Кристоффер Хольст

Шведское солнце и пармезан

Christoffer Holst

SOLSKEN OCH PARMESAN

Copyright © Christoffer Holst 2019

Перевод со шведского Евгении Савиной

© Савина Е., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

В Руслагене [1], у самого моря, что простирается до Аландских островов, есть симпатичный городок, который называется Орегрунд. Он и в самом деле не слишком велик и тем не менее здесь круглый год живут люди. Ежатся под дующими с моря ветрами в зимнее время, а летом нежатся на солнышке на террасах и за столиками кафе. Здесь есть небольшой продуктовый магазин, несколько лавочек с изделиями народного промысла, множество ресторанчиков (почти в каждом из которых подают копченых креветок) и красивая деревянная вилла, где летом играют свадьбы влюбленные пары.

Может, это и не Тоскана, а всего лишь Орегрунд.

Но порой и этого достаточно.

Часть первая

Чтобы не стать уличным фонарем

Глава 1

Расмус

Они договорились встретиться в Гамла Стане [2], в крохотном уютном бистро «Пастис», где самый дешевый бокал шабли стоит как годовой взнос за медицинскую страховку в Гамбии.

Было время, когда Расмус не обращал внимания на завышенные цены в ресторанах. Теперь же все иначе. Годы действительно берут свое.

И, как человек в годах, он первым является на встречу. Садится у окна и старается как можно незаметней утереть лежащей на столике льняной салфеткой пот с верхней губы. Подходит официант, говорящий с французским акцентом (непонятно: настоящий он у него или это так, чисто для антуража), и осведомляется у Расмуса, не желает ли тот чего-нибудь выпить.

– Только пиво, спасибо.

– Какое пиво предпочитать месье?

– Э… холодное?

– У нас иметься темное, светлое, лагерное…

– Лагерное будет в самый раз.

Официант исчезает и звенит бутылками неподалеку. Расмус старается дышать спокойно, но это не так-то просто. Всего несколько минут спустя появляется женщина и садится за столик напротив него.

Женщина, которую он никогда раньше не видел. Сразу мелькает мысль, что они влюбятся друг в друга. Быть может, даже станут парой. Съедутся и станут жить вместе. Со временем заведут детишек. Во всяком случае, именно об этом мечтает сестра Расмуса. Потому что это она их здесь свела.

«Но о чем мы станем с ней говорить? – думает Расмус. – Что я могу ей рассказать? Кто я вообще такой?» Хоть самую малость, но Расмусу внезапно захотелось стать Карлсоном, который живет на крыше. Ну, пусть не один в один. Все-таки Карлсон был своеобразный малый. Из тех типчиков, при взгляде на которых руки так и чешутся позвонить в полицию. И все же Расмусу по душе его слова: «Я мужчина в самом расцвете сил!»

Расмусу – сорок один. Но порой он чувствует себя так, словно прожил на свете все сто.

Он едва успевает пригубить свой бокал.

И вот она уже здесь, стоит у входа.

Расмус давится пивом.

«О боже, что мне делать», – в панике думает он.

ЧТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, МНЕ ДЕЛАТЬ…

– Расмус?

Он кивает, и его сердце пропускает удар. Она красивая. Не просто хорошенькая, а очень красивая. Киношная красота. Джулия Робертс после часового душа. Расмус чувствует себя инопланетянином.

Но звонок другу его теперь не спасет. Слишком поздно.

Он поднимается и протягивает руку. Она пожимает ее и ослепительно улыбается.

– Здравствуйте, Патриция, – произносит он. – Очень… приятно познакомиться.

– Взаимно!

Они садятся за столик. Точнее, это Расмус садится, а Патриция, чуть покачнувшись, неловко плюхается на стул. И с шумом втягивает носом воздух.

– О Йезус, я так волнуюсь, – произносит она, и только тут Расмус обращает внимание на ее вермландское произношение.

– Ничего страшного, я тоже. Все-таки ситуация несколько необычная.

– ХА-ХА!

Ее смех оказывается столь громким, что Расмус хватается за стул, чтобы не подпрыгнуть от неожиданности.

– Да, – соглашается она. – В самом деле. Очень необычная. Но я доверяю Карине.

– Я тоже. Все-таки она моя сестра.

– ХА-ХА-ХА!

Расмусу снова приходится ухватиться за стул.

– Извините, – смущается Патриция. – Я слишком громко смеюсь, когда нервничаю. Прошу прощения.

Тут Расмус обращает внимание, что у женщины слегка заплетается язык. Она что, пьяна? Но прежде чем они успевают еще что-то сказать, появляется тот самый французский официант и приносит вечернее меню. Расмус чувствует, что потеет, но надеется, что на его белой рубашке это будет не слишком заметно.

Патриция заказывает джин с тоником. После чего низко наклоняется над столиком, так что ее большая грудь ложится на льняную салфетку.

– Сказать по правде, я уже пропустила сегодня вечером рюмочку-другую. Ничего, если мы с самого начала будем честны друг с другом?

– Конечно. А меня разыскивает Интерпол.

– Чего?

Патриция разевает рот. Расмус нервно усмехается.

– Я пошутил. Прошу прощения. Честность прежде всего. Это была просто шутка.

– В самом деле? ХА-ХА-ХА!

Он снова вцепляется в стул.

– А ты веселый. Впрочем, Карина тоже, так что ничего удивительного. Сколько тебе лет, Кристиан?

– Расмус.

– О боже. Прости, пожалуйста. Сама не знаю, почему у меня вырвалось «Кристиан». А впрочем, знаю. Так звали моего бывшего. Я сравнительно недавно развелась. Всего полгода прошло.

– Ой. Сочувствую.

– Спасибо. Последние месяцы… они… в общем, буду с тобой откровенна. Это был чистый ад. О боже, бывали дни, когда я смотрела на банку с таблетками и думала… О, большое спасибо!

Патриция забирает свой джин с тоником у официанта, который выглядит малость встревоженным. Он спрашивает, что они будут есть, и Расмус заказывает гамбургер, а Патриция – бифштекс «тартар». Расмусу страстно хочется попросить официанта остаться и составить им компанию. Ему не улыбается сидеть одному на свидании. Это слишком жутко. Слишком мучительно.

Но официант уходит. Само собой, ведь у него полно других посетителей, которых надо обслужить. Патриция делает большой глоток из своего бокала и одергивает на себе платье, от чего ложбинка между грудями обнажается еще больше.

– Ну… расскажи мне что-нибудь о себе, – просит она. – Кто ты? Чем занимаешься?

Расмус нервно сглатывает, прежде чем ответить:

– Сложный вопрос. Эхм… не знаю, что тебе рассказывала обо мне Карина. Но мне сорок один год. Родился и вырос в Норртелье, но жил много где. И я музыкант. Точнее, был им. Несколько лет играл в музыкальной группе. И я обожаю кино, пиво, пиццу и…

Он запинается, заметив, что лицо Патриции внезапно омрачилось.

– Прости, я что-то не то сказал?

Она качает головой.

– Наверное, слишком много информации зараз. Извини. Я немного не привык к такому…

Патриция небрежным жестом отмахивается от его слов.

– Нет, ты не сказал ничего плохого, просто я… вспомнила Кристиана. Так глупо, прости.

– Тебе не нужно просить прощения.

Она поднимает на него полные слез глаза.

– Кристиан обожал пиццу. И мы часто готовили ее дома, сами. Правда, без глютена, у Кристиана была на него аллергия. Мы делали основу из цветной капусты, а потом каждый накладывал сверху что хотел. Мне нравилось с курицей, а ему – с саль… саль… саль…

Воспоминания накатывают на Патрицию так неожиданно, что она начинает заикаться.

– Саль… саль… саль…

– С салями?

Патриция кивает, и одинокая слеза скатывается по ее щеке. После чего она делает глубокий вдох через нос и большой глоток из своего бокала.

– Но сейчас мы не будем говорить о нем, – твердо произносит она. – Он превратился в историю. Которая осталась в прошлом! Последние полгода я каждый день думала о нем, представляешь? КАЖДЫЙ божий день. Каждый час, каждую минуту. О нем и его новой «женщине».

И она изображает в воздухе кавычки, намекая, что женщина, с которой сейчас имеет дело Кристиан, похожа, скорее, не на женщину. А, скажем, на баклажан.

– Она – японка, – поясняет Патриция и закатывает глаза. – Они познакомились на работе. Класс, правда? На конференции в Токио. Может, она и экономист, но шлюха тоже порядочная.

Расмус давится пивом и кашляет, чтобы отдышаться. Патриция внезапно смущается и, утерев пот со лба, одним махом осушает свой бокал.

– Прости, Кристиан…

– Расмус.

– Да, Расмус. Знаю, звучит гадко. Но я не гадкая, я даже начала практиковать медитативное дыхание. Вот так: ахххх, ахххххх…

И она принимается дышать шумно и с присвистом, как кузнечные мехи. Расмус не знает, куда деваться. Его так и подмывает вскочить и умчаться отсюда прочь.

– Иногда это помогает, – поясняет Патриция, – но чаще – нет. Как представлю их вместе… Клянусь, в такие моменты меня так и подмывает размозжить ее японскую башку… О, спасибо большое!

Официант приносит бифштекс для Патриции и бургер для Расмуса, но, прежде чем он убегает, Патриция успевает заказать еще одну порцию джина с тоником.

При виде еды Расмус испытывает невероятное облегчение. Наконец-то хоть на чем-то еще можно сосредоточить свой взгляд, кроме женщины напротив, которая, по всему видать, сбежала из какого-нибудь жутко охраняемого заведения неподалеку.

– Мммм, – довольно тянет Патриция. – Как вкусно выглядит!

И она почти похотливо впивается глазами в жареный картофель на серебряной тарелке. После чего выуживает из сумочки сине-белый флакон с пульверизатором. Средство для дезинфекции рук.

– Хочешь? – предлагает она Расмусу.

– Нет, спасибо.

Патриция выдавливает на свои ладони изрядную порцию жидкости и принимается тщательно ее втирать, массируя каждый пальчик столь старательно, словно те серебряные и она полирует их перед угощением.

– Знаешь что, Кристиан?

На этот раз Расмус не исправляет ее. Ему надоело. Она слишком пьяна.

– Кристиан не разрешал мне есть жареную картошку. Он считал, что она сокращает жизнь. Но теперь, когда он по гроб жизни обречен есть якинику с лапшой, я буду питаться исключительно жареным картофелем.

Она берет ломтик, любовно рассматривает его и отправляет в рот. От ее манеры жевать Расмус разом теряет аппетит.

– Ммммм.

– Вкусно?

– Не то слово!

После чего Патриция снова достает бутылочку с дезинфицирующим средством и опять принимается протирать пальцы. В воздухе разливается тяжелый запах спирта. Патриция берет следующий ломтик жареной картошки и кладет в рот. И следом снова та же самая процедура с дезинфекцией. Расмус потрясенно взирает на нее.

– Ты так после каждого ломтика делаешь? – с недоумением спрашивает он.

– Да. После развода я стала бояться микробов. Мой психотерапевт говорит, что это из-за желания дистанцироваться.

Патриция еще разок протирает пальцы и отправляет в рот следующий ломтик жареного картофеля. Расмуса охватывает страстное желание убежать в туалет и спрятаться там.

– Ммммм!

После ужина они стоят перед «Пастисом». Точнее, сидят. На Гамла Стан опустилась летняя ночь, и свет луны сияет на отполированных временем булыжниках мостовой. Патрицию тошнит, уже второй раз за вечер. Она сидит, сгорбившись и опустив голову между колен, и мягкие желтые кусочки жареной картошки падают на землю между ее лодочками на шпильках.

– Прости, – всхлипывает она. – Прости меня, Кристиан.

Расмус похлопывает ее по спине, аккуратно придерживая ей волосы.

– Да ничего, все нормально.

Глава 2

Расмус

В семье Кардашьян очень любят салаты.

Еще каких-то два года назад Расмус ничего об этом не знал. А теперь знает. И не только про салаты – дочь его сестры Карины, Юлия, все уши прожужжала дяде этим реалити-шоу про американских сестер. Юлия приобрела на Айтюнсе все сезоны и теперь смотрит их на огромном экране в доме Карины, в Норртелье. А Расмус подолгу у них зависает.

На самом деле он не считает себя любителем реалити-шоу. Раньше он в основном смотрел боевики или документальные фильмы про природу (из тех, где две сотни змей охотятся за до смерти перепуганной ящеркой по выжженной саванне и все это в замедленной съемке). Но теперь он основательно подсел на семью Кардашьян. И вот краткий список тех вещей, которые, как он успел узнать, они любят:

1. Есть салаты (которые доставляются в пластиковых упаковках, но при этом их едят настоящими столовыми приборами).

2. Делать селфи.

3. Смотреть драмы.

4. Летать в Исландию на частном реактивном самолете, купаться там в гейзерах, делать селфи и есть салаты.

5. Фотографироваться на обложки различных журналов.

6. Заниматься спортом с личным тренером.

7. Заботиться о семье (и есть салаты).

Полеживая на гигантском синем говардском диване сестры, Расмус посмотрел вчера аж четыре серии зараз. Просто тупо пялился в экран, пока его одиннадцатилетняя племянница Юлия пыталась приготовить на кухне невероятно липкую чашу асай.

Юлии уже надоела семья Кардашьян. Но она все равно считает их «просто отпадными». Юлия умна. Куда умнее своих ровесников. Она ходит в школу, которая находится в пятнадцати минутах ходьбы от их дома, и уже достаточно большая, чтобы ее не требовалось забирать после уроков. Но Расмус все равно каждый день встречает ее на школьном дворе. По его мнению, Карина специально просит его так делать, чтобы он почувствовал себя нужным. Что ж, это приятно. И немного грустно.

И все же Расмусу повезло, что у него есть такая сестра. Карина на целых пять лет старше брата, и подростками они страстно ненавидели друг друга. Впрочем, это было классическое противостояние брата и сестры, ничего такого. Он считал ее надутой, стремящейся быть в центре внимания фифой. Она же его – несносным шалопаем, который только и мечтает о том, чтобы занять ее комнату с балконом. В тринадцать лет Расмусу нравилось представлять, что Карину похитил какой-нибудь псих, и теперь ее комната наконец свободна. А Карина в свою очередь находила порножурналы Расмуса с Памелой Андерссон на обложке и бежала ябедничать маме. А однажды она наткнулась на старый бычок от косячка с марихуаной, который как-то раз на пару выкурили Расмус с Толстяком Юнасом, и прочла отцу целую лекцию о том, что травка – самый распространенный путь к героину, после чего Расмусу было на целый месяц запрещено гулять.

Можно подумать, что сама Карина была кем-то вроде святой. Так вот, НИЧЕГО ПОДОБНОГО! Всячески изобличая в Расмусе порождение дьявола, она сама при этом потихоньку выбиралась из дома и отрывалась целыми ночами напролет. Сестра путешествовала автостопом с самыми отвязными парнями и находила особую радость в том, чтобы обмениваться триппером и прочими «прелестями жизни» со всеми представителями поколения семидесятых из Норртелье (и даже парочкой из Римбо). Когда мама с папой не слышали, Расмус называл сестру Клиникой, поскольку полагал, что она является носителем всевозможных инфекций, какие только известны человечеству.

Как они дошли до жизни такой, Расмус не знает.

Но на сегодняшний день сестра – его самый лучший друг. Наверное, это тоже печально.

Безусловно, у него есть приятели. И Толстяка Юнаса он по-прежнему считает одним из своих самых близких друзей. Но совсем недавно тот обзавелся ребенком, и теперь они видятся уже не так часто, как прежде. Ну и потом, конечно же, остаются «Розы».

Тут, пожалуй, стоит уточнить, что Расмус знаменит.

Он – певец. И пел в группе «Розы Расмуса».

Как видно из названия, это был ансамбль в стиле данс-бэнд, из тех, что играют музыку на танцах. Кроме Расмуса в него входила Эрика – пианистка и бэк-вокал и Хенке – труба. Потом еще был Бассе (которому весьма шло играть на бас-гитаре, возможно, как раз по причине его имени) и Туббе, игравший на электрогитаре. Они называли друг друга «Розами» и на протяжении многих лет оставались лучшими друзьями. Вместе гастролировали, вместе жили под одной крышей. Но рано или поздно годы все же взяли свое. Хорошо еще, что они до сих пор могут рассчитывать на отчисления от продаж своих дисков и на те деньги, что выплачивает им Шведское общество по авторским правам за трансляции их песен в эфире четвертой радиостанции. При этом Расмус получает львиную часть прибыли, поскольку почти все тексты их песен написал он сам.

Но Эрика и Бассе теперь женаты и на данный момент занимаются усыновлением ребенка. Туббе же сменил род деятельности и заделался кем-то вроде духовного гуру, а, впрочем, Расмусу толком не ведомо, чем тот занимается. Но, судя по всему, находчивости его приятелю не занимать. Когда Расмус виделся с Эрикой в последний раз, та рассказала, что Туббе начал практиковать гадание по чаинкам. Что ж, если принадлежишь к верхушке среднего класса, то можно позволить себе и до такого психоза дойти.

Сам же Расмус последние два года безраздельно принадлежит дивану Карины. И правда состоит в том, что с тех пор, как из его жизни исчезла Лолло, он не написал ни одной песни. Ни единой песни за два года, пять месяцев и семь дней.

– Buon giorno! [3]

Расмус зевает, лежа на диване, когда Карина распахивает входную дверь. Выбравшись из джунглей пакетов из супермаркета «Домашняя еда», сестра бодрым шагом топает в гостиную. Волосы торчком, на плече болтается сумочка от какого-то жутко дорогого бренда.

– Ах, Кардашьян, – тянет она. – Ну и как, случилось сегодня что-нибудь интересненькое?

– Нет.

– А какой-нибудь новый салат они ели?

– Нет, все тот же, что и обычно.

– Ах.

Глаза сестры неожиданно загораются лукавым блеском.

– Ты чего? – не понимает Расмус.

– Как насчет бокальчика вина на террасе?

– А не рано ли? Который сейчас час?

– Четыре. Но мне сегодня просто необходимо немного расслабиться. Ну же, братишка! Андерс купил страшно дорогую бутылку бургундского, и мы сейчас ее опробуем! Только, смотри, когда он вернется домой, ты скажешь ему, что мы пили из коробки. Все равно он не заметит разницы, как бы ни утверждал обратное.

* * *

Сад Карины – поистине райский уголок, изобилующий пышной зеленью, за которой ухаживает приходящий раз в неделю садовник. В центре этого моря красок находится сверкающий бассейн, который пока что пустует, потому что еще не сезон. Его наберут через несколько недель, когда начнутся каникулы. Ни Карина, ни ее муж Андерс (банкир с золотым сердцем, прочным интересом к вину и – по словам Карины – нестабильной эрекцией) еще не успели этим заняться.

На террасе, пуская во все стороны солнечных зайчиков, стоит огромный серебристый гриль. Летом Карина и Андерс любят запекать на нем мясо. Они оба замечательно готовят. Особенно Карина. Возможно, в иной жизни она стала бы поваром. Если бы не была настолько одержима страстью к зарабатыванию денег.

– Ну что, твое здоровье!

Расмус и Карина удобно расположились на стульях с мягкими подушками. Карина принесла из погребка купленное Андерсом дорогое бургундское и наполнила два бокала. Белое вино бодрит и невероятно освежает. То, что надо в такую жару, – несмотря на то, что сейчас только начало июня.

– Жизнь прекрасна, не правда ли? – довольно выдыхает Карина.

Расмус удивленно поднимает бровь.

– Что это с тобой? Тебе что, повысили зарплату?

– Нет, я просто чувствую, что жизнь прекрасна, вот и все. А ты что думаешь?

– А по мне разве не видно? Я просто вибрирую от счастья.

– Давай еще по бокальчику, братишка!

– Кстати, я тебя еще не простил.

Карина бросает на него обиженный взгляд:

– За что?

– За то, что отправила меня на свидание «вслепую» с «Мисс Бекомберга 2017».

– А, ну это не страшно.

– Я держал ей волосы, Карина! Пока ее тошнило.

Карина хихикает:

– Честно сказать, мне было невдомек, что она с приветом. Она совсем недавно появилась у нас на работе и сперва показалась мне очень милой. Она рассказала о своем разрыве с мужем, и я подумала, что ей необходимо с кем-нибудь познакомиться. Как говорится, снова влиться в струю. А тебе, между прочим, это тоже не помешает. Ты же помнишь, да? Мы договаривались – год траура. Вполне приемлемый срок, так пишут во всех журналах. Но прошло уже больше года. Более чем достаточно. Ты не можешь скорбеть все десять лет, Расмус. Это никуда не годится!

Расмус фыркает, но вместе с тем согласно кивает. Сестра права, и он это знает. Однако случившееся с Лолло до сих пор свежо в его памяти. Словно это было только вчера. И вместе с тем целую вечность назад. Он делает глоток освежающего вина.

– Вкусная штука, – говорит он, пытаясь отвлечь сестру, и переводит взгляд на сад. – Словно солнечный свет пьешь, правда?

Но Карина упрямо возвращает его обратно к теме:

– Ты обдумал мое предложение?

Расмус ухмыляется. Карина отвечает тем же.

– Это очень мило, что ты пригласила меня, но я пас.

– Но Расмус!

– Но Карина!

– Это может оказаться началом твоей новой жизни. Ты только подумай – неделя кулинарных курсов в Италии! Ты хоть представляешь, сколько людей готовы отдать за это жизнь?

– Отдать жизнь?

– Ты меня понял.

– Тебе просто нужна компания, потому что эта твоя… как ее… Анн-Кристина…

– Анн-Шарлотта.

– Точно, Анн-Шарлотта. Так вот, только потому, что она выдохлась и больше не может ездить с тобой, ты тащишь меня. Тебе полтинник скоро стукнет, Карина. Пора бы уже научиться путешествовать одной.

Карина вздыхает и доливает еще немного вина в свой бокал.

Прошла уже неделя с тех пор, как сестра осчастливила Расмуса своим предложением. А идею эту подкинула Юлия. Карина чуть в обморок не хлопнулась на кухне, когда Анн-Шарлотт позвонила ей и призналась, что она ужасно выдохлась на работе и ни на какие путешествия ее уже не хватит. Карина кричала и плакала. Ну почему люди не могут просто перестать выдыхаться?!

Ни у Расмуса, ни у Андерса не хватило духу напомнить Карине, что она сама два или три раза находилась на грани нервного срыва. Потому что знали, насколько сильно это ее огорчит.

Карина полгода мечтала об этой кулинарной поездке. Раньше она уже принимала участие в подобных мероприятиях. Мастер-классы итальянской кулинарии выходного дня, вечерние курсы, где она изучала географию итальянских вин, – и в придачу у нее имеются все книги о приготовлении пасты, какие только есть на свете. В рождественские праздники она вместе со своей единомышленницей Анн-Шарлоттой сходила в ресторан, а когда вернулась домой, то чуть ли не парила от счастья. Мы нашли кулинарный тур в Италию! В Тоскану! В начале июня я еду в Италию готовить еду!

И вот на прошлой неделе, когда мать билась в истерике из-за отказа Анн-Шарлотты куда-либо ехать, на кухню, как всегда с какао в кружке и самоуверенным выражением лица, вошла Юлия и небрежно так бросила:

– Эй, Расмус, не хочешь составить маме компанию?

– Что, прости? – опешил Расмус.

– Ну а чего? Ты же все равно только и делаешь, что лежишь и смотришь целыми днями про этих Кардашьян. Тебе давно пора поглядеть на мир. Хоть немного пожить как нормальный человек. Заново обрести себя.

Со стороны может показаться, что Юлия пугающе заносчивый вундеркинд, однако это не так. Она, конечно, своеобразная, но все же замечательная. Просто к ней надо… немножечко привыкнуть. Несмотря на то что ей всего одиннадцать лет, ее любимая книжка – это «Хорошая самооценка, или Психотерапия для исправления негативных представлений о себе» Марты Кулльберг Вестон, и в будущем Юлия твердо намерена стать психологом.

– Отличная мысль! – тут же оживилась Карина. – Расмус! Ты едешь со мной!

– В Италию?

– Да!

– Но постой… я же ни черта не смыслю в готовке.

– Верно. Но не зря же они называются курсами. Ты научишься!

– Но… как же так… я же…

– Ну, пожалуйста!

Разговор состоялся неделю назад. А теперь они с сестрой сидят рядышком на террасе. Летнее солнце припекает их лбы, и Карина с надеждой смотрит на Расмуса.

– Самолет вылетает через три дня. У тебя есть время, чтобы собраться. Ну же! Ты успеешь. Я… я в самом деле думаю, что это будет тебе полезно.

Расмус чешет подбородок. Делает еще один глоток солнечного света.

– Посмотрим.

Он думает о синем говардском диване в гостиной у сестры. О днях, которые зачастую начинались так же, как и заканчивались. На этом самом диване. Многие сочли бы его маленькой мягкой тюрьмой, но для Расмуса он был своего рода пристанищем. Дом без претензий.

– Я все равно тебя уговорю, – твердо заявляет Карина.

Глава 3

Хильда

– «Весонаблюдатели» [4]. Вы говорите с Анетт.

– Ой, как хорошо, здравствуйте, Анетт…

Хильда стоит перед плитой с лопаточкой для жарки в одной руке, с миской в другой и телефоном, зажатым между плечом и ухом.

– Меня зовут Хильда Андреассон, я оставляла заявку несколько недель назад. Точнее, месяц назад. Или даже полтора. Кажется.

– Сейчас посмотрим… ваш персональный идентификационный номер?

Хильда скороговоркой бубнит номер, одновременно поглядывая на сковородку, где жарятся вегетарианские котлеты. От масла они приобрели яркий абрикосовый цвет. На столике у мойки – зеленые беспроводные динамики. Гремит, отскакивая эхом от стен, последний альбом группы «Блендер», и Хильда пританцовывает перед плитой, пока невидимая Анетт на другом конце вводит ее данные в компьютер.

– Все правильно, Хильда. Я вас нашла.

– Ой, как хорошо!

– И я вижу, что вы оформили членство в клубе в январе.

– Э…

На помощь! Как это в январе? А сейчас что… начало июня?

– Неужто так давно? – удивляется Хильда.

– Да. Январь.

– Ха-ха, надо же! А я-то…

– Третье января, время 16.30, насколько я вижу…

– Да-да, все верно, – перебивает Хильда. – Просто последние месяцы выдались… очень напряженными.

– Понимаю. Вы звоните, чтобы отозвать свое членство? К сожалению, у вас осталось еще три месяца подписки, прежде чем вы сможете забрать свое заявление.

– Точно! То есть нет. Я не хочу отзывать свое членство. Я тут просто подумала… я пыталась немного обновить свои личные данные. На домашней странице. Но у меня ничего не вышло.

– Никаких проблем, я могу сделать это за вас. Что вы хотите изменить?

– Мм…

Хильда переворачивает на сковороде котлеты из цуккини с сыром халлуми. В животе урчит от голода. Уж больно ей полюбились в последнее время эти котлеты. Натираешь на терке цуккини с сыром, добавляешь яйцо, пшеничную муку, свежий тимьян, петрушку, лук, перец и соль. После чего жаришь на масле. Много масла. Чем больше масла, тем вкуснее котлеты. Известная мудрость. А если нет, то должна быть таковой.

– …первоначальный вес.

– Вы хотите изменить свой первоначальный вес? – переспрашивает Анетт таким тоном, словно Хильда покусилась на Ветхий Завет.

– Да, точно.

– Хорошо. И сколько?..

Хильда передает данные о своем весе, параллельно проверяя запекаемую в духовке картошку. Подрумянивающиеся кусочки выглядят уже довольно аппетитно.

Пока Анетт обновляет в системе первоначальный вес Хильды, сама Хильда бросает взгляд на настенный календарь. С рисунками кошек в трико, занимающихся йогой. Одна из дат обведена красным, а рядом – надпись розовой пастой с блестками «ИТАЛИЯ!». Через три дня.

Хильда откашливается, и мысли в ее голове пускаются вскачь. Паста. Трюфеля. Масло. Еще больше масла. Вино. Пармезан. Очень много пармезана. Масло.

– Знаете что, Анетт? Прибавьте-ка еще два кило.

Анетт удивленно кашляет в трубке.

– Еще два? Хорошо. Ладно. Теперь вы довольны?

Хильда улыбается и выключает плиту. Лучше быть честной с самой собой.

– Да. Теперь я довольна.

* * *

Хильда стоит у окна и смотрит на ночь, которая опустилась на Норртелье. На Тулльпортсгатан, главной улице города, уже позакрывались все магазины, кафешки и китайский ресторанчик.

Если бы сейчас была зима, в это время было бы уже темно, думает Хильда, но сейчас лето. Июнь месяц. И белые ночи – это реальность. Спасибо тебе за это, господи!

Белые ночи делают жизнь менее одинокой.

Вечернее солнце в какой-то мере составляет ей компанию. Поэтично звучит? На самом деле Хильда далека от поэзии и никогда ничего в ней не понимала. Наверное, она недостаточно умна. Еще в школе ей пришлось усвоить, что ей не добиться успеха там, где требуется хорошее владение шведским языком, математикой или физикой. Или каким-либо еще предметом. Может, учителя никогда и не говорили ей об этом вслух, но их взгляды делали это за них. По крайней мере, ей хватало ума понимать взгляды.

В школе Хильде не нравилось. Ни в младшей, ни в средней, ни в старшей. С ней никто не дружил, наоборот, только издевались. Ей так и не удалось найти «своих» и прибиться к стае. Но были и другие причины, почему ей не нравилось учиться. И прежде всего сама школьная обстановка. Ну кому понравится год за годом таскаться по серым коридорам с серыми металлическими шкафчиками, серым же ламинатом на полу и маловразумительной росписью на стенах, оплаченной из бюджета коммуны? Нет, еще ребенком Хильде хотелось сбежать отсюда. Она тосковала по миру с обилием ярких красок. Где ничто не напоминает мрачные стены казенных учреждений.

Ей хотелось видеть красоту.

Но прошло уже много лет с тех пор, как она закончила школу. Сейчас ей тридцать три, и неважно, что у нее имя как у тех героинь, которым требуется тревожная кнопка у постели. Она живет на Тулльпортсгатан, в крошечной, но уютной съемной квартирке, которую оформила по своему вкусу, в радостных тонах. И проводит все дни за готовкой. В сущности, кулинария стала первым школьным предметом, в котором она преуспела, – впервые в жизни. Быть может, она не знает всех подробностей про Первую мировую войну или не понимает, для чего нужен углекислый газ (и что это вообще такое), но зато она понимает толк в готовке. Знает, что масло способно наводить мосты между различными вкусами, что соль никогда не играет главную роль в еде – и все же ей отводится жизненно важная второстепенная роль. Знает, как следует сочетать сладкое и кислое и как добиться того, чтобы блюдо было «пальчики оближешь».

Наверное, это дано ей от рождения. И есть какой-то смысл в том, что именно Хильда так хорошо разбирается в готовке. Или же это просто чистой воды везение.

Она помнит, как однажды отправилась в ресторан с бабушкой и дедушкой здесь, в Норртелье. Ей было всего восемнадцать или девятнадцать лет, и до этого она пробовала вино всего несколько раз в своей жизни. Когда официант порекомендовал к бабушкиной пасте с чили и салями южно-африканский «ченин бланк», Хильда сразу подумала, что это плохой выбор. Не то чтобы она пила это вино раньше, но, по словам официанта, у него был округлый, маслянистый вкус, с оттенками меда, а, по мнению Хильды, к перцу чили куда лучше подошло бы что-нибудь освежающее и с куда более выраженной сладостью. Вино, способное засучить рукава и основательно побороться с остротой в блюде.

И она оказалась права.

Бабушка едва притронулась к своему вину в тот вечер.

Вскоре после этого случая Хильда стала жить самостоятельно, и с тех пор большая часть ее будней крутится вокруг готовки.

Днем она работает поваром в детском садике «Слива», а по вечерам готовит еду для самой себя. Ее кухонный столик настолько мал, что за ним она никогда не чувствует себя одинокой. Двоим здесь просто нет места. И потом, ей нравится слушать за едой музыку. Любимые песни эстрадных групп.

То, что эстрадная музыка заняла столь прочное место в ее сердце, – заслуга ее дедушки с бабушкой. Еще в средней школе, когда мама была на работе, она прибегала к ним домой после уроков. Контраст был просто оглушительный, когда она покидала стены ненавистного ада, которым являлась для нее школа, и распахивала дверь в квартиру на улице Чаек, 12, где жили ее дедушка с бабушкой. В их доме всегда пахло чем-то сладким, словно в воздухе распылили сахарную пудру. Сквозь немытые стекла светило солнце, по телевизору шел повтор «Лотереи Бинго», и все разговоры крутились исключительно вокруг певческих данных Свена-Ингвара, Вицекса, Грёнвалля или Пер-Хокана.

Сегодня Хильда слушает другие эстрадные группы, где артисты малость помоложе, а тексты песен чуть посовременней: не только о жизни на танцполе среди женщин с чарующими улыбками и золотисто-карими глазами. Но это по-прежнему является эстрадной музыкой.

Хильда вынимает изо рта порцию снюса и вонзает зубы в котлету из цуккини и халлуми. Рот наполняется солоноватой слюной. Еда. Наконец-то!

Из маленького динамика льется старый хит «Роз Расмуса», и Хильда легонько притоптывает в такт ногой. Впервые она услышала эту песню очень давно, но ей до сих пор нравится ее мелодия, ритм, а прежде всего сам голос. О боже, до чего же он красив! Мягкий, но в то же время с легкой хрипотцой. Каждая нота на своем месте. Каждое слово идет прямо от сердца. Было время, когда она слушала «Розы Расмуса» постоянно.

Ах, взгляни, как плещется синее море о берег, который когда-то был твоим. Где ты танцевала в то лето, что я помню.

И, конечно же, уверенный в себе саксофон.

Она кладет в рот кусочек котлеты, на этот раз с салатом и кремом-фреш. Думает, каково это, когда напротив тебя кто-нибудь сидит. Скажем, Расмус. Ха! Он ведь такой потрясающе красивый – такой же, как и его голос. Это видно по обложке диска. Но, кажется, по нынешним временам «Розы Расмуса» уже не так актуальны. Порой Хильда задумывается о том, почему они перестали выступать. Несколько раз она гуглила их в интернете и всякий раз ей выходила масса различных ссылок про участников группы, но Хильда никогда их не читала. Ей еще в детстве хватило занудных людишек, мелящих всякую чепуху.

На стене напротив, над кухонным столом, висит круглое зеркало. Оторвавшись от еды, Хильда видит, что ее шея испачкана мукой. Светлые непослушные волосы собраны в небрежный хвост. Она снова опускает глаза на тарелку.

Бабушка иногда спрашивает, когда приходит к ней в гости, почему Хильда не ест перед телевизором. Ведь бабушка с дедушкой всегда так делали. Но еда, по мнению Хильды, требует особенного к себе отношения. Ведь в мире полно людей, которым вообще нечего есть. Здесь же, в Швеции, где абсолютное большинство граждан имеет средства на еду, нельзя отказывать себе в праве на роскошь по-настоящему насладиться тем, что отправляешь себе в рот. И когда вместо этого народ предпочитает просто запихивать в себя все подряд, тупо пялясь в экран, по которому крутят очередную серию про убийства детей в Бостаде, Хильда этого не понимает.

Ее взгляд вновь перемещается на настенный календарь. Всего через три дня она окажется в Италии. Надо же, подумать только – она, Хильда Андреассон, отправится в Италию! Такое даже в голове не укладывается.

Хильда возвращается к еде, ощущая в животе теплое радостное покалывание. Она уедет из Норртелье. Прочь от своей привычной жизни. Пусть всего на неделю. Но эта неделя обещает стать совершенно незабываемой.

Глава 4

Хильда

Солнце льется на Норртелье, освещая дорогу, по которой на велосипеде катит Хильда. Она проезжает мимо дачных участков, приюта для престарелых и детских садиков, где смеются и играют дети. В наушниках поет группа «Блендер». Их песни особенно хорошо подходят для таких вот солнечных дней, потому что все они о том, как это прекрасно – жить, любить и надеяться. То, что нужно сегодня Хильде. Ведь впереди ее ждет многочасовая уборка.

Она въезжает в красивый квартал с виллами. Едет мимо желтых построек кирпичных домов и белых вилл с деревянной резьбой. Здесь и там мелькают бассейны, батуты, теплицы.

Быть уборщицей не так-то легко, Хильда это давно поняла. Она узнала об этом от Зейнаб. Полдня женщина трудится вместе с Хильдой на кухне детского садика, а остальную часть времени вкалывает уборщицей в шикарных кварталах Норртелье. У нее широкая сеть знакомств, и она убирается в самых дорогих виллах города. Раньше Хильда думала об уборке как о довольно приятном занятии. А что, пылесосишь или протираешь пыль, а сам в это время слушаешь музыку или размышляешь о жизни. Вот только она не подумала про боль в спине. И что от постоянных наклонов тело буквально разваливается на куски.

Несколько недель назад Зейнаб позвонила ей домой. Она была в панике: из Ливии к ней на месяц приезжает погостить сестра, а она не знает, что ей делать с ее субботними сменами в клининговой фирме. Но Хильда, которая в это время стояла и чистила картошку, вдруг услышала, как ее губы сами собой произнесли: «Давай я тебя подменю!»

Зейнаб сначала засомневалась, но Хильда быстро ее уговорила, потому что ей нравится помогать, а еще потому, что ей нужны были деньги. Поездка в Италию была далеко не бесплатной. На путевку ушли почти все ее сбережения, а ведь в самой Италии тоже надо будет на что-то жить. И потом, она собиралась накупить столько разных вин, оливкового масла, специй… Так что приезд сестры Зейнаб оказался как нельзя кстати.

Вовсю налегая на педали, Хильда взбирается на холм. На вершине холма расположился огромных размеров зеленый дом. Она останавливается перед белой калиткой и, утирая пот со лба, оглядывает фасад. Он невероятно красив. Элегантен, но при этом чуть кривой и малость скособоченный. Словно гламурная версия виллы «Курица».

Ежовая улица, 24. Сегодня ей предстоит здесь убираться.

Она шагает по усыпанной гравием подъездной дорожке. Не всем нравится видеть уборщицу в своем доме по выходным, когда хочется растянуть на подольше завтрак с детьми или просто поваляться на диване. Но на Ежовой улице, 24, с этим проблем нет – по словам Зейнаб, по субботам с девяти до трех вся семья, включая ребенка, играет в гольф.

Хильда никогда не понимала сути гольфа. Она вообще ничего не понимает в спорте. Он кажется ей такой… нервотрепкой. Пусть не гольф. Его нервным не назовешь. Но все равно ужасно скучный вид спорта.

Она поднимается на крыльцо, приподнимает большой терракотовый ящик с цветами, достает ключ и открывает им дверь.

Глава 5

Расмус

Уборщица моей сестры – явно сумасшедшая.

Расмус только что проснулся и теперь лежит в постели, таращясь в стену мутным взглядом. Может, он ослышался? Мужчина навострил уши. Нет, все правильно. Уборщица его сестры слушает музыку. Причем громкую. И не абы что, а в стиле данс-бэнд.

Ё-мое, это же «Блендер». Группа из Вадстены. Старые конкуренты «Розы Расмуса»: они сталкивались на многих фестивалях, где воевали за концертные площадки. Но… этого не может быть. Он сел в постели и увидел свое отражение в зеркале на стене. Волосы дыбом, словно он только что слез с электрического стула. Расмус выбрался из постели и пересек гостиную, в которой спал последние два года.

Ну почему уборщица Карины должна обязательно слушать «Блендер»? Он подкрался к двери и распахнул ее. Сквозь высокие окна верхнего этажа лился солнечный свет, и в воздухе танцевали пылинки. Дома был только Расмус. Карина с семьей по субботам всегда играет в гольф и каждый раз предлагает ему присоединиться к ним. Но ему даже ответить и то бывает трудно, не говоря уж о том, чтобы тащиться на какой-то там гольф.

Еще двадцать лет назад Карина пренебрежительно отзывалась о гольфе как о «хоккее с мячом для элиты» и злорадно высмеивала одежду игроков.

Теперь же она, как какая-нибудь Анника Сёренстам, стоит на лужайке и, приставив ладонь козырьком ко лбу, всматривается вдаль – куда это там полетел маленький глупый мячик. Деньги действительно меняют людей.

Расмус покидает гостиную и приближается к лестнице. Перегнувшись через перила, бросает взгляд на нижний этаж и ничего не видит. Однако из кухни продолжает греметь музыка. Она и в самом деле очень громкая. Кому взбрело в голову врубить «Блендер» на полную катушку? Это не может быть уборщица. Неужели это…

Ледяные пальцы внезапно стискивают его сердце.

Дьявол. Это она. Лена. Та самая пятидесятилетняя старуха-сталкерша. Которая начала забрасывать Расмуса своими письмами, когда он был на пике своей популярности. Которая каким-то образом раздобыла номер его телефона и постоянно ему названивала. Которая маячила на каждом его концерте. С этой своей жутковатой улыбочкой. О боже.

Расмус в панике оглядывается по сторонам, пытаясь найти хоть какое-нибудь подобие оружия. Его взгляд натыкается на письменный стол Карины. На столе лежит скоросшиватель[5]. Розовый, с зелеными бабочками. Да, пожалуй, сгодится.

С колотящимся у самого горла сердцем он спускается в кухню навстречу гремящей музыке, крепко сжимая в руке скоросшиватель.

Глава 6

Хильда

А Хильда тем временем отплясывает на кухне дома 24 по Ежовой улице. В этом доме она убирается впервые, но любую уборку привыкла начинать с кухни – святая святых. Наушники она сняла, потому что в них неудобно работать – провода все время за что-нибудь цепляются – и положила телефон с включенной музыкой на кухонный стол.

Она сует за щеку новую порцию снюса, выдавливает на плиту немного чистящего средства и принимается оттирать губкой следы убежавшей еды. Большие красивые окна притягивают ее взор. Когда в них светит солнце, то становится заметно, что они уже малость грязные. Конечно, мойка окон не входит в ее рабочие обязанности, но если у хозяев найдется подходящее средство, то почему бы и нет.

Внутри дома довольно жарко. Снаружи здорово припекает и из-за больших окон в кухне стоит настоящая парилка, словно ты очутился в теплице. Да еще, кажется, в этой семье любят полы с подогревом – и это в середине лета! Хильда уже стянула с себя клетчатую рубашку и теперь работает в одной футболке. Пот так и течет с нее ручьями.

Сад вокруг зеленого дома обнесен высокой живой изгородью, не пропускающей чужих взглядов. В принципе она могла бы вообще снять футболку. Как-никак на ней еще спортивный бюстгальтер. Да, так и сделаем. Она стягивает с себя футболку и вешает ее на спинку кухонного диванчика. И возобновляет уборку. О боже, хорошо-то как! Надо почаще убираться полуголой. Такое облегчение!

Внезапно за окном мелькает человеческая фигура.

Мужчина.

Голый.

Хильда замирает с губкой наперевес и морщит лоб. Может, ей померещилось? Неужели по саду и в самом деле разгуливает голый мужик?

И тут ее осеняет. Это же чье-то отражение в стекле. Позади нее кто-то есть.

ПОЗАДИ НЕЕ.

В голове в один миг проносится сотня пугающих мыслей. Кадры из документальных фильмов про то «Как я выжил» принимаются скакать перед глазами, словно шарики для пинг-понга. Она часто смотрит по вечерам американскую телепередачу, где очевидцы страшных событий рассказывают свои истории – начиная от нападения акулы и встречи с торнадо и заканчивая покушениями на жизнь.

Неужели за ее спиной стоит убийца?

Хильда стремительно отпрыгивает в сторону, и одновременно с ее губ срывается крик. Зрение не обмануло ее – в дверях кухни действительно стоит самый настоящий голый мужик. Впрочем, не совсем голый – из одежды на нем трусы-боксеры. И… Что это у него там в руке? Розовый скоросшиватель? О боже. Он что, собирается запытать ее им до смерти? Вот это будет всем историям история. Прочие просто померкнут на ее фоне.

– Э… здравствуйте? – нерешительно произносит мужик со скоросшивателем.

Хильда так быстро и часто дышит, что с трудом выдавливает:

– З…здрас…сти.

– Ты кто?

– Уб… уб…уборщица! Разве не видно?

И Хильда воинственно взмахивает в воздухе губкой.

– Ты не уборщица, – заявляет мужик. – Нашу уборщицу я знаю. Ее зовут Зейнаб.

– А я ее сегодня подменяю! А… вы кто?

– Я – Расмус. Я здесь живу.

– А… разве вся семья не отправилась играть сегодня в гольф?

– Отправилась. Но я остался. Я в гольф не играю. А ты чего голая?

Хильда в ужасе переводит взгляд на свое тело. Бледное, как сырая картофельная клецка, да еще и блестит от пота.

Ей становится дурно. Этот голый мужик, должно быть, принял ее за умалишенную.

– Но… вы тоже голый, – выдавливает она.

– Я вообще-то здесь живу.

– А я делаю уборку, и мне жарко. Зачем вы включили подогрев пола? У вас здесь как в бане!

– Не знаю. Это дом сестры, а она любит, чтобы было тепло.

У твоей сестры-гольфистки явно какой-то биологический изъян, мелькает в голове у Хильды. Это просто чудо, что ее ребенок до сих пор не расплавился.

Тем временем мужчина медленно опускает руку и кладет скоросшиватель на крышку бюро. Хильда стоит и мнет губку. Ее бешено колотящееся сердце понемногу успокаивается. И тут она наклоняет голову и всматривается в мужика в боксерах повнимательнее. Уж больно знакомое лицо…

И вдруг замирает, пораженная внезапной догадкой. У нее отвисает челюсть.

Она поняла, кто перед ней. Я – Расмус. Так он сказал. И… был прав. Это действительно Расмус. Расмус из «Роз Расмуса». Группы, которую Хильда слушала много лет подряд. И в горе, и в радости. Потрясающие песни, где было собрано всего понемножку. Одни красивые и печальные о несчастной любви с непременным соло на саксофоне, другие наоборот – жизнерадостные и энергичные, о летних ночах и зарождающейся любви. Но прежде всего ее привлекал сам Расмус и его чудесный голос.

А теперь… он сам оказался перед ней собственной персоной.

В одном доме. В одном помещении. Всего в нескольких шагах от нее.

Тут настал черед Расмусу наморщить лоб. Он удивленно поднимает брови.

– Ты плохо себя чувствуешь? – спрашивает он.

– А?

– У тебя рот открыт. Словно ты задыхаешься. Тебе нехорошо? Голова не кружится?

– Вы… вы… вы…

– Погоди, попробуй поднять руки над головой. Я видел по телевизору – вроде помогает.

– Вы… вы…

– Да?

– Вы – Расмус Розен!

Он кивает.

– И… и… из «Роз Расмуса»!

– Верно. Все хорошо? Можешь поднять руки над головой?

Хильда кивает. Но рук не поднимает. Еще не хватало выставлять напоказ свои потные подмышки.

– Могу. Но мне и так хорошо. Просто… я… вы хорошо поете.

Хильда сглатывает. Вы хорошо поете. О господи, и это все, что она может сказать?!

Расмус скребет в затылке.

– Спасибо. Но… где Зейнаб?

– Она… ее здесь нет.

– Я вижу.

– Она… она…

Хильда внезапно утрачивает дар речи и лишь немо разевает рот, как выброшенная на берег рыба. Ой-ой-ой, нехорошо-то как! Расмус, еще чего, доброго решит, что она прикончила Зейнаб и закопала ее труп в саду.

Хильда откашливается. Набирает в грудь побольше воздуха. И выпаливает:

– Зейнаб поехала погостить к сестре. В Ливию.

Расмус скрещивает руки на груди и вопросительно глядит на Хильду.

– Э… в смысле наоборот. Это ее сестра приехала к ней сюда в гости, а я помогаю ей с уборкой по выходным.

– А моя сестра знает об этом?

– Да, конечно. Зейнаб предупредила ее.

– А почему ты слушаешь «Блендер»?

Хильда поворачивает голову и видит телефон, который по-прежнему лежит на кухонном столе, наигрывая веселый мотивчик. Продолжая сжимать в руке губку, она делает шаг и выключает музыку.

– Мне нравится эстрадная музыка. Поэтому я знаю, кто вы. А вам тоже «Блендер» нравится?

– Не особо.

Хильда молчит. Больше всего ей хочется провалиться сквозь раскаленный пол. А может, под ее ногами сама преисподняя? Поэтому здесь так чертовски жарко?

– Ладно, – говорит Расмус. – Я пойду спать дальше. А ты лучше надень наушники.

Хильда кивает:

– Простите.

– Мм.

– Я не знала, что дома кто-то есть. Если бы знала…

– Я дома.

– Теперь знаю.

Расмус кивает. Пожимает плечами.

– Все в порядке. Я иду к себе наверх. В гостиной убираться не нужно – я там сплю.

– Хорошо. Я поняла.

Расмус поворачивается и плетется вон из кухни. Взгляд Хильды задерживается на его круглых, подпрыгивающих вверх-вниз ягодицах, обтянутых боксерами.

А ты лучше надень наушники.

Только что она встретила Расмуса из «Роз Расмуса», и он попросил ее надеть наушники. Сердце колотится, отдаваясь в висках. Да кем он себя возомнил?

Хильда принимается тщательно выжимать губку.

Уже почти одиннадцать часов утра. Он что, собирается весь день лежать в своей комнате? А Хильда, значит, должна ходить на цыпочках? Бесшумно как мышка? А может, пылесос ей тоже нельзя включать? Он что, думает, что она станет ползать на коленках и всасывать пыль ртом?

Обиженная Хильда берет наушники, втыкает их в телефон и опять на полную громкость врубает «Блендер». После чего достает из кладовки в прихожей пылесос. Пришло время пропылесосить верхний этаж. Причем как следует.

Хильда поднимается по лестнице, и пылесос в ее руках ревет как зверь.

Глава 7

Хильда

– Я читала в «Дагенс Нюхетер», что в Тоскане очень сильная организованная преступность. – С этими словами бабушка водружает на обеденный стол блюдо с дымящимися картофельными оладьями.

Для многих картофельные оладьи – заурядное шведское блюдо, которое традиционно едят по четвергам (в ресторанах его часто подают с салатами на закуску и брусничным морсом, которые входят в стоимость), но в доме бабушки и дедушки Хильды это самое настоящее праздничное блюдо, которое подают по субботам. И, должно быть, в этом заслуга Хильды. В детстве картофельные оладьи были ее самым любимым блюдом. Впрочем, сало и протертая с сахаром брусника важны здесь так же, как и тиара королевы Сильвии на вручении Нобелевской премии.

– В Тоскане? – удивленно переспрашивает Хильда и недоверчиво изгибает бровь.

– Да, так пишут в «Дагенс Нюхетер».

– Ты не ошиблась? – спрашивает дедушка, наполняя свой бокал низкоалкогольным пивом. – Может, на Сицилии?

– Нет, я уверена, что речь шла о Тоскане, – гнет свое бабушка, усаживаясь за стол.

Взгляды Хильды и дедушки встречаются, и он едва заметно улыбается. Маленькая, вечно беспокоящаяся по любому поводу бабушка.

– Это всего на недельку, бабуль, – утешает ее Хильда. – И глазом не успеешь моргнуть, как я уже буду дома.

– Да уж. Очень надеюсь, что ты вернешься к нам целой и невредимой, а не в пластиковом мешке, разделанной на куски мафией, – мрачно говорит бабушка. – Ну-с, приступим!

И они принимаются уписывать за обе щеки истекающие маслом картофельные оладьи, которые вместе с салом и брусникой буквально тают во рту. Хильда делает глоток пива, думая о том, что, если бы ей было суждено погибнуть в Италии от рук мафии, она бы все равно умерла счастливой. Под знойным небом, насытившись едой, которую имел в виду, скорее всего, сам Господь Бог, когда ее создавал – и вкусив самого лучшего в мире вина.

– Как прошла сегодняшняя уборка? – спрашивает чуть погодя бабушка. – Смотри, не перетрудись, а то, я слышала, молодые женщины сейчас сплошь и рядом доводят себя до полного изнеможения. Разве тебе недостаточно полного рабочего дня в детском садике?

– Это всего лишь временно, бабуль, чтобы подзаработать деньжат на поездку.

– Деньжат, чтобы подкупить мафию?

– Ну, хватит тебе, Ингрид, – не выдерживает дедушка и слегка хлопает бабушку по плечу.

– С уборкой все отлично, спасибо, что спросила. В квартале, где работает Зейнаб, такие красивые дома.

– Да, в самом деле. Очень роскошные виллы, – вставляет дедушка.

– А я нахожу их вульгарными, – не соглашается бабушка, выглядит она при этом преуморительно, с кусочком сала, прилипшим к уголку рта. – Понастроили, понимаешь, трехэтажных особняков с батутами, бассейнами и лужайками размером с Диснейленд. Не удивлюсь, если выяснится, что у них в садах есть даже посадочные площадки для вертолетов.

Хильда улыбается:

– Ну, это ты, бабуль, загнула.

– Напыщенные снобы, – высокомерно заявляет бабушка. – Вот мы – живем в своем скворечнике, и нас все устраивает. И что еще людям надо?

Хильда согласно кивает. Если уж на бабушку нашло настроение покритиковать, то тут только держись. В остальное время она милейшая старушка, мухи не обидит, но когда волнуется (вот как сейчас из-за поездки внучки и итальянской мафии, которая занимает все ее мысли), то принимается перемывать всем косточки. Мир за пределами ее крохотной квартирки приобретает очертания чего-то мрачного и враждебного, и все, что не вписывается в рамки их с дедушкой мирного существования, внезапно превращается в угрозу.

Хильда снова думает о той зеленой вилле, в которой она убиралась всего несколько часов назад, и чувствует, как у нее алеют щеки. Подумать только: она отплясывала там полуголая с пылесосом, словно какая-нибудь стриптизерша вокруг шеста. Невероятно. И потом внезапно из-за спины появился он. Словно из ниоткуда. Лохматый и в одних трусах-боксерах. Практически голый.

Последние часы эта картинка неотступно преследует ее. Так и мелькает перед глазами вперемешку с горечью позора. Словно ее мозги превратились в стиральный барабан, куда вместо белья запихнули сексапильную звезду эстрады и плеснули добрую порцию стыда.

Покинув во второй половине дня зеленую виллу, Хильда проехала чуть дальше вниз по улице и, остановившись, обернулась. Может, стоило вернуться, позвонить в дверь и попросить прощения? Простите, что напугала вас. Простите, что убиралась полуголой… Но она этого не сделала. Потому что он тоже был хорош. Уставился на нее и велел убавить звук. Никаких тебе «спасибо, что наводите порядок в громадном доме моей сестры» или «простите, что лежу и дрыхну в самый разгар дня, пока вы так героически трудитесь». Хам, можно сказать. Взлохмаченный хам, с умеренно волосатой грудью и в серых трусах-боксерах, от которых невозможно оторвать взгляда.

Но каким бы красавцем он ни был и сколько бы Хильда не балдела от его музыки и его голоса, у нее тоже есть своя гордость. Поэтому она покинула блистающую чистотой виллу, не попрощавшись.

Позже, вечером того же дня, Хильда лежит в гостевой комнате бабушки с дедушкой, где она провела всю свою юность, и думает об Италии. О том, что ее ждет совсем скоро. В животе слегка екает. Не только от предвкушения, но и от легкой тревоги.

Поездка обошлась ей в кругленькую сумму.

Оправдает ли она потраченные на нее деньги?

Успеет ли Хильда насладиться ею в полной мере?

И самое главное: когда все закончится, хватит ли у нее сил расстаться со сказкой и снова окунуться в череду унылых будней?

Хильда зажмуривается и делает глубокий вдох. За стенкой дедушка и бабушка пьют в гостиной свой вечерний кофе и слушают джазовые пластинки на старом проигрывателе.

И под звуки саксофона и фортепьяно Хильда постепенно уплывает в мир снов.

Глава 8

Расмус

Субботний вечер в семье Карины протекает по раз и навсегда заведенному распорядку.

Карина обожает готовить и даже в полночь способна закатить целый фуршет, а сегодня вечером вообще расстаралась и приготовила наивкуснейшее куриное пюре с йогуртом, тахини и кунжутом, острый соус с красным перцем и грецким орехом и табуле с петрушкой, что растет в горшках на кухонном окне. И в придачу испекла питу, собственноручно замесив и раскатав тесто, стоя по локоть в муке.

Потому неудивительно, что она страшно рассердилась на Андерса, который не стал дожидаться ужина и позорно набил брюхо чипсами.

На заднем плане работает включенный телевизор (правда, в данном случае в роли телевизора выступает белый экран как в кинотеатрах, занимающий собой одну из стен гостиной), по которому крутят повтор «По следу». Семья Розенов видела уже почти все выпуски этого телешоу, и не один раз, но Юлия настояла, чтобы они еще разок его посмотрели. Она обожает выкрикивать ответ, еще когда Кристиан Луук только готовится задать вопрос: «Куда мы направляемся?» Всякий раз, когда Юлия вопит: «ЛАКСО! СЕФФЛЕ! [6] АБУ-ДАБИ!» – Расмус вздрагивает и покрепче сжимает бутылку пива в руке, чтобы та не расплескалась.

Еда у Карины, как обычно, получилась просто потрясающая. Большая тарелка Расмуса быстро опустела, и он, сытый и довольный, откинулся на спинку дивана. Андерс предложил Расмусу отведать бароло, но тот благодушно отказался. Он больше по пиву, как бы банально это ни звучало. Сидит тут, понимаешь, бывшая эстрадная звезда с пивом в руке и отказывается от шикарного вина. Но напиток за четыре сотни крон кажется ему чистым расточительством. Может, я и банален, думает Расмус, но разве это так страшно?

– А вот я с удовольствием выпью еще вина! – говорит Карина и машет своим бокалом.

– Конечно, дорогая. – И Андерс наливает красного своей жене.

Расмус смотрит, как Андерс опорожняет графин, испытывая в этот момент к сестре огромную нежность. Он рад, что она сделала правильный выбор. Нашла мужчину, который разделяет с ней ее любовь к радостям жизни. Вкусная еда, вкусное вино и… ведь в конечном счете именно это важнее всего для супругов. И пусть даже Расмус не всегда их понимает, но ему нравится посмеиваться над их явным чувством солидарности, когда они, пробуя новое вино, вместе распознают в нем нотки малины, смолы или кедра. Когда же дело доходит до Расмуса, то он всегда ощущает один тот же аромат: «Пахнет как в парке отдыха в Вэксъё в районе двух часов ночи. Или даже трех!»

– Как новая уборщица? Все нормально прошло? – спрашивает Карина, пока на стене разворачивается проекционный экран. Расмус хмыкает и делает глоток пива. Семья вернулась домой настолько довольной результатами своей игры в гольф, что он совсем позабыл рассказать им о приключении с уборщицей.

– Точно, – спохватывается он. – Но почему ты не сказала, что заменила Зейнаб?

– В самом деле? Значит, забыла. У Зейнаб какие-то семейные обстоятельства, она сказала, что ее подружка заменит.

– Ага. Голая подружка.

Карина, Андерс и Юлия дружно повернули свои головы к Расмусу.

– Что? – восклицает Карина.

– Ну ладно, не совсем голая, а в лифчике. Она убиралась в лифчике.

– Шутишь?

– Ничуть. И еще она на полной громкости слушала данс-бэнд.

Юлия смеется:

– Звучит так, словно она твоя самая ярая поклонница, которая повсюду тебя преследует, дядюшка!

– Да, я вначале тоже так подумал.

Расмус глотает еще немного пива и пытается отогнать от себя образ неистовой фанатки Лены. Волосы дыбом, безумные глаза. Все это осталось в прошлом. Больше не о чем волноваться.

– О боже. – Карина делает большой глоток бароло. – Прости. Я не знала, что подруга Зейнаб…

– Нет, не стоит говорить об этом Зейнаб. Ее подруга честно сделала свою работу. Просто убиралась при этом в лифчике. Надеюсь, это не твоя очередная попытка свести меня с сумасшедшей?

Карина закатывает глаза.

– Нет, я выучила урок, который преподнесла нам Патриция. Признаю, это была целиком и полностью моя вина. Но эта женщина точно не имеет к тебе никакого отношения. И здесь она больше не появится. Потому что в следующие выходные Зейнаб уже вернется к работе.

– Вот и славно, – откликается Расмус.

– Но это уже не важно, поскольку через неделю тебя самого уже не будет в Швеции. – И Карина широко улыбается. Андерс пихает ее в бок.

– Перестань терроризировать своего бедного братика. Если он не хочет – значит, не хочет.

Карина отталкивает от себя руку мужа и заглядывает Расмусу прямо в глаза:

– У тебя в запасе еще целый завтрашний день, Расмус. Самолет вылетает в восемь часов утра в понедельник утром. Ты можешь оттягивать сбор чемодана хоть до завтрашнего вечера.

Расмус кивает. И вдруг чувствует на себе взгляд Юлии.

– Что, милый ребенок, хочешь сказать что-то мудрое своему дяде?

Племянница пожимает плечами.

– Нет.

– Уверена?

– Нуу…

– Так-так?

– Я тут прочла одну штуку в «Будь здоров!».

«Будь здоров!» – любимый журнал Юлии. На его страницах пережевывают одно и то же, а еще там все зациклены на весе и далеком от реальности идеале стройной фигуры. Но ей все равно нравится это издание, в котором много пишут о саморазвитии и психологии.

– Там была статья про одну женщину, которая потеряла всю свою семью во время схода лавины в Альпах.

– О господи, Юлия!

Карина опускает бокал вина и строго смотрит на свою дочь:

– Что ты вообще читаешь?

– Я уже сказала. Это была статья в «Будь здоров!».

– Ты не должна читать такое.

– Почему это?

– Потому что… потому что…

– Ясно. – И Юлия закатывает глаза. – Потому что.

– Не смейся! От таких вещей бывает ПТСР!

– Из-за одной статьи в газете? – позволяет себе усомниться Андерс. – Да ладно тебе, Карина.

– Ты вообще знаешь, что означает ПТСР, мама? – спрашивает Юля.

– Да.

– Ну и что же?

– Эээ… посттерапевтический… терапевтический…

– ПОСТТРАВМАТИЧЕСКОЕ СТРЕССОВОЕ РАССТРОЙСТВО, мама.

– Откуда ты вообще знаешь про такие вещи, Юлия? Это же так тяжело для психики!

– Может, она все-таки расскажет про статью, а? – молит Расмус.

Карина сердито подхватывает свой бокал и раздраженно откидывается на спинку дивана, оставив Расмуса и Юлию вести свой разговор.

– Ну так вот, – продолжает Юлия. – Она потеряла всю свою семью. За несколько считаных минут. Во время поездки в Альпы.

Расмус пялится на свою бутылку с пивом, глядя, как внутри шевелится пена.

– Ясно, – говорит он после паузы. – Жизнь не всегда сахар.

Юлия кивает. Несмотря на свой юный возраст, она уже в полной мере осознала несовершенство этого мира. К сожалению.

– Само собой, она была убита горем. Ее жизнь была сломана. Она перестала ходить на работу, перестала есть… в общем, перестала делать все.

– Угу…

– Таким вот образом она прожила несколько лет и попутно превратилась в хоардера [7]. Знаешь, что это такое? Это когда человек собирает вокруг себя столько вещей, что его жилище превращается в помойку. Он до смерти боится выбросить любую, даже самую незначительную вещь, потому что страшно привязан к своему мусору.

– Ну, хорошо. А я-то здесь при чем?

– Погоди, сейчас и до тебя доберусь. В конце концов, у лучшей подруги этой женщины лопнуло терпение. Подруга отдавала себе отчет в том, что бедняжка уже довольно давно сознательно изолирует себя от людей, и поэтому предприняла так называемую интервенцию. Она заявилась к несчастной вместе с целой оравой сотрудников из клининговой фирмы, и они все вместе дружно принялись за уборку в ее доме. Они все таскали и таскали, выбрасывали и выбрасывали, пока жилище не начало приобретать нормальный человеческий вид. И знаешь, что в итоге произошло?

– Что?

– Во время уборки на чердаке был обнаружен ящик. Похороненный под мусорными завалами. И знаешь, что в нем оказалось?

– Труп? – выдвигает предположение Расмус. – И ее обвинили в убийстве и посадили в тюрьму?

Не переставая потягивать вино, Карина бросает на него мрачный взгляд. Юлия смеется и качает головой:

– Нет! Множество старинных керамических чашек.

– Какое разочарование, – огорчается Расмус. – Ты так рассказываешь, что я уж было понадеялся на нечто более захватывающее!

– Так это и есть самое захватывающее, дядя! Потому что до того, как эта женщина вышла замуж и обзавелась семьей, она занималась гончарным ремеслом! Все свободное время. Но когда у нее появились дети, тут уж стало не до керамики, и она напрочь позабыла о своем увлечении. Но когда увидела эти чашки и блюдца, страсть к гончарному кругу вспыхнула в ней с новой силой. И знаешь – теперь она ведет курсы по гончарному ремеслу для людей, у которых в жизни произошла какая-либо трагедия. Они так и называются: «Исцели себя глиной». То есть эта женщина помогает людям побороть свое горе, увлекая их гончарным делом. Ну, разве это не здорово?

Расмус заглядывает в полные надежд глаза своей племянницы. Ему не хочется ее расстраивать. Поэтому он улыбается ей. И согласно кивает. Пусть даже реальная жизнь куда сложнее и может оказаться совсем не такой радужной, какой ее представляют на страницах «Будь здоров!».

Будем надеяться, что Юлия никогда этого не узнает.

– Да, – кивает он. – В самом деле здорово.

– Правда ведь? А самое интересное, что ей бы никогда и в голову не пришло вновь заняться гончарным ремеслом, если бы не ее лучшая подруга, вздумавшая навести уборку в ее доме.

– Да уж. Это точно.

– Вот и все, что я хотела сказать.

– Спасибо, Юлия.

– А теперь, я думаю, пора оставить Расмуса в покое, – подает голос Андерс. – И посмотреть немного «По следу».

И все дружно поворачиваются к большому экрану, следя взглядом за движущимся поездом и Кристианом Лууком, зачитывающим вопросы.

Однако блаженство длится недолго. Спустя всего пятнадцать секунд Юлия вскакивает, и тишину гостиной потрясает ее вопль:

– Куала-Лумпур!

* * *

Около полуночи Расмус отправляется на вечернюю прогулку. Но не один, а с собакой. На самом деле пес принадлежит Карине, типичный избалованный любимец всей семьи, однако в последний год Расмус уделяет ему куда больше времени, чем сестра. Собаку зовут Майсан, ей четыре года, и она страдает неизлечимым недержанием мочи. Майсан спит в постели Расмуса, и каждый вечер он ее выгуливает. У Майсан лохматая черно-белая шерстка, и сама она словно крохотный шарик на четырех ножках. Сегодня на улице тепло. И захваченная Расмусом из дома джинсовая куртка совершенно лишняя. И неудивительно. Ведь завтра третье июня. Лето уже началось.

Майсан останавливается, чтобы пописать, и Расмус ободряюще ей кивает:

– Молодец, малышка.

Они бредут дальше по усыпанной гравием дороге, по обеим сторонам которой возвышаются красивые дома. А все-таки интересно, как там сейчас в Италии, думает Расмус. Среди зеленых виноградников и каменных вилл.

Стало бы ему лучше от этого?

Помогло бы ему это?

К еде он абсолютно равнодушен. Нет, неправда, покушать он любит. Но вполне довольствуется пиццей из «Билли». Что для его сестры совершенно неприемлемо.

Поднявшись на холм неподалеку от дома Карины, Майсан снова останавливается, на этот раз, чтобы покакать под кустиком. Пока она тужится, Расмус разглядывает раскинувшуюся перед ним панораму Норртелье. Роскошные трехэтажные виллы, крошечные домики рядной застройки, футбольное поле и бензоколонка. Он запрокидывает голову и смотрит на стоящий рядом уличный фонарь. Тот разбит. Трещина по диагонали пересекает плафон из пластика, дробя на части свет, падающий на асфальт.

Он хмыкает себе под нос. Плафон треснул давно: еще до того, как Расмус переехал жить к своей сестре два года назад.

И его все еще не заменили.

За это время в тихом городке много чего произошло. Люди рождались и умирали. На клумбах распускались и увядали цветы, белый снег заносил городок и таял по весне вновь. Разводились супруги, и вчерашние дети превращались в подростков. Ставились батуты, строились теплицы, и фасады домов заново покрывались свежей краской.

Жизнь продолжается.

И только этот уличный фонарь все мигает да мигает. Вот уже два года. И никому до этого нет дела.

Майсан глядела на Расмуса, давая тому понять, что она уже закончила свои дела и готова идти дальше. Расмус поглядел на нее в ответ и улыбнулся. Потому что принял решение. Он тоже готов. Он – тоже.

Часть вторая

Изменившиеся планы

Глава 9

Хильда

Аэропорт Арланда кишит людьми – не протолкнуться. Теперь понятно, почему за многими аэропортами закрепилось второе название «Скай Сити» – небесный город. Такое чувство, словно она в самом деле находится в центре города, где люди в любой момент могут оторваться от земли и улететь прочь, куда им вздумается.

У ног Хильды стоит розовая дорожная сумка, достаточно большая, чтобы вместить в себя всю ту одежду и обувь, которые ей понадобятся, но все же не настолько, чтобы ее нельзя было взять с собой в салон.

В аэропорт она явилась заблаговременно. Пожалуй, даже чересчур. Но когда сегодня утром Хильда открыла глаза, у нее было такое чувство, словно ей восемь лет и сейчас Рождественский сочельник. Рождественский сочельник! Дед Мороз! Подарки и вкусная еда, да-да-да! Так они пели в детстве. Теперь же эта песенка прозвучала бы чуть иначе: Италия! Италия! Тосканские долины! Масло из оливы! И нежный пармезан! Но ощущения были те же.

Одна нога Хильды нервно постукивает по твердому полу тесного пятачка между киоском с книгами, каруселью такс-фри и кафе, в котором стакан свежевыжатого апельсинового сока стоит восемьдесят девять крон. Ей срочно необходима новая порция жевательного табака. А лучше две. Она засовывает по комочку снюса за каждую щеку и убирает остатки в задний карман.

Впервые в жизни она отправляется куда-то одна. И от этого ей… немножко не по себе. Она не из тех людей, у которых денег куры не клюют и кто может позволить себе кататься за границу каждые полгода, и все же кое-куда она за свою жизнь выбиралась. Например, с группой девчонок на остров Крит, когда ей было девятнадцать (было довольно сыро, суматошно, но все же весело). Пять лет назад она ездила с бабушкой в Дублин. А еще прошлым летом был уик-энд в Праге с ее лучшей подругой Джилл. Четыре дня пива, искусства и красивых старинных улочек.

И вот теперь четвертая поездка Хильды за границу, и впервые она путешествует одна. Само собой, она спросила у Джилл, не хочет ли та составить ей компанию, но подруга недавно родила, а если у тебя появился ребенок и ты живешь в Норртелье, то как минимум на два ближайших года твой дом становится тебе тюрьмой, откуда ты уже ни ногой.

Хильда любит Джилл и души не чает в Сигге, ее шестимесячном пухленьком карапузе. Он так забавно агукает и постоянно хватает Хильду за пальцы, что она ждет не дождется, когда же он наконец заговорит. Тогда она будет читать ему сказки, они вместе станут ходить на детскую площадку, а там, глядишь, придет черед и Стокгольму и парку аттракционов Грёна-Лунд.

Но вместе с тем Хильда не может отделаться от беспокойства: как же сложатся ее отношения с Джилл в будущем. Они с ней очень дружны, с самой старшей школы.

Издевательства начались с переходом Хильды в седьмой класс. Нелегко быть маленьким и пухленьким. Впрочем, в старшей школе стало только хуже. Но однажды осенью, еще когда она была в седьмом, одна девочка по имени Алиция (тут уж ясно, если тебя нарекли Алицией, то у тебя просто нет другого выбора, кроме как стать стервой) решила выставить ее на посмешище. Хильда до сих пор помнит тот день. Они сидели в столовой – в тот раз на обед были картофельные клецки. Хильда обожала клецки (и до сих пор обожает), и это было заметно. Когда Хильда взяла себе третью порцию, в дело вступила Алиция. Это сколько же в тебя влезает, а? Хочешь, возьми и мою порцию, ненасытная ты наша. Хильда уставилась в пол, кусая губы и не в силах вымолвить ни слова. Но тут из-за соседнего столика поднялась Джилл – шатенка с большими клипсами в ушах, на которую прежде Хильда едва обращала внимание. Джилл бесстрашно уставилась на Алицию и во всеуслышание произнесла: Перестань молоть чепуху, Алиция. Лучше на себя посмотри – ты сама ну просто вылитая клецка.

На самом деле это было неправдой. Алиция вовсе не походила на клецку. Или же это была самая красивая клецка в мире. Ну просто Пенелопа Крус среди клецок. Но народ все равно заржал, и стыд Хильды как ветром сдуло.

Вот с того самого дня Хильда и Джилл – лучшие подруги.

Но теперь Джилл стала мамой, и все вечерние посиделки с вином, совместные вылазки в Стокгольм по магазинам и заграничные путешествия временно отошли на второй план.

Ну, ничего, мне это даже полезно, думает Хильда, стоя в аэропорту Арланда. Путешествовать в одиночку – это так по-взрослому. Фраза, словно взятая из романа Мии Тёрнблум. У ее бабушки есть все книги этой писательницы, она на них буквально молится, и сама Мия для нее этакий белокурый, малость истеричный Иисус.

И все же бабушка негативно отнеслась к этой поездке. Вечно она переживает по любому поводу. И, наверное, на то у нее есть свои причины. Ведь она, как ни крути, потеряла свое единственное дитя. Мама Хильды умерла, когда сама Хильда была еще подростком. И теперь для дедушки с бабушкой внучка – это самое дорогое, что у них есть. Вчера вечером Хильде по телефону пришло сообщение: Ты уверена, что должна ехать в Италию, Хильда? Мы тут с дедушкой недавно смотрели по третьему каналу документальный фильм про то, как одну женщину продали в сексуальное рабство в Умбрии, а это не так далеко от Тосканы. А вдруг та же самая судьба постигнет и тебя?!

Бабушка никогда не умела держать свои страхи при себе. Чем больше она ими делится – тем лучше, таков ее девиз. Но Хильда, которая вообще-то всегда во всем слушалась бабушку, отбила короткий ответ: Уверена, бабуль. И я не передумаю. Я тебе позвоню, когда прибуду на место. Передавай привет дедушке. Люблю вас.

Нет, наверное, мне все же стоит выпить кофе, решает Хильда. Пусть даже одна чашка в Арланде стоит как целый завтрак в Норртелье. Хильда направляется к «Старбаксу», берет себе двойной эспрессо и несколько раз дует на пенку, чтобы не обжечь губы. Она так сосредоточилась на своем кофе, что не обращает внимания на телефон, который безостановочно жужжит в ее сумочке.

Бросив взгляд на табло с расписанием вылетов, она вдруг понимает, что подошла очередь и для ее рейса. Наконец-то! С надеждой в груди она направляется к терминалу 32, пункт прибытия: ФЛОРЕНЦИЯ.

Однако, оказавшись на месте, она обнаруживает, что народу почти никого. И тут внезапно замечает знакомое лицо – женщина с темными курчавыми волосами. Хильда сразу ее узнает. Это же Паула! Организатор поездки «Солнце и пармезан» – кулинарные туры в Италию!»

Но что-то здесь не так. Паула выглядит совсем не такой радостной, как на фотографиях на сайте.

Скорее уж… подавленной.

Хильда в нерешительности подходит к ней и робко машет рукой:

– Паула?

– Да, это я. А вы… вы…

Паула делает паузу, словно собираясь с духом, и выпаливает:

– Вы летите в Италию?

Хильда нервно сглатывает.

– Да, а что?

Паула качает головой:

– Ах, Хильда. К сожалению, у меня плохие новости. Очень-очень плохие.

Глава 10

Расмус

– Нет, ну вот скажи мне, как одна чашка кофе может стоить как целых две в «Губбэнгене», а? – ворчит Карина, пытаясь вместе с Расмусом пробиться сквозь толпу народа к нужному терминалу.

– Нашла над чем заморачиваться, сестренка, ты же у нас высокооплачиваемая персона.

– Да, но я предпочитаю тратить свои деньги на более достойные вещи. А не на кофе.

– Но он хоть вкусный?

Карина делает глоток и пожимает плечами.

– Сойдет.

Вот и нужный им терминал. Когда путешествуешь с Кариной, про пунктуальность можешь забыть. Старшая сестра Расмуса изначально запрограммирована на то, чтобы не замечать время, и легко впадает в ту разновидность паники, которая настигает всех безнадежно опаздывающих.

– Посадка уже началась, – замечает Расмус.

– Верно. Ну и очередь – просто бесконечная. Вот глупые, это же не концерт Бейонсе – здесь у каждого свое место согласно билету. Ну что, пошли?

– Да, хотя…

На подходе к терминалу Расмус притормаживает. Потому что чуть в стороне стоит женщина с табличкой, на которой написано: «СОЛНЦЕ И ПАРМЕЗАН». Вокруг нее с растерянным видом топчется группа людей разных возрастов и внешности.

– Э… разве это не наша группа?

– Хм. – Карина наморщивает лоб. – Вроде похожа.

Они направляются к женщине с табличкой, на ходу понимая, что что-то здесь не так. Расмус чувствует, как с каждым шагом нарастает тревога сестры, но сам испытывает почти облегчение. Что, поездка отменяется? Можно я тогда отправлюсь домой и буду дальше дрыхнуть на своем диване? Едва приблизившись к группе, Карина тут же вступает в разговор. В центре группы стоит женщина с табличкой. Темноволосая и курчавая, она поворачивается к Карине и Расмусу.

– Я так понимаю, вы тоже собирались лететь в Италию?

Собирались, отметил про себя Расмус. Значит, уже не собираемся. Диван, дружище, – я лечу к тебе!

– Да, – с тревогой подтверждает Карина. – Но что значит собирались? Вы ведь Паула?

Женщина с курчавыми волосами кивает. Крупные золотые серьги в ее ушах резко качаются вперед-назад. Расмус еще никогда не видел настолько больших серег. Они выглядят такими тяжелыми – того и гляди оторвут уши.

– Да, я Паула, – глубоким печальным голосом отзывается женщина.

– А что случилось? – осторожно спрашивает Карина.

– Я скажу вам, что случилось, – ворчит стоящая рядом с ними крупная пожилая дама. – В Тоскане сгорел пансионат. Тот самый пансионат, в котором мы должны были жить.

Дама облачена в оранжевую тунику, а рядом с ней топчется другая женщина, поменьше ростом и того же возраста, целиком упакованная в джинсу. Они явно заодно.

– Как это похоже на Южную Европу, – продолжает крупная дама. – Как может большой дом вот так просто взять и сгореть?

– Сожалею, – отзывается Паула. – Для меня это такое же потрясение, как и для всех вас.

– Однако вся разница в том, что это мы, а не вы заплатили за это потрясение! – перебивает ее дама в оранжевом.

– Спокойно-спокойно, – произносит молодой человек рядом. – Эта милая женщина ни в чем не виновата. Мы же не станем ссориться?

Лет двадцати пяти, бритоголовый, в обтягивающей футболке и с мускулистыми руками, покрытыми татуировками, парень сам похож на итальянца.

– Я правда очень сожалею, – повторяет Паула, глядя на всех несчастными глазами. – Наша поездка не заладилась с самого начала. Ах, прежде наши туры пользовались такой любовью у туристов, такая приятная атмосфера…

– Пока пансионат не сгорел, да? – уточняет дама в джинсе.

Паула вздыхает.

– Но… что же нам тогда делать?

Расмус вздрагивает, когда резкий голос сестры внезапно раздается совсем рядом. Ему очень жаль Паулу, и он надеется, что Карина не сорвется на крик. Сожаление, испытываемое сотрудницей турфирмы, явно неподдельное.

– За это утро здесь перебывали все участники тургруппы и многие предпочли развернуться и уйти. И я их понимаю. Но кое-кто решил остаться и последовать плану Б.

– Плану Б?

Паула кивает.

– И что же это за план?

– Ну, в общем… моя кузина заведует пансионатом в Орегрунде. Это в Руслагене. Мы можем отправиться туда.

Расмус смотрит на Карину, которая в свою очередь во все глаза глядит на Паулу. Ее взгляд говорит: «А моя сестра заведует лагерем рабочих в Йемене – давайте все двинем туда!»

– Орегрунд, значит, – с холодком в голосе повторяет Карина. – Орегрунд?

– Да, Орегрунд.

– Орегрунд.

– Да.

– Оре-ГРУНД?

– Может, лучше сразу в Хапаранду? [8] – Расмус попытался свести все к шутке. Но никто даже не улыбнулся.

– Вы хотите сказать, что наш кулинарный тур будет проходить в Руслагене? Не в Тоскане? – уточняет Карина.

Паула нервно кивает:

– Да, это и есть план Б.Разумеется, никто не заставляет вас туда ехать. Как я уже сказала, многие вообще этим утром отказались от поездки. И я пообещала сделать все возможное для того, чтобы они как можно скорее получили обратно свои деньги. Только что я разговаривала со своей кузиной по телефону, и она согласилась принять нас на целую неделю. Пансионат пустует, поскольку сейчас не сезон. И там есть красивый сад, где вы сможете готовить итальянские блюда.

– Из натуральных итальянских продуктов? – сомневается Карина.

– Да… Это вполне можно устроить.

– А сколько нас должно было ехать в Италию? – вдруг становится любопытно Расмусу.

– Пятнадцать человек.

– А сколько собирается поехать в Орегрунд?

Паула взволнованно потирает ладони и оглядывает небольшую группу людей, окруживших ее.

– Вот, все здесь. Пятеро, включая меня. И, надеюсь, вы двое тоже?

Пятеро? Расмус морщит лоб. Он что, кого-то пропустил?

Он окидывает взглядом стоящих рядом пожилых женщин, мускулистого парня и… вот оно что. Чуть в стороне стоит белокурая женщина примерно его возраста. Очевидно, она тоже едет с ними. Как забавно, на долю секунды ему почудилось, что женщина похожа на…

О нет. Только не это!

Нет, нет и нет!

Глава 11

Хильда

О

боже всемогущий.

Он меня заметил.

Что он обо мне подумал?

Наверно, решил, что я эта… как его? А, сталкерша!

Хильда на трясущихся ногах выбирается из-за рекламного щита, за которым она пряталась, и нервно улыбается.

– Здравствуйте.

Расмус стоит, вытаращив глаза и открыв рот. Так он очень похож на прежнего Расмуса с постера группы «Розы Расмуса», который висел в комнате Хильды, когда она была подростком. Только на постере у него был более загадочный взгляд. Теперь же он словно вопит «Помогите!». Рядом с ним нервно переминается какая-то женщина, и Хильда моментально улавливает между ними сходство. Брат с сестрой? Так, значит, это ей принадлежит дом, в котором я убиралась?

– Здравствуйте, – наконец выдавливает из себя Расмус. – Что… вы здесь делаете?

– То же самое я собиралась спросить у вас, – отвечает Хильда.

– Мы планируем отправиться в путешествие. В Италию. Точнее – в Руслаген. – И он сделал жест рукой, показывая, кто это «мы». Стоящая рядом с ним женщина протягивает Хильде руку:

– Здравствуйте. Я – Карина, сестра Расмуса. Вы знакомы?

– Эээ… Ну… – тянет Расмус.

Он явно испытывает неловкость от данной ситуации, и его брошенный на сестру взгляд подтверждает это. Хильда судорожно сглатывает. Только бы не зареветь, только бы не зареветь. Мало того, что Италия отменяется – так теперь еще и этот Расмус вдруг нарисовался. Что дальше? По пути в Руслаген начнется метель?

– Хорошо… – тянет Карина. – Значит, вы тоже едете?

– Да, – тихо произносит Хильда. – Какое совпадение, правда?

Она поднимает на Расмуса взгляд и пытается улыбнуться, но он не отвечает на ее улыбку. Вместо этого закатывает глаза и отворачивается к сестре. Внутри у Хильды все вскипает. Она так долго ждала этой поездки. И теперь не позволит какой-то там заносчивой звезде данс-бэнда все испортить. Ни за что!

Теперь она подсядет на рэп. Или на тяжелый металл.

Что угодно, главное, чтобы даже намека не было на Расмуса Розена.

Глава 12

Расмус

Час спустя Расмус уже сидит в большом зеленом микроавтобусе «Фольксваген Т2». Карина сидит рядом. Их вовсе не похитили – а впрочем, это еще с какой стороны посмотреть. Потому что именно таким вот зеленым микроавтобусом мог бы воспользоваться потенциальный похититель.

Закончив препираться возле выхода на посадку, все погрузились в машину и теперь мчатся сквозь шведские летние леса с кузиной Паулы Флорой за рулем. Между стволами сосен и елей мелькает солнце, и время от времени леса сменяют большие зеленые поля, по которым ползают тракторы.

Выяснив, что поездка в Италию отменяется, Карина отвела Расмуса в сторонку, чтобы обсудить, что им делать дальше. Каждый имел свою точку зрения, отличную от другого, и это еще мягко сказано.

– Ну что, едем домой? – с надеждой спросил Расмус.

Он подумал о диване. О сестрах Кардашьян. О пицце в морозилке и привычном ничегонеделанье. О Майсан. Домой.

Но Карина покачала головой:

– Расмус, мы не едем домой.

– Но… Тоскана. Ты же рассчитывала на Тоскану, верно?

Карина вздохнула, бросила взгляд на расстроенные лица туристов, топчущихся вокруг Паулы, после чего посмотрела брату прямо в глаза:

– Да, я рассчитывала на Тоскану. Но ты должен понимать, что у меня семья. Семья, которую я люблю больше жизни, но от которой буду рада отдохнуть недельку. Целая неделя, когда я смогу готовить, спокойно принимать душ и спать допоздна по утрам. Если уж на то пошло, то я готова отправиться с этой компанией даже в Чернобыль. Настолько меня все достало.

На том и порешили. Тоскана или Орегрунд – не важно. Главное – двигаться вперед. И теперь они трясутся в микроавтобусе.

В каком-то роде Расмус даже рад этому. Ему совсем не улыбалось лететь на самолете. Просто диву даешься, как может быстро поменяться человек. Еще два года назад Расмус закатил бы глаза, услышав, что кто-то боится летать самолетом. Ведь, по статистике, самолеты терпят крушения куда реже, чем другие виды транспорта, и порой мы подвергаемся куда большему риску на кухне, жаря курицу, нежели сидя в кресле авиалайнера.

Но так было до того, как из его жизни исчезла Лолло. После этого он стал бояться всего на свете. Не далее как сегодня ночью ему приснился сон, что они с Кариной сели на самолет, а тот даже на взлетную полосу вырулить еще не успел, как у него уже треснули стекла в иллюминаторах и отвалились крылья.

Он проснулся в холодном поту.

Впрочем, микроавтобус, в котором он сейчас едет, тоже не внушает ему доверия. И по части комфорта оставляет желать много лучшего. Всякий раз, когда на дороге попадается колдобина, все пассажиры дружно подпрыгивают до потолка под радостное дребезжание оконных стекол.

Расмус пытается дышать глубоко и размеренно. Закрывает глаза и думает о том, что если произойдет авария, то они должны в ней выжить. Если это можно назвать позитивным мышлением.

Впереди Расмуса сидит его новая преследовательница. Ее светлые волосы малость растрепались, и несколько прядей смешно торчат, словно решили удрать с головы.

Но если она и сталкерша, то не особо на нее похожа, думает Расмус. Выглядит вполне безобидно. Но внешность бывает обманчива. Кто не видел «Основной инстинкт» и «Опасную связь»? Встречаются больные на голову мужики, а бывают и свихнувшиеся тетки. Уж Расмус-то знает.

Сидящая рядом с ним Карина уже уснула, прислонив голову к дребезжащему стеклу.

Когда они проезжают Уппсалу, Расмус все же решает до конца выяснить намерения предполагаемой фанатки и треплет светловолосую женщину по плечу. Та растерянно поворачивает голову.

– Э, простите, – выдавливает Расмус. – Я просто хотел проверить, что…

Он замолкает. Как же ему сказать?

– Проверить что? – переспрашивает женщина.

– Ну что вы отправились в это путешествие не из-за…

Он осекается. Потому что понимает, что то, что он собирается сейчас сказать, может прозвучать несколько самодовольно. Но, кажется, женщина все равно догадывается, потому что ее глаза широко распахиваются.

– Не из-за… вас, вы хотели сказать? Ни в коем случае!

– Хорошо. Ладно. Простите. В смысле, не подумайте, что я льщу себе или что-то в этом роде. Просто я всего неделю назад видел вас на кухне моей сестры.

– Знаю, – насупливается женщина и становится как будто еще более взъерошенной. – Но это только потому, что мне пришлось подменить вашу постоянную уборщицу.

– Да, я это уже понял. А теперь мы вместе едем в одном микроавтобусе.

– Я очень люблю готовить. И купила путевку в этот тур еще в феврале. Я понятия не имела о том, что вы тоже здесь будете.

Расмус кивает. Ему ничего не стоит уточнить у Паулы, когда эта женщина приобрела путевку. Или у него уже началась паранойя?

Женщина со светлыми волосами чешет подбородок, избегая встречаться с ним взглядом.

– Вы… я понимаю, получилось немножко глупо. Мир тесен. Но я не сталкерша, даю слово. Все, что я хочу, это лишь поехать в Орегрунд и целую неделю готовить там итальянские блюда. Так что… может быть, оставим эту тему?

И тут Расмусу удается поймать ее взгляд, и он в первый раз замечает ее большие голубые глаза. В обрамлении мягких пухлых щек и белокурых локонов. А она довольно симпатичная. Он улыбается ей.

– Хорошо. Оставим. Без проблем.

– Спасибо.

– Кстати, – успевает произнести Расмус, прежде чем женщина отворачивается. – Как вас зовут?

– Хильда.

* * *

Солнце уже стоит высоко в синем небе, когда в одиннадцать часов утра группа туристов «Солнца и пармезана» наконец прибывает в Орегрунд. Расмус сам не знает, что он ожидал от этого места. Где он только в своей жизни не бывал, и ему показалось, что здесь он тоже был, но никаких особых воспоминаний об этом городке у него не сохранилось.

Десять лет назад «Розы Расмуса» объездили с гастролями всю страну. И пусть Расмусу на тот момент было почти тридцать, он все равно воспринимал тот период своей жизни как вторую юность. Как же это было здорово! Иногда даже чересчур, но что из того? Они пили, ели, танцевали, целовались и пели песни. Выступали на руинах на острове Эланд, в сараях на Готланде, на шаткой сцене на музыкальном фестивале в Сконе и в парках отдыха на севере страны. В дачных поселках в пригородах Стокгольма, на фестивалях в Гётеборге, на Неделе танцевальной музыки в Малунге и, разумеется, во всех забегаловках, попадавшихся им на пути, – куда ж без них?

Когда микроавтобус покидает шоссе и сворачивает на дорогу, ведущую к Орегрунду, Расмус пытается вспомнить эти места. Нет, правда, «Розы Расмуса» вполне могли здесь выступать. Они проезжают мимо старинных разноцветных деревянных домиков, большой красной церкви – и вдруг перед ними открывается сверкающее под солнцем море. У берега покачиваются лодки, а вокруг причала разместилось множество ресторанчиков со столиками под открытым небом. Просто идиллия.

Когда автобус снижает скорость, скрипя колесами по гравию, и Паула тянется, разминая затекшую спину, Расмус понимает, что они на месте.

Паула смотрит на группу с нервной улыбкой, в которой все же читается некоторое облегчение. Кажется, она действительно рада тому, что им удалось добраться сюда без приключений.

– Приехали! Добро пожаловать в Орегрунд. И в пансионат Флоры!

Глава 13

Хильда

Хильда засовывает тяжелый металлический ключ в замочную скважину. Щелк! – и дверь с тихим скрипом отворяется.

Она переступает порог и вкатывает за собой чемоданчик на колесиках. Ей достался номер на втором этаже. Пансионат Флоры не очень большой, хотя все же больше обычного дома. Зато здесь по-домашнему уютно. И есть большой красивый сад с кустами, апельсиновыми деревьями и деревянным настилом с бочкой для купаний на заднем плане.

И все же ничего общего с тем путешествием, которого так долго ждала Хильда.

Она закрывает за собой дверь, осторожно опускает на добротный деревянный пол сумку. Открывает окно, которое выходит в сад, и прямо в обуви ложится на кровать. Снаружи доносятся крики чаек.

Я на берегу Балтийского моря, думает она. А вовсе не в Тоскане.

За окном не слышно звуков итальянской речи. Не пахнет выдержанными сырами, свежим хлебом и оливковыми деревьями. Не поют цикады.

Хильда не в силах отогнать от себя образы Тосканы. Наверное, она никогда не попадет туда. Как же хочется зарыться лицом в подушку и что есть мочи заорать. Но она этого не делает. Лишь крепко стискивает челюсти и глубоко дышит через нос.

Здесь мне будет хорошо, пытается успокоить она себя. Пусть все совсем не так, как я себе представляла, но когда было так?

А потом она засыпает на мягкой подушке, и на щеках у нее блестят крохотные слезинки.

Глава 14

Марианна

Марианна затаскивает в номер свою сумку и швыряет ее на кровать. Подумать только – никакой Италии не будет! Вместо нее – Руслаген. Она плюхается на стоящий у стены мягкий стул с мятно-зеленой обивкой и принимается наблюдать, как Пия расхаживает по комнате, инспектируя номер. Она столько раз видела, как Пия это делает, и от этого зрелища ей становится чуть теплее на душе.

За эти годы они много где успели побывать. Даже не просто много, а очень много. Вместе смотрели на мир. Покупали ткани на большом базаре в Стамбуле, ныряли в водопады на островах Малайзии, обедали в лучших ресторанах Нью-Йорка, исследовали деревушки в дождливом Корнуолле, бродили по тропам Сёрмландследена, ездили на спа-уик-энд в Рейкьявик, пробовали сладкий кукурузный хлеб в Новом Орлеане и фотографировали фьорды на Лофотенских островах.

Много лет назад Пия и Марианна познакомились за кружкой пива в крохотном баре «Джудит и Джудит» в Уппсале, и Марианна тогда спросила Пию, чему бы та хотела посвятить оставшуюся часть своей жизни. Я бы хотела путешествовать, ответила Пия. И где бы ты хотела побывать? – поинтересовалась Марианна. Везде, с улыбкой ответила Пия.

Пия и Марианна – две свободные женщины. Обеим пришлось выдержать долгий брак с мужьями, пока лет этак в сорок они наконец не поняли, что на самом деле им нравится независимость. Они всегда это знали, но общество с его моральными устоями накладывает свои суровые требования. У обеих есть дети, и уже довольно взрослые. До встречи друг с другом каждая из них снимала себе квартиру в центре Уппсалы. Но после нескольких месяцев знакомства они стали настолько близкими подругами, что обменяли две съемные жилплощади на одну большую общую. С королевским балконом и видом на реку Фюрисон.

После чего принялись вместе познавать мир.

– Гляди-ка, настоящий деревянный пол, – замечает Пия и довольно кивает. – Неплохо.

Марианна улыбается. Она рада, что Пие нравится пол. А они еще умудрились закатить скандал перед поездкой.

Это Пия решила сделать Марианне подарок и вручила ей на Рождество путевку в Италию. И, конечно же, Марианна была жутко счастлива. Они обе обожали итальянскую кухню, да к тому же Тоскана – одно из немногих мест, где они еще не успели побывать.

Но потом наступил март. Месяц, который никогда особо Марианне не нравился, и едва ли в этом году ее мнение о нем могло измениться в лучшую сторону.

Седьмое марта. Конец света. В памяти навсегда остался тот грязно-серый денек. Вечером они собирались сходить в кино посмотреть новый остросюжетный фильм – одна из немногих радостей в жизни пенсионеров, которой они предавались как минимум раз в неделю. И вот, как раз в тот день, вернувшись домой после небольшого похода по магазинам, Марианна застала Пию на балконе. Та стояла, глядя во тьму невидящим взглядом. В руке она держала сигарету, и ее дым тревожно поднимался в весенне-зимнее небо. Какого черта, Пия? – вскричала Марианна. Ты же уже лет десять как не куришь!

Но едва эти слова сорвались с губ Марианны, как она все поняла. Пие даже не нужно было встречаться с нею взглядом – Марианна и так вспомнила. Сегодня же среда. Пия была в больнице. И получила результаты анализов, которые пришлось долго ждать.

Оставив Пию и дальше курить на балконе, Марианна направилась в ванную, заперлась в ней и выкрутила до упора кран над раковиной. После чего плюхнулась на крышку унитаза, уткнулась лицом в ладони и беззвучно заплакала.

– Какой красивый вид, – говорит Пия, и звук ее голоса возвращает Марианну в реальность, в номер пансионата Флоры. – Отсюда весь сад как на ладони.

Марианна поднимается и подходит к своей подруге. Встает рядышком и легонько гладит ее по плечу.

– Ну и утречко выдалось, – вздыхает Марианна.

– И это еще мягко сказано, – соглашается Пия.

– Ты, должно быть, сильно разочарована? Что мы не в Италии?

Пия качает головой:

– По мне, и так неплохо. Ведь ты же рядом.

Она приобнимает Марианну, после чего отправляется в ванную. Там тоже нужно все осмотреть.

Марианна глядит ей вслед. Чуть уставший вид. Ссутулившаяся спина. О Пие можно многое сказать, но вот усталой и сутулой она никогда не была. До последнего времени.

Но вот ее упрямство точно никуда не делось, думает Марианна. Ведь удалось же ей притащить меня сюда.

Марианна изо всех сил пыталась убедить Пию, что путешествие в ее положении – это неправильно. Что ни одно приключение не обходится без стрессов, и потому им лучше остаться дома и пожить спокойно. Однако Пия и слышать ничего не желала. Путевки куплены, и мы должны ехать.

Как Пия хотела, так оно и случилось. Впрочем, как всегда.

Марианна ненадолго задерживается возле окна. Смотрит на зеленеющий сад, в котором по штакетникам карабкаются плетистые розы и мелкие птички скачут по столикам в поисках крошек, оставшихся после утреннего завтрака здешних постояльцев. Она глубоко вздыхает и закрывает глаза, ощущая, как воздух Руслагена наполняет ее легкие.

Глава 15

Флоренция, 1996

Лето такое жаркое, что раскаленный воздух дрожит над асфальтом Флоренции-Перетола, второго по величине аэропорта Тосканы. Едва она выбирается из недр самолета и начинает спускаться по шаткому трапу, как пекло обрушивается на нее, словно горячее дыхание из груди великана. Вау, думает она. Я и в самом деле здесь. Именно такой она и представляла себе Италию. Красивой и жаркой. Где даже сам воздух пахнет аппетитно.

Маттео берет ее за руку, помогает спуститься по трапу и ведет к пункту выдачи багажа. Пока они ждут свои чемоданы, его пальцы заигрывают с ее. Они отправились навстречу приключению, о котором всего несколько лет назад она и думать не смела.

Тогда она была самой обычной девчонкой, которая мечтала лишь о том, чтобы переехать жить в город. Она выросла в местечке, представлявшем собой нечто среднее между городской застройкой и деревней. В населенном пункте, где не было ни красивых пейзажей, ни биения пульса большого города. Ни то ни сё. Ничего.

Когда ей исполнилось восемнадцать, она собрала вещички и ушла из дому. Села на Центральном вокзале на поезд до Гётеборга и отправилась навстречу новой жизни. Но едва она успела провести в Гётеборге год, как уже настала пора переезжать вновь. И это все его вина, Маттео. Впрочем, нет, не вина. А скорее – заслуга.

Она заглядывает в глаза Маттео. Большие, темные, бездонные. Целует мягкие губы.

Его родители родом из Флоренции. И пусть он сам никогда тут не был, его корни все равно здесь. А корни – штука глубокая. Это знают все, кому доводилось дергать сорняки.

Он сам однажды ей сказал, что его дом – здесь. И ее теперь, наверное, тоже. Ее дом там, где есть он.

Забрав багаж, они садятся на автобус, следующий в один из пригородов Флоренции. Там начнется их новая жизнь. Он будет изучать архитектуру, а она… просто жить.

Автобус такой старый, словно его сделали еще в тот год, когда только изобрели первые автобусы, и страшно тарахтит, когда они выезжают на шоссе. Вскоре перед ними разворачивается панорама полей и лугов. Оконное стекло с ее стороны грязное, но ей все равно видно, как снаружи оживает Тоскана. Она на секундочку закрывает глаза – так страшно что-то пропустить, но так хочется насладиться этим мгновением. Слеза скатывается по ее щеке и падает на обтянутую джинсами коленку. Маттео кладет руку ей на плечо.

– Дорогая, ты плачешь?

Она смеется.

– Ты просто ходячая эмоциональная бомба, – смеется он в ответ и целует ее в щеку.

Да, она эмоциональная бомба.

Счастливая до чертиков эмоциональная бомба.

Часть третья

Искусство приготовления соуса песто

Глава 16

Паула

Колесики дробно стучат по булыжникам мостовой, перекликаясь с щебетом птиц. Паула страшно благодарна кассирше из супермаркета за то, что та позволила ей взять на время тележку для покупок. Если бы не она, ей пришлось бы совершить не меньше четырех-пяти рейдов между гаванью и пансионатом Флоры, чтобы доставить все эти ящики с винами и тяжелые пакеты с продуктами. На лбу Паулы блестят капельки пота, она отдувается, толкая перед собой тяжеленную тележку, а пенсионеры и дети на велосипедах озадаченно глядят ей вслед. Интересно, о чем они думают? Что она ограбила магазин?

Не так все должно быть, с горечью думает Паула.

Ой не так.

Примерно в это самое время они должны были уже приземлиться во Флоренции и сесть на автобус до Панцано, городка, который Паула знает как свои пять пальцев. А дальше – вечер в саду пансионата, красивого строения из красного обожженного кирпича. Они бы готовили еду под виноградными лозами, слушали пение цикад и наслаждались бы тем самым тосканским вечерним зноем. Но вместо этого они здесь. В Руслагене.

Я подвела их. Я подвела их всех.

Паула делает глубокий вдох. Глубже уже некуда. Она здорово запыхалась от своей прогулки. Теперь она по гроб жизни обязана своей кузине Флоре за то, что та предоставила туристам пустующие номера в своем пансионате. Отчасти Паула даже рада тому, что дела ее кузины обстоят сейчас не слишком блестяще. Иначе что бы она тогда делала? Потому что пустующие по десять месяцев в году номера в пансионате Флоры, к сожалению, не редкость. По словам кузины, только в июле и августе пансионат заполнен полностью. Но вот устраивать кулинарные туры ей точно не по карману. Во всяком случае, не тогда, когда вместо Италии везешь туристов в Орегрунд.

Но все же сад здесь тоже имеется. Он, конечно, не изобилует виноградными лозами и цикадами, но зато здесь есть несколько апельсиновых деревьев и ухоженный газон, где можно в дневное время и по вечерам готовить блюда. Лишь бы погода не подвела. Добрый боженька, сделай так, чтобы не было дождя!

Больше половины туристов соскочили уже там, в Арланде, едва услышав, как обстоят дела. И, разумеется, потребовав обратно свои деньги. И они их получат. Паула понимает их желание вернуться домой. Это вообще чудо, что ей удалось сколотить этот маленький коллектив, который в итоге предпочел поехать с ней.

Мысленно Паула еще раз перебирает всех членов своей туристической группы. Всего шесть человек.

Хильда. Пухленькая девчушка с веснушками и светлыми волосами, чуть стоящими дыбом, словно после удара током. Интересно, сколько ей лет? Тридцать пять? Потом еще взъерошенный мужчина по имени Расмус со своей старшей сестрой Кариной. Следом Данте, двадцатипятилетний парень, который мало вписывается в их компанию, и это еще мягко сказано. И наконец, Пия и Марианна, две дамы лет семидесяти, которые либо сестры, либо подруги, – Паула не вдавалась в подробности.

Да, чуднáя компания у них подобралась. Удастся ли им вместе провести всю последующую неделю, учитывая отсутствие волшебной итальянской атмосферы, которая в этом смысле буквально творит чудеса? Справится ли Паула? Или все закончится тем, что ее закидают перезрелыми помидорами? Вдруг и эти шесть человек потребуют обратно свои деньги, не дожидаясь окончания недели?

Паула затрясла головой. Прочь нелепые мысли!

Она должна быть полностью уверена в себе. Веселее, выше нос, подруга! Ладно, пусть все плохо. Пусть все рухнуло. Но зато теперь мы начинаем заново. Вперед! Buona sera!

И, встряхнувшись, Паула с куда более бодрым настроем катит дребезжащую тележку дальше.

* * *

Часы пробили шесть, но немеркнущий свет шведских летних ночей превращает вечер в день. Жарко, но это приятная жара. Кузина Флора помогла собрать все кухонные принадлежности, которые могут им понадобиться: ступки, ножи, разделочные доски, миски, бумажные полотенца. В саду подготовлены три стола, и сами туристы поделены на три группы – по двое человек в каждой. На каждом столе – кухонная плитка, горшок с базиликом, таким же зеленым, как летний вечер, и бутылка оливкового масла. Рядом, дополняя натюрморт, лежат чеснок, сыр пармезан и несколько желтых лимонов. И упаковка спагетти.

Они с кузиной разыскали портативные динамики, которые позабыл кто-то из прежних постояльцев пансионата, и Паула включила «Спотифай», предусмотрительно вбив в поиск Тоскана. Некоторые композиции чисто инструментальные и наводят на мысли о свежем деревенском хлебе и травянисто-зеленом оливковом масле, другие же – хиты современной эстрады. Вроде Эроса Рамаццотти. Это, конечно, банально, думает Паула, но большинство шведов действительно очень любят Эроса Рамаццотти. У многих с его песнями связаны летние романтические воспоминания.

Никто не знает, что для Паулы имя Эроса связано с кое-чем совсем иным. И что музыка этого певца вгоняет ее в дрожь, причем отнюдь не приятную. Но сейчас Паула старается об этом не думать. Все осталось в прошлом. Все то, о чем она должна просто забыть.

– Итак, друзья!

Она разводит руки в стороны и улыбается участникам сегодняшнего вечера. Все надели на себя фартуки с надписью «Солнце и пармезан» на груди и теперь дружно поднимают головы и замолкают, когда она поднимает руки.

– Настало время начать эту неделю. Я уже много раз выражала свое сожаление по поводу того, что наша поездка началась по меньшей мере несуразно. Но я хочу, чтобы вы знали: я очень рада и глубоко признательна вам за то, что нам все-таки удалось создать группу и приехать сюда.

Раздается одобрительное бормотание, и Паула видит, как некоторые слушатели ободряюще ей кивают.

– Как бы то ни было, а я обожаю готовить. Это самая большая страсть в моей жизни. Мой папа часто говорил мне, что каждый хорош на своем месте. Признаюсь, во многих делах я полный профан. Вон даже не догадалась организовать резервное жилье в Италии для туристов в случае непредвиденных обстоятельств.

Слышатся смешки.

– …но в чем я действительно хороша, так это в готовке. Кулинария – мой конек. И мне нравится учить других искусству приготовления пищи. Как вы все наверняка прочли на сайте, я профессиональный повар и сомелье, я бы даже сказала – купажист. Я работала в «Подвальчике оперы» [9], «Заднем кармане Эрики» [10] и «Принце» – шикарные рестораны, особенно для такой провинциалки, как я. Но лишь получив работу в старинном итальянском ресторанчике, я поняла, вот она – Италия! Я по уши влюбилась в искусство итальянской кухни. Позже я какое-то время жила в Тоскане и научилась еще большим премудростям. А теперь я здесь и веду занятия по итальянской кулинарии.

Паула делает паузу, набирает в грудь побольше воздуха и чешет затылок. Она понимает, что рассказала лишь о светлых моментах своей жизни. И ни словечком не обмолвилась о тех мрачных тучах, что были между ними. Но я и не должна этого делать, уговаривает она себя. Это же не очередной выпуск шоу Опры Уинфри. Ты не обязана расписывать перед ними всю свою жизнь.

– Но довольно обо мне. Ведь речь же идет о еде! Я знаю, что у всех у вас разный опыт в приготовлении блюд. И это совершенно нормально. Вы будете готовить сообща, а кулинария это вам не ядерная физика – тут все гораздо проще. Вы будете изучать вкусы, ингредиенты и текстуры. Узнаете, что порой простое блюдо может оказаться вкуснее сложного. И чтобы это продемонстрировать, сегодня вечером мы приготовим и, разумеется, съедим нечто, что многие из вас наверняка ели прежде, и не раз. Соус песто!

Слушатели дружно смотрят на столы. Одна из пожилых женщин поднимает руку. Марианна, если Паула не ошибается.

– Простите, но… разве у нас не должно быть миксера?

Паула сияет.

– Отличный вопрос! Действительно, можно и так подумать. И с технической точки зрения нет никакой ошибки в том, чтобы готовить песто в миксере. Никто от этого не пострадает. Кроме самих ингредиентов.

В залитом солнцем саду раздается еще более громкий смех.

– Но сегодня вечером мы приготовим песто классическим итальянским способом. В ступке. Приготовление по-настоящему вкусного песто с идеальной консистенцией – это целое искусство. Может быть, соус и не получится таким нежным и кремообразным, каким он бывает, когда мы взбиваем его в миксере, но тем богаче будет его вкус и текстура. Итак, приступим!

Глава 17

Расмус

Расмус перетирает в ступке зелень базилика. Измельченный каменным пестиком чеснок лежит рядом, и, когда он добавляет к нему листья растения, из миски поднимается волшебный аромат. Стоящая рядом Карина наблюдает за ним. В ее глазах читается благоговение, словно она очутилась на небесах.

Расмус не может не признать, что здесь довольно мило. Живописный сад в классическом стиле, свойственном провинциальным шведским городкам. Красный заборчик, кусты сирени и черной смородины и белые облезлые скамейки. Но вот по части готовки он полный профан и никогда не понимал, зачем так изощряться. Ведь в наше время, даже чтобы в ресторан пойти, надо быть подкованным во всяких гастрономических тонкостях.

А теперь – закуска! Гаспачо с экологически чистой олениной, жареными сморчками и порубленной зеленью. Buon appetito!

Расмус не понимает, к чему вся эта тягомотина, когда для того, чтобы насытиться, достаточно просто запихать в рот гамбургер в первой же попавшейся придорожной забегаловке. Но Карине это нравится. Она наклоняется над ступкой и с наслаждением вдыхает аромат.

– Ммм… Правда же, пахнет как… как…

– Как чеснок или базилик?

– Тебе следует развивать свой обонятельный диапазон, Расмус. И вкусовой тоже. Мне этот аромат напоминает самый последний день весны. Когда все вокруг распускается, понимаешь? Когда пригревает солнышко и горячий асфальт словно дрожит в воздухе!

– Хочешь сказать, мое песто пахнет асфальтом?

– Ты понял, о чем я.

И в эту секунду в кармане джинсов Карины пиликает телефон. Сестре приходится изрядно повозиться, чтобы добраться до него через фартук.

– По идее, ты должна была его выключить, – замечает Расмус.

– Секундочку, это всего лишь Андерс. Алло? Здравствуй, дорогой! Как там ребенок, жив? Это хорошо. Скучаете по мне? Ну-ну.

Расмус добавляет в ступку ядрышки пинии. Те радостно хрустят, и аромат становится еще сильнее. Надо же. Пожалуй, иногда стоит переключаться с гамбургеров на нечто подобное. Это самое песто и в самом деле вкусно пахнет. Он бросает взгляд на Паулу, которая ходит между столиками, ободряюще похлопывая слушателей по плечу. Она явно признательна им за то, что они приняли ее план Б и согласились сюда приехать.

– Что ты сказал, Андерс? Погоди, я не пойму, ты что, не умеешь обращаться со стиральной машиной? Она у нас уже лет десять как стоит, и ты не знаешь, что в ней стирают? Одежду? Ясно, что одежду, не Юлию же ты там собрался купать. Но какую одежду? Какой расцветки?

За третьим рабочим столом трудится несостоявшаяся преследовательница Расмуса. Ну ладно, наверное, нехорошо ее так называть. Ее зовут Хильда – теперь он знает ее настоящее имя. Она готовит соус на пару с мускулистым парнем. Иногда судьба подкидывает нам сюрпризы. Потому что это в высшей степени странно, что его два раза за одну неделю угораздило столкнуться с этой девушкой – сначала в доме его сестры и теперь вот здесь, в поездке.

А в самом деле, что такое судьба? Разве не с этого начинаются все детективные фильмы? Ну надо же, ты тоже здесь? Как интересно! А потом промотаешь ленту вперед на сорок пять минут, и твоя ярая фанатка-преследовательница уже забирает ребенка из садика и топит жену в ванной.

У Расмуса нет ни жены, ни детей, но это ничего не меняет. Хотя стоит признать, что Хильда весьма органично вписывается в их компанию, стоя за столиком и натирая пармезан на большой разделочной доске. Ее руки работают так ловко, словно она ничем другим больше в жизни не занималась, только сыр терла. И ее взгляд чем-то похож на взгляд Карины, когда та только что вдыхала аромат песто.

Выходит, она тоже этим живет? Готовкой?

– Но, Андерс, ты же должен понимать, что нельзя стирать вместе белые и черные вещи! Так, значит, ты засунул в стиральную машину белое праздничное платье Юлии со своими черными носками? Что ты сказал? Ну еще бы! Конечно, она расстроилась! Еще бы не расстроиться! С таким же успехом ты мог бы запихать платье в посудомоечную машину!

Расмус продолжает наблюдать за Хильдой. Под ее крепко завязанным на талии фартуком видна цветущая загорелая кожа. Он чуть усмехается, не прекращая толочь в ступке. Стоит отдать ей должное – у нее уникальный стиль. Немногие способны носить желтое платье, не выглядя при этом как пасхальная ведьма. Но ей оно весьма к лицу. Она элегантна в своей простоте. В каком-то смысле даже красива.

– Ну как можно не уметь стирать? Ты что, пещерный человек, Андерс? Теперь ты обязан купить Юлии новое платье. Съездишь с ней в город, договорились? И больше не стирай, от тебя все равно никакого толку. Ну все, мне пора. Чмоки, чмоки. Люблю тебя.

Карина запихивает телефон обратно в карман и закатывает глаза.

– Все нормально дома? – спрашивает Расмус.

– Ну вот как мужики среднего возраста становятся такими? Настолько… некомпетентными?

– Вопрос не ко мне. У меня еще нет среднего возраста.

– Тебе недавно исполнилось сорок.

– Сорок – это вторые двадцать.

– Знаешь, кто так говорит? Сорокалетние.

Расмус пихает ее в бок, и Карина смеется. И тут к ним подходит Паула. На губах – широкая улыбка, и зубы поблескивают, словно крохотные ракушки.

– Как продвигаются дела?

– Отлично, – отзывается Расмус. – Конечно, толочь – это не миксером шуровать, времени нужно чуть больше, но зато…

– Получается куда вкуснее, – заканчивает за него Карина.

– Не правда ли? – И Паула радостно заглядывает в ступку.

На долю секунды Расмус пугается, что сейчас она увидит там что-нибудь этакое, что ей не понравится, и, подобно Гордону Рамзи из «Адской кухни», сметет ступку со стола с воплем: «ЭТО ПОМОИ!»

Но она лишь улыбается:

– Выглядит красиво.

– Спасибо, – благодарит Расмус.

А Паула переходит к следующему столику.

Глава 18

Хильда

На часах уже восемь, когда вся компания наконец садится за стол. По ветвям прыгают птицы, и вечернее солнце брызжет сквозь зеленые кроны деревьев.

На столе перед Хильдой стоит тарелка с пастой под соусом песто и две миски с салатом, который приготовила Паула. Хрустящие листья капусты, красиво нашинкованный фенхель, авокадо и простая заправка из дижонской горчицы, оливкового масла и лимонного сока. И все это венчают чуть поджаренные семечки подсолнечника. Вау. Просто удивительно до чего же вкусным может быть самый простой салат, думает Хильда, с наслаждением жуя. Он не идет ни в какое сравнение с теми, которые она ела в детстве.

Подростком Хильда жила на ферме у дедушки с бабушкой в двух километрах от Норртелье. Она переехала к ним в четырнадцать лет, после того как ее мама скончалась после короткой и неравной борьбы со злокачественной опухолью мозга. Дедушка с бабушкой держали поросят, кур и выращивали много картошки. Бабушка пекла хлеб и продавала его в местном супермаркете (подпольно, как впоследствии узнала Хильда), а дедушка постоянно следил за тем, чтобы в морозильнике не переводилась дичь. Другими словами, Хильда выросла на простой и вкусной еде. Дедушка с бабушкой пекли собственные оладьи со свининой, готовили валленбергаре [11] и калопс [12]. Но вот салат для них всегда был просто салатом. Айсберг, помидоры на ветке и нарезанные кружочками огурцы с неубранными сердцевинками. Никакой салатной заправки, а итальянские специи только по пятницам. И поэтому, когда позже Хильда начала интересоваться кулинарией, то на салаты она почти не обращала внимания.

Но этот салат… просто нет слов! Округлый насыщенный вкус авокадо, пахнущий анисом фенхель, хрустящая зелень с кисло-сладкой заправкой… Теперь по возвращении домой Хильда станет больше готовить салатов – это точно! Да и Анетт из «Весонаблюдателей» оценит.

– Итак, дорогие дамы и господа, – произносит Паула, вставая. – Сегодня мы приготовили с вами наше первое блюдо – пасту с соусом песто. И к этому блюду я собираюсь предложить вам «Барберу Альба».

И она показывает на три бутылки, стоящие в центре стола в окружении горящих свечей.

– Виноград барбера выращивают главным образом в Пьемонте на северо-западе Италии. Возможно, Пьемонт ассоциируется у вас с неббиоло, сортом, из которого производят вина бароло и барбареско. Барбера – более легкий сорт с фруктовыми нотками, не такой терпкий. Благодаря этому вино из него получается с мягким приятным вкусом, отлично подходящим к песто!

Хильда слушает, впитывая в себя каждое слово. Стараясь запомнить все. Если бы это было ей по карману, она бы, наверное, тоже выучилась на сомелье. Но это дорого. Она смотрела в интернете: минимальная стоимость курсов – пятьдесят тысяч крон. Боже, это же огромная куча денег! Четвертая часть ее годовой зарплаты! И к тому же она вряд ли сможет применить свои новые знания в детском садике «Слива». Что скажешь, малыш Торстен, подойдет бокал шатонеф-дю-папе к мясной запеканке? И глоток сладкого сотерне к грушевому пюре? Нет, это не актуально.

«Слива».

Хильда ест песто, элегантно макая в соус завитки макарон, сваренных «аль денте». Сейчас ей совсем не хочется думать про детский садик. И вообще про работу. На ум приходят слова дедушки, что вся беда каникул в том, что они имеют привычку заканчиваться.

Девушка так долго ждала эту неделю, и вот теперь она здесь, и один день уже позади. Почти. А это значит, что через неделю она снова должна быть в «Сливе». Конечно, Хильда рада, что у нее есть работа, где она может готовить еду. Почти все дети очень милые и жизнерадостные малыши. Кроме четырехлетней Беатрис, которая однажды спросила: Сколько ты весишь, Хильда? Причем с таким видом, словно Хильда весит, как китайский авианосец. Но это пустяки, и на кухне в компании с Зейнаб Хильда чувствует себя счастливой.

Нет, дело в другом. У того, кто в последний год вносит порядочный хаос в жизнь Хильды, имеется имя. Пекка.

Пекка – заведующий детским садиком «Слива», который занимает эту должность уже почти полтора года. Прежнюю заведующую звали Герда, очень милая дама, которая обожала хохотать так же сильно, как и смолить сигареты марки «Гула Бленд». Герда выкуривала не меньше пачки в день, но, несмотря на то что от нее за версту несло табаком, Хильде она нравилась. В какой-то степени она напоминала ей бабушку.

А потом Герда ушла на пенсию, и ее место занял Пекка. Пятидесятилетний швед финского происхождения, обожающий футбол и пиво, типичный мужлан, словно его специально изготовили на фабрике гетеросексуальных мужланов. И заведующий из него тот еще. Вечно забывает отчитываться о заработной плате, что бы ни случилось, во всем винит персонал и с самого первого дня своей работы в детском садике стал вводить режим строгой экономии. До Пекки воспитатели частенько водили детей на театральные представления, по музеям и в кино. Для кухни закупались редкие ингредиенты, чтобы дети могли попробовать и оценить блюда из самых разных уголков планеты, а дорогостоящая игровая площадка во дворе всегда блистала чистотой. Но Пекка урезал бюджет и предпочел откладывать деньги, чтобы открыть по соседству еще одно учреждение дошкольного воспитания. И теперь на те же самые средства существует уже не один, а целых два садика: «Слива» и «Персик». Большинство экскурсий пришлось отменить, персонал вынужден разрываться на два фронта, и по понедельникам утром игровая площадка вечно загажена окурками и пивными банками, которые оставляют после себя торчащие здесь по выходным алкаши.

Но что подкосило Хильду больше всего, так это сокращение расходов на питание. Прежде она по собственному усмотрению планировала меню на неделю. Она не транжирила выделенные деньги направо и налево, но все же следила за тем, чтобы детям закупались вкусные, натуральные и питательные продукты. Но теперь с этим покончено, и в меню сплошные макароны, готовые тефтели и картофельное пюре.

И все же не это самое худшее. Хуже всего то, что, пока весь коллектив, включая саму Хильду, с самого первого дня ненавидит Пекку, ей приходится раз в неделю делить с ним постель.

Да, это правда.

Хильда стала партнершей по части перепихнуться у своего финско-шведского шефа, который старше ее на семнадцать лет.

Если бы Хильда вздумала оценивать себя по шкале от одного до десяти, где один – немножко жалкий, а десять – невероятно чертовски жалкий, то, наверное, она бы поставила себе восемь баллов. Но об их связи никто не знает. Ни Зейнаб, ни Джилл, ни бабушка, ни дедушка, ни… в общем, никто из тех, кому Хильда могла бы рассказать. Ее еженедельные встречи с Пеккой стали их грязной тайной. И у нее до сих пор в голове не укладывается, как она дошла до жизни такой.

Началось все за праздничным столом в прошлое Рождество. Пекка в качестве новоиспеченного заведующего пригласил весь персонал детского садика в Стокгольм. Они собирались отметить праздник в «Траттории» на Норр Мэларстранд, прямо на берегу блистающего ледяной гладью залива Риддарфьерден. Еще никогда прежде коллектив «Сливы» не едал за столь роскошным праздничным столом. Герда обычно заказывала еду навынос в ближайшей пиццерии и включала плей-лист с рождественскими песнями на «Спотифае» (за который никто не хотел платить и поэтому рекламные вставки то и дело портили удовольствие). Но теперь у них новый заведующий, и с ним придут новые времена!

Персонал не знал, что это была всего лишь одна из многочисленных уловок Пекки, чтобы переманить их на свою сторону. Добиться лояльности сотрудников, чтобы потом безнаказанно творить свои дела.

Но в тот снежный декабрьский вечер Хильда понятия не имела о том, что их ждет. Она стояла возле столика с мясными закусками, когда внезапно ощутила на своей шее чье-то горячее дыхание. Чью-то руку на своем плече. Конечно, несколько бокалов вина тоже сыграли здесь не последнюю роль, она этого не отрицает, и Хильда чувствовала себя малость опьяневшей. Подумать только, их новый заведующий пригласил их на шикарный ужин в Стокгольм! Еда была просто божественной, и Пекка, несмотря на все свои лета, в тот момент не казался ей слишком уж отталкивающим. Он был немножко похож на старика с круглым брюшком и серебряной цепочкой на шее. Лысоват, правда, но при этом крупный и крепкий. По-мужски самоуверенный. Внушительный. А Хильду уже так давно никто не желал. Очень давно.

Она была одинока. Она и сейчас одинока.

Это правда. Она до ужаса одинока. Когда она ложится спать, ее постель всегда холодна. И в тот вечер в «Траттории» она не могла припомнить, когда в последний раз ощущала мужские губы на своих губах…

Поэтому все случилось так, как случилось. Когда все ушли, чтобы успеть на обратный автобус до Норртелье, в ресторане остались только Хильда и Пекка. Они распили на двоих бутылку «Рипассо» восемьдесят третьего года. А когда заведение закрылось, они вместе вышли в ночь под разгулявшуюся метель. Вопросы мельтешили в воздухе вперемешку со снегом. Это было неправильно, глупо и совершенно неприемлемо. Но когда у тебя в крови шесть промилле, такие вещи доходят с трудом. И они начали тискаться, прямо там, на декабрьском морозе. И наутро Хильда проснулась с похмельным Перл-Харбором в голове и волосатым мужиком под боком. Больше этого никогда не произойдет, подумала она. Никогда, никогда, никогда.

Но это продолжало происходить. Много раз.

И происходит до сих пор. Даже сейчас, спустя полтора года. Каждый раз Хильда говорит себе, что этот раз – последний. Что эти свидания лишь для того, чтобы хоть изредка почувствовать себя чуть менее одинокой. А когда Пекка начинает постанывать, она представляет себе лицо Ченнинга Татума, чтобы сделать происходящее чуть более приятным. Хильда понимает, что выглядит жалкой. И по возвращении в «Сливу» она скажет Пекке, что все, хватит. Больше так продолжаться не может.

И тем не менее… тем не менее она сомневается, что найдет в себе силы прекратить это.

Она отправляет в рот новую порцию пасты. Солоноватый вкус свежей зелени. Не думай о будущем, Хильда. Живи настоящим. Ты же сейчас в Италии. Ну, или почти. Вот и наслаждайся этим. Она делает глоток барберы, ощущая, как мягкие фруктовые нотки соединяются с солоноватым вкусом пасты. Вау!

– Так как, говорите, вас зовут?

Хильда поднимает голову. Женщина напротив улыбается ей. Это Карина. Сестра. Сестра Расмуса.

Глава 19

Расмус

– Что, простите?

Расмус видит, как Хильда поднимает глаза от пасты, хотя прежде сидела словно загипнотизированная ею. Он наблюдал за ней с той самой минуты, как они сели ужинать. Она… такая смешная, когда ест. Как будто еда – это спорт, и она полностью отдается этому занятию, словно профессиональный спортсмен.

А теперь Карина явно пытается наладить с ней контакт.

– Я спросила, как вас зовут. Ханна?

– Э… Хильда.

– О, Хильда! Какое красивое имя! И к тому же довольно редкое. У меня была, точнее, у нас…

Она хлопает Расмуса по плечу.

– У нас была родственница, которую тоже звали Хильда, сестра нашей бабушки. Она сгорела, это ужасно. Но имя Хильда очень красивое, старинное. Кстати, у вас есть смартфон?

Расмус в изумлении смотрит на сестру. Что она задумала?

– Э, да, – растерянно отзывается Хильда, с крошечным кусочком песто, прилипшим к уголку рта.

– Замечательно! Понимаете, мой только что разрядился. А мне очень хочется заснять все те блюда, которые мы здесь готовим. Я занимаюсь скрапбукингом. Собираю фотографии и приклеиваю их в альбом. Вы позволите сфотографировать наш ужин вашим смартфоном и отправить снимки на мой адрес?

– Да, конечно.

Хильда достает айфон и протягивает его Карине, которая тут же принимается кружить вокруг своей тарелки с пастой и соусом песто, словно это известные на весь мир фотомодели. Следом вскакивает Расмус, делает снимок сверху, наклоняется и принимается щелкать крупные планы.

– Может, мне поправить освещение? – предлагает Расмус. – Помахать над песто веером? И предложить ему бокал игристого вина?

– Перестань валять дурака, Расмус.

– Еще больше света? Светоотражающий экран?

– Ну вот, готово. Спасибо большое, Хильда.

Карина протягивает телефон обратно девушке.

– Ничего страшного. На какой номер мне отправить снимки?

– А, на… ноль… ноль семь ноль… О боже, Расмус, какой у меня номер телефона?

– Ты меня об этом спрашиваешь? Серьезно?

– Мы же каждый день говорим по телефону!

– Да, но твой номер забит в моем списке контактов. И потом, все же знают свой собственный номер телефона!

Расмус чувствует, как от всей этой ситуации его слегка прошибает пот. Неужто в самом деле никто больше не помнит чужих телефонных номеров? Одна из тех вещей, которые канули в прошлое несколько десятков лет назад, вместе с громоздкими телевизорами и брюками длиною в три четверти.

– Черт, – бормочет Карина. – Твой телефон с собой? Ты же можешь найти мой номер в списке твоих контактов?

– Он остался в номере.

Карина так вздыхает, словно это в паре километров отсюда. Хотя на самом деле речь идет лишь о минутной прогулке. Но тут ее лицо светлеет.

– Но, Расмус, я же знаю твой номер!

– Да неужели?

– Да. Потому что заставила Юлию выучить его. Чтобы она могла кому-нибудь еще позвонить, если мы с Андерсом будем недоступны. Вы можете отправить снимки на телефон моего брата?

И Карина переводит взгляд на Хильду, которая выглядит совершенно растерянной. Хильда встречается глазами с Расмусом, и тот холодеет. Словно вечерний ветер внезапно сменил свою температуру и пробрался ему под рубашку. Сейчас она получит мой номер телефона. Он так и не рассказал сестре, что это Хильда убиралась в ее доме. Полуголая. С включенным на полную громкость «Блендером».

Хильда взволнованно чешет шею.

– Э… э…

– Ну что, можно? – спрашивает Карина, как о чем-то само собой разумеющемся. – Готовы?

Хильда смотрит на Расмуса, словно говоря ему: Простите. И следом кивает. Расмус делает большой глоток вина, слушая, как Карина скороговоркой произносит его номер телефона, называя при этом все цифры в абсолютно правильном порядке.

* * *

В десять часов Карина и Расмус возвращаются в свой номер. Они делят на двоих уютный двухместный номер (который, если честно, мог бы целиком уместиться в гардеробной Юлии у них дома в Норртелье). На стенах – обои «Уильям Моррис», светлый деревянный пол устлан разноцветными половичками. На подоконнике красуется глобус и позолоченная статуэтка белочки, над кроватью висят пейзажи с деревенскими мотивами и круглые зеркала.

Здесь уютно, думает Расмус. Нет, правда. Причем настолько, что он мог бы даже остаться здесь жить. Ему нравится вилла Карины и Андерса, но он никогда не понимал всех этих интерьерных заморочек. Скажем, два года назад они отремонтировали кухню, и та из милой, оформленной в деревенском стиле поварни превратилась в прозекторскую Каролинской больницы. «Очень красиво», – выдавил Расмус, когда Карина с гордостью продемонстрировала ему плод своих стараний. «Знаешь, откуда мы черпали вдохновение?» – спросила его Карина, на что Расмус ответил: «Из сериала «Молчаливый свидетель»? Хотя он, конечно, знал, что источником вдохновения послужила кухня Анники, соседки Карины (и ее извечной соперницы по части кто лучше обставит дом). На что Карина лишь закатила глаза и заявила, что Расмус ни черта не смыслит в интерьере и моде. Но как бы то ни было, стиль оформления номера в пансионате Флоры нравится Расмусу куда больше. Милый, красочный, в сельском стиле.

Примерно такой выглядела их с Лолло квартира.

При мысли о Лолло он вздрагивает всем телом.

До сих пор.

Так не должно быть, но телу не прикажешь. И спустя два года, с того самого дня, когда мир рухнул, все остается по-старому.

Расмус ложится в постель и смотрит в потолок. Карина в ванной, чистит зубы, на это у нее уходит минут двадцать. Пока ее нет, Расмус пытается очистить свое сознание от воспоминаний. Как его учили. Он ходил на психотренинг и даже загрузил на свой телефон специальное приложение. Позвольте мыслям течь легко и свободно, сосредоточьтесь на своем дыхании. Если ваше внимание ускользает, просто направьте его обратно в нужное русло.

Лолло. Вдох. Лолло. Выдох.

Несколько птиц до сих пор щебечут в саду. Сквозь неплотно затворенное окно проникает аромат лета и свежескошенной травы. Кто-то в Орегрунде развел огонь под грилем и пахнет подгоревшим мясом с капустой.

Лолло. Вдох.

Внезапно Расмус оказывается в их старой квартире. Трехкомнатной, с видом на речку Норртелье. Он отчетливо видит узор обоев в их спальне, черно-белую плитку в ванной, ящик с поделками, которыми она занималась по выходным. Она любила делать себе бусы, несмотря на то что ей было тридцать. Она и сама говорила, что это ребячество. Но Расмус находил это восхитительным. Все было идеально. Ну, может, не совсем идеально, но… хорошо. Это была Жизнь. Он жил по-настоящему, тогда, два года назад.

А потом… все закончилось.

Потому что внезапно из его жизни исчезла она.

Раздается сигнал, и Расмус вздрагивает. Берет с ночного столика телефон и видит снимки пасты с соусом песто. Снимает с телефона блокировку и отправляет снимки дальше, на телефон Карины. Какое-то время смотрит на неизвестный номер. На экране – три крохотные подпрыгивающие точки. Это означает, что отправитель набирает текст. Он лежит и ждет. И наконец на экране выскакивает сообщение.

Buon appetito. Надеюсь, снимки получились хорошими.

P.S. Я не сталкер. Даю слово. И сейчас сотру ваш номер.

Хильда

Расмус два раза перечитывает это сообщение. Ощущая угрызения совести. Разумеется, это не что иное, как чистая случайность, что эта девушка убиралась в доме Карины, а теперь они встретились в этой поездке. Как он мог подумать что-то иное. Внезапно он краснеет. Сталкер. Ну да, лет десять назад еще куда ни шло. Свихнувшаяся Лена, сумевшая каким-то образом раздобыть его телефон. Но теперь? Он – звезда, ушедшая со сцены. Времена, когда он выступал на лотерейных розыгрышах и в парках, давно канули в прошлое. Теперь ему едва ли позвонят с передачи «Танцы со звездами». Или даже из «Самый большой VIP-неудачник». С какой стати она будет его преследовать.

Ничего страшного, я и не думал вас в чем-то подозревать.

Вам не нужно ничего стирать!

Надеюсь, вы остались довольны вашим соусом песто.

Наш получился вкусным, вот только с пармезаном, кажется, переборщили. Только не говорите ничего моей сестре, иначе она меня с потрохами сожрет!

Расмус

Он отправляет сообщение, но откладывать телефон не спешит. Его взгляд задерживается на экране, на котором опять прыгают три точки.

Ха-ха. Я не стану на вас стучать. Но пармезана никогда не бывает слишком много. Ведь что ни говори, а мы все участвуем в туре «Солнце и пармезан». Само название обязывает, не находите?

Расмус улыбается наедине с самим собой. Следом слышит, как Карина плещется в ванной, и быстро набирает ответ:

Да, теперь, когда Тоскана нам не светит, похоже на немного фальшивый маркетинговый ход. Думаете, сыр действительно был итальянским? Или из серии «почти пармезан»? Какой-нибудь твердый сыр из России?

Хильда тут же отвечает:

Сделанный из вторично переработанной пластмассы? Не боящийся перепадов температур и с вкусовыми добавками?

Расмус смеется. Из ванной с зубной пастой вокруг рта выглядывает Карина и спрашивает, что он сказал. Расмус в ответ качает головой.

Расмус: Надеюсь, что нет! Иначе бы тогда пришлось переименовать тур в «Пластиковый сыр и переменная облачность».

Хильда: Звучит как название бестселлера! Однако шутки в сторону: я не властна над погодой, но в чем в чем, а в сырах разбираюсь. Тот, что мы ели сегодня вечером, был пармезаном. Самым настоящим, без подделки.

Расмус кивает сам себе. Ждет немного, не придет ли еще сообщение. Больше ничего не приходит, и он откладывает телефон в сторону. Возвращается к своему дыханию, попутно испытывая чувство признательности к своей несостоявшейся сталкерше. Благодаря ей он на целых пять минут отвлекся от мыслей о Лолло.

Но даже такая малость уже за радость.

Глава 20

Хильда

Хильда не может уснуть: внутри все так и ходит ходуном. Она переписывалась с ним по телефону. Переписывалась с самим Расмусом Розеном. Просто с ума можно сойти!

Свет везде погашен, и телефон лежит рядом с ней на ночном столике, но она все равно никак не может успокоиться. Может, стоит выйти подышать воздухом и сделать пару сигаретных затяжек? Она прихватила с собой одну пачку.

Она никогда не была заядлой курильщицей. Жевательный табак, это да. Но сигареты – крайне редко. Хотя время от времени обстоятельства все же вынуждали ее закурить сигаретку, и тогда она чувствовала, как ее постепенно отпускает. Может, это именно то, что ей сейчас нужно?

Хильда выбирается из постели, натягивает на себя висящий на вешалке в гардеробе халат и достает пачку «Мальборо Лайт» из сумочки. После чего как можно тише спускается по лестнице и выходит в сад.

Под ногами мокрая от ночной росы трава. Хильда огибает дом и останавливается у фасада здания, где ее никто не увидит. Чтобы не замочить ног, она встает на узкий каменный бордюрчик, окаймляющий клумбу. После чего прикуривает сигарету и делает глубокую затяжку.

Пахнет отвратительно. И вместе с тем – восхитительно.

Она закрывает глаза, ощущая, как под воздействием никотина ее тело взбадривается и вместе с тем расслабляется. Голова кружится, и камни внезапно начинают скользить под ногами.

Вот черт.

Она поспешно сует сигарету в рот и разводит руки в стороны, чтобы удержать равновесие, но камни слишком скользкие, а голова слишком сильно кружится. Хильда теряет опору под ногами и падает на клумбу, попутно ударяясь об окно, которое – слава тебе господи! – не разбивается. Дзинь! Ай, черт возьми… Хильда впечатывается лицом в оконное стекло. Щеки расплющиваются, а между губ по-прежнему торчит зажженная сигарета. Внезапно темнота перед ее глазами приходит в движение. Жалюзи поднимаются, и она видит по ту сторону стекла чье-то лицо.

– Э, здравствуйте, – удивленно выдавливает из себя Расмус. Изо рта у него торчит зубная щетка. Он слегка приоткрывает окно.

– Э, здрасте.

Ну конечно, кто ж еще? Хильде удается отлепить лицо от стекла и принять вертикальное положение, но тут она с ужасом замечает, что на окне остался большой след в форме ее головы. Она спотыкается и вынимает тлеющую сигарету изо рта.

Расмус встревоженно глядит на нее:

– Все хорошо?

– Простите, – говорит Хильда. – В смысле, я ни за кем не шпионю, ничего подобного. Я просто собиралась выкурить сигарету, а камни оказались скользкими, вот я и… Простите, что помешала. Вот, значит, где вы живете. Просто замечательно!

И в ту же секунду за спиной Расмуса возникает Карина, и тоже с зубной щеткой во рту.

– Что здесь происходит?

– Я просто хотела покурить! – в отчаянии выкрикивает Хильда и для верности машет сигаретой.

– О, сигарета! – с вожделением тянет Карина.

– Забудь, – тут же обрывает ее Расмус. – Андерс запретил тебе.

– Эй, ты на чьей, вообще, стороне?

– Я пойду спать, – кричит Хильда. – Извините, что помешала!

Расмус и Карина машут ей рукой, и жалюзи опускаются.

Хильда бросает окурок на клумбу и плетется обратно в свою комнату – с мокрыми ногами, колотящимся от никотина сердцем и горящими от стыда щеками.

Глава 21

Чья-то фигура бродит в ночи.

Если бы ее сейчас кто-то увидел, то решил бы, что она просто бродит в растерянности без всякой цели. Однако цель у нее была, и вполне определенная. Но вот умение ориентироваться на местности оставляло желать лучшего. Несмотря на то что чуть раньше в этот день она всю дорогу от самой Арланды следовала за зеленым микроавтобусом, теперь умудрилась заблудиться. Сразу после обеда она сняла номер в дешевом «Bed&Breakfast», а после слонялась по округе и искала.

Днем она сделала паузу и купила в местной булочной бутерброд с сыром фета и паприкой. После чего ей пришлось присесть на скамейку у моря, чтобы отдышаться – тело устало после нескольких часов прогулок по живописным орегрундским улочкам. Она невесть сколько раз прошла мимо красивой церкви, одних и тех же деревянных домиков и вилл с видом на море.

Ноги гудят, а скоро уже одиннадцать часов вечера. Ей пора возвращаться в свой номер. Пора спать. Во всяком случае, если она собирается продолжить свои поиски завтра.

Хотя вот теперь… теперь она останавливается перед большим и желтым, как солнышко, домом. На табличке над железной калиткой изящными буквами написано «Пансионат Флоры». За калиткой виднеется крохотная парковка всего для трех-четырех машин. И одну из них она узнает. Большой зеленый микроавтобус.

На ее лице расползается улыбка.

Наконец-то.

Теперь она знает, где он живет.

Глава 22

Хильда

Хильда просыпается с солнцем за окном и идет в душ.

Вчера ее настроение было, прямо скажем, не на высоте. Мечты об Италии разбились, словно яйца об пол. За несколько часов верх и низ поменялись местами.

По своему характеру Хильда – оптимистка. Этим она вся в дедушку. Тот всегда старается найти повод для радости и надежды. В отличие от бабушки, которая вечно предается бесконечным размышлениям и боится всего на свете, но которую Хильда все равно любит всем сердцем.

Да, когда Хильда была помоложе, дедушкин оптимизм проявлялся во всем. Сломался миксер? Не беда! Зато плита по-прежнему работает. Всю неделю идет дождь? Так это же полезно для цветов на клумбе! Если на скотном дворе заболевала корова, дедушка Хильды до последнего верил, что она обязательно выздоровеет. И подобной установки он придерживался, даже когда речь шла не только о коровах. Например, он так думал, когда заболела мама Хильды. Пусть даже ей это не помогло.

Но, несмотря на то что Хильда унаследовала дедушкин оптимизм, вчера ей явно его не хватило.

Но то было вчера, а сегодня спозаранку она чувствует себя почти счастливой. И все из-за Расмуса. Она берет телефон и снова перечитывает их сообщения. Улыбается тому, что они вчера вечером друг другу написали. Хильду переполняет детский восторг, и она ничего не может с этим поделать. Это не сон. Я действительно переписывалась с Расмусом Розеном. О боже!

Если бы она знала об этом лет десять назад, когда слушала исключительно «Розы Расмуса». И пусть теперь Хильда подсела на другие коллективы, она всегда будет помнить наизусть «Твои слезы», «Лето на побережье» и «Самая большая любовь».

До четырнадцати лет Хильда не проявляла особого интереса к музыке и знала только тех, кого передавали по радио. Единственное, что всерьез могло ее увлечь, было чтение и еда, пока однажды вечером бабушка с дедушкой не уговорили ее пойти вместе с ними на танцы. Негоже сидеть одной дома в выходные. Пошли с нами в деревенский клуб! Хильда предпочла не говорить, что ее вполне устраивало сидеть дома одной в субботний вечер, читать бабушкино собрание рецептов, смотреть по телику «Стремясь к звездам» и лопать попкорн. Но что-то в бабушкином тоне все же заставило ее надеть платье и пойти в клуб.

Бабушка с дедушкой с юности обожали танцевать и до сих пор выбираются куда-нибудь раз в месяц с друзьями или просто вдвоем. Пьют пиво, по несколько часов кряду кружатся в танце, а после возвращаются домой с куском вареной колбасы с хлебом и ощущением счастья, которое не покидает их еще несколько дней.

Тот летний вечер, когда Хильда впервые отправилась на танцы, выдался жарким. В садах пахло только что подстриженной травой, и местные рокеры проносились мимо на своих машинах пятидесятых годов выпуска, с Элвисом в динамиках и порцией жевательного табака за щекой. Когда они пришли в клуб, там было уже полно народу. Начались танцы. На сцене выступала кавер-группа, которая играла исключительно танцевальные композиции. Сплошь классика – «Никто нас теперь не остановит», «Последние светлые годы», «Я хочу быть твоим, Маргарет», – и все то, что прежде Хильда думала о музыке, как ветром сдуло. Одноклассники подняли бы ее на смех, увидев здесь. Но они и без того уже смеялись над Хильдой, поэтому какая разница? А эта музыка… Она… она творила с ней что-то невероятное. Она заставляла ее подскакивать на месте, а сердце биться быстрее… Она делала ее счастливой.

В начале вечера Хильда просто стояла в сторонке и наблюдала, потягивая апельсиновый сок. Но потом быстро затесалась в толпу и принялась танцевать. Одна, среди других привычно отплясывающих пар. Она кружилась, размахивала руками, смеялась, давая веселой музыке увлечь ее за собой. Еще никогда Хильда не чувствовала себя настолько свободной.

И после того вечера данс-бэнд стал неотъемлемой частью ее жизни.

* * *

Понятие «дневной ленч» имеет в Швеции довольно унылый оттенок. В ресторанчиках Норртелье это обычно означает рагу из цыпленка, калопс или липкие спагетти-карбонара. В «Сливе» зачастую все дело сводится к макаронам с вареной колбасой. Но здесь, на кулинарных курсах «Солнце и пармезан», обед состоит из пасты домашнего приготовления с похожим на густые сливки соусом сальсичча.

Хильда улыбается, стоя возле своего рабочего стола. Тоскана или Руслаген – это ничего не меняет, итальянская еда все равно останется итальянской едой.

– Ну вот, теперь пришла пора приготовить то, чего боятся многие шведы. А именно – своя собственная паста!

Паула хлопает в ладоши и обводит взглядом собравшихся на лужайке слушателей. Приятно пригревает солнце, и с моря время от времени долетает прохладный ветерок

– Можно кое-что спросить? – Марианна поднимает руку.

Ее подруга выглядит смущенной, словно она уже знает, о чем собирается спросить Марианна.

– Разумеется, – кивает Паула.

– Стоит ли вообще самостоятельно готовить пасту? В смысле – достаточно же зайти в любой продуктовый магазин и обнаружишь на полках десятки различных сортов макарон. И свежих, и высушенных.

Паула улыбается, и Хильда вместе с ней. На секунду их взгляды пересекаются, и Хильда понимает, что сейчас скажет Паула.

– Конечно, вы правы. Купить готовую пасту куда проще, да и по вкусу она зачастую ничем не отличается.

Марианна растерялась.

– В самом деле?

– Но вкус не всегда самое главное.

– Не самое главное? – удивленно переспрашивает Марианна. – Но это же кулинарные курсы, верно?

– Точно, – подтверждает Паула. – Но кулинария – это не только то, что лежит у нас на тарелке. Знаете, когда-то я встречалась с одним молодым человеком. Его мама была итальянкой, и как-то раз она призналась мне, что все ее подруги часто жалуются, что столько часов торчать на кухне, если готовое блюдо все равно съедается меньше чем за пять минут, – это пустая трата времени.

Марианна по-прежнему выглядит задумчивой, словно Паула не поняла ее вопроса.

– Но для нее главным была не еда. Эта женщина готовила пищу, потому что сам процесс готовки приносил ей радость. Она обожала, когда стол был уставлен мисками, когда что-нибудь побулькивало на плите или подрумянивалось в духовке. Она обожала этот кухонный мирок. Кулинария была для нее больше, чем просто хобби, это был ее образ жизни. А после это стало и моим образом жизни. Поэтому, Марианна, я переформулирую ваш вопрос: зачем покупать готовую пасту, которая варится десять минут, когда можно делать свою собственную и проводить на кухне целые часы?

Паула улыбается. А Марианна согласно кивает.

* * *

Руки Хильды липкие от муки и яичных желтков, когда в кармашке ее джинсовых шорт звякает мобильный. Она перестает месить тесто и оглядывается. Чуть поодаль за своим рабочим столом трудятся Расмус и Карина. У Карины все лицо перепачкано в муке, и она явно злится на маленькую любопытную птичку, которая скачет рядом по траве, выискивая, чем бы поживиться. Расмус смотрит в сторону Хильды. Их взгляды встречаются, и он слегка улыбается.

Хильда отворачивается и снова сосредотачивается на тесте.

О боже, Расмус Розен улыбается мне. С ума сойти. Неужели это он сейчас прислал мне сообщение? Хильда вновь думает о том, что они написали друг другу вчера вечером, и внутри нее все екает. На помощь! Ей необходимо каким-то образом достать мобильник. Что он мог ей там написать?

И вот, пока ее напарник по кулинарным курсам Данте полностью поглощен приготовлением чрезвычайного липкого теста для пасты, Хильда торопливо достает телефон из кармана. И плевать, если он запачкается в муке. Любопытство куда сильнее.

Привет, курочка. Я по тебе соскучился. Моя постель пуста и холодна. Сколько ты еще будешь в отъезде? Я уже изнемогаю!

Хильда каменеет. Курочка. Только один человек на свете способен назвать ее этим ужасным словом, которое заставляет Хильду чувствовать себя курицей-несушкой. Она быстро набирает ответ:

Я тебя умоляю, Пекка. У тебя есть жена, вот о ней и думай. А у меня отпуск. Мы поговорим, когда я вернусь.

Мысли о жене Пекки, Ивонне, мучают Хильду и часто не дают ей спать по ночам. Потому что Хильда знает – то, чем они с Пеккой занимаются, неправильно. Наверное, здесь все же больше вина Пекки, но и ее есть тоже. Хильда делает то, чего делать не должна. И что в итоге может причинить боль совершенно чужому человеку. Она знает, как выглядит Ивонна, видела ее фотографию на ночном столике Пекки. У нее узкое, костлявое лицо, да и сама она чем-то смахивает на кошку голой породы. Из тех женщин, что заказывают в ресторане только салат, а потом жалуются, что там был майонез. Но пусть Ивонна будет хоть тысячу раз голой кошкой, ненавидящей майонез, Хильда играет с ее голокошачьей жизнью и вполне отдает себе в этом отчет. И ненавидит себя за это.

Телефон бренчит снова.

Прости. Я помню наш уговор не слать сообщения, но мои чувства слишком сильны! Я скучаю по тебе. Видел в соцсетях, что ты в Орегрунде. А я думал, ты собираешься в Тоскану?

Хильда быстро запихивает обратно в карман перепачканный в муке мобильник. Отвечать ей неохота. Чертов интернет. Чертов Пекка. Везде ее достанет. Значит, он заходит на ее страницу и смотрит, какие снимки она там выкладывает? Вот черт. Черт, черт, черт. Хильда никогда не отличалась особой активностью в соцсетях. В отличие от своих школьных приятельниц, которые считают своим долгом отчитываться о каждом прожитом дне, рассказывая о фантастическом замужестве или одаренных детях. Сегодня Ингрид сделала свой первый шаг – какая же она умница!!!#самыйумныйизкогдалибосуществовавшихдетей #следующийпрезидент? Или: Вчера мой Торкиль подошел к учительнице и сказал, что она замечательно ведет уроки. Ну разве он не ЧУДО?!?!?!

Обычно Хильде нравятся их фотографии, да и как-то неудобно испытывать к ним неприязнь. Но читая подобные строки, она всегда закатывает глаза. Почему так получается, что все родители думают, что их дети первые, кто научился ходить? И потом эти имена – Ингрид, Торкиль, Сикстен. Что за мода поколения восьмидесятых – называть детей в честь героев фильма «Эмигранты»? [13]

На странице же Хильды можно найти фотографии только одной вещи – еды. Блюда, которые она приготовила сама и которые ела в ресторане или дома у бабушки с дедушкой… Да, просто еда. И когда она вчера выкладывала снимок собственноручно приготовленного соуса песто, то, конечно, не подумала, что соцсеть укажет, где он был сделан.

Черт бы побрал эти цифровые технологии. Почему бы сразу не отправить координаты местонахождения Хильды и такси Uber до дома Пекки и Ивонны?

Она утирает пот со лба и замечает встревоженный взгляд Данте.

– Все в порядке? – спрашивает тот.

Хильда кивает и выдавливает из себя чуть нервную улыбку:

– Да-да, все окей! Едем дальше!

Глава 23

Расмус

После обеда Расмус и Карина решают прогуляться по городу. Паста домашнего приготовления, которую, как приходится признать Расмусу, его сестра практически сделала в одиночку, вышла на славу. Приправленная соусом сальсичча, она оказалась очень вкусной. Расмус наелся ею до отвала, и теперь ему приятно прогуляться, чтобы сбросить лишние калории.

В прошлое Рождество, спустя почти два года, как не стало Лолло, Расмус просматривал старые фото-альбомы и поражался тому, насколько же худым он был, когда выступал в «Розах Расмуса». Не болезненно-тощим, а стройным и подтянутым. «Стройняшка», как любят сейчас говорить подростки. Необходимость по пять вечеров в неделю выступать на сцене, подпрыгивать и танцевать поистине творит чудеса с фигурой. Не то что теперь. На сегодняшний день он больше смахивает на обычного сорокалетнего мужика, чуть расплывшегося и с брюшком. Короче говоря, на того, кто любит много пива. Впрочем, Расмус действительно не прочь пропустить кружечку-другую.

Карина же, несмотря на всю свою любовь к еде и вину, всегда была высокой и подтянутой. Она говорит, что когда целыми днями кричишь на мужа, то сгорает много калорий, именно поэтому у нее столь низкий индекс массы тела.

Они проходят мимо бутиков с одеждой, блошиного рынка и нескольких пекарен. На улицах довольно многолюдно. Орегрунд явно курортный город. Из тех, что оживают на несколько солнечных недель в году, чтобы затем снова впасть в спячку. Наконец улица, по которой они идут, заканчивается и перед ними открывается море. Есть что-то особенное в Балтийском море. Вряд ли оно похоже на океан. Его, наверное, даже и настоящим морем-то считать нельзя, учитывая его солено-пресный состав воды. И все же есть в нем что-то волшебное. «Розам Расмуса» частенько доводилось играть на круизных лайнерах. Карина любит называть их пьяными паромами, и она права. Конечно, выступать на корабле – это здорово, но зачастую публика основательно надиралась уже к восьми часам вечера, и начинались потасовки и рвоты. И все же Расмусу нравилось выступать с концертами на палубе. Иногда он стоял там один, чувствуя, как ветер треплет волосы, и слушая, как ночные волны бьются за кормой. Ему нравилось бывать на море. Там он ощущал себя таким свободным. Куда более свободным, чем на суше.

Но после того, как не стало Лолло, он на корабли ни ногой. Расмус вообще почти никуда не выбирается.

– Красиво, – говорит Карина при виде открывшейся им панорамы гавани. На берегу – множество ресторанчиков со столиками под открытым небом с видом на причал и лодки. Верхушки мачт блестят на солнце.

– Гляди. – Карина показывает на ресторанчик на другой стороне бухты. – Боже, до чего мило!

Они снова трогаются с места и прогулочным шагом добираются до ресторана, который находится дальше всех на этой крохотной местной Ривьере. Он расположен возле паромной пристани, от которой ходят суда до острова Грэсё. Подойдя поближе, они замечают указатель, который показывает на широкие мостки, уходящие прямо в море. На мостках расположился небольшой танцпол, бар и веранда для гостей. Заведение называется «На мысу», и объявление гласит, что по средам здесь устраиваются танцы, а сегодня как раз среда.

– Ну надо же. – Карина даже солнечные очки снимает и надевает их на голову. – А еще говорят, что провинция совсем зачахла. Мы непременно должны прийти сюда сегодня вечером.

Расмус весело глядит на нее:

– А я-то думал, что ты решила посвятить этот отпуск отдыху от семьи. Просто готовить еду и ни о чем не думать.

– Готовить? Да. Но не думать? Видишь ли, Расмус, вся моя жизнь сводится к тому, что мне всякий раз приходится что-то игнорировать. Игнорировать свою работу, когда я прихожу домой, игнорировать собственного мужа, когда он хочет заняться сексом, а я устала и хочу спать, и игнорировать собственную дочь, когда та отказывается ходить на занятия по балету, за которые мы выложили двенадцать тысяч крон. Мне скоро пятьдесят, и в отпуске я хочу делать все то, чего не могу позволить себе делать дома. В Норртелье я даже не могу уснуть на диване с бокалом вина без того, чтобы это не стало достоянием общественности. Ты же видел страницу Юлии?

Расмус смеется. Несмотря на то что Юлии еще рано пользоваться соцсетями, она все равно завела аккаунт, который назвала @Мир_Юлии, и публикует там посты о психиатрии и исследованиях мозга, попутно выкладывая свои снимки. Последняя ее фотосессия оказалась самой удачной и удостоилась наибольшего количества лайков. На фотографиях изображена Карина, уснувшая на диване за просмотром «Криминальной недели» с полупустым бокалом вина, закрытыми глазами и приоткрытым храпящим ртом. Хэштэгг #мамаотдыхает. Всякий раз, видя эти снимки, Расмус смеется до колик. На этих фотографиях его сестра выглядит такой настоящей. Некоторые люди никогда не меняются, и Карина какой была, такой и осталась. Громогласной, жизнерадостной и эгоцентричной. И вместе с тем верной, веселой и доброй. Понадобилось много лет, прежде чем он понял, какая все же замечательная у него сестра. Теперь он каждый день думает об этом. Потому что когда из его жизни исчезла Лолло, то не коллеги из «Роз Расмуса» поддержали его и уж подавно не группа приятелей, оставшихся еще со школьных времен, с которыми он время от времени пересекался, чтобы выпить пива. Нет, поддержала его именно Карина. Сестра предоставила ему свою гостиную, сдала в аренду его квартиру в городе, отменила все концерты и выступления и стала готовить ему еду. Сидела на диване и смотрела вместе с ним дрянные ужастики девяностых. Она впустила его затонувшее судно в свою гавань благоустроенной жизни, и Расмус будет вечно благодарен ей за это.

– И ты пойдешь со мной, – заявляет она с лукавым огоньком в глазах.

– Карина, ты же знаешь, как я отношусь к танцполам…

– Да. Сейчас ты их ненавидишь. Но не забывай, что такие вот местечки кормили тебя больше десятка лет. К тому же нам вовсе не обязательно задерживаться допоздна. Я просто хочу немного поглядеть на людей, побыть в движении. Я никуда не выбиралась с самого падения Берлинской стены.

Расмус закатывает глаза, крутанув свою кепку козырьком назад и снова вперед. Карина любит преувеличивать. На самом деле она постоянно куда-нибудь выбирается со своей подругой Анн-Шарлоттой.

– Это неправда, – говорит он.

– Еще какая правда! Когда все носили кожаные пиджаки и засовывали под плечи вату.

– Перестань.

– И слушали «Alphaville».

– Идем.

– И курили прямо на танцполе. И страдали гонореей. О боже, как же я скучаю по тем временам!

– Ты всего несколько недель назад ходила на танцы.

– Мы пойдем сегодня вечером, Расмус. И точка. Тряхнем стариной. А я подыщу тебе невесту.

– Нет.

– Да.

– Тебе прошлого раза оказалось мало?

– Да-да, признаю. Свидание с Патрицией было ошибкой. Но она всего лишь одна из сотен рыбок в этом море. На свете есть еще столько замечательных женщин. Скажи, какой типаж тебе нравится?

– Типаж?

– Да, какой тип женщин ты предпочитаешь? Колись!

– Она должна быть максимум метр сорок ростом. И с наголо бритой головой. Иначе я даже из постели не вылезу.

– Я серьезно спрашиваю.

– Да не хочу я никаких невест. Я не ищу никаких невест!

Расмус понимает, что это звучит как «Спасибо, но нет, на данный момент я не ищу новых поставщиков электроэнергии». Карина запускает пальцы в свои густые волосы и качает головой.

– Ну хорошо. Раз ты так говоришь… Тогда просто будь осторожен.

– Что ты имеешь в виду?

– Те, кто не ищут, чаще всего и находят…

* * *

К радости Расмуса и разочарованию Карины, вечерний ужин по сложности приготовления оказывается куда проще пасты. Карина способна с закрытыми глазами разделать курицу. Она заплатила за кулинарные курсы, желая научиться чему-то новому. Зато Расмус по уши доволен тем, что его помощь не требуется.

– Сегодня вечером мы займемся блюдом, которое большинство находит вкусным, но которое должно быть идеально приготовлено. – И Паула хлопает в ладоши. – А именно – ризотто!

Сад купается в абрикосовом свете вечернего солнца, и все участники вновь разбиты по парам. Расмус и Карина, Хильда и Данте, Пия и Марианна.

– Однако сегодня мы попробуем внести разнообразие.

Слушатели нервно озираются. Расмус и Карина недоуменно переглядываются.

– Мы поменяемся парами. Switch it up! Итак, вот как мы поступим…

Глава 24

Хильда

Внезапно они оказываются рядом: Хильда и Расмус.

Из-за этих перестановок Хильда жутко разнервничалась. Она вроде как уже успела привыкнуть к Данте, милому стокгольмскому парню, который держится чуть особняком в их группе. На самом деле он наполовину итальянец. Но это еще не означает, что кулинарное искусство у него в крови, думает Хильда. Ему двадцать пять лет. Такой молодой. Самый юный на их курсах.

Неужто двадцатилетние парни и в самом деле покупают путевки на кулинарные курсы? Не в Норртелье – это уж точно, в этом Хильда уверена. Тамошняя молодежь предпочитает выбираться на футбольные матчи в Барселону или Лондон с обязательными походами по местным пабам. Ну, или там на какую-нибудь конференцию, касающуюся проблем сельского хозяйства. Но, быть может, для парней из Стокгольма это обычное дело. Потому что, судя по его кулинарным способностям, он ни черта не смыслит в готовке. Но, с другой стороны, они за тем сюда и приехали, чтобы научиться.

Что до Расмуса, то его, кажется, притащила сюда сестра. Глядя на то, как он нарезает лук-шалот, Хильда понимает, что он не привык стоять у плиты. По щекам Расмуса текут слезы, и она ободряюще улыбается ему.

– Все хорошо?

– Абсолютно. Просто это очень чувствительный для меня момент.

Он смахивает слезу.

– Понимаю.

– Я в том смысле, что они ведь были еще так молоды. Им бы жить да жить.

И он кивает на луковички, нарезанные острым ножом. Хильда улыбается.

Сама она занята тем, что готовит овощной бульон. Но вода в кастрюльке еще не закипела. Она глядит на пар, который уже начал собираться под крышкой, но никаких пузырьков еще нет. Хильда нервно переминается с ноги на ногу, она никогда не умела непринужденно вести беседу. Да и что она скажет этому мужчине, который за прошедшие годы подарил ей столько сильных музыкальных ощущений? И чей постер даже висел у нее в комнате. А всего неделю назад я убиралась в доме его сестры, думает Хильда. Пожалуй, это единственное, что есть между нами общего.

– А вам… э… нравится ризотто?

Браво, думает Хильда. Ну просто вторая Малу фон Сиверс [14]. Расмус глядит на нее красными от лука глазами:

– Хм. Да. Очень. Я не так часто его ел…

– Не так часто?

– Да. Если честно, я мало знаком с итальянской кухней.

– Понятно. А чем же вы тогда питались во время гастролей?

– В основном колбасой и тем, что подают в придорожных забегаловках.

– О, я вам сочувствую.

Расмус смеется:

– Спасибо. Я тронут. Но на самом деле я уже довольно давно не выступаю в составе группы.

– Ясно.

Собственно, Хильда и так это знает. Для нее не осталось незамеченным, что с момента выхода последнего альбома «Роз Расмуса» прошло уже несколько лет, а их сайт до сих пор не обновлялся. Она заглядывает в свою кастрюльку проверить бульон, который по-прежнему не желает закипать.

– А чего так?

Но едва задав свой вопрос, Хильда тут же о нем жалеет. Вдруг это очень личное? Может, участники группы поругались? Она слышала, что подобное не редкость.

– В смысле, почему я перестал выступать? – уточняет Расмус.

– Да. Но… вам вовсе необязательно отвечать. Если вы не хотите.

Расмус кивает, и что-то меняется в его лице. У него действительно красивое лицо, думает Хильда. Такое выразительное. Без угловатостей и заостренных скул. Легкая небритость. Красивые глаза. Очень красивые. Настолько, что Хильде трудно встречаться с ними взглядом.

– Ничего страшного. У меня случился… если можно так выразиться, жизненный кризис, – наконец произносит Расмус.

– Понятно. Мне знакомо подобное.

Расмус улыбается.

Прямо сейчас я в одном из таких кризисов и пребываю, думает Хильда, представляя себе лицо Пекки и готовые мясные тефтели из магазина, которые ей в последнее время приходится жарить на работе.

– Скучаете? – спрашивает Хильда. – В смысле, по гастролям?

– Бывает. Хотя это довольно изматывающее занятие. Но только те двадцать три часа, пока ты не на сцене. Потому что когда ты там оказываешься, то забываешь про все на свете. По этой причине я скучаю по музыке. Я уже…

Тут он делает паузу, словно не зная, как ему продолжить.

– …я уже больше двух лет не сочинял песен. Раньше у меня никогда не было таких длинных пауз.

– Все дело в творческом кризисе?

– Да, вроде того. После жизненного кризиса.

– Произошло что-то из ряда вон выходящее?

Хильда закусывает губу. Но Расмус, кажется, не расстраивается.

– Да, – просто отвечает он. – Моя девушка. Лолло. Она… ушла.

Хильда кивает. И кто только ее дернул сказать, что она понимает его чувства. Ни черта она не понимает. Потому что у нее самой никогда не было серьезных отношений. А если Пекка бросит ее, то она только купит себе кусок торта «Принцесса» и бутылку шампанского на радостях.

– Ой, простите.

Расмус чешет себе подбородок, и Хильда замечает, как напрягается под клетчатой тканью рубашки его бицепс. Она сглатывает. Сосредоточься на бульоне. Сосредоточься. На. Бульоне.

* * *

Во время ужина Паула снова включает плейлист с итальянской музыкой. На длинном деревянном столе под большим дубом стоят три варианта ризотто, и все три пахнут просто божественно. Паула с громкими хлопками распечатывает две бутылки вина и водружает их в центре стола.

– Сегодня вечером мы пьем белое! Ризотто, как видите, очень кремообразное по своей текстуре, а когда блюдо довольно маслянистое и кремообразное, то прохладное белое вино, на мой взгляд, подойдет к нему как нельзя лучше. В обычной жизни я бы, наверное, выбрала бутылку бургундского или чего-нибудь еще выдержанного, американское шардонне, к примеру, но поскольку мы имеем дело с Италией, то на этой неделе мы попробуем соаве. Кто-нибудь из вас раньше пробовал соаве?

Все молчат. Даже Карина.

– Здорово! Значит, новые впечатления! Соаве – это винный регион на севере Италии, неподалеку от красивейшего города Вероны. Соаве может быть сухим и сладким, но когда оно сухое, в нем очень сильно ощущаются фруктовые нотки, и нередко оно бывает выдержанным. Превосходное дополнение к ризотто. Попробуйте!

Хильда берет со стола бокал, крутит его в пальцах. Своим насыщенным цветом вино больше напоминает сладкий спелый ананас, чем кислый лимон. Она вдыхает аромат и делает глоток. Чудесно. Подумать только, сколько красного вина из Италии выпивают за год шведы – амароне здесь и бароло там, хотя на свете есть еще столько вкусных неизвестных белых вин. Хильда искоса поглядывает на Расмуса. Его взгляд прикован к бокалу, словно он пытается решить сложное математическое уравнение. А потом он вдыхает носом аромат и замирает в нерешительности, словно ему трудно подобрать слова.

– Ну как? – спрашивает Хильда.

Расмус поднимает на нее глаза. Большие такие, голубые глаза, которые раньше Хильда видела только на обложках сиди-дисков, на фотографиях в газетах и в телешоу «Поем вместе в Скансене». Но которые вдруг неожиданно оказались здесь. Совсем рядом. Весь Расмус целиком, а не только его глаза (что было бы по меньшей мере дико). Хильде приходится отвернуться. Она не в состоянии выдержать его взгляд, как-то слишком неловко. Тогда она смотрит на Пию с Марианной, сидящих на другом конце стола. Они тоже держат в руках бокалы с вином, но ничего не нюхают. Вместо этого подруги, кажется, увлечены тихой беседой. До Хильды доносится только шепот, но особо радостными старушки не выглядят.

– Я плохо разбираюсь в запахах, – признается Расмус. – А вы?

Хильда усилием воли заставляет себя повернуть голову обратно.

– Тут требуется значительная практика, – поясняет она.

– Понимаю. Моя сестра говорит то же самое. Она практикуется каждый вечер с тех пор, как ей стукнуло шестнадцать.

Хильда хихикает.

– Все дело в ассоциациях, – поясняет она. – Вначале может показаться сложным научиться подбирать слова для вкусов и запахов. Многие часто говорят, что вино пахнет спиртом или бензином. Но поиск правильного слова для вина подобен путешествию по джунглям, которые надо хорошо изучить, прежде чем пробираться по ним. Вот я, к примеру, нахожу, что это вино имеет слегка экзотический аромат. Вроде фруктового салата.

Расмус слишком стремительно крутит бокал в руке, отчего немного вина выплескивается за край.

– Упс, не очень-то изящно.

– Ничего страшного. Вы научитесь. А теперь хорошенько вдохните аромат.

Расмус делает, как она говорит. Сует нос в бокал с вином и шумно втягивает ноздрями воздух.

– Хм… да, в самом деле. Пахнет… фруктами.

– Отлично! Едем дальше. Теперь представьте, что вы блуждаете по незнакомым джунглям… или нет, лучше по фруктовому отделу в супермаркете.

– Оригинально.

– И там вы должны отыскать ароматы, которые чувствуете в вине.

Расмус повторно сует свой нос в бокал. Закрывает глаза. Когда он так делает, Хильда отваживается взглянуть на него поближе. Рассмотреть его слегка загорелую кожу, щетину, волосы, локонами спадающие на лоб. Но как только он открывает глаза, она тут же отводит взгляд.

– Хм… пожалуй, немного пахнет… яблоками?

– Браво!

– Вы уверены?

– Да, да! Так и есть. А теперь, какой именно сорт яблок?

– «Роял Гала». PLU-код 4173.

Хильда закатывает глаза.

– Нет, честно. Какие яблоки: зеленые, красные, чуть желтоватые?

Расмус снова нюхает.

– Наверное… целиком желтые?

– Именно!

Он улыбается, явно обрадованный ее похвалой.

– Но в этом вине есть нотки и других фруктов, – говорит Хильда.

– То есть мне стоит еще побродить по фруктовому отделу?

– Да-да, давайте!

– Хорошо. Посмотрим… что-то знакомое. Но я не знаю, что это.

– Что-то связанное с вашими воспоминаниями?

– Не знаю. Возможно. Я вижу перед собой пляж.

– Чудесно. А где находится этот пляж?

– В Таиланде, кажется. Но я там уже лет десять как не был.

– Вы ели много фруктов в Таиланде?

– Да. Только этим и занимался. Я был там с моей… бывшей. Каждое утро мы вставали и шли на веранду отеля с видом на море. Помню, море было таким жутко зеленым – прежде я никогда не видел столь зеленого моря. Наш завтрак растягивался на долгие часы. За всю свою жизнь я никогда не ел столько фруктов. Свежие ананасы каждое утро и…

Внезапно глаза Расмуса расширяются. Он внимательнее принюхивается к содержимому бокала. После чего смотрит на Хильду блестящими глазами. Но на этот раз она не отводит взгляда.

– Ананас! Пахнет ананасом!

Хильда улыбается, мучительно осознавая, как внутри нее что-то зудит.

– Да, – отвечает она. – Действительно пахнет ананасом. Отличная работа.

– Разве может белое вино пахнуть ананасом?

– Значит, может, раз вы чувствуете. На то оно и вино.

Он выглядит таким довольным, думает Хильда. Таким оживленным. И она понимает его. Пусть она гурман, и еда с напитками всегда была для нее родной стихией, поначалу она тоже боялась мира вин, когда принялась его исследовать. Ведь он такой большой, пугающий и сложный, но стоит шагнуть в него – как он оказывается совершенно бесподобным. Хильда смотрит, как Расмус снова нюхает содержимое бокала, делает глоток и долго смакует вино, прежде чем проглотить. Она думает о том, что они могли бы сидеть вот так рядышком и вечерами напролет обсуждать вкусы, ароматы и воспоминания. Но резкий возглас с другого конца стола заставляет их обоих испуганно вскинуть головы.

– ДА НАСРАТЬ Я НА ЭТО ХОТЕЛА!

Хильда вздрагивает, на секунду ей кажется, словно весь сад моментально притих. Перестали щебетать птицы, и компания за длинным столом умолкла. Только из портативных динамиков продолжает литься голос Эроса Рамаццотти. Хильда растерянно оглядывается. Кто же это крикнул? Сестра Расмуса? Паула? О боже, она же не может вот так просто свернуть их тур? Теперь, когда они только начали?

Нет, это не они. Это одна из пожилых дам. Марианна, вот кто кричал. Она стремительно вскакивает. Ее цветастое платье цепляется за край деревянного стола и с треском рвется, на животе появляется дырка.

– Вот черт!

Марианна прикрывает рукой бледную кожу живота и решительным шагом покидает собравшихся. Вся компания в растерянности наблюдает, как она сердито поднимается по ступенькам крыльца, после чего дверь в пансионат Флоры захлопывается с таким грохотом, что эхо от удара проносится над всем Орегрундом.

Наступившая следом тишина дрожит над тарелками с ризотто словно вспугнутое привидение, растревоженный призрак. Обведя взглядом участников тура, Паула в волнении добавляет еще вина каждому в бокал. Но все продолжают молчать. Наконец Пия осторожно кашляет.

– Прошу простить мою подругу.

Хильда замечает, как Расмус косится в ее сторону. Наверное, он тоже спрашивал себя, кем доводятся друг другу эти женщины: сестрами или подругами. Теперь они знают это наверняка.

– У нее такой… юмор.

Хильде тут же становится жаль Пию. В отличие от своей дородной цветущей подруги она выглядит совсем невзрачной. Короткие светлые волосы. Тощая, словно хлебная палочка гриссини. Впалые щеки. Пия печально смотрит на ризотто в своей тарелке, и Хильда обращает внимание, что всего за несколько секунд шея старушки покрылась алыми пятнами.

– Ничего страшного, – говорит Паула с легкой улыбкой. – У всех у нас бывают плохие дни!

Компания за столом дружно кивнула, как бы поддерживая Пию. Но та даже головы не подняла.

– Хотя Марианна все же перегнула палку, – тихо бормочет она.

Голос Эроса Рамаццотти умолкает, и в паузе, пока не началась следующая песня, в саду повисает мучительно-неприятная тишина. Хильда сглатывает. Когда же кто-нибудь заговорит? Почему нельзя просто что-нибудь сказать? Что-нибудь такое, чтобы все снова стало хорошо, чтобы Хильда смогла возобновить свой разговор с Расмусом об ароматах вин. После нескольких минут вздохов и скребущего звука вилок по тарелкам слово берет сестра Расмуса:

– Мы сегодня вечером идем на пристань. Кто-нибудь хочет пойти с нами? «На мысу» будет живая музыка. И два входных билета по цене одного!

Глава 25

Расмус

Если рай существует, то он похож на шведский летний вечер у моря. По крайней мере, Расмус всегда так думал. Но вот переживать нечто подобное ему не приходилось уже очень давно.

Прошлым летом Карина и Андерс каждый вечер проводили в саду вместе с Юлией. И в этом нет ничего удивительного, все так делают, когда наступает пора отпусков и все магазины ломятся от угля для гриля. «Не хочешь выйти подышать свежим воздухом? – каждый вечер спрашивала его Карина. – Перекусить с нами? Выпить бокал вина и посмотреть на выступление Юлии?»

Для большинства детей «дать выступление» означает исполнить небольшой танец или несколько раз пройтись колесом. Однако в случае Юлии зрителей ждет импровизированный двадцатиминутный доклад о психологических травмах.

И все прошлое лето Расмус почти каждый вечер отвечал отказом. Ему было тяжело покинуть диван. А уж сама мысль о том, чтобы выбраться во внешний мир, вгоняла его в дрожь. Поэтому он оставался лежать. Но Карина все равно оставляла дверь веранды открытой, чтобы он мог почувствовать запах дыма и ощутить ароматы разнообразных маринованных продуктов, запекаемых на гриле.

Расмус помнит свои первые годы в составе «Роз Расмуса». Как они гастролировали по всей Швеции на своем автобусе. Июнь, июль, август. Он помнит все шоссе, все придорожные забегаловки, всех потных музыкантов. Хенке с трубой, Бассе с бас-гитарой, Туббе с электрогитарой, Эрика на пианино и на подпевке. И он сам, солист их ансамбля. Помнит танцующих вокруг людей всех возрастов, неоновый свет прожекторов, акустический фидбэк [15] и крепкий запах пролитого пива. Радостные лица, смех, поцелуи. Но прежде всего он помнит, как по окончании выступления ускользал подышать свежим воздухом. В те времена он еще курил. Каждый вечер они оказывались в новом городе, но их распорядок оставался все тем же. Он помнит, как тлела между пальцев сигарета и какими запахами полнилась летняя ночь. Светлая и полная надежд летняя ночь.

Это было до того, как он влюбился. И до того, как все потерял.

Но сегодня вечером, здесь и сейчас, Орегрунд похож на самую настоящую сказку. Расмус и Карина идут по асфальтированной дороге к гавани, остальные тащатся позади.

– Мне кажется, он на меня запал, – шепчет Карина на ухо брату.

– Кто? – не врубается Расмус.

– Дед Мороз.

– Чего?

– Данте, естественно. А ты о ком подумал?

– Ты хочешь сказать, что Данте запал на тебя? Тот молодой парень?

– Да. Мы оказались с ним в одной команде, и он буквально засыпал меня вопросами. Он просто полный профан по части ризотто. Правда же, он симпатичный?

Карина многозначительно смотрит на брата, а тот бросает взгляд через плечо. Паула и Хильда идут рядом, увлеченные беседой, слов из которой не разобрать. Чуть поодаль тащатся две престарелые дамы, явно пребывающие в прескверном настроении. И всего в нескольких шагах позади Расмуса и Карины вышагивает Данте. В его походке есть что-то самоуверенное. Словно он владеет пусть не всем миром, но уж частью-то точно. Частью, которая принадлежала только ему. Расмуса всегда восхищали люди, излучающие подобную самоуверенность. А еще Данте действительно симпатичный. Мускулистый. И никакого намека на пивной живот. Неужели он каждый день занимается спортом, думает Расмус. Или же с рождения выглядит таким натренированным? Расмусу никогда не нравились люди, которые умудряются оставаться подтянутыми, не прикладывая к этому никаких усилий.

– Но постой-ка, Карина. Сколько ему лет?

Она пожимает плечами.

– Лет тридцать?

– Ему не тридцать. А всего двадцать пять.

– Ничего не скажешь, большая разница…

– Карина…

– Да успокойся ты. Я не собираюсь ничего делать.

– Ты даже не знаешь, интересна ли ты ему.

– Я это чувствую. Я просто оракул по части привлекательности. Всегда в этом разбиралась.

– Это точно. Еще раз спасибо тебе за свидание с Патрицией.

Карина показывает язык.

– Может быть, я просто хочу немного пофлиртовать, братишка, – шепчет она. – Парочка лишних взглядов никого не убьет. Знаешь, сколько лет мы уже с Андерсом вместе? Больше двадцати.

– О боже.

– То-то же. Я сама себе кажусь шестисотлетней старухой.

– В таком случае твоя кожа отлично сохранилась.

Карина берет его под локоть и кладет голову ему на плечо. Перед ними открывается панорама гавани. С дальнего конца залива доносится живая музыка, льющаяся из больших динамиков. В светлом ночном небе парят чайки.

– Я так рада, что ты пошел со мной, братишка. Тебе это будет полезно.

* * *

Полчаса спустя Расмус обнаруживает себя стоящим с кружкой пива в руке. Группа на сцене исполняет летнюю классику времен Томаса Ледина и Гюллене. Танцпол переполнен народом, и хорошее настроение буквально пузырится в воздухе. Большинство танцующих ровесники Карины и старше, но попадаются и молодые. Хотя они в основном стоят в сторонке, курят и потягивают джин-тоник.

– Вам здесь нравится?

Внезапно рядом с ним оказывается Пия, как обычно упакованная в джинсу от макушки до пят. В руке она тоже держит бокал с пивом. Но вот Марианны Расмус нигде не видит.

– Неплохо, – отвечает он. – А вы как? Помирились с вашей подругой?

– Да. Хотя… Она любит все драматизировать. Очень раздражительная, легко выходит из себя. Мне стыдно за ту сцену, которую она устроила за ужином.

– Ничего страшного. Такое иногда случается.

– Хотя с Марианной подобное случается чаще, чем иногда.

– Давно вы уже знакомы?

– Без малого двадцать лет.

Пия закашливается и поспешно делает несколько глотков пива, чтобы унять кашель. Расмус кивает.

– Долго.

– Да, можно и так сказать. Так долго, что мои легкие тут же реагируют, стоит мне упомянуть об этом.

Расмус улыбается и тоже делает глоток пива.

– Кто из вас нашел этот тур? – спрашивает он.

– Я. Я всю жизнь обожала итальянскую кухню. Точнее, с тех самых пор, когда в первый раз ее попробовала. На самом деле Марианна хотела этим летом остаться дома. Видите ли, у меня небольшие проблемы со здоровьем. Поэтому она думала, что мне будет полезно никуда не ездить и хорошенько отдохнуть. Осенью Марианна собирается поехать в Англию. Она обожает Англию. Но когда я увидела рекламу этого тура, то сказала, что за все сокровища мира не пропущу этой поездки.

– И она согласилась?

Пия кивает и трет подбородок.

– В итоге – да. Правда, для этого потребовалось много вот этого добра.

Она поднимает бокал, и Расмус смеется. Чокнувшись, они принимаются рассматривать всех этих танцующих людей перед ними. Подолы коротких юбок развеваются на ветру, а дым от сигарет поднимается в небо, словно крохотные дымовые сигналы.

– Вы тоже не танцуете? – спрашивает Пия.

– Да. Мне кажется, куда приятнее стоять здесь.

– Я тоже так думаю. Вот Марианна любит танцевать. Я же все больше по готовке.

Как это красиво, думает Расмус. Два человека, живущих вместе. Один любит танцевать, второй – готовить. Быть может, между ними есть небольшие трения – не зря же один из них унесся как ошпаренный два часа назад. Но двадцать лет – долгий срок для двоих. В такое даже… верится с трудом. На секундочку он представляет, как сложилась бы его собственная жизнь, не будь в ней Карины, не имей он сестры и ее семьи, на которую он мог бы опереться. Что бы он тогда делал? Совсем изолировал бы себя от общества? Сгнил бы в одиночестве в пыльной квартире?

Нехорошо так думать. Лучше возьми себе еще пивка.

Расмус спрашивает Пию, можно ли ему угостить ее пивом, и, заручившись ее согласием, направляется к бару.

Пока он стоит у барной стойки и ждет заказ, воспоминания обрушиваются на него, словно внезапный ливень. И нечем от него прикрыться – ни зонтика, ни плаща. Эта жара, музыка, запахи, лето…

Лолло и Расмус встретились летом. А не стало ее зимой. Вся страна пестрела их афишами. После «Наследников» никто не добивался такого успеха, как «Розы Расмуса». Их приглашали почти на все телевизионные передачи, и они даже целый год участвовали в «Фестивале Мелодии». Четвертая радиостанция вовсю крутила в эфире их песни, и число выступлений доходило до двухсот концертов в год.

Его первая встреча с Лолло произошла в Вэстервике. Эрика заболела, и они искали, кем бы ее заменить на пианино и бэк-вокале. Директор их группы Боссе (которого они все звали просто Боссом) прислал из Стокгольма Лолло. Расмус до сих пор помнит раздражение, которое он испытал в тот вечер. Замена в группе, пусть даже временная, всегда означает дополнительную нагрузку, репетиции. Конечно, это была не вина Лолло, однако царившее в группе напряжение висело в воздухе, словно пыльца весной. Расмус помнит, как он быстро переоделся в концертный костюм (поношенные светлые джинсы и жилет) и поднялся на сцену, чтобы поздороваться с ней. Остальная часть группы еще переодевалась, поэтому на сцене оказались только Лолло и Расмус.

Она сидела за пианино в белом платье, освещаемая светом прожекторов, и ее длинные светлые волосы сияли в их лучах. При его появлении она поднялась, и несколько секунд они просто молча стояли друг напротив друга. Она была самым красивым существом на свете. И в следующий миг словно что-то волшебное пронзило их. Привет, я ждал… я ждала тебя… всю свою жизнь.

С того вечера она стала его Лолло. А он – ее Расмусом. Пока это не закончилось. Пока у него не отобрали все.

Он берет у бармена две новые кружки пива и возвращается к Пии. Какое-то время они просто стоят, потягивая напиток и ни о чем не разговаривая – им и без того хорошо. Они смотрят, как Данте и Карина танцуют друг с другом. И даже Паула кружится с Марианной, которая теперь, кажется, чуточку повеселела. Наверное, из-за дешевых напитков.

А потом он замечает Хильду. Она тоже танцует, но одна. Все танцующие разбились на пары, и только она танцует сама с собой. Расмус не может удержаться от смеха. Хильда крутится, зажмурив глаза и размахивая руками. Она целиком и полностью поглощена музыкой. Но это не выглядит чрезмерным или глупым… А она довольно сексуальная, думает Расмус. И в этот момент группа начинает следующую песню. Он тут же узнает аккорды. И текст.

«Счастливчик» Ульфа Лунделля [16].

Отец Карины и Расмуса постоянно слушал Лунделля. Он был папиным кумиром. И это притом что сам отец был далек от мира музыки. До выхода на пенсию он тридцать лет проработал продавцом тепловых насосов. В доме, где рос Расмус, было не так уж много пластинок. За исключением Ульфа Лунделля. Папа просто боготворил его. И поэтому Расмус тоже. Карина же всегда утверждала, что Ульф Лунделль – самодовольный мужлан, и, повзрослев, Расмус решил, что, пожалуй, она была права. Но слова его песен по-прежнему трогают его душу. Они уносят его на просторы летних лугов, к цветам и безоблачному небу. Когда Расмус начал заниматься музыкой, он верил, что станет следующим Ульфом Лунделлом. Он не стал им. Он стал следующим Кристером Шьёгреном [17]. Но надо радоваться тому, что дает тебе жизнь.

И теперь, стоя здесь и наблюдая за дикими плясками Хильды, он чувствует, как что-то просыпается в нем. Он вдруг вспоминает. Он бывал здесь прежде. «Розы Расмуса» выступали в этом городке. И как раз на этом самом танцполе.

– Не могли бы вы подержать немножко? – просит он Пию, протягивая ей свою кружку с пивом.

– Конечно. Собираетесь окунуться в этот хаос?

Она кивком указывает на танцпол. Расмус улыбается. Хаос. Он уже два года держится в стороне от этого хаоса.

– Думаю, это ненадолго.

Расмус пробирается сквозь толпу танцующих, чувствуя, как его то и дело толкают чужие локти, а доски пола вибрируют под ногами. Наконец он приближается к Хильде и кладет руку на ее плечо. Она открывает глаза и удивленно смотрит на него.

– Можно? – спрашивает он.

Она не отвечает, только кивает. Расмус берет ее за руки, и они принимаются танцевать. Ульф Лунделль поет о мужчине, о том, каким тот был, пока в его жизни не появилась женщина. Тень, призрак, бродящий по улицам. Особенно Расмусу нравится сравнение с «письмом, вернувшимся обратно к своему отправителю».

Они танцуют. Танцуют и танцуют. Расмус чувствует, как на его лбу выступают капельки пота, но Хильда тоже мокрая, так что ничего страшного. Пустяки. Самое главное – это музыка. Ночь пахнет летом, соленым морем, сигаретным дымом, пролитым пивом. Расмус кружится. Она кружится. Все быстрее и быстрее. В хаосе. В его самом эпицентре.

Глава 26

Паула

Ноги плохо держат Паулу. Или же это мощенные булыжником улицы Орегрунда такие неровные. Скоро полночь, и, несмотря на то что с дальнего конца гавани до сих пор доносятся звуки живой музыки, город постепенно отходит ко сну. Ветер утих, и волны, добродушно причмокивая, лижут борта суденышек.

Паула возвращается в пансионат последней, и это неудивительно.

На протяжении всего вечера она смотрела, как ее туристы покидают танцпол, один за другим. Сначала ушли Пия с Марианной: Марианна в авангарде, Пия – следом, словно на поводке. После них Данте. И следом Карина. Хильду и Расмуса в последние два часа Паула не видела, но, когда она уходила, на танцполе их уже точно не было. Скорее всего, они тоже вернулись обратно в пансионат.

Паула минует булочную с темной витриной и супермаркет «Ика». На каждом шагу ее сумка стучит по бедру. Упс, чуть не навернулась. Поаккуратнее, Паула. До пансионата всего ничего.

Этим вечером она позволила себе оттянуться на полную. Откупорила еще одну бутылку соаве, а после добавила еще на танцполе. День, несмотря ни на что, прошел хорошо. Кажется, ее подопечные акклиматизировались. Они думают, что готовка – это здорово, да и Орегрунд, кажется, вполне их устраивает. Поэтому Паула решила, что заслужила немного веселья в этот вечер.

Она выуживает из сумочки мобильный и прищуривается, чтобы разглядеть написанное на экране. И видит, что ей пришло еще одно сообщение. Из Италии.

Please – we urge you – call us as soon as you can! [18]

Но Паула просто запихивает мобильник обратно в карман. Не станет она никому звонить. Не сейчас. Этот номер терроризирует ее весь день. Бесконечные звонки и эсэмэс-сообщения. Наверное, ей следовало вообще выключить телефон.

Добравшись до пансионата Флоры, она останавливается в начале усыпанной гравием дорожки. Что-то привлекло ее внимание, но она не уверена, что это. Паула растерянно оглядывается и внезапно замечает чуть поодаль чью-то фигуру. Паула прищуривается. По ту сторону живой изгороди стоит женщина. Во всяком случае, Пауле кажется, что это женщина. Но что она здесь делает? Писает в кустах? Она что, пьяна?

– Эй?

Женщина заметила Паулу и пустилась наутек. Топот бегущих ног по горячему асфальту – и вскоре все стихло. Паула почесала голову. Чудно как-то. Такое чувство, словно женщина пряталась в кустах и кого-то выслеживала. Заглядывала в окна пансионата.

Паула открыла калитку и на заплетающихся ногах двинулась по дорожке к дому.

Голова кружилась. Напитки на танцполе оказались невероятно вкусными.

Но Паула знала, что завтра ей придется за это заплатить.

Глава 27

Хильда

Хильда идет вслед за ним по извилистой лесной тропе. Из-под земли то и дело выпирают корни, и ей приходится следить за тем, чтобы не споткнуться. Но она все равно чувствует себя уверенно. Потому что она держит его за руку.

Она. Держит. Расмуса. За. Руку.

Это так странно. Не то чтобы они держатся за руки, словно какая-нибудь влюбленная парочка. Вовсе нет. Он просто показывает ей дорогу, а в лесу темно, и это чистая необходимость. И все же… он держит ее за руку.

– Вы уверены, что это здесь? – спрашивает Хильда.

– Да, я помню это место.

– Даже несмотря на то, что это было много лет назад?

– Да, даю слово!

Они протанцевали почти целый час. На танцполе. Сначала под Ульфа Лунделля, а после под множество других летних песен. Это было неожиданно и чудесно. Совершенно потрясающе. Хильда всю жизнь танцевала на танцах одна и никогда по этому поводу не переживала. Но сегодня вечером она танцевала не одна. И это было… так необычно. И весело. А когда они выпили несколько напитков и потанцевали еще немного, Расмус вдруг просиял. Я вспомнил одну штуку! Я купался здесь! Лет пять назад! Очевидно, «Розы Расмуса» давали здесь концерт, и он вспомнил, что здесь неподалеку есть одна скала. И теперь они направляются туда.

Лес внезапно кончается, и перед ними открывается море. Острые темные силуэты скал впереди. Несмотря на белую ночь, море выглядит черным.

– Ты плавал здесь раньше? Серьезно?

– Да! И вода была теплой, как парное молоко.

Хильда не до конца понимает, что сейчас будет. Он что, собрался купаться? И думает, что она тоже станет купаться? Потому что она не станет этого делать. Она не любительница купаться. Совершенно. Кто вообще из взрослых купается? Разве что Данте с его идеальным мускулистым телом. Но не такие люди, как Хильда. Из тех, что сыр и десертные вина ценят больше, чем беговую дорожку и брокколи.

– Теплая вода? – смеется Хильда. – Это в Балтийском-то море?

– Да! Во всяком случае, я так запомнил.

– Да ты просто был пьян.

– Так мы и сейчас пьяны! То, что надо!

Внезапно они оказываются на самом краю берега. По ногам плещет волна, и Хильда вскрикивает от холода:

– Вот черт! Вовсе она не теплая!

– Не трусь. Она станет замечательной, как только мы в нее нырнем!

И с этими словами Расмус скидывает с себя кеды, расстегивает джинсы и спускает их вниз. Хильда не знает, куда деть взгляд. О боже, он и в самом деле собрался лезть в воду. А что же ей делать?

– Я… у меня нет купальника.

Расмус поднимает на нее сияющие глаза и весело смеется:

– Но нижнее-то белье ведь есть?

Он срывает с себя рубашку и внезапно остается почти совсем голым. В темно-синих трусах, обтягивающих задницу. У него нет стройного тела Данте. Зато есть выпирающее брюшко. Прямо как у Хильды. И слегка волосатая грудь. Но все равно он выглядит… мужественным. Уф, наверное, это старомодно звучит, но так оно и есть. И Хильде стоило бы отвернуться. Ей не следует стоять и пялиться на эту полуголую звезду эстрады. Но она не может удержаться. Потому что он такой… чертовски красивый.

– Ну что, идешь?

Он подмигивает ей и делает шаг в воду. И неожиданно пропадает из виду. Еще одна волна бьет по ногам Хильды. И сразу же следом голова Расмуса выныривает среди темных волн. Это безумие какое-то. Она не может с ним плавать. Но внезапно она словно теряет контроль над собственным телом. Раз – и Хильда чувствует, как отлетают в сторону брюки. Блузку сдувает на скалы, и вот она уже стоит в одних трусах и лифчике. Спасибо тебе, добрый боженька, за то, что темно.

Она сует одну ногу в воду.

– Да я же насмерть замерзну!

– Тогда я тебя оживлю.

Нельзя слишком долго брести по воде, иначе потеряешь сознание от холода. Есть только один способ. Хильда набирает в грудь побольше воздуха. И прыгает.

Море поглощает ее.

Холод и соль, пена и тьма.

Наконец она выныривает на поверхность и оказывается рядом с ним. Ее зубы стучат от холода.

– О… б-б… боже.

Он смеется. Белые зубы блестят в темноте.

– Правда же, холодно? Просто окоченеть можно.

Она стукает его по плечу.

– Вот черт! Ты просто надул меня!

– Я до смерти замерз, – смеется Расмус.

– Нет, это Я до смерти замерзла!

– Иди сюда.

Он притягивает ее к себе. Чтобы удержать головы над водой, им приходится усердно работать ногами. Хильда глотает ледяную воду и заходится в кашле. Расмус смеется еще громче. Теперь он держит ее. Его большие руки вокруг ее холодного тела. Какое-то время они дрейфуют в таком положении.

– Помогает? – спрашивает он.

– Ни черта.

– Тогда поплыли.

И они плывут обратно к скалам и выходят из темного моря. Мысли Хильды разбегаются. Я только что почти совсем голая купалась с Расмусом Розеном. Это просто какой-то бред. Смешно, но, когда они выбираются на берег, такое чувство, словно они оказались в сауне. Наверное, это из-за алкоголя, но зато теперь они больше не мерзнут.

– Здесь, – показывает Расмус.

Они ложатся на плоскую скалу, нагретую за день солнцем. Теплые камни под спиной – словно только что выключенная плита. На еще не до конца стемневшем небе проглядывают бледные звезды.

– Ты разбираешься в созвездиях? – спрашивает Хильда.

– Не очень хорошо. Вот мой папа хорошо их знал. И часто мне про них рассказывал. Но я все забыл. А ты разбираешься?

– Нет.

И они просто лежат, глядя в бесконечное небо со всеми этими крохотными проблесками света, названия которых ни один из них не знает.

Глава 28

Расмус

Теплая рука Хильды в его руке. И мокрое после купания нижнее белье. Ему хочется стянуть с себя трусы и лежать рядом с ней голым в летней ночи. Алкоголь пульсирует в его теле. В затуманенной голове проносятся воспоминания. Наверное, не совсем хорошо думать в такой момент о ком-то еще, но он ничего не может с собой поделать.

Лолло в тот первый вечер. На протяжении всего концерта он поглядывал на нее, и она каждый раз с улыбкой поглядывала на него в ответ. После выступления он вышел выкурить свою привычную сигарету. И она пошла за ним. Ты что, куришь? Не боишься посадить голос? Он рассмеялся, но она была серьезна. Будь осторожен, Расмус. Она вынула сигарету из его пальцев и затянулась сама. Твой голос должен оставаться таким всегда.

Тогда-то он и влюбился в нее, но только он еще не знал, что полгода спустя они съедутся и станут жить вместе. Что она станет самым важным человеком в его жизни. Что она забеременеет. И что однажды он ее потеряет.

Но пусть Расмус знает, чем все закончилось, звезды сегодняшней ночью прекрасны. И выпитое пиво, вино и напитки в баре тоже прекрасны. Внезапно он заходится в смехе.

Хильда поворачивает голову и смотрит на него. Ее глаза блестят в темноте.

– Ты чего? – спрашивает она.

– Ничего.

– Нет, скажи.

– Я просто вспомнил, что в последний раз видел тебя полуголой, когда ты убиралась в доме моей сестры.

Хильда секундочку молчит. А потом тоже начинает смеяться. Они хохочут вместе, а потом Расмус поворачивает голову, и их губы оказываются всего в нескольких сантиметрах друг от друга. Он чувствует ее дыхание на своей коже. А потом целует ее.

Глава 29

Флоренция, 1996

Она лежит на полу кухни в крохотной квартирке в двадцати минутах езды от Флоренции. Дышит быстро и прерывисто. Хватая ртом воздух. Словно золотая рыбка, выброшенная на берег. Из-за того, что она так много плакала, раскалывается голова. Щека прижата к холодным плиткам пола. Все вокруг холодное.

Стояла невыносимая итальянская жара, хотя был уже ноябрь. Днем до сих пор, если светит солнце, можно пить капучино за столиком кафе под открытым небом. Но вот ночи стали холодными. Особенно в этой старенькой квартирке. Где нет ни изоляции, ни отопления. А в последнее время даже горячей воды. Помывшись, ей приходится пулей мчаться в спальню и нырять под одеяло, только чтобы до смерти не околеть.

Она лежит здесь уже час. С трудом понимая, как будет вставать. Словно ее тело потеряло способность двигаться.

Она поглядывает на приоткрытую дверцу духовки. Какое-то время назад она раздумывала, не разжечь ли духовку, чтобы немного согреть квартиру, но усталость сковала ее. Теперь же она садится в позе портного, включает газ и зажигает спичку.

Однако газ пахнет так соблазнительно, что она не способна сунуть горящую спичку в плиту. Она слышит, как шипит газ. Что случится, если она на какое-то время оставит его включенным? Сколько газа наберется в кухне? Сможет ли она тогда зажечь сигарету или же вся кухня взлетит на воздух? Интересная мысль. И тогда она сгорит. Наверное, так было бы лучше всего…

Нет, думает она следом и качает головой. Нет и нет. Она не сгорит. Во-первых, это больно, а во‑вторых, огонь перекинется на остальную часть дома и следом на весь пригород. Это было бы в ее стиле. Одно самоубийство повлекло за собой смерть трехсот тысяч жителей Флоренции. Если только редакция газеты не сгорит вместе с ними.

Она выключает газ и задувает спичку.

Смотрит в потолок, на зловещую паутину из трещин. Теперь она одна. Совсем одна.

Как она дошла до жизни такой.

Маттео ушел и больше не вернется. Какое-то время она верила, что сможет заставить его передумать. Как стыдно. Как она могла так думать? Но это говорила не она. А ее отчаяние. Ее разбитое сердце. Ее мечты и надежды. Но это, конечно же, не помогло. Всего три часа назад он забрал свои последние вещи. Сумки с одеждой, книгами и сиди-дисками. И ушел.

А она осталась одна в этой холодной кухне, в квартире, чей срок аренды истекает через два месяца. У нее почти нет денег. Деньги были у него. Но теперь они принадлежат ему и его новой девушке. Итальянской девушке. Должно быть, она самая красивая женщина на земле. Элегантная. Сексуальная. Такую никогда не бросят.

У которой есть все, чего нет у нее.

Всего четыре месяца назад они приземлились во Флоренции. И поселились в этой квартире. Маттео начал учиться, она – искать работу. У него дела шли лучше. Он оказался в группе, где немедленно обзавелся приятелями, с которыми стал проводить все свободное время. Ее вначале тоже приглашали, но скоро она сама стала уходить оттуда. Она должна была все понять уже тогда, но не сделала этого. Она была такой наивной.

А теперь она одна. На стене висит телефон, но кому звонить, она не знает. Маме с папой? Ни за что. А с подругами она не разговаривала с тех самых пор, как покинула родной город. У нее, конечно, есть кузина, Флора. Но чем та может помочь ей с другого конца света?

Она смотрит на часы. Скоро девять часов вечера, и живот вопит от голода. Утром она проглотила один круассан и с тех пор больше ничего не ела. Она могла бы спуститься в тратторию на углу и заказать cacio e pepe – пасту со сливками, пармезаном и свежим молотым черным перцем. Это самое дешевое блюдо в их меню. Десять тысяч итальянских лир, но для нее даже это слишком много, особенно теперь, когда ей предстоит справляться со всем самостоятельно.

Она ходила на многие собеседования, но никто не захотел взять ее на работу. У нее мало опыта. И недостаточно хорошее владение итальянским языком. Please, I am cheap [19], умоляла она. Ей было неважно, кем работать – уборщицей, гардеробщицей или официанткой. Но это не помогло. Она по-прежнему безработная. Безработная, нищая и одинокая.

Она встает с пола. Вытирает опухшие от слез глаза и обводит взглядом кухню. Подходит к окну и распахивает его настежь. И не важно, что так станет еще холоднее – ей необходимо увидеть и услышать реальный мир. Чтобы больше не чувствовать себя такой одинокой.

Холодный ветер бьет из распахнутого окна ей в лицо. Она делает глубокий вдох. Осенний воздух наполняет легкие. На ум приходит виденная где-то цитата. Я дышу – значит, живу. Так оно и есть. Она дышит. А значит, живет. Где-то в отдалении слышна музыка. Она сглатывает, ощущая солоноватый вкус. Слезы.

Она входит в гостиную. Все ли забрал Маттео? Она включает магнитофон и открывает отделение для дисков. Смотрит на полки из темного дерева. Несколько дисков он оставил, из тех, что ему не особенно нравятся: саундтреки к мюзиклу «Эвита», Майкл Джексон, Аланис Мориссетт. И ее фаворит – альбом «Now in a minute» Донны Льюис.

Она вставляет диск в магнитофон и включает любимую композицию. Песня, которую в последний год крутили по всей Европе. «I love you always forever». Я люблю тебя навек. И хриплый звонкий голос Донны Льюис начинает петь: «Feels like I’m standing in a timeless dream» [20].

Она прибавляет громкость и возвращается обратно на кухню. Распахивает дверцы всех шкафчиков. Вываливает все, что там лежит. Открывает холодильник и выгребает все с полок. Выкладывает все на маленький кухонный столик. На подоконнике стоит откупоренная бутылка «Монтепульчано д’Абруццо». Дешевое вино, которое они пили в тот вечер, когда Маттео рассказал ей о своей новой возлюбленной. В бутылке осталась еще примерно половина, но вместо того, чтобы налить это пойло в бокал, она зубами срывает пробку и делает большой глоток из горлышка. Крепко, кисло, сладко. Ядреное винцо, хорошо забирает. Она запускает пальцы в волосы и смотрит на разложенные на кухонном столе продукты.

Странно, но это зрелище приносит ей облегчение. Хаос. Но она наведет порядок в этом хаосе – приготовит ужин. У нее ничего нет. Кроме спагетти, зачерствевшего хлеба, томатов, колбасы и большого количества оливкового масла.

Она принимается рубить томаты и нарезать колбасу. Потом бросает их на разогретую сковородку. Посыпает сухими специями, добавляет капельку «Монтепульчано» и все это щедро сдабривает солью. Хватает миску, режет хлеб на маленькие кусочки и наливает в миску оливкового масла. Словно заботливая мать, бережно втирает масло в хлебные ломтики. Немного соли. Немного черного перца. И следом в духовку. Вскоре кусочки хлеба подрумяниваются и становятся хрустящими. Она отваривает пасту, сливает воду, добавляет томаты и колбасу со специями. Сверху посыпает хрустящими ломтиками хлеба.

Делает большой глоток вина.

И принимается за еду. Она все ест и ест и никак не может остановиться.

Она ест. А значит – живет.

Часть четвертая

Простая пицца

Глава 30

Расмус

– Наконец-то! Экскурсия!

Они сидят рядком в зеленом микроавтобусе, словно школьники на выезде. Правда, школьники с похмельем.

Однако сидящая рядом с Расмусом Карина выглядит неестественно бодрой. Она уже с восьми часов утра на ногах и успела выпить три чашки кофе. Паула же, должно быть, выпила все двадцать, потому что практически вибрирует от энергии. И только Расмус с Хильдой словно снулые рыбины. Сейчас она сидит напротив него. В платье и с заколкой в волосах в виде большой бирюзовой бабочки.

В пыльные окна микроавтобуса безжалостно палит озверевшее солнце.

– Да, как и было обещано, сегодня в нашем расписании стоит вино!

О Господи, дай мне сил пережить этот день, думает Расмус.

– Ведь согласно нашей экскурсионной программе мы должны были отправиться на тосканский виноградник. Но… что есть, то есть. Хотя виноградник все равно будет!

Паула разводит руки и улыбается так широко, что Расмус пугается, что у нее сейчас треснет рот.

– Разве в Руслагене есть виноградник? – ворчливо осведомляется Марианна.

Даже сегодня на ней платье в цветочек. Интересно, думает Расмус, какая-нибудь еще одежда у нее имеется? Забавно, но, кажется, чем цветастее у нее платье, тем мрачнее она сама.

– Представьте себе!

И в ту же секунду автобус трогается с места. За рулем сидит Флора, а Паула взяла на себя роль гида. Вскоре они покинули Орегрунд, и по обеим сторонам дороги потянулись поля. Колеса подпрыгивают на ухабах, и стекла вибрируют. О господи. Расмус пытается не думать о том, сколько он выпил вчера, но алкоголь все равно дает о себе знать. Его мозги, как обычно совершенно безучастные к еде, словно зацикленные, крутят одни и те же картинки: Соаве, соаве, соаве, соаве, пиво, пиво, джин-тоник, пиво…

Давно он так не напивался. В доме Карины всегда хватало вина; в этом отношении сестра с мужем немножко похожи на европейцев, и редко когда их ужин по четвергам обходится без бутылки красного. Но Расмус никогда не выпивал больше одного бокала. Потягивал себе потихонечку, мурлыкая от удовольствия. В последние два года он чувствовал себя слишком уставшим. И еще ему кажется, что он избегал спиртного, потому что боялся, что тогда эмоции возьмут над ним верх. Если он станет пить в таком состоянии, как у него. Все краны тогда откроются. А Расмус хочет держать их закрытыми.

Он искоса поглядывает на Хильду. Стекло с ее стороны немного опущено, и ветер треплет ее светлые волосы. У нее очень красивые волосы. И выглядят такими мягкими. Так и хочется накрутить прядку на палец. Заметив, что он смотрит на нее, она улыбается. Крохотная улыбка, которую никто, кроме него, не видит. После чего ее взгляд снова возвращается к полям.

Расмус вспоминает сегодняшнюю ночь, как они лежали на нагретых солнцем скалах у моря. И как он поцеловал ее. Это был не страстный требовательный поцелуй, а мягкий и нежный. Их губы соприкоснулись и замерли. Он заглянул ей в глаза. От этого прикосновения что-то шевельнулось в нем. В трусах, уж точно. Но и в душе тоже. Скалы вдруг перестали казаться горячими. Он внезапно замерз и покрылся мурашками. Потом сел и сказал, что, наверное, пришло время возвращаться в пансионат. Пока остальные их не хватились.

И они покинули скалы, но по дороге домой он больше не держал ее за руку.

– Андерс! Привет! Как дела дома?

Расмус вздрагивает и выходит из транса – Карина рядом с ним разговаривает по телефону. Его охватывает нестерпимое желание сунуть в уши затычки. Голова раскалывается, и все, чего ему хочется, это немного поспать.

– Что ты сказал? Да, у Юлии сегодня вечером занятия по балету. Чего? Разве юбка не там же, где и всегда? В ее гардеробе?

С полей доносится запах удобрений, и Расмуса уже в который раз наполняют воспоминания о том, как он колесил по всей Швеции со своим коллективом. Постоянно на колесах, постоянно в пути.

– В ее гардеробе, а не в моем, Андерс! Я не держу в своем балетных юбок!

Получилось бы у меня снова этим заниматься, думает Расмус. Стоять на сцене и петь? Однако при одной лишь мысли о том, чтобы снова выйти на сцену, его замутило. Наверное, он не справится, у него развилась боязнь сцены. Вспомнив то, что он провел добрых шесть сотен вечеров на различных сценах, ему показалось, что он скончается на месте, если снова на них выйдет. Заработает инсульт. Или же просто потеряет сознание.

– Дорогой, я знаю, что ты слепой, но, надеюсь, ты в курсе, как выглядит балетная юбка. Что ты сказал? Нет, это мое свадебное платье. Да, они малость похожи.

Иногда Расмус скучает по музыке. Скучает по творчеству, по тем временам, когда он сидел с тетрадкой и ручкой и сочинял новые песни. По большей части в них пелось об одном и том же – о шведских летних ночах, о любви, о том, чтобы держать кого-то за руку – в общем, о том, что нравится любителям танцев. Может, это и не Ульф Лунделль. Но все же с сотню песен наберется.

– Можно я поговорю с Юлией? Прямо сейчас? Привет, старушка, ты что, правда не помнишь, куда положила свою юбку? Нет, я не могу вернуться домой, чтобы помочь тебе с ее поисками. Лучше попроси папу вырезать тебе что-нибудь из простыни. Да, он правда твой отец. Да, сожалею, но ничего не поделаешь.

Наверное, мне стоит снова начать петь, думает Расмус. Хотя бы ради себя. И для того, чтобы когда-нибудь снова иметь возможность выйти на сцену. Пусть даже не обязательно солистом. «Розы Расмуса» не единственная альтернатива. Возможно, я мог бы начать выступать с другим коллективом. Во всяком случае, это будет проще, чем взваливать на себя роль солиста. Если, конечно, мой голос еще при мне. Что происходит, если ты пел всю жизнь, а потом внезапно замолчал? Вдруг мой голос больше никогда ко мне не вернется? Вдруг я возьму в руки микрофон, открою рот и не смогу издать ни звука?

– Дамы и господа, мы приближаемся к точке нашего назначения!

Паула вскакивает со своего места, и Расмус выныривает обратно из своих мыслей. Вся группа с любопытством смотрит в окна. Все, кроме Карины. Она наконец-то перестала вопить по телефону и теперь с широкой улыбкой смотрит на Данте, который сидит на несколько рядов позади. А он смотрит на нее. Они глядят… друг на друга. И улыбаются. О боже. Что происходит? Расмус стукает сестру по плечу.

– Ай! Чего тебе? – огрызается та.

– Лучше в окно посмотри.

– Я это и делаю.

Паула откашливается.

– Вино! В Швеции! Да еще и в Руслагене. Чистое безумие, не правда ли?

Участники экскурсии кивают и дружно хмыкают. И хотя вино – это последнее, о чем Расмусу хочется сейчас думать, он все же рад, что скоро они будут на месте. Дорога сюда оказалась, мягко говоря, извилистой.

– То есть… в Швеции можно выращивать виноград?

Все молчат.

– Можно! – радостно восклицает Паула. – Каким из него получается вино, это уже другой вопрос, но скоро вы сами все узнаете!

* * *

Микроавтобус паркуется на усыпанной гравием площадке, и вся группа идет пешком к выкрашенной белой краской таверне, словно выстроенной еще в восемнадцатом веке. Пахнет травой и цветами, а на ступеньках крыльца стоит молодая женщина и машет им рукой.

– Добро пожаловать на виллу Анны – единственный виноградник Руслагена!

Она произносит это на автомате, словно запрограммированная. Режим работы: ВКЛ. Задание: Приветствие. Гости. Добро пожаловать. Все дружно машут в ответ руками, а Паула обнимает женщину, явно испытывая облегчение оттого, что ей удалось отыскать виноградник в этой дыре. Женщина выглядит слегка испуганной. Ей не больше тридцати, платиновая блондинка с губами, которые выглядят так, словно их разом поразили все известные в Северной Европе аллергические реакции.

– О боже, – шепчет Карина.

– Что? – спрашивает Расмус.

– Ты только взгляни на ее губы…

Расмус шикает на нее, и они начинают подниматься по лестнице.

– Меня зовут Даниелла фон Стратт, и я одна из тех, кто отвечает за хозяйство. Владельцами винодельни являются мои родители Анна и Йонс, но поскольку у нас семейное предприятие, то я и мои сестры и братья тоже здесь работают. Прошу!

И они входят в шикарное здание, по сравнению с которым поблек бы даже дом Карины. По стенам развешаны дипломы с различных выставок вина и фотографии самого виноградника. Расмусу даже интересно стало – неужели родители страдающей от аллергии девушки и сама девушка живут здесь? Это вообще законно проживать в таких хоромах? Коридор вывел их на большую застекленную веранду с видом на зеленеющее поле, сплошь засаженное виноградом. Вид был настолько потрясающим, что вся группа дружно ахнула.

– Вау, – выдыхает Карина.

Паула довольно кивает:

– Да, это вам не Тоскана, которая всякому понравится. У нас здесь в Швеции тоже есть своя красота. Ну, что скажете? Как насчет небольшой прогулки под лозами перед ужином?

Глава 31

Хильда

Вообще-то Хильда не любительница фотографировать природу. Сто процентов снимков в ее телефоне составляют изображения еды.

Но это… это в самом деле настолько красиво, что просто грех не сфотографировать. Зеленые кусты, темно-синие грозди винограда и этот голубой небосвод над головой. Хильда щелкает несколько кадров и вдыхает запах земли и молодой зелени. Вот бы иметь возможность почаще так делать. Интересно, можно получить работу в таком вот красивом месте? Не всю же ей жизнь торчать на плохо освещенной кухне детского садика в окружении ненавистных полуфабрикатов. Но едва мысль про детский сад всплывает в ее мозгу, как звякает мобильник. Хильда едва не подпрыгивает от этого звука:

Я думал, Хильда. Думал о нас. Может, у нас еще есть шанс?

На секунду ее сердце замирает.

Пекка.

На лбу выступает пот, и она останавливается как вкопанная на тропинке посреди лоз. Есть шанс? Он с ума сошел?

Пекка – я же просила тебя перестать слать мне эсэмэски. У меня отпуск.

Она нажимает на кнопку «отправить», понадеявшись, что больше телефон звякать не будет. Но не тут-то было.

Я хочу бросить Ивонну. Я хочу быть только с тобой. Мысли о тебе не выходят у меня из головы. Твоя грудь, словно нежнейший кремовый рулет.

Брови Хильды стремительно ползут вверх. Кремовый рулет? Либо Пекка никогда в жизни не видел кремовых рулетов, либо Хильде следует срочно обратиться к врачу. Ее сердце принимается стучать быстро-быстро. Этого нельзя допустить. Он не может бросить свою жену. Он не может… не может… Она не может. Не такой она представляла себе любовь. Настоящая любовь должна быть как в песнях. Страстной и жгучей, крепкой и верной. А это не любовь, это всего лишь перепи…

– Чего загрустила, подруга?

Хильда вздрагивает, когда чья-то рука ложится ей на плечо. Это Марианна.

– Да нет… все хорошо.

– Уверена? У тебя такой вид, словно ты привидение увидела.

Нет, думает Хильда. Не увидела, а всего лишь получила от него сообщение. От привидения с хронической астмой и щетиной, колючей, словно доска Садху.

– Уверена. Просто меня так… потрясла. Вся эта красота вокруг.

Марианна упирает руки в бока и оглядывается.

– Да, не правда ли, здесь очень красиво? Виноградники никогда не приедаются.

– А вы на многих бывали?

Марианна кивает и бросает взгляд на свою подругу, которая стоит в сторонке и нюхает виноградную гроздь. Несмотря на то что Марианна большая, а Пия совсем крошечная, из них двоих именно Марианна производит впечатление самой быстрой и ловкой. Кажется, Пия не может идти так же быстро, думает Хильда. Наверное, она еще не отошла от вчерашних танцев.

– Да, бывала. Мы много путешествовали, я и Пия. Это всегда было нашим самым большим увлечением. А поскольку мы обе любим вино, то посетили много виноградников. Мы пили шардонне в Австралии, ченин бланк в Южной Америке, токай в Венгрии… Куда бы ты ни отправился, везде найдется виноградник, который можно посетить.

– Даже здесь, в Руслагене, – вставляет Хильда.

– Верно. Ты из Стокгольма?

– Из Норртелье.

– А, ясно.

– А вы откуда?

– Пия родом из Норрланда. Но с 80-х годов мы проживаем в Уппсале, так что она почти утратила свой северный акцент.

Хильда улыбается. Ей вдруг становится любопытно.

– А вы… э, помирились уже? После вчерашнего?

Марианна трет пальцем свой большой подбородок, а Хильда внезапно жалеет о своем вопросе. Бабушка всегда учила ее, что не стоит совать нос в чужие дела. Но Марианна лишь улыбается.

– Да. Помирились. Прости, что вчера я так внезапно убежала с ужина. Просто… у нас разделились мнения по поводу этого отпуска. На самом деле я хотела остаться дома. Но Пия настояла, чтобы мы поехали. Видишь ли, Пия немного неважно себя чувствует. Ей бы остаться дома да отдыхать. Но она жить не может без таких вот вещей.

И Марианна обводит рукой великолепные окрестности.

– И она одержала надо мной верх. Но я продолжаю протестовать. Громогласно. В дружбе такое постоянно происходит. Один побеждает, второй не сдается.

Марианна улыбается, и Хильда кивает. Краем глаза она замечает Расмуса, который со своей сестрой фотографирует виноградную лозу. После вчерашнего он выглядит малость потрепанным, равно как и остальная часть тургруппы. Но если честно, ему это идет. Взлохмаченные волосы, простая белая футболка и расстегнутая красная полинявшая рубашка, которую чуть треплет ветер. Тронутая загаром кожа, морщинки вокруг глаз. Она вспоминает их поцелуй. Его мягкие губы вчера ночью. Неужели это было взаправду? Или же ей только приснилось?

Нет, думает Хильда. Это было.

Я поцеловала Расмуса Розена.

И, не удержавшись, она смеется.

Глава 32

Расмус

– Ита-а-ак – кто из вас прежде бывал на дегустации вина?

Даниелла фон Скратт, которую Расмус счел подозрительно смахивающей на сектантку, складывает ладошки и обводит взглядом присутствующих. Они сидят в теплице на краю виноградника. В теплице, которая, кажется, была построена исключительно для гостей, потому что в ней ничего не растет. Лишь в центре красуется большой деревянный стол, на котором стоят бокалы для дегустации вин и лежат разделочные доски с сырами и мясными деликатесами. Участники группы «Солнце и пармезан» сидят на плетеных стульях и жадно уплетают куски нарезанного хлеба. Все страшно проголодались после прогулки между виноградными лозами.

В ответ на вопрос Даниеллы почти все участники поднимают руки. Карина, разумеется, тоже, ведь ее жизнь – это одна сплошная дегустация вина. И Пия с Марианной, которые, по счастью, сегодня еще ни разу не ссорились. И даже Данте поднимает руку. И Хильда.

И только Расмус этого не делает.

– О, новичок. Как интересно! Тогда я расскажу немного о том, как это делается. Перед каждым из вас стоят три бокала. Приступая к дегустации, надо с самого начала иметь все необходимое под рукой, чтобы можно было сравнивать и анализировать различные сорта вин. На этом винограднике мы производим три вида вина: белое, красное и розовое.

Чья-то рука снова взлетает в воздух. Карина.

– Можно спросить, о каких сортах винограда идет речь?

Расмус усмехается, глядя на сестру, и, не удержавшись, восклицает:

– Ой, ой, неужто это Карл Ян [21] собственной персоной сидит сейчас рядом со мной?

Пия и Марианна разом прыскают.

– Просто я уже выпила причитающуюся мне долю вина…

– И не вздумайте это отрицать, – снова вставляет Расмус.

– …и мне любопытно, – заканчивает Карина.

– Разумеется, любопытно, – отвечает Даниелла (также известная как Невеста Христова) с улыбкой, лучащейся, словно атомный реактор. – Учитывая наш северный климат, мы выращиваем более приспособленные для холодных регионов сорта. Собственно, наши растения способны выдерживать до двадцати пяти градусов мороза.

– Прямо как твоя печень, – шепчет Расмус Карине, однако ответа не получает.

– Для приготовления красного и розового вина мы используем сорт «Рондо», – продолжает между тем Даниелла. – А для белого вина – сорта «Солярис» и «Феникс».

– «Феникс»? – переспрашивает Марианна.

– Да, «Феникс».

На некоторое время воцаряется тишина. После чего Марианна повторяет только что услышанное название:

– «Феникс».

За столом раздаются смешки. Расмус глядит в сторону Хильды и ловит ее взгляд. События этой ночи мигом всплывают в его памяти. Море, нагретые солнцем скалы, поцелуй. У нее действительно мягкие губы, думает Расмус. Доводилось ли ему прежде целовать такие же мягкие губы? Они были такие… неестественно приятные.

Паула кашляет, чтобы утихомирить своих расшалившихся подопечных, чье хихиканье между тем перерастает в смех. Даниелла чувствует себя явно не в своей тарелке.

– Ну-ну, друзья, успокойтесь, – говорит Паула. – Пусть это не итальянский виноградник, а шведский, он все равно заслуживает уважения.

– Простите, – произносит Марианна и утирает выступившую от смеха слезу.

Паула кивает Даниелле, чтобы та продолжала.

– Ну что ж, собственно, я думала, что мы начнем с дегустации розового. Напоминает лето, не правда ли?

Она откупоривает покрытую испариной бутылку и понемногу наливает каждому в его бокал. Расмус чувствует, как на его лбу выступает пот. Похмелье дает о себе знать, и все, кто за столом, наверняка чувствуют то же самое. Надо просто сцепить зубы и потерпеть, думает он, вспоминая, как просыпался с бодуна на следующий день после концерта и смотрел, как остальная часть группы хлещет пиво за обедом, чтобы прийти в норму. Пей до дна!

– Те, кто уже участвовал в дегустации, знают, что первым делом следует покрутить бокал, – говорит Даниелла. – Следом вдохнуть его содержимое. Чтобы действительно ощутить, чем пахнет вино.

– А какие ароматы мы ощутим в этих винах? – спрашивает Расмус.

– Я думаю, каждый должен решить это сам, но обычно находят нотки различных фруктов и ягод. Возможно, с вкраплением цветочных и пряных ноток. Дегустируйте!

И она жестом предлагает всем поднять бокалы, легонько взболтать их содержимое и понюхать. Расмус делает как ему велят. Сует свой нос в бокал и старательно вдыхает.

За столом воцаряется тишина. Вино пахнет… брусникой и бензином. Расмус в этом уверен. Но нельзя же вот так прямо сказать?

– Ну, кто что нашел? – спрашивает Даниелла.

Все молчат. Кроме Паулы.

– Пахнет брусникой?

– Отлично! Совершенно верно. Здесь есть нотки брусники!

– Вы используете для приготовления вина бруснику? – интересуется Марианна.

Женщина кивает:

– Это вполне допускается, особенно в пино нуар. А это к тому же шведское вино, поэтому брусника смотрится здесь как нельзя кстати, не правда ли?

Карина кивает и делает глоток из своего бокала. После чего сморщивается, словно укусила лимон.

– О… какой… необычный вкус.

За столом снова слышатся смешки. Паула начинает нервничать.

– А еще какие-нибудь запахи вы различаете? – спрашивает Даниелла.

– Вы имеете в виду шведские запахи? – уточняет Марианна. – Что ж, пожалуй, я узнаю запах… «Вольво».

Расмус не может удержаться и ржет в голос. Ему вторит Карина.

– Если уж на то пошло, то я чую запах квашеной салаки, – добавляет она.

Теперь смеются даже Хильда с Пией. Карина не сильно ошибается – от вина действительно несет немыслимой кислятиной. И следом со всех сторон несутся выкрики остальных участников тургруппы: Пахнет мясными тефтельками! Икрой! Декретным отпуском! Когда Марианна восклицает «только что выструганной деревянной лошадкой из провинции Даларна», все хохочут так, что вино выплескивается из бокалов. Даже Пауле трудно сдержать себя. У Даниеллы в глазах застыла мольба, словно она взывает о помощи к высшим силам.

Наверное, всему виной усталость после вчерашнего вечера. Или же участники тургруппы просто начали привыкать друг к другу.

Или же все дело в том, что вино из Руслагена в подметки не годится итальянским винам.

Глава 33

Хильда

После винной дегустации Хильда чувствует себя полностью обессиленной. Одна лишь мысль о том, что придется стоять и чего-то там готовить, утомляет ее. Больше всего ей хочется сейчас принять прохладный душ и забраться в постель.

Слава богу, остальная часть группы думает так же, и Паула, кажется, правильно улавливает общий настрой. На обратной дороге в пансионат она предлагает самолично замесить на всех тесто для пиццы, тем самым избавив их от самой трудоемкой части работы перед ужином. Все соглашаются с тем, что с выпечкой каждый справится сам, но чуть позже – сперва всем хочется отдохнуть.

Хильда поднимается в свой номер и прямо в одежде падает на кровать. Душ подождет. Она глубоко и довольно вдыхает и быстро проваливается в спокойный сон без сновидений, под звуки птичьего щебета за окном. Короткий сон летом – что может быть лучше!

Когда она просыпается, телефон показывает 19.02. Окно по-прежнему открыто, и в комнате витает аромат чуть подгоревшей пиццы. Она быстро спускает вниз к остальным.

Несколько часов спустя, дождавшись, когда все насытятся, Флора с помощью удлинителя включает в саду телевизор, и вся компания довольно устраивается на травке. Хильда лежит на сине-белом пледе. Сквозь тонкую ткань покалывают зеленые травинки, но это пустяки. Так по-летнему.

Рядом с ней лежит Расмус, одетый в белую футболку и джинсы. Просто так получилось, что они оказались рядом друг с другом. Ведь даже сегодня вечером они готовили ужин вместе. Пиццу с вкуснейшим томатным соусом, цуккини, кусочками высушенных на солнце томатов и большим количеством моцареллы. По телевизору крутят «Челюсти» – выбор Пии и Марианны, явных любительниц старых ужастиков семидесятых годов.

Хильда помнит, как она в первый раз увидела этот фильм. Ей, наверное, было лет четырнадцать, потому что это произошло в то же лето, когда она переехала жить к дедушке с бабушкой. Мамы не стало в мае, и совершенно неожиданно у Хильды появился другой дом. Из чистенькой выбеленной комнатки в маминой квартире ей пришлось перебраться в красную усадьбу дедушки с бабушкой. Специально для внучки они переделали гостевую комнату, единственное свободное помещение в доме. Но, хотя они ее покрасили и наклеили на стены обои с бордюром (по моде девяностых), комната все равно отдавала каким-то старьем. Кружевные занавески с фестонами, цветастое покрывало на кровати и всякие безделушки. Впоследствии Хильда много раз задумывалась о том, как эта комната повлияла на становление ее как личности. Юная девушка с душой как у старухи. Не со свежей радостной душой, мечтающей об индукционной плите и занятой постоянной перепланировкой интерьера, а с душой, припорошенной пылью и приправленной ностальгией, украшенной пожелтевшими кружевами и цветочками в горшках. Хильда всегда будет скучать по маме и мечтать о том, чтобы она была жива. Но вместе с тем она всегда будет благодарна судьбе за то, что получила эту комнатку на ферме у дедушки с бабушкой.

В то лето по второму каналу крутили много старых фильмов семидесятых годов. А поскольку Хильда только что потеряла свою мать, бабушка с дедушкой позволяли ей засиживаться у экрана допоздна. И вот однажды вечером она оказалась на диване один на один с «Челюстями». Она была полностью поглощена морем, напряженным сюжетом и лившейся с экрана жуткой, нагнетающей страх музыкой. Дум-дум… дум-дум… думдумдумдумдум. И следом сцена, когда на фоне обломков затонувшего судна под водой совершенно неожиданно появляется чье-то безглазое лицо. От ужаса Хильда буквально взлетела над диваном. Она завопила так громко, что бабушка с дедушкой поперхнулись вином на веранде.

– Ты ведь знаешь, что сейчас будет? – шепчет она Расмусу, лежа рядом с ним на травке.

– А что?

– Та самая главная сцена.

– Я ничего такого не помню.

– Ты что, раньше не смотрел этот фильм?

– Смотрел, конечно, но…

И тут как раз наступает кульминационный момент. И вся компания в саду дружно подпрыгивает. Карина, которая успела сладко задремать в своем спальном мешке, внезапно просыпается и визжит как резаная, отчего вся группа заходится в громком хохоте.

Когда все успокаиваются и фильм продолжает идти дальше, Хильда смотрит на Расмуса. Вечернее солнце освещает его лицо, и Хильда чувствует, что ей будет совсем несложно поймать его взгляд. И пусть ей это нравится, она все равно нервничает. Словно не знает, как ей следует встретить его. Он улыбается:

– Спасибо за предупреждение.

– Не за что.

Глава 34

Марианна

Марианна выходит из-под душа, но тут оказывается, что в ванной скопилось так много пара, что ее тело начинает снова потеть. Она надевает свежее белье, чистит зубы и наносит на лицо увлажняющий ночной крем стоимостью в триста крон. Какая-то картонная кукла, изображающая Сару Джессику Паркер, рекламировала его в «Киксе», и Марианна клюнула на обещание об омоложенной коже. Глядя сейчас на себя в зеркало, она не может решить, возымел ли крем какой-нибудь эффект. Во всяком случае, на Сару Джессику Паркер она точно не похожа.

Марианна выключает свет в ванной и возвращается в комнату.

– Ну и жарища! – говорит она, обращаясь к Пие. – Что-то я не припомню, когда у нас в последний раз было такое пекло.

Тишина.

Что-то сдавливает Марианне горло. Она смотрит на мягкую одноместную кровать, на которой из-за жары прямо поверх одеяла лежит в своей пижамке Пия. Она хоть дышит? Марианна на мгновение замирает. По разгоряченному после душа телу, по лбу, по спине струится пот. Пия лежит совершенно неподвижно.

Слишком неподвижно.

Только не это. Сердце Марианны начинает бешено колотиться. Во рту пересыхает. Медленным шагом она подходит к постели. Как будто ноги не в силах нести ее быстрее. Она наклоняется, совсем близко к голове Пии. Напряженно вслушивается. И…

Да, вот оно. Дыхание. Спокойное, еле слышное посапывание спящего человека.

Слава Тебе, Господи!

Но страх все равно остается, и Марианна чувствует его, когда отходит, чтобы открыть выходящее в сад окно. Обычно Пия никогда не засыпала первой. Это Марианна всегда начинала храпеть, стоило ей коснуться головой подушки. Теперь же все изменилось. Пия сильно сдала в последнее время.

Ночной воздух врывается в комнату. Едва ли его можно назвать прохладным, но в какой-то степени он все равно освежает. Марианна делает глубокий вдох и закрывает глаза. В последнее время нервы совсем ни к черту. Она вспоминает о своей вчерашней выходке за ужином. Когда все сидели в саду, мирно пили вино и обсуждали ароматы, а она вдруг вскочила и унеслась. О боже. Они, верно, решили, что она чокнутая. Но они же не знают всего. Понятия не имеют о всех тех чувствах, что день и ночь раздирают ее изнутри.

Они свирепствуют с того самого дня в марте. Когда в ее жизни начался новый этап. А предыдущий закончился. Сколько же криков и ругани предшествовали этой поездке. Марианна действительно не хотела ехать, полагая, что это только навредит Пие. Больным людям нужен покой и отдых. Больные люди должны сначала выздороветь, прежде чем куда-то ехать. Но Пия – упрямая женщина. И она победила, наотрез отказавшись сдать билеты в это гастрономическое турне, которое она ждала с таким нетерпением. И Марианне в итоге пришлось согласиться. У нее не оставалось другого выбора.

Но вчера за ужином она не выдержала и взорвалась. Бушующие в груди Марианны чувства не выдержали постоянного гнета и прорвались наружу электрическим грозовым разрядом. И она сорвалась со своего места и унеслась. Прямо как ребенок.

Стоя у окна, она качает головой. После чего гасит ночник и ложится на кровать: поглубже укутывается в одеяло и удобнее ложится на подушке.

Она засыпает и слушает, как ветер играет с белыми кружевными занавесками. Думает про те места, в которых они с Пией останавливались за последние годы. Вспоминает ночь в палатке во время сафари по Южной Африке. Сияющую бездну звезд над ними. Вспоминает тряскую ночь в поезде в Нарвик в Норвегии прошлым летом. Ночь в дешевом пансионате в Париже, когда они лежали и слушали, как играет на аккордеоне уличный музыкант.

Много-много дней и ночей, проведенных в разных экзотических местах.

Много-много времени с подругой рядом.

Неужели годы между пятьюдесятью и семьюдесятью станут лучшими годами в жизни Марианны?

– Я люблю тебя больше всех на свете, – шепчет она в ночной тиши.

Глава 35

Хильда

Может, «Челюсти» и шедевр, но только уже малость устаревший.

Время десять часов вечера и участники тургруппы, позевывая, начинают потихоньку расходиться. На газоне остаются лежать только Хильда и Расмус. Несмотря на позднее время, в саду по-прежнему тепло и светло. Хильда думает о лете. Наверное, нигде в мире нет такого красивого лета, как в Швеции. Такого… безбрежного.

На титрах Хильда почти задремала. Теперь же она поворачивает голову и замечает, что Расмус придвинулся к ней ближе на сине-белом одеяле. Он что, спит?

Хильда чуть вытягивает шею, и тут Расмус открывает глаза. И улыбается.

– Прости, – говорит Хильда. – Просто хотела проверить, спишь ли ты.

– Уже не сплю.

– Хорошо. Значит, больше я тебя не пугаю?

– Нет, кроме тех случаев, когда ты за уборкой.

У Хильды в животе зудит, словно у нее там завелся целый рой пчел.

– Что, фильм уже закончился? – спрашивает Расмус, бросая взгляд на экран.

– Да. Пойдем в дом?

Но едва это сказав, Хильда тут же жалеет о своих словах. Потому что ей не хочется уходить. Не хочется, чтобы каждый из них ушел в свой номер и лег спать. Все, чего ей хочется, это остаться здесь, рядом с ним, на этом одеялке. Разве это странно?

– Вечер-то еще теплый, – замечает он.

Хильда кивает и пытается улыбнуться в ответ.

– Да, это верно.

– И небо такого красивого цвета.

Хильда смотрит вверх и решает, что он прав. Розовое и желтое, почти золотистое. Она ложится на спину, и Расмус придвигается еще ближе. Так они и лежат рядышком. Локоть Расмуса всего в сантиметре от локтя Хильды. Они смотрят на летнее вечернее небо, которое вскоре начинает темнеть. От Расмуса так вкусно пахнет. Больше ни от кого так не пахло. Они одновременно поворачивают свои головы, смотрят друг на друга, и внезапно его губы оказываются совсем близко от ее губ. Они просто есть и никуда от них не деться. И тогда она осторожно целует его. И он целует ее в ответ.

В конце концов, они засыпают на лоне этой теплой ночи и просыпаются несколько часов спустя, когда на траве выпадает роса. Тогда они поднимаются и отправляются обратно в пансионат – каждый в свой номер, но их глаза улыбаются, когда они желают друг другу спокойной ночи. И когда Хильда, влажная от росы, укладывается на сухие простыни, все ее тело так свербит и чешется, что она никак не может снова уснуть.

Она берет свой мобильный и набирает короткое сообщение:

Спасибо за пиццу и короткий сон на траве. Твой томатный соус меня впечатлил.

Сердце Хильды громко колотится, пока она ждет ответа. Твой томатный соус меня впечатлил – ведь это же нельзя истолковать превратно? Она хихикает про себя. И следом телефон звякает.

Это я должен тебя благодарить. Соус не моя заслуга, ведь ты стояла рядом, и стоило мне отвернуться, как ты бросала в него специи.

Так ты заметил?

Я хоть и выгляжу глупым, но на деле я умудренный годами старец, Хильда.

Ты вовсе не выглядишь глупым.

Хильда чуточку выжидает, после чего отваживается добавить:

Скорее ужасно красивым.

Она закрывает глаза. Я слишком далеко зашла, бьется в голове, слишком далеко, слишком… звяк!

Знаешь, как подольститься к ушедшему на покой старому эстрадному лису. Но если кто здесь и есть красивый, так это ты.

Хильда зажимает рот рукой, чтобы не расхохотаться. Это безумие какое-то. Телефон снова тихо звякает:

А теперь эта красотка уснет и будет видеть красивые сны, чтобы назавтра проснуться все такой же очаровательной. Согласна? Подумать только, Орегрунд оказался вовсе не таким ужасным, как мы предполагали…

Хильда улыбается и быстро набирает ответ:

Согласна. Орегрунд обернулся довольно приятным сюрпризом.

После чего она с по-прежнему колотящимся в груди сердцем откладывает телефон в сторону. Летняя ночь заглядывает к ней в распахнутые окна номера. Уснуть? Даже пытаться не стоит. Она еще долго не уснет. Но это ерунда. Хильда лежит, давая волю своим мыслям, и те носятся в ее голове, такие волнительные и захватывающие.

И не страшно, что за окном Руслаген, когда в сердце у тебя настоящая Тоскана.

Глава 36

Панцано, 1997

Теперь у нее новая жизнь.

Потому что так бывает, что судьба сворачивает на новые рельсы. В тот момент, когда меньше всего этого ждешь.

Она живет в городишке Панцано в долине Кьянти. Это красивый городок. Собственно, ничего примечательного в нем нет, но поскольку он находится в Италии – камень, зелень и вино, – то он исключительно красив.

Минул почти год с тех пор, как она сюда переехала. Прошлая осень потонула во мраке. Маттео бросил ее, и она осталась одна, без друзей и работы. Все, что у нее было, это съемная квартирка с истекающим сроком аренды в пригороде Флоренции.

Она доплатила, чтобы дотянуть в ней до декабря, но понимала, что выбора у нее нет. Она не могла здесь остаться. Не могла продолжать жить в квартире, где ей все напоминало о Маттео – попорченные огнем обои, потолок в трещинах, мебель, полупустые упаковки с пастой, бутылки с винным уксусом и баллон сжиженного газа в шкафчике на кухне. Ей захотелось оказаться от всего этого подальше. Какое-то время она даже раздумывала о том, чтобы вернуться в Швецию.

Сумела бы она это сделать?

Ее родители жили под Гётеборгом. Но почти прекратили общение с дочерью, когда та покинула страну. И потом, почти все, кого она знала в Гётеборге, были знакомыми Маттео. Принадлежали Маттео. Его семья, его друзья. Они все были его, не ее.

Временами ей становилось невыносимо страшно. Она была одна, и у нее не было никого в целом свете. Тогда зачем ей возвращаться в Швецию? Что она там забыла? Ничего.

Однажды она сидела, пила капучино в кафе и просматривала в газете объявления о работе. И внезапно одно из них привлекло ее внимание. Казалось, оно было адресовано лично ей.

«Энотеке Панцано» требуется официантка. Обязанности: сервировать еду и вино и быть сведущим в истории края. Быстрое трудоустройство.

Она ровным счетом ничего не знала о Панцано, но в тот же день отправилась в библиотеку и взяла там карту Тосканы. И после долгих поисков нашла на ней этот самый Панцано. Городок оказался настолько мал, что его едва можно было назвать городом. Скорее постоялым двором в окутанной легендами долине Кьянти.

Город находился всего в часе езды от Флоренции.

Поэтому в тот же вечер она собрала свои вещички, заперла квартиру и села на автобус до Панцано.

А теперь на дворе снова октябрь. Уже почти год как она живет здесь. В домишке неподалеку от того ресторана, в котором трудится официанткой. Она получила здесь работу. Несмотря на то что городишко совсем маленький, Панцано пользуется популярностью среди разбирающихся в вине туристов. В обед и вечером небольшой ресторанчик очень часто забит под завязку, особенно в летний сезон. Она здесь единственная официантка и когда не обслуживает клиентов, то бегает на кухню помогать повару (вечно всем недовольный, но все же милейшей души шестидесятилетний старикан) нарезать поркетту [22], натирать сыр или делать салат.

Хозяева ресторана, супружеская пара лет пятидесяти, немного напоминают ей родителей Маттео, оставшихся дома, в Гётеборге. И у них тоже есть сын, который всего на несколько лет старше Маттео. Его зовут Эрос, и он очень милый. Добрый, воспитанный и прилежно трудится на семейном винограднике. Виноградник не очень большой, и выращенный урожай в основном продается более крупным компаниям, но Эрос все равно гордится своим детищем.

Месяц назад он совершенно неожиданно пригласил ее на свидание. Вошел вечером в ресторанчик после закрытия и заговорил с ней. Она сначала не поняла, кто к ней обращается, но когда он объяснил, что его семья владеет рестораном, покраснела.

– Ну конечно, мне бы следовало догадаться! – воскликнула она на ломаном итальянском.

– В самом деле? Я что, так похож на своего отца?

– Скорее, на мать.

Эрос рассмеялся. Потому что они действительно были похожи. Паула налила ему вина, и они довольно долго просидели, болтая за барной стойкой. К ее большому удивлению, он спросил, не хочет ли она завтра пойти прогуляться с ним по винограднику. И она согласилась. Она нуждалась в друзьях, молодых людях, с которыми можно общаться. И прогулка на следующий день вышла на славу. Теплое осеннее солнце ласкало лозы, увешанные виноградом санджовезе, почва поскрипывала под их ногами, и в какой-то момент его теплые мягкие пальцы переплелись с ее.

Потом они вместе пообедали. А несколькими днями позже – поужинали. Несколько дней спустя – еще один ужин. А после она оказалась в его постели.

Она не влюбилась, она была в этом уверена. Он не был красавцем, и весельчаком его тоже назвать было нельзя. Возможно, он испытывал к ней куда более глубокие чувства, чем она к нему. Но зато он был добрым. И заботился о ней. Предложил ей вместе принять участие в дегустации урожая этого года, но она ответила, что это может подождать. В последние дни она чувствовала себя не совсем здоровой. Должно быть, подцепила какую-нибудь простуду. Ее постоянно тошнило, и во всем теле ощущалась невероятная слабость.

Сегодня воскресенье, и у нее выходной. Она отправилась на прогулку и бредет по одной из улочек Панцано. Какой-то старичок торгует с небольшого прилавка собственноручно выращенными баклажанами, кабачками и горшочками с тимьяном. Она гладит пальцами листочки тимьяна, потом нюхает кончики пальцев. Чудесный аромат. Ничто так не пахнет, как тимьян. Продавец улыбается ей:

– Для вас особое предложение. Три горшочка по цене двух!

Но прежде чем она успевает сказать, что ей не нужно три горшка, до нее вдруг доходит. В одну секунду понимание проникает ей в кровь и вскоре уже пульсирует во всем теле. Она покидает переулок и, выбежав на главную улицу, влетает в ближайшую аптеку. Торопливо идет вдоль полок с баночками и бутылочками, пока не находит то, что ищет. Когда она расплачивается, девушка на кассе чуть улыбается ей, но Паула слишком погружена в себя и ничего вокруг не замечает.

Выбежав из дверей аптеки, она устремляется к «Энотеке Панцано». По воскресеньям ресторанчик закрыт, но у нее есть ключи. Она влетает в кабинку туалета и писает на узкую белую полоску.

И спустя минуту у нее на глазах появляется ответ.

Она беременна.

Часть пятая

Побег из Италии

Глава 37

Расмус

Еще раннее летнее утро. Окна в номере Карины и Расмуса распахнуты настежь. С улицы доносится птичий щебет, голоса прохожих и лай собак, которых с утра пораньше вывели на прогулку.

Расмус просыпается не спеша, медленно. Потягивается в постели, силясь приоткрыть тяжелые веки. Прищуривается и видит солнечный свет, который пробрался в комнату, позолотил половицы и стул, на спинке которого висит любимая рубашка Расмуса. Какое-то время он просто лежит и смотрит. Ощущая внутри какую-то странную свободу.

И следом на него обрушиваются они. Воспоминания.

Потому что так бывает всегда. Каким-то нелепым образом они пробуждаются к жизни именно в тот момент, когда ты чувствуешь себя счастливым. И им невозможно помешать. Ведь, когда они приходят, в голове словно начинают крутить фильм. Триллер. И даже зажмуриться нельзя – от этого образы становятся только ярче.

После нескольких дней беспечной жизни они приходят, словно письма по почте. Напоминание о том, что он не свободен и не должен слишком сильно расслабляться. Наслаждаться.

Он чувствует, как учащается пульс. Биение в запястьях, расходящееся дальше по телу. Он видит самого себя стоящим на сцене и поющим заключительные аккорды своего суперхита «Летняя ночь с тобой». Именно с этой песней «Розы Расмуса» держались целых шестьдесят две недели на первой строчке шведского хит-парада и обрели признание и славу пятнадцать лет назад. Он помнит все, до мельчайших подробностей.

Это был конец декабря, дни между Рождеством и Новым годом, их группа выступала в ресторане на окраине Остерсунда. Зал был набит битком, пахло табаком и свежей влюбленностью. Вообще-то Расмус подумывал отменить концерт. Лолло ждала ребенка и в последнее время чувствовала себя плохо. Она находилась на тринадцатой неделе, и беременность протекала тяжело. Ее постоянно тошнило, и ей приходилось чуть ли не силой заталкивать в себя еду. Но они не торопились предавать эту новость огласке. Год назад у Лолло уже был выкидыш, и она очень тяжело перенесла эту потерю. Поэтому они решили никому ничего не говорить, пока не будет полной уверенности.

Перед этим они всю неделю провели в спорах. Лолло чувствовала себя просто ужасно, и Расмус не хотел оставлять ее одну в квартире в Норртелье. Но она его уговорила. Ты еще никогда раньше не отменял концертов, и теперь ты тоже не должен этого делать. И в какой-то мере она была права. «Роз Расмуса» не существовало бы без Расмуса. И Расмус не хотел подводить коллектив, ведь отмененный концерт означал бы потерянные деньги. Я хочу, чтобы ты поехал. Ты должен ехать. Слова Лолло дома в их квартире накануне вечером перед концертом. Если я поеду, ты тоже поедешь, ответил Расмус. Чтобы я мог заботиться о тебе до и после концерта. И чтобы ты не была одна. Сначала Лолло отказывалась, но Расмус настоял. Он хотел показать, что она для него важнее всего. Важнее группы. Это будет здорово. Маленькая увеселительная поездка. В конце концов Лолло сдалась и с улыбкой поцеловала его в губы. Они тогда еще не знали, что это был их последний поцелуй.

После выступления они заехали в придорожный ресторанчик. С этого момента воспоминания становятся особенно отчетливыми. Запах жарящихся стейков и талого снега. Они ели гамбургеры с жареной картошкой, стандартное блюдо после всех их выступлений. И пусть Лолло не могла есть слишком много, она все же проглотила немного жареной картошки и выпила чуть-чуть колы. Сидя за столиком, уставленным пластиковыми подносами, они вполголоса обсуждали имя будущего ребенка, чтобы остальные участники группы не услышали. Лолло побаивалась говорить на эту тему. Мне кажется, нельзя выбирать имя, пока… пока мы не поймем наверняка. Что на этот раз все получится. Но Расмус сказал, что если они дадут малышу имя, то у него просто не будет другого выбора, как скорее появиться на свет. Он помнит, как рассмеялась Лолло в ответ на его слова. Он предложил Брунхильду, и тогда она засмеялась еще громче. Если бы я была зародышем и знала, что мне уготовано такое имя, я бы пожелала вообще никогда не появляться на свет, сказала она.

В половине первого ночи они уже снова сидели в машине по дороге домой. Снаружи завывала метель, снег мело по асфальту, блестевшему в свете уличных фонарей. Остальные участники группы ехали в другой машине. Лолло спросила, нельзя ли ей немного вздремнуть, на что Расмус ответил «ну конечно же!». Слушая ее дыхание, он вел машину сквозь темные зимние леса. Потом включил радио.

Когда это случилось, была четверть третьего. Он помнит время, еще бы не помнить – зеленые цифры на приборной панели навсегда врезались в его память. Они летели сквозь снежный буран по скользкому шоссе. По радио передавали классику – Лилль Линдфорс «Какой парень».

Расмус не заметил красное «Вольво», ехавшее в левом ряду. Возможно, сказалась усталость. Возможно, он был слишком поглощен музыкой и голосом Лилля Линдфорса. Или же мыслью о том, что всего через несколько месяцев он станет папой. Ему хотелось только домой. Хотелось уложить Лолло в постель и самому лечь рядом. Перевести дух после выступления. Поэтому он чуточку прибавил скорость, и в то же самое время красное «Вольво» перестроилось в правый ряд.

Машины сцепились, и Расмус крутанул руль одновременно с полившимся из динамиков припевом. Они врезались в дорожное ограждение, и задние колеса потеряли сцепление со скользкой трассой. Машину бросило вперед, переворачивая.

Звук бьющегося стекла. Мир завертелся перед глазами, и внезапно стало очень больно.

Следующее, что он помнит, это темнота. Расмусу показалось, что он ослеп, но вскоре понял, что его глаза залиты кровью. Он висел, покачиваясь, крепко удерживаемый ремнями безопасности. Где-то совсем близко раздался вой сирены. Он замерз, в теле кое-где торчали осколки стекла. Но больше всего ему врезалось в память ощущение паники, которая, словно тысяча ножей, воткнулась ему в грудь.

Пассажирское сиденье рядом с ним было пустым. Лобовое стекло – целиком выбито.

Лолло отстегнула свой ремень безопасности вскоре после того, как они покинули придорожный ресторанчик. Сказала, что ее с ним укачивает.

* * *

Кто-то стучит в дверь. Расмус вздрагивает и садится на постели. Пот градом течет с него. Дневной свет заливает теперь уже всю комнату. Он полностью отключился, утратил всякое чувство реальности. Воспоминания окутали его словно туман. В своем полудремотном состоянии между сном и явью он не сумел отогнать их от себя. И лишь когда в комнату с чашкой кофе в руке входит Карина, он вспоминает, где сейчас находится.

Орегрунд.

Кулинарное турне.

Сестра.

– О, – говорит Карина. – Опять снились кошмары?

Расмус сглатывает и качает головой:

– Н-нет. Вовсе нет. Прости, я просто немного… растерялся. Который час?

– Одиннадцать. Ты все утро проспал. Скоро пора начинать приготовления к обеду. Ты как, в деле?

Он утирает пот со лба, чувствуя, что все, что ему нужно, – это холодный душ. Прямо сейчас и желательно до конца жизни. Он кашляет и осторожно кивает:

– Конечно. Вива Италия!

Глава 38

Хильда

Жизнь в самом деле прекрасна!

Хильда выходит на крыльцо пансионата с чувством, будто весь мир сияет только для нее одной. Местная кошка, чьего имени никто не знает, трется о ее ноги. Длинный хвост и теплый, нагретый солнцем, мех.

– Привет, подружка.

Кошка мяукает.

– Какой чудесный день, не правда ли? Да к тому же пятница. Ты ведь любишь пятницы?

Хильда всегда любила пятницы – впрочем, кто их не любит? Но за последний год она полюбила этот день недели еще сильнее. Пятница означала, что скоро на целых два дня она будет избавлена от стояния на кухне детского сада. Целых два дня без Пекки и приготовленной на рапсовом масле еды. Целых два дня, когда она сможет находиться на своей собственной кухне и готовить только то, что хочется ей. Может быть, даже выпить несколько бокалов вина. А следом уснуть на диване за просмотром какой-нибудь романтической комедии.

Наверное, все это немножко грустно, думает она теперь. Вот о чем, спрашивается, она станет рассказывать своим внукам, когда состарится? Вдруг они возьмут да и спросят: а как ты жила, бабуля, когда была молодой? И Хильда им скажет: ну что ж, слушайте. По пятницам, хорошенько вымыв из волос на голове все рапсовое масло, я наливала себе вина и в сто тридцать четвертый раз включала «Ноттинг-Хилл», «Реальную любовь» или «Неспящих в Сиэтле». Так что не думайте, детишки, будто у вашей бабушки совсем не было никакой жизни!

Хильда качает головой, сидя на горячих от солнца ступеньках деревянной лестницы. Нет. До такого я точно не дойду. Я не превращусь в вечно брюзжащую каргу. Когда Хильда станет старой, она будет походить на свою собственную бабушку. И на дедушку в какой-то мере. Ненасытной до жизни, несмотря на боль в костях и суставах. Охочей до вкусной еды, вина, приключений, танцев, музыки и поздних вечеров. И чтобы заниматься всем этим, вовсе не обязательно делить свою жизнь с кем-то еще, правда?

Хильда опускает свои босые ступни на нежно-зеленую, почти пастельного оттенка, траву. Зелень щекочетее подошвы и пробивается между пальцами. В голове крутятся мысли про то, сколько же раз за последние годы подруги по гимназии спрашивали про ее личную жизнь. Не пора ли тебе кого-нибудь подцепить, милочка? Ты же такая славная и домовитая.

Славная. Хильде всегда было интересно, что они подразумевают под этим словом. Они не говорили Ты такая красивая или ты такая чудесная. Нет, славная. Словно про какой-нибудь диванный пуфик. Много ли найдется желающих провести свою жизнь с диванным пуфиком? Спать с диванным пуфиком? Заводить детей с диванным пуфиком?

Хильда никогда не страдала от одиночества, совсем напротив. Будучи единственным ребенком, она всегда знала, как себя развлечь. И ей по-прежнему весело стоять на кухне, как и в одиннадцать лет, когда она в первый раз испекла бисквитный торт.

Но нельзя сказать, что она никогда не мечтала о чем-то большем. Все же есть причина, почему она проводит все вечера за просмотром романтических комедий, а не детективов, где на каждом шагу в лесу находят трупы девочек-подростков с белокурыми волосами (причем трупов столько, что сюжет напоминает состязание по спортивному ориентированию на местности). Нет, подобные картины вселяют в нее панику. Все, что ей нужно, это завернуться в уютное обещание счастливого конца и надежду на то, что ее ждет настоящая любовь. В последний год Хильда очень много об этом думает. Наверное, у нее жизненный кризис. Можно ли вообще в тридцать три года впасть в жизненный кризис? Вроде как обычно он наступает около сорока? У нее есть еще в запасе несколько годков. Но не это больше всего ее волнует.

Иной раз по дороге в детский сад ее мозг пронзала страшная мысль, от которой ей даже становилось трудно дышать. Неужели я до конца жизни буду ходить на эту работу?

Как-то раз, полгода назад, влив в себя в пятницу вечером порядочную порцию «Amy Winehouse», Хильда, уставившись в экран мутным взглядом, вбила в строку поиска «Переезд в Италию». Точнее, у нее получилось как «Прееезд ви Италллии». Она читала блоги людей, которые покинули Швецию ради более солнечной жизни на юге. Которые осели в каком-нибудь маленьком итальянском городке, получили работу в магазинчике или пекарне, а потом переняли итальянский образ жизни, обзавелись друзьями. А кое-кто даже встретил любовь.

Любовь.

Вероятность встретить свою любовь в Норртелье для Хильды столь же мала, что и сесть на диету.

В тот пятничный вечер она так далеко зашла в своих мечтах, что едва не заказала билет на самолет. Самый простой путь. Чтобы все бросить и вкусить настоящее счастье. Начать жизнь заново. А то так и помрешь поварихой детского сада в Норртелье.

Но потом пришло утро, а вместе с ним головная боль и страх. Ведь нельзя же все бросить. Нельзя просто взять и… удрать.

Вместо этого у нее случилась вот эта вот поездка в составе «Солнце и пармезана». Не фонтан, конечно, но все же лучше, чем ничего. Ей так хотелось увидеть Тоскану.

А вместо этого она получила Руслаген.

Руслаген и Расмуса Розена. На секундочку у нее сладко заныло в животе. Кошка довольно мяукнула, словно тоже подумала о чем-то приятном. Хильда поцеловала Расмуса Розена. Просто с ума сойти! И не раз. А целых два! Два вечера подряд. Сначала на скале у моря, потом на лужайке перед пансионатом. Что же ждет ее сегодня? Она старалась не придавать этому слишком большого значения. В первый раз они оба были пьяны. Второй раз эффект от ужасного руслагенского вина был, конечно, уже не такой, но в какой-то мере они все равно были пьяны. Потому что само лето одурманивает людей своими белыми ночами, небом цвета морошки и чарующими ароматами.

Сидя на лестнице, Хильда пытается взять себя в руки. Ведь на самом деле она ничего не знает о жизни Расмуса. Знает только, что «Розы Расмуса» уже несколько лет не выпускали новых альбомов. Она полагала, что они слишком заняты гастролями. Но думая об этом теперь, Хильда понимает, что за последнее время она ни разу не видела в Норртелье ни одной афиши с их концертом. Прежде они постоянно висели перед местным отелем на Шьётулльсгатан. Но это было давно. Неужели «Розы Расмуса» решили взять паузу? Это было бы ужасно. Голос Расмуса слишком хорош для подобных вещей. Теперь она может слушать его только в записи, не вживую. А вдруг что-то случилось с его голосом, и поэтому он перестал выступать? Или же взял паузу для написания новых песен, как это делают все артисты?

А потом Хильда вспоминает свою встречу с Расмусом на прошлой неделе, в доме, принадлежащем Карине.

Как это мило, что он ночует дома у своей сестры, думает Хильда. В этом нет ничего странного, если только он не… Погодите-ка, он же не бездомный? О боже. Вдруг именно это вбило клин между ним и остальными участниками «Роз»? Вдруг…

Хильда трясет головой, отгоняя прочь столь неуместные под этим утренним солнцем мысли. Нет никакого смысла сидеть здесь и строить догадки. Ведь она сама может спросить об этом Расмуса.

И она принимает решение. Сегодня день, когда она лучше узнает мужчину, с которым целовалась два вечера подряд.

Глава 39

Паула

Паула страшно потеет, и на то есть свои причины.

Отчасти потому, что сегодня действительно жарко. Вот уж никогда бы она не думала, что ей придется в Руслагене иметь дело с бусинками пота над верхней губой. Она вытирает лицо кухонным полотенцем и ослепительно улыбается участникам тургруппы:

– Ну что, дорогие мои друзья! Вчера, скажем прямо, вышло… отвратительно. Шведское вино и обычная пицца.

Компания кивает и смеется.

– Сегодня же мы back to business – вернемся к делу. Настоящая итальянская кухня. Обед и ужин. На обед мы приготовим одно из моих самых любимых блюд: melanzane alla parmigiana! Вкуснейшая запеканка из баклажанов, которую мы будем есть со свежим деревенским хлебом.

Деревенский хлеб Паула купила в супермаркете, да еще и за полцены, потому что он вчерашний, но говорить об этом необязательно. Если его сбрызнуть водой и ненадолго поместить в духовку, то он будет пахнуть как самое настоящее творенье заботливых рук итальянской матери семейства.

– А на ужин мы приготовим нечто, что многие из вас, я уверена, готовили раньше, и не раз. Спагетти под соусом болоньезе! Но забудьте о кетчупе! Мы будем готовить его так, как это делают настоящие итальянцы – с сельдереем и из натуральных продуктов. Пятничный кайф по-итальянски! Кроме того, если бы мы были сейчас в Тоскане, то нас ждал бы самый настоящий музыкальный вечер. Видите ли, я знакома с одной тосканской певицей, которая совершенно фантастически поет и в придачу неплохо играет на гитаре. Но поскольку обстоятельства изменились, то нам придется самим подумать, как развлечь себя в музыкальном плане. И сразу оговорюсь: идеи насчет того, чтобы снова пойти на танцпол и глотать джин с тоником, не принимаются!

Паула произносит это с улыбкой, но совершенно серьезно. Она слишком увлеклась в прошлую среду и совсем об этом не жалеет, потому что ей было весело, но допустить повторения она не может. Иначе есть риск, что она совершит какую-нибудь глупость. Ляпнет что-нибудь не то. И раскроет то, чего раскрывать не следует. А она никак не может этого допустить. Завтра последний день кулинарных курсов. И в воскресенье все разъедутся по домам. Наверное, она могла бы остаться еще на одну ночь у Флоры и как следует отдохнуть. Как будто Флора и без того мало для нее сделала.

В понедельник придет мой черед засучить рукава, размышляет Паула.

В кармане джинсов начинает жужжать мобильный телефон. Вибрации проникают сквозь плотную ткань и расходятся по всему телу. Кто на этот раз? Звонки и сообщения преследуют ее уже несколько дней, и Паула старательно игнорирует их. Вдруг это снова звонят из пансионата в Тоскане?

Или же это она?

Антония?

Тревожные мысли Паулы рассеиваются, когда в небо взлетает чья-то бледная рука. Хильда.

– Да?

– На самом деле в нашей группе есть один певец, – произносит та с улыбкой.

Паула много раз ловила себя на мысли, что у Хильды красивая улыбка. Есть в ней что-то подростковое и вместе с тем зрелое. Следом Паула наморщивает лоб.

– Да? В самом деле?

По невесть какой причине взгляды всех присутствующих немедленно устремляются на Расмуса. Импозантный мужчина, думает Паула. Хотя и с пивным брюшком. Ему бы поближе познакомиться со средиземноморской диетой. Полезно для здоровья.

Расмус выглядит смущенным.

– Так вы артист? – спрашивает Паула.

– Э, пожалуй.

Смешно, думает Паула. Он совсем не похож на артиста. В Италии мужчины-музыканты выглядят куда более раскрепощенными. Размахивают гитарой и вообще ведут себя развязно. У этого же парня такой вид, словно он хочет провалиться под землю.

– И что же вы поете?

– Он – эстрадный певец, – поясняет Карина и хлопает брата по плечу. – Солист самого лучшего данс-бэнда Швеции «Розы Расмуса».

– О!

Паула прикладывает все силы, чтобы выглядеть донельзя обрадованной. Данс-бэнд. Так он поет танцевальные песни? В таком случае это объясняет его пивной живот. Ничего так ненавидит Паула, как танцевальную музыку. Глупые слащавые песенки о летних ночах и влюбленных мужиках и тетках. Благодарю покорно, думает она. Слава богу, мне довелось узнать, что такое итальянская народная музыка, страстная и зажигающая сердца.

Но сейчас они не в Италии. А в Руслагене.

– Как интересно, – восклицает Паула. – «Розы Расмуса», какое…

Идиотское?

– … замечательное название! Так как насчет того, чтобы спеть для нас сегодня вечером, Расмус?

– Э…

– Уверена, у Флоры где-то была гитара. Не знаю, настроена она или нет, но мы наверняка сможем быстро это поправить. Всего несколько песен за ужином, вот будет здорово!

– Дело в том, что я уже довольно давно не выступал вживую…

– Но нас же здесь всего ничего. Ну, пожалуйста! Соглашайтесь!

Паула складывает руки и умоляюще смотрит на Расмуса. И все остальные тоже на него пялятся. Теперь он просто не сможет отказаться, думает Паула.

Расмус поднимает голову и встречается с нею взглядом.

– Конечно, – произносит он наконец.

Глава 40

Расмус

В кастрюльке кипит томатный соус.

У Расмуса тоже все кипит. Внутри.

Кровь бурлит в венах – горячо, неистово. Нас же здесь всего ничего. Ну же, соглашайтесь. Всем известно, что перед небольшой группой слушателей выступать в сто раз труднее, чем перед двумя сотнями пьяных посетителей ресторана. Или же об этом только сами музыканты знают?

Расмус помешивает деревянной ложкой булькающее варево, как учила его Карина. Смотрит, как сестра добавляет еще больше оливкового масла, одну или две столовые ложки томатного пюре, самбал [23], снова оливковое масло… но все, на чем он может сосредоточиться, это злость. Карина отошла на второй план, став кем-то вроде кулинарного призрака, чьи руки время от времени мелькают над кастрюлькой.

Расмус косится на Хильду, которая готовит за столиком напротив, теперь снова в команде с Данте. И сегодня на ней платье в горошек, в котором, приходится признать Расмусу, она выглядит довольно хорошенькой. И все же. Это по ее вине…

– Ты ведь мешаешь? – спрашивает Карина.

– А ты что, сама не видишь?

– Ну-ну, я просто спросила. Ты что, встал не с той ноги?

Расмус лишь что-то ворчит в ответ. Карина решает сменить тему:

– Видишь, как он смотрит на меня?

Расмус непонимающе оглядывается:

– Ты о ком?

Карина кивает на стол перед ними:

– Данте?

– Тсс!

Расмус смотрит на Данте, которому поручено то же самое, что и ему. Мешать, мешать и еще раз мешать.

И где только он умудрился накачать такие мускулы, думает Расмус. Интересно, я тоже могу заиметь такие? Или уже слишком стар для этого?

– Да, – шепчет Карина. – Данте. Видал, как он на меня пялится?

– Да ну?

– Серьезно тебе говорю. Прямо глаз не сводит.

– Ерунду болтаешь.

Карина замолкает и добавляет еще немного молотого перца в томатный соус. На тарелке рядом лежат порезанные ломтики баклажанов, посыпанные солью, чтобы они дали влагу.

А следом происходит вот что.

Расмус видит, как Данте украдкой оглядывается назад. Его взгляд бегает, ища Карину. Его хулиганская улыбка. Блеск в глазах. А потом он замечает Расмуса и быстро отворачивается. Расмус в замешательстве смотрит на Карину.

– О господи.

– Теперь-то ты мне веришь?

– Верю. Но… зачем?

– Что зачем?

– Зачем… он пялится на тебя?

Карина с недовольным видом складывает руки на груди.

– Да, действительно шокирующий факт. Что кому-то может взбрести в голову пялиться на эту страшную кикимору.

– Ну что ты, сестренка, ты же знаешь, для меня ты самая красивая на свете, но… ты же старше его в два раза.

– И что с того? Я, может, вроде той пумы [24], о которой все сейчас говорят.

– Все?

– Да. Во всяком случае, так говорят в «Отеле «Парадиз». О телевизионных ведущих. Она настоящая милфа [25]. Или пума.

– Ты смотришь «Отель «Парадиз»? Его даже Юлии нельзя смотреть.

– Конечно, нельзя! Ей же всего одиннадцать! А я взрослая – мне можно.

Расмус скребет в затылке. И тут Данте снова оборачивается, и на этот раз Карина встречается с ним взглядом. Они улыбаются друг другу, и Карина принимается такими размашистыми движениями выдавливать последнюю влагу из баклажанов, что ее грудь под блузкой с декольте так и ходит ходуном. Данте замирает, кажется, не в силах отвести взгляда от этого зрелища.

– Просто прелестно, – ворчит Расмус, когда Данте наконец-то отворачивается.

– Да брось. Чем больше флиртуешь, тем дольше живешь. У меня и в мыслях не было ничего такого.

– Надеюсь. Иначе я срочно звоню в БРИС [26]. Я, кстати, думал, что ты счастлива с Андерсом.

Поначалу Расмус не реагирует, когда его сестра не отвечает. Думает лишь, что она ищет какой-нибудь ингредиент для соуса, но когда случайно обращает на нее взгляд, то замечает, что она внезапно стала… другой. Словно у нее наступил один из тех «подростковых дней», как это называла их мама, когда они еще оба жили дома.

– Эй! – взволнованно спрашивает он. – Все в порядке?

– Угу.

– Вы же и впрямь счастливы?

– Конечно.

Расмус морщит лоб, глядя на то, как Карина принимается натирать на терке сыр пармезан.

– Конечно? Как-то не слишком убедительно это звучит. Погоди, сестренка, вы же любите друг друга? У вас же самая лучшая на свете семья, о которой можно только мечтать!

Тут она поднимает голову, и Расмус пугается. Глаза Карины подозрительно блестят.

– Ты так думаешь?

Расмус сглатывает. Его мысли принимают совсем иное направление. Он думает про те два последних года, которые он провел дома у сестры. Все их совместные ужины, вечера, проведенные за просмотром «Солнечной стороны» и «По следу». Все совместно откупоренные бутылки вина, разожженный в холода огонь в камине. Конечно, бывали и ссоры. Карина и Андерс постоянно между собой грызутся, они всегда этим занимались, и в этом нет ничего удивительного. Родители Карины и Расмуса тоже много ругались, и в этом отношении Карина вся в мать – такая же темпераментная, сумасбродная и совершенно не умеет держать язык за зубами. Но вместе с тем ласковая и любящая. Поэтому перебранки Карины и Андерса скорее были похожи на приятный саундтрек к жизни Расмуса за последние два года.

У меня сегодня нет сил готовить ужин, давай сам вставай к плите.

Кто запихал Кинг-Конга в сливное отверстие?

Я больше ни в жисть не сяду за один стол с семьей Андренов. Почему ты не предупредил, что они такие трезвенники?

Если еще раз оставишь молоко на столе, я тебя кастрирую.

Но вместе с тем в их жизни было место для любви и нежности. Поцелуйчики, улыбки, которыми они обменивались за обеденным столом… или же? Неужели Расмус совершенно не заметил, что эти моменты стали случаться все реже и реже?

Расмус перестает мешать томатный соус.

– У вас уже не так все хорошо?

Какое-то время Карина молчит. А потом тихо произносит:

– Не знаю. Как узнаешь… что все хорошо?

Расмус пожимает плечами.

– Ну… когда живешь полной жизнью. Тебе все нравится, и больше никто не нужен.

Карина кивает.

– Что? – взвивается Расмус. – Нужен?

– Я об этом не думала. А впрочем… думала. Не пойми меня неправильно, я люблю нашу семью и нашу жизнь и рада, что Юлия растет такой замечательной девочкой. Но… порой я просыпаюсь по ночам, оглядываюсь и понимаю, что лежу в своей кровати, рядом храпит муж, и в такие моменты я чувствую себя почти… разочарованной.

– А кого бы ты хотела увидеть вместо него?

– Не знаю. Наверное, никого. Пожалуй, мне бы хотелось оказаться одной в постели.

– Будь осторожна со своими желаниями.

Карина отводит взгляд, слишком хорошо понимая, что имеет в виду Расмус.

– Мы уже… гданзалисьсексм.

Слова сливаются в одно неразборчивое бормотание.

– Что, прости? – не понимает Расмус.

Карина наклоняется к нему и шепчет:

– Мы уже год не занимались сексом.

Расмус кусает губу, не зная толком, как ему на это отреагировать. В раздумье он отгоняет прочь любопытную птицу, которая присела на их рабочий стол. Разве это странно больше года не заниматься сексом со своим мужем? Необычно? Расмус не знает, потому что сам он никогда не состоял в браке. Они с Лолло успели прожить вместе всего три года, прежде чем произошла автокатастрофа. Та самая автокатастрофа, которая не только пробила дыру в дорожном ограждении, но и разбила вдребезги всю его жизнь. Они просто не успели надоесть друг другу. И им нравилось спать друг с другом, нравилось ощущать касание их тел. Карина же с Андерсом уже больше двадцати лет как вместе.

– Вы не думали обратиться за помощью? – осторожно спрашивает Расмус.

Карина кивает:

– Я ему предлагала. Точнее, я предложила нечто подобное несколько месяцев назад. И… кажется, он не понял, в чем проблема. Не понял, что мне чего-то не хватает в наших отношениях. Хотя как этого можно не понять? И, кстати, сегодня особый день. Догадываешься какой?

Расмус чешет запотевшую шею.

– Э… день булочек с корицей?

– Нет.

– День шоколадного пирога? День борьбы с диабетом? День… вязаных носков?

– Сегодня годовщина нашей свадьбы, Расмус. Двадцать лет в браке, и ты думаешь, он позвонил? Прислал сообщение? Сделал вообще хоть что-нибудь? Ничего подобного! Он только играет в гольф. Работает. А если и смеется, то чаще всего не со мной, а со своими коллегами над кружкой пива.

– Но ты ведь тоже любишь прошвырнуться с подружками?

– Ты сейчас вообще на чьей стороне?

Расмус улыбается.

– Может, это просто период сейчас такой, а потом все устаканится?

– Ты правда так думаешь?

Расмус видит страх в глазах своей сестры. Ее пытливый и встревоженный взгляд. Сказать по правде, он не может представить себе Карину без Андерса. С тех пор как он очутился на их диване два года назад, он каждый день думал, сколько бы он отдал, чтобы иметь такую же семью, как у сестры.

– Да, я правда так думаю.

Это единственно правильный ответ. Потому что Расмус не вынесет еще одной катастрофы. И все же он чувствует себя не вполне уверенным. Особенно когда они возвращаются к готовке и принимаются жарить ломтики баклажанов в просто безбожном количестве оливкового масла, и он видит, как Данте продолжает раз за разом бросать взгляды через плечо на Карину и вырез ее блузки. Отвяжись от моей сестры, думает Расмус, выдавливая шипящий сок из ломтика баклажана. Отвяжись от моей сестры, качок недоделанный!

Глава 41

Хильда

Melanzane alla parmigiana.

Подумать только – Хильда никогда не готовила этого блюда раньше.

Вся компания усаживается за один большой деревянный стол, на котором теснятся разнообразные формы для запекания. Пахнет сладким томатным соусом и расплавленным пармезаном. Паула наполняет бокалы прохладным итальянским кьянти «Классико». К лазанье полагается свежий деревенский хлеб, и Хильда с наслаждением отламывает кусочек от буханки и макает его в маслянистый томатный соус. Боже, до чего вкусно. Видать, у богов выдался на редкость удачный день, когда они придумывали томаты и готовили свой первый сыр.

Прожевав еще кусочек и запив его глотком терпкого, но такого освежающего кьянти, она поднимает голову. Расмус сидит напротив нее. Она пытается поймать его взгляд, но он, кажется, слишком увлечен едой. Наконец он отрывается от своей лазаньи, и Хильда слегка ему улыбается.

Она до сих пор помнит, как пахло его тело, когда они вместе уснули на лужайке. Ощущение, что он лежит рядом. Будут ли они снова лежать рядом друг с другом сегодня ночью? Быть может, даже не на лужайке, а в ее номере? Ее бедра пронзает сладкая судорога. Вот ведь незадача, думает Хильда, не думай о таком сейчас, только не здесь – среди помидоров, пармезана и всех этих людей. Но ей так трудно удержаться. Ее фантазия, совершенно наплевав на приличия, разошлась не на шутку, гордо рисуя перед ее внутренним взором одну картинку красочнее другой. Она видит саму себя лежащей на постели в своем номере. Сквозь кружевные занавески мирно светит луна. Обнаженный Расмус подходит к ее кровати и забирается к ней на постель. Его горячее большое тело вжимается в ее, его язык в ее рту и… Mamma mia, ей необходимо срочно принять душ. Побрить ноги. Побрить все, что можно. Когда она в последний раз подстригала ногти на ногах? Вон какие вымахали, еще чуть-чуть, и войдут в Книгу рекордов Гиннесса. Глядите, я могу использовать их вместо шампуров! Вряд ли подобными ногтями можно соблазнить мужчину.

И тут, в самый разгар своих волнений, Хильда внезапно осознает, что Расмус, который теперь сидит и не сводит с нее взгляда, не улыбается ей в ответ. Она еще больше раздвигает уголки своих губ. Точно мим. Но его лицо остается бесстрастным.

Ее словно окатывает холодом. Но Хильда толком не понимает, в чем дело. Она видит, как Расмус снова утыкается в свою тарелку и продолжает есть. Потом Марианна говорит что-то, от чего все смеются, и Расмус тоже смеется. Но когда Хильда отвечает на слова Марианны, он просто смотрит на нее пустым взглядом, и все.

Несмотря на вкусную еду, в животе у Хильды урчит. Что-то не так. Происходит что-то странное.

Неужели сегодня ночью на лужайке она сделала что-то не то? Ляпнула какую-нибудь глупость?

Хильда всегда страшно боялась конфликтов. Наверное, потому что ее бабушка с дедушкой никогда не ссорились. По большей части они жили дружно, будучи настолько всем довольными, насколько только могут быть довольны некоторые престарелые пары. А если они иной раз в чем-то и не сходились, то просто прекращали разговор на эту тему и снова возвращались к «Лотерее Бинго» и воскресному жаркому. Если на то пошло, то Хильда вообще никогда ни с кем не ссорилась. Ни с друзьями, ни с коллегами по работе. А уж с Пеккой и подавно.

Она решает прояснить ситуацию. Подхватывает бутылку кьянти и принимается разливать вино всем присутствующим, пока не доходит до Расмуса.

– Расмус, еще вина?

Он поднимает голову. От его взгляда сердце пронзает укол тревоги.

– Нет, – произносит он тихо, так что никто, кроме Хильды, его не слышит. – Мне уже хватит, спасибо.

Глава 42

Расмус

После обеда Расмус решает прогуляться. Ему требуется привести в порядок свои мысли. И размять тело. Решительным шагом он покидает пансионат Флоры и направляется по мощеным улочкам к гавани. Он идет мимо пекарен и скамеек, на которых сидят и едят мороженое туристы. В безоблачном небе кричат чайки, и, лишь завидев море, Расмус неожиданно слышит позади себя шаги. Он оборачивается и видит Хильду, бегущую вниз по крутой улочке. Светлые волосы бьют ее по плечам. Заметив, что он остановился, она сбавляет скорость.

– О, – чуть запыхавшись, выпаливает она и смахивает со лба прядь волос. – Привет!

– Привет.

– Ты куда-то идешь?

– Просто решил прогуляться.

Он и сам слышит, насколько коротко и отрывисто звучат его слова, но внутри него по-прежнему кипит томатный соус.

– Понимаю, – говорит Хильда. – Сегодня просто великолепная погода.

– Угу.

– Но ведь она и в прошлые дни была великолепной.

– Да.

Расмус закусывает губу. Он понимает, что ведет себя сейчас не самым лучшим образом. Слишком по-детски. Она этого не заслужила. Не заслужила иметь с ним дело в тот день, когда его голова забита воспоминаниями о Лолло.

– Можно мне составить тебе компанию?

Расмус замечает, что она нервничает. И понимает, что должен что-нибудь сказать, чтобы она расслабилась. Но все равно не может себя остановить.

– Нет. Мне лучше одному.

Его слова производят на нее такой же эффект, как если бы он влепил ей пощечину. Хильда переводит взгляд на свои белые балетки. Кажется, не зная, что сказать.

– И кстати, – продолжает Расмус, – я буду очень тебе признателен, если ты больше не станешь ангажировать меня как вечернее развлечение. Ты не мой агент. Договорились?

Она отрывает взгляд от своих туфель и смотрит на него. Вид у нее растерянный и огорченный.

– Ой, я… я не знала, что… я просто подумала, что…

– Что?

– Что… что…

– Так что же?

Она стоит, явно не зная, что делать со своими руками. Они мечутся туда-сюда, словно свихнувшиеся стрелки часов.

– Что ты такой замечательный, Расмус. Ты так хорошо поешь, а я уже давно ничего от тебя не слышала, и что, возможно, ты… возможно…

– Возможно что?

– Возможно, нуждаешься в том, чтобы кто-нибудь подтолкнул тебя в спину. Потому что ты… ты такой талантливый. Ты должен стоять на сцене.

Расмус шагает к ней.

– Ты не имеешь права говорить, что я должен и что я не должен делать, Хильда. Ты не знаешь, что я чувствую. И мне не нужны подталкивания в спину. Особенно от тех, кто жарит тефтельки в детских садах.

Вид у Хильды делается еще более потрясенным. И Расмус холодеет. Дьявол, я что, в самом деле это сказал? Можно нажать на паузу? Перемотать назад? Или теперь уже слишком поздно, слово не воробей, вылетит – не поймаешь?

Хильда делает шаг назад. У нее такой вид, словно что-то застряло в глотке. Она открывает рот, но тут же быстро его захлопывает. Словно ей действительно нечего сказать. Сердце Расмуса пускается вскачь.

Черт.

Черт, черт, черт.

– Хильда, я имел в виду…

Но она поворачивается к нему спиной. Ее волосы еще сильнее стучат по плечам, когда она бежит обратно вверх по мощеной улице. Расмус делает несколько шагов за ней. Но он не знает, что ей сказать, если он успеет поймать ее. Поэтому он останавливается и остается стоять. Чувствуя, как солнце печет ему шею, и слушая крики чаек.

В конце концов он разворачивается – и уходит к морю.

Глава 43

Паула

Паула стоит под душем, преисполненная благодарности льющейся воде, которая в считаные минуты смыла с нее все тревоги. Тяжелые-претяжелые капли падают ей на голову, заливают уши, блокируя все звуки из внешнего мира.

Подумать только, на какие чудеса способен душ!

Может, ей вообще следовало все последние полгода проводить под душем? Каждый день, с утра до вечера, чтобы смывать с себя все сомнения и ненужные мысли. Хотя кожа едва ли стала бы от этого лучше. И еще она бы гарантированно облысела. А в Италии лысые женщины не приветствуются. Итальянская женщина должна иметь темные густые вьющиеся волосы, точь-в-точь как у Паулы.

Итальянская женщина… Паула закатывает глаза, стоя под душем, с пеной шампуня на волосах.

Неужели она до сих пор считает себя итальянской женщиной?

Ее отношения с Италией, мягко говоря, сложные. Она помнит, как впервые оказалась на этой земле. Потому что на самом деле Паула не итальянка – ей просто удалось стать ею. Прежде чем Паула стала Паулой Манчини, ее звали Пернилла Свенссон. А Пернилла Свенссон была совсем другим человеком. Человеком, выросшим в часе езды от Гётеборга, в идиллическом, но скучном квартале частных домов. С вкалывающими на работе родителями, которые только и делали, что считали дни до пенсии. Вполне вероятно, что родители Перниллы никогда не планировали становиться родителями. Они много пили. И много ругались. И Пернилла всегда мечтала от них уехать. В старшей школе она со многими водила компанию. Общалась с красивыми девчонками, с глупыми девчонками, девчонками-эстетками… но так и не нашла того, кто был ей нужен. По-настоящему она начала жить, только когда в девятнадцать лет покинула свою дыру и переехала в Гётеборг. И получила работу в итальянском ресторанчике – в одном из первых настоящих гётеборгских итальянских ресторанов, – и именно там она впервые почувствовала, что обрела свой дом. Совершенно неожиданно у нее возникла тесная связь с этим местом. «Да Капо», так назывался ресторанчик, владела одна семья, перебравшаяся в Швецию из итальянской Умбрии. Мама София, папа Лоренцо и их двадцатидвухлетний сын.

Маттео.

Кто бы мог подумать, что можно оказаться так близко к итальянскому богу.

Сначала Перниллу взяли в качестве официантки, но Маттео хотел видеть ее на кухне. Он обучал ее премудростям итальянского кулинарного искусства, и Пернилла все больше и больше в него влюблялась. В конце концов она стала словно частью их семьи. И в один прекрасный день мама София воскликнула: Боже, Пернилла, да ты же теперь почти что вылитая итальянка. Тебе следует называть себя не Перниллой, а Паулой!

И Пернилла Свенссон стала Паулой Манчини. Полгода спустя Маттео решил покинуть дождливый Гётеборг и уехать изучать архитектуру во Флоренцию. И Паула была настолько влюблена в него, что не видела для себя другого пути, кроме как последовать за ним. Перед этим она на протяжении целого года слушала красочные описания Италии – еда, природа, люди… И как она могла после этого ответить «нет»? И Паула отправилась вместе с Маттео в Тоскану.

Их отношения продлились недолго. Всего несколько месяцев спустя после того, как шасси самолета коснулись итальянской земли, Маттео нашел другой предмет для своих воздыханий. И сердце Паулы оказалось разбито. Но разбитое сердце в Италии до сих пор куда большая редкость, чем целое в Гётеборге. Поэтому Паула решила остаться.

Она поднялась с кухонного пола, на котором лежала и ревела из-за Маттео. И встала к плите. Быть может, она ничего не знала о любви. Но вот готовить еду она умела.

Она искала работу в окрестностях Флоренции и в итоге получила место официантки в простеньком ресторанчике в городишке Панцано в долине Кьянти.

Первое время она была очень одинока. У нее больше не было ни семьи, ни друзей, ни даже Маттео. И пусть люди в городке были приветливы с Паулой, все же они не питали к девушке слишком теплых чувств, потому что она не говорила по-итальянски. Она поняла, что ей необходимо выучить язык. Она прилежно занималась, постоянно ходила с желтым плеером, в котором крутилась кассета с итальянскими записями. И вскоре знала уже куда больше, чем обычные приветственные фразы. В итоге она действительно смогла заговорить по-итальянски.

А потом появился Эрос.

Да, его звали Эрос, как Эроса Рамаццотти. Но если музыка Рамаццотти вызывала в Пауле целую бурю эмоций, то со вторым Эросом дела обстояли не так-то просто. Он был добрым. Ласковым. И явно влюбленным в Паулу. Наверное, именно поэтому она впустила его в свою жизнь. В свою тесную обшарпанную квартирку и в свою постель. С мыслью, что это всего лишь небольшой тосканский роман. Который вскоре зачахнет и впадет в спячку, как виноградные лозы зимой. Но этого не случилось. Вместо этого все стало только… хуже.

Вскоре они поженились. Не потому, что так хотела Паула или Эрос. А потому, что так потребовали его родители. Когда скрывать большой живот стало невозможно, а в ресторанчике и в городке заговорили о том, что Эрос – будущий отец ребенка, реакция родителей последовала незамедлительно. Они были верующими католиками, и, как добрый католик, Эрос обязан был жениться, прежде чем станет отцом.

И вот весной, когда Паула находилась на седьмом месяце беременности, в семейном винограднике Эроса была сыграна небольшая свадьба. На праздничном ужине присутствовали целиком зажаренный поросенок, хлеб домашней выпечки и местное вино. Паула пыталась свыкнуться со своей новой жизнью. Она все больше понимала, что Эрос действительно хотел бы провести остаток своей жизни с ней. Во всяком случае, он сам ей так сказал. И ее это тронуло. Она переехала в новую страну. Построила новую жизнь. И встретила здесь мужчину, который говорит, что хочет быть с ней. Чего же еще?

Ей следовало быть счастливой, и она безостановочно твердила себе как мантру: Успокойся, Паула, теперь все хорошо.

Но желанного спокойствия не наступало. Когда свадебный ужин подошел к концу и фонарики, которыми родители Эроса украсили деревья в саду, погасли, Паула и Эрос легли спать в его комнате. На постель, в которой он спал еще подростком. Ее новоиспеченный муж моментально уснул, это было его чертой – засыпать сразу, едва коснувшись щекой подушки. Но Паула лежала без сна.

Она до сих пор помнит ту ночь. Как она лежала с широко раскрытыми глазами и таращилась в небольшое, забранное сеткой от комаров окно. Над виноградными лозами и мощеным двором висела большая луна. Она светила с бесконечно далекого расстояния, почти ослепляя ее.

Что я наделала, думала Паула.

Что же, черт возьми, я наделала.

Глава 44

Хильда

Впервые с тех пор, как они очутились в Орегрунде, погода оказывается не на высоте. С самого утра пасмурно. Солнце, кажется, решило взять себе отпуск, и тучи серым лоскутным одеялом затянули небо. Хильда стоит у плиты и мешает на сковородке скворчащий мясной фарш. Она вливает в него немного красного вина и продолжает помешивать. На ужин их ждет классический соус болоньезе. Сама паста уже готова, ее останется только быстро подогреть перед подачей на стол.

За пасту сегодня отвечает Данте. Но Хильда не слишком на него полагается. Нет ничего хуже переваренной пасты, а единственное, что, кажется, интересует Данте на данный момент, это сестра Расмуса, с которой тот не сводит взгляда. Сегодня вечером на Карине супероблегающие джинсы и светло-голубая футболка с глубоким вырезом. И это несмотря на то, что вот-вот может пойти дождь. Она явно хочет покрасоваться.

Расмус и Карина готовят за рабочим столом напротив. И Хильда видит, как Карина чуть ли не каждую минуту бросает взгляды через плечо и соблазнительно надувает губки. О боже.

Расмус же, напротив, никуда не смотрит. Только на еду. Не оборачивается и не глядит на Хильду. И Хильда запрещает себе смотреть на него. Какой… какой же он все-таки идиот. Особенно от тех, кто жарит тефтельки в детском садике. И как только ему в голову пришло такое? И что он хотел этим сказать? Что она неудачница? И, несмотря на всю свою любовь к еде, навсегда обречена работать в «Сливе»? Ну, так она это и без него давно знает, спасибо, что напомнили. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться – Хильда не более чем заурядная повариха в детском саду. И ей не стать кем-то большим. Она по-своему несчастна. И до нее никому нет дела. Самая настоящая неудачница.

Все это она и так знает. Не хватало еще выслушивать подобное от покинувшей сцену звезды данс-бэнда.

Кем он вообще себя возомнил?

Хильда так яростно мешает в сковородке, что деревянная ложка скребет по тефлоновому дну.

Как я могла быть такой глупой, думает Хильда. Как я вообще могла поверить, что этот мужчина всерьез увлекся мной? Она сердито вспоминает постер на стене своей комнаты, в которой она жила подростком. Выпущенный в том же самом году, когда «Розы Расмуса» обрели известность. Они были молоды и прекрасны. Впереди всех стоял Расмус со своими блестящими глазами. И Хильда всякий раз таяла при взгляде на этот плакат.

Но, оказывается, опасно встретить своего кумира в реальной жизни. Так ведь обычно говорят? И еще опаснее целоваться с ним. Купаться с ним. Спать с ним на теплой лужайке.

И все же Хильда это сделала.

И теперь она понимает, что с ее стороны это была большая, чертовски большая ошибка.

* * *

– И… я так понимаю, никаких песен не будет?

Паула встает из-за обеденного стола. Несмотря на серый денек, они ужинают в саду. Многие закутались в пледы. И стоит признать, что атмосфера царит… несколько своеобразная. Не то что в начале недели. Хильда вспоминает, как они почти по-детски хохотали, когда оказались на этом жутком винограднике. Вечер на лужайке перед телевизором. Вчера же настроение изменилось. Или же только ей одной так кажется? Может, это просто из-за Расмуса?

Она поглядывает в его сторону и видит, что он в свою очередь поглядывает на Паулу.

– Ну же! Это было бы так замечательно, – не унимается Паула. – Теперь, когда у нас в компании есть настоящий певец.

Расмус улыбается, но его глаза остаются серьезными. Он открывает рот и снова закрывает. Словно не в силах произнести ни слова. Хильда думает – если он даже не способен ответить на вопрос, то как он будет петь?

Паула выжидающе смотрит на Расмуса. Но тут, похлопав брата по плечу, слово берет Карина:

– Видите ли, у Расмуса уже какое-то время проблемы с голосом. Так что сегодня вечером мы как-нибудь обойдемся без его замечательных песен, хорошо?

В ее голосе, несмотря на улыбку, слышатся стальные нотки. Все сидящие за столом кивают, и Паула нехотя тоже к ним присоединяется, хотя на ее лице написано разочарование. И Хильда ее понимает. Ведь, как ни крути, а именно Паула отвечает за эту поездку. Она должна быть уверена, что все будет на высоте. И что все получат удовольствие от турне.

– Понимаю, – произносит наконец Паула. – Ничего страшного. Значит, включим наш обычный саундтрек.

Она потянулась было к своему телефону и портативным наушникам, чтобы подключить плейлист с итальянскими хитами, когда, откашлявшись, со своего места внезапно поднимается Пия.

– Я могу что-нибудь спеть.

Все сидящие за столом замолкают и удивленно глядят на нее. Марианна краснеет и принимается дергать свою подругу за карман джинсов.

– Да ладно тебе, Пия…

– Нет, я хочу.

– Но ты уве…

– Я хочу.

Под серьезным взглядом Пии Марианна умолкает.

– Видите ли, в юности я пела в хоре. А потом бросила. Слишком много всего навалилось. Жизнь прошла – не успела оглянуться. А мне всегда хотелось петь. Ничего, если я спою небольшую песенку?

Никто не осмеливается что-либо сказать. Но Хильда кивает. В основном чтобы выказать свою поддержку. У Марианны такой вид, словно она мечтает провалиться сквозь землю. Паула замерла с телефоном в руке. И тут Пия берет распев. Ее голос осторожный и чуть ломающийся, и далеко не сразу Хильда понимает, что это за песня. Вспомнилось, что дедушка с бабушкой тоже очень ее любят. У них и пластинка с ней была. Хильда даже помнит рисунок на конверте – букет пылающих роз.

«Все еще пахнут любовью» Марии Фредрикссон.

Хильда очень давно не слышала этой песни. И остальные сидящие за столом, кажется, тоже. Никто не подпевает, не хлопает в ладоши и не свистит. Все сидят очень тихо. Слушая неуверенную, но красивую песню Пии, которая на удивление хорошо подходит к болоньезе.

Когда Пия заканчивает петь, все еще какое-то время молчат – прекрасное мгновение абсолютной тишины. После чего дружно аплодируют.

А Паула как замерла, когда началась песня, так и продолжает неподвижно стоять, а по ее щекам текут слезы.

* * *

Позже тем же вечером Хильда лежит в своем номере. По жестяным оконным скатам стучит теплый летний дождь, и в комнате разливается голубоватый вечерний свет, как будто снаружи стоит полицейский автомобиль с мигалками.

Она лежит с телефоном в руке и листает соцсети. На ее странице полно фотографий из ее предыдущих отпусков, вперемешку со снимками школьных подружек Хильды. Они теперь совсем взрослые и с мужьями и детьми выезжают на природу, где живут на летней даче. На фотографиях их радостные дети прыгают на батуте. У них настолько светлые волосы, что кажутся почти белоснежными, и они так высоко задирают руки, словно пытаются дотянуться до неба. Родители сидят на траве и пьют «розе», и летнее солнце припекает им плечи. Быть может, они кладут головы друг другу на плечи. Быть может, целуются. Наслаждаются тем, что они одна семья. Радуются, что у них действительно все сложилось в этой безумной круговерти, которая зовется жизнью.

Хильда лежит, прижав руку к груди, чтобы успокоить сердце, которое слишком быстро бьется.

Будет ли и у нее когда-нибудь что-нибудь похожее? Раньше она старалась гнать прочь от себя подобные мысли. Хватит с нее и того, что у нее отлично развиты вкусовые рецепторы, крепкая любовь к еде и исправное здоровье. Но в последнее время она стала все чаще предаваться мечтам. Вот бы однажды на горизонте появился тот, кто действительно захотел бы взять ее за руку. Провести свою жизнь с ней.

Воспоминание о том, как они с Расмусом целовались на скалах у моря, вспыхивает перед глазами. И злость в груди зарождается с новой силой.

Расмус Розен не кто иной, как сорокалетний холостяк, испытывающий проблемы во взаимоотношениях с людьми. Неужели так странно попросить артиста спеть песню? Неужели это и в самом деле карается казнью?

Хильда вздрагивает, когда телефон в ее руке издает сигнал. Она закрывает приложение и открывает сообщение. Это Пекка. Ну никак не успокоится.

Хильда – моя тоска словно астероид!! Ты моя гора, на которую я хочу взобраться!

О боже, думает Хильда. Да он пьян. Нализался, как последняя скотина. Сказать единственной женщине, которая его еще терпит, что она похожа на гору? Хильда несколько раз перечитывает сообщение. Сначала решает ничего не отвечать. Но что-то продолжает гореть в ней. Желание двигаться с кем-то в едином ритме, лежать рядом с кем-то. Или под кем-то. Чувство близости.

Щеки пылают, но это ерунда. Никто же ее здесь не видит. Может, Пекка это лучшее, чего она заслуживает? Может, Хильда должна довольствоваться тем, что время от времени делит койку со спивающимся и изменяющим жене шефом? Чтобы избежать худшего одиночества. Быть может, стоит радоваться тому, что дает тебе жизнь? И, недолго думая, она набирает ответ:

Я тоже по тебе соскучилась. В компании с тобой здесь было бы куда приятнее.

И секунду спустя слышится тихий стук. Хильда садится на постели и оглядывается. Что это было? Стук раздается снова, и она поворачивается к окну. Звяк! Словно камушком по стеклу. Кому взбрело в голову швыряться в ее окно камнями? У Хильды мелькает дикая мысль, что это Пекка. Что он телепортировался к ней сюда за семь секунд, словно сексуально озабоченный шведско-финский призрак. Нет, решительно отвергает эту идею Хильда. Не будь дурой хоть сейчас. Она встает и подходит к окну.

Но, распахнув створки и глянув вниз, едва верит своим глазам.

Глава 45

Расмус

Он замечает ее ошеломленное лицо в окне.

– Прости, – говорит он. – Я тебя разбудил?

– Э… нет. Я не спала. Но это старинное стекло.

– Что?

Она легонько стучит кончиками пальцев по окну.

– Я говорю, в этих окнах очень красивые старинные стекла. Скорее всего, это здание является памятником культуры.

– А.Прошу прощения.

Она пожимает плечами.

– Спустишься вниз? – спрашивает он.

– Прямо сейчас?

– Да. Я подумал – вдруг ты захочешь прогуляться до моря.

– Но… уже поздно.

– Летом солнце никогда не заходит.

* * *

Расмус и Хильда бредут между скал. Дождь закончился, и все камни темны от влаги и пахнут так же, как асфальт после ливня в Норртелье. Они идут рядышком, бок о бок, и Расмус украдкой поглядывает на нее. На ее медового оттенка волосы и платье в горошек, очень похожее на те, что носили в пятидесятые годы – пусть он даже полный профан по части моды.

Что же за человек эта Хильда на самом деле? Чем она живет? Она явно любит еду и все, что связано с Италией. Ей нравятся платья, и еще она каждое утро наверняка завивает волосы, потому что ни один человек не способен встать с постели с такой прической. У нее чудесный смех, с легким пофыркиванием, как у лошади. Как у красивой лошади. Она совсем не похожа на всех тех девушек, которые раньше привлекали Расмуса. Но вместе с тем в ней есть что-то невероятно чувственное. И от нее пахнет абрикосом, словно она пользуется каким-то особенным лосьоном или духами. Расмус всегда считал, что сильные запахи лишь бьют по носу и вызывают раздражение. Но только не в случае с Хильдой. Этот аромат удивительно ей подходит. Она сама как спелый абрикос. Сладкий, золотистый и немного экзотический.

Расмус вдруг понимает, что они прошли молча почти всю дорогу от самого пансионата. Он останавливается, и Хильда тоже останавливается.

– Присядем? – осторожно предлагает он.

Она кивает, и они присаживаются на скалу. Волны набегают на берег, почти касаясь их ног.

– Ой, – спохватывается Расмус. – Здесь, наверное, немного сыро.

– Пустяки, – отзывается Хильда.

Какое-то время они сидят молча. Глядя в бесконечную даль темного моря. Расмус не специалист по части географии, но он представляет, что где-то там находятся Аландские острова.

– Ты это… прости меня.

Он смотрит на нее. Ее взгляд прикован к волнам.

– Простить за что?

– За то, что я сказал. Про то, что ты всего лишь…

– Детсадовская повариха?

– Да.

– Но так оно и есть. Я всего-навсего повариха детского сада. Здесь ты абсолютно прав.

– Да, но все же… я сказал плохую вещь. Точнее… это слишком грубо прозвучало. Совершенно напрасно. Я не понимал, куда меня несет.

– Такое часто бывает.

Расмус кивает. Образ Лолло стоит у него перед глазами. Ее энергия, которая исходила от нее на сцене, когда она играла на пианино, ее поза, жизнь в ее глазах. А следом – пустое пассажирское сиденье в разбитой машине, осколки стекла повсюду. Белый гроб в церкви Норртелье. На похоронах они исполнили ее любимую композицию «Всегда думаю о тебе» Элвиса Пресли. Расмус даже собирался произнести речь. Но, когда день похорон настал, с темными снеговыми тучами и морозными узорами на всех окнах, он понял, что не сможет. И попросил священника вычеркнуть это из программы. Во время церемонии он просто молча сидел в первом ряду. Слушал речь матери Лолло, сестер Лолло. Ему было стыдно за то, что он не в состоянии выйти и рассказать, как сильно он любил свою девушку. Как сильно желал провести оставшуюся жизнь с ней и ребенком в ее животе. Каким все стало без нее… ничтожным. Он сидел там, жалея, что не вылетел через лобовое стекло вслед за ней. Потому что на черта ему такая жизнь, без Лолло? Он больше никогда не сможет сочинять песни. Не сможет выйти на сцену. Даже в душе петь не сможет. Больше у него ничего не будет хорошего. Но такие вещи не говорят на похоронах. Поэтому он молчал. И молчал даже тогда, когда чуть позже стали опускать гроб в землю. Ему пришлось собрать все свое самообладание в кулак, чтобы не броситься следом за ней в могилу. Чтобы не заорать в приступе паники.

Все эти воспоминания Расмус каждый день носит с собой. А теперь он сидит с Хильдой на скалах и не знает, что ему делать. Над их головами с криком проносится чайка. Разве им не пора уже спать? – удивляется про себя Расмус, но он не знает, спят ли они вообще и если да, то когда.

– Причина, почему я не хочу петь… – начинает он.

Хильда оборачивается к нему.

– …в том, что я… не делал этого два года.

– Не пел два года?

Он кивает.

– С тех пор, как умерла Лолло. Моя девушка. Можно сказать – невеста.

Ему трудно встречаться с Хильдой взглядом, но краем глаза, он видит, что она смотрит на него.

– О… я… соболезную.

– Спасибо. Она иногда играла в моей группе, и мы вместе с ней попали в аварию, когда возвращались на машине домой после концерта. Я чудом уцелел. А она – нет. И… она была беременна.

Они замолкают, слушая шум волн.

– О господи, Расмус…

– Мм. С тех пор… я совершенно не в состоянии петь.

– Понимаю. Прости, что я… что я предложила…

– Тебе не за что просить прощения. Ты же не знала. Наоборот, это я виноват, что так отреагировал. Эти два года я провел в совершеннейшей апатии ко всему. Ничего не делал, только дрых на диване у сестры.

– Разве это странно? Учитывая то, через что тебе пришлось пройти?

– Нет, но… когда-то это должно было закончиться. Я не могу еще два года валяться на этом диване. Так не годится. Иначе я буквально врасту в его подушки.

Хильда прыскает, но тут же заходится в кашле.

– Прости. В этом нет ничего смешного.

Расмус кладет свою руку на ее ладонь. Она такая теплая и мягкая. Но он быстро убирает руку.

– Смейся, пожалуйста. Мне нравится твой смех.

– Я… я действительно ничего не знала о постигшем тебя несчастье, – говорит Хильда. – Это ужасно. Разве газеты об этом не писали?

– Некоторые писали. Но, несмотря на то что я был известным артистом, пресса никогда мной особо не интересовалась. Не думаю, что они даже упоминали мое имя – и я им за это благодарен. Обо мне писали лишь как об «известной звезде данс-бэнда». Звезда, которая потеряла свою девушку.

Они смотрят друг другу в глаза. Расмус видит свое собственное отражение в ее черных зрачках. Сорокаоднолетний мужчина. Он должен был прожить свои лучшие годы. Должен был вообще жить. Но жизнь не так проста, как кажется – иной раз недостаточно просто поплевать на кулаки и со свежими силами взяться за дело. Подстричься или сменить работу.

– Мне было хорошо все эти дни с тобой, Хильда. Ты… такая милая.

Сказал – и тут же устыдился своих слов. А он сам тогда кто – медведь Балу? Хотя если учесть все те килограммы, которые он приобрел за последние годы…

– Мне с тобой тоже было хорошо, – признается Хильда.

– Просто я…

Расмус делает паузу, не зная, как сформулировать.

– Просто я еще не готов. Ни для отношений, ни для пения.

Хильда осторожно кивает:

– Еще бы.

– Спасибо.

– Но это было здорово. Наши дни, проведенные здесь.

– Согласен.

Еще немного тишины, наполненной плеском волн. Расмус поднимает глаза к небу и видит, что оно снова такого же красивого розового оттенка, как и вчера. Ветер унес тучи, и теперь над Орегрундом пылает закатное небо. Он легонько толкает Хильду в бок, чтобы она тоже посмотрела. Они еще какое-то время сидят, молча наслаждаясь красотой.

– У тебя, случаем, нет брата, у которого я могла бы убираться? – наконец спрашивает Хильда.

Расмус смеется:

– К сожалению, нет. Но я обещаю разузнать, не требуется ли кому среди моих знакомых полуголая уборщица.

– Буду очень признательна.

* * *

Они покидают скалы у моря и бредут по вымощенной булыжником улочке к пансионату Флоры. У белой калитки их встречает кошка – она держит себя с таким видом, словно тоже является постоялицей пансионата. Гравий скрипит под их ногами, когда они сворачивают к желтой вилле. Но перед самым садом они внезапно останавливаются. Точнее, это Хильда тормозит и рукой тянет Расмуса.

– Чего?

– Гляди, – шепчет она и указывает в глубину сада.

До Расмуса не сразу доходит, что она имеет в виду, но, приглядевшись, он замечает в самом дальнем углу сада целующуюся в гамаке парочку. Сначала Расмус решает, что это кто-то из других постояльцев пансионата. Но вглядевшись во тьму повнимательнее, он понимает, что ошибся. Нет, это знакомые силуэты мужчины и женщины. Мужчина с большими-пребольшими мускулами. И женщина, которая… которая…

Нет! Нет, нет и нет!

Расмус делает несколько шагов вперед.

– Вы что, издеваетесь?!

Слова срываются с губ – он не успевает себя остановить.

Карина и Данте разрывают поцелуй на середине и отшатываются друг от друга.

– Вот черт!

Слова эхом проносятся по саду, звонко и резко. Расмус морщит в темноте лоб. Это я так сейчас кричал? Он оборачивается и смотрит на Хильду, которая тоже выглядит совершенно сбитой с толку. Но кто тогда… какого черта…

Карина и Данте испуганно выпрыгивают из гамака и, пошатываясь, идут по лужайке. Судя по их виду, они явно перебрали с «Примитиво».

И в этот момент из кустов выступает призрак. Призрак в белом платье. В доме горит лампа, и в льющемся на лужайку свете Расмус и Хильда видят, что призрак… беременный.

Глава 46

Паула

Паула занимается своим вечерним ритуалом омовения в ванной, когда снаружи раздаются чьи-то крики. Вопли настолько пронзительные, что от неожиданности она роняет баночку с кремом против морщин, и та трескается, ударившись о раковину.

– Coglione! – восклицает она.

Пусть она уже лет двадцать как не живет в Италии, но итальянских ругательств не забыла. А это всегда было ее самым любимым. «Coglione» означает «мужское яичко». Она выскакивает из ванной и бежит к окну своей комнаты, выходящей в сад, распахивает его и высовывается наружу.

Разыгрывающаяся на ее глазах сцена в саду смущает ее и сбивает с толку. В ней действительно есть что-то театральное. На одном конце лужайки стоят Карина и Данте. На другом – Хильда и Расмус. А посередине стоит некто, кого она никогда раньше не видела. Женщина в белом летнем платье. Красивая, с длинными белокурыми волосами, она словно прямиком перенеслась сюда со съемок рекламы Стокгольмских шхер: «Приглашаем вас насладиться северным летом – на Капельшере! Икра и пиво идут в комплекте!»

Вот только вид у женщины не очень радостный. И ее живот сильно выпячивается на фоне щупленького тела. Она явно беременна. Причем на большом сроке. Но кто же она такая?

– Черт бы тебя побрал, скотина, сволочь…

Проклятие. Паула выбегает из комнаты и мчится вниз по лестнице. На секундочку она радуется тому, что не успела выложить информацию о туре «Солнце и пармезан» на TripAdvisor [27] до наступления лета. Вряд ли отзывы об этой поездке будут положительными.

Когда она распахивает дверь и выбегает наружу, люди на лужайке успевают переместиться, словно фигуры на шахматной доске. Карина бросается к Хильде и Расмусу, а Данте обхватывает руками беременную женщину, которая вырывается, угрожающе размахивая руками в сторону Карины.

– Ты кто, черт возьми, такая, а?

– Я?! – кричит в ответ Карина. – Это кто вы такая, позвольте узнать?

– Я – девушка Данте!

Паула останавливается, пораженная тем, как за одну секунду меняется выражение лица Карины.

– Что? – выдыхает Карина.

– Я его беременная девушка. Я жду от него ребенка!

Хильда и Расмус ничего не говорят, только молча стоят, разинув рты. Расмус кладет руку на плечо сестры, словно желая удержать ее от опрометчивых поступков.

– Это правда, Данте? – спрашивает Карина.

– Э… нуу… смотря, с какой стороны посмотреть.

Блондинка тут же поворачивает к нему голову, в стиле «Экзорциста».

– Что значит, с какой стороны? Как на это еще можно смотреть?

– Но, Йенни, мы же взяли паузу…

– КАКУЮ ПАУЗУ? МЫ НЕ БРАЛИ НИКАКОЙ ПАУЗЫ!

– Но ведь ты же сама сказала!

– Я – беременна. А это значит, что нельзя воспринимать все мои слова всерьез. Это-то ты должен был понимать? Пауза? Ха-ха! Это самая дикая вещь, какую я только слышала. А ты кто такая?

И блондинка снова указывает на Карину.

– Меня зовут Карина, – представляется Карина.

– И сколько же тебе лет?

– Простите?

– Он что, откопал тебя в какой-нибудь египетской пирамиде?

Карина распахивает глаза и делает шаг вперед.

– Слушай ты, блондинистый шарик на ножках, ты хоть представляешь, с кем говоришь?

– Ну-ну успокойтесь, – примиряющим тоном говорит Расмус, привлекая Карину к себе.

Взгляд Йенни мечется между Кариной и Данте, вперед-назад, словно она следит за теннисным матчем. После чего она заливается слезами.

– Как… как ты мог так со мной поступить, Данте?

– Это только сегодня вечером! Клянусь тебе, что я не…

– Я видела, как ты на нее смотрел.

– Что?

– Да. Я здесь уже несколько дней. Остановилась у Греты в «Bed&Breakfast» чуть дальше по улице. И я… видела вас.

Данте морщит лоб.

– Я правильно понял? Выходит, ты шпионила за мной?

– Называй это как хочешь. Я следила за тобой.

– Но разве ты не хотела взять паузу?

– Нет, не хотела!

– Да нет же, еще как хотела! Иначе какого черта я приперся бы сюда?! Только чтобы удрать от всего – от всех наших ссор, от наших криков. Я уже больше не в силах был их выносить. И когда ты сказала, что хочешь взять паузу, то я решил, что ты в самом деле имеешь в виду именно ПАУЗУ.

– Я НИКОГДА НЕ ХОТЕЛА НИКАКИХ ПАУЗ!

Внезапно над садом проносится пронзительный свист, и все, кто находятся на лужайке, подпрыгивают от неожиданности. Расмус и Хильда зажимают уши руками, после чего взгляды всех присутствующих устремляются к входной лестнице, на которой в развевающихся ночных рубашках стоят Пия и Марианна. Пия еще разок дует в свисток, и все окончательно умолкают.

– А ну хватит! – строго говорит Пия. – Время одиннадцать часов вечера – пора бы уже всем угомониться!

Тишина держится еще короткое время, после чего Карина кашляет.

– Простите, – шепчет она.

– Марш в постель, – велит Пия. – Завтра – наш последний день пребывания здесь, и я хочу хорошенько отдохнуть, чтобы приготовить вкусную еду. Все, точка.

Паула кивает, не имея возможности позволить себе даже самой крошечной улыбки. Что за компания у меня подобралась?

– Она работала спортивным тренером, – объясняет Марианна и хлопает свою подругу по плечу. – Отсюда и свисток.

И с этими словами Пия и Марианна снова исчезают в пансионате. Данте долго смотрит на свою беременную подругу, после чего переводит взгляд на Паулу.

– Думаю, будет лучше, если я уеду с Йенни, – говорит он.

– Я тоже так думаю, – кивает Паула.

– Мне жаль, что придется пропустить последний день.

– Я еще о многом заставлю тебя пожалеть, – ворчит Йенни.

– Ничего страшного, – отзывается Паула. – Нам будет вас не хватать.

Данте убегает в дом, чтобы собрать свои вещи. И всего через пару минут вылетает обратно с чемоданом, словно боится, что в его отсутствие Йенни успеет прикончить и похоронить Карину. Он берет свою девушку за руку, и вместе они покидают сад. Карина, Расмус и Хильда остаются стоять, буравя взглядами землю.

Паула подходит к ним.

– Сколько… драматизма, – говорит она.

– Да уж, можно и так сказать, – откликается Расмус. – О чем ты только думала, сестрица?

– Я ни о чем не думала. «Примитиво» думал за меня.

– Знаешь, как это называется?

– Да брось. Всего один невинный поцелуй.

Паула уже было решает уйти и оставить в покое компанию в саду, как что-то новое внезапно привлекает ее внимание. Она склоняет голову набок и видит, что у угла дома стоят какие-то люди. Мужчина и ребенок – кажется, девочка.

– А это еще кто такие? – удивляется Паула.

Все дружно оборачиваются, и Паула слышит, как Карина издает полузадушенный вскрик. Взявшись за руки, мужчина и девочка делают шаг вперед, выходя из тьмы на свет. У незнакомца в руках сумка, и у девочки тоже, хотя и детских размеров. Кроме сумки мужчина держит что-то еще. Букет цветов.

– Андерс, – выдыхает Карина. – Как ты здесь…

В повисшей следом тишине слышно только, как стрекочут ночные насекомые. Потом мужчина открывает рот:

– Мне тут Юлия напомнила о годовщине нашей свадьбы. Она сказала мне об этом вчера за ужином, и мы решили ненадолго съездить, проветриться, так сказать, чтобы…

Тут он резко обрывает себя. Карина молчит, стоя неподвижно, как каменное изваяние.

– Здравствуй, мама, – говорит девочка.

– Здравствуй, малышка, – отвечает Карина совершенно севшим голосом.

Проходит несколько секунд, прежде чем Паула понимает, что на лужайке разыгрывается самая настоящая семейная драма.

Она видит, как мужчина снова берет девочку за руку, и они бредут обратно к дороге. Девочка то и дело оборачивается, чтобы посмотреть на мать.

А Карина опускается на ступеньки входной лестницы. И плачет.

Глава 47

Панцано, 1998

Первого мая 1998 года, в первый по-настоящему теплый день весны, в Панцано родилась Антония Моретти. Она была пухленькой и хорошенькой, с пушком на голове. Большие любопытные глаза. Крошечная родинка на лбу. Толстенькие бледные ножки, которые энергично колотили по воздуху, когда ее поднимали. Малыш, способный покорить целый мир своей беззубой улыбкой, и чей смех увлажнил глаза даже самых суровых жительниц округи.

Пока Эрос вкалывал на винограднике, Паула сидела дома с малышкой, но как только Эрос по вечерам возвращался домой, все его внимание было сосредоточено исключительно на Антонии. Паула лишь быстро целовала его в щеку, и все. Родители мужа тоже полюбили Антонию. Она стала их внучкой, о которой они давно мечтали, несмотря на то что Эросу было всего двадцать пять лет. И тетушки Эроса полюбили Антонию. И старуха, что жила в соседнем доме, готовила потрясающее рагу из цыпленка и постоянно заводила на полную громкость свой старый граммофон у раскрытого окна.

Паула тоже полюбила Антонию. Всем сердцем.

И каждый вечер, укладывая ее спать, она прилежно повторяла ей это. Я люблю тебя. Не по-итальянски. По-шведски. Я люблю тебя, моя девочка. Она говорила так не потому, что сама слышала эти слова еще ребенком, а потому что знала, что так нужно говорить. Ее родители были скупы на нежности. Каждый вечер они ставили на стол еду, а на Рождество наряжали елку, но Паула не могла припомнить, чтобы мама с папой как-то по-особенному выражали свою любовь к ней.

Она любила свою дочь. Еще бы ее не любить! И все же бывали ночи, когда она маялась в постели, не в силах уснуть. Неожиданно к похрапывающему рядом Эросу прибавилась еще и Антония. Девочка, о которой Паула должна будет заботиться всю оставшуюся жизнь, присматривать, направлять… Да, в такие ночи голова Паулы настолько раскалывалась от мыслей и чувства долга, что ей приходилось вставать, чтобы принять холодный душ.

Но время шло. Антония росла. Шесть месяцев, девять месяцев – и вот внезапно ей исполнился год. Ее толстенькие ножки вдруг пошли, и она принялась повсюду ковылять. Вокруг яблонь и лимонов в саду, вокруг ног Эроса и Паулы… за ней с трудом можно было уследить. Все ее существо было наполнено жизнью. Эрос трудился на винограднике, Паула – в ресторане его семьи.

Такова была жизнь. И пусть даже давящая на грудь тяжесть временами грозила разорвать Пауле ночью ее легкие, она принимала ее. Что есть, то есть, и оно должно продолжаться. И нет никакого пути назад.

А потом появился Никлас.

Словно осенний ветер, он ворвался в жизнь Паулы и закружил ее в вихре вальса. Как и все остальные значимые события в ее жизни, эта история тоже началась в ресторане. В субботу вечером, когда «Энотека» была битком набита смеющимися мужчинами. Паула сначала не обратила особого внимания на компанию у окна – ресторан почти каждые выходные принимал туристов, любителей вина. И лишь подойдя к ним взять заказ, она обнаружила, что они говорят по-шведски.

– Ну надо же! – воскликнула она. – Так вы из Швеции?!

За столиком шутили и смеялись, и Паула внезапно с грустью поняла, что она так давно ни с кем не разговаривала по-шведски, что почти забыла родной язык. Она спотыкалась на словах, но мужская компания отнеслась к ней с теплотой и пониманием. Они работали в шведской фирме, занимающейся импортом итальянского вина. Один из их компании сразу обратил на себя ее внимание. Мужчина с белокурыми курчавыми волосами. Аккуратная бородка. Сияющий взгляд. Заразительный смех. Когда несколько часов спустя вся компания оплатила счет и ушла, оставив щедрые чаевые, он остался сидеть за столиком. Паула в недоумении подошла к нему.

– Вы все еще голодны?

Он покачал головой:

– Нет, просто мои коллеги настояли, чтобы я остался здесь.

– Понятно. А зачем?

Паула ничего не понимала. Они что, поссорились? Но он лишь улыбнулся ей.

– Меня зовут Никлас. Мне захотелось остаться и немного поболтать с вами.

Паула наморщила лоб. Стоя перед ним в грязном переднике, с всклокоченными и немытыми несколько дней волосами и перепачканными в муке руками, она чувствовала себя смущенной и сбитой с толку. Он что, пытается подшутить над ней?

– Ты… очень хорошенькая.

Его слова поразили ее прямо в сердце. Она не знала, что это было. Возможно, всему виной его взгляд, его мягкий голос или же тот факт, что он говорил по-шведски. Ей пришлось извиниться, чтобы отлучиться на минутку в туалет. Там она села на сиденье унитаза, и слезы градом покатились по ее лицу. Но почему она плакала? Этого она не могла сказать. Только этот мужчина явно что-то растревожил в ней.

Когда ее рабочий день подошел к концу, Никлас предложил ей прогуляться с ним. И, несмотря на то что ей следовало ответить отказом и отправиться домой к своей семье, Паула согласилась. Они вдвоем гуляли по винограднику, как когда-то, не так давно, она делала это с Эросом. Но только теперь все было иначе.

И там, среди лоз, они в какой-то момент остановились. Паула схватила Никласа за рубашку и осторожно притянула его к себе. Раз – и они уже целовались, словно были знакомы друг с другом всю жизнь. Вспыхнувшая страсть была подобна взрыву. Паула никогда не чувствовала ничего похожего. Поцелуи переросли в нечто большее и в следующий миг они уже любили друг друга – обнаженные, на земле, в темноте под виноградными лозами, в центре Кьянти.

Вернувшись домой в ту ночь, Паула не могла заснуть. Как и в прошлые ночи, она лежала и глядела на большую луну в окне, но внезапно жизнь перестала ей казаться такой уж безнадежной. Скорее – обнадеживающей.

На следующий день она снова встретилась с Никласом. Он пришел в ресторанчик и едва переступил порог, как лицо Паулы расплылось в улыбке. Удержаться было совершенно невозможно. Она сама не могла понять, что с ней происходит, но она влюбилась. Никлас признался, что завтра ему уже надо вылетать с коллегами обратно домой, в Швецию, но он хочет остаться с ней еще, хотя бы на несколько дней.

Сказано – сделано. Никлас взял недельный отпуск и снял номер в «Bed&Breakfast» в нескольких сотнях метров от ресторана. Разумеется, Паула не могла оставаться у него на ночь – Эрос бы тогда начал задавать вопросы. Поэтому после работы она возвращалась по вечерам домой, а едва муж засыпал выскальзывала из дома. Она занималась с Никласом любовью, а после он лежал и обнимал ее. Они говорили о том, что она должна уехать с ним в Швецию. И уже от одних этих слов у нее щемило в груди. Потому что она действительно этого хотела. Хотела уехать с ним.

Два года назад она покинула Швецию, потому что стремилась к чему-то новому и захватывающему. Теперь же она лежала и мечтала улететь снова – и покинуть на этот раз уже Тоскану. Ей казалось, что она застряла здесь, увязла в сером течении будней, которые ее уже не радовали. Правильно ли это? Конечно, нет. Но ее чувства были настолько сильны, что она не могла им сопротивляться. К тому же ее тоска по оставленному была огромна. А Никлас олицетворял собой все то, по чему она так соскучилась.

Она призналась Никласу, что у нее есть муж.

Но она не сказала ему про то, что у нее есть дочь.

И вот наступил решающий день. Отпуск Никласа подошел к концу, он был вынужден возвратиться домой в Швецию. Паула была в панике. Накануне ночью она, как обычно, не могла уснуть. А потом выбралась из постели, собрала небольшую сумку, которую спрятала в шкаф, и написала письмо. Письмо, которое, по сути, было одним сплошным извинением. Она просила прощение за то, что не сумела стать частью семьи Эроса и оказалась совсем не такой мамой, какую заслуживает их дочь. Прощение за то, что она сказала «да», когда ей просто следовало ответить «нет». За желание уехать отсюда.

Когда письмо было написано и Паула была уже на пути к двери, она вдруг остановилась. Нет, подумала она. Нельзя. Я так не могу. Это будет слишком большим предательством по отношению к семье. Она не сможет жить с этим дальше. Мать не должна бросать своего ребенка. Так нельзя!

Вечером Паула и Никлас стояли обнявшись на заднем дворе ресторана, скрытые от посторонних глаз мусорными баками и забором. Паула плакала. Никлас тоже. Ты уверена? – спросил он. Паула кивнула, и тогда они расстались. Он уехал на взятом напрокат автомобиле, а Паула закончила рабочую смену в ресторане.

Бредя обратно к ярко-желтому дому, в котором она жила, Паула раздумывала, не прыгнуть ли ей в речку, что протекала под висячим мостом. Чтобы навсегда избавиться от страхов, сожалений и горечи.

Но она этого не сделала. И продолжила идти домой.

А когда пришла, то увидела то, чему было суждено навсегда изменить ее жизнь. Она увидела Эроса, играющего в саду с маленькой Антонией. Пробивающиеся сквозь листву лучи солнца блестели в их темных волосах. Смеющийся Эрос поднял малышку на руки и закружил ее, а потом поцеловал в щечку – и Антония буквально зашлась от смеха.

Понимание обрушилось на Паулу внезапно и сразило ее как удар под дых. Эрос любит дочь больше собственной жизни. Он сделает все для нее. Он захочет сделать все для нее. И в ту же секунду Паула решилась.

Ночью она снова выскользнула из постели. Уже в последний раз. Как можно тише достала сумку с вещами из шкафа, развернула письмо, которое целый день носила спрятанным в заднем кармане, и положила его на столе в кухне. Последнее, что она сделала, – прокралась к колыбельке, где спала Антония. Она склонилась над дочкой и поцеловала ее в лоб. Прощай, прошептала Паула по-шведски. Прощай, малышка. Я люблю тебя.

Она покинула дом, не оборачиваясь. Было только пять часов утра, и солнце еще не взошло над горизонтом. Первый автобус до Флоренции должен был прийти без четверти шесть. И он появился вовремя.

Она забралась в салон и села у окна. Слезы текли не переставая, с тех пор как она покинула дом. Какая-то старушка на заднем сиденье спросила, что у нее стряслось, но Паула ей не ответила. Только сидела и неотрывно глядела в окно автобуса, как крошечный городок Панцано в Кьянти исчезает где-то позади.

Больше она сюда не возвращалась.

Глава 48

Расмус

Вот и наступил последний день.

Над головой – непорочно голубое небо, словно в песне Теда Гэрдестада, и участники тургруппы «Солнце и пармезан» вовсю хозяйничают на лужайке. Щебечут птицы, скворчат сковородки. На обед сегодня запланирован жареный фенхель и итальянский томатно-хлебный салат, так называемая панцанелла. Все участники привыкли готовить еду вместе со своими напарниками, и дело у них спорится. Расмус с Кариной, Пия с Марианной, и лишь за третьим рабочим столом в одиночестве стоит Хильда. Данте больше нет с ними.

Расмус поглядывает на сестру: та режет испеченный хлеб с таким выражением на лице, словно находится в камере смертников. Когда утром Расмус проснулся, Карина была уже на ногах, или же она вообще не ложилась спать. Она сидела всклокоченная у окна их номера и, раскачиваясь туда-сюда, пустым взглядом смотрела в сад.

– Доброе утро, матушка Кари, – обратился к ней Расмус, но Карина не рассмеялась, как обычно, когда он над ней подшучивал. Лишь повернула к нему голову и осторожно кивнула, прошептав «доброе утро» с таким видом, словно на самом деле хотела сказать «туман смерти сгущается», подкрепив сие какой-нибудь подходящей цитатой из фильмов Бергмана.

Расмус хлопает сестру по плечу.

– Ты как, сестренка?

– Хочу взять этот нож и порезать себе вены.

– Тогда возьми лучше нож для мяса – он куда острее.

Расмус вспоминает выражение лица Карины, когда вчера вечером в саду появились Андерс с Юлией. Паника в ее глазах, как она тут же моментально протрезвела. Никто даже подумать не мог, что они так внезапно нагрянут. Прежде Андерсу никогда не приходило в голову отмечать годовщину их свадьбы. Но, думает Расмус, возможно, все действительно так, как сказала Карина, и в последнее время между ними было не все ладно. Может быть, именно поэтому Андерс решил сделать своей жене сюрприз и приехал сюда.

Это был всего лишь поцелуй, думает он следом. Глупый пьяный поцелуй. Ведь такая малость не может сломать двадцатилетний брак? Разрушить семью?

Или же как раз может?

Ему не хочется так думать. Это слишком жутко. И больно. Он хочет сохранить свое местечко на синем говардском диване в доме в Норртелье. Чтобы и дальше лежать на нем и смотреть про сестер Кардашьян или «Малу после десяти», и чтобы все вокруг дышало таким же уютом и спокойствием, как и раньше. Иначе это будет… катастрофа.

Ни Расмус, ни Карина не знают, где сейчас Андерс с Юлией. Когда они вчера ночью покидали сад, Андерс сказал, что они переночуют где-нибудь в другом месте. За утро Карина несколько раз звонила ему, но он не брал трубку.

– Ну как? – спрашивает Расмус.

Но Карина молчит и продолжает дальше терзать хлеб – теперь она режет его на кусочки вместо ломтиков.

– Сестричка?

Нет ответа.

Расмус кусает нижнюю губу, глядя на порезанные томаты на разделочной доске.

Последний день. Наконец-то.

Пусть даже эта неделя стала чем-то вроде передышки после унылого существования, которое он влачил последние два года, он все равно скучает по дому. Хватит с него трагедий. Хватит с него еды, вина и душных ночей. Он просто хочет домой.

– Какие же вы все молодцы! – говорит Паула, прохаживаясь между рабочими столами. – Все выглядит просто потрясающе. Какой у нас замечательный прощальный обед получается!

В ее голосе сквозит легкая истерика, словно она старается изо всех сил казаться радостной. «Может, она тоже соскучилась по дому?» – думает Расмус. Ему нравится Паула, вот только ее улыбка кажется ему временами… ненатуральной.

– У вас есть еще базилик? – спрашивает Пия.

– Э… кто-нибудь может одолжить Пии базилика?

Все качают головами. Расмус сам только что оборвал весь базилик в своем горшочке и смешал его с томатами.

– Но ведь каждый получил по горшочку, – замечает Паула. – Разве вы не получили, Пия?

– Он был слишком маленьким, – отвечает Пия.

Даже Пия выглядит куда более усталой, чем раньше. Наверное, ей было трудно уснуть после всей этой ночной шумихи в саду.

– На кухне должны быть еще. Однако я вижу, вы как-то странно нарезали свой хлеб.

– Она сегодня не выспалась, – говорит Марианна и хлопает свою подругу по плечу.

– Понимаю, – кивает Паула. – Я помогу вам. Может кто-нибудь сбегать на кухню и принести оттуда еще один горшочек с базиликом?

Тишина. Только птицы щебечут. Но среди них нет ни одной, кому по силам слетать и притащить в своем клювике горшочек с базиликом.

– Я схожу, – наконец со вздохом произносит Карина.

Расмус смотрит, как его сестра, ссутулившись, плетется к дверям пансионата, словно все тревоги и тягости мира разом легли на ее загорелые плечи.

Глава 49

Карина

На ресторанной кухне всегда пахнет по-особому. Чуть-чуть отбросами, чуть-чуть мылом и немного компостом. Так оно и должно быть, думает Карина. Здесь должен постоянно стоять дым коромыслом и хорошенько прибраться, скорее всего, просто времени не хватает.

Карина скучает по своей вилле в Норртелье. Скучает по своей чистенькой уютной кухне, отделанной по последнему слову моды. Скучает по красивым окнам с видом на улицу, по кафельным плиткам, доставленным из Марракеша, по KitchenAid (ее первая, по-настоящему дорогостоящая техника для кухни, которую она приобрела в девяностые годы). Скучает по обоям «Cole&Son» и по жужжанию посудомоечной машины, скучает по журчанию кухонного радио и даже крошкам, которые никто никогда не убирает за собой со стола после завтрака.

Смогу ли я вернуться домой теперь? Примут ли меня обратно?

От этой мысли скручивает живот – гораздо больнее, чем когда ей вырезали аппендицит тридцать лет назад.

Но нет. Она не должна сейчас так думать. Надо верить в лучшее. Ведь она никому не изменяла. По-настоящему, как в тех фильмах, где занимаются сексом, стоя в каком-нибудь переулке под дождем. Ведь это был всего лишь чертов невинный поцелуй. Случайно вышло. Они просто сидели, болтали и слишком долго смотрели друг на друга в том чертовом гамаке, который теперь Карина мечтает сжечь. Все потому, что она слишком много выпила. Теперь она больше никогда не будет пить вино. И смотреть на других мужчин тоже. Даже разговаривать с ними не станет. Ей бы только снова оказаться в объятиях Андерса и провести в них всю оставшуюся жизнь с Юлией рядышком.

Ты должен простить меня, думает Карина. И даже не просто думает, а произносит это вслух, стоя в одиночестве на кухне пансионата.

– Ты должен, должен, должен простить меня, Андерс!

И тут ее взгляд падет на горшочки с базиликом на окне. Она подходит, берет один и только собирается повернуться и покинуть кухню, как внезапно на подоконнике раздается жужжание. Шмель, что ли? Нет, мобильный телефон. Карина прекрасно знает, что это неприлично смотреть на экраны чужих телефонов и уж подавно нехорошо читать чужие сообщения.

Но все равно не может удержаться.

Она берет телефон и читает то, что написано на экране.

И тут же понимает, чей это телефон.

Паулы.

До нее не сразу доходит смысл написанного. Она снова и снова перечитывает строчки, словно те написаны на каком-то инопланетном языке. Но когда наконец все встает на свои места, кровь вскипает в жилах Карины. Тоску сменяет безумная злость.

Горшок с базиликом с грохотом падает на пол.

Глава 50

Паула

– Пааааууулааааа!

Резкий крик заставляет всю компанию разом подпрыгнуть от неожиданности. В том числе саму Паулу – она как раз показывала Пие, как резать хлеб на тоненькие ломтики вместо толстых кубиков лего, но тут же отпускает руку Пии и инстинктивно отшатывается назад.

Все принимаются озираться по сторонам. И тут раздается новый крик, еще более громкий:

– Паааааааууулааааааааа!

Кричит Карина из глубины дома.

Паула замирает. Первая ее мысль, что Карина поранилась или что-нибудь себе сломала, и тут же надеется, что в пансионате есть аптечка для оказания первой помощи, потому что с собой она не взяла. Черт, наверное, все же стоило прихватить аптечку в соответствии с глупыми шведскими законами. Неужели на нее теперь за это подадут в суд? Неужели она все потеряет?

Но когда на крыльцо, потрясая, словно оружием, зажатым в руке телефоном Паулы, выскакивает Карина, Паула понимает, что произошло. Ее сердце останавливается. Во всяком случае, так ей кажется. Я сейчас умру, думает она. Свалюсь бездыханным телом на землю. Coglione.

– И как ты собираешься это объяснить?

Карина размахивает телефоном, ее лицо искажено до неузнаваемости. Она походит на безумную. Паула чувствует, как страх охватывает ее, проникает во все щели, просачивается сквозь все поры.

Карина увидела сообщение. Из отеля «Торребьянка» в Тоскане. Ничего удивительного. Они слали сообщения всю неделю. Но Паула лишь мельком проглядывала их, почти не читая. Дорогая Паула – снова «Торребьянка» беспокоит. Это срочно. Мы требуем плату за забронированные вами номера. Наш отель очень популярен среди туристов, и без вас мы теряем деньги и…

Карина все поняла, думает Паула. Мне конец. Но все равно продолжает стоять молча и совершенно неподвижно. Она не знает, что ответить разбушевавшейся женщине на лестнице.

– Ты чего, черт возьми, вытворяешь? – наконец выходит из ступора Расмус. – Вы должны нас извинить, – обращается он к Пауле, – у моей сестры, очевидно, нервный срыв.

– Нет уж, дудки, Расмус! Если здесь кто и нуждается в госпитализации, так это Паула!

– Что ты хочешь этим сказать?

– Он не сгорел!

Над лужайкой повисает мертвая тишина. Даже уставшая Пия поднимает голову.

– Простите? – говорит она и утирает пот со лба. – Кто не сгорел?

– Наш отель в Тоскане, – объясняет Карина. – Место, где мы собирались провести эту неделю. Никакого пожара не было, верно, Паула?

И Карина во все глаза смотрит на Паулу, но та по-прежнему молчит. Теперь все взгляды устремлены на нее.

– Что? – опешивает Расмус. – Это же неправда, да, Паула?

– Э…

– Мой муж и дочь собираются бросить меня! – вопит Карина так громко, что птицы вспархивают с веток и летят искать местечко потише. – Вы хоть это понимаете?! И все из-за вас. Все по вашей вине!

Сердце Паулы снова принимается биться, и теперь оно колотится так быстро, как еще никогда в жизни.

– Я… я… я…

– Как вы это объясните?

Карина спускается на ступеньку ниже. Паула натыкается на взгляд Расмуса.

– Это правда? – осторожно спрашивает он. – Никакого пожара не было? В нашем итальянском пансионате?

Паула набирает в грудь побольше воздуха. А потом разворачивается на своих каблуках и бросается бежать. С той же скоростью, с которой она сбегала от своего мужа двадцать лет назад.

Потому что ей нечего сказать. Не-че-го.

Поэтому она просто бежит. Мимо участников группы «Солнце и пармезан», прочь от желтой виллы, на улицу, к гавани.

Прочь от всего того, чего она не в силах объяснить.

Глава 51

Хильда

Вечернее небо окрасилось в розовый цвет. Хильда в одиночестве сидит в одном из многочисленных ресторанчиков в гавани. На деревянном столике перед ней самое шведское блюдо, какое только можно придумать – гамбургер с жареной картошкой и беарнским соусом в белой плошке. Плюс ледяная банка «Мариестада».

Не таким она представляла себе сегодняшний ужин, ох не таким. Последнее занятие на курсах должно было завершиться грандиозным фуршетом, для которого каждый участник приготовил бы свое итальянское блюдо. И все это великолепие они запивали бы выдержанным «Брунелло». Во всяком случае, так было указано на сайте Паулы. Но вместо этого – гамбургер и пиво. Жизнь действительно непредсказуемая штука.

Им потребовалось время, чтобы прийти в себя после внезапного бегства Паулы. Сердце Хильды колотилось от подобного накала страстей. Что же, черт возьми, произошло? Карина объяснила им коротко и ясно: Паула – мошенница. Эта милая, обожающая готовить женщина средних лет обманула их.

Но зачем?

Этого Хильда до сих пор никак не может взять в толк.

Почему она сказала, что пансионат в Тоскане сгорел, когда на самом деле это не так? Почему туристическая группа вместо Италии оказалась здесь, в Орегрунде? Зачем Паула так сделала? Она же должна была понимать, что половина туристов сразу отсеется. Что она потеряет и деньги, и свою репутацию? И все же она пошла на этот шаг. Соврала – и вместе с группой отправилась в Руслаген вместо Тосканы.

Зачем?

Хильда делает глоток ледяного пива, пытаясь охладить тревогу внутри.

Обед, которым они занимались, когда произошло столь неожиданное открытие, оказался готов только наполовину. Они быстро и в тишине его съели, после чего группа распалась. Пия и Марианна, обнявшись со всеми на прощание, сели в первый же автобус до Стокгольма и укатили. Они обе устали и вполне справедливо посчитали, что без Паулы никакого заключительного ужина не получится. Расмус кинулся успокаивать сестру, которая по-прежнему пребывала в легкой истерике. Интересно, думает Хильда, муж и ребенок Карины все еще здесь, в Орегрунде? Оказаться застуканной своей семьей в компании с парнем-иностранцем. Боже, как стыдно. Хильда бы никогда…

Но она тут же себя одергивает. Не суди других – сама не будешь судима, всегда говорила ей бабушка. Учитывая, что Хильда сама провела много ночей в постели женатого мужчины кого-либо осуждать ей вообще не с руки. Она делает еще один глоток пива, после чего макает жареную картофелину в соус и отправляет ее в рот.

И что теперь?

И Хильда понимает, что она не имеет об этом ни малейшего понятия.

Последние полгода она ждала эту неделю как манну небесную. Совсем скоро я отправлюсь на кулинарные курсы в Италию! Мысль об этом грела ее и давала силы влачить дальше свою обыденную жизнь, просыпаться каждое утро и идти на работу, каждый вечер принимать душ и ложиться спать, в предвкушении нового дня. Курсы были для нее обещанием чего-то нового. Чего-то обнадеживающего, захватывающего, судьбоносного.

А теперь все закончилось. Все позади. Больше никакой итальянской кулинарии, никаких теплых вечеров у моря на нагретых солнцем скалах.

Больше никакого Расмуса.

Хильда закрывает глаза и вздыхает. Глупая мысль. Они едва знакомы друг с другом. Встречались только несколько дней. И ночей. И, кроме того, он не готов к новым отношениям. Он сам ей это сказал. Немногие сумели бы справиться с тем, что пришлось пережить ему. И все же это странно. Неужели они больше никогда… не увидятся? Никогда-никогда?

Хильда еще крепче зажмуривает глаза, дующий с моря бриз овевает прохладой ее пылающие щеки. Как же хочется, чтобы этот вечер никогда не заканчивался. Чтобы она осталась здесь навсегда. Я больше не хочу возвращаться домой.

Но стоит ей открыть глаза, как она высоко подпрыгивает. Ее колени стукаются о столик, и от внезапного толчка проливается пиво.

На стул напротив нее грузно опускается мужчина.

Хильда не может поверить своим глазам.

– Что… Пекка?

Красные опухшие щеки. Редкие, влажные от пота волосы, словно он мчался сюда на всех парах. Всю дорогу от самого Стокгольма?

Он улыбается ей:

– Собственной персоной.

– Но… что… как… почему?

– Я соскучился по тебе. Я же тебе писал.

– Но я же сказала, что я в отпуске. А ты мой шеф.

– Я больше, чем просто шеф, Хильда.

Она судорожно сглатывает. И натыкается на его пристальный взгляд.

– А кто же?

– Я твой, черт возьми!

Хильда не отвечает. В голове мелькают воспоминания. Она и Пекка в его постели. Наверное, это было не так романтично, как изображают в кино и книгах, но все же это были приятные ночи, и ей нравилось засыпать рядом с его большим, как у медведя, телом. Нравилось слушать его тяжелое сопение.

– Ты – мой?

– Да. А разве нет?

– У тебя жена, Пекка. И ты почти на двадцать лет старше меня.

– Моя жена попросила о разводе.

Глаза Хильды становятся размером с мячики для гольфа.

– Чего?!?

– Да. Она сделала это вчера, перед трансляцией народного хора из Скансена по телевизору. С пригоршней сырных палочек во рту. Это конец, Пекка. Вот что она сказала! Представляешь? Я теперь свободен. Свободен, точно птица!

Не найдя, что ответить, Хильда делает большой глоток пива. Просто огромный.

– И… что это означает? – осторожно спрашивает она.

– Это означает, что мы теперь можем в открытую встречаться друг с другом. Не испытывая чувства вины!

Хильда заходится в кашле. Что-то она сомневается, чтобы Пекку когда-либо терзало чувство вины. И все же есть что-то такое в его счастливой физиономии, от чего ей становится тепло на душе. Он протягивает к ней руку. И когда касается ее пальцев, образ темной пустой квартиры, что ждет Хильду в Норртелье, тает. Здесь, напротив нее, сидит тот, кто хочет разделить с ней постель. И саму жизнь. Разве это так ужасно?

– Ну, что скажешь?

Пекка улыбается, и Хильда видит порцию жевательного табака у него во рту.

Хильда улыбается в ответ.

– Я скажу, что мы должны обязательно отправиться на танцпол. Сегодня вечером играет данс-бэнд.

* * *

Танцпол уже пришел в движение. Рядом с дорожкой, по которой неспешно бредут Хильда и Пекка, установлен большой транспарант. Сегодня вечером выступает «Ларс-Рагнарц». Хильда хихикает. Она понятия не имеет, откуда берутся все эти нелепые названия эстрадных коллективов, но наверняка за этим всегда кроется какая-нибудь интригующая история.

– Данс-бэнд, – фыркает Пекка. – Я предпочитаю тяжелый рок.

Кто бы сомневался, думает Хильда. Мужчины с именем Пекка просто обязаны любить тяжелый металл. У них это на роду написано. Они доходят до пристани и начинают пробираться сквозь толпу танцующих к бару.

– Народу-то сколько, – удивляется Пекка.

– Ага. Кажется, весь город здесь.

На сцене группа из пятерых человек, все среднего возраста, но энергия так и бьет из них ключом, словно у девятнадцатилетних. Публика явно от них в восторге и радостно хлопает в ладоши в такт барабанам. Хильда и Пекка наконец добираются до стойки бара, где Пекка радостно заказывает пиво. Смачивая верхнюю губу в прохладной пене, Хильда оглядывает людей.

Чуть в стороне от танцпола на краю причала сидит женщина с темными пышными волосами. Ее ноги качаются над водой, рядом стоит бокал мартини.

– Я отойду на секундочку, – говорит Хильда Пекке.

– Куда это?

– Просто спрошу одну вещь.

Она протискивается сквозь толпу танцующих и оказывается на неогороженной части причала. Настил пружинит под ее ногами. Под досками хлюпает море. Хильда вместе со своим пивом присаживается рядом с Паулой.

– Привет, – говорит она.

Паула искоса глядит на нее. Ее глаза красны от слез. Неужели она весь день проплакала?

– Привет, – отвечает Паула едва слышным голосом.

– Давно здесь сидишь?

– Пришла еще до начала выступления группы.

Хильда смотрит на ее пустой бокал для мартини.

– И сколько ты выпила за это время?

– Литр.

– Для литра ты выглядишь сравнительно трезвой.

Уголки губ Паулы приподнимаются в слабой улыбке.

– Ненавидишь меня?

– Не знаю, – искренне признается Хильда.

– Это нормально, если ты, если вы все меня ненавидите. Я вас понимаю.

– Вот только я не понимаю, зачем ты это сделала. Кому придет в голову соврать про пожар, чтобы не ехать в Италию? Я целый день ломаю над этим голову.

Паула кивает и пробует сделать еще глоток мартини, но обнаруживает, что ее бокал пуст. Хильда протягивает ей свое пиво. Паула делает глоток.

– И что, пришла к чему-нибудь? – спрашивает она, помолчав.

– Я подумала, что ты, наверное, испугалась. Испугалась чего-то такого, о чем я понятия не имею. Ты, кажется, говорила, что в молодости жила в Италии?

– Да, жила.

– Тогда смею предположить, что ты испугалась встретить там кого-то из своего прошлого.

– Можно и так сказать.

Какое-то время они сидят молча. Хильда смотрит на темную холодную воду под ногами. Испытывая почти непреодолимое желание прыгнуть в ее ледяную глубину, чтобы смыть с себя все тревоги и сомнения и перестать наконец думать о Пекке, о Расмусе и своем возвращении в Норртелье.

– Моя дочь, – произносит наконец Паула.

Хильда поднимает голову.

– Что, прости?

– Все дело в моей дочери. Я боюсь с ней встречаться.

– У тебя есть дочь?

Паула кивает, и ее глаза наполняются слезами.

– Я… когда-то была замужем. В Тоскане. У нас родилась дочка. Дочка, которую я бросила.

Шагах в двадцати от них музыкальная группа запевает следующую песню, и зрители радостно улюлюкают. Хильда узнает эту песню. Давным-давно она танцевала под нее с дедушкой и бабушкой.

– И больше никогда не возвращалась, – добавляет Паула.

– Ой, – только и может вымолвить Хильда.

Ой, думает она. Мало похоже на конструктивный ответ. Она чешет вспотевшую шею. Летний вечер своей жарой буквально вгоняет в сон.

– Сколько лет ей было? – спрашивает она. – Твоей дочери?

– Ей…

Паула набирает в грудь побольше воздуха.

– Всего один годик.

Хильде приходится сцепить зубы, чтобы не взорваться. Бросить своего маленького ребенка. Да что же это за люди такие? Кто вообще на такое способен?

– Ты можешь осуждать меня, – говорит Паула. – Это нормально. Я сама всю жизнь кляну себя за это.

– Но, наверное, у тебя на то… были свои причины?

– Не знаю. Я влюбилась в другого мужчину. Потрясающего мужчину. Мужчину, который любил вино, вкусную еду и приключения и… который стал для меня избавлением от приевшейся жизни. Так что это из-за него я покинула Италию. Бросила свою семью.

– Наверное… у тебя не было другого выбора.

Хильда и сама слышит, как нелепо это звучит. И Паула, кажется, читает ее мысли.

– Выбор есть всегда.

– Вы как-то общаетесь? Ты и твоя дочь?

Паула отхлебывает пива.

– Каждый год я отправляю ей письмо. На день рождения. И она мне отвечает. Ее отец живет сейчас с другой женщиной. Которая, надеюсь, заслуживает его больше, чем заслуживала я.

– И сколько лет сейчас твоей дочери?

– Двадцать один. А год назад она прислала мне письмо. Обычно я ей писала, а она отвечала. А тут она первой написала. Она… она спрашивала, увидимся ли мы.

По щекам Паулы скатываются две крохотные слезинки.

– Я тоже очень этого хотела. И тогда мне в голову пришла идея насчет кулинарных курсов. Прежде я уже занималась подобным в Швеции, но тогда курсы проходили в некрасивых зданиях образовательных центров. А тут я увидела шанс вернуться обратно в Тоскану и заодно заработать денег на билет. Я самая обычная женщина, Хильда. Живу в дешевой двухкомнатной квартирке в Сольне. Снимаю жилье и зарабатываю деньги на кулинарии. Придумываю рецепты для кулинарных изданий, веду курсы и время от времени подрабатываю в различных ресторанах.

– А что случилось с тем мужчиной? Из-за которого ты оставила Италию?

Паула смотрит Хильде прямо в глаза:

– Мы прожили с ним несколько лет. А потом он меня бросил. Ради девушки помоложе. Она выиграла конкурс сомелье и к тому же происходила из обеспеченной семьи. Они уехали из Стокгольма и сейчас живут на какой-то усадьбе в Сёрмланде.

Паула смеется. Грубым хриплым смехом.

– Каждый получает то, что заслуживает, верно?

– Но…

Хильда морщит лоб.

– Мне казалось, что прежде ты уже несколько раз организовывала подобные поездки в Тоскану. Разве не так было указано на твоем сайте?

Покрасневшие от слез и стыда глаза смотрят на Хильду.

– Я действительно так написала. Но это неправда. Я соврала.

– То есть тур «Солнце и пармезан» никогда раньше не проводился?

Паула качает головой.

– Вот черт, – вырывается у Хильды.

– Да уж. Вы имеете полное право заявить на меня в полицию. И все же мне нечего терять.

– У тебя есть дочь, Паула.

– Да, но у меня не хватило смелости поехать к ней. Я уж было совсем решилась. Думала, что сумею вернуться обратно в Италию. Сумею снова взглянуть в глаза моей дочери. Но потом… стоило мне оказаться в аэропорту, как всю мою уверенность ветром сдуло. Я не смогла. Мне было слишком стыдно. Я испугалась, и мне до сих пор страшно. Я никогда не отважусь вернуться туда.

– Но ведь… твоя дочь хочет встретиться с тобой, Паула. После стольких лет разлуки. Разве это не потрясающе?

– Потрясающе. Но я этого не заслуживаю.

– Не говори так.

Паула поднимает на Хильду глаза, и Хильда читает в их взгляде все, что носит в себе Паула. Чувство вины, любовь, мечты и тоску.

– С некоторыми вещами приходится учиться жить. Моя дочь протянула мне руку, но я не осмелилась ее взять. А теперь я должна ответить за содеянное.

Паула кивает сама себе и, ухватив бокал для мартини, снова пытается сделать из него глоток.

– Черт, – бормочет она. – Забыла, что он закончился.

Хильда улыбается. И следом переводит свой взгляд на море. Интересно, что делается на другом его берегу?

На память приходят слова бабушки, которая говорила, что, где бы ты ни оказался и на каком бы берегу ни стоял, всегда найдется тот, кто стоит на противоположном берегу и смотрит в твою сторону, совсем как ты.

Хильда закрывает глаза. И не обращает внимания, когда холодная волна лижет ее туфли.

Глава 52

Расмус

На противоположном берегу моря сидит Расмус. Ну, может, и не совсем на противоположном – там-то наверняка сидит какая-нибудь аландская семья и жарит себе стейк на гриле. Но зато он сидит на скамейке в нескольких сотнях метров от причала с танцполом. За его спиной возвышается пансионат, только это не пансионат Флоры. Нет, с тем он, слава богу, уже распрощался. Этот же называется «Руслагсгорден», и здесь все совсем иначе. Если в пансионате Флоры были старые обои в цветочек, кошачья шерсть и криво висящие картины, то здесь все блестит и сверкает, белые интерьеры в «скандинавском» стиле и круглые окна, похожие на корабельные иллюминаторы.

Андерс и Юлия сняли себе здесь семейный номер. И прямо сейчас Карина там, с ними. Разговаривает. Или, правильнее будет сказать, объясняется.

Должно быть, надежда еще есть, думает Расмус, подставляя свое лицо под соленые брызги моря. Иначе бы Андерс еще вчера вечером укатил домой, прихватив Юлию, а не остался бы здесь, в Орегрунде.

Расмус делает глубокий вдох: воздух пахнет солью и летом. На самом деле у них с сестрой имеется в запасе еще одна ночь в пансионате Флоры – так что им есть где переночевать, если переговоры наверху пройдут не так, как планировались. Но он не хочет возвращаться обратно. Не хочет снова сталкиваться с Хильдой. Он ей все сказал. Был с ней совершенно искренен. Объяснил, кто он, через что ему пришлось пройти и что между ними ничего не может быть.

Этот короткий летний роман кое-что показал Расмусу. Что можно снова что-то почувствовать. В сердце, в кончиках пальцев, ниже пояса. Можно. И он почувствует. Но не сейчас. Пока он не готов, и это абсолютно нормально. Возможно, он будет готов лет через пять. Или десять. Или когда ему стукнет восемьдесят. И тогда он, черт возьми, пустится во все тяжкие. Окунется с головой в любовь.

Но это будет потом. Не сейчас. А сейчас он мечтает поскорее вернуться к дивану, сестрам Кардашьян и воскресным ужинам в семье Карины. А потом, скажем, через годик или тридцать лет, он снова начнет жить. Гулять и радоваться жизни, как поется в любимой Расмусом песне Ульфа Лунделля из альбома «Клуб Зебра». Он никогда не понимал, ироническая это песня или нет. Когда Лолло не стало и эта песня начала беспрестанно крутиться в мозгах у Расмуса, как это часто бывает у музыкальных людей, его это только раздражало. Теперь же, когда перед ним простирается море, та песенка снова играет в его голове. Как же давно он ее не пел.

Слова этой песни по большей части нелепы, но вместе с тем невероятно прекрасны. В ней говорится о том, чтобы взять судьбу в свои руки и идти вперед. Гулять и радоваться жизни.

Расмус закрывает глаза и слышит внутри себя звуки музыки.

Ульф поет о том, чтобы гулять, учить итальянский, путешествовать, спонсировать косатку, создать себе местечко под солнцем. Все что угодно – только живи.

С пальцами Расмуса что-то происходит. Что-то вибрирует в груди, и он внезапно понимает, что слова сами собой вылетают из его рта. Он поет.

И тут же замолкает, когда понимает, что рядом с ним кто-то стоит. Он смотрит на маленькую девочку с взъерошенными волосами и большими глазами. Чешет в затылке.

– Юлия?

– Можно я посижу здесь с тобой? – спрашивает она.

– Это стоит пятьдесят крон.

– У меня нет денег.

– Тогда я сделаю для тебя исключение. Как там обстоят дела наверху?

– Не знаю. Все как в пьесе Нурена. Ты видел хоть одну из пьес Нурена?

– Нет, а ты?

– Тоже нет, но я представляю, о чем они. Чтобы ты тоже понял, я скажу, что это как очередная серия про Кардашьян, где все кричат, ругаются и через один обнимаются друг с другом.

– Спасибо, что так хорошо растолковала своему недалекому дяде.

– Следует говорить «умственно отсталый».

– Разумеется, именно так и следует говорить.

Юлия придвигается поближе к Расмусу. Кладет свою маленькую ладошку ему на плечо.

– Ты сейчас пел?

Расмус кивает.

– Ты уже давно этого не делал. Я не слышала, чтобы ты пел, с тех самых пор…

Она не заканчивает фразу, но они оба понимают. Он не пел с тех самых пор, как не стало Лолло. Расмус улыбается, ерошит волосы Юлии, такие же белоснежно-белые, как меренги со взбитым кремом.

– Я так понимаю, что ты вовсе не стремишься стать взрослой, Юлия.

– С чего ты взял?

– А что хорошего во взрослой жизни? Сплошные сцены, разочарования, ссоры. И кратковременное счастье.

Юлия с задумчивым видом смотрит на небо.

– Верно, – говорит наконец она. – Но разве именно эти вещи не делают нашу жизнь такой интересной? Иначе на что бы она была похожа? Никто же не захочет жить так, чтобы его жизнь постоянно напоминала комедию.

Расмус ненадолго задумывается, а потом смеется:

– В кого ты такая умная, Юлия?

Она пожимает плечами.

– Не знаю. Но едва ли я унаследовала свои мозги от тех, кто сейчас разбирается в четырнадцатом номере.

– Да, и уж точно не от меня.

Они замолкают и глядят на море и летнюю ночь, слушая долетающую сюда музыку с танцпола. Но в голове Расмуса поет только Уффе. Он уже чертовски давно не пел, и вот, пожалуйста – он снова там. И тогда Расмус снова закрывает глаза и растворяется в звуках наполняющего его хрипловатого голоса.

Живи, гуляй и будь счастливым. Не самая плохая идея, кстати.

Часть шестая

Чтобы продолжить танец

Глава 53

Хильда, две недели спустя

Хильда всегда думала, что это только в детективных романах бывает, чтобы герой внезапно проснулся среди ночи, вскочив с постели. Но теперь то же самое произошло и с ней. Она резко садится на постели и понимает, что вся насквозь мокрая от пота. Сердце колотится, и такое чувство, словно ее сейчас стошнит – прямо на свежие простыни. Она поворачивает голову и видит Пекку. Тот храпит так громко, что над ним взлетает одеяло.

Она встает и распахивает окно кухни, чтобы впустить прохладу. Наливает себе немного холодной воды и поплотнее прикрывает дверь в спальню, чтобы больше не слышать этот оглушительный храп.

С тех пор как они вернулись домой из Руслагена, Пекка ночует у нее. И это что-то новенькое. Раньше они встречались только у него дома, когда его жена была на работе – в последний год она с нее почти не вылезала.

Но теперь он неожиданно начал приходить домой к Хильде. Впервые в жизни она впустила мужчину в свою квартиру.

По вечерам они заказывали на дом пиццу или тайскую еду навынос и съедали все, сидя перед телевизором. Прямо скажем, не очень романтично, но так, наверное, все делают. И они не стали парой или чем-то в этом роде. Вовсе нет. Они просто продолжили быть партнерами по части секса. Которые время от времени едят вместе тайскую еду. С сексом тоже было хорошо, но уже не так хорошо, как прежде. Может, потому, что теперь им не нужно больше скрываться? Пекка собрался разводиться. Теперь они оба свободные люди.

Каждый раз после занятий любовью Хильду охватывает сильнейшее желание перебраться на диван, вместо того чтобы засыпать у него под боком. Она не знает, почему так. Раньше они без проблем засыпали рядом. Но теперь эти времена прошли.

Отпуск в Руслагене закончился всего две недели назад, но такое чувство, словно с тех пор минуло полстолетия. По утрам Хильда снова ходит на работу в детский садик, всегда в одно и то же время. Снова готовит водянистый бефстроганов из вареной колбасы. Разогревает картофельные оладьи. И примерно с десяток раз на дню прочищает сток раковины.

Но она ни разу не готовила дома с тех пор, как вернулась в Норртелье. Вместо этого она питается только едой навынос: лапша, земляные орехи и маслянистые соусы.

И все же жизнь вернулась в привычное русло. Все стало как прежде, за исключением того, что теперь в постели Хильды каждую ночь храпит Пекка. Она бросает взгляд на часы – почти половина пятого. На улице уже светло. Птицы начинают пробуждаться к жизни, совсем как сама Хильда. Уснуть она больше не сможет, но и просто так лежать в постели тоже не хочет.

Это, наверное, плохо? Потому что это ведь в порядке вещей спать рядом с человеком, с которым только что занимался любовью? Разве не так должно быть?

Хильда встает и набирает стакан воды из-под крана. Стоя у раковины, слышит доносящиеся с улицы голоса людей. Со стаканом воды подходит к окну и смотрит на булыжную мостовую.

По тротуару бредут двое парней, должно быть, направляясь домой после какой-нибудь вечеринки, идут вразвалку и, громко что-то обсуждая, оба разражаются хохотом.

Хильда отшатывается и закрывает окно. Нельзя подглядывать за людьми.

И в этот момент она случайно на что-то наступает. Что-то плоское. Она опускает взгляд и видит упавшую на пол кухни пригласительную открытку, которая была прикреплена к холодильнику магнитиком в форме круассана. Хильда читает текст.

Мы празднуем шестидесятилетие – приходи есть торт и пить газировку! Только, чур, никаких подарков! Ну ладно, шоколад можно!

Открытка провисела на холодильнике уже порядочно. Больше полугода прошло с тех пор, как бабушка и дедушка Хильды отмечали шестидесятилетие со дня своей свадьбы. И угощали тортом, газировкой и шоколадом. Хильда думает, насколько же слать открытки в стиле дедушки и бабушки. Ведь из гостей была только она и их самые близкие друзья по танцам. Но праздник есть праздник. А значит, полагается присылать настоящие пригласительные открытки. Бабушка и дедушка принципиальны в этом вопросе. И во многих отношениях их жизнь действительно похожа на праздник. Конечно, без огорчений не обходится, ведь они потеряли свою дочь. Но они не опустили руки и продолжили жить.

Продолжили танцевать.

Внезапно сердце Хильды учащенно забилось. И следом ее охватил жар, похожий на лихорадку. Она подскакивает к одному из кухонных шкафчиков, выхватывает из него старый кулинарный журнал и спичкой поджигает его. После чего выдвигает стул, встает на него и сует пылающий журнал под датчик пожарной сигнализации. Она едва успевает – огонь уже подбирается к ее пальцам – и Хильда бросает журнал в раковину.

Оглушительно воет сигнализация.

И спустя несколько секунд на кухне в одних трусах возникает ничего не соображающий Пекка.

– Какого черта?

– Горим, – просто говорит Хильда. – Скорее уходи отсюда.

– Чего?

– Мы горим. И ты должен уйти, Пекка. Мне очень жаль, но я так больше не могу. Я больше не могу делить с тобой одну постель. Потому что я горю. И я не знаю, что мне сделать, чтобы ты понял это. Ты должен уйти из моей жизни. Прости, но это так.

– Но, Хильда…

– Никаких «но». Слышишь сигнал тревоги?

Она указывает на датчик пожарной сигнализации, который продолжает истерично завывать.

– Пекка, спасибо тебе за все, но теперь этому пришел конец. Я увольняюсь.

– Но…

– Вон! Горим же, черт возьми, Пекка!

Стоя в дверях кухни, он выглядит смертельно перепуганным. Но на последних словах кто-то словно наподдает ему в зад. Он бросается обратно в комнату, спешно натягивает на себя джинсы и свитер, кидает остальные вещи в спортивную сумку и выносится в коридор.

– Стерва чокнутая! – слышит она на прощание.

Когда дверь за ним захлопывается, Хильда запрыгивает обратно на стул, срывает датчик и выключает его. После чего принимается хихикать, пока ее смех не перерастает в истерический хохот. Но потом она вспоминает, что в раковине до сих пор полыхает журнал, и выкручивает кран до упора. Страницы морщатся, и огонь тотчас же потухает.

Какое-то время Хильда стоит в дыму и ловит губами воздух.

То, что она сейчас натворила, с трудом укладывается в ее голове.

Она едва не устроила пожар.

Она выгнала собственного шефа.

И теперь она свободна.

Продолжая хихикать, она поглядывает на отсыревший журнал. Целиком сгоревший журнал «Все о еде».

Уцелел только фрагмент фотографии и часть текста под ним. Хильда разбирает лишь одно слово.

Ризотто.

Она перестает смеяться. И принимает решение.

Глава 54

Расмус

Расмус сидит на террасе Карины. Над садом, словно дымка тумана, растекается аромат жарящегося на гриле мяса. Восемь часов вечера, и совсем скоро какой-нибудь поджаренный кусочек ляжет на его тарелку вместе с порцией пюре из сыра фета домашнего приготовления (потому что Карина есть Карина и она ни за что не позволит оказаться на столе банке беарнского соуса фабричного приготовления).

Суббота. Классический шведский летний ужин.

Андерс достал из винного погребка бутылку роскошного розового пино нуар из Австрии. Судя по его цене, виноград, вероятно, сначала подвергли мацерации в специальном резервуаре, после чего его топтали шесть пар тамошних вундеркиндов, чтобы после Человек из Бокстена [28] вдохнул в него уникальную дрожжевую культуру. Или что-то в этом роде. Расмусу же достаточно того, что вино вкусное и освежающее.

Чуть в стороне в гамаке лежит Юлия и читает журнал «Современная психология». По радио передают летние хиты.

Жизнь вновь вернулась в свое привычное русло в тихом сонном квартале с виллами. Андерс и Карина по-прежнему муж и жена. Они не бросаются друг другу в объятия, когда сталкиваются на кухне, и не твердят слишком часто «дорогой» или «дорогая». Но, кажется, они уладили проблему. В какой-то мере. Скорее всего, они снова воссоединятся. Андерс, конечно же, вряд ли забудет, но, кажется, он сумел простить жене ее измену. Хороший он мужик, думает Расмус.

Карина босиком и в легком летнем платье выходит на террасу. Садится рядом с ним с миской в руках.

– Сырный соус готов, – говорит она. – Хочешь попробовать?

Расмус кивает и берет ложку.

– Вкусно?

– Очень.

– Чеснока хватает?

– Достаточно, чтобы прикончить всех вампиров в округе.

– Отлично. Так и должно быть.

Карина тоже зачерпывает ложкой соус и отправляет его в рот. Так вкусно, что она стонет.

– Сама скромность, – замечает Расмус.

Карина улыбается и кладет голову ему на плечо.

– Ну что, дорогой братец, чем теперь будешь заниматься оставшуюся часть лета?

– Не знаю.

– Разумеется, ты можешь продолжать спать на своем диване, тебе никто не мешает. Мне просто любопытно.

– Гм. Мне тоже.

Первая ночь, проведенная на диване в гостиной, была просто чудесной. Но только первая ночь. Потом все приятные чувства покинули его, и Расмус внезапно обратил внимание на вещи, которых прежде не замечал. Вроде раздражающих зазоров между диванными подушками, из-за которых его спина проваливалась, а потом целый день болела. Вот такие дела.

– Кажется, с меня уже хватит этой софы, – говорит он.

– Да ну? Может, мне пора устроить для тебя новое свидание, а?

– Нет уж, спасибо.

– Уверен? Я же такая хорошая сваха.

– Шутишь? Ты всего-то раз и устроила мне встречу, а она обернулась совершеннейшим кошмаром. Патриция тот еще подарочек.

– Два раза.

– Что, прости?

– Два раза.

На губах Карины играет легкая улыбка. Расмус ничего не понимает. Наконец она вздыхает.

– Ты же не думаешь, что я способна забыть свой собственный номер телефона?

Расмус по-прежнему не может взять в толк, о чем она говорит. Но потом до него вдруг доходит. Он вспоминает вечер в Орегрунде. Хильду, которая фотографировала приготовленные блюда по просьбе Карины…

– Ты хочешь сказать, что…

– Ну да, разумеется, – со смехом отвечает Карина. – Это был идеальный прием, чтобы заставить вас обменяться номерами. Я видела, как ты поглядывал на нее, братишка. Я с самого начала обратила на это внимание. Я же не тупая.

Какое-то время они сидят молча, пока Расмус не осознает, что его надули. Он смеется:

– Ты чокнутая, Карина.

– Да, пожалуй, ты прав. Просто я считаю, что, пока ты жив, надо стараться обустраивать свою жизнь, а не пускать все на самотек. Если кто и должен это понимать, так это ты.

– Что, Юлия уже успела прочесть тебе очередную психотерапевтическую лекцию?

– Нет. Я просто подумала о письме, которое пришло сегодня утром.

Расмус вздрагивает. Морщит лоб.

– Такое печальное, – добавляет сестра.

– Печальное?

– Да. Я ведь видела, что она всю неделю в Орегрунде выглядела уставшей, но не думала, что все настолько плохо.

Расмус качает головой.

– О чем ты, черт возьми, говоришь, Карина?

– О письме Марианны. Оно вчера пришло, неужели не видел?

Расмус опять качает головой. Карина встает и уходит в дом. Вскоре она возвращается с небольшим конвертом и стаканом лимонада. Она зареклась пить вино, может, и не навсегда, но на ближайшее время уж точно. Она делает глоток, и кубики льда звенят в стакане.

– Прочти. Тогда поймешь.

После чего встает и босиком шлепает по траве к Андерсу, который, стоя у гриля, переворачивает шампуры. Расмус видит, как Карина обнимает своего мужа со спины. Сначала Андерс застывает, но потом расслабляется и позволяет ей обнять его. И они еще долго так стоят.

Расмус вытягивает из конверта сложенный листок бумаги и разворачивает. Лучи вечернего солнца освещают изящный подчерк.

Здравствуйте, дорогие друзья из тура «Солнце и пармезан». Это письмо я разошлю всем вам. Я хочу поблагодарить вас за неделю в Руслагене. Она оказалась не такой, какой мы с Пией ее представляли. Мы надеялись на Италию. А оказались в Орегрунде.

Я не хотела ехать, и вы наверняка это заметили. Это Пия настояла. Я до последнего пыталась ее переубедить.

Видите ли, в последнее время Пия болела. У нее был рак, который расползался по всему ее организму. Едва ли хоть одна часть ее тела не была поражена этой страшной болезнью.

Я хотела, чтобы она осталась дома и спокойно провела это лето. По словам врачей, ей нельзя было перенапрягаться. Но она хотела совершить последнее путешествие. Хотела готовить еду. Встретиться с новыми людьми. Хотела быть на солнце. И ее желание исполнилось.

Ровно неделю назад моей лучшей подруги не стало.

Я не думаю, что она хоть раз пожалела, что выбрала поехать с вами. Если бы она осталась дома, то, может, и протянула бы еще несколько недель. Но зачем? Ей удалось сбежать от больничной койки и готовить на солнце настоящую итальянскую пасту. Именно этого она и хотела.

Похороны состоятся 5 июля в Уппсале в кафедральном соборе в 13 часов. Мы всех вас очень ждем.

Обнимаю,

Марианна

Глава 55

Хильда

Стоя перед кафедральным собором в Уппсале, Хильда разглядывает свою одежду и не может вспомнить, когда в последний раз надевала черное платье. И вообще, надевала ли? Она любит яркие цвета, всегда любила. Ей вспоминаются обои в ее комнате у дедушки с бабушкой. Зеленые и желтые цветочки, весело взбегающие по стенам. В доме бабушки и дедушки не было ничего нового или светлого. А ведь именно это так нравится Хильде.

Она приехала заранее – погребальная церемония начнется не раньше чем через час. В ожидании она неспешно прогуливается между надгробьями. Читает имена и даты жизни. Жизнь страшно несправедлива, это очевидно. Вот могила мужчины, который скончался, едва ему стукнуло двадцать восемь. И тут же рядом пара за девяносто, похороненная вместе.

Вообще-то Хильда старается избегать кладбищ, они будят в ней слишком много воспоминаний. Но теперь ей придется столкнуться со всем тем, что она привыкла отодвигать.

Она думает о своей маме Марии.

Мама похоронена на кладбище в Норртелье. Она ушла из жизни так невыносимо рано – Хильде было всего четырнадцать. Они с мамой жили в маленькой, но уютной квартирке в Норртелье. Мама трудилась на «свалке металлолома», как они в шутку называли авторемонтную мастерскую, принадлежавшую одному старичку по имени Янне. Мама обожала машины больше всего на свете. Впоследствии Хильда случайно узнала, что в середине восьмидесятых Мария даже участвовала в фестивале ретроавтомобилей. Она никогда не видела своего отца, но мама обычно описывала его как очень импозантного мужчину, точную копию Джеймса Дина, который жевал снюс и водил старый красный «Пежо» 1959 года выпуска. Мама же ездила на скучном «Рено», но откладывала деньги на более шикарную машину. И всегда говорила, что однажды летом они с Хильдой отправятся путешествовать по Европе. Они собирались посетить замечательные города Германии и Франции. Отведать венских пирожных в Австрии, поглазеть на каналы в Амстердаме. Жить в маленькой двухместной палатке и время от времени останавливаться в каком-нибудь уютном мотеле. Вот только мама сначала поднакопит достаточно денег. Но она так и не успела.

В один из ветреных осенних дней мама сообщила, что врач обнаружил в ее легких большую-пребольшую опухоль. А всего несколько месяцев спустя Хильда переехала жить к дедушке с бабушкой. За прошедшие годы она пару раз навещала мамину могилу. Но каждый раз это было очень мучительно. На надгробии выгравированы имя мамы, ее дата рождения и смерти и помещен снимок в рамочке.

Бабушка с дедушкой рассказывали, что мама уже с детства обожала машины и, вместо того чтобы играть с куклами в больничку, собирала игрушечные экскаваторы с ковшами. Она шла своей дорогой – пока большая-пребольшая опухоль не забрала ее. И Хильда решила, что она последует примеру мамы. Не в том смысле, что начнет возиться с машинами, у Хильды даже прав – и тех нет. Нет, она изберет в жизни свой собственный путь. И он приведет ее в Италию.

Хильда стоит посреди надгробий на кладбище в Уппсале и думает о том, что было, и о том, что еще только будет.

Все встало на свои места неделю назад, когда она топталась на кухне, над ее головой визжала пожарная сигнализация, а Пекка словно ошпаренный выскочил из ее квартиры. Тогда она приняла решение. Настало время попробовать что-то новое. Пришло время жить.

Если дни в Орегрунде чему-то и научили ее, так это тому, что не бывает худа без добра. Потому что все, что было связано с этой поездкой, не заладилось с самого начала. И все же… кое-что она из нее вынесла. Хильда разместила на сайте объявление о сдаче квартиры. И очень надеется, что кто-нибудь захочет арендовать ее двушку на неопределенное время. У нее есть небольшие сбережения, которых хватит на билет, несколько месяцев проживания и питание. Что она станет делать в Тоскане, она не знает, но зато твердо уверена, что должна туда поехать. Может, ей удастся получить работу в каком-нибудь ресторане? Ведь она же умеет готовить еду. Ничего, как-нибудь образуется. Потому что разве у нее есть выбор?

Солнце здорово припекает, и Хильде становится жарко в ее черном платье. Камешки гравия скрипят под балетками, когда она идет обратно. В полутемной прохладе собора появились люди и заняли места на скамейках для прихожан. Внезапно ее взгляд выхватывает знакомое лицо. Пожилая женщина с длинными волосами. Юбка и пиджак. Под глазами большие круги. Хильда останавливается. Это первый раз, когда она видит Марианну без Пии. Коротко стриженной Пии, всегда одетой в джинсы, с чудесными лучистыми морщинками вокруг глаз и ярко-алой помадой на губах.

– Марианна, – окликает старушку Хильда.

Марианна поднимает голову. Хильда подходит к ней и осторожно заключает в объятия. Все слова куда-то делись. Что сказать человеку, который только что потерял своего лучшего друга?

– Я искренне соболезную, – наконец осторожно произносит она, и Марианна кивает:

– Спасибо. И спасибо за то, что приехала.

– Не за что.

На самом деле Хильда планировала оставить Швецию на следующий день после своего представления на кухне. Но когда на ее коврик перед дверью упало письмо от Марианны, она решила, что сначала должна отправиться на похороны. Это казалось ей единственно правильным. И потом, ей хотелось поговорить с Паулой. И Расмусом.

– Остальных еще нет, – говорит Марианна. – Но ты проходи, садись.

– Хорошо. Вы мне скажите, если вам потребуется какая-нибудь помощь.

– Обязательно скажу.

Марианна слабо улыбается и гладит Хильду по щеке.

– У тебя доброе сердце, Хильда.

Хильда не знает, что ответить. Марианна улыбается снова.

– Когда стареешь, такие вещи видишь сразу. Береги свое сердечко.

* * *

Заиграл орган. Хильда тут же узнает мелодию. Шинейд О’Коннор «Ничто не сравнится с тобой». Дрожь пронзает ее тело – она много раз слушала эту композицию, когда не стало мамы. Сколько же слез она пролила под нее. Она оглядывается и видит, что почти все скамьи заняты. У Марианны и Пии хватало друзей. Одна большая семья. Много скорбящих. Это красиво, думает Хильда. Друзья и родственники – единственное, на что действительно можно положиться в нашем современном безумном мире, где все зациклены на самореализации, деньгах, внешней красоте, идеальной фигуре, противовоспалительной диете и поиске достойного жилья. Возможно, это и есть самое главное – иметь людей, которые захотят прийти на твои похороны.

Она замечает Расмуса и Карину. Они сидят почти в самом последнем ряду. Карина плачет, и Расмус обнимает ее одной рукой за плечи. Минуло всего несколько недель с тех пор, как они расстались, а он уже выглядит словно совсем другой человек. Побрился. И, кажется, даже подстригся. И даже выглядит моложе. Или это потому, что он в костюме. Который хорошо на нем сидит.

Данте нигде не видно. Должно быть, он дома, заботится о своей беременной подруге. Паула тоже, кажется, не приехала. В животе у Хильды сворачивается комок разочарования. Она так надеялась поговорить с Паулой. Сделать ей предложение или, скорее, приглашение.

Она снова оборачивается к алтарю. Последний аккорд замирает в тишине, и вперед выходит Марианна. Она говорит о Пии. О том, как поздно они встретили друг друга. Две старые карги, говорит она со смехом. Две карги, которые полюбили друг друга как сестры и начали жить, пока все остальные были такими приличными и скучными. И они взялись за этот мир и принялись вместе исследовать его.

Хильда улыбается про себя. Взялись за этот мир.

На свой страх и риск.

* * *

Бутербродный торт – столь же неотъемлемая часть похорон, как и сам гроб, – раскладывают по тарелкам на пластиковых столиках с белыми скатертями. Хильда берет себе большой кусок и думает, что бутербродный торт немного похож на брикет для гриля: этот, возможно, и не самый вкусный, но тоже ничего. Потому что кто может устоять перед этим мягким, сливочным, солоноватым вкусом? Ростбиф, хрен, майонез, укроп, хлеб со срезанной корочкой… что здесь может не понравиться?

Внезапно Хильда чувствует чью-то руку на своем плече. Оборачивается и видит рядом с собой Карину. Тушь у нее потекла и под глазами у сестры Расмуса черные пятна, но она все равно широко улыбается.

– Привет, Хильда, – говорит она и заключает ее в крепкие объятия.

– Здравствуй, Карина.

– Как это печально, не правда ли?

– Очень.

– И все же я рада увидеть тебя здесь. Как дела?

Хильда чувствует, как внутри ее все бурлит. Как же хочется рассказать ей все. Но она сдерживает себя.

– Все хорошо, – вместо этого отвечает она. – Как обычно. А ты сама как?

– Грех жаловаться. Возвращение к серым будням. А впрочем, нет, – лето же все равно продолжается. Оно чудесное в этом году, не находишь?

Хильда кивает, и в этот момент у Карины начинает звонить мобильный телефон. Она закатывает глаза и жестом извиняется.

– Да, Андерс, что там еще? Я сейчас на похоронах. Нет, я не в церкви, ты за кого меня принимаешь? Кто же говорит по телефону во время службы? Что ты сказал? Юлия играет в футбол в «Данвикстулле», а не в «Дандерюде». Только не говори мне, что ты в самом деле отправился в Дандерюд встречать ее после занятий. Выходит, Юлия стоит сейчас и ждет тебя, совсем одна, на футбольном поле в Данвикстулле?

С чашкой кофе и телефоном, прижатым к щеке, Карина бредет в сторону кладбища. И тут внезапно перед Хильдой вырастает другая знакомая фигура. Их взгляды встречаются, и от неожиданности она проглатывает слишком большой кусок торта.

– Привет, – кое-как отдышавшись, выдавливает она.

– Здравствуй, – говорит Расмус.

Он подходит к ней и обнимает. Кажется, он чем-то надушился, но Хильда не узнает запаха. От него пахнет тепло и сладко, но все же вполне естественно.

– Вкусный? Я имею в виду торт?

– Очень вкусный. Это же бутербродный торт. Как у тебя дела после… всего.

Расмус смеется:

– После всего того, что произошло в Орегрунде? Отлично. Хотя знаешь… стало как-то пустовато. Без всей этой кулинарии. Без людей.

Без тебя, надеется Хильда, что он сейчас скажет. Но этого не происходит.

– А твоя сестра? Как у нее отношения с мужем?

– Неплохо. Можно сказать, стабилизировались. Они справятся.

Хильда кивает и улыбается.

– А у тебя все хорошо? – спрашивает в свою очередь Расмус.

– Да. Я уволилась с работы. А через несколько дней вообще уеду на какое-то время из страны.

– Правда? И куда же?

– Догадайся.

Хильда подмигивает и запихивает в рот еще один кусок бутербродного торта. И, как оказалось, напрасно – мягкий хлеб намертво прилипает к нёбу, словно кусок слизи.

– В Зимбабве?!

Хильда хохочет так, что проклятый торт лезет наружу через нос. Ох, перестань быть такой сексуальной, маленькая пума.

– Италия, – бубнит она сквозь бутербродную массу. – Тоскана.

Расмус замолкает на какое-то время. Словно переваривая сказанное.

– Надолго?

– На неопределенное время.

Он распахивает глаза.

– На неопре… ты что, серьезно? Ты переезжаешь туда жить?

– Да.

– И что ты будешь там делать?

– Пока не знаю. Но я чувствую, что что-то должно случиться. Мне тридцать три, Расмус. Пришло время попробовать что-то новое.

Он слегка улыбается. Чешет в затылке.

– Вот черт. А ты… крутая.

– Не хочешь поехать со мной?

О боже. Что она только что сказала? Это как-то случайно вырвалось. Захотело покинуть ее тело, точь-в-точь как бутербродный торт.

Расмус открывает рот, словно не зная, как ему отреагировать. Хильда закрывает глаза и резко мотает головой.

– Я просто пошутила.

Он серьезно смотрит на нее:

– В самом деле?

– Да, конечно. Я же понимаю, что ты не можешь вот так просто все взять и бросить. У меня просто… случайно вырвалось.

– Понятно. Думаю, для меня сейчас это будет сложновато. Видишь ли, я …

Он внезапно понижает голос.

– Я намереваюсь начать все заново, Хильда. Я слишком долго пребывал в покое. И теперь хочу снова окунуться в жизнь. Но… для этого нужно время. Понимаешь? Но когда я приду в себя, можно мне будет приехать к тебе?

– Разумеется. Ты всегда желанный гость в моем доме.

После этого им больше нечего сказать друг другу. Расмус сует руки в карманы и нервно озирается по сторонам. Хильда ищет взглядом Карину и обнаруживает, что та по-прежнему стоит среди могил и что-то кричит в трубку своему мужу. Гости по очереди подходят и обнимают Марианну. А Паулы по-прежнему нигде не видно. Хильда протягивает руку и легонько гладит Расмуса по плечу.

– Что скажешь? Не желаешь кусочек бутербродного торта?

* * *

Три дня спустя в восемь часов утра Хильда шагает по Клокаргатан в Сольне. Колесики ее зеленого чемодана стучат по асфальту. На ней лиловое в горошек платье и очки для солнца. Белокурые волосы распущены и лежат на плечах. В Норртелье она села на автобус и по прибытии на Центральный вокзал съела чудесную французскую булку из Гато. А еще купила себе стаканчик капучино, который до сих пор держит в руке, набирая на домофоне подъезда номер тридцать четвертой квартиры. Спустя короткое время в динамике раздается растерянный женский голос:

– Алло?

Судя по всему, обладатель голоса только что встал с постели.

– Это Хильда. С кулинарных курсов.

Раздается сигнал, и дверь открывается. Хильда доезжает до четвертого этажа на лифте и звонит в дверь Паулы. Это же надо, какой только информации нет в интернете. Адрес Паулы оказалось очень легко найти. Номер ее телефона у Хильды уже был. И за последние дни она несколько раз звонила и отправляла ей сообщения, но ответа не получила.

Это ее последняя попытка. Как говорится, пан или пропал. За красно-коричневой металлической дверью раздаются шаги. Звук открываемого замка, и Хильда видит Паулу в халате и с написанным на лице удивлением.

– Хильда, что…

– Я ненадолго.

– Вы собираетесь подать на меня жалобу в полицию? – испуганно шепчет Паула.

Хильда улыбается.

– Я не собираюсь подавать на вас никаких жалоб. Я собираюсь ехать в Тоскану. Вечером. Я писала вам в сообщении.

– Я не слишком внимательно проверяю телефон, – бормочет Паула.

– Я верю в то, что делаю. Так или иначе, самолет вылетает в час дня. Обратного билета я не покупала. У меня нет больших сбережений, и я не знаю, где буду работать, когда окажусь на месте. Но моя квартира в Норртелье сдана в аренду и билет на самолет уже забронирован. Я думаю, на месте все решится.

Паула ничего не говорит. Только молча смотрит на Хильду широко распахнутыми глазами.

– Но зачем…

– Я здесь, чтобы задать вам один-единственный вопрос: хотите полететь со мной в Тоскану?

Паула морщит лоб.

– В Тоскану?

Хильда кивает:

– Сейчас или никогда, Паула. Я плохо с вами знакома. Кроме того, вы развели меня на деньги и обманули мои ожидания. Вы солгали и испортили мой отпуск.

Паула сглатывает. Закрывает рот рукой.

– Но и я сама не многим лучше вашего, – продолжает Хильда.

– О чем ты говоришь?

– Я – тридцатитрехлетняя повариха в детском садике, которая спала со своим женатым шефом. Которая оставалась в городе, в котором выросла, хотя на самом деле уже много лет мечтала отсюда уехать. Которая так привыкла постоянно быть одной, что уже напрочь забыла каково это… веселиться. А теперь мне будет весело. И для этого я отправляюсь в Италию. И я знаю, что вы боитесь. Понимаю, что у вас не хватает духу взглянуть своей дочери в глаза после стольких лет разлуки. Но что, если вы потом… пожалеете? Сможете ли вы жить с этим, Паула? Потому что я вот не смогу, если не исполню свою мечту.

Паула смотрит в пол. В прихожей становится тихо. Вдруг она поднимает голову. На ее губах играет улыбка.

– Я успею собраться? – шепотом спрашивает она, стоя на лестничной площадке.

Хильда смеется:

– Да. Успеете.

– Думаешь, билеты еще остались?

– Вот мы и посмотрим.

Глава 56

Флоренция, Тоскана, неделю спустя

Здравствуй, Расмус.

Надеюсь, у тебя все хорошо.

Я часто думаю о тебе. Знаю-знаю, классическое поведение сталкера. Ведь как ни крути, а когда мы встретились в первый раз, я полуголая отскребала кухню твоей сестры. Не хватало только маски, сшитой из женской кожи, – и я готовый персонаж из «Молчания ягнят 2».

Вряд ли нашу первую встречу можно было назвать удачной. И ты меня тогда совсем не знал.

Но на самом деле я прониклась к тебе симпатией, еще когда мне было пятнадцать. Наверное, ты понял это уже тогда, на кухне. Потому что именно ты познакомил меня с данс-бэндом. Я не говорила тебе этого во время отдыха в Орегрунде, но это так. И ты сделал даже больше: ты помог мне поверить, что в мире есть еще очень много хорошего.

Дело в том, что моя мама умерла, когда мне было четырнадцать. И твоя музыка заставляла меня танцевать, когда мне хотелось только плакать. Я навечно благодарна тебе за это.

И пусть наше личное знакомство было совсем коротким, я счастлива, что нам довелось встретиться во время кулинарного тура. Рада нашим прогулкам под звездами. И тому, что целовалась с тобой. Видишь ли, я раньше не верила в любовь. Но ты показал мне, что она действительно есть. Пусть ты даже к ней еще не готов. Но тут я тебя понимаю.

Я пишу тебе из обычного «Bed&Breakfast» во Флоренции. Мы с Паулой прилетели сюда несколько дней назад. И теперь осматриваем город, едим пасту со свежими трюфелями и пьем дешевое вино. Прогуливаемся по рынкам и покупаем ингредиенты для различных блюд, которые мы сами придумываем. Перед отелем, в котором мы живем, есть садик с площадкой для гриля и столик. По вечерам, когда палящее солнце наконец опускается за горизонт, мы готовим там ужин – из свежих овощей, сыров и мяса. Вчера нам составила компанию пожилая пара из Апулии. Они итальянцы, и Пауле пришлось переводить многое из того, что они говорили. Ведь я не понимаю по-итальянски почти ни слова. Но это пустяки. Я все равно счастлива.

Завтра мы отправляемся в глубь страны, в небольшой городок, который называется Панцано. Там живет дочь Паулы. Теперь Паула наконец-то готова к встрече с ней.

Я тоже готова. К чему – не знаю. Но к чему-то точно. Я готова.

И надеюсь, что однажды ты тоже будешь готов.

Потому что ты достоин большего.

Крепко обнимаю,

Хильда

Глава 57

Расмус

Время одиннадцать часов утра. В распахнутые настежь окна виллы влетают ароматы гриля, который этим летом разводят почти каждый день. Все в доме спят.

Все, кроме Расмуса.

Он лежит на синем говардском диване с ноутбуком на коленях. Рядом – ореховый журнальный столик, заваленный всем подряд. Чего здесь только нет: подшивка Юлиных журналов «Будь здоров» – на обложке последнего номера кричащий заголовок о том, как победить навязчивые идеи. Журналы о вине Андерса, самый верхний – «Вкус жизни», где классифицируют лучшие вина Амароне. А рядом – зажженные Кариной ароматические свечи, пахнущие ванилью и шведским лесом.

И только две вещи на журнальном столике принадлежат лично Расмусу.

Чашка ромашкового чая. И письмо от Хильды.

Оно пришло сегодня утром. Расмус обнаружил его, когда забирал почту после прогулки с Майсан, и тут же, возле почтового ящика, прочел его. И после перечитал еще несколько раз. Целый день он носил письмо в нагрудном кармане. У самого сердца.

После похорон Пии он много думал о Хильде. О том, какая же она все-таки храбрая. А теперь вот взяла – и действительно уехала в Италию. Не зная, что ее там ждет, зато с умением радоваться жизни и любопытством в сердце. Она, наверное, совсем чокнутая. Или же просто очень смелая.

На экране лежащего на его коленях ноутбука открыта домашняя страница сайта dansbandsnytt.com. Это ноутбук Карины, ноутбук Расмуса пострадал в автомобильной аварии, и с тех пор у него не хватает духа купить новый. И на этот сайт он не заходил уже несколько лет. Здесь публикуют списки самых популярных хитов на радио за неделю, выкладывают информацию о новых концертах и делятся всякими сплетнями из мира музыки… Расмус вздыхает. Мир данс-бэнда так велик и вместе с тем так мал.

Сможет ли он снова войти в него? Когда-нибудь?

Вероятно, его примут с распростертыми объятиями. Публике нравятся такие вещи. Comeback. Уфф. Расмус ненавидит это слово. Словно он какое-то время сидел взаперти, прикованный цепью наручников в подвале серийного убийцы, а когда его наконец освободили, тут же бросился на сцену с воплем: Я ЗДЕСЬ!

А еще ему придется писать новую музыку. Получится ли у него? Он не знает. Он ничего не знает.

А впрочем, нет. Одну вещь он знает точно.

Что-то должно случиться. И совсем скоро.

И в ту же секунду, едва он это подумал, на сайте dansbandsnytt.com появляется всплывающее окошко рекламы. Из тех, что обычно не имеют никакого отношения к содержимому сайта.

Рейсы в Тоскану – от 599 крон!

Расмус во все глаза таращится на это рекламное объявление. После чего заходится в тихом смехе. Ну конечно. Это же ноутбук сестры, а Гугл рьяно отслеживает все, чем интересуются его пользователи. Расмус не удивился бы, если бы выяснилось, что ее странички в соцсетях под завязку забиты рекламой пармезана и прочим трюфельным спамом.

Расмус долго смотрит на рекламу. В гостиной совершенно тихо, слышно только, как посапывает Майсан на коврике. Внезапно что-то мигает и тут же гаснет. Расмус вскакивает, удивленно оглядываясь по сторонам. Что-то случилось с комнатным светильником? Нет, мигает где-то снаружи, на улице. Расмус встает с дивана, кладет ноутбук на стол, медленно пересекает гостиную и приближается к большим панорамным окнам от пола до потолка.

Снаружи царит полное безветрие. Сад Карины и Андерса погружен в дремоту летней ночи. За белым забором тянется усыпанная гравием дорога. Тенистые сады, новые и старые дома. Батуты, разноцветные почтовые ящики, яблони, садовые гирлянды, забытый кем-то из детей футбольный мяч.

Когда он встает, что-то вспыхивает снова.

И тут Расмус видит, что это мигает.

Уличный фонарь. Тот самый, который уже несколько лет никак не могут починить. Но теперь его свет ярче, чем раньше. Во всяком случае, в те моменты, когда он вспыхивает. А потом он вдруг в последний раз мигает и гаснет. Плафон становится совершенно черным.

Расмус остается стоять у окна. Глядя на потухший фонарь. Подошвы его ног весьма ощутимо покалывает. Словно от электрических разрядов. И он едва не вздрагивает от неожиданности, когда Майсан подходит и ложится рядом. Он смотрит на нее сверху вниз, а она смотрит на него снизу вверх.

И он улыбается.

– Что скажешь, малышка? – шепотом спрашивает он. – Поможешь мне собрать вещи?

* * *

Мир исчезает далеко внизу. Все его тело вжимает в пассажирское сиденье самолета. Он зажмуривается, когда они попадают в воздушную яму и их начинает трясти.

Черт бы побрал эти самолеты.

В голове мелькают картинки. Ледяное шоссе. Голос Лилля Линдфорса по радио. И ужасная тошнота. Его голова кружится. Кружится, кружится…

– Ты как, приятель?

Он открывает глаза и смотрит на пожилую даму, сидящую рядом с ним.

– Э, все хорошо. Бывает. Просто я давно не летал на самолетах.

– Боязнь высоты?

Расмус кивает. Дама улыбается.

– Я читала в газетах, что самолеты почти никогда не падают. Это большая редкость. Куда опаснее водить машину.

Врешь ты все, думает Расмус, чувствуя, как вибрирует самолет и как предательски сосет под ложечкой.

– А что вы будете делать во Флоренции? – с любопытством спрашивает дама.

– Э… отдыхать.

– О, как чудесно! Да, Италия действительно страна курортов. А я лечу в гости к подруге, которая там живет. У нее замечательная квартира прямо на центральной площади города. С потрясающим видом из окон. Ведь правда же Италию нельзя не любить? Она такая… волшебная!

– Согласен.

Самолет проваливается в еще одну воздушную яму, и Расмус стонет.

– Простите, – тут же извиняется он перед дамой.

– О, ничего страшного! Я уж и забыла, когда при мне в последний раз стонали. Но, быть может, вам стоит выпить? Чтобы успокоить нервы?

Расмус резко распахивает глаза. Эта мысль даже не приходила ему в голову.

– Отличная идея!

Он подзывает стюардессу и заказывает ей две маленькие бутылочки шампанского. На самом деле, он не отказался бы и от ледяного пива, но шампанское быстрее проникает в кровь.

– Две? – переспрашивает стюардесса.

– Да, одну мне, а вторую… моей соседке.

Дама рядом с ним страшно оживляется. А когда стюардесса отходит, Расмус слышит позади знакомый голос:

– Простите! Можно мне джин с тоником?

Сердце Расмуса едва не останавливается. Только не говорите мне, что это…

– Еще один? – недоверчиво уточняет стюардесса.

– Да, пожалуйста! Он такой вкусный!

Стюардесса уходит, а Расмус изо всех сил вжимается в сиденье, чтобы его голова не торчала над спинкой. Этого не может быть…

– Как бы то ни было, – слышит он голос Патриции (его неудачное свидание вслепую этим летом), которая что-то увлеченно втолковывает своему соседу, – но полгода назад я развелась. Это было ужасно. Просто какая-то путевка в ад. Тьма с утра до вечера. Не знаю, понимаешь ли ты меня, Кристиан…

– Меня зовут Йозеф.

– Да, точно. Как бы то ни было, я перепробовала почти все. Медитативное дыхание вообще не помогает. Ты пробовал, Кристиан? Не пробуй – развод чистой воды. Теперь я сижу на воспалительной диете. Точнее, это называется противовоспалительная диета. Исключила весь глютен и сахар. Глютен – дерьмо, вот что я тебе скажу. От него сплошные запоры. Мне одна подруга посоветовала эту диету. Она очень следит за всем, что противовоспалительное. Можно сказать, собаку на этом съела. Прежде она страшно мучилась от аллергии на пыльцу, а теперь хоть бы хны. Ну разве это не чудо? Правда, через полгода у нее обнаружился рассеянный склероз, а это уже куда хуже… Но как бы то ни было именно она посоветовала мне отправиться в путешествие. Вроде как иной раз бывает полезно перезагрузить систему и получить новые впечатления. Так что теперь я планирую…

Расмус так далеко съезжает вниз на сиденье, что его колени упираются в спинку переднего кресла. Патриция между тем продолжает заливаться соловьем, и сама ситуация выглядит настолько абсурдной, что Расмус принимается хохотать. Он зажимает рот рукой, но, начав смеяться, остановиться уже трудно. Дама рядом с тревогой глядит на него:

– С вами все в порядке?

– Да, – выдавливает Расмус и смахивает выступившую слезу. – Простите. Должно быть, всему виной кислород на высоте.

– А зачем вы так далеко уехали на сиденье?

– Сам не знаю.

Дама кивает:

– Ну-ну. Нельзя же иметь всему объяснение.

Умная женщина, думает Расмус. И в ту же секунду рядом с ними появляется стюардесса с двумя крохотными бутылочками и пластиковыми стаканчиками. Вместе с незнакомой дамой они до краев наполняют свои стаканы и чокаются.

– За что пьем? – интересуется дама.

– А… какие будут предложения?

– За Италию?

Расмус улыбается. Дама тоже.

– Звучит подходяще. За Италию!

Глава 58

Панцано, Тоскана. Паула

Она работает в садоводческой фирме. И ей двадцать один год.

Антония.

Дочь Паулы.

Прямо сейчас она поливает растения в теплице. Ряды крупных кустиков базилика, тимьяна, статные острые розмариновые деревца. На ней светло-бежевые брюки на помочах, на голове – шляпа, защищающая от солнца. Сегодня в Тоскане невыносимо жарко, а фирма еще и ко всему прочему расположена на вершине холма.

Пот ручьями стекает по телу Паулы, но в этом виновато не только солнце. Она стоит у входа в теплицу и заглядывает внутрь. Она торчит там уже пять минут. Наблюдает за дочерью.

Внутри трудится несколько девушек, но Паула моментально понимает, кто из них Антония.

Пауле очень страшно. В душе столько противоречивых чувств. На пьяцца в центре сидит и ждет ее за чашечкой капучино Хильда. Когда Паула вернется, они обязательно закажут бутылку ледяного спуманте. Будут заливать горе или же, напротив, отмечать, что все прошло хорошо. Ведь Паула понятия не имеет о том, чем все закончится.

Наконец она заставляет себя открыть дверь. Колокольчик своим резким звоном оповещает о ее появлении, и от этого звука сердце едва не выпрыгивает у нее из груди.

Coglione.

Теперь нет пути назад.

За кассой стоит женщина, но она едва удостаивает Паулу взглядом, продолжая что-то увлеченно просматривать в своем громадном айфоне.

Единственная, кто повернулась, была Антония.

– Добро пожаловать, – произносит она на звучном итальянском.

Паула молча кивает. И делает шаг вперед. Струящийся сквозь стеклянную крышу свет падает ей на лицо.

– Могу я вам чем-то по…

Антония осекается. Они стоят в пяти шагах друг от друга и молчат. За последние двадцать лет они ни разу не были так близко. Вот человек, которого я вскормила, думает Паула. Которого баюкала, когда у него болел животик. С которым спала, прижимая к своей груди по ночам.

Девочка, которую я бросила.

Антония делает еще один шаг вперед. Теперь они видят друг друга совершенно отчетливо. Она понимает, кто перед ней. В этом нет никаких сомнений.

– Мама?

От этого слова у Паулы сдавливает горло. Зачем ты называешь меня так? – хочется закричать ей. – У меня нет никакого права называться так. У меня нет права ни на что. Но Паула лишь кивает.

– Ты все-таки приехала, – говорит Антония.

Итальянский Паулы малость заржавел, но все же она до сих пор его понимает. Она снова кивает.

– Я уже и не думала, что ты приедешь, – говорит Антония.

– Я тоже, – отвечает Паула.

Они замолкают и просто молча стоят, глядя друг на друга. Женщина за кассой не обращает на них никакого внимания, все так же завороженная своим экраном. Словно очень загорелая трехлетка, которой впервые в жизни дали в руки айфон.

– Ничего, что…

Паула останавливается, делает глубокий вдох и заканчивает фразу:

– Ничего, что я появилась здесь?

– А что? – осторожно спрашивает Антония.

– Я пойму, если ты… злишься.

Антония опускает голову. В руках она по-прежнему держит лейку. А потом снова поднимает глаза.

– Я злилась. Очень злилась. Но…

Сердце Паулы бьется сильнее.

– Больше не злюсь. Я уже устала злиться. Я просто хотела встретиться с тобой. Поэтому я пригласила тебя сюда.

Одинокая слеза скатывается по высокой скуле Паулы. Странно, но в этой удушающей жаре она оказывается приятно прохладной.

– Я очень рада, что ты пригласила меня, – произносит Паула надтреснутым голосом.

– Я тоже рада, что ты приехала. Наконец-то.

На лице Антонии появляется улыбка. Не сияющая от радости и говорящая «Я люблю тебя». И не всепрощающая улыбка, приглашающая броситься в объятия и все забыть. А скорее, крохотная мимолетная улыбка-обещание, что, быть может, все наладится.

Паула мнет пальцы, не зная, что сказать. Что говорить своей дочери? Как себя вести? Антония – не тесто для пиццы, которое взял и раскатал. И не баклажан, из которого надо выдавить сок. Она – красивая, похожая на хиппи, занимающаяся садоводством девушка, которая попросила ее сюда приехать. Она – ее дочь.

– Хочешь я покажу тебе растения? – спрашивает Антония. – Они потрясающе пахнут.

Паула утирает слезы с щек и энергично кивает:

– Очень хочу.

Глава 59

Панцано, Тоскана. Хильда

Часы на церковной башне на пьяцца в Тоскане отбивают три часа дня. Хильда сидит за маленьким круглым столиком в кафе и пьет уже третью чашку капучино. Может, переизбыток кофеина и вреден, но здесь, в Италии, кофе такой жутко вкусный, что просто невозможно удержаться.

За соседним столиком болтают несколько подружек-итальянок, по очереди затягиваясь от одной сигареты, за другим столиком большая семья громко хохочет над ужимками самого младшего из детей. И Хильда не чувствует себя одинокой, несмотря на то что сидит одна.

Они с Паулой поселились в самой недорогой гостинице, какую только можно найти. Кровати в ней скрипят, пожелтевшие обои отклеиваются от стен, зато из окна открывается потрясающий вид на крыши Панцано. Вид настолько красивый, что у Хильды каждый раз дух захватывает, когда она раздвигает шторы.

Она достает из сумочки очередную порцию жевательного табака и закладывает его за щеку. Откидывается на спинку стула и ненадолго зажмуривается.

Она переживает за Паулу. Совсем скоро та вернется сюда – воодушевленная или, наоборот, полностью раздавленная.

Но, кроме этого, Хильда нервничает еще по одному поводу. У нее нет обратного билета до Швеции. Конечно, для этого нужно лишь взять немного денег из сбережений и потратить всего пару минут на то, чтобы забронировать билет, но Хильда до сих пор этого не сделала. А это значит, что она продолжит здесь дальше жить.

В центре Тосканы.

Все же это забавно – уволиться с работы и покинуть свою страну. Кто ты без семьи, без заработка, без коллег? Ты просто… Хильда. Некая Хильда в Тоскане. Может, удастся получить работу в каком-нибудь отеле? В этом городке уйма маленьких пансионатов.

А может быть, ей повезет устроиться на работу, связанную с приготовлением пищи? Причем не с приготовлением опостылевших тефтелек, а настоящей итальянской еды. В каком-нибудь ресторанчике неподалеку. С застеленными клетчатыми скатертями и уставленными горящими свечами столиками на мостовой, за которыми сидят итальянские старички и без умолку трещат друг с другом. Это была бы просто… фантастика. Как только все утрясется, она начнет искать работу.

Наблюдая за кипением жизни на пьяцца, Хильда внезапно замечает знакомое лицо. Сначала она думает, что это просто кто-то ужасно на него похожий. Но подняв руку, чтобы затенить глаза от бьющего в них солнца, она видит, что это действительно он. Он здесь. Доехал на автобусе из аэропорта Флоренции. У него с собой не так много вещей, всего лишь один большой рюкзак. Словно путешествующий автостопом подросток.

– Расмус! Сюда!

Он замечает ее и расплывается в широкой улыбке. А потом идет к ней. Хильда встает, стряхивает с платья крошки (к капучино полагалось на редкость вкусное печенье) и взбивает волосы. Сердце быстро-быстро колотится.

О боже, думает она, он здесь.

Вчера утром ей на телефон пришло сообщение. Она сначала решила, что это бабушка – с тех пор, как она сюда приехала, та слала ей эсэсэмски каждый день, дабы удостовериться, что внучку не похитила мафия. Но это оказалась не бабушка. А Расмус. И, несмотря на то что сообщение было совсем коротеньким и весьма исчерпывающим, ей пришлось перечитать его несколько раз, прежде чем до нее дошел его смысл:

Я забронировал рейс до Тосканы. Завтра. Можно встретиться с тобой?

Хильда целых десять минут просто сидела и таращилась на экран, прежде чем сообразила ответить: Разумеется. И прикрепила небольшой план маршрута, как добраться из Флоренции в Панцано.

И вот он уже здесь, перед ней. Снимает с себя тяжелый рюкзак и бросает его на булыжную мостовую. Она притягивает его к себе и обнимает. После поездки на автобусе его спина горячая и потная. Но пахнет от него как обычно, и в то же мгновение Хильда мысленно переносится обратно к тем ночам в Руслагене, у моря и на лужайке.

– Поверить не могу, что ты здесь, – говорит она.

Расмус кивает:

– Да, представь себе – я здесь.

Они усаживаются за столик, Расмус утирает пот со лба.

– Здесь всегда так жарко? – со смехом спрашивает он, и Хильда кивает:

– Кажется, да. Карина не жалеет, что не попала в Италию?

– Жалеет, конечно. Но ей необходимо быть дома, с семьей. Думаю, сейчас это самое правильное.

Появляется официантка, и Расмус тоже заказывает ей капучино. Хильда же на этот раз выбирает свежий лимонад, чтобы унять сердцебиение.

Они сидят и потягивают свои напитки. Время от времени их взгляды встречаются. Время от времени они смеются. Все настолько нелепо. Они сидят здесь, на площади в Тоскане, по-прежнему едва знакомые друг с другом. Он – бывший музыкант, она – бывшая детсадовская повариха, и они оба сбежали от своей устоявшейся жизни.

– Почему, Расмус?

– Что «почему»?

– Почему ты приехал? В смысле… я очень рада, что ты здесь. Просто я … удивлена.

Он еще раз вытирает пот со лба.

– Да, я тоже удивлен. Но всему виной уличный фонарь.

– Чего?

Он качает головой.

– А, так… А еще похороны Пии.

Она кивает.

– Я был так потрясен ее смертью. Я ведь видел, что она не очень хорошо себя чувствует, но даже предположить не мог…

– Да, я тоже.

– И вот когда ее не стало, меня вдруг поразило, до чего же коротка жизнь. Это, конечно, банальность, но… так оно и есть. Я два года провалялся на диване, и с меня хватит. Не знаю, почему я выбрал именно Италию, ведь я по-прежнему больше любитель гамбургеров, чем итальянской кухни.

Хильда смеется. Он и есть любитель гамбургеров. Большой, добрый, теплый и чертовски симпатичный любитель гамбургеров.

– Или нет, – немного подумав, говорит Расмус. – Я знаю, почему я выбрал Италию.

– И почему же?

– Потому что ты здесь.

Они замолкают. Хильда чувствует, что краснеет, но сейчас ей наплевать на полыхающие щеки. И на лимонад ей тоже наплевать. Хочется только затащить Расмуса в обшарпанный номер гостиницы и броситься вместе с ним на кровать. Но сперва требуется утрясти еще один вопрос.

– Ты забронировал обратный билет? – осторожно интересуется она.

– Да, – отвечает он. – Вылет через пять дней.

Хильда кивает. Толком не зная, что ей на это сказать. Разумеется, он забронировал обратный билет. Все нормальные люди так делают. Это только у Хильды не все дома. Но оторвав взгляд от лимонада, она видит, что Расмус весело ей улыбается.

– Но бронь можно и отменить, – говорит он. – Скажу больше – это были мои самые лучшие триста крон, потраченные за последнее время.

Благодарности

Написание книги – это как путешествие внутрь себя, – и я хочу поблагодарить издательство «Lovereads» за его поддержку и подбадривания! Спасибо издателю Эббе, которая ведет корабль издательства правильным курсом, редактору Лисе и, наконец, звездам пиара Марии и Юлии, которые умеют найти нужную гавань. Также большое спасибо художнице-оформителю Эмме Гравес, которая в очередной раз создала для моей книги изысканную обложку, которую так и хочется съесть!

Огромное спасибо моей маме и тете за то, что они всегда читают первую версию рукописи и делятся важными замечаниями, с которыми история становится более занимательной. Также спасибо кузине Эмили, которая всегда с таким нетерпением ждет мою новую книгу. А еще Эдит из «Энберг Агенси» за твою замечательную работу над моими книгами.

И наконец, я хочу поблагодарить всех, кто читает и слушает мои книги! Без вас я бы не смог продолжать заниматься дальше этим невероятно увлекательным делом. Надеюсь, в будущем вы захотите отправиться со мной и в другие путешествия.

P. S.Орегрунд – городок, который очень дорог моему сердцу. А прототипом пансионата Флоры из книги послужил отель «Сад Флоры», который существует на самом деле. В этом желтом здании я бывал не раз и даже нежился на летнем солнышке в его прекрасном саду. Правда, герои книги не имеют к этому отелю никакого отношения. И все же я бы горячо рекомендовал вам посетить его!

Примечания

1

Название прибрежных районов провинции Уппланд в Швеции, а также северной части Стокгольмского архипелага. (Здесь и далее прим. переводчика.)

2

Старый город (шв. Gamla Stan) – исторический центр Стокгольма.

3

Добрый день (итал.).

4

Весонаблюдатели (англ. Weight Watchers) – организация, зародившаяся в США в 1963г. и ныне действующая в 31 стране мира. Цель – помочь людям бороться с излишним весом не в одиночку, а сообща, зарегистрировавшись на сайте и регулярно отчитываясь о потребляемых калориях, получая советы специалистов и делясь своим опытом похудения с другими.

5

Скоросшива́тель – папка для быстрого скрепления бумаг.

6

Регионы в Швеции.

7

От англ. hoarding – патологическое накопительство.

8

Город на самом севере Ботнического залива.

9

Operakällaren.

10

Eriksbakficka.

11

Wallenbergare (шв.) – шведское блюдо, состоящее, как правило, из измельченной телятины, сливок, яичных желтков, покрытых панировочными сухарями. Его традиционно подают с отварным картофелем или пюре, брусничным вареньем и зеленым горошком.

12

Тоже традиционное шведское блюдо. Представляет из себя тушеную говядину с овощами.

13

Шведский художественный фильм режиссера Яна Труэля, снятый по романам писателя Вильхельма Муберга и вышедший на экраны в 1971 году.

14

Шведская журналистка и телеведущая.

15

Резонансное усиление звука при поднесении микрофона к инструментам или динамику.

16

Ульф Лунделль (род. 1949) – шведский писатель, поэт, автор песен, композитор, музыкант и исполнитель.

17

Кристер Шьёгрен (род. 1950) – шведский певец, автор песен и музыкант. Наиболее известен как вокалист данс-бэнда «Викинги».

18

Пожалуйста – мы настоятельно требуем – позвоните нам, как только сможете! (англ.)

19

Пожалуйста, я недорого вам обойдусь (англ.).

20

Мне кажется, будто я в нескончаемом сне (англ.).

21

Карл Ян Эрик Гранквист – известный шведский ресторатор, знаток еды и вина, телеведущий.

22

Итальянский рулет из свиной грудинки.

23

Индонезийский соус или паста, обычно изготавливаемый из смеси различных перцев чили с вторичными ингредиентами, такими как лук-шалот, креветочная паста, чеснок, имбирь, тростниковый или пальмовый сахар, лимон, лайм и др.

24

Пума Свид – шведско-финская порноактриса и танцовщица.

25

MILF (рус. милф, милфа) – акроним от англ. «mother I’d like to fuck» («мамаша, с которой я хотел бы переспать»). Означает сексуально привлекательную зрелую женщину, обычно – рожавшую детей.

26

BRIS (шв. Barnens rätt i samhället) – шведская организация по правам детей.

27

Американский сайт путешествий. Дает своим пользователям возможность спланировать поездку в любую страну мира.

28

Человек из Бокстена (швед. Bockstensmannen) – останки тела человека, жившего в Средневековье, найденные в болоте в муниципалитете Варберг (Швеция).

Content

Кристоффер Хольст
Шведское солнце и пармезан

Часть первая Чтобы не стать уличным фонарем

Глава 1 Расмус

Глава 2 Расмус

Глава 3 Хильда

Глава 4 Хильда

Глава 5 Расмус

Глава 6 Хильда

Глава 7 Хильда

Глава 8 Расмус

Часть вторая Изменившиеся планы

Глава 9 Хильда

Глава 10 Расмус

Глава 11 Хильда

Глава 12 Расмус

Глава 13 Хильда

Глава 14 Марианна

Глава 15 Флоренция, 1996

Часть третья Искусство приготовления соуса песто

Глава 16 Паула

Глава 17 Расмус

Глава 18 Хильда

Глава 19 Расмус

Глава 20 Хильда

Глава 21

Глава 22 Хильда

Глава 23 Расмус

Глава 24 Хильда

Глава 25 Расмус

Глава 26 Паула

Глава 27 Хильда

Глава 28 Расмус

Глава 29 Флоренция, 1996

Часть четвертая Простая пицца

Глава 30 Расмус

Глава 31 Хильда

Глава 32 Расмус

Глава 33 Хильда

Глава 34 Марианна

Глава 35 Хильда

Глава 36 Панцано, 1997

Часть пятая Побег из Италии

Глава 37 Расмус

Глава 38 Хильда

Глава 39 Паула

Глава 40 Расмус

Глава 41 Хильда

Глава 42 Расмус

Глава 43 Паула

Глава 44 Хильда

Глава 45 Расмус

Глава 46 Паула

Глава 47 Панцано, 1998

Глава 48 Расмус

Глава 49 Карина

Глава 50 Паула

Глава 51 Хильда

Глава 52 Расмус

Часть шестая Чтобы продолжить танец

Глава 53 Хильда, две недели спустя

Глава 54 Расмус

Глава 55 Хильда

Глава 56 Флоренция, Тоскана, неделю спустя

Глава 57 Расмус

Глава 58 Панцано, Тоскана. Паула

Глава 59 Панцано, Тоскана. Хильда

Благодарности

Примечания