, – ведь названия созвездий были даны скоплениям звезд лишь из-за их некоторого образного сходства с земными объектами? Животное-лев и знак зодиака Лев имеют лишь общую форму, но не характер. В противном случае либо знание своего астрологического знака определяет характер, поскольку на человека влияет сам факт знания того, что он Лев или Дева, либо воздействие звезд и планет осуществляется через материальное изменение воздуха непосредственно под ними. Но в первом случае влияние звезд не должно распространяться на животных, которые не понимают язык человека, а следовательно, это влияние довольно сомнительно; кроме того, это означало бы, что влиянию звезд подвержены только те, кто верит в астрологию, – а это относится к действию тропа взаимодоказуемости. Во втором случае особенности воздуха в момент рождения человека, вероятно, могли бы повлиять на силу и физические качества новорожденного, а значит, и на его характер, однако существуют люди с одинаково сильным характером, которые при этом кардинально отличаются друг от друга, например правители и преступники.

Далее Секст рассматривает контраргумент, согласно которому определяют человеческие судьбы не звезды (и, следовательно, предсказания гороскопа основаны не на существовании прямой причинно-следственной связи между небом и землей), а именно астрологи, которые находят связь между судьбами людей и расположением звезд. Этот тип астрологии, как признает Секст, напоминает эмпирическую медицину, которая основывается на постоянном наблюдении определенных связей между событиями или явлениями и, исходя из наблюдения, что Тиций, Кай и Семпроний умерли после того, как были ранены в сердце, заключает, что ранения сердца неизбежно приводят к смерти. Против такого образа мышления нечего возразить, признает Секст, за исключением того, что астрологи, в отличие от врачей, не могут рассчитывать на достаточное количество наблюдений, чтобы заключить, что определенное расположение звезд предопределяет ту или иную судьбу. Расположение звезд, говорит Секст, повторяется в одной и той же точке неба по прошествии больших промежутков времени – 9977 лет, – и установить связь между столь отдаленными друг от друга событиями невозможно (очевидно, древним ученым уже было известно явление предварения равноденствий[23], которое, как мы знаем сегодня, совершает полный оборот примерно за 26 тысяч лет).

Предсказания, основанные на гороскопах, Секст развенчивает как эмпирически и методологически необоснованные. Более того, Секст подвергает их критике, и прежде всего за то, что они мешают людям жить, руководствуясь рациональными решениями и придерживаясь того, как те или иные вещи являются им в непосредственном опыте. Следовательно, астрологические предсказания не только бесполезны, но и наносят вред тем, кто считает их руководством к действию. Если Вселенная, как считали стоики, представляет собой связное целое, в котором совокупности звезд и планет каким-то образом сопряжены с земными событиями и, следовательно, люди, рожденные в определенный период, имеют отчасти общие судьбы и характеры, то это вполне вероятно, но не поддается проверке с помощью эмпирических методов, которых придерживался наш врач. Если кто-то хочет верить в гороскопы, потому что находит в них определенное утешение, он волен это делать. Но полностью связывать свою жизнь с гороскопами, заключает Секст, не имеет никакого смысла.

VII

Демократическое сосуществование

Критический подход, предложенный Секстом, не только позволяет преодолеть растерянность и тревогу, вызванные сложностью и несогласованностью мира; он также ограждает нас от мошенников, распространяющих недоказанные истины, и защищает от ловушек здравого смысла и приблизительности. «Мы принимаем сомнение хотя бы затем, чтобы быть уверенными, что наши убеждения – не просто условность» (ровно к тому же призывала зрителей Друзилла Фоер[24] на фестивале в Сан-Ремо в 2022 г.).

Однако остается неразрешенной проблема: как примирить между собой варианты восприятия одних и тех же вещей разными людьми, не имея возможности апеллировать к абсолютной и окончательной истине и пользе. Даже если мы решим действовать, основываясь исключительно на законах и традициях, непосредственном проявлении вещей, открытиях искусства и науки и «неизбежных привязанностях», пути осуществления этого решения могут оказаться самыми разными, и, чтобы прийти к общему знаменателю, необходимо обмениваться мнениями с другими людьми. Например, по мнению некоторых, для сокращения государственного долга по отношению к ВВП необходимо наращивать размер инвестиций и, следовательно, увеличивать государственные расходы, чтобы стимулировать экономический рост и повышать уровень налоговых поступлений, в то время как, по мнению других, следует просто сокращать расходы. Именно здесь в игру вступают правила демократического сосуществования.

Секст не уделяет этой теме особого внимания, но, как уже упоминалось, некоторые связанные с ней замечания можно найти в трактате против ораторов, или риторов, составляющем вторую книгу труда «Против ученых». В Древнем мире риторами называли тех, кто профессионально ораторствовал в совещательных, законодательных и судебных органах. В трактате Секст, в частности, выступает против «экспертов», которые компрометируют ораторскую практику апелляциями к недоказанным гипотезам и часто даже не слишком одарены как ораторы. При этом он практически ничего не имеет против риторов, которые выполняют свою работу, не слишком беспокоясь о формальной стороне дела. Однако здесь возникают сомнения этического характера, и при этом на ум невольно приходят современные политики, комментаторы, а иногда и юристы, пытающиеся манипулировать общественным мнением.

Проанализировав различные определения ораторского искусства, Секст сначала доказывает, что оно не является настоящим τέχνη (techne), поскольку, в отличие от искусства и науки, не обладает свойством последовательности, основано исключительно на словах и не апеллирует к конкретным предметам. И действительно, ораторское искусство применимо к любым темам и ничему нас не учит; его цель – убедить, несмотря ни на что, вызывая искусственные эмоции, никак не учитывая, соблюдается ли при этом закон. Более того, оратор не достигает никакого устойчивого результата, поскольку его выводы всегда могут быть опровергнуты другой, более сильной аргументацией; в действительности обычно так и бывает, а иногда истинная цель оратора и вовсе отличается от заявляемой. Ораторское искусство не является τέχνη (techne) еще и потому, что не основано на четком методе, и подчас те, кто его не изучал, могут произносить речи лучше, чем специально этому учившиеся.

Затем Секст повышает градус критики, утверждая, что в древние времена (по сравнению с его эпохой) в некоторые места, например город Спарту или остров Крит, вообще не пускали тех, кто называл себя риторами, и запрещали саму эту профессию как нравственно развращающую, опасную и в любом случае бесполезную, как для самого человека, так и для общества. Для ритора, утверждает Секст, ораторское искусство бесполезно, поскольку заставляет иметь дело с прелюбодеями, ворами и предателями и вести себя недобросовестно, вследствие чего ритор приобретает плохую репутацию и множество врагов и преследователей. Для общества же ораторское искусство вредно, поскольку с его помощью можно учиться обходить законы, применяя к разным случаям подходящие сложные оговорки, тогда как законы должны «скреплять» общество, позволяя преодолеть доцивилизованное состояние войны «всех против всех». Секст приводит любопытные данные: после смерти царей персы на пять дней приостанавливали действие всех законов, чтобы «на опыте» узнать, каково жить без них.

Более того, продолжает Секст, худшие из политиков (демагоги) могут использовать ораторское искусство для подстрекания толпы, воспламеняемой обещаниями, хотя оратор при этом преследует исключительно свои собственные интересы. Это обвинение появилось задолго до Секста и выдвигалось по меньшей мере против Платона. Риторы обычно парировали либо тем, что благородное ораторское искусство отличается от низменного, либо тем, что проблема не в ораторском искусстве, а в недобросовестности конкретного оратора. На это Секст вновь возражает, что прибегать к риторике – значит пытаться убедить всех в своей правоте, не обращая внимания на то, соответствует ли это закону. Таким образом, любого оратора можно считать несправедливым, поскольку его аргументы в любом случае являются уловками, не имеющими ничего общего с тем, что правильно или неправильно по закону.

Следовательно, ораторское искусство – это даже не искусство красивой речи, утверждает Секст, потому что по-настоящему красивой речь делает ее смысл. С точки зрения формы ясный, краткий и уместный язык может быть прекрасен: каждый ценит простоту и размеренность языка, который не вводит в заблуждение и не вызывает обиды. Однако манипулятивные цели риторов (даже самых благородных) мешают им вести рассуждения просто, изящно и сообразно теме. На самом деле риторы изо всех сил пытаются достичь желанной цели – убедить публику в своей правоте, – поскольку заслуживающие доверия вещи (которые не нуждаются в восхвалении риторами) воспринимаются легко, а те, что заслуживают мало доверия или совсем его не заслуживают (требующие вмешательства риторов), необходимо внушать с помощью диалектических уловок, что нередко вызывает противоположный эффект именно потому, что слушатели понимают: это уловки. Многие люди, заключает Секст, настолько не доверяют риторам, что древние (опять же по отношению к Сексту) афиняне не желали, чтобы на суде их защищал ритор, а выступали перед судьями лично; тот же, кто сам верил в то, что говорит, был способен убедить аудиторию в своей правоте, не играя на жалости, сострадании или негодовании, не переворачивая факты с ног на голову и не сбивая никого с толку.

Секст любопытно пишет о хвалебном красноречии, отмечая, что не все любят, когда их превозносят сверх меры, а чтобы прославлять кого-то, надо его очень хорошо знать, что составляет большой труд, поэтому даже самый искренний оратор будет хвалить кого-либо просто на основании собственных впечатлений и его речь расскажет больше о нем самом, чем о том, кого он прославляет.

Наконец, даже не беря в расчет предыдущие возражения, Секст отмечает: как и всякая попытка доказать что-то, речи риторов неизбежно основываются на спорных, гипотетических, взаимодоказуемых или удаленных в бесконечность предпосылках в соответствии с тропами Энесидема и Агриппы. В противном случае в них не было бы никакой необходимости, поскольку факты говорили бы сами за себя.

Несмотря на опасность манипуляций, описанных Секстом в трактате против риторов и не теряющих актуальности по сей день, его рекомендации (проявлять скепсис, воздерживаться от суждений о «смутной» природе вещей, продолжать спокойно исследовать искусство и науку эмпирическим методом и соблюдать законы, обычаи и традиции, когда они не противоречат нашим личным ощущениям и эмоциям) вполне способны заложить основы для мирного демократического сосуществования. Если, согласно Сексту, осознание того, что во многих случаях мы не можем выйти за рамки непосредственного восприятия вещей, вовсе не приводит к признанию поражения, а также к попыткам навязать свое восприятие другим под предлогом того, что мы не можем познать истинную природу вещей. Скорее, это осознание по Сексту должно приводить к терпимости по отношению к тем, кто занимает другую позицию, и к готовности слушать и вести диалог как на частном, так и на публичном уровне. Пирроник не видит проблемы в том, что кто-то воспринимает вещи не так, как воспринимает их он сам, – мы уже упоминали интеллектуальную и нравственную кротость, с которой Пиррон относился к любому человеку.

Таким образом, не претендуя на обладание истиной в последней инстанции, мы можем путем сопоставления искать решение, лучше всего подходящее к конкретной ситуации на практическом уровне, соблюдая законы и традиции общества, в котором мы живем, строго придерживаясь непосредственного восприятия вещей, следуя «неизбежным привязанностям», которые мы все испытываем, если наши чувства не «нарушены», и действуя по рекомендациям врача-эмпирика, то есть методом проб и ошибок, в случае если мы не можем рассчитывать на предыдущий опыт или любые возможные корреляции. Нам известно, к примеру, что вовсе не обязательно знать точные масштабы вклада человеческой деятельности в глобальное потепление (этот вклад трудно поддается измерению), чтобы взять на себя обязательства по борьбе с ним: для этого достаточно наблюдать повышение температуры и уровня моря, сокращение площади ледников или количество наводнений, никогда ранее не наблюдавшихся в разных уголках земного шара.

Естественно, даже в потенциальном пирроновском мире мнение человека, который дольше изучал подоплеку какой-либо проблемы, пользовалось бы бо́льшим, хотя и не абсолютным, доверием, нежели мнение того, кто имел бы лишь поверхностное представление о ней. Это мнение было бы особенно ценным, если бы было выражено максимально простым и понятным языком, принятым в повседневной жизни: даже если мы не можем знать, какова природа вещей на самом деле, мы имеем право получать информацию о том, как ее воспринимают эксперты, особенно сегодня, когда мир стал гораздо более сложным и противоречивым, чем во времена Секста. Таким образом, мы могли бы следовать рекомендациям английского философа Бертрана Рассела, который в 1928 г. указал критерии скептического метода, способного произвести «в человеческой жизни самую настоящую революцию»[25]. Рассел так описывал этот метод:

Скептицизм, за который я выступаю, сводится лишь к следующему: первое – когда эксперты едины в каком-либо мнении, противоположное мнение не может считаться неоспоримым; второе – когда мнения экспертов разнятся, неспециалист не может считать неоспоримым никакое мнение; и третье – когда все они считают, что достаточных оснований для твердого ответа не существует, обычному человеку будет разумнее воздержаться от суждения[26].

Прагматическое сравнение, основанное на «неизбежных привязанностях», могло бы также способствовать разработке более приемлемой культуры права и преодолению так называемого этического и культурного релятивизма – идеи о том, что каждая система ценностей, законов, обычаев, традиционных и философских верований не только объяснима, но и приемлема только в своем контексте. На самом деле, если верно, что «смутная» природа вещей, описанная в десятом тропе, может по-разному восприниматься каждым человеком, то «неизбежные привязанности», такие как сострадание и доброжелательность, вещи, которые мы воспринимаем, когда наши чувства не «нарушены», а также открытия искусства и науки – это именно то, что объединяет нас как род человеческий. Мы можем сделать вывод, что нет необходимости занимать определенную позицию в отношении исламской религии, чтобы поддерживать иранцев и иранок, массово восставших после убийства исламистами молодой женщины, которая неправильно носила хиджаб, и других диссидентов. Тем более такие реакции редко перерастают в фанатизм, если ими не манипулируют; придерживаясь «неизбежных привязанностей», не позволяя им взять над собой верх, протестующие понимают, когда нужно остановиться и призвать к этому товарищей.

Эпилог

Общественное мнение и бытовой язык склонны уподоблять скептика-пирроника нигилисту – то есть тому, кто ни во что и ни в кого не верит. Но это не совсем так. Скептик-пирроник просто признает, что он не в состоянии определить истинную природу вещей, включая ценности, и продолжает наблюдение за ними. При этом он живет и действует, не поддаваясь тревогам, основываясь на непосредственном восприятии вещей и зная, что другие могут воспринимать их по-иному. Он также внимает ощущениям и эмоциям, которые вызывают в нем вещи, воспринимает открытия науки и искусства и следует законам, обычаям и традициям, если они не противоречат его «неизбежным привязанностям». Следовательно, образ мысли пирроника нельзя назвать безразличным, печальным, отчаянным, аморальным, непрактичным или непоследовательным. Напротив, он характеризуется широтой взглядов, состраданием и прагматизмом, а также направлен на обеспечение и распространение спокойствия, безмятежности и умиротворения.

Пирроновское лекарство от растерянности и тревоги, вызванных сложностью и несогласованностью мира, не стало частью общепринятых представлений о скептицизме, возможно, еще и потому, что тот шквал аргументов, которыми Секст в своих трудах атакует философию и «догматическую» науку, оставил в тени другие аспекты его мысли. Одним из первых спас наследие Секста от забвения шотландский философ Дэвид Юм (1711–1776), который позаимствовал и переработал его наиболее конструктивные идеи. Если не вдаваться в подробности, согласно Юму, в жизни нас направляют чувства и убеждения, возникающие в результате повторения опыта; если чувства руководят нами в вопросах морали, то убеждения дают нам эмпирические знания, необходимые для того, чтобы жить и действовать в мире. Наблюдая за поведением людей, Юм приходит к выводу, что ими движет чувство удовольствия, которое они испытывают спонтанно, столкнувшись с благополучием и счастьем других людей. Следовательно, благополучие и счастье человека напрямую связаны с благополучием и счастьем других людей и даже зависят от них. По Юму, именно сочувствие (συμπάθεια), которое испытывает человек, сталкиваясь с радостью других, порождает законы, обычаи и системы ценностей, принятые в обществе. Что касается остальных убеждений Секста, Юм не рекомендует полностью воздерживаться от суждений, считая эту позицию последовательной, но слишком радикальной. Скорее, он призывает нас сохранять умеренное отношение к собственным убеждениям, которые, будучи сформированы нашим опытом, основаны на предположении, что будущее будет аналогично прошлому, и, следовательно, являются не достоверным, а вероятным знанием.

Однако, как было отмечено вначале, некоторые вещи в нашем предыдущем опыте могут отсутствовать, и у нас не получится сформировать о них убеждения, особенно если мы не являемся учеными или философами либо если среди ученых и философов отсутствует согласие об этих вещах. В этом случае мы можем продолжать воспринимать противоречивые вещи одинаково допустимыми, а рекомендации Секста воздерживаться от суждений, поступать исходя из велений «обычной жизни», продолжать наблюдение и коммуницировать с другими людьми, сохраняя спокойствие, по-прежнему представляются вполне разумными. С учетом всего этого мы можем заключить, что многие из нас в определенной степени уже являются пиррониками, даже не подозревая об этом.

Для дополнительного чтения

Три книги «Пирроновых положений» Секста Эмпирика вышли на итальянском языке под редакцией Антонио Руссо в издательстве Laterza (1978), как и одиннадцать книг трактата «Против ученых», разделенные на «Против математиков» (1972), «Против логиков» (1975), «Против физиков» и «Против этиков» (1990). Далее была переведена и снабжена комментариями Эмидио Спинелли для издательства Bibliopolis книга «Против этиков» (1995), а затем – «Против астрологов» (2000).

До нас не дошли письменные работы Пиррона, но свидетельства о его жизни и мысли собрала, перевела и прокомментировала Фернанда Деклева Каицци в работе «Пиррон. Свидетельства», Bibliopolis, Неаполь, 1981. Эту работу сегодня невозможно найти, впоследствии она была переиздана под названием «Пиррониана», Led, Милан, 2020, и также доступна в интернете.

Итальянский перевод труда Тимона «Силлы» выполнил Массимо Ди Марко, Edizioni dell'Ateneo, Рим, 1989.

Свидетельства об Энесидеме, Агриппе и античной медицине (включая тексты Цельсия и Галена) можно найти в работе Антонио Руссо «Античные скептики», Utet, Турин, 1978. В том же году также в издательстве Utet была опубликована книга «Гален. Избранные произведения» под редакцией Ивана Гарофало и Марио Веджетти.

Что касается вторичных источников, здесь невозможно привести все статьи, в большом количестве опубликованные в специализированных журналах, и исследования, посвященные античному скептицизму, вышедшие на других языках; поэтому мы ограничимся указанием монографий и сборников статей, изданных на итальянском языке, в хронологическом порядке.

Введение в мысль античных скептиков (пирроников и др.) можно найти в труде Антонио Руссо, указ. соч.

Фундаментальной работой по-прежнему считается «История греческого скептицизма» Марио Даль Пра, опубликованная издательством Laterza в 1950 г. и переизданная в 1975 и 1989 г.

Важное исследование по проблемам античного скептицизма, включая его связь с медициной, провел Габриэле Джаннантони в работе «Античный скептицизм. Материалы конференции, организованной Центром изучения античной философии при Национальном исследовательском совете Италии в Риме, 5–8 ноября 1980 г.», Bibliopolis, Неаполь, 1981. Под редакцией Габриэле Джаннантони совместно с Марио Веджетти также вышло издание «Эллинистическая наука. Материалы трехдневного исследования, проведенного в Павии с 14 по 16 апреля 1982 г.», Bibliopolis, Неаполь, 1984. Марио Веджетти долгое время занимался античной медициной, и особенно важной для интересующего нас периода является его работа «Между знанием и практикой: эллинистическая медицина», в сборнике «История западной медицинской мысли» под редакцией Мирко Д. Грмека, Laterza, Рим – Бари, 1993.

После переиздания новаторской работы Луиджи Кредаро «Скептицизм академиков», Cisalpino, Милан, 1985, на этой теме сосредоточилась Анна Мария Йопполо, в частности, в книге «Мнение и наука. Дискуссия между стоиками и академиками в III и II вв. до н. э.», Bibliopolis, Неаполь, 1986.

Новые данные, основанные на последующих исследованиях специалистов, как итальянских, так и из других стран, можно найти в книге Марии Лоренцы Кьезары «История древнего скептицизма», Einaudi, Турин, 2003.

В том же году выходят работы Сары Магрин «Скептицизм и феномен» в сборнике «Секст Эмпирик: Критика грамматиков и риторов», Bibliopolis, Неаполь, 2003, и Мауро Бонацци «Академики и платоники. Античная дискуссия о скептицизме Платона», Led, Милан, 2003.

Затем Эмидио Спинелли опубликовал обзорную работу о мысли Секста в сборнике «Вопросы скептицизма», Lithos, Рим, 2005.

Впоследствии лекции о пяти тропах Агриппы, прочитанные Джонатаном Барнсом в Итальянском институте философских исследований в Неаполе с 11 по 15 апреля 1988 г., были опубликованы под названием «Проблемы античного скептицизма», La Città del Sole, Неаполь, 2006.

Что касается цитируемых скептиков Нового и Новейшего времени, легким и интересным чтением по-прежнему остаются труды Дэвида Юма «Трактат о человеческой природе» (1739–1740; Laterza, Бари – Рим, 2008) и «Исследование о человеческом разумении» (1748; Laterza, Бари – Рим, 2021), а также «Скептические эссе» Бертрана Рассела (Longanesi, Милан, 2011).

Исследования, посвященные скептицизму не только Античности, но и Нового и Новейшего времени, были собраны Марио Де Каро и Эмидио Спинелли в работе «Скептицизм. Философская история», Carocci, Рим, 2007. Основополагающими в вопросах восприятия скептицизма являются работы Ричарда Попкина: на итальянском языке были опубликованы «История скептицизма», Bruno Mondadori, Милан, 2000, и «Долг сомнения: Скептическая философия для всех», Bruno Mondadori, Милан, 2008, где исследовалась тема фундаментальной роли скептицизма в развитии философии, науки и демократии. На последнем пункте также недавно сосредоточил внимание Спартако Пупо в работе «Политический скептицизм. История доктрины от античности до наших дней», Mimesis, Милан – Удине, 2020, которая в определенной степени дистанцируется от критики, адресованной пирроновскому скептицизму Мартой Нуссбаум в восьмой главе работы «Терапия желания», Vita e Pensiero, Милан, 1998.

Подробную, достаточно полную и постоянно обновляемую международную библиографию под редакцией Диего Э. Мачуки можно найти в интернете: site.google.com/site/diegomachuca/bibliography-on-skepticism.

Для современного взгляда и облегченного понимания некоторых тем, поднятых в этой книге, вы можете прочитать среди множества возможных: Бернард Уильямс. Этика и пределы философии. Laterza, Рим – Бари, 1987 (теперь также Mimesis, Милан – Удине, 2022); Густаво Загребельский. Мягкий закон. Einaudi, Турин, 1992; Норберто Боббио. Похвала кротости и другие этические сочинения. Pratiche, Милан, 1994 и 1998 (переиздание Il Saggiatore, Милан, 2014); Коррадо Оконе. Либерализм без теории. Rubettino Editore, Soveria Mannelli, 2013; Наоми Орескес. Зачем доверять науке? Bollati Boringhieri, Турин, 2021.

Примечания и источники

Введение

Возможно, первые шесть книг труда «Против ученых» (μαθηματικοί, отсюда и аббревиатура «М», под которой обычно цитируются все одиннадцать книг) представляли собой отдельную работу, написанную Секстом последней. На их месте могла быть более расширенная версия первой книги «Пирроновых положений», которая была утрачена. Здесь, однако, мы придерживаемся порядка, дошедшего до нас в рукописях (поэтому первые шесть книг труда «Против ученых» посвящены так называемым гуманитарным наукам, книги VII и VIII – логике, IX–XI – этике). Что касается своих «Мемуаров», Секст упоминает их с определениями «эмпирические» (М VII 202) и «медицинские» (М I 61), однако нельзя исключать, что это были два разных произведения.

I. Философия врача

Секст дает определение и введение в свою теорию скептицизма в «Пирроновых положениях» I 1–30. О том, что животные воспринимают вещи иначе, чем мы, говорится в «Положениях» I 40–78.

По сведениям ученого-эрудита II в. Авла Геллия («Аттические ночи», XI 5), некоторые философы, связанные с Платоновской Академией, в частности ритор Фаворин, в начале II в. также начинали называть себя скептиками. Если вкратце, исходное положение академиков заключалось в доказательстве слабости необоснованных мнений, мало чем отличаясь от идей Сократа, вдохновителя Платона; впоследствии академики стали отрицать всякую возможность познания действительности надежным и достоверным способом на основе чувственного восприятия, настолько очевидного, чтобы оно подтверждалось на уровне интеллекта, – в противоположность идеям стоиков. В конце концов они указали на возможность получения достоверных и убедительных знаний с помощью конкретных процедур контроля, подлежащих корректировке по мере необходимости. Отмежевание Секста от академиков проявляется прежде всего в «Положениях» I 2–3 и 220–235, где мы читаем, что утверждение о невозможности достижения надежного и достоверного познания реальности противоречит само себе (за исключением его толкования в диалектическом ключе, что опровергает позиции стоиков). Кроме того, Секст пишет, что вещи могут восприниматься всеми с одинаковой достоверностью и убедительностью и, следовательно, это помешает сформировать более или менее правдоподобных мнений или теорий об их истинной природе. Краткий обзор скептицизма академиков можно найти в работах: Э. Спинелли «Античное переплетение скептицизмов»; М. Де Каро и Э. Спинелли «Скептицизм» (указ. соч.). С более глубоким исследованием можно ознакомиться в работах Л. Кредаро «Скептицизм академиков» (указ. соч.) и А. М. Йопполо «Мнение и наука» (указ. соч.).

Сведения о Пирроне и переводы свидетельств о нем почерпнуты в работе Ф. Деклева Каицци «Пиррон. Свидетельства» (указ. соч., в частности, Т6, Т10, Т11, Т12, Т15А и В, Т17А и В, Т53, Т58–62). Помимо биографа, жившего почти одновременно с Пирроном, Антигона Каристского, еще одним автором, подчеркивавшим исключительность образа жизни Пиррона, был философ-стоик Посидоний (II–I вв. до н. э.): «Однажды его спутники на море жутко испугались бури, он же, сохраняя спокойствие и силу духа, указал им на свинью, которая продолжала есть свой корм, как ни в чем не бывало, и заявил, что мудрец должен сохранять подобное состояние невозмутимости». О том же эпизоде повествует философ-платоник Плутарх (I–II вв.), также упоминающий в этом контексте качество беспристрастности. Что касается непреходящей кротости Пиррона, Антигон Каристский сообщает, что тот постоянно занимался домашними делами и ходил на рынок, помогая своей сестре, по профессии акушерке, у которой всегда было много работы. Однако при жизни Пиррона идеи, стоявшие за столь образцовым поведением, в основном оставались неизвестными, причем не только из-за его воздержания от участия в философских дискуссиях, но и потому, что он никогда ничего не записывал. Тимон, ставший к тому времени учеником Пиррона, впоследствии распространил идеи учителя, причем не только в Афинах, самом богатом и цивилизованном городе греческого мира, но и в северной Греции (в Фивах и Пелле), в Малой Азии, а впоследствии и в Александрии, новой метрополии, основанной Александром Македонским в Египте. Здесь его труды получили особое распространение и долгое время циркулировали в медицинской среде – возможно, потому что его сын был врачом. Но лишь пару столетий спустя (со второй половины I в. до н. э.) пирронизм как философское течение вновь получил актуальность в Александрии благодаря «некоему Энесидему» – так сообщает один из последователей Аристотеля Аристокл (см. трактат Евсевия «Евангельское приготовление», XIV 18, 29), который происходил из Мессены (греческий вариант названия города Мессины, в то время – одной из важнейших греческих колоний), но некоторое время прожил в Александрии – с конца II в. до н. э. до начала I в. н. э. Энесидем, по всей вероятности, происходил из Кносса, был учеником Гераклида Тарантского и принадлежал к одному из течений медицинской мысли, циркулировавших в городе, – эмпирическому. Кроме того, Энесидем контактировал с некоторыми членами Платоновской Академии. Именно благодаря его усилиям произошло плодотворное объединение пирронизма с античным медицинским эмпиризмом. Работа по объединению двух течений продолжалась более столетия, ученик наследовал ее от учителя, пока, наконец, за дело не взялся Секст. Бо́льшая часть теорий Секста действительно содержит в себе развитие (иногда негласное) мысли Энесидема, которая, к сожалению, не сохранилась ни в одном письменном источнике, а лишь в редких косвенных свидетельствах.

Секст утверждает, что установить возможное соответствие между воспринимаемой и реальной природой вещей пока не удалось, например, в «Положениях» II 19, где рассуждает о критерии истины.

II. «Смутные» вещи

Как уже было сказано, мы узнаем о том, что именно Энесидем Кносский вернул моду на мысль Пиррона в Александрии, от Аристокла Мессенского (см. Евсевий, указ. соч., XIV 18, 29). Существуют различные версии «тропов Энесидема» в зависимости от источника, в котором они приводятся; в этой книге мы придерживаемся версии, приведенной в «Положениях» 36–163 Секста, но существуют еще версии Филона Александрийского (I в.), самого Аристокла (согласно последним исследованиям, жившего в I в.) и Диогена Лаэртского (II–III вв.).

Об ограничениях обобщений Секст рассуждает во второй книге «Положений» (II 204). О различиях между пирроновским скептицизмом и релятивизмом софиста Протагора (который еще в V в. до н. э. заявил, что «человек есть мера всех вещей») Секст пишет в «Положениях» I 216–217 и в M VII 60–65, утверждая, что, если бы дело обстояло так, как видится Протагору, реальность находилась бы в постоянном преобразовании или по крайней мере имела бы множество обличий; в этом случае речь идет о теории «смутных» вещей, не дающей нам ни малейшей возможности говорить о каких-либо преимуществах одной природы вещи по сравнению с другой. Все в той же последней книге своего трактата (M VII 388–400) Секст также опровергает приписываемое Протагору утверждение о том, что истинно «всё, что кажется кому-либо таковым», доказывая, что, если это утверждение верно, должно быть верно и противоположное; таким образом, это утверждение противоречит само себе. В «Положениях» II 80–96, а затем более подробно в M VIII 2–40 Секст утверждает, что истина в любом случае относится к «смутным» понятиям, которые он отдает на откуп философам-догматикам; для пирроника же то, что кажется всем, не более истинно, чем ложно; речь идет всего лишь о том, что кажется конкретному человеку в данный момент (и вовсе не о том, «что кажется ему истинным», а лишь о том, что ему просто кажется).

Пять дополнительных тропов «младших» скептиков («Положения» I 164–177) приписываются Агриппе Диогеном Лаэртским («Жизни философов» IX 88). О взаимодоказуемости любого доказательства существования истины Секст рассуждает в «Положениях» II 85, но в II 163 подвергает критике силлогизм Аристотеля, утверждая, что все люди смертны, если и только если Сократ тоже смертен. Два более «элементарных» тропа описаны в «Положениях» I 178–179.

III. Растерянность и тревога

Анекдот об Апеллесе приведен в «Положениях» 28–29. То, что скептики изначально движимы не желанием познать «истину в вещах», а стремлением жить как можно более спокойно, утверждается уже в «Положениях» I 12 и 25–26. То, что скептики никогда не считают свое наблюдение завершенным, ясно сказано, например, в «Положениях» I 1. Самым известным из тех, кто сомневался в способности скепсиса привести к состоянию спокойствия и безмятежности посредством воздержания от суждений, был шотландский философ XVIII в. Дэвид Юм. В последней, третьей книге «Положений» делается вывод о том, что рассуждения Пиррона есть более или менее серьезное лекарство от догматизма. То, что любые скептические выражения являются не чем иным как проявлением того, как воспринимает ту или иную вещь говорящий в тот момент, когда он говорит, утверждается в «Положениях» I 187–209, но далее Секст ограничивает объем рассуждений в духе скептицизма, начиная с «Положений» I 4 и 13–20. Сравнение скептицизма со слабительным средством приводится в «Положениях» I 206, II 188 и в M VIII 480; возможно, оно появлялось уже у Энесидема, учитывая, что его приводит и Аристокл Мессенский (см. Евсевий, указ. соч., XIV 18, 21). В конце второй книги, посвященной логикам (M VIII 481), приводится еще одна метафора, ставшая знаменитой после того, как ее подхватил Людвиг Витгенштейн (1889–1951) в «Логико-философском трактате» (афоризм 6.54, Einaudi, Турин, 2009), – метафора о лестнице: «Как нет ничего невозможного в том, чтобы взошедший по лестнице на высокое место опрокинул ногою лестницу после восхождения, так не противоречит здравому смыслу и то, что скептик, достигнувши завершения предстоявшего ему предприятия при посредстве рассуждения, доказывающего, что доказательства не существует, как бы при помощи некоей штурмовой лестницы потом устранит и самое это рассуждение»[27].

Обвинение в том, что пирроники в различных отношениях противоречат сами себе, встречается уже в трактате «О философии» Аристокла Мессенского (см. Евсевий, указ. соч., XIV 18, 12–26), подхватывающем древние аристотелевские возражения, адресованные Протагору. Утверждение о том, что скептицизм не является «школой», приводится в «Положениях» I 16–17. О «филантропических», то есть благотворительных и терапевтических намерениях скептика-пирроника речь идет в «Положениях» III 280–281. Цитаты о «невозмутимости в отношении неоднозначных вещей» и об «умеренности в неизбежных привязанностях» приводятся по тексту «Положений» I 29–30, но то же рассуждение появляется и в третьей книге того же сочинения (III 235–237). Утверждение о том, что смерть не всегда и не в любой ситуации является злом, содержится в «Положениях» III 226–232. Рассуждение о том, что беспокойства вызывают несчастье, поскольку возникают из желания получить что-либо или избежать этого, подробно приводится в М XI 110–167, где также рассказывается о том, как скептицизм может обеспечивать счастливую жизнь. Здесь же Секст позволяет себе утверждения более громкие, чем обычно («добро и зло не существуют по природе»), которые, вероятно, восходят к Энесидему: либо они диалектичны, либо отражают убеждение последнего в том, что предметы мысли, в отличие от чувств, не существуют в реальности. О том, что, по мнению Энесидема, невозмутимость является приятным состоянием, также сообщает Аристокл Мессенский (см. Евсевий, указ. соч., XIV 18, 4).

IV. Повседневная жизнь

Цитата Секста о жизни «согласно воспринимаемым вещам» приводится по «Положениям» I 23–24, но это понятие повторяется несколько раз, начиная с «Положений» I 17. Вероятно, многие из этих рассуждений встречались еще у Энесидема, учитывая, что они в полемическом ключе упоминаются у Аристокла Мессенского (см. Евсевий, указ. соч., XIV 18, 20, а Диоген Лаэртский («О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов» IX 106) утверждает, что Энесидем «следовал воспринимаемым вещам».

О том, что «огонь, будучи по природе горячим, кажется всем согревающим», читаем в М XI 69, а о различных действиях огня Секст упоминает в М VIII 192–197. О том, что вещи одинаково воспринимаются всеми, кто находится в одинаковых условиях, или, скорее, кто обладает «ненарушенными» чувствами, говорится в М VIII 37, 215–218 и 234–241. О понятии биологической солидарности говорит, в частности, Соссио Джаметта, утверждая, что без этих связей «индивидуум немыслим, поэтому моральное действие не может диктоваться сверху или извне, оно "центростремительно", и с его помощью человек ищет благо, совпадающее с благом всего вида» (воскресное приложение к газете Sole 24 ore от 6 ноября 2022 г., с. 6). О том, что образ жизни скептика нельзя назвать растительным, и о том, что скептик должен реагировать на режим тирана, – см. М XI 165–166; здесь выражение «время от времени» (τυχόν) подчеркивает прагматический и постоянно меняющийся характер поведения пирроника, а термин «интериоризация» (προλεψις) означает, что в процессе взросления в обществе с определенными законами и обычаями у нас формируется система эталонных ценностей, в соответствии с которыми следует себя вести, подобно той, которую мы приобретаем, занимаясь искусством или наукой. Пример с тираном приводит также Диоген Лаэртский (цит. соч., IX, 107–108). В «Положениях» I 24 утверждается, что согласно законам и традициям мы считаем благом исполнение религиозных культов, а в «Положениях» III 2 – что пирроник «недогматическим» образом утверждает, что боги существуют, и исполняет их культ, признавая также божественное провидение. Сразу после этого Секст выступает против дерзости догматиков в вопросах религии, развивая те же доводы в M IX 11–194, где упоминается также и «осторожность» пирроника в этом отношении (M IX 49). Секст выступает против схоластизации τέχναι в целом в начале первой книги трактата «Против ученых», а различные дисциплины по отдельности рассматриваются в соответствующих книгах. Секст уточняет, что скептик не должен заниматься изучением природы вещей, в «Положениях» I 18.

V. Наука

Сведения об античной медицине прежде всего можно почерпнуть в трактате «О медицине» (De medicina) энциклопедиста Авла Корнелия Цельсия (работавшего в первой половине I в.) и в трудах врача Галена (II в.), в частности в его работах о различных течениях античной медицины (De sectis), об эмпиризме (Subfiguratio empirical) и о терапевтическом методе (De Methodo medendi); все они содержатся в работе А. Руссо («Античные скептики», указ. соч.). В частности, мы узнаем, что Герофил Халкидонский был анатомом-новатором, а Эрасистрат Кеосский разработал теорию пневмы. Среди наиболее известных эмпириков первыми были Филин Косский и Серапион Александрийский, а затем, незадолго до Секста, – Гераклид Тарантский и Менодот Никомедийский.

Эмпирики в некотором роде вернулись к истокам медицинской практики, возникшей во второй половине V в. до н. э. на основе религиозной (когда лечение и исцеление относились к вотчине богов и контролировались жрецами за вознаграждение) и философской (согласно которой человек состоял из четырех элементов Вселенной: огня, воздуха, земли и воды, соответствующих качествам горячего, холодного, твердого и жидкого). Светская медицинская практика, именуемая гиппократовой по имени ее главного представителя, возникла на основе наблюдения, что человеческим телом управляют четыре элементарные жидкости, или сока: кровь, идущая из сердца, черная желчь из печени, желтая желчь из желчного пузыря и флегма, то есть слизь, которая берет свое начало в легких и выходит из носа или горла; врач должен был поддерживать гармонию и баланс этих жидкостей, наблюдая за их выделением (носовыми кровотечениями, экскрементами, мокротой), проверяя адекватность поступления пищи, питья и даже воздуха и практикуя чистки, кровопускания и ампутации. Врачи-эмпирики называли аутопсией (в значении «увидеть своими глазами») непосредственное наблюдение, то есть документирование предыдущих наблюдений врачей (ἱστορία) и возможность расширения своих практических знаний на основе сходства одного случая с другим (ὁμοίου μετάβασις). Вероятностные рассуждения о временно ненаблюдаемых причинах назывались эпилогизмами (ἐπιλογισμός) и основывались на наличии так называемых памятных знаков (вроде дыма, указывающего на еще не видимый пожар).

Критика концепции «догматической» причинности (которая объясняла очевидные явления на основе чего-то неочевидного, как это делали так называемые указательные знаки) изложена в «Положениях» I 180–186 Секста и восходит к еще одной серии из восьми тематических тропов Энесидема. Среди них также есть некоторые идеи, до сих пор представляющие интерес. Это, в частности, второй троп, который гласит, что зачастую, несмотря на возможность нескольких объяснений одного и того же явления, некоторые объясняют его только одним способом. Или пятый, состоящий в том, что почти каждый из нас дает объяснения причин того или иного явления на основе своих собственных предположений об основных элементах, а не определенных общих и признанных доводов. Или шестой, по которому мы часто принимаем объяснения, до которых можем дойти с помощью наших собственных предположений, но отвергаем противоположные, имеющее равную достоверность.

Гален фокусируется на новейших достижениях эмпирической медицины в своем эмпирическом исследовании Subfiguratio empirica (особенно XI 82–84 и XII). Теория атомизма переработана Асклепиадом Вифинским (II–I вв. до н. э.). Отрывок, в котором Секст дистанцируется от медицинского эмпиризма и принимает идеи врачей-методиков, можно найти в «Положениях» I 236–241. Фактическим основателем методического течения, по всей видимости, был Темисон Лаодикейский (работавший в конце I в. до н. э.). О «теоремах» эмпиризма Секст, напротив, отзывается с одобрением (M VIII 291) в контексте дискуссии о «памятных знаках». Секст настаивает прежде всего на том, что на них опираются и эмпирики, и скептики-пирроники («Положения» II 100–102 и М VIII 143, 156–158 и 289). Подлинно пирроновский образ жизни определяется как эмпирический в «Положениях» II 246. Существование эмпирической астрономии признается Секстом в начале трактата против астрологов (М V 1–2) и далее по тексту в той же книге (М V 104). Упоминание эмпиризма можно также найти в начале труда «Против ученых» (М I 49–53) и в части, посвященной знатокам грамматики (М I 61). Свои «Мемуары» Секст определяет как эмпирические (М VII 202).

VI. Лженаука

Аргументы Секста против астрологии можно найти в пятой книге «Против ученых» (M V 43–106). Некоторые из них восходят к полемике со стоиками, ведшейся в Платоновской Академии начиная со II в. до н. э.: они встречаются также в сочинениях «О природе богов» (De natura deorum) и «О дивинации» (De divinatione) Цицерона (I в. до н. э.) и в размышлениях Фаворина, цитируемых Авлом Геллием в трактате «Аттические ночи» XIV 1, 36. Открытие предварения равноденствий, вероятно, восходит к астроному Гиппарху Никейскому, жившему во II в. до н. э., но Платон в трактате «Тимей» (39 D) уже называл Великим, или идеальным годом время возвращения планет и звезд в их исходное положение. Недогматической практике астрологии как искусства, подверженного ошибкам, а не как науки, равной астрономии, по-видимому, следовал астроном Птолемей, живший немного раньше Секста (он умер в Александрии после 170 г. н. э.).

VII. Демократическое сосуществование

Эта глава в общих чертах повторяет вторую книгу трактата «Против ученых». О кротости скептиков-пирроников также упоминается в труде Диогена Лаэртского «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов» (IX 108).

Эпилог

Мысль о том, что пирроник не исключает вероятной познаваемости природы некоторых вещей, содержится в «Положениях» I 226. А о том, что он не рассматривает всерьез «смутные» убеждения нигилистического типа, – в «Положениях» II 57–64 и в М VII 65–87, где автор подвергает критике высказывание софиста Горгия Леонтинского (V–IV вв. до н. э.) «Ничто не существует». Скептицизм Юма сформулирован в «Трактате о человеческой природе» (1739–1740, указ. соч.) и в «Исследовании о человеческом разумении» (1748, указ. соч.). Концепцию вероятного Юм выводит из идей, распространенных в Платоновской Академии, особенно с III по I в. до н. э. Как уже упоминалось, некоторые академики считали, что невозможно иметь надежные и достоверные знания о реальной природе вещей, но с помощью определенных процедур контроля можно прийти к заслуживающим доверия и убедительным формам знания, которые можно постепенно корректировать. Греческое прилагательное, означающее «достоверный и убедительный» (πῐθᾰνός), позднее было переведено на латынь словом probabilis, что означает «то, что можно доказать, что правдоподобно», а в современных языках оно стало «вероятным», то есть «тем, что происходит часто». До Юма скептицизм академиков был известен еще Августину Иппонийскому (IV–V вв.), который ознакомился с ним в трудах римлянина Цицерона, в частности в трактатах «Учение академиков» (Academica), «О пределах добра и зла» (De finibus bonorum et malorum) и «О природе богов» (De natura deorum). Получив развитие в средневековых богословских дебатах, целью которых было доказать необходимость веры, более мягкая форма скептицизма нашла особое воплощение в теории познания Иоанна Солсберийского (XII в.) и в трудах натурфилософов позднего Возрождения. Начиная со второй половины XIX в. теория скептицизма породила различные формы верификационизма, фаллибилизма и пробабилизма, которые многие эпистемологи и философы науки считали более убедительными, чем эмпиризм Секста. Что касается последнего, то, хотя косвенные сведения о древнем пирронизме широко распространились в позднеантичном и византийском мире, его сочинения оставались по большей части неизвестными на Западе вплоть до XV в., когда во Флоренцию был привезен, а в середине следующего столетия переведен купленный в Константинополе греческий манускрипт «Пирроновых положений»; за ним последовал трактат «Против ученых». Первоначально использовавшиеся в качестве источника информации о греческой философии, труды Секста позже внесли вклад в компрометацию познавательных возможностей человека перед лицом веры, например в работах Монтеня (1533–1592). Впоследствии, с учетом развития науки и необходимости ее возрождения на фоне кризиса аристотелизма, лежавшего в ее основании, пирроновское сомнение, как тогда называли скепсис, усилило свои позиции, распространившись на само существование окружающего мира и внешних объектов по отношению к человеку. Речь шла о чисто теоретическом сомнении, которое исследовал, в частности, Декарт (1596–1650) и которое долгое время занимало умы западных философов Нового и Новейшего времени, продолжая занимать их до сих пор. После Юма сомнения пирроников в наших возможностях познания внешнего мира в XVIII в. подхватывает Кант (если коротко, он увидел в них нападки на допущения догматиков, но пытался противостоять им, ссылаясь на несомненность человеческого восприятия, обеспечиваемую, среди прочего, общими для всех людей категориями пространства–времени), а на рубеже XVIII–XIX вв. – Гегель (который, опять же если быть очень краткими, считал скептицизм первым шагом философии, необходимым импульсом мысли, который содержит в самом себе условие своего преодоления, ибо сомнение есть в любом случае сомнение в чем-то определенном). После нигилистического периода Ницше в XX в. эпистемологический вызов пирронизма был подхвачен философами уверенности и здравого смысла, такими как Мур и Витгенштейн. К проблеме скептицизма обращаются также феноменология, экзистенциализм, герменевтика и деконструктивизм. В сфере аналитической философии до сих пор сохраняются некоторые формы пессимизма, не только эпистемологического, но и морального (мы не только не можем знать, что хорошо, а что плохо, но и, даже зная это, можем желать это игнорировать). Им противостоят возражения по большей части прагматического и натуралистического характера, отдаленно отсылающие к Канту и Аристотелю соответственно, по мнению которых, единственный способ жить достойно, по сути, заключается в том, чтобы следовать принципу «Не поступай по отношению к другим так, как ты не хотел бы, чтобы они поступали по отношению к тебе» (Кант), постоянно проявляя добродетели (Аристотель).

Благодарности

В первую очередь я хочу поблагодарить Андреа Боско за то, что он попросил меня написать эту небольшую книгу и терпеливо помогал в поиске правильной интонации. Кроме того, выражаю огромную благодарность Анджелике Талье за то, что она прочитала и прокомментировала первые варианты редакции книги, дав мне полезнейшие советы, а также Лауре Дзарри за не менее ценные редакторские правки и отзывчивость. И конечно, большое спасибо Бьянке, Карло, Давиде, Гели и Микеле, которых я привлекала к написанию книги при любой возможности. Ответственность за все места, оставшиеся «смутными» и непонятными, естественно, лежит исключительно на мне.

Эта книга посвящается моей сестре, которая работает врачом, как когда-то Секст.

Рекомендуем книги по теме

Как быть стоиком. Античная философия и современная жизнь

Массимо Пильюччи

Икигай. Японские секреты долгой и счастливой жизни

Гектор Гарсия [Кирай], Франсеск Миральес

Жить хорошо. Модели личной философии от буддизма до светского гуманизма

Массимо Пильюччи

Адекватность. Как видеть суть происходящего, принимать хорошие решения и создавать результат без стресса

Сергей Калиничев

Сноски

1

От «апория» (от греч. «безысходность, безвыходное положение») – это вымышленная, логически верная ситуация (или суждение), которая не может существовать в реальности, в которой рассуждения ведут к противоречивым выводам и кажется невозможным найти ответ или решение. Апоретическое (апорийное) суждение фиксирует несоответствие эмпирического факта и описывающей его теории. – Здесь и далее, за исключением особо оговоренных случаев, прим. пер.

2

Например, смерть Патрокла в Илиаде. – Прим. науч. ред.

3

Здесь и далее, если не указано иное, работа «Три книги Пирроновых положений» Секста Эмпирика цитируется в переводе Н. В. Брюлловой-Шаскольской и А. Ф. Лосева по изданию: Секст Эмпирик. Сочинения в 2 т. / Под общ. ред. А. Ф. Лосева. – М.: Мысль, 1976. Т. 2. С. 217.

4

Секст Эмпирик. Сочинения. Т. 2. С. 218.

5

Секст Эмпирик. Сочинения. Т. 2. С. 231.

6

Секст Эмпирик. Сочинения. Т. 2. С. 234.

7

Секст Эмпирик. Сочинения. Т. 2. С. 236.

8

Секст Эмпирик. Сочинения. Т. 2. С. 213.

9

Секст Эмпирик. Сочинения. Т. 2. С. 207.

10

Секст Эмпирик. Сочинения. Т. 2. С. 213.

11

Секст Эмпирик. Сочинения. Т. 2. С. 213.

12

Негативная коннотация слова «демон» зародилась уже при христианстве как главенствующей религии. В Древней Греции считалось, что у всех людей есть свой даймон и ни один не похож на другой. Именно даймон соединяет людей с божественным и не уничтожается после смерти (можно провести аналогию с современным понятием души, но стоит понимать, что, несмотря на схожесть, это в целом разные понятия: одно – христианское, другое – языческое). – Прим. науч. ред.

13

Секст Эмпирик. Сочинения. Т. 2. С. 358.

14

Искусство, ремесло (др.-греч., ед. ч. от τέχναι)

15

Секст Эмпирик. Сочинения. Т. 2. С. 257.

16

Секст Эмпирик. Сочинения. Т. 2. С. 257.

17

Там же. С. 257.

18

Секст Эмпирик. Сочинения. Т. 2. С. 257.

19

Там же. С. 258.

20

Секст Эмпирик. Сочинения. Т. 2. С. 257.

21

Здесь и далее, если не указано иное, работа «Против ученых» Секста Эмпирика цитируется в переводе Н. В. Брюлловой-Шаскольской и А. Ф. Лосева по изданию: Секст Эмпирик. Сочинения в 2 т. / Под общ. ред. А. Ф. Лосева. – М.: Мысль, 1976. Т. 2. С. 174.

22

Секст Эмпирик. Сочинения. Т. 2. С. 182.

23

Предварение равноденствий (лат. praecessio aequinoctiorum) – историческое название для постепенного смещения точек весеннего и осеннего равноденствий по звездному небу навстречу видимому годичному движению Солнца. Другими словами, каждый звездный год весеннее равноденствие наступает немного раньше, чем в предыдущем году, – примерно на 20 минут 24 секунды.

24

Друзилла Фоер – дива итальянского телевидения, актриса, модель и интернет-звезда, роль которой играет актер Джанлука Гори.

25

Здесь и далее, если не указано иное, работа «Скептические эссе» Бертрана Рассела цитируется в переводе А. Курышевой по изданию: Рассел Б. Скептические эссе. – М.: АСТ, 2024. С. 7.

26

Рассел Б. Скептические эссе. С. 7.

27

Секст Эмпирик. Сочинения. Т. 1. С. 243.

Content

Мария Лоренца Кьезара
Секст как лекарство от тревоги: Чему мы можем научиться у философов-скептиков

Введение

I Философия врача

II «Смутные» вещи

III Растерянность и тревога

IV Повседневная жизнь

V Наука

VI Лженаука

VII Демократическое сосуществование

Эпилог

Для дополнительного чтения

Примечания и источники

Введение

I. Философия врача

II. «Смутные» вещи

III. Растерянность и тревога

IV. Повседневная жизнь

V. Наука

VI. Лженаука

VII. Демократическое сосуществование

Эпилог

Благодарности

Рекомендуем книги по теме

Сноски