Саша Кругосветов

Драконово семя

4

Городская проза

Издательство благодарит «Литературное бюро Натальи Рубановой» за помощь в приобретении прав на издание книги.

© Текст. Саша Кругосветов, 2024

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2024

Предисловие

Мыслящий лев не умрет

Говорят, каждый человек может стать автором книги. Одной. Поскольку жизнь каждого человека интересна и драматична, полна несбывшихся надежд и внезапных поворотов, которые подчас настолько выразительны, что кажутся частью стройного замысла, сродни литературному.

Безусловно, жизнь каждого достойна честной и занимательной книги в жанре автофикшен… Да, да, одной.

Но писатель – это тот, кто способен написать вторую книгу. Как минимум. И чем больше не похожих на себя людей в так называемой реальности он сможет понять или хотя бы захотеть понять, чем больше он тренирует свою проницательность, невозможную без эмпатии, тем пластичней становится его внутреннее вещество и стиль письма, тем дальше он от своего первоначального, шкурного «я», тем большему количеству людей он может оказаться близок и нужен.

Писательство – колоссальная внутренняя работа над собой. Казалось, прорываясь сквозь джунгли, мучимый мошками запятых, ты рубишь себе дорогу мачете и чувствуешь себя новым Хемингуэем. Или в толпе мегаполиса выхватываешь жадным взглядом породистые лица, с болью думающие о том, что происходит вокруг. Ты идешь за такими лицами, почти не обращая внимания на привычный шум города, автомобили и неоновые вывески. И вдруг обнаруживаешь себя в пустынной саванне, погибающим от жажды – жажды уже не смысла, а буквальной. А все живое колеблется, как мираж…

Таков писательский опыт. Такова территория литературы. Такова отважная новая книга человека, пишущего под говорящим псевдонимом Саша Кругосветов.

Отважная, потому что это сборник самых разных рассказов, которые автор писал всю жизнь. Построить из опыта всей своей жизни метатекст – сложная задача. Персонажи, живущие в этих разных рассказах, очень реальны и одновременно почти полуфантастичны: мыслящий старый лев, путешествующий в прошлое сотрудник этнографического музея, подросток-сатанист, которому, к несчастью, удается его треш-проект, невозможно одаренный боксер, проигравший более слабому, но стойкому противнику. Женщины, женщины, залечивающие и украшающие эту реальность. Мужчины, жертвы медицинских и иных экспериментов…

Объединяет все эти яркие тексты насыщенность авторского психологизма, острота его взгляда. Но и бережность. Подлинная эмпатия. Какая-то грустная нежность – даже к проигравшим и промахнувшимся, как пресловутый Акелла, даже к тем, кто уже в самом финале и пропустил последний удар или что-то важное. Проиграл, но сохранил достоинство. Или не сохранил.

Эта нежная бережность притягивает в острой книге Кругосветова больше всего. То, что писатель свободно ориентируется в культуре, знаком с самыми разными литературными традициями и ментальными системами, а любопытный читатель сразу же почувствует, что перед ним эрудит, узнавший и переживший многое, – приятный бонус. Он повышает насыщенность текста. Читателю интересно.

Все так. Тоска по человеку и тоска по мировой культуре – это и есть необходимые параметры удавшейся книги.

И она перед вами: по-человечески противоречивая, весьма изобретательная, чувственная и брутальная, в меру сентиментальная, умная и атмосферная. Книга-концентрат опыта и предположений, психологии и стиля.

Прочитав ее, выходишь в собственную жизнь немного другим. Ищешь свой мачете, стираешь в машинке пыльный костюм путешественника. И отправляешься в путь. А послевкусие от прочитанной книги все еще длится.

Платон Беседин

Месть ножей

Шарипу было нехорошо, предметы перед глазами размывались и плыли. Переволновался, наверное, – хотел, чтобы не догадались, что он не такой, как все. О речи он не беспокоился. Не зря же с ним занимались лучшие специалисты по кавказским диалектам: теперь он свободно изъяснялся на нескольких северокавказских языках начала двадцатого века. И тем не менее… А вдруг что-то пойдет не так в его поведении, например? Вайнахи – народ проницательный.

Залег в хьешце – ему потребуется некоторое время, чтобы прийти в себя. Не гостиница, а горе – ветхая турлучная[1] постройка с просвечивающими стенами и плоской крышей. В окне – скошенный камышовый потолок веранды; из соседней комнаты доносится треньканье старинного дечиг-пондара.

Шарип здесь уже неделю, и все это время кто-то часами бренчал на ореховом пондаре со струнами из высушенных жил животных. Шарип видел иногда соседа, невзрачного, еще довольно молодого кабардинца в недорогом бешмете[2] и чувяках с потертыми ноговицами[3]. Звук пондара – мягкий, шелестящий. Что это за музыка? Жалкий лабиринт из десятка звуков довольно однообразно скручивался в тугую спираль, потом вновь раскручивался – и так без конца.

Наджия, хозяйка гостиницы, в окружении тощих собак рубила на куски тушки куриц для обеда, когда Шарил зашел на кухню за своим обычным утренним хударом – кукурузной кашей с брынзой. Ее дочь Сакина Зезаг, Божественный Цветок, едва начинающий распускаться, – черные глаза, пугливые и озорные, стройный стан – подала гостю большую чашку кофе с кардамоном.

В очаге просторной кухни шипело пламя, потрескивал кизяк, распространяя запах улицы, на высоких насестах сидели куры – жизнь шла своим чередом.

Шарип пожевал гвоздику и медленными глотками стал потягивать кофе, не отводя внимательного взгляда от обеих женщин. Наджия, несмотря на возраст, прекрасно сохранилась. Девочка же, еще немного диковатая, уже задыхалась, похоже, под натиском плоти. Шарип случайно коснулся руки Сакины, когда она подошла, чтобы взять у него пустую чашку. Щеки девушки вспыхнули. Наджия ненавидела всех без исключения мужчин, появляющихся рядом с дочерью. Она показала Шарипу окровавленный нож и, насупившись, заявила:

– Не трогай ее. Пока я жива, тебе не пить из этого источника.

Шарип не нашел подходящих слов. Он подумал о том, что люди здесь живут сложившимся веками укладом. Наджия тем временем одним махом вырвала внутренности курицы и швырнула собакам теплый клубок.

– С каким остервенением ты это делаешь, – сказал он. – Представь: а если б это был человек?!

Хозяйка удивилась тому, что вайнах, с детства привыкший убивать животных, разволновался из-за такой ерунды. «О Магомет! – подумала она в испуге. – Неужели это знамение?» Но в накопившемся раздражении продолжала бросать собакам потроха только лишь для того, чтобы отравить постояльцу завтрак. Шарип взял тарелку с хударом и ушел в свою комнату.

Залитая утренним солнцем долина казалась гостю почти нереальной, будто пригрезившейся во сне. На горизонте появилась точка, которая увеличивалась в размерах и постепенно превратилась во всадника, скакавшего по направлению к хьешце. Шарип успел заметить папаху, длинную темную бурку, вороного коня и черную бороду джигита. Наездник натянул поводья и перешел с галопа на рысь. Шарип уже не мог его видеть – он лишь слышал, как тот спешивался, привязывал коня к перилам веранды и твердым шагом входил в дом. В соседнюю комнату, где жил странный кабардинец.

Тот и сейчас играл на пондаре. И продолжал играть, когда в его комнате появился бородатый горец. Не отрывая глаз от струн, будто ища в них разрешение какой-то загадки, кабардинец довольно миролюбиво произнес:

– Приходи свободным, друг[4]. Я был уверен, что могу на вас рассчитывать.

– А я – на тебя, собака, – резко ответил незнакомец. – Пришлось ждать несколько дней? У тебя была возможность помолиться за свою жизнь. Но теперь я здесь.

Пондар замолчал. Наступила минута тишины, слышно было только, как Наджия точит ножи на кухне. Наконец кабардинец ответил:

– Я умею ждать, луровелла[5]. Три года ждал, когда ты вернешься из России.

Опять наступила пауза. Всадник заговорил тихо и неторопливо:

– Три года, как мне объявили чир[6], три года, как я не видел детей. – От незнакомца пахло лошадью и ветром. Он уселся за стол, не спросив разрешения. – Я только от них. Непременно нужно было повидаться с детьми. Зачем им знать, что я спешу на схватку?

– Очень хорошо вас понимаю, – вежливо ответил кабардинец. – Надеюсь, вы оставили их в добром здравии.

Горец громко рассмеялся, достал из полотняной сумки бутылку крепкого полугара и налил в стоявший на столе стакан. Пил с удовольствием, пока не увидел дно.

– В России научился пить вино, – пояснил он. – А детям дал совет: человек не должен проливать кровь другого человека. Что мне стоит дать совет? А детям, может, на пользу пойдет.

Раздался шелестящий аккорд. Кабардинец вздохнул и произнес:

– Да, это вы правильно поступили. Будет хорошо, если дети не станут похожи на нас с вами.

– Хорошо, если они будут не похожи в первую очередь на своего отца, – незнакомец как бы размышлял вслух. – Судьба заставила меня убивать. Вот и сейчас она вновь кладет мне в руку нож. А дети, они ведь вырастут и сами возьмутся за оружие. Абреки растут на нашей земле подобно чертополоху колючему. Тысяча лет пройдет, а люди все равно будут убивать друг друга. Так уж заведено в горах.

Кабардинец, словно ничего не услышав, тихо произнес:

– Осень, совсем короткий день, уже полдень.

– Для разговора с тобой мне хватит света и днем, и вечером, и даже ночью. – В голосе горца послышались нотки усталости. – Отложи пондар. Сыграем в другую игру.

Они встали и вышли из двери хьешцы. Кабардинец что-то бубнил под нос. Незнакомцу показалось, будто тот вспоминал, как ему было трудно в прошлый раз.

– Забудь, что было тогда, – серьезно ответил всадник. – Начнем сначала. Ты же сам хотел, чтобы мы вновь встретились.

Мужчины отошли довольно далеко от гостиницы. Высокое, пронзительно синее небо и поросшие травой отроги гор везде были одни и те же. Над долиной висело неяркое осеннее солнце. Внезапно они остановились и с ног до головы смерили друг друга взглядом.

Всадник скинул на землю папаху и бурку и остался в дорогой черкеске, надетой поверх бешмета.

Они уже достали ножи, когда кабардинец попросил своего противника вложить в эту схватку все его мужество – как тогда, три года назад, когда тот убил его брата. Наездник впервые уловил нотки ненависти в голосе противника.

Они сошлись – и острая, как бритва, черкесская сталь полоснула по щеке кабардинца.

Что говорила в этот день долина вечных гор? О чем она шептала, о чем плакала? Разве мы можем понять слова нашей матери, родной земли, такие же невыразимо тоскливые и непостижимые, как простодушные музыкальные лабиринты трехструнного пондара?

Из окна своей комнаты Шарип видел конец схватки. Незнакомец наносил удар за ударом, кабардинец отступал, потерял равновесие и в падении резким тычком достал-таки до груди противника. Нож на глазах укорачивался, входя в живое тело. Второй удар Шарип уже не разглядел.

Второй – решающий. Кабардинец стоя наблюдал за агонией лежащего противника, которому уже не суждено было подняться. Потом вытер нож, воткнув его несколько раз в плотный травяной дерн, и, не оборачиваясь, двинулся в сторону гор.

Понд ар ему больше не нужен. Да и кто он сам теперь? Праведное ли дело он совершил, отомстив обидчику? Что ему теперь делать на этой земле после того, как он убил человека?

Шарип пошел на кухню выяснить, как вызвать полицию.

Наджия рыдала. Сквозь рыдания прорывались неизвестно кому адресованные вопросы: почему «они» все время убивают друг друга, почему «они» приходят именно сюда, к ее удаленной хьешце, почему это все должно происходить на глазах ее девочки, когда и кто положит этому конец?

* * *

До путешествия все спецы в один голос утверждали, что петля времени не дает точки сингулярности, в которой материальные объекты непременно должны были бы разрушиться. Факт налицо – путешественник во времени вернулся на двести лет назад и вроде сохранился. Вроде…

Он ощущал себя Шарипом. Но каким-то не совсем прежним Шарипом. Будто он спит и видит сон.

Может, это и есть сон? Ему надлежит понять, что заставляет людей браться за оружие, в первую очередь – за ножи, и как приостановить этот повторяющийся кровавый мираж. Обычай драться на ножах – этим гордились, этим бравировали – должен быть пресечен раз и навсегда, он не имел права уйти в будущее, и это было его, Шарипа, задание.

Ему захотелось посмотреть, как выглядел Старый-Юрт, что недалеко от города Нежный, двести лет назад.

В прошлом все выглядело совсем по-другому, но планировка родного села в ту эпоху, откуда он прилетел, в основном сохранилась – или, может, ее специально восстановили в более поздние времена? Он сидел в трактире на углу Горячеводской и Курганной. Пил с подполковником – вначале мятный чай, а потом и ячменный полугар местного производства. В манере русского офицера было что-то властное, он сам пригласил Шарипа за свой столик, и тот сразу согласился.

– Вы, молодой человек, обо мне знаете понаслышке, но я-то вас знаю. Я – Георгий Бичехаров. Покойный Николай Федорович Гикало рассказывал вам обо мне. Старик был со странностями, любил приврать. Не ради красного словца, развлечь людей было для него, как бы это сказать… в общем, хлебом не корми.

Нам обоим сейчас делать нечего, и я расскажу, что на самом деле было той самой ночью. Героями происшедшего были Ваха Дуев и Абдул-Меджид, племянник генерала Абу Чермоева. Вы, кстати, совсем не тот, за кого себя выдаете. Я далек от мысли, что вы турецкий или какой-то другой шпион, – короче, вы можете меня не опасаться. Не буду спорить, вы, конечно, похожи на вайнаха. Но какой-то вы совсем другой вайнах. Не такой, как надо. Будто не от мира сего. Вон и крепкие вина потребляете иногда, а ведь ислам запрещает. Многие думают, что вы вроде не настоящий. И речь русская без акцента. А все равно – не наша речь. Не знаю, для чего вы здесь и для кого собираете всякого рода сведения… Но хочу, чтобы вы знали правду, а не только одно лишь вранье.

Обоих уже нет в живых, свидетели же поклялись молчать. Я тоже со всей серьезностью десятилетнего подростка торжественно присягал сохранить тайну поединка до конца дней своих. Не знаю, насколько остальные сдержали слово, но вот вам мой рассказ о том событии – по крайней мере, по прошествии столь многих лет я помню его именно так.

В тот вечер двоюродный брат взял меня отведать жаркого в Барятинском, в загородном доме своего друга, генерала Абу Чермоева.

Довольно долго мы ехали на поезде в раскаленном купе – когда же вошли в ворота поместья, выглянула луна. Все мне казалось здесь исконно-незыблемым, чуть ли не ветхозаветным: огромные, загадочные деревья, запах золотистого мяса и кизяка, повизгивание собак, охапки хвороста и огромный костер во дворе, объединивший таких разных мужчин – как по статусу, так и по вероисповеданию.

Гости – более десяти взрослых, все не старше тридцати. Бурки и бороды. Никто не обратил внимания на робкого юношу, все увлеченно говорили о какой-то ерунде – о лошадях, об автомобилях, о дорогих женщинах, о редких винах. Седло барашка, мастерски приготовленное слугами горского генерала, надолго заняло мужчин в огромной столовой.

Кто-то выступил с прочувствованным спичем, посвященным кавказским винам – сулакаури, саперави. Оратор сказал, что, согласно библейской легенде, Ной сошел на гору Арарат и первым делом посадил виноградную лозу, положив начало традиции виноделия на Кавказе.

Принесли гитару, и брат спел на русском песню абрека Урусхана и несколько куплетов на осетинском о ножевой драке в заведении на улице Фирдаус. Потом пили кофе, курили сигары. Было уже слишком поздно, о возвращении домой не могло быть и речи. Я решил осмотреть дом. Выпил без всякого удовольствия бокал шампанского и, когда уходил, слышал, как Ваха предложил Абдул-Меджиду партию в покер один на один. Все были против, Абдул-Меджид тоже не хотел, но Ваха почему-то настаивал на своем и настоял в конце концов.

Таинственно мерцали звезды высоко в горах…

Я заблудился в незнакомом и сумрачном особняке – в доме освещена была только столовая. Наконец на меня наткнулся хозяин. Не знаю, что заставило его сделать это, наверное, тщеславие коллекционера, но он подвел меня к застекленному шкафу. При свете лампы я увидел блеск ножей, побывавших во многих переделках. Хозяин открыл створки и рассказал мне историю каждого из них.

Место и время – разное, а результат всегда один. Я поинтересовался, нет ли среди них ножа Зелимхана Ахматукаева, слывшего в ту пору образцом абрека. Он ответил, что знает прославленный нож Зелимхана, этого клинка у него, к сожалению, нет. Но есть другой, не хуже, очень похожий на тот, с изогнутой крестовиной.

Внезапно мы услышали возбужденные голоса и крики. Хозяин мгновенно закрыл шкаф и бросился в сторону столовой, я – за ним.

Ваха вопил, что партнер жульничает. Он был заметно пьян, бранился – не выбирая слов, обидно и непристойно. Рослый Абдул-Меджид будто проснулся и небрежно толкнул хлипкого Ваху, тот упал и заорал, что вызывает обидчика на дуэль. Все смеялись, думая, что это шутка. Ваха встал и сказал как отрезал: «Драться, и немедленно!»

Звезды сорвались, как куры с насеста…

Не помню, кто открыл шкаф. Ваха Дуев выбрал клинок подлиннее, с изогнутой крестовиной, Абдул же взял не глядя нож с деревянной ручкой и резьбой в виде волка. «Выбрать лучший клинок, – сказал кто-то из присутствующих, – вполне в характере Дуева, он предпочитает играть наверняка». Рука Вахи дрогнула, когда он брал нож. То же самое произошло на мгновение позже и с Абдулом, и многие это заметили.

Все вышли на улицу, в холодную, сырую ночь, никто еще не знал о том, что затевается, – в шутку это или всерьез. Я был не в себе – то ли от выпитого вина, то ли от запретного желания своими глазами увидеть поединок. Похоже, что остальные участники сцены тоже не осознавали происходящего – всю компанию опрокинуло неодолимым потоком и несло теперь к чему-то неотвратимому, что уже кем-то прописано и однозначно предопределено магическими письменами. Мы все не слишком-то верили обвинениям Вахи, считая, что дело в давней вражде семей, подогретой вином… Разве мусульманам разрешено спиртное?

Противники шли рядом и настороженно наблюдали друг за другом.

– Вот здесь и сойдемся, – негромко сказал Абдул-Меджид.

Кто-то пытался их остановить:

– Бросьте вы эти железные игрушки, давайте врукопашную!

Но бойцы уже схватились. Поначалу они двигались неловко – будто боялись пораниться, наносили удары неумело. Потом опасность преобразила обоих – это были уже не юноши, а зрелые мужи: Ваха спокоен, Абдул – равнодушен. Раньше я думал, что бой – это бешеное мелькание и скрежет стали. Нет, время будто остановилось, и я мог разглядеть каждый ход, будто это была неторопливая шахматная партия. Они подставляли ударам локти, и вскоре их рукава потемнели от крови. Бой был неравным, потому что нож Вахи был значительно длиннее. Генерал, хозяин дома, закричал:

– Да разнимите же их, эти мальчишки убьют друг друга! – но никто не двинулся с места.

Абдул-Меджид пытался сократить расстояние, чтобы достать противника. Он рванулся вперед, нож Вахи тем временем остался неподвижен и вошел в грудь Абдула. Тот вытянулся на траве и выдохнул:

– Как это странно, будто я сплю.

Больше он ничего не сказал, не шелохнулся, и глаза его остались открытыми. Ваха, казалось, не ожидал, что это может закончиться смертью.

Он плакал, как ребенок, и, склонившись над мертвым, умолял простить его. Будто все, что произошло, ужасное и бессмысленное, случилось помимо его желания. А я ведь желал, именно желал быть свидетелем, и вот я увидел, что хотел. Но смотреть на это было выше моих сил. Впоследствии поединок был представлен как благородная дуэль – на шпагах или на саблях, точно не знаю.

Прошли годы, и мне не раз хотелось довериться кому-то из друзей. Но гораздо заманчивее было молчать – владение тайной возвышает над повседневностью. Совсем недавно случайный разговор неожиданно подтолкнул меня нарушить тайну поединка. Отставной полицейский ротмистр рассказал мне о поножовщинах, постоянно происходивших в долине Терека. «Этот народ, – заметил он, – не гнушается ничем, лишь бы взять верх и одолеть противника. Драчуны от природы, удаль напоказ. Но до братьев Магомедовых и Даты Туташхия об открытых поединках здесь почти не слышали». Вот тогда-то я и рассказал ему, что был свидетелем одной из таких схваток двадцатилетней давности.

Ротмистр выслушал мой рассказ очень внимательно и спросил, уверен ли я в том, что Абдул и тот, второй, как его там – Ваха, что ли? – не вполне владели ножом. Они ведь горцы и могли научиться этому искусству в своих поместьях.

Я ответил, что Ваха и Абдул совсем не военные, они только что вернулись из столичного университета, молодые люди в той компании прекрасно знали их, а также друг друга, и то, что произошло, оказалось для всех полной неожиданностью.

Ротмистр рассказал мне, чем прославились два ножа с изогнутой крестовиной – Кири Хучбастова и Зелимхана. Я сразу вспомнил о разговоре с генералом Чермоевым. Потом он сказал о том, что ножи с деревянной ручкой и изображением волка… Их ведь сотни. В окрестностях имения Чермоева в те годы бродил известный забияка и задира Ахмед Хучбаров. Тот начал в двенадцать лет, у него был именно такой нож. Нож короткий, его легко было спрятать. Но этот нож всегда приносил ему удачу. Кири Хучбастов и Ахмед Хучбаров ненавидели друг друга. Возможно, потому, что их постоянно путали. Долго искали встречи друг с другом, но так и не сошлись. Один умер от шальной пули, другой – от тифа в больнице.

Жизнь и смерть на Кавказе неотделимы друг от друга.

Больше я не говорил с ротмистром. В ночь поединка я видел клинок, вошедший в плоть, и неподвижно лежащее тело – это было лишь завершением другой, еще более давней истории. Не Ваха убил Абдула, в ту ночь сражались не люди. Клинки тихо спали рядом, в одном шкафу. Спали, пока их не разбудили. Ножи шевельнулись, и все увидели, как задрожали руки Вахи и Абдула. Эти клинки знали толк в сражениях, потому и бились как должно. Они долго искали друг друга на горных дорогах Кавказа, а встретились, когда их прежние хозяева-абреки уже истлели и превратились в прах. Оружие переживает людей. В булатной стали накопились и спят жестокость и человеческая злоба. Закончилась ли их история? Не доведется ли им встречаться вновь и вновь – до тех пор, пока не завершится история человечества?

Но история началась здесь и будет жить вечно, как небо и звезды.

Слова подполковника многое объяснили Шарипу. Но остался вопрос: кто разорвет цепочку убийств, кто сумеет снять власть древнего заклятия, висящего над его талантливым и мудрым народом и оружием, изготовленным искусными руками горцев?

* * *

Камила приготовила мужу на завтрак сыскал-чурек[7], домашний козий творог и калмыцкий чай. Они жили в этнозаповеднике на окраине Старого-Юрта. Муж любил перед каждым новым заданием провести несколько дней в этом тур лучном доме с плоской крышей. Так, как жили вайнахи в горных аулах двести лет назад. Здесь не было ни электричества, ни водопровода с канализацией, ни газа, ни отопления. Никаких информационных сетей, никаких чипов, встроенных во все что можно, в том числе – в животных и людей. Никто из друзей не знал, что они здесь, никто не станет их навещать, никто не побеспокоит. Завтра ее любимый опять улетит на хронолете в тот же Старый-Юрт, но на два века раньше. Это не просто полет, это миссия. Он должен прервать порочную цепь событий. Иначе она продолжится здесь, в этой их жизни. Камила не знала, что предпримет Шарип, удастся ли ему выполнить задание, понимала только, что это будет непросто. Но от выполнения его миссии зависит их настоящее.

Накануне они были в центре хроноисследований. Осмотрели выставку старинного холодного оружия, собранного из всех музеев Кавказа. Шарип подносил к каждому клинку терадозиметр. Уровень терагерцевого излучения этих клинков понизился незначительно после его прошлых поездок. Это означает, что в стали сохранилось еще слишком много жестокости и ненависти предков. Накопленная в них сила разрушения пока еще спит, она ждет своего часа, чтобы вырваться наружу и подчинить себе людей. Если дать сейчас выход этой энергии, она принесет множество жертв и страданий современникам.

Правительственная комиссия опять выбрала Шарила. Выбрала, потому что он чеченец, потому что он как никто любит свой народ и хорошо знает его характер. Именно ему надлежит нейтрализовать мину замедленного действия, заложенную в старинные клинки; для этого его и отправляют в те стародавние времена. Всю ночь Шарип обнимал свою Камилу так, будто это было в последний раз.

После завтрака он ушел.

Судьбу не интересуют человеческие ошибки и слабости. За каждый неверный шаг или оплошность люди получают многократное наказание.

Шарипу в лавке старьевщика удалось найти растрепанный экземпляр книги «Кровожадные мечи Мурамасы». Мечи Мурамасы, знаменитого японского кузнеца и мечника, отличались качеством, славились необычайной остротой и заслужили славу магического оружия. Считалось, что клинок Мурамасы проклят, он заражал владельца безумной жаждой крови, а потому тот всегда одерживал победы. Если меч долго пылился без дела в ножнах, он мог восстать против хозяина и заставить его совершить самоубийство, чтобы после найти себе лучшего воина.

Шарип зачитался и, заходя в хьешцу, почувствовал, будто что-то задело лоб – летучая мышь, что ли? Провел рукой по лбу – рука оказалась в крови. Он порезался об острый ржавый край приоткрытой металлической двери, которую не заметил в темноте. Всю ночь его мучил жар, и рисунки мечей Мурамасы переплетались с кошмарными видениями смертельных схваток. Наджия позвала плотников, которые возводили в станице Червленной православную церковь, и они на телеге отвезли больного в военный госпиталь города Нежного. Там он провел десять тяжелейших дней, десять дней – как десять веков. Наконец хирург сказал, что Шарип, который чуть не умер от заражения крови, теперь, хвала Создателю, пошел на поправку и скоро сможет отправиться долечиваться в свой любимый Старый-Юрт.

Стояла жара, раскаленное, как сковородка, солнце висело над горами.

Шарип был еще довольно слаб, он решил пока не заниматься делами, а просто отлежаться в гостинице у Наджии. В комнате – невыносимая духота, и даже ночи не приносят облегчения. Но как-то поутру его разбудил гром. Ветер трепал пирамидальные тополя, обосновавшиеся рядом с хьешцей. Застучали первые капли дождя, и Шарип вознес небесам благодарственную молитву. Резко дохнуло свежестью. К вечеру Терек вышел из берегов, часть долины вблизи поселка Старый-Юрт оказалась затопленной.

Из станицы Червленной, убегая от наводнения, к гостинице подтянулся дальний родственник Наджии со странным именем Марсель. Вместе с двумя сыновьями он пытался вывезти на подводе свой скарб и спасти скотину. Все трое были рослые, крепко сбитые, с рыжеватыми волосами и бородами. Между собой они почти не говорили.

Ливень не унимался. Шарип решил помочь селянам, но, будучи человеком городским, скорее мешал, чем помогал. Марселю удалось вывести часть скота, остальные животные потерялись либо утонули. Наджия отдала родственникам комнату, где когда-то жил кабардинец, и загон для скота, а сохранившуюся часть домашнего скарба они загрузили в сарай.

Переезд и хлопоты по спасению скота сблизили беженцев с Шарипом. Теперь они вчетвером ели на кухне у хозяйки и тихо дружили. Разговор тем не менее у них не получался. Зная в деталях все особенности местной жизни, Марсель и его сыновья ровно ничего не могли объяснить. Однажды Шарип спросил, помнят ли в этих местах о набегах абреков в те годы, когда Абдул-Азиз Шаптукаев[8] еще не был сослан в Калугу. Они сказали, что помнят. Если бы их спросили что-нибудь о Садо Мисербиеве, кунаке[9] Льва Толстого, они ответили бы ровно то же самое.

Шарип подумал, что в большинстве своем деревенские рассказы о старине замешаны на провалах в памяти и смутном ощущении хода времени – горцы из аулов, как правило, не знают даже года своего рождения.

А дождь шел и шел. Потоки воды смывали деревья и, кажется, сами горы.

Чтобы заняться хоть чем-то после обеда, Шарип прочел соседям, не знавшим грамоты, но немного понимавшим русский язык, два отрывка из «Хаджи-Мурата».

Несмотря на то что глава семейства жил раньше в горном ауле, приключения героя Толстого его совсем не заинтересовали. Шарип перерыл все в комнатах гостиницы и нашел томик Нового Завета, оставленный кем-то из русских постояльцев.

Полистал и попал на первую главу Евангелия от Матфея. После ужина Шарип решил попробовать, сможет ли он перевести вайнахам церковнославянский на русский. Заодно и посмотреть, понравится ли это Марселю. Слушали его почему-то внимательно и даже, можно сказать, с интересом. Вероятно, на них произвело впечатление золотое тиснение на корешке – так решил Шарип. Лишь один раз Марсель спросил, что это за бог такой – Иисус и надлежит ли честному мусульманину слушать слова чужого бога. Марсель с сыновьями считали себя мусульманами, но представление об учении Магомета имели весьма приблизительное и, скорее всего, не верили ни в Бога, ни в Аллаха. Шарип сказал, что им не о чем беспокоиться – в Коране есть пророк Иса. Это арабское имя. А греки называли его Иисус. Иса, Иисус – одно и то же лицо. Но если им неинтересно, можно и не читать. «Читай, читай», – подтвердили Марсель и его сыновья.

На следующий день селяне поспешили закончить с обедом, чтобы не мешать чтению Евангелия. К ним присоединились Сакина и еще пара горцев.

«В чем причина такого интереса? – думал Шарип. – Похоже, это у них в крови. Во все известные нам времена человечество передает из уст в уста всего две сказки. О проклятом корабле, кружащем между скал в поисках пути домой – “на родину, на родину, в Итаку!” – и о богочеловеке, распятом на Голгофе». Чем он сам-то вызвал всеобщую благодарность? Ну, полечил любимую овечку Сакины, поранившуюся о проволоку. У него были таблетки из госпиталя… Какая это все-таки ерунда.

Число слушателей постоянно росло. Подходили джигиты, заказывали у Наджии обед и оставались на чтение Евангелия. Они уже не помещались на кухне и занимали просторную веранду.

Шло время, сезон дождей не завершился. Семейство Марселя ходило за чтецом Евангелия по комнатам, как за поводырем. Они подбирали оставшиеся после него крошки. Любые его просьбы мгновенно исполнялись. Однажды случайно Шарип услышал за дверью их разговор о нем – немногословный, но смиренный и очень почтительный.

Завершив чтение одного Евангелия, он хотел перейти к следующему, но отец семейства попросил повторить прочитанное. Присутствующие при этом грозные усатые горцы с кинжалами дружно поддержали его просьбу. Им хотелось лучше разобраться… Так они сказали.

Ночью Шарипу приснилось, что ливень усилился, начинался всемирный потоп. Марсель с толпой горцев сколачивали ковчег. Они все спасутся. Когда Шарип проснулся, он решил, что за стук молотков он принял во сне просто раскаты грома. И действительно, дождь пошел с новой силой, и опять похолодало. Марсель сказал, что ветром снесло крышу с сарая, где хранился их домашний скарб и инструменты. Они сейчас восстанавливают стропила и, когда сделают, все покажут Шарипу. Он теперь не был для них чужим, неприятным городским белоручкой. О нем заботились, его баловали. В кофе ему клали не только кардамон, но и сахар.

Под утро кто-то тихо постучал в дверь. Шарип открыл – это была Сакина. В темноте он не увидел, но в постели понял – она пришла босиком и совсем раздетой. Ничего не сказала, не обняла, лежала рядом вытянувшись и дрожала всем телом. С ней это было впервые. Уходила тоже молча, не поцеловала на прощание.

О чем думала эта девушка, почему пришла к нему? Почему именно сегодня? Скажет ли она об этом семейству? Или этим многочисленным бородатым горцам, до отказа заполнившим скромную гостиницу? Шарипу вспомнился окровавленный нож в руке Наджии.

Кухонный нож – что за чушь? В этом доме сейчас, наверное, уже десятки булатных клинков. И в руках не кухарки, а настоящих воинов, суровых и опытных абреков. Может, она сама и прислала дочь? Наджия смотрела на него теперь совсем по-другому, очень по-женски, и ее томный взгляд при этом странно затуманивался. Но зачем тогда надо было присылать Сакину? Не поймешь этих сельских жителей.

Утром Марсель спросил: правда ли, что Иисус принял смерть, чтобы спасти всех людей? И кавказцев тоже?

У Шарипа не было твердых познаний в теологии, да и сам он не особо верил в Христа, тем более – в Аллаха… В данном случае надо было просто подтвердить то, что написано «от Матфея».

– Да, это верно, он спас нас. Если бы не он, мы все горели бы в аду.

– Что же это такое – ад?

– Страшное подземное царство, там грешников поджаривают на медленном огне. И это продолжается вечно.

– Он спас всех-всех, и тех, кто его распинал, тоже?

С высот свергались небесные хляби…

Очень не хотелось в который раз рассказывать о том, что произошло с Христом в Гефсиманском саду и как иудеи решили казнить его. А также о двух разбойниках, распятых на соседних крестах. Шарип решил не вдаваться в длинные разговоры и просто ответил: «Да!» – хотя это «да» и прозвучало довольно неуверенно. После завтрака опять собралось много бородатых мужчин, и Марсель попросил еще раз прочесть им последние главы.

Шарип готовил очередной отчет, который надо будет представить руководству по возвращении. Весь день снаружи стучали молотки, и почему-то у него было неспокойно на душе. Вечером ему в коридоре встретился Марсель, и Шарип сказал, что дождя уже почти нет и вода спадает. Он думал о том, что пора уже отправляться в Нежный и заняться теми делами, ради которых его сюда послали. В голове он перебирал имена авторитетных учителей и их мюридов[10], с которыми необходимо встретиться. Отвечая собственным мыслям, он произнес вслух: «Осталось совсем немного!» Марсель задумчиво повторил: «Осталось немного». Шарип шел к выходу, Марсель с сыновьями – за ним. Они встали на колени, коснулись лбом глиняного пола и попросили благословить их.

Дальше произошло непонятное. Все трое вскочили, стали кричать, бранить Шарипа, плевать ему в лицо и выталкивать во двор. Почему-то Сакина и ее мать оказались рядом, обе плакали. «Теперь я уверен, что девочку ко мне прислала Наджия», – подумал он.

Снаружи был слышен гул толпы. Дверь открылась, и в темный коридор ворвались столбы солнечного света. На другом конце двора – сарай без крыши. Из сорванных ветром стропил сколочено распятие. «Вот она, моя новая жизнь, – подумал Шарип. – Все повторяется в истории. На этот раз – как трагикомедия».

* * *

Горный хребет хранит тайны своего народа. В голубоватом воздухе пыль веков.

Камила пришла с сыном в музей центра хроноисследований.

Десятилетний Шарип подносил к каждому клинку терадозиметр. Уровень терагерцевого излучения клинков был близок к нулю. Это означало, что в стали уже нет больше скрытой энергии разрушения.

– В этом центре работал твой отец, – сказала Камила. – Он изучал энергетику стальных клинков. Никто не может объяснить нам, что он сделал. Но он сделал это. Никто теперь не скажет, что с ним случилось во время выполнения миссии. Я знаю только то, что мы больше его не увидим. Зато он оставил мне тебя.

«Я найду его, мама!» – подумал упрямый мальчик, но ничего не сказал.

Циферблат механических часов сменяется электронным, но время не обманешь, оно идет также, как десять веков тому назад.

Шарипу уже двадцать. Он вернулся с раскопок внутри церкви Георгия Победоносца, возведенной в начале двадцатого века недалеко от Старого-Юрта на месте бывшей станицы Червленной. Принес Камиле икону. Сквозь слой потемневшего, растрескавшегося лака можно было разглядеть изображение неизвестного святого, распятого на кресте. Лицо его светилось. Камила узнала мужа. Тело, руки, ноги, шея были пробиты и утыканы десятками ножей.

Наверное, тех самых, что больше уже не представляли опасности для современников молодого Шарипа и его матери и просто пылились в шкафах мало кому теперь интересного музея хроноисследований.

Зашитые

Владимир Иванович Меклин весьма трепетно относился к своему здоровью, в особенности – к состоянию зубов. К своим пятидесяти восьми он сохранил собственные зубы, но один из них был на грани – качался, несколько сколов, пломба выпала, эмаль потемнела, врач из районной поликлиники заявил, что лечить бесполезно, и рекомендовал его решительное удаление.

Зубы следует удалять осенью, чтобы ни о чем не жалеть. Осенью все умирает или с жизнью прощается.

Первое удаление – Владимир Иванович посчитал, что этому мероприятию следует уделить самое серьезное внимание. Он обратился к своему соученику по институту Бобу Стоцкому. Боб старше его на два года, поменял на импланты зубы обеих челюстей, да и вообще, по жизни куда как опытный и весьма пронырливый, попадал в сотни переделок и в конце концов всегда выходил сухим из воды.

– Вырвать зуб – дело несложное! Смотри только, Володька, чтобы инфекция не распространилась потом на все остальное, – авторитетно заявил ему Боб, сверкнув идеальными керамическими зубами. – Вырвешь один, а потеряешь сразу все.

Владимир Иванович представил себя беззубым – впалые щеки, розовые десны – и загрустил.

– Я лечусь в поликлинике при Первом меде, у Абрама Соломоновича, – ответил ему Меклин. – Сам знаешь: евреи – врачи от бога!

– Если Абрам Соломонович столь чудный врач, почему ж он не смог сохранить твой зуб, почему зуб стал шататься, почему нельзя было поставить новую пломбу?

Во что это тебе обходится? Бесплатно? Ну, мой друг, не хочу тебя обидеть, но ты не настолько богат, чтобы лечить зубы в дешевой поликлинике.

Зубы кому хочешь испортят настроение. Слово «стоматология» вызвало в памяти поликлинику на Удельной, где он лечился школьником, папа покупал ему коржик с орешками, который можно было съесть только через два часа.

– Я ходил на консультацию в дорогую стоматологию – «Шмеди» на Невском, попал к самому Бадри Пче-лидзе, он тоже сказал: «Надо рвать!»

– Ну так иди к Чхеидзе!

– К Пчелидзе… Он мне не понравился: все время рассказывал, как ему важно сбросить сорок кило и сколько времени проводит в тренажерном зале… И руки у него мохнатые, а пальцы толстые, как сосиски…

– Во-во! Знаю я Чхеидзе: из-за этого спортзала у него руки дрожат и в глазах двоится. А может, не от спортзала, а от чего другого? Дело серьезное – не надо бы тебе идти таким путем. У меня тоже все начиналось с самого первого зуба и вот, видишь, каков результат!

Чернышевский нервно перевернулся в гробу.

– Что же делать? – растерянно спросил Владимир Иванович.

– Могу рекомендовать хороший кабинет. Там работают свои люди, у них особые отношения с клиентами. И кстати, там совсем недорого.

– Скажи название, по инету посмотрю условия, тарифы, заодно и отзывы посетителей.

– Ничего не получится, – ответил Боб. – Их нет в справочниках и поисковиках. Принимают только по личным рекомендациям. Разве я не могу помочь однокашнику? Вот телефон – запишись на прием, скажи от Бориса Ильича – Стоцкого все знают.

Зубы – дело тонкое!

Октябрьским утром, проведя в душной электричке три с половиной часа, Владимир Иванович сошел в Тихвине, старинном провинциальном городке, в котором и располагалась эта таинственная стоматологическая клиника без названия. Он надеялся, что здесь работают первоклассные специалисты, иначе Стоцкий не рекомендовал бы.

Меклин чувствовал легкое волнение, першение в горле и даже озноб. Он издали увидел клинику – узнал по фотографии, которую дал Стоцкий: широкая лестница крыльца, перила – металл со стеклом, по бокам – пандусы для въезда инвалидов и современные светильники, справа и слева от входа – зеленые стенки из аккуратно подрезанных туй.

Дорога к зданию была в идеальном состоянии, газон подстрижен, оградки цветников свежеокрашены, а скамейки отполированы и пропитаны морилкой под красное дерево.

На скамьях сидели люди разного возраста, выражение их лиц было безмятежным. Единственное, что удивило Владимира Ивановича: эти то ли отдыхающие, то ли посетители были абсолютно неподвижны.

Меклин подошел к одному из них, прислушался – дыхания не слышно. Поднес мобильник к лицу сидящего: на стекле дисплея выступила едва заметная испарина – вроде не дышит, но все-таки, видимо, еще живой!

В другой ситуации Владимир Иванович искренне удивился бы и стал искать объяснение такому странному явлению, но сейчас было не до этого. Сейчас он должен оставаться в отличной форме и быть очень внимателен, чтобы не допустить какого-то неверного решения и не позволить персоналу клиники совершить не санкционированные им действия.

У самой лестницы – мужчина в плаще, он только что сошел на тротуар, приподнял ногу, чтобы сделать следующий шаг; наклонив голову, внимательно вглядывался в то место, куда должна была встать его нога, и почему-то неподвижно застыл в этой неудобной позе.

«К черту, к черту, они специально отвлекают меня от важного дела. Тот тип на скамейке явно жив, значит, и с этим все в порядке. Я сильный, моложавый, спортивный, меня так просто с толку не собьешь», – подумал Владимир Иванович и легко взбежал по ступенькам крыльца.

На ресепшене его приняла очаровательная молодая дама, халат аккуратно облегал ее прелести. Заполнила необходимые документы и предложила подождать – врач скоро освободится и примет его.

Приемная клиники ему понравилась: светлая современная мебель, чистенькие обои, деревянные кресла с пестрой обивкой. Из окна открывался вид на один из живописных уголков города. Все здесь дышало гостеприимством, внушало спокойствие и вселяло надежду на будущую счастливую жизнь.

Меклин сел в мягкое кресло, молоденькая медсестра подбежала и включила ему стоявший рядом торшер. Владимир Иванович принялся читать привезенную с собой книгу «Молчание ягнят». Со страницы на него зловеще смотрел доктор Лектер.

Вскоре его пригласили в кабинет. Врач-хирург тоже ему понравился: веселый, кругленький, с крепкими руками, он производил впечатление душевно и физически необыкновенно здорового человека. Такой же кругленькой и милой была его ассистентка.

– Операция несложная, – объяснял врач, – делается под местным наркозом, но, чтобы инфекция не распространилась по всей полости рта и вы не потеряли остальные зубы, необходимо тщательно отработать все этапы. Откройте рот, ассистент будет следить, чтобы в операционной сфере не скапливались нежелательные жидкости, а я сделаю анестезирующие уколы. И чтобы вы понимали, какие действия будут производиться в полости вашего рта, я стану все рассказывать вам самым подробнейшим образом. Если я задам вопрос и вы захотите ответить утвердительно, кивните, если отрицательно – поверните голову вправо-влево. Согласны? Вот и отлично! Я вижу, вы очень терпеливый и, самое главное, позитивно настроенный молодой человек… Вам не нравится, что вас называют молодым человеком? Моложавый – так устроит? Прекрасно, все очень даже преотличненько.

Все шло по плану, зуб был удален, продемонстрирован пациенту, слабое кровотечение было остановлено, и вскоре хирург приступил к зашиванию десны; доктор колобком катался по кабинету.

– Операция близится к завершению, – говорил он, орудуя щипчиками и иглой с растворимой нитью. – Мне захотелось предложить нашему очаровательному пациенту одну необычную процедуру. В распоряжении клиники оказался новейший американский препарат, который дает полную гарантию, что инфекция из ранки на месте удаленного зуба будет надежно купирована и никуда не распространится. Вы совсем не обязаны соглашаться, у вас и так все хорошо, и, скорее всего, у вас и без этого ротик будет в полном порядочке. Скорее всего… Но именно этот препарат дает нам с вами СТОПРОЦЕНТНУЮ гарантию. Мы никому это средство не предлагаем, но именно к вам мы с ассистенткой прониклись такой огромной симпатией, – и он подмигнул своей помощнице. – Обычно этот препарат используется только для сотрудников нашей клиники, а мы предлагаем его вам. Нет, нет, это ничего, ровно ничего не будет вам стоить. Вы просто нам оч-ч-чень симпатичны. Укол даже не почувствуете, потому что сейчас вы под анестезией. Если согласны, кивните головой. Я не сомневался: такой образованный и дальновидный мужчина обязательно примет столь заманчивое предложение. Это ведь замечательная страховка от возможных неприятностей. Вот так, теперь все в полном порядке.

Врач выпрямился, торжествующе посмотрел по сторонам и заботливо наклонился к пациенту.

– Теперь я должен вам кое-что объяснить. Этот препарат дает эффект только в случае, если он не будет контактировать с наружным воздухом. Три часа надо держать закрытым рот, и никакого наружного воздуха – дышать только через нос. Я вас предупреждал об этом, чего же вы теперь возмущаетесь? Вот она, мой ассистент, – свидетель того, что вас предупредили и вы дали свое положительное согласие. Хорошо, я вас преотлично понял, Владимир Иванович, не надо ничего объяснять мне, и закройте рот. Впрочем, как хотите, можете дышать хоть носом, хоть ртом, но я, как профессионал – у нас ведь профессиональная клиника, а не шараш-монтаж или забегаловка какая-нибудь, – просто обязан вас предупредить: в случае контакта препарата с воздухом очень вероятен некроз тканей. Нет, нет, не только десен, но и костных тканей челюстей – вам нужна операция по частичному удалению костных тканей обеих челюстей? Нет, не нужна, вот и не открывайте больше рта. Послушайте, здесь все делается для вашего же блага. Конечно, вы можете потерпеть и не дышать ртом. Но если вы вдруг случайно заговорите – с билетером в кассе вокзала или еще с кем-то… Будьте благоразумны – давайте сделаем все, что положено делать в подобных случаях. ПОЛОЖЕНО! Зашьем вам рот на три часа. Ничего страшного – вы отдохнете на скамейке в этом красивом скверике, а потом мы удалим нитки швов. Во-первых, это не больно, во-вторых, мы зашьем так, чтобы нитки были изнутри, их никто не увидит. Ну, вы согласны? Так хорошо начинали, а теперь зачем-то кочевряжитесь и создаете проблемы в нашей общей работе. Ну, вы согласны? Кивните головой. Да, это немного сложнее, чем нам с вами представлялось вначале, но зато полная гарантия. Вы еще смеяться будете над своими страхами.

Молодец! Я с первого взгляда понял, что вы прогрессивный, свободно мыслящий, современный человек. Вот так, мы с вами заканчиваем. Посидите в кресле минуточку. Я знаю, что вас беспокоит: сможете ли вы дышать носом? Вот уж из-за этого совсем не стоит волноваться! Никакой насморк, никакие слизистые выделения не помешают вам дышать. Дело в том, что чудесный препарат, который мы вам – заметьте, с вашего согласия – ввели, резко замедляет метаболизм. Пока инъекция действует, вашему организму потребуется в миллионы раз меньше воздуха, соответственно и все ваши процессы купируются и сопутствующие им биологические выделения сокращаются в миллионы раз, практически останавливаются.

У Владимира Ивановича выступили слезы.

Ассистентка, видимо, вспомнила о каких-то важных обстоятельствах, отвела веселого доктора в сторону и стала что-то шептать ему на ухо. Тот внезапно рассердился и покраснел.

– Не надо мне подсказывать, что дальше делать, яйцо вздумало курицу учить! – очень строго ответил колобок помощнице, но когда он вернулся к пациенту, на его лице вновь была маска любезности и доброты. – Ну что же, дорогой Владимир Иванович. Мне кажется, вы вполне уже адаптировались к новой для вас ситуации и готовы получить достоверную информацию о том, что в действительности с вами сейчас происходит. Но, чтобы вы могли правильно оценить эту информацию и не навредить ни себе, ни нашей клинике, где, как видите, установлено самое дорогое и самое современное оборудование, нам придется принять некоторые превентивные меры.

Он сделал незаметный знак помощнице, и та ловко пристегнула специальными ремнями предплечья Меклина к подлокотникам кресла.

Не зря все-таки Лектер так свирепо смотрел на него!

– Не дергайтесь, Владимир Иванович, и не возмущайтесь – только самому себе и навредите. Все, что здесь делается, делается только ради вашего блага. Мы с вами отлично сработали, и это гарантирует нам идеальный конечный результат. Я знаю, вы меня слышите. Мы обязаны вас проинформировать, что в ближайшее время вы испытаете очень глубокий очищающий сон. И во время этого сна в ваш организм вообще не должен поступать кислород через органы дыхания. Последствия я вам рассказал – последствия могут быть ужасны! Я понимаю, вы чрезвычайно обеспокоены и расстроены столь неожиданным поворотом событий, но, поверьте мне, через этот кабинет и это кресло проходили уже тысячи пациентов. Все у вас будет преотличненько. Нам необходимо зашить ваши ноздри, чтобы через них не поступал воздух. Нет, нет, кислород вам все равно нужен. Но уже в столь малых дозах, которые вам вполне обеспечит кожное дыхание – да, да, у нас с вами есть кожное дыхание. Я знаю, вам трудно принять подобное решение, но, поверьте, мы с вами столь далеко зашли, что обратной дороги нет. Нам предстоит сделать еще один совсем маленький шажок, и тогда будет виден свет в конце тоннеля. Ну, соглашайтесь же. Молодец, молодец, мы гордимся вами. Вот я сейчас косметически безупречно зашью ваши ноздри, потом вам нужно будет подписать бумагу о том, что все, что было сделано здесь, персонал клиники осуществил с вашего согласия.

Сволочь Стоцкий!

Врач закончил свою работу, ассистентка освободила руки Владимира Ивановича. Его движения становились все более медленными. Он этого не понимал: ему казалось, что доктор и его ассистентка катались быстрее и быстрее – мысль и внимание Меклина не успевали зафиксировать их положение в пространстве, а движения смазывались. Владимиру Ивановичу дали договор, ручку, он помнил о своем обещании что-то подписать. Меклин человек слова, раз обещал значит, подпишет, не станет же он подводить этих милых людей! Доктор с ассистенткой с трудом дождались – прошло не менее пятнадцати минут, прежде чем из-под пера пациента появились три первые закорючки.

– Все, этого достаточно, – резко сказал доктор и вытер платком вспотевший лоб, ассистентка буквально вырвала авторучку и договор из пальцев Меклина.

Владимир Иванович внимательно осматривал свою руку. Он помнил: только что в его руке была авторучка, а теперь она неожиданно исчезла. Надо уходить отсюда. Меклин стал подниматься, чтобы покинуть кресло. На лице его застыло выражение одеревеневшего удивления.

– Он что, очнется через три часа? – спросила помощница, обращаясь к доктору.

– Не говори глупостей. Разве стали бы мы возиться с ним из-за трех часов? Я ввел нормативно рекомендованную порцию, которая исключает индивида из общества, но без зверств, без фанатизма и без кровопролития!

– Жаль его, такой симпатичный человек, – пролепетала женщина.

– Мне кажется, мы поступаем с ним и ему подобными более чем гуманно. Его внутренние часы будут идти все медленнее и медленнее – в отличие от нас с тобой, он сумеет увидеть будущее. Кстати, пока часы этого человека еще хоть как-то тикают, давай-ка проведем его в сквер и усадим на скамейку Возможно, со временем он сам уйдет, но на это потребуются месяцы, а возможно, и годы.

Колобки покатились по кабинету, Владимир Иванович улыбался, как в детстве, вспоминая коржики с орехами и папу…

Врач шагнул в полумрак кабинета. Лица сидящего за столом не разглядеть, но хирург-стоматолог хорошо знал этого человека.

– Давно не виделись, док, – услышал он мягкий задушевный голос. – Ты неплохо выглядишь, посвежел, помолодел. Что за книжка с тобой?

– «Молчание ягнят», взял у знакомого.

– «Молчание ягнят» – ну-ну, правильное название! Впрочем, не хочу тебя надолго задерживать – давай-ка сразу к делам. В начале следующего года будут выборы, к этому времени следует вывести из обращения пятьдесят процентов населения республики. Надо поднажать, мой друг.

– Не ко мне вопрос: задержка за вашими «Стоцкими».

– А инициатива, где она? Дай объявление в сети, размести отзывы благодарных пациентов…

– Сами говорили: работать скрытно, клиентуру принимать только по рекомендации.

– Много рассуждать стал. Не забывай: несешь личную ответственность. Дело прежде всего, уж ты постарайся! После выборов все пойдет веселее: ненужные биологические единицы будем выводить из обращения простым решением трех правоохранителей – без согласия пациента и без канители с подписанием договоров. Так что давай! А станешь плохо работать, сам знаешь, что будет – придется и тебя зашивать.

В этом кабинете шутить не любили.

Мальбрук в поход собрался

Апории Буццати

Знойным летом 7128 года от сотворения мира…

В доме отца я прилежно занимался числами Фибоначчи, эвклидовой геометрией и ньютоновой физикой. Потом в сферу моих интересов попала гамильтонова механика, которая сформулировала классическую механику как коротковолновый предел некой волновой теории, что неопровержимо доказывает связь ньютоновой физики с квантовой механикой. Пришлось мне взяться и за уравнение Дирака, из которого следовало, что «электрон обладает собственным механическим моментом количества движения – спином, а также собственным магнитным моментом».

«Момент» – понятно, «количество» – понятно, «движение» – тоже, а «момент количества движения»? Почему «спином», а не «спиной»? Нет, это уже слишком! Но самое главное: я никак не мог разобраться, что за зверь такой – «электрон», как его разглядеть, если он такой маленький, и можно ли его использовать в обычной жизни? Кирасу – можно, кольчугу – тоже, а меч булатный – так без него вообще не обойтись!

Хвала Всевышнему, я хорошо усвоил уроки францисканца Оккама о том, что следует без сожаления отсекать новые сущности, если нет достаточных оснований для их практического применения.

Все! К черту «электрон», к черту «моменты» и «спины»! Пора уже прекращать эту бессмысленную игру в символы. Мы, к счастью, живем пока в семнадцатом веке: Гамильтон и Дирак еще не родились, а Вселенной Маклюэна не существует. А раз ее нет сейчас, то и вообще она вряд ли когда-нибудь появится!

Мир велик и огромен, а я пока ничего не знаю даже о собственном королевстве. Большая Война давно закончилась, враги разгромлены и отброшены на Запад, далеко за пределы Синих Карпильских гор. Везде тишь да благодать: реки текут, цветы благоухают, девушки песни поют, венки плетут и бросают их в воду, гадая на Русальной неделе и на Ивана Купалу, суждено ли им замуж выйти в этом году. С ними, девушками, все ясно: они замуж хотят. А я еще нигде не был, ничего не видел и даже не могу разобраться, что мне самому-то надо. Но труба зовет, собирайся в путь, рыцарь, тебя ждут дороги и новая жизнь!

Мне было пятнадцать, когда я почувствовал себя взрослым, самостоятельно мыслящим и неплохо образованным, к тому же изрядно владеющим мечом и шпагой и готовым принять свое первое самостоятельное решение – оставить отцовский очаг и начать собственную жизнь. «Неплохо бы податься к иноземцам: к Туманному Альбиону или даже в Новый Свет, но уж, конечно, не к дикарям Папуасии и не в голодную Японокан-трию, – подумал я тогда, – а до этого следовало бы ознакомиться со своей собственной страной и попытаться достигнуть границ отчих владений – все говорят, что королевство отца моего поистине огромно!»

В какую же сторону направить стопы свои? Путь воина, как известно, на кончике копья его. На запад – непроходимые Карпильские горы, протыкающие острыми вершинами небо; на север – холодные льды, на юг – бескрайняя раскаленная пустыня. На восток – следует, конечно, идти на восток, в сторону восходящего солнечного диска, какие, собственно, здесь могут быть сомнения?

Покидая уютный дом, в котором ко мне пришло понимание красоты и гармонии, и нежную семью, пятнадцать счастливых лет окружавшую меня заботой и теплом, я наивно полагал, что мне теперь предстоит совсем небольшое путешествие: через несколько недель доберусь до пределов отчизны и вернусь домой, полный новых впечатлений и интересных воспоминаний, соскучившийся по матери с отцом, по сестрам и братьям, по милым домочадцам.

Отец на ястребиной охоте, узнав о моих намерениях, сказал:

– Пусть идет, коль решил. Заодно проверим, стал ли он мужчиной, способным принимать собственные решения и доводить до конца начатое дело.

Мне показалось: он одобрил мое предприятие, но друзья и родные смеялись над бог знает что возомнившим о себе юнцом и, чтобы лишний раз подразнить младшего товарища и брата, пели веселую песенку:

– Мальбрук в поход собрался, миронтон, миронтон, миронтене, Мальбрук в поход уехал, бог весть когда придет!

Я рассердился, сказал, что не люблю фарисейства – тем более фиглярства, – и потребовал немедленно прекратить недостойное нашей семьи ерничанье, после чего они перестали наконец шутить и спросили:

– Объясни нам, непонятливым, зачем тратить лучшие годы жизни на пыль дорог, дорожные харчевни и ночевки в поле, отказавшись от культурной жизни, гигиены и даже от обычных ватерклозетов?

– А еще и на утехи с непотребными девками из кабаков, – пролепетала служанка Долорес и заплакала.

Их сомнения и насмешки произвели большое впечатление, и в результате лишь несколько наиболее преданных людей согласились отправиться со мной.

Как я был тогда беспечен! Почему я не подумал о том, чем заканчивается песня: появляется паж, который приносит весть о смерти Мальбрука и сообщает, что на погребении рыцаря четыре офицера несли его кольчугу, кирасу и меч?

Утром, во вторую декаду сентября, с наступлением бабьего лета…

Я отправился в путь, а в голове еще звучали слова песни «Мальбрук в поход собрался». Мальбрук – язвительно исковерканное имя герцога Мальборо. Но я-то, слава Создателю, не герцог никчемной островной Англии, а самый настоящий принц, сын короля, наследник огромного государства. Пусть сигареты называют столь неблагозвучным именем! Но особенно обидно было вспоминать замечание моей крошки Долли. Я к ней всей душой, а она заподозрила, будто я специально уезжаю, чтобы променять ее объятия на общество трактирных девок-замарашек, – как только она могла подумать такое?

До этого путешествия мне редко доводилось отлучаться из родного дома, и потому, как только пределы города остались позади, неприятные мысли тут же покинули меня, и весь первый день был наполнен новыми впечатлениями и небольшими радостными открытиями.

На второй день дорожные наблюдения уже меньше увлекали меня, и, когда к вечеру мы разбивали лагерь для ночлега в безлюдной долине, покрытой длинными полосами теней пирамидальных тополей в лучах заходящего солнца, мне вспомнился родной очаг и я почувствовал неожиданную тоску по прежним радостям и утехам. Тогда я написал письмо родным и отдельную записку малышке Долли и хотел было отправить домой гонца, чтобы передать послания, но, вспомнив, как два дня назад все дружно высмеивали меня, решил не посылать письма и положил их в отдельную шкатулку. «Ничего страшного, – успокаивал я сам себя. – Через несколько недель я вернусь, и все станет на свои места».

После некоторых размышлений я пришел к выводу, что надо бы выяснить, насколько далека граница, выбрал лучшего всадника, верного мне человека, дал ему арабского скакуна и поручил отправиться наутро впереди нашего отряда на поиски края отцовских владений.

«Доберешься до пограничной заставы, скажи офицеру, чтобы он организовал нам встречу, и не мешкая возвращайся назад, – сказал я ему. – Если в течение пяти дней не достигнешь границы, тоже поворачивай назад».

Запыленный гонец на коне с провалившимися боками появился лишь вечером шестого дня и сообщил, что до заставы он не добрался. Я рассчитывал, что он один, налегке, да еще на резвом скакуне, сможет преодолеть расстояние вдвое большее, чем прошла за то же время наша группа. В этом случае он встретился бы с нами пополудни седьмого дня. Но оказалось, что он двигался несколько медленнее и преодолел за это время путь всего в полтора раза больше нашего: если мы за шесть дней прошли четыреста восемьдесят верст, то он покрыл семьсот двадцать.

Я разрешил всаднику отдохнуть и продолжить путь в общей группе, написал еще два письма (родным и малышке Долли) и тоже не стал посылать их, а положил в шкатулку. Выбрал другого гонца, бородатого юношу с черными как смоль волосами, и поручил ему отправиться поутру на поиски границы и вернуться назад, если в течение десяти дней не найдет ее. Утром опытный всадник пришпорил лошадь, другого моего «араба», и, опережая наш отряд, умчался в пыльную даль. Через двенадцать дней он вернулся, но, как и первый гонец, ни с чем.

Мы проходили мимо новых сел и деревень, городов и городков, встречали множество разных людей. Все они были похожи на жителей моего города, говорили на том же языке, оказывали мне положенные знаки внимания и утверждали, что они мои подданные.

У этих людей были те же жалобы, что и у горожан в столице: споры из-за земли, денег, из-за детей и женщин. Все просили меня помочь им, рассудить их по совести и по закону. «Но я не король, – объяснял я, – просто принц». «Король далеко, как до него добраться?» – вздыхали они, и мне приходилось заниматься разрешением их спорных дел.

Прошло три луны, мы двигались вперед, границы не было видно.

Может, это козни моего географа, он не хочет далеко уходить от столицы и специально подмагничивает компас, чтобы нам двигаться по кругу? Да нет, мы все время движемся на восток: утром солнце встает как раз перед нами, а заходит – за нашими спинами. А может, наше королевство не имеет пределов? Если оно беспредельно, мне никогда не добраться до его конца.

Зачем я решил искать границы нашего государства, если оно безгранично? Надо было ловить удачу в заморских краях, отправиться в путь не на коне, а на корабле: по Альдоге, она же Нёво, потом выйти в Литориновое море, а там уже рукой подать до Ингерманландии, до Шведчины с Неметчиной и даже до Туманного Альбиона. Сразиться с саксами.

Я не нуждаюсь в советах, лишь слабак ищет ответы на свои вопросы у чужого разума. Написал письма домой, но тем не менее почел за благо тоже не отправлять их, а положил в шкатулку. Нужно ли родным знать о моих слабостях, колебаниях и сомнениях? Я уже выбрал свой путь и теперь обязан пройти его до конца и вернуться домой с победой! От этих мыслей мне почему-то стало легче, и я почувствовал силы для самого сложного в моей жизни решения. Выбрал всадника, моего одногодка на лучшем моем скакуне, поручил ему хорошо подготовиться, взять достаточно еды и денег, наутро выехать на восток и, что бы ни случилось, не поворачивать назад, пока он не достигнет пограничной заставы. Гонец унесся на восход солнца и не вернулся.

Прошло несколько лет, за это время наш отряд перевалил кряжи Гиперборейских гор, переправился на паромах через огромные реки Ап, Ионесси и Елюенэ. Мы продолжали двигаться вперед. Я убеждал себя в том, что вокруг нас раскинулась та же самая моя страна: над нами тот же купол небес, и пролетающие над нами облака видим не только мы, но и жители столицы. Люди говорят на том же языке, отдают нам обычные почести, просят разрешить такие же проблемы, что и в других краях, а птицы поют те же самые песни.

Но, как я ни уговаривал себя, мне казалось, что мы уже все-таки не в своей стране и я ей – и людям, и ветру, и птицам – совсем чужой.

Ветер заносит следы нашего пути, новые лица и страны – не познанная школярами наука.

Мы интересовались у купцов и паломников, расспрашивали бродяг и нищих на рынках – все как один говорили, что граница недалеко. И когда мнимые свидетели начинали сомневаться и по их словам можно было понять, что они говорили о близости границы, только чтобы нас как-то утешить, я призывал своих людей не сдаваться и продолжать движение на восток – вперед, только вперед! Это же наша страна, и мы должны узнать ее пределы – если не мы, то кто же?

Беспредельно только время, материя имеет начало и конец.

Прошло уже десять лет после того, как я отправил последнего гонца. Интересно, почему он не вернулся? Может, заболел или попал в лапы к разбойникам, а может, просто загнал свою лошадь? Что, если он все еще скачет вперед и не может достичь предела моей страны? Что, если он никогда не вернется? В это трудно поверить… О Господи, этот гонец служит мне так стойко и преданно, удастся ли мне когда-нибудь вознаградить его по заслугам?

Больше десяти лет в дороге! Мой дом, тепло домашнего очага, мать и отец, братья, сестры и даже малышка Долли, которую я до сих пор любил, – все удалялось, расплывалось, теряло свои очертания в мареве раскаленного воздуха. А было ли это на самом деле? Мне уже почти не верилось в их существование. Но я еще мог верить в себя, в своих спутников – их суровые лица я видел каждый день, и каждый день они делили со мной тяготы походной жизни, – в людей моей страны, которым в меру своих сил помогал разрешать их тяжбы, и в дорогу, которую однажды сам себе выбрал и которой буду следовать, пока есть силы или пока не достигну предела моей фантастически огромной страны.

Отец, ты учил меня быть верным своему призванию, идти до конца и не сворачивать с выбранного пути. О моя маленькая Долли, как ты могла ревновать меня к придорожным шлюхам – разве я покинул бы тебя, если бы не сыновний долг перед моим отечеством?

Я написал письма, в которые вложил всю боль тоски от разлуки, и положил их в шкатулку. Можно было бы отправить их домой, но я оказался так далеко от столицы, что никакому гонцу уже не по силам доставить пакет с письмами моим близким.

Как всегда, завершив написание посланий, я почувствовал новый прилив сил, будто только что поговорил с родными и получил их одобрение и поддержку. Выбрал еще одного всадника, сына моей кормилицы, поручил ему хорошо подготовиться, взять с собой достаточно еды и денег, наутро выехать на восток, быть осторожным в пути, не заболеть, не попасть в руки разбойников и, что бы ни случилось, не поворачивать назад, пока он не достигнет пограничной заставы.

Минуло еще десять лет – больше двадцати лет с тех пор, как я покинул отчий дом.

Однажды на закате мы вошли в довольно большой город, и в мэрии меня, как всегда, встречали с подобающими почестями; там же я узнал и о новостях, пришедших из столицы. Мне дали прочесть депешу – странное, пожелтевшее от времени письмо, в котором я встретил давно забытые имена, непривычные и непонятные обороты речи, изъявления чувств (неизвестно чьих и неизвестно кому направленных), которые были мне тоже совершенно непонятны.

Смысл части депеши так и не дошел до меня, но все-таки я многое узнал из нее: о том, что отец ушел в мир иной, а потому власть и корона теперь перешли моему старшему брату, что мать еще жива и приблизила к себе Долли, у той растет сын, которого, как и меня когда-то, пичкают числами Фибоначчи, эвклидовой геометрией, ньютоновой физикой и даже гамильтоновой механикой – пропади они все пропадом! Судя по описаниям ребенка и дате отправления депеши, можно было определить, что сыну Долли сейчас должно исполниться двадцать лет.

Из той же депеши я узнал, что перед смертью отец наказал мальчику, как только тому исполнится пятнадцать, отправиться в поисках границы королевства. «Если он не ослушался отца моего, то уже почти пять лет идет по нашим следам», – подумал я. Еще я узнал, что в столице многое изменилось: достроена крепостная стена; на месте дубовой рощи, где в детстве я любил стрелять из рогатки по воронам, где занимался фехтованием и верховой ездой, теперь построены пороховые погреба, казармы и плац для маршировки. И все-таки это был мой город, моя малая, немного постаревшая родина!

Несколько дней я разбирал тяжбы горожан, а как освободился, написал письма домой, на это раз их было три: матери, Долли и ее сыну, и тоже не стал их отправлять – пусть хранятся в шкатулке. Наверное, никто и никогда не увидит этих писем, а жаль: мне бы так хотелось, чтобы смелый мальчик, покинувший уютный очаг в столице, прочел послание от рано поседевшего странника.

Я подготовил и отправил еще одного всадника, чтобы тот во что бы то ни стало достиг пограничной заставы и привез мне благую весть об этом. Это был уже третий гонец в никуда, в черную, глухую, беззвучную бесконечность. Почему отец разрешил мне уехать, почему не предупредил, что путешествие будет в один конец? Теперь уже поздно думать о прошлом, обратной дороги нет.

Через десять лет я вынужден был констатировать, что и третий посланник не вернулся. Более тридцати лет в пути! Я старался не думать, что случилось с третьим гонцом, хотя мне, конечно, было жаль этого замечательного всадника и преданного воина, жаль было и лучшего моего скакуна. В последние годы я все чаще склонялся к мысли о том, что никакой границы не существует.

Что это такое – граница? Разделительная застава, высокая стена, уходящая за горизонт влево и вправо, непроходимые горы, глубокие расколы в земной коре, непролазные болота… Наверное, просто невидимая линия, за которой начинается другая страна. И если перейти такую разделительную линию, я даже не замечу ее и в своем слепом порыве, в параноидальном ажиотаже буду идти вперед и вперед и вести за собой поверивших мне людей – слепой поводырь слепых!

Как мне узнать о том, что мы уже в другой стране? Там будут другие люди, они будут говорить на чужом языке?

Вряд ли я сумею это заметить. Я уже и сам не похож на чистого юношу, покинувшего когда-то столицу королевства, и моя речь тоже все меньше походит на то, как говорили в отцовском доме. С каким трудом давалось мне понимание языка древней депеши, врученной десять лет назад в мэрии: большинство слов в ней было совсем незнакомо. И предложения составлялись как-то непривычно. Правда, во всех городах, что мы миновали за это время, чиновники мэрий и горожане принимали меня как своего сюзерена и ждали разрешения самых трудных проблем – значит, они считают себя подданными именно моего королевства.

Так где мы все-таки – еще в своей стране или давно уже пересекли границу королевства? А может, мы уже в стране мертвых? Однажды мне приснился сон, что я вернулся домой…

Я написал письма матери, братьям, Долли и, конечно, юноше, идущему по стопам человека, которого он не знал и никогда, видимо, не узнает. Какие советы мог дать юноше этот человек? Разве он сам чего-то достиг на выбранном пути, разве хоть для кого-то он стал уже примером и образцом? Так и не решив, о чем следует поведать молодому и дерзкому рыцарю, я просто написал, что скучаю без него и, если бы нам довелось когда-нибудь встретиться, это стало бы для меня самой большой радостью. Потом мне вспомнились слова отца, сказанные при прощании, и я решил по-своему повторить их в письме рыцарю: «Следуй, мой друг, однажды выбранному пути. У тебя будет цель. Заодно и проверишь, способен ли ты принимать трудные решения и доводить до конца начатое дело».

Новенькие, только что написанные послания тоже не были отправлены: до столицы слишком далеко, а найти отважного рыцаря в безбрежных просторах нашей страны вряд ли по силам моему посланнику Все мои самые сокровенные мысли и переживания последних тридцати лет были теперь в этих письмах, сложенных в одной шкатулке. Еще один всадник – четвертый, лучший из лучших (смогу ли я в следующий раз найти хоть одного такого?) – был отправлен на восток в надежде, что хотя бы он принесет мне когда-нибудь благую весть.

Теперь я понимаю тебя, отец. Ты дал мне жизнь и отправил в путь, чтобы я мог узнать, сколь огромно и велико королевство, врученное нам волею судеб. Не таково ли и само бытие наше, которое уподоблю я моей стране: богатой, необъятной, бесконечно разнообразной, без конца и без края? Велика и могуча жизнь, подаренная нам Господом просто так, ни за какие особые заслуги: владей ей, пользуйся, пей жадными глотками и никогда не находи утоления своей жажды. Но ведь и она имеет свои пределы. Мои силы уже не те, что прежде, стан не столь гибок, глаза потускнели, все реже улыбка белой волной прибоя освещает мое лицо. Наверное, я уже немного устал от бесконечной дороги. Когда-нибудь завершатся мои земные странствия, но где-то, наверное, положен предел и моей родине. Вопрос только в том, достигну ли я его в конце своего пути.

Прошло еще десять долгих лет. По привычке я написал письма родным. Жива ли моя матушка, а бедная Долли? Интересно, где сейчас отважный муж, еще в юности вознамерившийся повторить путь своего безрассудного и легкомысленного предшественника? Жив ли он, вынес ли тяготы долгого пути или все-таки развернул назад своего коня? А может, встретил нежную девичью душу, скинул рыцарские доспехи да и осел в конце концов в теплом уюте повседневной рутины?

Как же много мне хотелось сказать всем этим людям! Шкатулка становится тяжелее и тяжелее – не могу понять, зачем я пишу письма, зачем сохраняю? Мои переживания и любовь исчезнут вместе с бренным телом немолодого искателя несуществующих пределов, а никому не нужные письма истлеют и развеются по ветру.

«Воображение доставляет нам больше страданий, чем действительность», – сказал Сенека.

Вот ты стоишь перед нами, пятый всадник, вернейший из верных. Ты последний, кого я посылаю в поисках того, чего, возможно, и нет на белом свете, на тебя все мои упования, ты – последняя надежда уставшего от жизни странника!

Где-то все же есть конец этого пути, но мне, видимо, уже не добраться до него. Удивительно, как некоторые вещи неожиданно превращаются в собственную противоположность. Посетившая меня вечером мысль о том, что шансы одинокого искателя пределов при жизни выполнить свою миссию с каждым годом становятся все меньше, наутро обернулась новой надеждой, которая вновь зовет меня в лиловые вересковые пустоши и к синеющим неизведанным горам. Видимо, мы все-таки приближаемся к недостижимой, казалось бы, цели – вокруг разливается необыкновенный свет, который можно увидеть разве что во сне. Здесь другие деревья, другие горы и реки. С виду они такие же, но я твердо знаю: горы, реки и деревья созданы из какой-то особой волновой, постоянно струящейся и клубящейся материи. Мне кажется, что внутри нее я уже разглядел множество мельчайших электронов и фотонов, мне становится понятен смысл уравнения Дирака. Теперь не только невидимые крупицы вещества теряют локализацию и могут находиться одновременно в разных точках пространства, но и все окружающие предметы приходят в движение, я вижу их здесь и одновременно совсем в других местах. Да и сам я теперь не только здесь: могу, например, наблюдать за собой, выходящим сорок с лишним лет назад из ворот отцовского замка…

Однажды приснился сон: наконец-то я вижу себя на вожделенной и недостижимой границе моего королевства (понимаю, что мне осталось идти до нее чуть больше десяти лет), вижу своего первого гонца, да, это он – жив, слава Создателю, но, боже, как он постарел! – гонит и гонит своего коня, весь в движении, весь светится от того, что несет благую весть, но он, однако, еще так далеко!

Мне кажется, я уже видел этот сон.

Как я раньше не понимал: в мире нет ничего такого, что имело бы границы.

Отец показывал мне в галилееву трубу Млечный Путь, планеты и звезды, стремительно улетающие в бездонную черную мглу. Его Величество Электрон кажется мне теперь бесконечно сложным, сотканным из непостижимо мелких кусочков и волн, и путь в этот микромир столь же бесконечен, как и путь к краям Вселенной, где все может быть устроено совсем наоборот: где смогут наконец пересечься параллельные прямые и самые малые из созданий божьих станут самыми большими.

Жизнь возвращается ко мне, я поднимаю свой лагерь, мне вновь интересно, что ждет нас впереди. Необычная тревога охватывает меня. Что это – воспоминания о покинутых радостях отчего дома или нетерпение, желание поскорее увидеть новые земли там, куда мы держим путь? Послать ли еще одного гонца, чтобы разведать дорогу? Или просто двигаться вперед и со временем встретиться с первым гонцом, от которого мы все узнаем?

Как-то вечером, зимой или осенью, не помню, когда я в одиночестве ужинал, в палатку вошел тот, кого ждали целую вечность и не надеялись увидеть, – мой первый гонец. Посланец с трудом держался на ногах от усталости, но мог еще улыбаться. Мы не виделись сорок четыре года. Он достиг заветной цели за тридцать шесть лет и восемь месяцев и сразу двинулся назад – навстречу моему кортежу. А мне еще идти и идти – одиннадцать долгих лет! Когда отряд дойдет до границы нашей страны, мне будет семьдесят!

Я уже не тот, что раньше: усталость все чаще сковывает мои члены, и не исключено, что черный плащ смерти обнимет меня прежде, чем я достигну пределов государства.

О, этот фантастический всадник! Он счастлив тем, что выполнил поручение своего принца, достиг края нашего мира и принес к тому же пакет с письмами, доставленный на пограничную заставу почтарем из столицы за несколько дней до его прибытия. Вот они передо мной, эти письма, – они написаны сорок четыре года назад, сразу после того, как я покинул родной город. И все эти годы мой всадник гнал и гнал своего скакуна – через леса, пустыни, горы, переплывал реки и озера – трудно представить, сколько лошадей он сменил на этом длинном пути, прежде чем встретиться со мной!

Отправляйся на отдых, великий воин! Ты можешь продолжить путь вместе с отрядом, а можешь направить коня в сторону столицы – доберется ли гонец до нее, ведь на это уйдет почти тридцать лет?

Я устроил праздник в честь возвращения посланника – праздник познания пределов! – щедро одарил его за благую весть и за письма родных тоже – вот только открывать их мне совсем не хотелось.

И все-таки я заставил себя прочесть пожелтевшие, непонятные, полные несусветной чепухи сообщения из мира, которого уже давно не существует даже для меня, – письма чужих людей, ненужные письма! Лишь одна короткая запись, выведенная на листке рукой отца, привлекла мое внимание и заставила задуматься. Несколько раз я перечитывал ее, и вдруг мне показалось, что события и перипетии моей нелепой и бессмысленной жизни (в которой была только одна доминанта: доказать всем и в первую очередь самому себе, что я человек долга, что умею принимать решения, брать на себя ответственность и доводить до конца начатое дело), хаос и пестротень путевых впечатлений и воспоминаний неожиданно оформились в некую стройную конструкцию. Мысли и события встали на свои места, и я увидел величественное и прекрасное здание собственной жизни, которое мне за сорок четыре года странствий удалось построить. Что это было – мираж, чудесное видение, яркая вспышка или кратковременное затмение разума? Путник должен уметь жить реалиями – я решил выбросить глупости из головы и постараться забыть о записке отца. Прав Сенека!

Мы двигались вперед. Я радовался, что люди идут ко мне, сыну короля, для решения насущных проблем и мне пока хватает силы и доброй воли помогать им. Каждую встречу и каждое новое впечатление я принимал с таким восторгом, будто это был первый день путешествия. Если мой второй гонец жив, мы встретимся с ним через два года, то есть на сорок шестом году пути. Так и случилось. К моему глубокому удивлению, он тоже привез мне с заставы пакет писем из столицы. Они были отправлены через два года после того, как я ее покинул. Как отец рассчитал, чтобы почтарь со вторым пакетом прибыл на заставу незадолго до появления там моего второго посланника? Видимо, он знал, где находится край королевства, и понимал, куда и когда я буду посылать гонцов. Я не стал читать этих писем, потому что среди них не было послания одного-единственного человека, который интересовал меня, – мальчика, сына Долли, он был тогда еще совсем маленьким.

Жизнь моя приобрела наконец смысл и конкретные очертания. Я жадно впитывал новые впечатления. Вокруг была моя страна, и в ней жил мой народ. По мере нашего продвижения на восток среди жителей королевства стало появляться все больше подданных с раскосыми глазами. Это происходило, наверное, оттого, что им приходилось дольше смотреть на солнце. Тем не менее можно было не сомневаться в том, что это мои подданные, потому что одевались они как люди столицы, разве что беднее, говорили на моем языке, принимали меня как королевского сына и обращались со своими просьбами. Я смотрел на своих спутников, на себя в зеркало – мне казалось, что мы тоже стали немного раскосыми.

Дальше все было понятно: появились третий и четвертый гонцы, они прибыли вовремя и привезли пакеты с письмами, которые я тоже не стал читать. Это случилось на сорок восьмой и пятидесятый годы наших странствий.

Моя миссия близилась к завершению – через пять лет я должен достигнуть границы моего королевства. Все мои спутники устали от такой жизни и раньше времени состарились – мы пятьдесят лет покрывали каждый день по восемьдесят верст, не больше, но и не меньше, а если и останавливались где-то, то старались в последующие дни наверстать упущенное. Нужно ли посылать шестого гонца? Мне не найти уже всадника, который смог бы двигаться в полтора раза быстрее моего эскорта. А отыщи я, паче чаяния, такого – самого сильного, самого верного, – он отправился бы в путь и вернулся ровно через четыре года. Это если бы у него все шло как в математической задаче: из пункта А в пункт Б…

Но жизнь не школьная задачка, все может пойти совсем по-другому. А что, если четыре года спустя гонец прибудет на место встречи и не найдет меня? Лишь увидит на горизонте огни нашего лагеря и подумает: в чем причина, почему принц прошел за четыре года меньше обычного? Мой верный гонец войдет в палатку с пакетом нелепых, никому уже не нужных писем в руках и остановится у входа, увидев своего сюзерена, неподвижно лежащего на походной койке. По правую и левую руку от меня будут стоять два солдата с факелами в руках. И вся нечеловеческая скачка моего посланника окажется напрасной. Все может случиться – нет, шестого всадника никуда отправлять не надо!

Через два года прибыл последний, пятый всадник – тоже с письмами. На него была вся моя надежда, когда-то он был самым главным. Теперь стало ясно: этого гонца можно было не посылать. Следует, однако, признать, что он совершил настоящий подвиг: путь пятого всадника оказался короче других, но, уходя на задание, он был намного старше тех, что покидали лагерь совсем молодыми или зрелыми, полными сил мужчинами. О твоем подвиге, мой друг, я не забуду всю оставшуюся жизнь!

Прошло еще три года, и мы увидели красный песчаный берег и безбрежное синее море. На берегу была застава с флагами нашего королевства. Отмеренные мне пятьдесят пять лет после выхода из ворот столицы почти истекли. Я уже не мог ни идти, ни ехать на лошади. Меня везли в специальной карете, но я строго следил, чтобы группа каждый день неизменно покрывала расстояние в восемьдесят верст. Четыре офицера заставы встретили меня и оказали необходимые почести. Всадники эскорта помогли снять кольчугу, кирасу и меч с пояса – верные железные друзья больше мне не понадобятся; я просто сидел в кресле на берегу и смотрел на море и небо. Дневное светило за моей спиной готовилось к ночи, на вечернем небе можно было разглядеть свет Венеры и четырех звезд. Венера, казалось, улыбалась мне и говорила о любви, а звезды – о четырех добродетелях: мудрости, справедливости, мужестве и умеренности. Я взглянул на старшего из офицеров заставы: он показался мне похожим на Катона Младшего Утического, величественного стража Чистилища.

Подошли рыбаки, и я спросил их, чье это море.

– Это море вашего королевства, – ответили они.

– А далеко ли оно простирается и есть ли ему конец?

– Мы не знаем, есть ли ему конец, никому из нас не удавалось добраться на лодке до противоположного берега или увидеть его.

– А встречали вы когда-нибудь рыбаков с другого берега?

– Нет, – ответили рыбаки, – никогда такого не было.

«Значит, это не граница государства, – подумал я. – А застава стоит здесь просто потому, что ее нельзя поставить на море».

– Приходили к вам еще какие-нибудь письма? – спросил я офицеров.

– Писем больше не было, – ответил один из них. – Но три луны назад пришла депеша с новостями из столицы.

Он назвал дату, когда ее отправили сюда, это произошло через восемнадцать лет и четыре луны после того, как я покинул свой дом. В депеше говорилось, что мой брат, коронованный после смерти нашего отца, скоропостижно скончался и ушел в мир иной, власть и корона перешли его сыну.

Я поблагодарил своих спутников, раздал им все, что у меня было, и распустил отряд. Мне самому придется остаться здесь, потому что, скорее всего, я уже не переживу эту ночь. Позвав офицеров заставы, я передал им тяжелую шкатулку и сказал:

– Сюда, к вашей заставе, приближается отважный рыцарь, прекрасный принц нашего королевства. Возможно, он направит вам гонцов, чтобы узнать, где застава, или сам прибудет в сопровождении свиты. Вручите ему или его гонцам шкатулку с письмами. Что передать на словах? Ничего не надо передавать, все уже здесь. Впрочем, я, пожалуй, напишу ему еще одно письмо.

Мне вспомнилось послание отца – я получил его на сорок четвертом году моих странствий, но только сейчас, по прошествии еще одиннадцати лет, осознал, что он хотел мне сказать. И вот что я написал тому, кто шел вслед за мной: «Мой сын, единственная услада моего сердца. Ты, наверное, задаешься вопросом, что заставило меня выбрать и пройти путь, в пять раз больше расстояния до Луны, и как этот путь разместился на нашем небольшом и уютном земном шарике. Хотелось бы мне самому ответить тебе, но нам, увы, не суждено встретиться. Сколько отпущено моему сыну – пятнадцать, двадцать, двадцать пять лет? Каждому отмерено свое, и ты придешь сюда в последний день своей жизни. А я не смогу ждать ни двадцать пять, ни двадцать, ни пятнадцать лет, ни даже один год – моих сил хватит только на одну эту ночь. Буду смотреть в звездное небо и думать о тебе. Может быть, мне удастся встретить еще один восход солнца. Если до тебя дойдет это письмо, значит, ты совсем близко, значит, ни за что уже не повернешь назад и обязательно достигнешь края нашей земли. И потому настала пора сказать тебе главное. Ты должен понять, что мой старший брат, твой уважаемый дядя, к сожалению, так и не смог стать настоящим королем, а его коронованный и, возможно, весьма достойный сын тоже, видимо, им не станет. Я ухожу, и из тех, кто по-настоящему принял это королевство и копытами своих коней измерил его, остаешься только ты. Ты один и есть настоящий хозяин этой земли».

«Поймет ли сей славный муж, что означает “стать хозяином земли”? – подумал я. – Почему нет? Его безрассудный предшественник разобрался, и он сможет – в особенности если проявит интерес к смыслу и скрытой поэзии уравнения Дирака».

Положив письмо в шкатулку и вручив ее офицерам заставы, я почувствовал, что сделал все необходимое. Мне теперь не о чем жалеть. Интересно, как получилось, что отец, достигнув в свое время края нашего государства, сумел вернуться домой, а потом еще успел вместе с матушкой родить кучу мальчишек и девчонок и меня в их числе? И еще вопрос: если его нет теперь в столице королевства, то где он? Не отец ли прислал Венеру и четыре ночных звезды, чтобы поддержать меня в трудную минуту?

На душе было легко и радостно: вспомнилась веселая концовка песни о Мальбруке:

Четыре офицера, миротон, миротон, миронтень,

Четыре офицера за гробом шли его.

Один его кольчугу, миротон, миротон, миронтень,

Один его кольчугу, другой кирасу нес.

А третий – меч булатный, четвертый – ничего!

Только сейчас я понял, какую счастливую жизнь прожил. Они были правы, мои домочадцы, это действительно песенка обо мне:

Теперь мы все пропели, миротон, миротон, миронтень,

Теперь мы все пропели и песне той конец!

Течение жизни

Константин, высокий, элегантный мужчина, авторитетный предприниматель, как говорили в те годы, легкой походкой зашел в ресторан «Тихая жизнь», что напротив круглой башни милицейского общежития. «Тихая жизнь» – странное название для ревущих девяностых… В этом ресторане часто назначались встречи с важными людьми, за «дружеским» обедом решались большие дела.

Костю ждали солидняки – замгубернатора областного центра N, бледный человечек с непроницаемым лицом, и шустрый, бурно жестикулирующий олигарх. Оба – крошечные, почти лысые, хоть и молодые, один – белесый, молчаливый, другой – черноволосый, не в меру говорлив. Власть и бизнес. Такие разные… С виду. На самом деле – всегда вместе, не разлей вода. На самом деле – одно и то же, две ипостаси одного. Раньше это называли «руководящая и направляющая»… А сейчас? Трудно подобрать слово – элита, верхушка, избранные, сливки общества, суперэлита, истеблишмент, соль земли – ничего не подходит в точности, но понять можно – накипь такая, всплыла самозванно, прибрала к рукам рычаги общества, закрыла поры, перекрыла всем кислород, важняки-солидняки, по-другому не скажешь. Разные, очень разные, могут и в конфликте быть, могут душить, убивать друг друга, если потребуется, если обстоятельства сложатся, если карта ляжет… Без злобы, без ненависти – просто бизнес, ничего личного, что тут объяснять? Потому что хорошо понимают друг друга, даже симпатизируют, потому что социально близкие… Одному делу служат… Какому делу-то? Кому служат? Народу, наверное, стране, так говорят, во всяком случае…

Тихий разговор в мрачном, затемненном интерьере.

Кроили, перекраивали собственность… Говорили о телевизионных компаниях. Без Кости в этом деле ну никак не обойтись. Костя «держал» все телевидение города. Не владел – именно «держал». Без него нельзя перекраивать, тем более деньги вытаскивать, это главное, реклама в девяностые держалась на наличке. Идеология и вещание – Константин в это не вмешивался, важнякам-солиднякам интересно – пусть занимаются. Власти, формальные и неформальные, «предержащие» и финансовые, уважали Константина. Помимо телевидения, он контролировал рынок ритуальных услуг, был «смотрящим» по городу N от московских «дедов», имел «своих» чиновников в городской администрации и законодательном собрании; говорят – об этом, правда, шепотом, – крышевал самого губернатора. Уважали. Не так чтобы очень… Но считаться приходилось. На данном историческом этапе.

С Костей приятно иметь дело. Вежливый, корректный, одет с иголочки, ногти всегда в порядке, черные волосы и небольшие усики аккуратно подстрижены. Этакий рыцарь удачи, элита джентльменов с большой дороги, мушкетер сходняков, стрелок, наездов, разборов по распоняткам, связующее звено между блатными королями и разночинными братками без понятий. Природное умение «залечить тему»[11], навыки и умение «держать базар», стремление снять проблемы без кровавых разборок. Для Константина важней всего принцип, важнее денег, влияния, власти – мушкетерская честь и красивый жест… Рассказывают, что однажды, после долгих и бесполезных «терок» с упрямым пацаном из конкурирующей группировки он сказал: «Ну что, мазы[12] не будет? Тогда так… Видишь лес? Берем стволы, идем туда, ты и я, кто вернется, тот и прав». Смелый ход и идея красивая. Понтить тоже надо уметь. Такой вот хитроумный идальго из города N, безупречный Дон-Кихот в море мутной братвы. Для замгубернатора и олигарха Константин все равно чужой человек; что им делать? Ребята они не брезгливые, надо же «экономику» двигать…

Важняки-солидняки задержались в ресторане после ухода Константина. Может, зря мы все это затеяли с ним? На днях губернатора сменят, решение-то уже подготовлено. Кто придет? Знаю его, мужик неплохой. Рекомендовали? Рекомендовали – те, что надо, те и рекомендовали. Новенькому сейчас правильного человека подберут. Не пойдет же тот под чужую крышу, зачем подставляться? Какого человека? Такого, чтобы наследил уже изрядно, чтобы зацепки были, чтоб убрать можно было на раз, если потребуется… Похоже, впустую потратили мы с тобой время с усатеньким. Да нет, может, и не зря, было бы неумно и легкомысленно… Недооценивать… Крыша все-таки… Крыша не крыша, не нашего ума дело… там все и определят. Может, уже и определили…

Звериным своим чутьем Константин уловил – что-то здесь не так, по спине пробежал предательский холодок. Обсуждать-то обсуждали, даже договорились о чем-то, да будто не всерьез. Так, чтобы галочку поставить. Навел справки у нужных людей и отправился к «своим». «Бригадиров» нашел в бане. Кого-то в купели с голыми телками, кого-то – у стола, тоже с телками, полуголыми. Стол ломился от водки и закуски. Все как в тумане, свет притушен. Бело-розовые качки уже лыка не вязали – неплохая, видно, гулянка получилась.

«Разве можно на таких положиться? – с тоской думал Константин. – Сколько знаю – все у них одно и то же. Водка, бабы, чтобы помясистей да потолще… бои без правил, зелени побольше, Тахо и дом понтовый, чтобы поближе к даче губера, – вот предел их мечтаний».

Тоска сменилась раздражением. «Как были фуфелами, кидалами на авторынке… “Выросли” аж до рэкетиров, ух ты, ах ты… И теперь – то же самое. Их потолок. С гопоты что возьмешь? Суета сует, а остальное? – все суета. Пора бы, наверное, тебе, Константин, душой к Богу повернуться».

– Пацаны, найдите Кувалду, надо перетереть кое-что без свидетелей.

Приволокли Савелия, кличку Кувалда он получил за могучее телосложение и несоразмерно большую голову. Глаза навыкате, сам – в полубезумном состоянии, с трудом удалось привести его в чувство.

– Очнись, Савелий. Ситуация непростая, новый гу-бер будет, чья креатура – не знаю. Да что я тебе говорю? Креатура… Чего глазами хлопаешь, пиндос, тебе бы только телок натягивать и водку жрать… Слушай сюда. В Москву еду – с Дедом советоваться. Будешь пока смотрящим… Оставляю пакет на хранение, лимон зеленых.

Прошло несколько дней. «Ниссан» цвета мокрого асфальта тихими московскими улочками пробирался в сторону аэропорта. В автомобиле, помимо водителя, – Константин с подругой и охранником. Непонятно, почему осторожный Константин в этот раз был не на бронированном автомобиле… Депрессняк, потеря бдительности? Возможно, не хотел привлекать внимания. Константин сам себя пытался уговорить, что все в порядке.

– Дед уверяет: у него все схвачено. Новенького знает, поговорил уже с ним, с людьми, которые его протолкнули, – тоже. Непростые, конечно, люди. Новенький, как заступит, будет работать со всеми, меня не тронет. Дает, блин, гарантии. А еще – останусь положением и смотрящим при «дедах». Думал, Дед – слабак, даром что коронованный. А он, смотри ты… Мои-то не кинут, Кувалда, хоть и бычара тупой, но не сдаст. Кишка у него тонка… Против меня идти. Хотя лимон зеленых не хухры-мухры.

Бабье лето, тепло и сыро. Неспокойно на душе у Константина, мерзко – кошки скребут, и тучи свинцовые собираются. Знобит. А на месте оранжево-красных кленовых листьев видятся движущиеся черные контуры – откуда днем взялись летучие мыши, да еще такие большие? «Надо бы жизнь круто менять, пора уходить от этого. Часовню построю где-нибудь. Сделаю объяву на сходняке. Легализуюсь… Вот вам лимон, берите. У Кости и без этого хватает. Шуруйте без меня, братаны. Не держите зла на “Костю-телевизионщика”».

Водителю пришлось притормозить в темном переулке возле здания представительства ООН, где дорога делает крутой поворот в сторону Воронцова Поля. Едва машина замедлила ход, по пандусу со двора брошенного Института питания скатился мотоцикл с двумя седоками в черных шлемах. Мотоцикл поравнялся с «Ниссаном», седоки неожиданно выхватили укороченные «калаши», открыли шквальный огонь. Константин сумел-таки боковым зрением заметить АК – испуганно взвизгнула мысль: «Кто-теперь-построит-мою-часовню?», – столкнул подругу в просвет между сиденьями и закрыл своим телом. Мотоциклисты буквально изрешетили автомобиль, бросили автоматы с пустыми рожками и с ревом умчались в сторону Подсосенского переулка. Прохожий, выгуливавший собаку на обочине дороги, едва успел отскочить от мчавшегося на него мотоцикла… Обычный человек с черным псом, привратник ада…

Когда появились милиция и скорая, все было кончено: из продырявленной машины извлекли трупы мужчин и истекавшую кровью женщину в шоковом состоянии. Красивая киношно-гангстерская сцена из американского боевика, профессиональные исполнители в черных шлемах, эффектный финал для благородного джентльмена удачи.

Введенный в Центральном округе Москвы план перехвата результатов не дал. Преступники бросили мотоцикл и скрылись. Криминалистам осталось лишь собрать гильзы и прихватить брошенные «калаши». Позже экспертиза установила, что автоматы раньше нигде не светились.

Прошло еще несколько дней. Замгубернатора и шустрый олигарх вновь встречались в «Тихой жизни», на этот раз – уже с другим авторитетным предпринимателем, которому на время была дана возможность легализоваться, город дал «добро». Проблем телевидения не обсуждали, с телевидением все теперь ясно. Решались вопросы морского порта и сети автозаправок. Дело – прежде всего, надо «экономику» двигать. Служить народу, стране…

Савелий по кличке Кувалда опять развлекался с друзьями в бане. «Меня нет и не будет», – громко сказал Савелий, когда зазвонил его мобильник. Кто-то из дружбанов все-таки взял трубку и ответил.

– Это из Москвы, Дед собственной персоной.

– Глазами хлопаешь… Что-то не понял, пиндос? Очнись, тебе только бы телок натягивать и водку жрать.

Кувалды нет и не будет! Ни для кого. Налей-ка моей пацанке…

– Но…

– Никаких «но»! Те не хватает чего-то? Водка, бабы, бабло, бои без правил, Тахо и дом понтовый рядом с губером… Все у тебя есть!

– Да ладно, Савва, я так… Дед просил передать: новенький тобой доволен.

Последняя схватка

Он понял, что жизнь клонится к закату. Старый лев решил покинуть прайд.

Казалось бы, у царя зверей не было причин сомневаться в своей силе и власти. Его бесчисленные потомки и сейчас еще держат в страхе обитателей степей севернее Сахары и лесов на подступах к Атласским горам. Пищи им хватает: на ступенчатых плато Северной Африки водится немало кабанов, оленей и степных антилоп-бубалов.

Кто может сравниться размерами и силой с великим львом – возможно, единственным берберийским львом, сохранившимся в Африке?

От его ночного рева в ужасе просыпались жители окрестных деревень. Огромная, черная, косматая грива, отрастающая у таких львов из-за избытка гормона ярости, вызывала страх у молодых самцов, блуждавших по пустыне в поисках добычи и самок, и в схватке была неодолимым препятствием для их клыков и когтей. Кто мог бы сравниться с самим царем? Разве что его собственные братья и сестры – какие они были красавцы! Живы ли они? Мы-то с вами знаем: многих из них отловили и содержат в зоопарках марокканского короля Хасана II и эфиопского императора Хайле Селасие I. Но есть ли еще на свободе дикие берберийские львы, кроме этого потрясающего самца, неизвестно.

Превратности судьбы не вызывали у немало повидавшего благородного животного ничего, кроме презрения. Чем можно удивить царя зверей, достигшего высшего уровня звериного величия, что нового, неизвестного для себя может он сотворить в этой жизни? Победить и прогнать еще одного молодого льва, сорок раз за день покрыть еще одну молодую львицу, сломать хребет еще одной самоуверенной и отвратительной гиене?

Семейные радости – рождение малышей, их писк и возня – не особенно радовали его и тогда, когда он был совсем молод, когда только сверг прежнего властелина и осваивал роль главного самца прайда.

Не особенно увлекала его и коллективная охота. Здесь все определяли ловкие добытчицы, быстрые и беспощадные львицы его семейства, а им помогали набирающие силу молодые львы. Не царское это дело – выслеживать, окружать, догонять и убивать жертву. Как только лев стал правителем, он только издалека следил за действиями семьи на охоте и в дальнейшем приближал к себе, отмечал своим особым благоволением наиболее отличившихся ее членов. Когда-то в этих краях близ Агадира и Марракеша во множестве встречались буйволы, жирафы и даже карфагенские слоны – их и сейчас можно еще встретить. Его львицы с помощью молодняка могли завалить даже таких гигантов звериного мира. Они брали на себя все труды и риски, проявляя чудеса отваги, – а ведь многие из них во время охоты получали увечья и даже гибли от ударов могучих животных. Сам же глава прайда приближался к добыче, лишь когда дело было сделано. Подходил не торопясь, члены семейства разбегались, и он получал свою львиную долю. Остальным разрешалось приступить к пиршеству лишь после того, как повелитель заканчивал трапезу и отходил в сторону.

Он владел здесь всем и вся, отгонял молодых львов, пришедших со стороны и посягающих на его место в прайде. Защищал самок и молодняк от нападения шакалов, гиен или леопардов и уступал дорогу только стаду слонов, если те пересекали место отдыха львиной семьи. И пока это у него прекрасно получалось.

Но прошло много ночей и лун, и царь почувствовал усталость. Самки, которые борются за место первой львицы. Постоянно путающиеся под ногами беспокойные детеныши. А надменные похотливые двухлетки, у которых уже прорастают гривы? Они уверены, что весь мир и все самки существуют только для них, – таких следует вовремя изгонять из семьи…

Уходите из прайда, ищите новые семьи и доказывайте там свое право стать вожаками. Сколько раз он все это уже проделывал!

Теперь бывший правитель уверен, что покинул прайд по собственному почину. Он достиг такого уровня царственности и достоинства, что может позволить себе жить один. Ему кажется, что теперь он будет по-настоящему счастлив и свободен. Но отчего так беспокойно рыщет он среди чахлого сухого кустарника, почему столь часто озирается по сторонам и принюхивается, что беспокоит его? Какие неясные звериные воспоминания теснятся в его огромной голове и мучают его? Почему он нарушает гармонию и симметрию природы и бродит теперь один по этой дикой саванне, где законом свыше предустановлено обязательное «каждой твари по паре»?

Нет, он ушел не из высших соображений – какие особые соображения доступны зверю, рожденному убивать? Всегда при нем все, что льву нужно для жизни: хитрость, ловкость, изворотливость, отточенные навыки охотника, грубая и несокрушимая сила, безжалостность, инстинкт властителя…

Но царю зверей не хочется признаться самому себе в том, что его просто выгнали из прайда. Он всем опостылел своим бездельем и претензиями на безоговорочное господство. Молодые львы сами уже в состоянии защитить молодняк от нападений леопарда или гиен. Зачем им нахлебник весом почти в двести пятьдесят килограммов?

Молодняк дружно отогнал старого льва от убитого бубала, а львицы не стали вмешиваться – возможно, они привыкли к нему, а привычка убивает страх. Это продолжалось уже несколько дней, его не раз оттесняли от добычи, допускали к пище чуть ли не в последнюю очередь. Вот и пришлось уйти, оставив свой прайд без доминантного самца.

Надо бы поесть, но вокруг не видно ни антилопы, ни даже мангусты – одни кусты и термитники. Он бродит в одиночестве три дня без еды и каждый день теряет в весе десять килограммов, становясь все слабее и слабее.

Солнце садится, и тень одиноко бредущего льва удлиняется. Зверь смотрит на свою тень, и ощущение собственной никчемности и неприкаянности на время оставляет его. Лев думает, какой он все еще огромный и мощный и что нет в природе другого такого величественного и могучего льва. Да нет, бывший повелитель саванны уже не столь велик и силен, как прежде, возраст, голод и одиночество делают свое дело. Тем не менее он еще производит впечатление монументального и царственного зверя и выглядит владыкой, в котором воплотился неукротимый дух дикой природы и таинственная магия доисторической тьмы, праматери нашего мира.

В этот вечер льву повезло – он встретил одинокого бородавочника, самца дикой африканской свиньи, одного из самых безобразных существ в мире. С возрастом у бородавочников вырастают огромные клыки, на морде вздуваются четыре бородавки, а за головой поднимается надменная холка, покрытая жесткой щетиной.

Почему бородавочник был один? Возможно, искал убежище на ночь, бежал, чтобы до темноты спрятаться в термитнике, в норе трубкозуба или дикобраза. На этот раз он не успел добраться до укрытия и стал добычей льва.

Но только бербериец приступил к трапезе, как невдалеке появилось незнакомое чудовище побольше буйвола. Негромко рыча, оно не бежало, но и не ползло, а двигалось как-то странно, направляясь как раз к месту львиной трапезы. Бывший владыка поднялся, явно не собираясь уступать добычу чужаку.

Мой спутник притормозил, развернул автомобиль так, чтобы нам хорошо были видны лев и его жертва.

– Не понял, зачем мы остановились? – спросил я. – Это ведь просто лев, решил поужинать бородавочником. Мы только что видели в ложбинке целый прайд таких львов, ты еще не насмотрелся?

– Нет, не просто лев, – ответил он. – Это берберийский лев, считается, что их еще римляне истребили, выпуская на арену для схваток с туранскими тиграми. Посмотри, какой громадный. Он старый и вскоре умрет. Давай подстрелим его, привезем домой красивую шкуру.

– Не надо, пусть живет.

Урчание прекратилось, чудовище не подавало признаков жизни.

Бербериец решил продолжить трапезу, но в это время откуда-то со стороны гор до него донесся рык льва – вначале одного, потом другого. По протяжности и силе рыка можно было определить, что пришельцы – молодые и сильные самцы.

В угасающем свете проступала темная широкая полоса – как раз в том месте, где небо смыкалось с землей. Там, во влажном оазисе, расположилось все его семейство – львицы с малышами и нагловатые недоростки с зачатками гривы. Лев все время наблюдал за ними, стараясь оставаться незамеченным. Это, наверное, недостойно бывшего повелителя великого прайда, но он испытывал явное удовольствие, обнюхивая следы и сломанные ветки, узнавая, кто здесь был, кто с кем подрался или что другое приключилось. Отверженный лев пока не научился жить в одиночку. Дурное предчувствие шевельнулось в душе изгоя. Рано они его изгнали. Идут голодные до наживы и самок молодые львы. Кто защитит семью от чужаков?

Лев знал: если придут новые хозяева прайда, львята и недоростки будут убиты и съедены захватчиками. Для них только он – единственная надежда на спасение.

Да, этот лев – выходец из доисторической тьмы нашего мира, воплощенный дух жестокой пустыни. И все же кто-то вдохнул в него маленький кусочек души и света, и теперь волею небес внутри страшной машины, идеально приспособленной для убийства, трепещет что-то, напоминающее любящее сердце, которое учащенно забилось, едва лев услышал рык пришельцев и понял, что его прайду грозит смертельная опасность.

Он вспомнил прежние битвы и победы, гормон ярости ударил ему в голову, решение принять бой пришло мгновенно. Над уступами степного плоскогорья пронесся могучий рев царя зверей.

– Смотри, разбойники приближаются, – сказал мой спутник. – Их двое, берберийцу не устоять, ему суждено погибнуть. Давай застрелим этих неофитов или попробуем отпугнуть выстрелами.

– Не вмешивайся, прошу тебя. Сражение и гибель – счастье и предназначение старого воина. Пусть произойдет то, что им всем на роду написано.

В борьбе за прайд львы часто ограничиваются конкурсом голосов и взаимным запугиванием. Они предпочитают не вступать в схватку, понимают, что от полученных ран обеим сторонам – победителям и побежденному – суждено умереть, кому-то раньше, кому-то позже.

Теперь он один, и это конец. Помощь не придет – ни от семейства, ни с пустого неба, ни из неприступных термитников. Но бербериец не уступит пришельцам, он примет бой.

Душераздирающий рев разносился на десять и более километров и продолжался несколько часов. Пустыня не могла уснуть. Ее обитатели – и прайд львов, и семья бородавочников, и вышедшие на промысел трубкозубы с дикобразами, и стада антилоп и оленей, и гиены с шакалами, и жители ближайших деревень, и мы, случайные свидетели этой битвы, – все ждали завершения сражения.

Львы бились не из-за бородавочника, они бились за продолжение своего рода, сражались, не обращая внимания на присутствие машины и людей. Мы видели и слышали, как сшибались друг с другом и ударялись о землю могучие тела повелителей африканских пустошей. Наконец челюсти одного из пришельцев сомкнулись на позвоночнике старого льва и оторвали позвонки друг от друга, раздался громкий щелчок, бербериец взорвался ревом ярости и отчаяния. Он не мог сойти с места, но когти передних лап и зубы продолжали по инерции рвать плоть противника. Движения его становились все медленнее, а рев – тише.

И пока из темных пещер Заката не пришли еще драконы ночи, мы разглядели в сумерках, как черногривый лев повернул окровавленную морду к узкой красной полоске солнца. Его противники, словно поняв важность момента, умолкли, и вокруг разлилось беспредельное спокойствие.

Вечерний ветерок донес до старого царя урчанье и рык его свободных и счастливых сородичей, нашедших приют во влажной ложбине. Ему туда уже не успеть – вот-вот опустится занавес. Лев взглянул в последний раз на солнце – нет, его не волновали эти багровые лучи. Он хотел лишь призвать солнце свидетелем того, что глава прайда сделал все, чтобы защитить своих самок и львят. Он уходит, но обескровленным и искалеченным пришельцам не стать уже властелинами его прайда – львицы не примут слабаков.

– Ну вот, – сказал я спутнику. – Теперь ты пополнишь свою коллекцию редкой шкурой, не убивая здорового зверя. А если немного подождем, то получим еще две шкуры этих неразумных пришельцев.

Мой товарищ не нашел слов для ответа. Смерть – не бизнес-проект.

Лев лежал на боку, закрыв глаза и вытянув ноги. Его противники с трудом поднимались.

Зажигались первые звезды. Мы услышали предсмертные звуки берберийского льва – невнятное бормотание и клокотание крови в горле. Больше ничего не увидели. Возможно, его звериная душа и отлетела к небесам, но мы, совсем не воцерковленные и абсолютно не просветленные, никак не могли этого заметить.

Существовала ли она? Святитель Лука, в миру Валентин Войно-Ясенецкий, должно быть, знавший в этом толк, утверждал, что не только человек наследует бессмертие, что «всякая тварь совокупно стенает и мучится доныне, с надеждою ожидая откровения сынов Божиих, и будет ей цельно и гармонично в будущем новом мироздании, ибо жизнь вечная для низкой твари станет лишь тихой радостью в наслаждении новой светозарной природой и в общении с человеком, который уже не будет мучить и истреблять ее». Ну а мудрейший Иероним, который допускал начатки души у слонов, у некоторых домашних животных и даже у отдельных видов птиц, о львах – и в особенности о берберийских – ничего такого не говорил, хотя в западноевропейской традиции его почему-то принято изображать странствующим по Халкидской пустыне именно в сопровождении льва.

Интересно, кто из них был ближе к истине?

А с другой стороны, так ли это важно и разве европейские праведники могли хоть что-то знать о великих берберийских львах, обитавших когда-то в Африке?

Абрек Исаев

Семь рассказов в одном

Хочу заранее предупредить читателя, что персонажи рассказа – фигуры вымышленные, а возможные совпадения с известными историческими событиями и их участниками не были задуманы автором и носят скорее случайный характер. Главный герой рассказа увлекался книгами современных чеченских писателей Султана Яшуркаева и Германа Садулаева – и, видимо, по этой причине во многих его размышлениях о судьбе чеченского народа слышны отголоски мыслей этих писателей, а подчас есть и прямое цитирование.

Мы любим вспоминать о благословенных временах, когда по земле бродили неисчислимые толпы супергероев и любое их начинание неизменно завершалось удачей и грандиозной победой. Одному удалось похитить золотые яблоки, другому – захватить священный Грааль. Теперь же вдохновенные поиски наших литературных персонажей (даже самых одержимых из них), как правило, обречены на оглушительный провал. Гарпун капитана Ахава настигает в конечном итоге Моби Дика, но и сам он гибнет при встрече с китом; героев Франца Кафки, Маргерит Дюрас, Джона Кутзее, Дино Буццати и многих других каждый раз ждет неминуемое поражение. Да и читатели наши, увы, не верят больше в рай, и когда-то популярный счастливый конец представляется им теперь надоевшим популизмом на потребу массовым вкусам.

Имя Виктора Ивановича Исаева, младшего лейтенанта топографической службы Советской Армии, явилось однажды из небытия и мгновенно стало широко известно в нашей стране и даже за ее пределами, но подноготную и реальный смысл, казалось бы, нехитрой истории его неожиданного возвышения и мгновенного падения нам вряд ли удастся когда-нибудь выяснить. Так же, впрочем, как и некоторые другие детали его запутанной жизни, наскоро и небрежно сшитой словно из разноцветных лоскутков, мимоходом подкинутых для нашего сведения сложнейшей машиной глобального исторического процесса. Почему так получилось? Почему Виктора Исаева носило по просторам Советского Союза, словно листок, оторванный от родного дерева порывами осеннего ветра? А могло ли вообще быть иначе в период могучих тектонических сдвигов, кровавых войн и передела сфер влияния великих держав? Кого тогда могла интересовать судьба отдельно взятого человека, а подчас и целых народов?

Восстановить прошлое – почти безнадежная задача. Прошлого уже нет, а воспроизвести его – даже мысленно – вряд ли возможно… Каждый новый очевидец, все более убежденный в правдивости именно его версии событий, уводит нас, своих слушателей и читателей, все дальше от действительной фактуры истории. Прошлое неуловимо. Оно столь же туманно, как и будущее, – а может, и больше.

Я подумал, что жизнь и приключения Виктора Исаева могут оказаться интересными и поучительными для многих читателей, и от меня теперь потребуется безошибочный пересказ всего того, что удалось узнать от самого Исаева или почерпнуть из других, мне кажется, весьма достоверных источников. Надеюсь, читатель проявит мудрость и проницательность и сумеет составить собственное мнение о том, получился ли из Исаева героический абрек, бескорыстный борец за свободу советского народа, или он так и остался жалким и неадекватным маргиналом с завышенными претензиями на собственный вклад в новейшую российскую историю, куклой в руках спецслужб брежневской и послебрежневской России.

Мне довелось встретиться с Виктором Исаевым в январе 2019 года. Ему было семьдесят два. Я разыскал его в спальном районе большого города N – квартира на первом этаже, ржавая металлическая дверь с облупившейся краской, неумело врезанный замок, звонок отсутствует – видно, что хозяин живет одиноко, никто его не навещает. Я постучал и через некоторое время услышал неторопливое шарканье. В двери стоял интеллигентного вида старичок – сухой, но довольно бодрый. Темное лицо, седые волосы, старомодные очки из шестидесятых… Удивленный пенсионер окинул меня вопросительным взглядом, но, услышав «Хотелось бы поговорить о вашей жизни», торопливо протараторил: «Нет, нет, нет, это абсолютно невозможно, уж вы поверьте – совсем-совсем невозможно». И в тот же момент дверь передо мной захлопнулась. Я в отчаянии закричал:

– Виктор Иванович, сегодня исполнилось ровно пятьдесят лет с того памятного дня; хотя бы сейчас вы можете рассказать о своем преступлении?

Удалявшиеся шаги неожиданно остановились.

– Я пытался говорить правду, но оказалось: это все бесполезно, бессмысленно, – послышалось из-за двери. – Вопрос закрыт. Знаете, сколько журналистов ко мне приходило? Я никому не даю интервью.

– Но скажите хотя бы, почему вы решились пойти на это?

Дверь вновь открылась.

– Эх, мил человек… понимаете, вы должны сами дать ответ на этот вопрос.

– Вам хотелось стать известным?

– Видите, галиматья какая, если люди не могут дать внятный ответ себе, почему я это сделал, то обсуждать что-либо еще – бессмысленное занятие.

Вы, наверное, поняли: разговор наш все-таки состоялся, вначале на лестнице, потом мы вышли на улицу. Как ни странно, Виктор Иванович охотно отвечал на мои вопросы. Что-то смущало меня в его небрежном говорке. Акцента не было, но говорил он странно – быстрая бесцветная речь, чуть невнятная, открытый звук без обертонов. Что-то мне это напоминало. Возможно, так говорят чеченцы, ингуши… Но Виктор Иванович… Из его последующего рассказа мне многое стало понятней. Многое, но далеко не все.

И вот что поведал этот с виду невзрачный пенсионер.

Депортация

Родился Виктор Иванович в декабре 1947 года. Детство провел в чеченской семье, депортированной в Казахстан. Что у него было записано в настоящем свидетельстве о рождении, похоже, он и сам не знал, но тогда, в юные годы, его звали, оказывается, не Виктором, а Хамзатом.

Мучительно выживая в холодных азиатских пустошах, вайнахи нередко вспоминали утерянную родину и депортацию 1944 года. Виктор Исаев наслышался рассказов об этом от родителей и стариков. В начале нашей встречи ему самому неожиданно захотелось поговорить об одной из самых тяжелых страниц истории своего народа. Возможно, ему казалось, что, не зная этого, я не смогу правильно понять его и оценить его последующие поступки.

– Зимой сорок четвертого почти полмиллиона чеченцев и ингушей насильственно выселили в Казахстан и Киргизию, – с жаром заговорил Виктор Иванович.

Позднее я проверил, не преувеличивал ли он. Нет, не преувеличивал. Некоторые источники называли и большую цифру – шестьсот пятьдесят тысяч. Выселены были все чеченцы и ингуши, независимо от места проживания. Наравне с другими депортировались и семьи Героев Советского Союза. Многих из тех, кто воевал в рядах Красной Армии, освобождали от статуса спецпереселенцев, но все равно лишали права проживания на Кавказе.

Тайная операция НКВД носила кодовое имя «Чечевица», мой собеседник называл ее иначе – Дбхадар, что на чеченском означает «разрушение». Энциклопедии сухо сообщают, что в результате погибли десятки тысяч человек. Виктор Иванович не пытался говорить за весь народ, он делился тем, что пережила его семья.

Как рассказывала вырастившая его мать, в семь утра двадцать третьего февраля всех мужчин их села Ангушт вызвали на митинг, посвященный Дню Красной Армии. На центральной площади горцы радостно переговаривались между собой, обмениваясь на кавказский манер острыми шуточками о горестях и трудностях военного времени. Всем было ясно: до победы рукой подать. Ожидалась торжественная речь представителя администрации. И вдруг Хасан, будущий отец Хамзата, заметил стволы пулеметов в окнах школы, выходящей на площадь. Дернул за рукав стоявшего рядом брата… Поздно убегать. Через миг все увидели, что плотные ряды солдат приступили к окружению селян.

Вместе с солдатами появились и грузовые машины. На кузов одной из них поднялся подполковник Гуков. В селе многие знали его в лицо. Он прибыл несколько недель назад вместе с другими военнослужащими и вел себя тихо-мирно. Даже проговорился кому-то из стариков, что его солдаты направлены в горы на учения, чтобы подготовиться к боевым действиям в немецких Альпах. Теперь же подполковник Гуков, не дав никому опомниться, объявил:

– Советское правительство и лично товарищ Сталин в связи с непростой обстановкой на Кавказском фронте приняли решение, что вайнахов необходимо переселить. От репатриантов требуется сдать скот и зерно, но не волнуйтесь, все запишем. На новом месте жительства получите столько же…

«В подавляющем большинстве случаев, – объяснял Исаев, – это осталось пустым обещанием».

Впрочем, тогда никто не думал о том, окажутся ли слова Гукова правдой. Мужчин под прицелом погнали на железнодорожный переезд консервного завода. А затем солдаты двинулись к домам. Красноармейцы криками и угрозами выгоняли на улицу растерянных женщин с орущими младенцами на руках и босых детей постарше. Не церемонились и со стариками. Некоторых из них, с трудом ходивших, насильно выволакивали на улицу – всех вели на железнодорожный переезд для воссоединения с главами семей. Там их ждали грузовики. Загудевшие моторами военные «студебеккеры» приступили к спешному вывозу горцев прочь от родного Ангушта.

Женщины плакали. Сосед родителей Хамзата, несмотря на то что ему было уже под сотню, оттолкнул солдат, сам вышел из родного дома и прокричал:

– Люди, запомните все: мы – вайнахи! Не надо, чтобы оьрсий[13] видели наши слезы!

Одна из женщин, выйдя из дома, пронзительно закричала:

– А как же мой отец?

Ее отец-старик в зябкой домашней одежде переминался у крыльца дома, но не мог идти до переезда, потому что с трудом передвигал ноги.

– Не волнуйтесь, гражданочки! – проорал оказавшийся рядом лейтенантик. – Больных и пожилых чуть позже заберет специальная санитарная команда.

Виктор Иванович прервал свой рассказ, а потом, закурив и нервно затянувшись, добавил:

– Действительно, вскоре за ними пришла специальная команда солдат: стариков и больных вывезли, уложили на возвышенное место и с другого кургана расстреляли.

После этого он с минуту вглядывался в мое лицо, пытаясь понять, наверное, поверил я ему или нет. Я поверил. Еще до встречи с ним я читал о трагедии в высокогорном ауле Хайбах, где убили более семисот человек. Вина их состояла в том, что двадцать третьего февраля в горах шел сильный снег, жители не могли спуститься с гор и срывали установленный Кремлем график депортации. Комиссар госбезопасности Михаил Гвишиани (впоследствии – сват премьера Алексея Косыгина) приказал загнать людей в конюшню и сжечь[14].

Вереницы «студебеккеров» непрерывным потоком везли изгнанников на железнодорожные станции и перегружали в холодные товарные вагоны, обычно используемые для перевозки скота. С целью сокращения расходов организаторы «великого» переселения народов в дощатые двухосные вагоны вместимостью до тридцати человек загружали по сорок пять, а в некоторые – трудно даже представить – до ста пятидесяти. И это на площади менее восемнадцати квадратных метров!

– В вагоне, где оказались мои родители, не было даже нар, – вспоминал Виктор Иванович. – Правда, когда вайнахи чуть не подняли бунт, переселенцам выдали доски. По четырнадцать штук на вагон. Чтобы их приладить, нужны были инструменты – их не дали. Мать не могла вспомнить почему. То ли отговорились, что нет или не положено. То ли пообещали, что скоро выдадут, но состав отправился раньше.

Сто восемьдесят эшелонов, до отказа набитых растерянными, ничего не понимающими горцами, мчались, не уступая дороги даже воинским составам, в дальние морозные степи Киргизии и Казахстана.

В «телячий» вагон, в котором ехали родители Хамзата, свет попадал только вместе с холодным ветром через щели в досках, которыми были обшиты стенки. Вскоре стало понятно, что темнота сбережет их хотя бы от лишнего стыда. Дело в том, что в качестве отхожего места была лишь дыра в полу, не огороженная от остального вагона. И это им еще повезло. В некоторых вагонах не было и дыры. Переселенцам приходилось справлять свои нужды на пол в одном из углов.

– Не могу даже представить, что перенесли тогда наши женщины, – горестно вздохнул Виктор Иванович. – Мусульманка не может себе позволить справлять нужду при всех. Замужним женщинам, наверное, было легче преодолеть стыдливость. А для молодых девушек это иногда становилось концом всего. Однажды, когда я был школьником, случайно услышал разговор матери с соседкой – они вспоминали соседкину дочь. Во время депортации та была красавицей на выданье; на третий день пути умерла от разрыва мочевого пузыря.

Еще одним страшным испытанием стали жажда и голод. Мать Хамзата успела захватить с собой немного лепешек и мешочек с початками кукурузы. Столь же скудные запасы, которые можно растянуть лишь на несколько дней, были и у остальных. Кто мог подумать, что нужно было брать с собой еще и воду? Когда на второй день во время долгой остановки солдаты открыли дверь вагона, отец Хамзата и другие переселенцы ринулись наружу с имевшейся посудой, чтобы набрать снега.

Раздалась автоматная очередь в воздух. Стоявший на платформе офицер закричал:

– Отошедшие от вагона на пять метров будут расстреляны на месте!

Горцам ничего не оставалось, кроме как набирать в посуду утоптанный сапогами снег, надеясь, что грязь останется на дне, когда он растает.

Виктор Иванович замолчал. И у меня невольно вырвался неосторожный вопрос:

– Некоторые источники утверждают, что для переселенцев на станциях были организованы пункты питания. Неужели этого не было?

– Почему не было? – мой собеседник иронично прищурился. – Я читал так называемую «Инструкцию по конвоированию спецпереселенцев»[15]. Там говорилось: чуть не на каждой станции их должно было ждать горячее питание.

Виктор Иванович в который раз закурил и вновь долго вглядывался в меня, оценивая мою реакцию. А потом продолжил:

– Разумеется, пункты питания были. Моя семья провела в пути почти месяц. Никто не остался бы в живых с той малостью, которую удалось взять с собой. Но чуть не половина вагона умерла в дороге – в том числе и от голода. Гладко на бумаге. Тех пунктов питания было раз, два и обчелся.

В переполненных «телячьих» вагонах, без света и воды, почти месяц следовали они в никуда… Среди переселенцев начался тиф – лечения никакого, шла война… Во время коротких стоянок, на глухих безлюдных разъездах, в почерневшем от паровозной копоти снегу возле поезда хоронили они умерших близких – уход от вагона дальше пяти метров…

Мрачные мужчины, подавленные женщины, голосящие дети; в углах – горки замерзших фекалий и обледеневшая моча. Холодно, ни воды, ни еды. Есть уже несколько мертвых тел – их вынесут на ближайшей остановке. Если вынесут. Если не вынесут, мертвые поедут дальше, вместе с еще живыми, в новые земли, в Великую Степь.

– Моему братику было три месяца, – вздохнул Виктор Иванович, – когда мама оказалась с ним в том эшелоне. От горечи тревог и переживаний у нее пропало молоко. Пыталась кормить ребенка хлебной тюрей, но малыш скончался. А когда конвойные в очередной раз обыскивали вагон, нашли мертвое тельце, выкинули на обочину – с горцами обращались как со скотом. Мама умоляла, чтобы дали хоть прикрыть его снегом, – сказали: нет времени. Поезд трогался, чтобы продолжить путь. Отец рванулся, чтобы безоружным наброситься на них. К счастью, братья навалились на него и удержали. А то бы и его, застреленного, бросили там же.

Что значит для вайнахов оставить тело родного человека непогребенным? Кое-что об этом я узнал из воспоминаний ингушского писателя Иссы Кодзоева, родившегося в тридцать восьмом в Ангуште и также оказавшегося участником и свидетелем тех событий.

Родителям Хамзата повезло, что они оказались в одном вагоне. Но порою членов семей увозили разными поездами. Кодзоев рассказал об ингушской женщине, которую вместе с ее пожилым свекром запихнули в отходящий состав, разлучив с остальной семьей. Год они странствовали по неприветливой чужбине, надеясь разыскать родных. Свекор скончался от голода, но похоронить его женщина так и не смогла: ни в одном селе местные не дали ей лопату.

Тогда ингушка решила: воля Аллаха такова, чтобы ее свекор был погребен с должным уважением. Обернула чехлом из материи его иссохшее тело, положила на маленькие санки – решила идти, пока не дойдет до вайнахов. Встретила двоих чеченцев, ехавших на санях в бычьей упряжи. Ингушку усадили рядом, чехол с неизвестным грузом положили в сани, поделились скудной пищей. На второй день пути узнали ее историю. «Почему ты сразу не сказала? – спросили. – Разве мы не вайнахи?» – «Пусть Аллах избавит вас от несчастий, – ответила женщина и заплакала. – Не хотела омрачать вас, и без того несчастных, рассказом еще и о моем горе».

На третий день добрались до места. Весть о твердой духом вайнашке разлетелась по окрестным селам. На траурную церемонию собрались сотни горцев – немолодые уже чеченцы проходили пешком по пятьдесят-шестьдесят километров, чтобы высказать соболезнования мужественной ингушке. Вокруг нее оказалось много новых друзей. Умершего старика схоронили на новом чеченском кладбище – спи спокойно!

* * *

Но вот вайнахи прибыли в казахскую степь… Родителей Виктора Исаева поселили в казахском селе у Иртыша. Там проживали всего две семьи казахов, остальные – разных национальностей: чеченцы, ингуши, две молдавские семьи – их еще в тридцатые годы выселили как кулаков, три семьи белорусов, украинцы и даже один курд, корейцы, много немцев, семей десять. Немцы оказались в ужасном положении: шла война с Германией, местное население относилось к ним как к фашистам.

От непривычного холода и ветра лица вайнахов покрывались болячками, которые подолгу кровоточили и не заживали. Лекарств не было, и аптек, естественно, тоже.

– Некоторые мои родные, оказавшиеся в других селах, вспоминали, что их каждое утро еще до рассвета выгоняли на изнурительные работы, – рассказывал Виктор Иванович. – Но так было не везде. Местные совхозы не справлялись с огромным потоком переселенцев. У моих родителей в первые годы не было ни работы, ни пропитания. Они жили в землянке, как и многие из вайнахов. Чтобы прокормить себя и детей, люди искали пищу в полях, супы варили даже из ремней.

Обувь, которая была у горцев, не годилась для морозных казахстанских зим и быстро изнашивалась. То же и с одеждой… Дети весь день сидели дома под кусками ткани – им нечего было надеть. Женщины и мужчины носили мешки, в которых вырезались отверстия для рук и ног. Если удавалось разжиться бараньей шкурой, то изготовляли шапки и зимнюю одежду, а когда могли раздобыть подходящую кожу, то и новую обувь шили сами.

– Видя такое, один из моих дядьев попытался бежать обратно на Кавказ, – вспоминал Виктор Иванович. – Его поймали и через несколько дней привезли избитым обратно в село. Не посадили, потому что это было еще в самом начале, когда наш народ только переселили. Но и тогда вайнахам запрещалось даже ненадолго куда-то уезжать. Каждый месяц требовалось отмечаться у коменданта и помкоменданта, которого в народе прозвали «полкоменданта». А местные тем временем наперегонки доносили на нас, кто чем занимается и кто на что способен.

Хамзат родился на чужой земле через три года после депортации вайнахов. Вскоре после его рождения постановление Совмина СССР от 1948 года подтвердило, что ингуши и чеченцы депортированы навечно — без права когда-нибудь вернуться домой. За самовольный выезд с мест поселения беглецам грозило до двадцати, их помощникам – до пяти лет заключения. Побеги тем не менее продолжались, и некоторым кавказцам удавалось даже достигнуть Грозненской области.

Старики вздыхали: «Что теперь останется от нашего народа? Власти выжмут из нас все соки. Нет, не видать нам счастья – будем лишь мучиться, а жить, как люди живут, нам уже вовек не придется».

Голодали все – и дети, и взрослые. Хамзату запомнилось, что у детворы голод становился естественным состоянием. Иногда мальчику удавалось угоститься у предприимчивых родственников, поесть вареной пшеницы, например, – молоть ее было негде, – и это считалось удачей. Вкусно и сытно! А если жаренная на масле… это вообще было настоящим лакомством.

В его рассказе всплывали уроки выживания, полученные в Казахстане: при весенней пахоте находишь мерзлую картошку, режешь тонкими дольками – и сразу на плиту. Мгновение – и вкуснейшая еда готова! Временами маленькому Хамзату доверяли пасти сельское стадо – и тогда в напарники напрашивались голодные сверстники, чтобы в поле разрешил им «доить коров». Забираешься под корову, как теленок, берешь в рот сосок – теплое молоко растекается по голодному телу. А еще ловили сусликов и воробьев, чтобы пожарить их на костре.

– До пятилетнего возраста не помню дня, когда был бы сыт, – рассказывал Виктор Иванович. – Кавказ, родина отцов, казался нам красивой легендой. Рассказы о больших яблоках и грушах особенно удивляли меня, не видевшего на деревьях ничего тяжелее шишек и боярышника. Я не мог понять, как столь огромные плоды могли удерживаться на ветках. Пересказами историй о прекрасном сказочном Кавказе мы очаровывали своих сверстников – немцев, корейцев, казахов.

Хамзату не было еще шести, когда он начал с друзьями-мальчишками бегать купаться и рыбачить на Иртыш. Много ли поймаешь на удочку в таком возрасте? И все же его улов становился подспорьем для семьи. А взрослея, Хамзат не раз думал о том, что Иртыш – великая река, которая течет четыре с лишним тысячи километров и в России, и в Казахстане, и даже в каком-то далеком Китае. Но ведь даже никчемные, по сравнению с такой рекой, караси и плотва, не говоря уже о более мудрых рыбах, таких как язь, лещ или нельма, могли приплыть к их селу из-под Омска, а то и из забугорного Китая. Однако преодолевший долгий путь лещ не превращался в карася или осетра. В Советском Союзе могли менять направления рек. Но рыбы все равно оставались собой и могли плыть даже против течения. Главное – не попасться на крючок. Как Виктор Иванович понял позднее, в его детских размышлениях, возможно, уже был ответ и на вопрос стариков: как теперь выживать народу вайнахов? Не бояться, плыть против течения и на крючок не попадаться…

В 1954-м Хамзат пошел в школу. Его мать была русской, отец – чеченцем. Свидетельства о рождении ребенка не сохранилось; отец с матерью решили – лучше, если у мальчика будут русские имя и фамилия, отчество заодно тоже. Были и другие причины для такого решения, но он тогда об этом не знал. Мать – Исаева; так Хамзат впервые стал Виктором Ивановичем Исаевым. Но он сам, как и все окружающие, продолжал считать себя Хамзатом, сыном Хасана Ахмадова. Привели двоих свидетелей, те подтвердили: «Да, мы знаем эту семью, мальчика зовут Витя, родился тогда-то, именно в этой семье, родители такие-то». А что Хасанович стал Ивановичем – никого не интересовало. Пожалуй, такое даже приветствовали.

После депортации чеченцев и ингушей московские власти приложили немало усилий, чтобы не оставалось следов пребывания вайнахов на их исконных территориях. Населенным пунктам давали новые русские и осетинские имена: Назрань стала называться Коста-Хетагурово, село Ангушт переименовали в Тарское, Базоркино – в Чермен. Осквернялись и разграблялись мечети и кладбища, надгробные камни использовались для строительных и дорожных работ, при издании новых книг удалялись упоминания о вайнахах, ликвидировались «неполиткорректные» экспонаты музеев, расхищались золотые и серебряные украшения, оружие, одежда, именные вещи, ковры, драгоценности, картины, утварь, мебель… Уничтожались книги и рукописи – в огне погибли редчайшие фолианты древности, прозаические и поэтические сборники писателей Чечено-Ингушетии, фольклорные книги, учебники…

Несмотря на то что в документах он значился Виктором Исаевым, в школе Хамзата продолжали называть его чеченским именем – все знали, что он чеченец. Кем еще он мог быть – смуглый, темноволосый? Некоторые учителя называли вайнахских детей бандитами. немецких – фашистами. Могли сказать: «А ну-ка, ты, фашистенок» или «Эй, бандитенок». Вайнахские дети привыкли к подобному обращению и даже, пожалуй, немного гордились этим. Если ты бандитенок — значит, все-таки нормальный. Когда какого-то малыша ингуша или чеченца не называли бандитом, это означало лишь то, что он «стучит» учителям на одноклассников.

– Наше детство, казахстанское, депортированное, – вспоминал Виктор Иванович, – хотя и было горьким, но все равно это детство – в чем-то даже красивое, со своими особыми приметами, по которым мы отличаем себя от других. Наша учительница Раиса Владимировна ходила между рядами парт и говорила, что сегодня день рождения Иосифа Виссарионовича, «самого доброго отца всех детей на белом свете». Но я-то знал, что это неправда: дяди Гаца, Году, Шуайп, Мада каждый вечер рассказывали, что Сталин – нехороший человек. А дядя Алман говорил: «Мы, дураки, на фронте орали: “За Сталина! ” – а он как с нами?!.» Вот я и сказал учительнице: «Сталин мне не отец, он плохой». Раиса Владимировна назвала меня бандитенком. Я встал, подошел к стене, на которой висел портрет в застекленной раме, залез на парту, снял портрет и бросил его на пол, стекло – вдребезги, а Сталин не обиделся – как и раньше, усмехался в усы с пола, да и только. Учительница побледнела, потом стала совсем серой, затем густо покраснела, пыталась произнести что-то, но не сумела и со сдавленным криком выбежала из класса. А я выпрыгнул в окно и подался в другое село, оттуда – на кошару, к дальнему родственнику дяде Алману пасшему колхозных овец.

Комендант вскоре отыскал меня, колотил по голове, спрашивая: «Кто велел тебе разбить портрет?!» А потом почему-то сжалился и вернул домой, где в школе меня догнала кличка «разбивший портрет»[16].

Когда скончался «отец народов», с вайнахов сняли запрет на поездки по стране, но возвращаться на родину им все равно не разрешалось. А в феврале 1956 года вдруг из всех репродукторов стали вещать о разоблачении культа личности Сталина. С высоких трибун заявили, что ингушей, чеченцев, кабардинцев, балкарцев, карачаевцев репрессировали в 1944-м незаконно. Сообщили об этом и на собрании жителей в селе, где рос Хамзат. Местные чеченцы и ингуши разволновались, стали переглядываться. Один из них сказал стоящему рядом русскому: «Ты, наверное, забыл… А я ведь тебе и раньше говорил: мы ни в чем не виноваты!»

– В общем, объявили публично: вайнахи – не бандиты… Получается, что мы самые обыкновенные люди – такие, как все, – вспоминал Виктор Иванович. – Трудно передать наши переживания того времени. Это был день, когда меня словно окунули в какое-то огромное море радости, в океан чего-то особенно светлого и безбрежного. Будто с сердца разом сняли всю накопившуюся копоть и коросту. Мы все ходили и хвастались перед другими мальчишками этой необыкновенной бумагой. Потом приезжали люди из обкома, читали письмо, разъясняли, что да как. Хрущева тогда все просто обожали – в каждом вайнахском доме висел его портрет. Сколько лет после этого прошло, а мои дядья, как бывали в Москве, обязательно навещали могилу Хрущева.

В январе 1957 года Чечено-Ингушская Республика была восстановлена даже в большем, чем при упразднении, размере. Но при этом в Северной Осетии остался Пригородный район, а вместе с ним и поселок Ангушт, расположенный на берегу реки Камбилеевки, правого притока Терека.

Семья Хамзата одной из первых отправилась домой – в родной Ангушт, переименованный в 1944-м в Тарское. Хамзату было десять. Вначале отец с матерью привезли его в большое село, которое называлось станцией, там они сели на «огненную почту», которую русские называли поездом, – ничего такого он раньше не видел. Ехали долго-долго. Пассажиры в вагоне ели больших рыб, перевязанных веревочками, – Хамзат решил, что их связали перед тем, как готовить, чтобы они не убежали обратно в воду. Ему тоже давали кусочки. Говорили, что рыба печеная, а какая именно – не запомнил. Что ж, и вправду нет разницы, карп ты, лещ или даже осетр, если позволил, чтобы тебя сделали печеной рыбой.

Мальчик ехал домой, на Кавказ, и вспоминал холодный, сырой сельский клуб из самана: как много там было людей – лежали на соломенных подстилках, плавились в тифозном поту, как по больным косяками бродили вши, как несчастные тихо засыпали, видя в смерти долгожданное избавление от страданий. Несколько человек, еще кое-как державшиеся на ногах, выносили погибших на улицу и засыпали снегом. Подошли отнести и Хамзата. Кто-то взял его на руки, но в этот момент мальчик открыл глаза, и его положили обратно…

Последепортационный Ангушт неприветливо встретил возвращавшихся вайнахов. Их земли и дома были отданы осетинам. Отец Хамзата отправился к своему былому жилищу, но там его уже ждал местный милиционер, предупредивший: «Появишься здесь снова – пойдешь по этапу».

В тот же день отец узнал, что его дальний родственник Идрис, вернувшись на неделю раньше, пытался выдворить чужаков из дома, построенного еще дедом, но тут же появился наряд милиции. Идриса скрутили, словно какого-то преступника. Было ясно, что осетинский суд не встанет на его сторону. Потом это подтвердилось. Местные правоохранители жестко пресекали попытки возвращенцев проникнуть в собственные дома. Чеченцам не осталось ничего другого, как вновь рыть землянки на окраине поселка, а то и на пустых землях поодаль. Семье Хамзата повезло – им удалось поселиться у дальних ингушских родственников отца в родном Ангуште.

Оказалось, что в свои прежние дома вайнахи зачастую не могли вернуться не только на территориях, отошедших Северной Осетии, но и по всей Чечено-Ингушской Республике.

Сложная ситуация сложилась также и в Дагестане – в селах Новолакского (до 1944 года Ауховского) района, коренными жителями которого были чеченцы-ауховцы, или по-другому – аккинцы. Власти Дагестана, формально не препятствуя возвращению аккинцев, в то же время явно не хотели восстановления чеченского Ауховского района.

Дядья Хамзата вернулись в Шали. Узнав об этом, Хамзат сразу помчался повидаться – добирался на попутках, зайцем на автобусе. Мальчик был привязан к ним, больше даже, чем к отцу. В Казахстане, в самое голодное время, братья отца были ему вторыми родителями. И там, в Шали, выяснилось, что переселенцам приходится строить новый поселок рядом со старым селом.

Дядя Алман и тетя Балаша делали саманы – сырые кирпичи из глины с соломой. Чуть подсохнут – и сразу идут в кладку. Хамзат был шустрым и работящим – за несколько дней в гостях слепил более тысячи саманов. Новый поселок рос «по щучьему велению». Построив дома, мужчины шли потом в совхоз скотниками, трактористами, водителями, а женщины – доярками. «Нашему народу не нужно было чего-то особенного, – подытоживал Виктор Иванович. – Нам просто хотелось вновь стать хозяевами на своей земле».

* * *

Стрельба в цель – любимое развлечение чеченцев. Если нечем было стрелять, кидали камушки. Национальный вид спорта – борьба, все виды борьбы. А еще любили поднимать тяжести, на всем скаку выдергивать из ямы козу, чтобы кинуть ее перед собой на седло. Почетно было завалить быка, укротить необъезженного коня. В таких состязаниях принимали участие в основном родственники – дело было внутритейповое, потому что потерпеть поражение от джигита другого тейпа стало бы куда как зазорно – забава вполне могла закончиться нешуточной стычкой.

На равнине неподалеку от аула Большие Атаги проводилось что-то вроде национальных «олимпийских игр», в программе которых были скачки, борьба, стрельба. В ямку клали двадцатикопеечную монету – всадник на полном скаку должен был попасть в нее выстрелом из пистолета. Когда мальчику исполнялось два-три года, его сажали на коня. После бритья головы его спрашивали, чем намазать голову – солью или маслом. Если маслом, над ним смеялись, говорили, что из мальца мужчина не получится, и тот, конечно, больше никогда не выбирал масло – терпел жгучий раствор соли.

«Пусть из смешанной семьи, – рассказывал Виктор Иванович, – но я считался потомком известного и почетного клана, тейпа Эрсной. Большинство родственников жило в Шали; старики там знали двенадцать поколений моих отцов.

Я рос как трава. Выучился драться на палках. В республике уже существовал футбольный клуб “Нефтяник”, переименованный в 1958-м в “Терек”, и все мальчишки бредили футболом.

Наши соседи в Ангуште, семья Сабировых, были пришлыми, какими-то кабардинцами, что ли, осевшими в Осетии сравнительно недавно. Все низкие, коренастые, похожи на неандертальцев. Ингушей в селе было немного, а чеченцев – и подавно. Мне, как недавно приехавшему, приходилось подтверждать статус смелого чеченца в постоянных схватках с Бисланом, мальчишкой из семьи Сабировых. Тот был на три года старше, что в мальчишеском возрасте имеет немаловажное значение, но драться так драться! На ангуштской улице никто не станет смеяться над проигравшим. Но если откажешься от схватки, все будут презирать. Я в основном проигрывал более крепкому Бислану, но каждый раз при встрече не задумываясь вновь бросался в бой. По традиции, если не можешь одолеть соперника, за тебя вступается старший брат, у меня старшего брата не было».

Сразу по приезде на Кавказ Хамзат всерьез увлекся вольной борьбой. После занятий в школе бежал в сельский Дом культуры. Когда-то это была станичная церковь Казанской Иконы Божией Матери, вначале деревянная, потом – каменная, построенная еще терскими казаками. Здание сохранилось до наших дней. Здесь подросток проводил немало времени – занимался борьбой, вечерами оставался на танцы. За несколько лет он вырос, окреп. От постоянных занятий борьбой его запястья и лодыжки стали широкими и тяжелыми… Был ли он в те годы хорошим борцом, не знаю, но известно, что с Бисланом вскоре не раз посчитался за прежние поражения. А еще, говорят, Хамзат в совершенстве овладел навыками ножевого боя – хорошо использовал локти для защиты, а нож так и порхал у него из руки в руку, словно бабочка, чтобы противник не мог понять, куда будет направлен удар. Правда, тогда это были еще деревянные ножи…

Хамзат не раз навещал родственников в Шали. Оттуда хорошо видны Черные горы, вершины которых обычно затянуты облачной пеленой. Но в ясный день могло случиться чудо чудное – словно сон, словно мираж, над горизонтом всплывали синие вершины, волшебные и манящие… Подросток со сверстниками подолгу разглядывал скалы и ущелья, длинные языки ледников и вьющиеся серебристые ленточки рек.

И вот тогда он однажды услышал песню своего сердца: «Чего ты ждешь, джигит? Иди в горы. Там до сих пор стоит твоя родовая скала, на ней башня из камня, рядом склеп. Там небо становится ближе, там – тишина и музыка горных рек, в которых плавают вольные рыбы. Там ты сможешь переждать это время, страшный железный век, в котором люди словно сошли с ума»[17]. А потом долго еще звучала в нем эта незнакомая прежде музыка.

По дороге из Шали в Ведено, за Сержень-Юртом, у самого подножия Черных гор, покрытых буковым лесом, стояли пионерские лагеря. Хамзат провел там не одно лето. Утром были линейка, зарядка, завтрак. Вечером – танцы на площадке, покрытой асфальтом.

Хамзат вспоминал неизменно жестокие мальчишеские обряды: отлавливали змей, потрошили и вывешивали их на деревьях, разоряли вороньи гнезда, расстреливали крыс из рогаток и самопалов. Но при этом мечтательно вглядывались в дальние горы. Они такие, эти пылкие дети Кавказа, – беспричинная жестокость в них легко уживалась с романтической мечтательностью.

Вскоре отец Исаева скончался – сказались годы лишений в Казахстане. Мать уехала в Шали, там родственники отца дали ей жилье и нашли работу в колхозе. Парнишка остался в Тарском – закончить семилетку. Здесь все считали его своим, звали Хамзатом, несмотря на русские имя и фамилию. А в Шали каждому придется объяснять – как объяснишь-то? После десятилетки в вуз не пробиться: «нефтяной» в Грозном – только для детей партноменклатуры, а в пед – огромный конкурс. Русская фамилия ничего не решала: в пятом пункте паспорта будет записано: чеченец. Хамзат не пошел в восьмой класс, после окончания семилетки подал документы на заочный факультет в грозненский техникум геодезии и картографии. Так дядья посоветовали: «Хоть какое-то, но образование все же. И военная кафедра – в армию офицером попадешь… А на жизнь и так заработаешь – ты у нас шустрый получился». Они были правы – на жизнь он легко зарабатывал, деньги, словно завороженные, сами шли ему в руки.

Холодное оружие – ножи, кинжалы, шашки – издревле определяло характер вайнаха и становилось неотъемлемой частью его жизни. В пятнадцать лет – возраст совершеннолетия – чеченец должен владеть навыками стрельбы из пистолета и карабина, освоить искусство обращения с ножом, кинжалом и шашкой, стать умелым наездником. Сегодня это пытаются заменить умениями бороться, правильно двигаться в боксерской стойке и привычкой с поводом и без повода заносчиво палить из пистолета в воздух. В былые времена вайнахи после прохождения обязательного обряда и вручения им кинжала до смерти снимали его лишь на ночь, кладя по правую сторону, чтобы быстро схватить при неожиданном пробуждении.

Говорят, в тридцатые годы на каждый район спускался план не только по шерсти, но и по изъятию оружия. Забирали человека в НКВД, ставили перед ним таз и, наклонив, били по лицу. Кровь стекала в посудину, и пол оставался чистым. После столь убедительного предисловия предлагали сдать оружие. Чеченец отвечал, что у него нет. Тогда предлагали хоть купить, но сдать, иначе расстрел. Где купить? По секрету сообщалось, что у одного работника НКВД есть на продажу винтовка. Одна и та же винтовка сдавалась раз двадцать. А потом из Москвы приезжали комиссары и удивлялись, откуда берутся абреки-разбойники.

Из рассказа Виктора Ивановича я не понял, прошел ли он, тогда еще Хамзат, обряд посвящения в мужчины, но боевой нож и папаха в пятнадцать лет у него уже были. Папаха, неотъемлемая часть одежды, – символ чести и достоинства вайнаха. Чеченцы говорят: «Если не с кем посоветоваться, посоветуйся с папахой».

«В день своего совершеннолетия я пытался убежать в горы, – рассказывал Исаев. – Приехал в Шали, собрались школьные друзья и подруги еще со времен депортации. Взрослые ушли, мы пили сладкую обжигающую водку. С непривычки алкоголь лишил меня контроля над собой; словно сомнамбула, я встал и вышел из дома. Уходящая дорога манила в дальние горы: был ясный и прозрачный вечер, в воздухе торжественно парили синие хребты и вершины, завораживали незнакомыми древними песнопениями, звали к себе. И я пошел к ним. Меня схватили, тащили обратно; я вырывался, кричал: “Мне надо идти, я должен уйти в горы, мы все должны уйти в горы, иначе будет поздно, скоро будет уже совсем поздно!” Меня не слушали, но я твердо знал: осталось совсем немного – и все равно я буду там…

Потом силы мои иссякли, я обмяк, позволил увести себя домой и уложить спать. Проснулся через час, едва не захлебнувшись рвотными массами»[18].

«Нелегко быть чеченцем, – рассказывал Виктор Иванович. – Чеченец обязан накормить и приютить врага, постучавшегося гостем в непогоду; не задумываясь умереть за честь девушки; убить кровника ударом кинжала в грудь, потому что чеченец в спину не бьет и не стреляет; отдать последний кусок хлеба другу; должен встать, выйти из автомобиля, чтобы приветствовать идущего мимо старца; должен принять бой, даже если его врагов тысяча и нет шансов на победу. Ты не можешь плакать, что бы ни происходило. Пусть уходят любимые женщины, пусть нищета разоряет дом, пусть на твоих руках истекают кровью товарищи, ты не должен плакать, если ты чеченец, если ты мужчина.

Когда мы доехали до ее дома, – продолжал Исаев, – мама, наверное, была еще жива… может, и нет – не знаю точно. Слышала ли она нас, поняла ли, что мы рядом, чувствовала ли, что я держал ее руку? Мама оставалась без сознания всю ночь. Утром упокоилась.

В доме занавесили зеркала – я не мог увидеть себя. Дочь дяди Алмана посмотрела на меня и сказала: “У тебя седые виски”. Я поседел за ночь.

Только раз в жизни может плакать мужчина… провожая мать, он выплачет все слезы наперед – за свою будущую жизнь, за все, что было и что будет с ним»[19].

Чувствуя внутри легкую, звенящую пустоту, Хамзат вышел утром на улицу и будто впервые посмотрел на Черные горы. Что-то с ним произошло, в то утро он перестал бояться – у него исчезло чувство страха. Все уже случилось – ничего плохого с ним больше никогда не произойдет. Больше не будет слез.

Хамзат Ахмадов

Матери не стало – Хамзат так и остался в Тарском.

– Бывают вещи, которые понимаешь с годами, – рассказывал Исаев. – То, что случилось в одну очень памятную мне ночь, началось и будто задумано было кем-то давным-давно, такая вот белиберда получается…

Тарское для него было и оставалось Ангуштом, родиной его братьев-ингушей, селом с богатой историей. Богатая история и нищее село – жалкая, никчемная дыра, которую, к счастью, сейчас все-таки привели в порядок. Какая разница, где ты вырос? Этого никто не выбирает. Прогресс и цивилизация настигнут тебя везде.

Однажды вечером он сидел с друзьями в пхьормартне[20]; ели жижиг-галнаш (так по-чеченски называется мясо с галушками), запивали бульоном из пиал.

Появился Бислан. Его не было в селе года три – уезжал, наверное, куда-то. Вырос не очень, но заметно раздался вширь и окреп.

Заметил Хамзата и сразу привязался к нему.

– А-а-а, старый знакомый… Нет, ты не нохчо[21]…

– Вы хоть понимаете, что он не нохчо? – обратился он к друзьям Исаева.

Никто ему не ответил, Исаев – тоже, но Бислан был пьян, он и не думал отставать.

– Вот скажи, ты нохчо или все-таки подлый таски[22]? – допытывался Бислан.

– Пусть будет хорошим твой день, сосед! – произнес Хамзат распространенную кавказскую формулу приветствия.

Лицо «соседа» перекосило от злобы:

– Тебе того же не обещаю… Ну что, выйдем, свинья гаски, поговорить… Или испугался?

Он повторял и повторял без конца: «Испугался, ну что, испугался?»

– Поговорим, – ответил наконец Хамзат.

Они вышли; уже с тротуара Бислан обернулся и крикнул в приоткрытую дверь:

– Погодите, я скоро вернусь!

Нож у Хамзата был с собой; они шли к берегу Камбилеевки – медленно, не спуская глаз друг с друга. На юге рано темнеет, фонарей в селе не было, но месяц неплохо освещал стены домов, отбрасывая на дорогу длинные тени. Бислан – старше и, возможно, сильнее; они не раз дрались, и, глядя на мясистый затылок Бислана, Хамзат внезапно осознал, что на сей раз «любящий сосед» собирается его прирезать. Тот шел по правой стороне проулка, Хамзат – по левой. «Сосед» споткнулся о кучу мусора, качнулся, и Хамзат не раздумывая бросился на него. Первым же ударом разбил Бислану лицо, они сцепились, упали и покатились по дороге… В такие минуты может произойти что угодно; в конце концов Хамзат ножом нанес противнику решающий удар и только потом заметил, что «сосед» тоже ранил его, вернее, слегка царапнул. В ту ночь он открыл для себя, что убить человека совсем не трудно, и узнал, как это делается. Река была далеко внизу, и, чтобы не терять времени, он спрятал убитого за кирпичной печью какого-то разрушенного дома.

Исаев прервал свой рассказ.

– В чеченском языке есть слово «ях», – подумав, произнес он. – «Ях» означает героизм, честь и благородство; «ях» – это гордость, сила и дерзость, готовность вынести все, но совершить, что должно… «Ях» – то, что яснее ясного семилетнему ребенку в глухом чеченском ауле, но совсем непонятно тем, кто отправлял на верную гибель целые народы. В этом слове уложены высшие качества души. В Чечне была война. Парни с оружием – одни шли в бой, другие выходили из боя. На их лицах улыбки, настоящие – не показные и не вымученные, потому что они находились в состоянии «ях». Триста спартанцев у Фермопил находились в состоянии «ях». В числе защитников Брестской крепости оказался чеченский учебный батальон. Три курсанта-чеченца по очереди танцевали лезгинку на крепостной стене, когда немцы шли на очередной штурм крепости, находившейся к тому времени уже в глубоком тылу Советской Армии[23].

Как я понял Исаева, «ях» – путь человека от рождения до подвига и достойной смерти, до высшей точки духовного и физического подъема. Дошел ли сам Хамзат до этой высшей точки, испытал ли состояние «ях» после убийства Бислана – об этом он не сказал.

По глупости Хамзат забрал перстень Бислана. Нашел свою упавшую папаху, отряхнул ее, надел и вернулся в пхьормартне. Вошел не спеша и нарочито безразличным голосом произнес:

– А похоже, что вернулся-то я.

Хамзат заказал стакан водки, столь необходимой ему в тот момент. Кто-то обратил его внимание на пятно крови.

Всю ночь он проворочался на раскладушке – не мог уснуть до рассвета. Утром пришли двое милиционеров. Покойная тетушка, у которой он жил, плакала, бедняжка, и кричала во весь голос. Потащили Хамзата, словно преступника. Два дня и две ночи ему пришлось провести в обезьяннике, как теперь говорят. Никто не приходил навестить его, только Якуб, верный друг, но тому не дали разрешения на свидание. На утро третьего дня милицейский опер велел привести подозреваемого. Опер сидел, развалясь на стуле, и говорил, глядя куда-то в сторону, будто Хамзата здесь не было:

– Так, так, Исаев… А ну, признавайся, ты отправил на тот свет Бислана?

– Это вы сказали… – ответил Хамзат.

– Тебе надо бы знать, что зовут меня Мустафа Гиреев, я майор, оперуполномоченный МВД из Владикавказа. И называть меня следует «товарищ майор» или «товарищ Гиреев». Тебе нет смысла отказываться и запираться. У меня есть показания свидетелей и перстень, найденный у тебя дома. Подписывай признание, и делу конец.

Майор с сомнением посмотрел на собственную авторучку «Паркер», потом обмакнул перо обычной ручки в чернильницу – шариковых ручек тогда еще не было в России – и протянул Хамзату.

– Надо бы подумать, товарищ оперуполномоченный, – догадался тот попросить.

– Даю двадцать четыре часа на размышления, посиди в одиночке, подумай хорошенько. Торопить не стану. Не образумишься – переведем во Владикавказ в КПЗ.

Поначалу Хамзат не понял, что ему предлагают.

– Если согласишься подписать, просидишь всего несколько дней, – добавил опер. – Потом тебя выпустят, и подполковник Албочиев – между прочим, бывший нарком внутренних дел соседней республики – уладит твое дело в лучшем виде.

Дней оказалось десять. В конце концов менты договорились с ним.

Хамзат подписал все, что они хотели, потом еще непонятные бумаги «о неразглашении», и какие-то люди в военной форме на машине повезли его в Шали на улицу Орджоникидзе. В отделе МВД, у дверей и внутри, толпилось людей больше, чем на местном рынке, у коновязи стояли лошади. Прошло немало времени, прежде чем подполковник принял наконец Хамзата – в руках его были бумаги, подписанные «подозреваемым» еще в Ан-гуште. Небрежно листая их, подполковник попивал калмыцкий чай и объяснял, что война не закончилась, что в горах до сих пор немало разбойников, воюющих против советской власти и ее органов. Этих бандитов незаслуженно называют борцами за народную справедливость, абреками. Органы МВД с некоторыми из них поддерживают постоянную связь, чтобы точно знать, где они скрываются и что замышляют. Подполковник не торопясь объяснил Хамзату, что пошлет его в горы, укажет место, где скрывается знаменитый абрек по прозвищу Мулла – слышал о таком?

– Известный человек, как не слышать? – ответил Хамзат.

– Вот и хорошо! – продолжал подполковник. – Надо передать ему письмо от полковника и еды отвезти – чепалгаш[24] и то-берам[25] с чуреком или чего еще там женщины наготовят. Никто не должен заметить тебя в пути, а если случится такое или встретишь поблизости кого подозрительного, сам знаешь, что надо сделать. Вернешься к себе в Тарское. Потом все поручения будет давать майор Гиреев. Но чтоб никто о нас, о нашем разговоре не знал, о самом Мулле или его наибах[26], – ни мать, ни отец… Да знаю, нет у тебя никого, Хамзат Исаев; ни девушка, ни друзья – тоже не должны знать. Головой отвечаешь… С Муллой ни слова: сдал письмо, получил письмо… все.

– Путь неблизкий и опасный. Я бы хотел коня, да и пистолет неплохо бы, товарищ подполковник.

– Будешь исполнять, что говорят, коня получишь. Со временем. Денег тоже дадим… И бешмет, и бурку, и хорошие чувяки с ноговицами, и много чего еще – все у тебя будет. А вот разрешения на огнестрельное не дам. Слишком много его в республике гуляет без учета. Ты ведь посыльный – и только. Для твоей миссии тишина нужна. Обходись ножом или кинжалом, что у тебя там есть? Можешь носить на поясе – скажешь: Албочиев разрешил. Ты ведь умеешь, эта… Потому тебя и выбрали, не за красивые глазки – ты понял? Иди уже, Хамзат Иванович… Вот порох – шучу я, не обижайся. Да поможет тебе Аллах!

Хамзат взял письмо, поблагодарил подполковника за доверие и вышел. Сопровождавших его военных не было – будто испарились. Подошли совсем другие люди, передали сумку с едой. Вернули вещи, документы, даже нож… Получается, он свободен. Ну как свободен? Надо Муллу найти… Да так, чтобы никто его по пути не приметил.

Все сложилось как нельзя лучше. Провидение точно знает, что оно приготовило человеку. Смерть Бислана, поначалу тяготившая Хамзата, открывала ему совсем иные пути. Сбылась давняя мечта – он не раз теперь будет уходить в дальние Черные горы. И помогать самому Мулле!

Менты, конечно, держали его в кулаке. Если бы он не согласился стать секретным связным, его б засадили, а может, и расстреляли, но Исаев выполнял их поручения, не жалея сил, и ему, кажется, доверяли. Возникали, конечно, вопросы: в чем смысл связи абреков с ментами, кто кому больше нужен, кто кому помогает? А ему-то, Хамзату, какая разница?

Он будет полезен абрекам, «воинам Аллаха». Разве мог Хамзат раньше даже подумать о таком?

Абрек на Кавказе поначалу очень часто изгой-луровелла[27], потом – человек, сознательно удалившийся в горы, согласившийся быть вне общества и закона, выбравший судьбу то ли партизана, то ли разбойника. Давая клятву абречества, он знал, на что шел и какая жизнь ему предстояла. Это путь и выбор.

Отрекаясь от всего заветного, абрек принимал обет не признавать личных, семейных, общественных и имущественных связей, законов и признанных ценностей, посвятить себя скитанию, отказаться от житейских благ и удовольствий, удовлетворяться лишь той пищей, которую можно добыть в горах, не иметь постоянного жилья, отказаться от привычного круга общения либо ограничить его соратниками по скитанию… а еще – обет молчания, обет мести врагу. Абрек не встречался с родственниками или друзьями из мирной жизни, отказывался от контактов с женщинами, включая не только интимную близость, но и прикосновение. Ему не разрешалось стяжательство – все попавшее в его распоряжение после грабительских набегов богатство и добро передавалось беднякам. Именно из-за этого кавказских абреков, никогда не нападавших на сирот и вдов, подчас сравнивали с Робин Гудом.

Абреки дрались не щадя головы, редко сдавались в плен, предпочитая биться до смерти. В девятнадцатом веке удаляться в труднодоступные уголки высокогорья стали мужчины, недовольные политикой царизма, в двадцатом – советской властью. Среди них могли быть имамы, признанные авторитеты мусульманского сообщества. Хамзату были знакомы имена великих имамов и абреков прошлого: Хаджи-Мурата, Зелимхана Гушмазукаева[28], Ахмеда Хучбарова[29]. И сейчас еще живы и сражаются в горах Хасуха Магомадов[30] и Мулла (тогда еще никто не знал его настоящего имени). И вот теперь Хамзат увидит того самого неуловимого Муллу!

Абрек строго выполнял мусульманские заповеди. Каждое его сражение трактовалось как бой верного мусульманина с воинством дьявола – извечного врага человечества. Тем же, кто погибал в бою ради ислама, абрекам в первую очередь, было уготовано место в раю. За каждую земную жену Аллах наделит правоверного семьюдесятью черноокими девственницами-гуриями, которым будут прислуживать семьдесят девушек-служанок. В общем, погибшему абреку в раю будет предоставлена жена, семьдесят гурий с их служанками, и сил у него для этой мистической любви и невыразимых мистических наслаждений будет предостаточно. Рай безграничной эротики… Именно таким виделось Исаеву будущее абрека на том свете.

Знаменитый Мулла, народный мститель… Собрал группу единомышленников «бекхам»[31], с которой с 1944 по 1956 год совершал дерзкие акции в знак протеста против произвола чиновников в среднеазиатских городах, считая своим священным долгом как можно больше навредить властям за депортацию чеченского народа… Долгие годы он захватывал и грабил госучреждения, не разрешая своим мюридам – так говорит народная молва – трогать простого человека и его имущество и жестко наказывая своих сподвижников за проявленную грубость по отношению к обычному труженику. Сколько раз он был на краю гибели, но всегда уходил из расставленных энкавэдэшниками ловушек. Когда стало известно о восстановлении чеченской автономии, абрек объявил о роспуске группы: «Отныне мы друг друга не знаем и прекращаем творить зло против власти». «Коллеги» не послушались его, совершили-таки налет на банк, были схвачены и уничтожены, а Мулла вернулся на Кавказ, где, как говорят, весьма законопослушно доживал последние дни.

Албочиев предупредил Хамзата, чтобы он вел себя, как положено честному советскому человеку, не засветился больше в поножовщине или в других разборках – а если случится непредвиденное, чтоб никаких следов. Хамзат делал то, что от него ждали. Выполнял поручения в разных районах Чечено-Ингушетии, Дагестана и Осетии, заслужил доверие начальства – вначале Албочиева, потом сменившего его Дроздова. Милиция и советские органы считали Хамзата надежным исполнителем, умеющим в нужный момент проявить решимость и бесстрашие, – он играл важную роль в поддержании оперативной связи с некоторыми абреками, которые считались неуловимыми, а еще умел держать язык за зубами, зная многое из того, чего не следует знать ни обычному горцу, ни рядовым сотрудникам МВД.

– Не хотелось бы утомлять вас описанием кровавых происшествий, связанных с исполнением поручений моих руководителей, – продолжал свой рассказ Исаев. – Я всегда терпеть не мог борзых ментов с инициативой, любящих лезть не в свои дела, будто товарищ Албочиев, а потом товарищ Дроздов хуже их понимали, что и как надо делать на Кавказе. Я, например, знаю, что Албочиев всегда был против депортации вайнахов и считал ее несправедливой, потому что бандитов в Чечне было никак не больше, чем в других регионах. В нашем Ангуште, и не только в нем, никто не мог точно сказать, чем я занимаюсь, – связан вроде с руководством Чеченского МВД, а может, и нет, – но уважал меня каждый.

Со временем у Хамзата появилась дорогая одежда: бешмет, черкеска с газырницей, бурка, башлык, хорошие чувяки с ноговицами, несколько папах, ичиги и много чего еще… Он наконец завел прекрасную рыжую, с красивым отливом лошадь. Годами изображал знаменитого абрека Зелимхана, как в свое время каждый второй молодой вайнах, у которого была лошадь. Все тогда увлекались «Великолепной семеркой», и Хамзат выработал походку Юла Бриннера. В свободное время встречался с друзьями – в основном осетинами с соседних улиц, – в пхьормартне или чайханной, развлекался картами, принимал иногда спиртное (пиво или подогретую осетинскую водку-арака из кукурузы и ячменного солода), но редко и понемногу – его вайнахские родственники не поощряли такого. Да, и вот еще что… завел женщину.

Его подругой стала сама Амира Лихманова, о которой молодые джигиты Тарского говорили не иначе как с придыханием, – в Тарском имя этой красотки звучало столь же значительно, как имена Софи Лорен и Джины Лол-лобриджиды. Полукровка, каки он, получеченка-полурусская, но по паспорту – русская. С русской – гуляй сколько хочешь, только не перед родственниками, потому что чеченцу жениться следует на чеченке. А с другой стороны, в те годы русская жена на Кавказе считалась выгодной партией, с ней и по карьерной лестнице легче подниматься, и партбилет нетрудно получить. Как ни хотели убить национальное, все без толку. Да нет, Хамзата не интересовала ни карьера, ни женитьба, его интересовали героические абреки. Он и себя уже считал немного абреком…

Но эта Амира, хоть и старше его на два-три года, – огонь! У нее за плечами не одно восхождение на Эльбрус… Альпинистка, спортсменка, оттого, наверное, и походка пантеры. А еще бронзовый приз по снайперской стрельбе в Москве. Статная блондинка – может, и крашеная – с темными персидскими очами: встанет, ресницы опустит, точеными плечами поведет – глаз не отвести. Ножки, пожалуй, полноваты. «Низ русский, зато верх французский!» – с вызовом говорила она.

– Почему такая красавица и не замужем? – спросил Амиру Хамзат, когда она впервые появилась в Тарском.

– Разве в красоте дело? – запальчиво ответила девушка. – Я школу окончила с золотой медалью, мединститут в Грозном – с отличием, умом, надо думать, не обделена. В вашу гнилую дыру, местную амбулаторию то бишь, по распределению попала. Среди моих мужчин равного собеседника пока не встретила – вот и все! Только на работе… А домохозяйка из меня никакая – потому и не создала семью.

– На работе я ведь не стану слушать человека некомпетентного, – объясняла Амира, когда они стали ближе, – и в доме моем почему должна глупости терпеть? Мой мужчина должен мужчиной быть во всех смыслах. Порой говорят, интимные отношения роли не играют – что за глупости: именно на этом все и строится. Ко мне мужики привязывались – не отвязаться. Потому что им интересно было – и дело делать, и время провести, и в постели тоже. Один уговаривал: жену, мол, выгоню, на тебе женюсь. А я ему: «Чем она заслужила такое? Готовит, убирает, стирает за тобой, за всеми твоими родственниками; а у меня дома восточного деспотизма точно не будет». Не прощу ни обмана, ни вашего чеченского высокомерия, а еще того хуже – малодушия. Мой идеал – красавица-абрек, снайпер Лайсат Байсарова[32], и муж мне нужен каку нее – бесстрашный абрек Ахметхан…

– Может, я в то время чем-то и напоминал абрека, – продолжил свой рассказ Исаев. – Но ее двоюродному брату по чеченской линии, по отцу вроде, не нравилось, что Амира встречается с таким сомнительным типом вроде меня – чем занимается, на что живет? Он устроил ей перевод в совпартшколу во Владикавказе – чтобы Амира уехала и больше ко мне не вернулась. Пришлось серьезно поговорить с братом. Он, правда, не особенно испугался, но на конфликт не пошел. «Если любишь, предложи никях[33]», – заявил он. «Сам знаешь, чеченцу жениться на чеченке следует», – отговорился я. «Виктор Иванович Исаев – ясно, что оьрсий, никакой ты не чеченец!» – ответил он раздраженно, на том и разошлись.

– Мы, старики, как разболтаемся, уже не остановишь – все говорим, говорим… – сказал Исаев и достал очередную сигарету. – Но я все-таки приближаюсь к тому, о чем собирался рассказать. Не знаю, упоминал ли я уже о Якубе? Моем осетинском товарище – друге, каких мало…

Якуб был в годах, никакой работы не боялся и как-то особенно нежно опекал Хамзата. А с комиссариатами и всякими разными органами внутренних дел никогда в жизни не связывался. Просто зарабатывал на жизнь трудом столяра, ни к кому не лез и другим не позволял лезть к себе. Однажды утром Якуб зашел к Хамзату и сообщил, что от него ушла Мадинат, с которой он жил «во грехе», так сказать, без венчания (большинство осетинов – христиане), последние несколько лет, а увел ее Заурбек Джанаев из Ага-Батыра, что недалеко от Тарского. С этим типом Исаев однажды сталкивался по дороге из Шали в Черные горы.

– Да, я знаю его – не худший из семейства Джанаевых, – сказал он.

– Неважно, худший – лучший, но теперь ему придется иметь дело со мной.

Хамзат немного подумал, прежде чем ответить:

– Знаешь, Якуб, ведь никто у тебя ничего не отнимал. Если Мадинат ушла, значит, любит теперь Заурбека, а ты ей стал безразличен.

– Только мне не безразлично, что теперь скажут люди. Что я, струсил?

– Я бы посоветовал не лезть в эту историю… Из-за чего, собственно? Из-за того, что скажут люди? Или из-за женщины, которая больше тебя не любит?

– Кавказец, больше пяти минут думающий о женщине, не мужчина, а тряпка. Мне плевать на Мадину – это просто кукла, у нее нет сердца. В последнюю нашу ночь она сказала, что я старею.

– Но ведь она не соврала тебе.

– Правда ранит больнее лжи. Заурбек – вот кто мне сейчас нужен.

– Смотри сам – этот Джанаев работает на Дроздова. Однажды я видел парня в деле, ему поручили выследить и ликвидировать «хвост» самого Хасухи Магомадова. Скажу откровенно: он определенно большой смельчак.

– Ты, похоже, решил, что я уже испугался?

– Да нет, ты не из трусливых, но прикинь вначале, – ответил Хамзат, – что будет: либо ты убьешь и надолго загремишь в тюрьму, либо убьют тебя и навсегда отвезут катафалком на кладбище.

– Плевать, что будет… Интересно, как бы ты сам поступил в таком случае?

– Послушай меня, Якуб, ты рассуждаешь довольно странно: я никак не могу быть для тебя примером. Чтобы не попасть в тюрьму, мне пришлось заделаться шпиком у ментов, это ведь не лучший выбор…

– Но я не стану шпиком или засланным казачком – ни для каких органов или комиссариатов, мне просто надо рассчитаться с этим чертовым Джанаевым.

– Получается, ты ставишь на кон буквально все из-за кого-то, кто когда-то что-то скажет или не скажет, а еще из-за женщины, которую давно не любишь, так ведь?

Якуб не стал слушать Хамзата, поднялся и ушел.

А назавтра пришло известие: он задел Заурбека в магазине в Ата-Батыре, и Заурбек убил его. Судя по всему, честно, один на один. Хамзат ведь отговаривал друга, советовал ему забыть, не лезть в это проклятое дело и тем не менее теперь чувствовал себя кругом виноватым.

Через несколько дней после похорон он пошел на петушиные бои. Они и раньше-то особо ему не нравились, но в то воскресенье было просто тошно смотреть на все, что там происходило. Взглянув мельком на дерущихся птиц, Хамзат в сердцах пожелал им всем лопнуть от злобы.

В ночь, на описании которой заканчивается первая часть рассказа Исаева, Хамзат договорился с приятелями пойти на танцы в тарский Дом культуры, где он когда-то еще мальчишкой занимался борьбой. С того вечера танцев прошло почти пятьдесят два года, но Исаев и сейчас хорошо помнит цветастое платье своей подруги в тот вечер. Веселились вначале внутри здания, потом – во дворе, под открытым небом. Танцевали не только советские танцы – тогда уже появились твист и рок-н-ролл, но по кавказской традиции парни чаще всего просили повторить лезгинку. Как всегда, не обошлось без скандалов и шумных криков пьяниц, перебравших теплой осетинской водки; но Хамзат ни на что не обращал внимания – он принял к тому времени важные для себя решения и настроился на то, чтобы дальше все шло именно так, как будет угодно великому Аллаху. Огромные, словно яблоки, звезды на южном небе задумчиво мерцали и почти безразлично поглядывали на то, что происходило во дворе бывшей православной церкви, – они, видимо, были предварительно ознакомлены с планами Великого Демиурга на этот вечер и эту ночь.

Еще до двенадцати в Доме культуры появились чужаки, которых никто не ждал. Один из них, усатый силач двухметрового роста, некто Кири Буба по кличке Нож, которого предательски убили той же ночью, внес во двор большую корзину с бутылками арака и стал раздавать всем, кто там был. Ему почему-то хотелось показать, что они с Хамзатом сделаны из одного теста. Буба, видимо, что-то задумал: все время приближал свое потное лицо почти вплотную к лицу сидящего Хамзата и неумеренно нахваливал того. Говорил, что сам-то он аварец из Хасавюрта, что рядом в Новолакском, когда-то в Ауховском районе жили чеченцы-аккинцы…

– Ну ты, наверное, знаешь: у нас с ауховскими ба-а-льшие проблемы! Знаешь или нет? Ну говори… Ты, мне кажется, тоже чечен, так ведь? Нохчий Хамзат или все-таки гаски Виктор? К нам в Хасавюрт дошли слухи о тебе… Что ты настоящий мастер…

Хамзат, подозревая неладное, молчал, давая Бубе возможность выговориться. Буба же не переставая пил осетинскую водку – возможно, чтобы придать себе храбрости, и в конце концов вызвал его драться.

А потом произошло то, чего до сих пор никто не хочет понять. В этом отчаянном забияке Хамзат, как в зеркале, неожиданно узнал себя, и его охватил нестерпимый стыд. Нет, он не испугался. Если бы Хамзат боялся Бубы, обязательно ответил бы на вызов. Напротив – он продолжал спокойно стоять, будто ничего особенного не происходило. Огромный аварец, придвинувшись вплотную, закричал так, чтобы всем было слышно:

– Вот теперь я вижу: ты просто трус!

Каждый нормальный человек знает, что такое страх смерти. Но чеченцы знают и другой, еще больший страх – показать себя трусом на людях. Если окружающие увидели страх чеченца, он, считай, умер для них. У него не будет больше друзей, родных, любимой девушки – он навсегда уйдет в бессмертие несмываемого позора. Близкие скажут: «Мы теперь не сможем показаться на людях – ты сделал наши лица черными». Ему останется выбор – либо свести счеты с жизнью, либо навсегда исчезнуть. Если он покончит с собой, самоубийцу не похоронят на общем кладбище, чуть прикопают где-нибудь – так, чтобы собаки не глодали человеческие кости. В одно мгновение все эти мысли пролетели в голове Хамзата.

– Я не боюсь прослыть трусом, – тихо ответил он. – Можешь еще добавить, если невтерпеж, что ты не раз унизил мою мать, тем самым опозорив меня. Вот и молодец, что сказал… Ну что, немного полегчало?

Амира вспыхнула, подошла к Исаеву, сама вынула кинжал из его ножен и вложила ему в руку, гневно сверкнув очами:

– Думаю, Хамзат, он тебе сейчас пригодится.

Тот бросил нож и не торопясь вышел – люди расступались, давая ему дорогу. Их изумлению не было предела, Хамзату же было безразлично, что они в тот момент подумали.

– Вот и все, что произошло в ту ночь, – сказал Исаев. – Чтобы навсегда покончить с этой невыносимой жизнью, я уехал в Шали и поселился в тихом квартале у тети Балаши. Подарил родственникам коня, бурку, папаху, много всего… Деньги на жизнь были. Купил в сельмаге обычные советские рубашки, брюки, пиджак, даже галстук. Для всех, кроме родных, я перестал быть Хамзатом Хасановичем Ахмадовым. В документах что написано? Виктор Иванович Исаев… Вот я и стал Виктором Ивановичем Исаевым. Окончательно.

Пантера

Закончилась первая часть рассказа Исаева о необычной истории его жизни. Но мне было не совсем понятно (читателю, возможно, тоже), что все-таки произошло – с ним, с Бубой и с красавицей Амирой – в ту ночь и к чему был затеян весь этот длинный монолог моего собеседника. Не будем спешить. Виктор Иванович не закончил свой рассказ, и мы еще сможем почерпнуть из него немало интересного. Но и так ясно: Исаев многого недоговаривал, и чтобы лучше разобраться в происшествии, хотя бы с этим невразумительным Кири Бубой (зачем пришел, чего хотел?), приведу рассказ некоего Сапарби, теперь уже весьма почтенного возраста, которого я разыскал после встречи с Исаевым и который именно в тот давний вечер оказался свидетелем событий в Доме культуры Ангушта, или точнее, Тарского.

Среднего роста, кряжистый, с полуседыми негустыми усами, он был похож на кустаря-одиночку или крестьянина каких-то совсем стародавних времен. Мы встретились в кафе. Недоверчивый, как все жители кавказских провинциальных поселков, он даже в помещении не расставался с папахой и башлыком. Сапарби пригласил меня выпить. Подобно многим чеченцам, не признающим слова «вы», он сразу обратился ко мне на «ты».

Я сел за его столик, и мы разговорились.

– Ты, значит, хочешь узнать о покойном Кири Бубе. Многие ошибаются, считая его тем самым знаменитым лезгинским абреком. Нет, конечно: тот был Бубой Икринским, настоящим защитником обездоленных, почившим в начале двадцатого века, – так что я при всем желании не смог бы с ним встретиться. А Буба, что тебя интересует, – аварец из Хасавюрта, обыкновенный дагестанский задира и скандалист.

Сейчас уже трудно припомнить, когда это случилось. Столкнулся я с ним не в его родных местах, не в Хасавюрте, например, не в Дербенте на Каспии и не в Дарго, бывшей столице Шамиля. Виделись мы аж три раза, и все три раза встречались одной-единственной ночью… Но, знаешь, это все-таки была особенная ночь, потому что тогда в мой скромный саманный дом с желтым глиняным полом пришла и осталась жить сама Амира Лихманова, врачиха из нашей амбулатории, «пантера», как ее называли, в то время как знаменитый Хамзат Ахмадов навсегда покинул Тарское.

Ясное дело, откуда вам в российских столицах знать это имя, но Хамзат по прозвищу къинхо[34] был тогда заметной фигурой в нашем селе. Парень редкой отваги, он виртуозно владел любым клинком, работал на чеченских ментов и, говорят, был связным самого Муллы. И хотя по паспорту он был почему-то Исаевым, все считали его своим: чеченцем Хамзатом Ахмадовым (по фамилии отца) из тейпа Эрсной.

Тогда еще в ангуштском Доме культуры довольно часто устраивали синкъерам[35], на которых собиралась вайнахская и осетинская молодежь из соседних поселков. Хамзат умел щегольнуть на таких вечеринках, заявляясь туда в национальной одежде горцев, – въезжал, хотя это было и не принято, во двор верхом на рыжей кобыле с дорогой сбруей. На поясе кинжал в ножнах, на голове папаха – каждый раз новая. Мужчины уважали его, собаки и женщины – тоже. За что, вы спросите? Баловней судьбы все любят и уважают. На счету Хамзата, говорят, немало убитых, а он как сыр в масле… Мы, парни из этого пригорода, души в нем не чаяли – даже сплевывали, подражая ему, сквозь зубы и походку вырабатывали, как у него, наподобие Юла Бриннера.

В тот год стало известно, что группа гэбэшников разыскала-таки неуловимого Муллу в селе Чемульга, что южнее Ассиновской, и убила при штурме его жилища. В газете «Грозненский рабочий» появилась нашумевшая статья «Кровь на белой чалме», и всем наконец стало известно его имя – Газзаев Хамид.

А выдал Муллу гэбэшникам ветврач, какой-то Александр, специально направленный органами в Чемульгу, чтобы выследить абрека. Выходит, Хамзат что-то недоработал, недосмотрел, допустил до Муллы чужого человека. Или менты недоработали – Албочиева с Дроздовым к тому времени перевели на работу в другие регионы. Кто вместо них отвечал за безопасность Муллы, это не моего ума дело… А может, они все вместе – Албочиев с Дроздовым руками Хамзата и ветврача – это все и сотворили?

Короче, что там произошло на самом деле, никто не знает. Но Хамзат виду не подавал – казалось, в его жизни ничего не изменилось. Он был тот же: статный, с легкой походкой, уверенный в себе, опять в новых ичигах и новой папахе. Хотел казаться таким, как раньше.

И вот, представляешь, эта самая одна-единственная ночь показала, каков Хамзат на деле.

Вечер был холодный, и все танцевали внутри здания… Под что? Под винил, конечно, своих музыкантов в селе не было.

Местные парни давно уже топтались в «Казанке» – Доме культуры, что между Ленина и Хетагурова, теперь там восстановлена церковь Казанской Иконы Божией Матери. Здание ночью можно было увидеть издалека: много шума, света, включены наружные фонари… Две женщины от администрации Дома культуры пытались как-то организовать процесс, чтобы танцы напоминали старинный обряд синкъерам… Правда, у них это не особо получалось – многие уже приняли осетинской водки, но безобразий все же не было и собравшихся местных девчонок никто не обижал. Девушки охотнее всего соглашались на лезгинку, потому что там не надо было касаться парней, на остальные танцы мало кто из них решался. Зато лезгинка выходила ладно и довольно лихо. Но Пантеру, женщину Хамзата, не сравнить было ни с кем из них. Амиры больше нет, и временами кажется: я забыл о ней, но надо было видеть ее в то время – одни глаза чего стоили. Раз посмотришь – не уснешь…

Лезгинка, потом другая, зажигательные кавказские ритмы, красивые местные девчонки, лебедями плывущие в счастливое будущее, чуткая подружка в танцах, угадывающая каждое мое движение, грубоватая шутка Хамзата, его дружеский хлопок по плечу – я был переполнен счастьем в тот вечер. Лезгинка подстегивала нас, пьянила, влекла, вращала до головокружения, разъединяла и вновь бросала навстречу друг другу. Мы потерялись в танцах, словно во сне, но в какой-то момент мне показалось, что музыка зазвучала громче – к ней примешивались звуки то ли гитар, то ли пондара с улицы. Ветер, донесший бренчание, утих, и я вновь подчинился властным приказам своего тела, тела подруги и велениям магии танца.

Раздался резкий стук в дверь, и чей-то громовой голос потребовал открыть. Пауза, тишина, грохот распахнувшейся двери, и на пороге застыл огромный человек, похожий чем-то на собственный голос.

Для нас он пока был просто высоким человеком могучего сложения, с темным скуластым лицом и огромными усами, весь в черном, со светло-коричневым башлыком. Из открытой двери повеяло ветерком – ночь была свежей, словно благословение Аллаха.

Вошедший не заметил, что сильно ударил меня дверью. Я ошалел от неожиданности и от наглости чужака, вскочил со стула, невольно ударил его левой рукой, а правой схватился за нож. Но великан толкнул меня обеими руками и отшвырнул словно щенка – растерянный, я остался сидеть, сжимая ненужную рукоять оружия. А он шел дальше, был выше всех, кого раздвигал, и словно бы никого из них не видел. Мальчишки-осетины, раззявы, веером расступились. Но дальше наготове стоял крепкий ингушский парень; чужак не успел его оттолкнуть и получил удар клинком – плашмя по лицу. Удар оказался спусковым крючком: заметив, что гость не дает сдачи, остальные распустили руки. Пришедшего как бы прогоняли сквозь строй: били, пинали ногами, шлепали ладонями, хлестали его же башлыком, будто издеваясь, плевали в него, свистели вслед – явно вполсилы, словно бы сохраняя его до выхода на сцену «самого» Хамзата, который, однако, сохранял невозмутимое молчание, стоял, прислонившись спиной к стене, и неспешно затягивался сигаретой, будто уже хорошо понимал все, что откроется нам позже. И вот незваный гость, избитый, окровавленный, заплеванный и словно онемевший, оказался вынесенным к Хамзату волнами шутейной потасовки. И, узрев того перед собой, пришелец отер лицо рукой, уставился в лицо Хамзату и сказал нарочито громко:

– Я Кири Буба из Хасавюрта, Кири Буба по прозвищу Нож, пришел сюда драться и убивать. Мне плевать на задиравших меня сопляков – мне нужно найти мужчину. Ходят слухи, в ваших краях появился отважный боец на ножах, искусный душегуб по кличке къинхо. Хотелось бы повстречаться с ним: пусть покажет Кири Бубе, неумехе, что такое настоящий смельчак и мастер клинка.

Он говорил, не спуская с Хамзата Ахмадова пристального взгляда, а в его правой руке сверкал большой нож, который он до того скрывал в рукаве. Все отступили и застыли – глядели в полном молчании на обоих.

В проеме двери стояло шесть или семь человек Бубы-Ножа, настороженно наблюдавших за происходящим и готовых ввязаться в драку, если игра станет нечестной.

Но что же случилось с нашим къинхо? Почему он не ударит, не затопчет ногами наглого пришельца? Хамзат стоял и молчал, не поднимая глаз на Бубу. Сигарета скатилась с его губ, и он наконец тихо выдавил из себя несколько слов, которых никто из окружающих не услышал. Кири Буба его задирал, а он отговаривался – получается, так! Какой-то недомерок из чужаков пронзительно засвистел. Пантера зло на него посмотрела, тряхнула волосами и прошла сквозь толпу девушек и парней, как сталь сквозь масло. Она подошла к мужчине, которого сама выбрала в свое время, вынула из ножен на его поясе клинок и подала со словами:

– Хамзат, я верю, ты быстро успокоишь его.

Под сводами зала вместо окон была длинная щель, глядевшая на Камбилеевку. Хамзат взял нож двумя руками, посмотрел на него, словно не узнал, неожиданно выпрямился и бросил через щель в реку.

– Противно потрошить такую мразь, – сказал Буба и замахнулся, чтобы ударить Хамзата.

Но Амира удержала его, обвила руками шею, глянула на великана колдовскими глазами и с презрением произнесла:

– Оставь его. Все считали его мужчиной – зря, он обманывал нас.

Кири Буба подумал и решительно обнял ее – будто навек заключил в объятия, потом велел поставить лезгинку. Кавказские ритмы пламенем пожара охватили бывший дом христианской Богоматери. Буба танцевал неплохо, но настоящего огня не было в нем – ведь он уже сверг былого кумира и получил лучший приз: саму Амиру-Пантеру.

– Шире круг, веселее, джигиты, она пляшет только со мной! – кричал Буба.

Они вышли щека к щеке, опьянев от танца, будто лезгинка их вконец одурманила.

А я тем временем сгорал от стыда. Сделал пару кругов с какой-то девчонкой, бросил ее и стал пробираться к выходу. Хороша ночка, верно? Для кого хороша? Получается, что мы в Ангуште просто никто и ничто. Поскорей бы выбраться из этой ужасной ночи и оказаться в завтрашнем дне! Кто-то уходил из «Казанки» и задел меня локтем – Хамзат!

– Крутишься под ногами, балбес, – выругался он и шагнул в темноту, в сторону Камбилеевки.

Больше мы никогда не встречались.

Во дворе стоял раздолбанный пазик, на котором, видимо, приехали чужаки. В свете фонарей я заметил два пондара, лежавших на переднем сиденье. Брошенные, они теперь не могли извлекать звуков. Так же и я – всегда делал только то, что надо было кому-то.

Что моя жизнь? Огромное небо надо головой, речка, бьющаяся внизу, в одиночку – без расчета на чью-то помощь, немощеная улица, чья-то сожженная сакля с сохранившейся печкой… Я, видно, из породы сорной травы, что выросла на свалке битого кирпича и старых костей вперемешку с чертополохом. Что может вырасти из грязи, кроме тупых пустозвонов, робеющих перед каждым, кто сильнее? Никчемные горлопаны и трусливая шпана… И тогда я подумал: нет, чем больше мордуют нас, вайнахов, осетин, тем сильнее надо нам становиться. Кто мы – грязь, по-вашему? Пусть бьют барабаны лезгинки, пусть осетинская водка дурманит голову, а ветер несет по высохшей степи запахи лаванды и мяты. Нет, не напрасно эта ночь была столь хороша. Звезд наверху насыпано – голова идет кругом. Они спокойны, потому что знают, что будет дальше… Отчего я так разволновался, какое отношение ко мне имеет то, что случилось? Но чтобы сам Хамзат Ахмадов испугался…

Почему-то я вспомнил случайно услышанный разговор Хамзата с Пантерой, случившийся во дворе Дома культуры перед самыми танцами. Вернее, конец их разговора, видимо, о никяхе, о том, что чеченец может жениться только на чеченке. Пробегая через двор ко входу в «Казанку», я услышал, как Амира сказала запальчиво: «Какой ты чеченец? Ты родился в Казахстане, в семье хронических алкоголиков, оказался в доме малютки, а потом семейная пара, потерявшая дите при депортации, решила усыновить тебя, несмотря на то что сами голодали. Вот ты и стал чеченцем. Темнолицый, твоими родителями были, наверное, цыгане, ассирийцы или кто там еще… Никак не чеченцы, ты что, не знал?» Неудобно было слушать чужой разговор, я ускорил свой бег, но успел различить последнюю фразу Хамзата: «Нет, от меня это скрыли…»

Получается, что Хамзат не чеченец… Впрочем, какая разница? Для меня он настоящий чеченец и всегда был примером. Но испугался… И это тоже факт – да еще какой!

Трусость Хамзата, но, главное, нестерпимая смелость «пришлого» очень уж сильно меня задели. Лучшую женщину увел с собой длинный Буба-Нож. На эту ночь, на следующую, может, и на веки вечные, потому что Амира – такая, она всегда и во всем всерьез. Интересно, куда они подевались? Далеко уйти не могли… милуются в ближайшем овраге.

В конце концов я все-таки вернулся в «Казанку» – там продолжались танцы, словно ничего не случилось. Все устали и теперь танцевали не лезгинку – в основном что-то невнятное под советские песни… «Любимые глаза» Бейбутова, «А снег идет» Кристалинской, «Давай никогда не ссориться, никогда, никогда»… Танцевали всё подряд – в ритмах вальса, танго, фокстрота – «пришельцы» рядом с теми из наших, кто еще оставался. Никто не задирался, не толкался, соблюдали приличия, но все оставались настороже. Музыка дремала, девушки лениво и нехотя двигались в танце с чужаками.

Можно было ожидать любых событий, но не тех, что вскоре произошли.

Неожиданно приоткрылась скрипучая дверь и вошла рыдающая Амира – одна. Вошла, спотыкаясь, будто сзади ее подталкивали.

– Ее подгоняет чья-то душа, – хохотнул ингушский парень – тот, который этим вечером ударил клинком Бубу

– Вовсе не душа, джигит, а тр-р-руп, мой еще теплый труп, – ответил появившийся Буба-Нож. – Да проходи же ты, с-сука, подлая девка!

Его голос мы уже знали, он и теперь оставался спокойным, даже слишком спокойным, будто уже потусторонним. Лицо – словно у пьяного. Сделал три неуверенных шага, качнулся и рухнул на пол. Кто-то из его спутников повернул тяжеленного Бубу на спину, а под голову сунул скатанный башлык, измазанный кровью.

И тогда все увидали, что у лежавшего рана на груди и пунцовый разрез уже почернел по краям. Он не мог говорить. Амира, опустив руки, смотрела на умиравшего сама не своя. Все вопрошали друг друга глазами, и тогда она произнесла:

– Как мы вышли в поле, на нас, словно с небес, свалился парень с ножом, полез в драку и ударил Бубу в грудь… Могу поклясться, не знаю его, но точно не Хамзат.

Именно так она и сказала – да кто ей поверит?

Могучий аварец у наших ног умирал, но это был стойкий боец. «Лицо мне закройте», – попросил он тихо. Силы его были на исходе, осталась только гордость: не хотел, чтобы люди глазели на его агонию. Кто-то положил ему на лицо черную папаху.

Всем было не до танцев. Женщины от администрации пошушукались и организовали калмыцкий чай, разлили по пиалам – так, чтобы всем досталось… Пили молча – каждый думал о своем.

Буба под шляпой скончался без единого стона, и, когда перестал дышать, люди решились приоткрыть его лицо – усталое и печальное, как у всех покойников. Убедившись, что Нож мертв, я почувствовал, что моя былая ненависть к нему мгновенно улетучилась.

– Был настоящий мужчина, а теперь интересен только мухам, – произнес женский голос из толпы.

Кто-то из чужаков запальчиво крикнул, что его убила девка! Все окружили Пантеру, а я, забыв осторожность, рванулся к ней и насмешливо сказал:

– Посмотрите лучше на ее руки и лицо. Хватит ли у девчонки сил и духа всадить нож в такого верзилу?

А потом добавил:

– Покойник, говорят, слыл знатным убивцем в своем поселке. Но смерть, да еще столь лютую, отыскал почему-то в наших дохлых местах, где ничего от века не случалось… А прикончил его кто-то неизвестно откуда пришедший вовсе не для того, чтобы нас с вами позабавить. Прикончил и тихо смылся.

Мое предположение показалось всем правдоподобным.

В ночной тишине послышался далекий цокот конских копыт – «Казанку», видимо, решила навестить милиция. У многих были основания не вступать с властью в лишние разговоры – все дружно решили избавиться от тела, выбросив его в реку. Помнишь прорезь под сводами, куда улетел нож? Через нее ушел и аварец в черном, поднятый множеством сильных рук. Но перед этим упокойника избавили от мелких монет и бумажных купюр в карманах, а еще и от массивного перстня, который удалось снять, отрубив палец. Я старался не смотреть на него, старик же с седыми усами из числа спутников Бубы-Ножа просто не сводил с меня глаз. Пантера воспользовалась суетой и сбежала.

Один мощный бросок – и аварца приняли шумные, немало всего повидавшие воды.

На небесах занималась заря. Когда появились представители власти, все вновь танцевали.

А я спокойно вышел в ночь и направил шаги в сторону своего саманного дома с желтым глиняным полом, стоявшего неподалеку, вижу – засветилось одно окно… Клянусь Аллахом, мне сразу стало ясно, кто меня ждет там, – ноги сами так и понесли…

И тем не менее я заставил себя остановиться, вновь вытащил короткий нож, спрятанный под левой рукой в кармане пиджака, и внимательно осмотрел его… Все в порядке: клинок был как новый – блестящий и без единого пятнышка.

Время жабы

На следующий день после происшествия с Бубой и его гибели Исаев сбрил усы и сообщил друзьям, что на время покидает Тарское – ему необходимо съездить в село Дучи Новолакского района и Хасавюрт. То, что в конце концов случилось с Бубой, поначалу вообще не обсуждалось – будто ничего такого и не было. Кто-то выслушал Хамзата и ничего не сказал. А кто-то посоветовал ему быть осторожней – именно там, в Дагестане, четыре года назад произошли массовые драки между чеченцами-аккинцами и лакцами[36], в которых участвовало до семисот человек. Говорят, до сих пор в Хасавюрте орудуют группы, нападающие на возвратившихся из депортации чеченцев. Вот и вчерашний Буба тоже, наверное, из таких. Виктор, улыбаясь, ответил, что после того, что произошло с кумиром дагестанцев Бубой, никто из них его теперь и пальцем не тронет.

Как поведал мне Исаев, труднее всего ему было расставаться с невестой Амирой – именно так он и выразился.

Оба якобы искренне любили друг друга. Ей Виктор Иванович сообщил почти то же, что друзьям. Предупредил, чтоб не искала его, не ждала от него писем – он, мол, будет очень занят. Амира же, не привыкшая, видимо, писать и получать письма, приняла его объяснение почти как должное.

Но Виктор не поехал в Дагестан – перебрался в Шали и поселился у тети Балаши, в той самой комнате, в которой жил еще подростком.

После гибели знаменитого абрека Газзаева Виктора больше не вызывали в органы для новых поручений. Возможно, сочли его миссию выполненной. Хорошо это или плохо? Щедрых вознаграждений в конвертах тоже не поступало. Ну что же, придется жить скромнее… Интересно, что стало с договором, подписанным еще в кабинете майора Гиреева, и где он мог бы теперь храниться? Похоже, договор тогда остался в сейфе Албочиева. Потом по наследству перешел, наверное, Дроздову. А к Гирееву, скорее всего, так и не вернулся. Как все это понимать, об Исаеве забыли, что ли? Дроздов с Албочиевым теперь далеко, а Гиреев и вообще пропал – может, пал смертью храбрых? Договор с тайным агентом по кличке Хамзат (а какая еще у него может быть кличка? – нет больше такого человека по имени Хамзат Хасанович Ахмадов, да и раньше, похоже, не было) хранится, наверное, где-нибудь в далекой Москве – сотрудник органов никогда не бывает бывшим.

Исаев не был в Шали более двух лет, с тех пор, как похоронили дядю Алмана, и теперь он хотел, чтобы о Хамзате Ахмадове скорее забыли, чтобы остался только Виктор Исаев, студент-заочник грозненского техникума геодезии и картографии. Он перевез с собой учебники и полностью погрузился в их изучение, надеясь наверстать упущенное время и осенью сдать экзамены и зачеты, необходимые для получения диплома.

Кроме учебников, он взял в Шали любимые книги, в том числе: «Хаджи-Мурат», «Казахский дневник» арестованного Иссы Кодзоева, «Мюрид революции» Магомета Мамакаева и только что изданный его новый роман «Зелимхан», Коран на чеченском и Новый Завет на русском.

Каждое воскресенье несколько немолодых чеченцев приходило в шалинское кафе «Терек» на улице Пушкина, усаживались за один и тот же столик в стороне, ели недорогие чепалгаш или спекал, пили калмыцкий чай – скромные, небогатые люди, им неудобно было приглашать друзей в свои убогие дома, но хотелось хоть так на время вырваться из ежедневной рутины. Все они были шалинцами, работали на разных производствах, кто – асфальта, кто – цемента или еще каких-то строительных товаров.

Когда в кафе появился Виктор Исаев, его приняли за чеченца – темнолицый, уважает седины старших, как принято у горцев, говорит на родном языке без акцента. На русском, правда, тоже. Узнали, что зовут Виктором Ивановичем – так чеченец или русский? Да нет, чеченец, хоть и Виктор Иванович, – пусть так и будет, у горцев не принято лезть в чужие дела.

На вид – чуть больше двадцати, но виски с сединой, худощавый, смуглый, среднего роста, очень подвижный, с резкими, нервными движениями, глаза – одновременно и сонные, и какие-то особо энергетические. Замкнутый, не любит задавать вопросы, отвечать – тоже не любит, сойтись с ним было непросто.

Узнал ли кто-то из них в Викторе Исаеве задиристого, щеголеватого Хамзата, приезжавшего на каникулы в Шали несколько лет назад? Тот, говорят, в Осетии стал большим авторитетом… А этот – совсем скромный, обыкновенный, неприметный. Студент и, похоже, нигде не работает. Что у них общего? Может, кто-то и узнал, но виду не подал.

Обсуждали новости – что написано в газетах, чего опасаются обычные люди в городе, как последние события объясняли по Би-би-си. Оказалось, что новые друзья Исаева, простые рабочие, информированы гораздо лучше его – рядом с ними Виктор чувствовал себя замшелым провинциалом.

Когда при нем говорили, что генсек не выполнил обещаний, данных до него еще Никитой Хрущевым, – жилье вайнахам не построили, землю не вернули, в селе Тарском и в Новолакском районе чеченцы до сих пор ютятся в землянках, – Исаев молчал. Когда в августе 1968-го ругали генсека, что он ввел танки в Чехословакию, Исаев молчал. Когда говорили, что Авторханов[37] всегда защищал вайнахов, – тоже. Молчал он и тогда, когда над ним подтрунивали из-за его прижимистости.

К Исаеву в семье тети Балаши относились с большим уважением. Ее дочь Нарима, двоюродная сестра Виктора, полная девица, напоминавшая лицом добродушную жабу, взяла на себя заботы о нем. Сестре можно было доверять, и Виктор строго наказал ей, что если кто станет спрашивать Виктора Исаева, тем более Хамзата Ахмадова, пусть скажет: уехал в Казахстан, к родственникам, оставшимся там после депортации, поняла?

Деньги заканчивались, и он продал все книги, кроме учебников и Нового Завета.

Исаев перебрался в другую комнату, выходившую во внутренний дворик, – решил, что там ему будет легче начать свое добровольное заточение. С утра до вечера зубрил учебники и вскоре понял, что готов. Осенью поехал в Грозный.

От Шали до Грозного ехал полчаса, стоя в дребезжащем автобусе, битком набитом людьми. По асфальтовой дороге, с остановкой в Аргуне, на заплеванной семечками автобусной станции, где можно выйти, размять тело, глотнуть свежего воздуха. Потом еще дорога, поля с нефтяными качалками, перед самым Грозным, справа – огромный котлован. Из недр земли набирали породу, гравий или песок, оставляя огромную зияющую рану. Так и Чечня: раны депортации не скоро затянутся – может, и никогда.

Экзамены сдал – ни плохо, ни хорошо, но диплом получил. В военкомате сделали запись в военном билете: младший лейтенант. Пошел в отдел кадров техникума – просил распределить его в Шалинскую вэче. Ему ведь надо отслужить в армии, он бы хотел именно там. Кадровичка озаботилась проблемой симпатичного молодого человека, и в конце сентября 1968 года правдами и неправдами Исаев получил направление на работу в искомую войсковую часть.

Вечерами после дежурств возвращался домой, снимал форму и мог вволю отдыхать.

Лежа на железной кровати, с легкой грустью смотрел на книжную полку, на которой остался только Новый Завет, в который он редко заглядывал. Почему оставил Новый Завет, а не Коран? Коран ему был вообще непонятен… А Новый Завет разве понятен? И вдруг до него дошло: незадолго до смерти матери обещал ей выучить «Отче наш» – так и не сделал! Теперь есть время и для этого.

Он вспоминал Черные горы, где у каждого чеченца сохранилась своя родовая башня и могилы предков. В горах небо становится ближе, там тишина и музыка горных рек, там можно переждать этот ужасный век, от которого люди потеряли отзывчивость души и здравый рассудок. Попадет ли он когда-нибудь вновь туда? Наверное, уже нет…

Почему его увлекают подвиги абреков?

Интересную древнеиндийскую версию происхождения чеченцев когда-то он вычитал в «Блокноте агитатора» – любил в туалете листать этот уродливый муляж культуры советских времен. Там говорилось, в частности, что в давние времена сословие кшатриев, индийских воинов, стало слишком многочисленным, их постоянные войны опустошали землю. Тогда по просьбе богини Земли Верховный Бог Вишну начал с ними сражения и девять раз уничтожал поколения кшатриев. Остатки воинственной касты покинули Индию и укрылись от гнева Господа в горах Кавказа.

Амира сказала: «В тебе нет чеченской крови». Может, и так, но он ощущал себя чеченцем. Чеченцы тысячелетиями брали в жены аварок, осетинок, ингушек, грузинок, русских… Многие нации составлены из разного этнического материала, но это не мешает им оставаться нациями.

Чеченец всегда держит себя так, будто сегодня ему принадлежит весь мир, а завтра его все равно убьют. Таков и он, Хамзат Ахмадов.

Если «война до последнего чеченца» не будет завершена, если чеченцы выживут и окончательно станут народом, благодарить за это нужно будет Россию. «Русские – наша последняя надежда, – думал он. – Именно они заставят нас быть чеченцами и мужчинами, потому что для них каждый нохчий – боевик, каждый чеченец – враг. Нам остается только победить или умереть. Это и есть путь абрека».

Возвращаясь мысленно к одному из подвигов Хасухи Магомадова, Хамзат представлял себя именно этим абреком.

Чекисты выследили Хасуху, когда тот ночевал в доме, почти повисшем над пропастью. Единственное окно и единственная дверь выходили во двор, обнесенный полутораметровой высоты забором. Решено было у забора с трех сторон расставить сотрудников с автоматами. Все было на стороне чекистов: предательство хозяина дома, укравшего оружие и верхнюю одежду абрека, внезапность операции, а еще и немалый возраст Хасухи – шестьдесят девять лет. Капкан, расставленный против дерзкого абрека, должен был захлопнуться. Подполковник Салько не оставил ему надежд на спасение, но человек предполагает, а Бог располагает.

Едва светало, когда группа чекистов подъехала к селу. Аул еще спал, лениво перекликались петухи, но растревоженные собаки подняли дружный лай. Хасуха вскочил и, бросив взгляд туда, где вечером положил оружие и одежду, все понял. Метнулся к окну – двор полон вооруженных людей, выхода нет. Снаружи раздался знакомый голос Салько: «Магомадов, выходи! Ты окружен, сопротивление бесполезно!» Сколько раз предупреждал он чекиста оставить его в покое – тот обещал, но слова своего не сдержал. В сердце абрека поднялась волна ненависти к преследователям, возникло острое желание наказать чекиста за лицемерие.

Ударом стула Хасуха выбил раму. Через разбитое окно в комнату влетела дымовая шашка – абрек тут же накрыл ее подушкой и выбросил во двор. Встал, прижавшись к стене, у самого окна, держа наготове нож. Расчет оказался точным. Салько буквально влетел в окно и сразу попал в крепкие объятия абрека, который тут же всадил ему нож в сердце. В считаные секунды старик успел стянуть с убитого шинель, завернуться в нее, надеть шапку подполковника и выскочить на задымленный двор. Чекисты вначале не поняли, что произошло, а когда опомнились, было поздно: Хасуха перепрыгнул через забор и скатился со скалы вниз. Ему вдогонку выпустили град пуль, но цели они не достигли.

Сколько сил, риска, мужества ради одного убитого чекиста! Это неправильно! Абрек должен нанести врагу удар, от которого тот не оправится. То ли дело – выстрел Освальда, убивший президента США. Один выстрел – и ты известен миру.

Исаев принялся изучать Новый Завет страница за страницей, порой с некоторым интересом, чаще – со скукой. Он был вольнодумцем, далеким от любых религий. Вникать в христианский образ мыслей ему было неинтересно, но каждый вечер Виктор читал «Отче наш», как некогда обещал матери. Нарушить сыновнее слово не решался, опасаясь, что впоследствии это может принести ему неудачу.

Он знал, что назначенный час наступит днем, двадцать первого января следующего года. Знал точно, сколько дней осталось до намеченного срока. Когда же он придет, для него время остановится – вернее, Исаеву станет безразлично, что будет потом. Он ждал этой даты, как ждут заветного освобождения, остановил свои часы, чтобы не смотреть на них постоянно, но каждый вечер, услышав последний азан муэдзина[38], отрывал листок календаря и говорил себе: «Одним днем меньше».

Шесть дней в неделю Исаев проводил на работе в вэче. Рано утром выходил из дома в военной форме, возвращался – тоже. В гимнастерке, кителе или в шинели он чувствовал себя защищенным и неприметным – ему казалось, что, когда он шел по городу в форме, прохожие его не замечали. Дежурства проходили по заведенному распорядку – Виктор делал все, что положено, ни во что не вникая, – здесь не требовалась даже доля его весьма скудных знаний в области топографии. Видимо, он все еще оставался Хамзатом, а на дежурство в части вместо него заступал некий безликий младший лейтенант Виктор Исаев. Единственное, что однажды его не на шутку взволновало, – это получение доступа к огнестрельному оружию. Впервые получив пистолет, он почувствовал неожиданный прилив энергии – особый кайф, как выразился Исаев, сходный, видимо, с потреблением наркотиков. Заступая на дежурство, он принимал «Макарова», сдавал дежурство вместе с пистолетом. Теперь у него был ствол, он мог раз в неделю тренироваться на стрельбище… Вот он, первый шаг, чтобы в будущем стать настоящим абреком. «Принял оружие», «сдал оружие» – вскоре он привык и к этому рутинному занятию.

Возвращался в пять вечера, после дежурства в вэчэ оставалось слишком много времени.

Сперва он пытался установить некое подобие вечернего распорядка. Пил калмыцкий чай, курил сигареты, просматривал «Комсомольскую правду», которую выписал на полгода вперед, слушал Би-би-си и «Голос Америки»… Не надеясь на свою дырявую память, Исаев завел специальную тетрадь, куда сразу после передачи заносил то, что удалось запомнить. Там же оседали и его собственные непричесанные мысли по разным поводам, если такие возникали. В общем, что-то вроде дневника… Особенно его интересовали передачи о диссидентах. Но ему не хотелось, чтобы политика страны ориентировалась на Запад – у России достаточно своих ресурсов, природных и людских… Коммунисты все просрали… даже любимый Хрущ. Обязательно читал определенное количество страниц Нового Завета, пробовал говорить с Паримой, когда она приносила на подносе еду, вспоминал или корректировал свою будущую речь – последнюю речь перед тем, как погаснет свеча. Беседовать с Наримой было не из легких занятий – все ее интересы и воспоминания были о деревенской жизни, чашу которой им всем в полной мере удалось испить в годы, проведенные в Казахстане.

Чтобы заполнить время, Исаев каждый день, орудуя тряпкой и шваброй, делал во всем доме уборку и воевал с пауками. Сестре не нравилось, что мужчина унижает себя подобными занятиями, это была ее работа, к тому же делал он ее слишком неумело – все приходилось переделывать.

Любителю газетных новостей, ему не хватало мнения товарищей по былым посиделкам в кафе – своих идей и объяснений по поводу происходящего в таком сложном мире у него не возникало. Исаев скучал по друзьям из «Терека», отдавая себе отчет в том, что они-то по нему точно не скучают, ведь Виктор упорно отмалчивался при обсуждениях. Как-то днем один из них пришел навестить его, гостя выпроводили прямо из прихожей – сестра не была с ним знакома; Виктор так и не узнал, кто приходил.

Вечера его после дежурств и ночи были все одинаковы, но особенно трудно приходилось по воскресеньям. Он предпочел бы в воскресенье просыпаться позже, когда солнце стоит высоко, но привычка вставать на рассвете оказалась сильней его общих установок.

Амиру он мысленно называл невестой, любил ее, как ему казалось, всей душой, но уговаривал себя, что мужчина не должен думать о женщинах, особенно если лишен их общества. Что же касается мыслей самой Амиры и ее будущей судьбы – для такого рода размышлений у него не хватало ни воображения, ни общей культуры. Ведь он поступил, можно сказать, благородно: отрекся от любимой, потому что в будущем его ждет тюрьма, а может, и смерть – зачем ей такой жених и что еще можно от него требовать? Он ей сказал на прощание: «Ты обо мне еще услышишь». Когда Виктор Иванович с гордостью рассказал мне об этом, я подумал: так многие говорят при вынужденном расставании – довольно жалкое, если подумать, заявление!

А если говорить о другом человеке – с кем встретится, когда придет срок… Виктор старался реже вспоминать о том, кого всей душой ненавидел.

«Мы стали женственны и расслабленны, – размышлял Исаев. – Следовать законам адата[39], отвечать жизнью за каждое слово, взвешивать любой поступок, зная, что за него ответят наши дети и через сотню лет нашего потомка укорят недостойным поступком праотца. Если предки кого-то из присутствующих не упоминаются в разговоре – значит, они были “ледара”, людьми, запятнавшими себя позором. Хранить целомудрие, быть умеренным во всем, знать только свою жену.

В советской России для чеченского мужчины совсем другие правила: все женщины, кроме матери, – его жены. Вот они, рядом – желанные девушки, несущие счастье, девушки с пшеницей, растущей прямо на их головах. Россия. Я бывал в Ставрополье. Русский город, здесь ночные рестораны, джаз и рок, рок-н-ролл и твист, алкоголь и наркотики. И каждый вечер новая девушка. Можно взять ее за руку в кафе или на улице, и совсем не надо после этого жениться, можно привести в свой дом – на ночь, утром сама поймает такси и без слов уедет.

Мы всегда мечтали о девушках с пшеничными волосами. Теперь они есть у нас, и что, принесли они счастье? Нет счастья, не принесли его чеченцам светловолосые русские красавицы. Мы стали безвольными женщинами рядом с ними. Да что говорить – я сам стал тряпкой и размазней рядом с моей Пантерой»[40].

Каждую ночь ветерок приносил прохладу, спалось хорошо – бессонницей Виктор не страдал. Иногда его мыслям аккомпанировала барабанная дробь дождя по крыше.

Для узника или долго ожидающего чего-то время почти не движется. К середине срока своего заточения Исаев неоднократно испытал это ощущение как бы остановившегося времени. В их дворике был крошечный бассейн, когда-то устроенный дядей Алманом для омовений рук и лица. Теперь за ним не следили, и в каменном приямке с водой поселилась жаба. Время жабы, граничащее с вечностью, – именно то, чего так жаждал Исаев, но эта мысль ни разу не приходила ему на ум.

Когда до назначенной даты оставалось несколько дней, нетерпение вновь овладело им. Это случилось вечером, он не мог больше ждать, ему надо было хоть что-то сделать, и немедленно, – Исаев не выдержал, надел штатское и выбежал на улицу. Рано утром, когда он шел в свою вэче, улицы были пусты, после дежурства он быстро добегал до дома, стараясь ни на кого не смотреть. А теперь – впервые за несколько месяцев – он оглянулся по сторонам, и все показалось ему незнакомым и особенным – как бы пропущенным через увеличительное стекло.

Обогнув угол, он увидел свет и зашел в кафе – для приличия попросил кофе. У стойки стояло несколько вооруженных солдат. Один рассказывал:

– Вы же знаете, что говорить о нахождении наших военных в Праге категорически запрещается. Вчера вечером со мной случилась забавная история. Проходили мы с товарищами мимо редакции «Зама». Все они здесь бандиты – того и жди ударят ножом в спину. Слышим с улицы: кто-то внутри вещает о наших войсках в Чехословакии, нарушает, значит, приказ. Заходим в помещение – темень, хоть глаз выколи, ну мы и дали залп по болтуну. Когда он умолк, кинулись взять его, видим: радиоприемник раскурочили, в темноте вещал – забугорные голоса, наверное…

Все рассмеялись.

Солдат обратился к Виктору:

– Слушай, приятель, ты же точно из местных, скажи мне, дураку из Рязани, что за слово такое «зама»[41], что это на вашем тарабарском? Молчишь, «зама»… Ну ладно, а как тебе моя шутка?

Исаев не ответил. Солдат приблизил к нему лицо и прошипел:

– А ну, шайтан, крикни, да чтоб изо всех твоих тарабарских сил: «Да здравствует Генеральный секретарь ЦК компартии Советского Союза!»

Виктор не стал упираться, предложение показалось забавным – он сделал, что просили. «У-у-у…» – одобрительно загудели солдаты. Под насмешливые крики «Ура-ура-ура!» он двинулся к выходу. У самой двери его догнало последнее оскорбительное замечание:

– То-то же, испугался, чурка! Струсил – и правильно сделал, береженого-то и ваш кавказский Аллах бережет!

Казалось, Исаев вел себя как трус – нет, он твердо знал, что не трус, – Виктор медленно брел домой, размышляя о том, что скоро придет его день!

Ранним утром двадцать первого января Исаев готовился к дежурству. Не спеша побрился, привел в порядок парадную форму, почистил шинель, надраил до блеска ботинки. Плотно позавтракал. Оделся, причесался, осмотрел себя в зеркале – остался доволен. Подумал вначале об Амире и только потом – о дате. С облегчением сказал себе: «Вот и настал тот самый день, конец ожиданию!»

Двор был накрыт серым небом, угрожающим скорым дождем, – в его представлении о мире оно всегда должно быть только лучезарным и безоблачным. Покидая навсегда свою убогую, сырую комнату, он ощутил странную горечь. К тете Балаше не заглянул, в прихожей встретил Нариму и дал ей три рубля – больше не мог, остальное потребуется ему сегодня. Уходя, увидел красивые золотистые разводы на зеркале в прихожей – мысленно отметил, что за почти полгода своего заточения ни разу их не заметил. Улицы спящего города были пусты.

В пять утра младший лейтенант Виктор Исаев заступил на дежурство помощником дежурного секретной воинской части города Шали. В 7:20 утра его начальник отлучился на завтрак, передав ключи от оружейной комнаты Исаеву. В 7:45 Исаев изъял из оружейной два пистолета Макарова и четыре магазина к ним, а затем, самовольно покинув воинскую часть, добрался автобусом до аэропорта Грозного, откуда в 10:40 вылетел в Москву по заранее приобретенному авиабилету, беспрепятственно пронеся на борт самолета огнестрельное оружие.

В его тетради осталась запись: «Узнать, когда рейс на Москву… Если летят, брать… идти на дежурство… все ликвидировать». Почему она осталась, неизвестно – может, что-то помешало вырвать листы, – остальные записи он уничтожил.

Поцелуй Рыжего

Прошло несколько месяцев после моей встречи с Исаевым, и весной 2019-го я на пару недель приехал по делам в замечательный город Дербент на берегу Каспия, покрывающегося на закате вуалью из миллиона алых блесток. Мне полюбился книжный магазин «Эрудит» на улице 345-й Дагестанской Стрелковой Дивизии. Я с удовольствием заходил туда, купил несколько старинных книг и со временем познакомился с хозяином Амалданом Шалумовым.

Почему-то мне почти не запомнилось его восковое невыразительное лицо, практически лишенное мимики. Что еще? Ах да – он был довольно полным. А вот наши долгие разговоры – как раз наоборот – я очень хорошо запомнил.

Прилично образованный, основательный, неплохо знающий историю рассеяния евреев, он любил цитировать Ханну Арендт[42], Зеева Жаботинского[43], а из российских – Семена Дубнова[44]. Интересно, что во время наших долгих совместных чаепитий книгопродавец никогда не высказывал однозначно своего личного мнения.

Но, как я понял, относился к сионизму скорее отрицательно. «Порвав с имиджем “человека мира” и уехав на ПМЖ в Израиль, еврей неминуемо превращается в homo ordinarius. привязанного к довольно архаичной традиции одной весьма скромной, я бы сказал – провинциальной страны. Живя в России, Европе, Америке, он получает свою порцию проблем и противоречий, цорес[45], одним словом, несомненно усложняющих, но и таки обогащающих его жизнь».

Однажды во время беседы за вечерним кофе на берегу Каспия он поведал мне эпизод своей жизни, имеющий якобы отношение к отъезду Виктора Исаева из Шали и позволяющий увидеть фигуру новоявленного абрека в несколько ином свете. Не знаю, насколько правдив и точен его рассказ – многим хочется считать себя причастными к громким событиям и представить фигурой, реально повлиявшей на судьбу некогда скандально известного человека, но я попытаюсь воспроизвести его с минимальными купюрами.

– Возможно, вы удивитесь, но я изложу вам историю, которая пока известна только мне одному. О ней никогда не слышали – ни моя жена Бэлла, ни мои драгоценные родители, алав хашалом[46], ни самые близкие друзья. Это случилось две или три жизни тому, и временами кажется – будто даже и не со мной. Вы рассказали о своей встрече с неким Виктором Исаевым. А я ведь неплохо знал эту одиозную и весьма неоднозначную личность еще тогда, когда он был совсем другим человеком – къинхо Хамзатом Ахмадовым, как звали его чечены. Мне кажется, многое в той истории было не совсем так, как вам было преподнесено, вернее, совсем даже не так, особенно в том, что касается ее концовки.

Не помню, говорил ли я вам раньше, что все мои предки были горскими евреями, именно таки из Дербента. Не могу похвастаться, что мы были евреями-абреками; всегда были торговцами, владельцами мануфактур или ремесленниками – портными, сапожниками, а отец, сколько помню, торговал книгами и только книгами. Только не говорите мне, что абреков-евреев вообще не бывает. Моим пра-пра-, между прочим, был сам Мардахай бен Овшолум. Просто с годами буйный Овшолум превратился в робкого Шалумова. Да, так вот… Мардахай таки – дагестанский абрек начала прошлого века, герой горско-еврейского народа, двухметровый уроженец Дербента, обладатель громового голоса и богатырской силы – был прозван Сибири за отбывание срока в сибирской каторге. Известен в Дагестане, кстати, не только как абрек, заступавшийся за земляков, но еще и как тонкий поэт. Так что тяга к литературе в нашем роду имеет довольно-таки давнюю историю.

Я тоже родился в Дербенте. В 1955-м книжную лавку отца перевели в Шали Грозненской области – до восстановления Чечено-Ингушетии, это именно так называлось, – я был в то время совсем мальчишкой, и мы прожили там почти до начала девяностых. Когда мы всей мешпухой[47] вернулись в родной город, мне было больше сорока. Советский Союз рухнул вместе с тотальной соцсобственностью, появились новые возможности, и я – была не была – выкупил этот книжный магазин. С тех пор мы все время здесь и пребываем, а Первая чеченская, Барух Ха-Шем[48], обошла стороной нашу семью.

Человеки, знаете ли, вообще так устроены – нам всегда хочется видеть и знать героев. Кто был нашим героем в советские времена? Павка Корчагин, Алексей Маресьев, Мартин Иден… Где Павка Корчагин, а где я? Тогда еще даже памятника Зелимхану в Чечне не было[49].

Случай столкнул меня с иным героем – с Хамзатом Ахмадовым, к несчастью для нас обоих. Возможно, вы не представляете, как он тогда выглядел. После возвращения из депортации Хамзат осел в Осетии, в историческом селе Тарское, но часто и подолгу бывал в Шали у родственников.

Жили мы в тихом районе рядом с нашим магазином «Глобус», но в каждом кафе и пхьормартне обычно собиралась своя, как правило, полукриминальная компания. Кафе «Чайхана» стало излюбленным местом времяпрепровождения Хамзата и его друзей. Как мы познакомились? Была жара, и я заглянул в эту чайхану, захотелось зеленого чая. Вслед за мной вошел надутый, как москал[50], усатый джигит в лезгинке, с пышной черной шевелюрой (теперь про него сказали бы «микрофон») и богато отделанным кинжалом на поясе, – небрежно бросил бармену: «Араки осетинской!»

Хамзату это почему-то не понравилось. Он встал и тоже подошел к стойке.

– Приходи свободным, друг! Скажи-ка, не с тобой ли мы пару дней назад виделись на танцах в ДК? Ты сам-то откуда, такой навороченный? – поначалу довольно миролюбиво спросил Хамзат.

– Из Кизляра, а тебе что? – последовал ответ.

– Правоверные нохчо спиртного не потребляют. Не знаю, как принято в вашем Кизляре, но послушай доброго совета, – завораживающим голосом продолжал Хамзат, – тебе лучше сюда не ходить. Здесь, знаешь ли, встречаются иногда люди очень даже непорядочные. Мне бы, например, не хотелось, чтоб уважаемому гостю из Дагестана эти непорядочные люди испортили настроение.

Возможно, тот, из Кизляра, не стал бы пасовать перед Хамзатом… Но он сразу понял, что здесь своя компания, и без лишних слов убрался вместе со своим навороченным кинжалом.

Теперь-то я знаю, что младше Хамзата всего на два года. Но тогда он выглядел намного старше и опытней и после этой встречи стал для меня тем самым кумиром, которого столь жаждали мои неполные шестнадцать.

Хамзат был темноволос, но виски уже с сединой, смуглый, неплохо сложен, подвижный как ртуть, но глаза – будто пленкой подернуты, словно они жили отдельно, в каком-то другом далеком мире. Приезжал в Шали на красивой рыжей кобыле. Говорили, что у него хватило бы денег и на автомобиль – «Победу» или «Волгу», но он предпочитал лошадь. Чем он зарабатывал, неизвестно, но был всегда при деньгах и выглядел щеголем, одетым в дорогую кавказскую одежду.

Сейчас я состоятельный человек, у меня собственный магазин и любимые книги, мне нравится встречаться и говорить с образованными людьми вроде вас, у меня, как и положено, еврейская жена, у которой по утрам «все болит», и весьма заносчивые и глуповатые еврейские дети. До 91-го был членом КПСС, да-да, к этому тоже успел приобщиться. А теперь просто уважаемый человек, порядочный россиянин и порядочный еврей, благо теперь скрывать еврейства не требуется. Лысоват, полноват, а тогда был щуплым рыженьким пареньком из бедной семьи.

Ой вэй, люди смотрели на меня свысока. Как и все в юности, я старался поменьше отличаться от остальных. Называл себя чеченским именем Амалхан, чтобы не быть Амалданом, потому что это татское[51] имя, но остался все-таки Шалумовым. Вэйзмир[52], я чувствовал презрение окружающих и сам презирал себя. Почему меня презирали? В те времена, и особенно в кавказской среде, непременно нужно слыть храбрецом, я же драться вообще не умел, да и вообще считал себя позорным трусом. Женщин боялся и ужасно стыдился своего затянувшегося целомудрия. Товарищам по школе я немало помогал по русскому и математике, но друзей-ровесников от этого у меня так и не появилось.

Не знаю уж почему, но Хамзат, видимо, чувствовал ко мне симпатию. Он явно покровительствовал мне и несколько раз спасал от нападений местной шпаны, настроенной, как правило, враждебно ко всему не вайнахскому населению города. В тех случаях, о которых я рассказываю, он обычно говорил, обращаясь к группе подростков:

– Если так уж нужно придраться к кому-нибудь, давайте лучше ко мне.

После этого они уходили – как правило, медленно и без слов, потому что не просто знали Хамзата, а, видимо, знали о нем еще что-то, чего мы не знаем.

А однажды, встретив меня на улице, он сказал:

– Если ты вечером свободен, приходи в нашу забегаловку.

Я был ошарашен и просто не знал, что делать, – а вдруг это приказ? – и вечером все-таки пошел в кафе.

Хамзат сидел во главе стола и считался главным. Остальных было пятеро, все старше Хамзата – их лица были мне знакомы. Среди них выделялся колоритный хмурый старик, которого звали Дугурха. Его усталое обрюзгшее лицо пересекал безобразный широкий шрам – позже мне сказали, что он побывал в тюрьме и был криминальным авторитетом. Мне было не по себе, потому что Хамзат сразу усадил меня рядом с собой и Дугурхе пришлось подвинуться. Они говорили о женщинах, об оружии, о карточной игре, о певце из Азербайджана, который должен был выступать в Шали, но не приехал, об абреках. Вначале им трудно было мириться с моим присутствием, но потом они привыкли – ведь этого хотел сам Хамзат. Со временем меня прозвали Рыжим в его тусовке, но в этом, пожалуй, не было привкуса насмешки. Намека на что-то другое тоже не было, потому что тот, о ком вы подумали, в то время еще не появился даже за кулисами политической жизни страны. Друзья Хамзата выучили меня курить, пить – причем не только осетинскую, но и русскую водку, – играть краплеными картами и многому другому.

Однажды в «Чайхану» пришла милиция, всех нас обыскали. Некоторых увели в отделение, но Хамзата не тронули. Через несколько дней пришли еще раз, на сей раз взяли с собой и Хамзата – видимо, из-за кинжала. Возможно, он потерял расположение местного начальства – не знаю, в чем там было дело… Сейчас я понимаю, что Хамзат оказался несчастной жертвой – бедным юношей, которого власти коварно обманули и предали, но тогда он казался мне чуть ли не богом.

Вскоре Хамзат исчез. Его не видно было более двух лет, поговаривали, что он большой авторитет в Тарском. Я подумал: наверное, больше мы не встретимся.

Как-то летним вечером 1968 года я зашел в кафе «Терек». Там сидела группа незнакомых мне скромных чеченцев довольно интеллигентного вида – пили калмыцкий чай и обсуждали газетные новости. Заметив меня, один из них тут же поднялся и подошел ко мне. Я не сразу понял, кто это – коротко стриженный, гладко выбритый худенький студент с бледным лицом, одетый в советский ширпотреб, – трудно было узнать в нем задиристого, щеголеватого, как теперь говорят, «мажора», прежнего кумира шалинской молодежи. Но он шел прямо ко мне и улыбался, словно старому знакомому.

– Хамзат, ты, что ли? – неуверенно спросил я.

– Ошибаетесь, молодой человек, – ответил «студент», – нет больше обаятельного Хамзата Ахмадова из Ангушта, если вы его имели в виду. Был, да весь вышел. Извольте любить и жаловать, перед вами теперь вполне заурядный и непритязательный Виктор Иванович Исаев собственной персоной – именуемый ровно так, как всегда было начертано в его паспорте. А о Хамзате Ахмадове теперь можно забыть, и навсегда, дорогой Амалдан, – ответил он, впервые назвав меня татским именем.

Мы договорились встретиться вдвоем, чтобы без свидетелей обо всем поболтать. Я рассказывал о многом из того, что произошло в мире за это время, он – о своей жизни, но очень и очень скупо. Мы стали часто видеться.

Как объяснить дружбу, отчего она возникает, отчего два человека встретились и их тянет друг к другу? Жизнь непонятна и непоследовательна, она рядится в разные одежды, в числе наиболее ее фантастических нарядов – дружба и любовь. Хамзат заметно изменился за прошедшие два года, повзрослел, стал более цельным и собранным, и при этом он действительно переродился в некоего Исаева, совсем другого человека, но остался таким же смелым и сильным – для меня, во всяком случае, не менее притягательным, чем породивший его Хамзат Ахмадов, а может, и больше. Но наиболее удивительным было то, что он, как и прежде, продолжал питать дружеские чувства, и к кому – ко мне, азохен вэй[53], жалкому отщепенцу и изгою, кем я действительно ощущал себя каждую минуту в суровом чеченском Шали. Мне всегда казалось, что это ошибка, что я катастрофически недостоин его дружбы. Но вот по прошествии двух лет эта сказочная и невообразимая ошибка феерически повторилась.

Я поделился с матушкой и ее сестрой удивительными впечатлениями от встречи с Исаевым, который еще недавно был Хамзатом Ахмадовым.

Моя тетка вспомнила, что когда-то встречала на улицах Шали «модного живчика» Хамзата, и изрекла:

– Хочу сказать тебе, что это совершенно очаровательный молодой человек, который как никто умеет относиться к дамам с должным почтением.

Мать, наоборот, не одобряла возобновления моей дружбы с «бывшим» Хамзатом:

– Ше ты кипятишься, Даня? Плесни у рот халоднаго кампота… Не надо бы тебе встречаться с этим парнем – он просто горништ[54], ему, видите ли, «не хочется быть похожим на других».

Впоследствии, когда уже случилось то, что случилось, неодобрение моей матери увеличилось в разы – она не могла соизмерить мои поступки с тем, что, по ее мнению, требуют аидише[55] приличия. Ничего, кроме насмешки, с моей стороны это не могло вызвать. Потому что главное во всей этой достойной сожаления истории – наши ни с чем не сравнимые отношения с пресловутым Исаевым, а не «подлый поступок», как выразилась моя матушка, в коем по прошествии стольких лет я нисколько не раскаиваюсь. А коли нет раскаяния, то нет и вины.

Мы выбирали кафе подальше от центра, где обычно мало народу. Пили зеленый или калмыцкий чай, кофе и подолгу говорили на разные темы. Когда расходились, Виктор старался сделать так, чтобы мне пришлось рассчитаться за двоих, но я решил не придавать значения этой его маленькой слабости.

Я приносил ему печатные материалы об истории завоевания Кавказа и просто разные книги, которые стали теперь доступны. Виктор был довольно серым, необразованным, но всем интересовался. Представляете, он ничего не знал об Ильфе и Петрове, и я приносил почитать «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок». Платонов и Тынянов были ему безразличны, Аксенов с Гладилиным, песни Окуджавы, распечатанные на машинке под копирку, – тоже. Зато интересовало все о войне – я приносил Юрия Бондарева, Василя Быкова, Виктора Астафьева и даже «В окопах Сталинграда» Виктора Некрасова. И конечно, перепечатки из «Убийства чеченского народа» Авторханова. Он брал газеты, журналы и книги вечером и всегда возвращал на следующий день.

– Ты успел прочесть? – однажды спросил я.

– Да нет, немного не закончил, жаль…

– Пусть будет у тебя, куда спешить?

– Видишь ли, мой юный друг, – грустно ответил Виктор, – я не доверяю сестре Нариме. Мне кажется, она листает мои записи и просматривает книги, которые я приношу. Что она вынюхивает, кому докладывает?

Именно поэтому я стараюсь, чтобы твои книги были всегда на глазах. Ухожу на дежурство, забираю с собой, а потом, когда встречаемся, возвращаю, мне так спокойней. Ты скажешь: эти авторы разрешены… Как знать – Авторханов издан в Мюнхене, Некрасов теперь почти диссидент. Мне кажется, прежние кураторы из органов меня еще не забыли, что они все время рядом. Похоже, я им зачем-то еще нужен.

Исаев был вообще не знаком с диссидентским движением, я рассказывал ему о «письме Съезду» Солженицына, о «пражской весне», о деле Синявского и Даниэля, о правозащитнике Есенине-Вольпине, о правозащитной деятельности академика Сахарова, о самиздате, о «Колымских рассказах» Шаламова. И конечно, о евреях-отказниках, о деле валютчиков, расстрелянных в 1961-м, о подпольной сионистской группе Бутмана и Дымшица, ставших впоследствии «самолетчиками»[56].

Виктора интересовало буквально все, но сам он редко что-либо комментировал. Однажды он довольно неожиданно заявил: «И один в поле воин. Один мужественный абрек может многое изменить». Осталось, правда, непонятно, что он хотел этим сказать.

Прошли новогодние праздники, мы с ним не виделись недели три. И когда в середине января 1969 года мы встретились с Исаевым, я почувствовал заметное изменение в его настроении – какой-то особый подъем и непривычный блеск глаз. Дату точно не помню – то ли пятнадцатое, то ли шестнадцатое января. Мы поговорили о разной ерунде, и неожиданно он решил посвятить меня в то, что никому не следует знать. Рассказал, что двадцать первого января он должен оказаться в Москве с двумя пистолетами. Это очень важно, это его миссия… Пистолеты он возьмет из оружейной комнаты в своей части. Следует честно сказать: я не сразу понял то, что вам и так ясно.

– Возьми деньги, – продолжал он. – Завтра поедешь в Грозный и купишь мне билет на самолет до Москвы – на двадцать первое января, отлет в 10:40. Я узнавал, места пока есть. Устроит любое – в проходе, у окна, неважно. Нет, здесь покупать не следует, билет должен быть куплен точно не в Шали. Не беспокойся, они пока не именные. На службу мне не звони. Пока нас не должны видеть вместе, ты понял? Приедешь с этим билетом в день отлета в аэропорт часа за полтора. Встретимся в зале ожидания перед регистрацией. Там мне и передашь билет. Думаю, ничего сложного, сделаешь?

Я согласился и, когда мы оказались на улице, спросил Исаева:

– А ты вполне доверяешь мне?

– У меня нет сомнений, – ответил он спокойно. – Уверен, ты поведешь себя как мужчина. В Чечне всегда держали слово. Слово стоило столько, сколько стоил человек. Если у него было сто овец, значит, оно стоило сто овец.

Исаев умел говорить убедительно. Рассказал известную притчу. Кровники поймали врага и спросили: «Каково твое последнее желание?» – «Пить», – попросил он, и ему дали воды. Он долго держал чашу, но не пил. «Почему не пьешь?» – удивились. «Боюсь, допить не дадите», – ответил. «Не убьем, пока не выпьешь воду», – пообещали ему. Приговоренный к смерти выплеснул воду – кровники сдержали свое слово, он остался жив.

В ту ночь я уснул как ребенок, спокойно спал и после. Утром сказал матери, что пойду в центр смотреть новый фильм «Лимонадный Джо». Приоделся и отправился на улицу Орджоникидзе. Раздолбанный автобус тащился словно катафалк.

В отделе МВД пришлось долго ждать, пока освободится дежурный капитан. Я сообщил, что есть секретная информация для руководства. «Можешь смело говорить, – развязно ответил офицер. – Что у тебя там еще за секреты?» Я немного поупрямился, а потом раскрыл ему, что задумал Исаев. Он попросил меня рассказать о сообщниках. Я ответил, что сообщников не знаю, но два года назад Исаева все называли Хамзатом Ахмадовым, сказал, что его компания собиралась в «Чайхане», и перечислил, кто там бывал. Меня удивило, что имя Исаева-Ахмадова офицеру было вообще не знакомо – не то что имя Дугурхи, например.

– А, я понял, – сказал он. – Это шайка с улицы Советской. А при чем здесь войсковая часть?

Он позвал еще кого-то, и они стали что-то обсуждать на чеченском. Один из них критически осмотрел меня и спросил:

– Ты решил стать доносчиком, наверное, потому, что считаешь себя приличным человеком?

«Вряд ли он поймет меня», – подумал я, но решил все-таки ответить:

– Да, капитан. Мы принадлежим к единой великой нации, которая зовется советским народом. Я таки нормальный гражданин своей страны и считаю своим долгом…

Офицеры поухмылялись, потом долго созванивались с кем-то, чего-то ждали, заваривали и пили чай. Приняв долгожданный звонок, велели мне выполнять то, что Исаев поручил, при виде милиции не свистеть, никаких знаков ни ему, ни милиции не давать.

Прощаясь, один из ментов посоветовал мне быть осторожным: «Знаешь, что бывает со стукачами?»

Похоже, эта ситуация их немало развеселила, и они развлекались со мной, словно расшалившиеся школьники. Тогда я ответил им:

– Вы все смеетесь – ну хорошо! Пусть тогда вооруженный человек летит в Москву с неясными намерениями, а меня просто следует пристрелить – это, наверное, для всех стало бы лучшим выходом в сложившейся ситуации.

После нашего разговора я поехал в Грозный и приобрел билет до Москвы на нужный рейс.

Двадцать первого января с самого рассвета я чувствовал особый подъем, потому что настал решающий день. Все-таки Исаев, которым я так восхищался, меня многому научил. Впервые в жизни я решил не плыть по течению и принял самостоятельное решение.

Накануне сказал матери, что весь день буду в Грозном, у меня свидание. Не стал завтракать, сел на автобус, идущий до грозненского аэропорта. Приехал за два часа до отлета, Исаева таки еще не было. Время тянулось ужасно долго. А вот и он. Исаев был веселый, глаза сумасшедшие – совсем не такие, как обычно. Я передал ему билет, мы обнялись. «Ты обо мне завтра услышишь», – сказал он. Моему восхищению не было предела. В этот момент мне отчаянно захотелось поцеловать его. Неожиданно я услышал голос матушки, будто бы прошептавшей на ухо: «Ну, это уже немного слишком, немного агицын паровоз[57]», и это словно отрезвило меня. Исаев шел к стойке регистрации, а я провожал глазами своего кумира, невольно любуясь его летящей походкой.

Почти сразу появились три милиционера. Двое из них взяли Виктора под руки и повели в небольшую комнату. Дверь закрылась, почти сразу раздался выстрел. Потом наступила тишина. Через некоторое время прибежали заполошные санитары с каталкой и вывезли из комнаты чье-то тело в черном чехле.

Вскоре подошли и ко мне – забрали в отделение и производили со мной, как говорят, «следственные действия», но через некоторое время все-таки отпустили. Но этим уже занимались не менты, а люди из «конторы».

На предварительном следствии говорилось, что Исаев «при аресте оказал сопротивление правоохранительным органам и первым открыл огонь». Мне не верилось в эту версию, Исаев хотел лететь в Москву, у него была какая-то иная, довольно масштабная цель. И потом, выстрел-то был всего один. Мне кажется, это бессовестная ложь и явное самоуправство ментов. Просто кто-то из милиции или других органов воспользовался случаем свести старые счеты с парнем. Может, он работал с ними, а теперь стал не нужен. Потом мне сказали, что Исаев пытался бежать и одной пули оказалось достаточно. Газеты, конечно, представили его ужасным злодеем, каким он, наверное, никогда и не был.

Вот так-то, друг мой. Как ни странно, но на этом история не заканчивается. Через два дня в газетах действительно появились репортажи о том, что двадцать второго января на Красной площади кто-то стрелял из двух пистолетов – непонятно, правда, в кого, – был арестован, и этого стрелка зовут не иначе как Виктор Иванович Исаев; к тому же он – младший лейтенант, работавший прежде в шалинской вэче. Я смотрел на фотографию преступника: худощавое нервное лицо, темные волосы и это, пожалуй, все сходство. Похож, скорее, на Иванушку-дурачка… Мне ли не знать Виктора Исаева, реинкарнированного из Хамзата Ахмадова? Достоверно говорю вам: это совсем другой человек. Получается, что происшествие на Красной площади – инсценировка правоохранителей. С какой целью? Зачем мне думать о том, чего я никак не могу знать, – не моего ума это дело. А может, наоборот, – выпустите мне пар из ушей! – арест Исаева в Шали с его последующей якобы ликвидацией как раз и были инсценировкой? А Исаев таки добрался до Москвы, чтобы совершить задуманный им героический подвиг абрека? Не без помощи замечательных органов. А что на себя не похож – после такого каждый может немного сбрендить…

Двуручник

– Материалы следствия по моему делу составили двадцать четыре тома, – продолжил свой рассказ Виктор Иванович. – Но до сих пор я, главный его участник, не могу до конца разобраться, что же все-таки произошло.

Двадцать первого января 1969 года младший лейтенант Исаев самовольно оставил воинскую часть в городе Шали Чечено-Ингушетии, похитив два пистолета Макарова и четыре обоймы к ним. Он прилетел в Москву и беспрепятственно покинул Внуково, в котором в те времена еще не было металлоискателей. Исаев приурочил свой приезд к ожидаемой встрече космонавтов в аэропорту и приему их в Кремлевском дворце съездов.

Оказавшись в Москве, Исаев узнал, что из-за траурных мероприятий в честь сорок пятой годовщины со дня смерти Ленина торжественную встречу космонавтов перенесли с двадцать первого на двадцать второе января.

Что-то сразу пошло не так, но Виктор Иванович не унывал. Погуляв по Красной площади с целью рекогносцировки местности, выбранной для будущих судьбоносных событий, он отправился к своему дядьке, бывшему сотруднику МВД, проживавшему на ВДНХ, и попросился на ночлег. Свой приезд объяснил желанием посмотреть встречу космонавтов, членов экипажей кораблей «Союз-4» и «Союз-5». Посидели за столом, пришли знакомые. Потом в кино сходили на «Братьев Карамазовых». Исаев приехал как обычный человек к родственникам – это не вызывало подозрений. Поужинали, легли спать. За сутки полученной отсрочки исполнения своего замысла у Виктора Ивановича ни разу не возникало желания передумать. Утром перекусили, все разъехались по делам; Исаев сказал, что хочет музей посмотреть. Изначально он собирался пойти в Кремль в своей военной форме. Но заметил у дяди в шкафу милицейскую форму и, хотя это были осенние шинель и головной убор, попросил одолжить их на время встречи космонавтов, чтобы легче было просочиться на территорию Кремля. Дядя поверил племяннику и согласился. К одиннадцати утра Исаев уже прибыл на Красную площадь – не армейским офицером, а сержантом милиции.

До четырнадцати часов Исаев околачивался на площади и почему-то ни у кого не вызвал подозрений. Заходил в туалет на Соборной площади Кремля, чтобы примериться к оружию, и, поняв, что ловко выхватить пистолеты из карманов шинели не получится, переложил их в рукава. Прогуливался по набережной вдоль Кремлевской стены и наконец выбрал лучшую точку для стрельбы: у Боровицких ворот – здесь скорость машин и расстояние до кортежа будут минимальными.

Он был уже на территории Кремля, когда к нему подошел человек в штатском и спросил, что он здесь делает.

«Поставили, значит, надо», – довольно бойко парировал Исаев, некто в штатском пожал плечами и ушел.

Шестнадцатого января 1969-го пилотируемые «Союзы» первыми в мире состыковались в космосе; появилась космическая станция с четырьмя космонавтами на борту.

Кинохроника фиксирует необычайное оживление на московских улицах двадцать второго января; несмотря на тридцатиградусный мороз, приветствовать героев-космонавтов вышли тысячи горожан. В отличие от других случаев, когда трудящихся заставляли вымученными улыбками встречать иностранных гостей, в тот день радость людей была искренней.

Это должно было стать торжественным событием государственного масштаба с проездом кортежа по главным улицам Москвы и с прямой телевизионной трансляцией. В правительственном аэропорту Внуково-2 космонавтов встретил сам Генеральный секретарь, после чего кортеж направился в Кремль.

Вскоре подошел отряд милиционеров, направленных к Кремлю для обеспечения порядка, в общем – «для усмирения толпы», если что, и выстроился в две шеренги по сторонам дороги. Исаев решил «перевоплотиться» в одного из милиционеров и вновь остался вне подозрений. Миллионы людей, застыв у телевизоров, следили за торжественной встречей героев космоса. В это же время, никем не замеченный, к Кремлю уверенно подходил молодой человек в милицейской форме, чтобы встать в ряды офицеров оцепления.

Вот он уже дошел до оцепления – никто не удивился новенькому. Согласно последующей официальной версии, он «попадает» как раз между двумя подразделениями, милиционеры которых, естественно, не знали друг друга в лицо: в подразделении «А» решили, что Исаев из «Б», и наоборот. Интересно, почему «коллега» одет в осеннюю шинель, когда на улице тридцать градусов мороза? Такой вопрос, видимо, ни у кого не возник.

– Неожиданно мне навстречу направляется офицер охраны, – рассказывает Исаев, – я замираю. Офицер говорит: «Отчего такой мороз – и ты без перчаток?» – и предлагает свои – я отказался.

Издалека донеслись возгласы «Едут!», Виктор Иванович оставил миссию «усмирения» толпы на своих товарищей и быстро прошел к выбранному месту. Проследовал эскорт мотоциклистов, за ним – открытый автомобиль с космонавтами-триумфаторами. Этот автомобиль, ЗИЛ-111Г был в то время лицом страны – красивая машина, при создании которой использовали стилистику американских «Кадиллака», «Бьюика» и «Паккарда». Но – не бронированный.

Исаев терпеливо ждал, пистолеты были сняты с предохранителей. Вторая машина, такая же, как первая, только закрытая, поравнялась с Исаевым, тот сделал шаг вперед и открыл огонь по лобовому стеклу, стреляя, словно настоящий киллер, по-македонски – сразу с двух рук – из пистолетов, спрятанных до того в рукавах шинели. Он полагал, что именно в этой машине находится его цель – генсек.

Было морозно, космонавтов везли в одной машине, а на мосту пересадили в открытую, чтоб люди могли их видеть. Вторая была закрытой, потому Исаев и подумал, что там генсек.

В это время в прямом эфире шел репортаж из Кремля: «Кортеж правительственных машин приближается к Боровицким воротам, и через несколько минут герои-космонавты будут в Кремле, где состоится торжественная церемония их награждения». Слова диктора стали последними, услышанными тогда телезрителями, – как только прозвучали выстрелы, трансляцию прекратили. О покушении общественность узнала только через двадцать лет.

– Не только по второй, – продолжает свой рассказ Виктор Иванович, – я предполагал стрелять во вторую и третью. После космонавтов. Но я не учел, что во второй машине тоже могут ехать космонавты. Я высадил в автомобиль полные обоймы двух пистолетов. На все это ушло от пяти до семи секунд. Представляете мое состояние в тот момент?! Контролировать себя было практически невозможно. Я, конечно, растерялся, и все мои пули ушли во вторую машину, про третью я вообще как-то даже и забыл.

На самом деле он стрелял в машину с космонавтами, но другими: там ехали на прием Береговой, Терешкова, Леонов и Николаев. На первом сиденье были водитель и чекист службы охраны. Сидевшего на втором сиденье Берегового Исаев в первый момент вполне мог принять за генсека, они чем-то схожи… За шесть секунд десять девятимиллиметровых пуль из двух пистолетов Макарова пробили лобовое стекло.

Выстрелами был смертельно ранен водитель, который по трагическому стечению обстоятельств вышел на работу в последний день перед уходом на пенсию. Машина остановилась и стала скатываться назад. Береговой перегнулся через сиденье чекиста, втиснулся между креслами первого ряда, перехватил руль и рванул на себя ручник. Космонавты успели пригнуться, Берегового посекло осколками стекла, Николаеву пуля задела спину. Мотоциклист эскорта направил свою машину на Исаева, заслонив собой космонавтов, был тоже ранен, но волею судьбы избежал гибели. Его пробитая пулей куртка до сих пор висит в одной из витрин Зала славы и истории ФСО России.

Исаев решил, что удача на его стороне. Казалось, в душе вот-вот произойдет то таинственное и непостижимое, что зовется чеченским словом «ях». Разряжая обоймы пистолетов в правительственный автомобиль, он внезапно понял, что генсека там нет. Но пока еще в этом не был уверен…

В следующую секунду один из сотрудников спецслужб сбил с ног террориста. Исаев потерял сознание. Есть версия, что на преступника наехал мотоциклист, а люди в штатском скрутили двуручника. Космонавты оперативно пересели в резервную машину. Из-за рева мотоциклов и гула машин толпа зевак не услышала хлопков и не поняла, что произошло.

– Нет, меня никто не сбивал, – уверен Исаев. – После отстрела патронов прибежали из охраны или местные. Меня схватили и не дали возможности что-то сделать еще. На какое-то время я от перенапряжения потерял сознание – секунд на пятнадцать-двадцать. Потом меня усадили в машину и увезли в Кремль, чтобы осмотреть – жив ли, здоров и так далее. Мало ли, вдруг яд хотел принять или что-то еще. До первого допроса прошло час или два, я ни о чем не знал… Все произошло мгновенно – там же секунды прошли… Косвенно потом догадался – по случайно брошенным фразам, по ситуации… Я выбрал путь абрека, долго готовился, шел к подвигу, который мог бы стать высшей точкой жизни. И все – ничего не получилось… В тот момент я испытал чувство полного опустошения. Сейчас я вспоминаю об этом, может, и спокойней, но все равно как о грандиозном провале. Это был один из самых тяжелых, страшных дней, когда ты эмоционально, психологически все просчитал и на самом последнем, на какой-то мелочи…

На следующий день в прессе было объявлено, что причиной нападения стало покушение на космонавтов – героев того дня. Они-то понимали, что стреляли не в них.

Генеральный секретарь, заблаговременно пересаженный в пятую машину эскорта, въезжал в Кремль, возможно, не через Боровицкие, а через Спасские ворота. Но зрители не увидели, как «Чайка» генсека отделилась от кортежа и въехала в другие ворота. По одной из версий, это среагировали в КГБ и перестраховались, по другой – генсек проявил скромность, решил не перетягивать на себя внимание от космонавтов и поехал другой дорогой.

Генсек и космонавты давно проехали в Кремль и прошли во Дворец съездов, Исаев продолжал лежать без сознания на тротуаре, а сотрудники КГБ обсуждали свои дальнейшие действия и звонили начальству, брезгливо поглядывая на новоявленного террориста. Наконец принимается решение, куда отвезти задержанного.

Генеральный секретарь был в шоке от происшедшего и не пытался скрыть свое состояние. Председатель правительства с тревожной настойчивостью обращался к нему, повторяя: «Пора начинать, пора начинать». Но взять себя в руки и открыть пятитысячный митинг во Дворце съездов у генсека не получилось. За него пришлось это сделать секретарю Московского горкома Гришину.

– Меня-то, меня-то за что убивать? – взволнованно говорил генсек. – Что я им всем плохого сделал? Честно работал, воевал, был ранен…

«Смотрите, давайте все по порядку, – продолжал Исаев. – После осмотра медиков гэбэшники отвезли меня в комитет, в свой центральный штаб. Я смотрю, в сторонке стоит сам председатель, Андрон Владимирович, а рядом с ним – Константин Катушев, секретарь ЦК. Потом председатель КГБ подошел ко мне и задал несколько вопросов:

– Почему вы это сделали? Что вас заставило?

– Я, Виктор Иванович Исаев, – чеченец, – ответил я ему, – и с гордостью объявляю об этом, – хотел убить Генерального секретаря за то, что он предавал и позорил нашу партию. Хрущев обещал вернуть вайнахов домой, но в Ангуште по-прежнему живут осетины, в Аухе – аварцы. Я критически настроен к системе партийной власти в СССР, считаю, что комсомол себя изжил, осуждаю вторжение в Чехословакию и положительно оцениваю военные перевороты в странах третьего мира. Генеральный секретарь проводит неправильную, вредную для народа политику. На этом месте нужен человек, который сумел бы кардинально изменить линию партии. Я порвал с друзьями и с невестой, чтобы они были вне подозрений; я не читал газет, чтобы никто не мог сказать, будто меня подстрекали. Я отказался от детской мечты – жить в Черных горах вблизи могил моих чеченских предков. И все потому, что хотел свершить акт справедливости; и это мое покушение – только моих рук дело. А теперь судите меня.

Вот примерно то, что я ему заявил, хотя, возможно, разговор шел немного иначе, сейчас я уже не помню точно.

И тогда Андрон Владимирович поинтересовался:

– А кого бы вы хотели вместо?

Это был хороший вопрос, определивший в конечном итоге отношение главного чекиста ко мне. Представляя расклад сил в партии, я решил столкнуть друг с другом разных людей в руководстве. Понимал, что Михаил Суслов – второй человек во власти, и назвал именно его. Председатель спросил: “Апочему?” Ответив, что он “наиболее авторитетный, грамотный”, я, видимо, попал. Шла внутриклановая борьба за место под солнцем. И я под горячую руку сунул Суслова в котел борьбы. Этими своими словами я очень помог Андрону Владимировичу. Ведь обычно после таких преступлений глава госбезопасности слетает со своего поста. Я думаю, председатель был признателен мне за такой ответ. Да и генсек понимал свое шаткое положение. Зная силу КГБ и армии, ему следовало держать главу комитета рядом с собой. Ведь неизвестно, чью позицию занял бы другой, новый руководитель госбезопасности. Думаю, это как раз мне и помогло».

Официально объявили, что «провокатор» покушался на космонавтов, но подобная версия никого не могла обмануть. Следствие не нашло признаков заговора и не выявило людей, стоявших за убийцей. Сам же Исаев сказал следователям, что решился на убийство генсека, поскольку тот «неправильно руководит страной». Исаеву предъявили обвинение по пяти уголовным статьям: «Клевета на советскую власть», «Терроризм», «Убийство», «Хищение оружия», «Дезертирство», за которые преступнику грозила смертная казнь, но его так и не осудили, признав невменяемым (ведь здоровый человек не смог бы решиться на подобную дерзость), и в мае 1970 года поместили в Казанскую психиатрическую спецбольницу, где продержали двадцать лет в одиночной камере.

– Признать, что советский гражданин в добром уме и здравии стрелял в Генерального секретаря, означало признать, что в стране есть недовольные коммунистическим строем. Это было невозможно, – объясняет Виктор Иванович. – Решили показать, что на главу СССР может покушаться только сумасшедший. Я был уверен, что меня приговорят к высшей мере, но судьба распорядилась иначе, и за это мне нужно благодарить лично председателя КГБ, хотя он и не мог открыто высказать свое мнение. Была комиссия, экспертиза, признавшая меня больным, и это естественно – на тот момент я действительно был болен. Но болезнь болезни рознь. Статья расстрельная. Но власть понимала, что суда допускать нельзя, тем более человек больной – неизвестно, что там, на суде, может еще вскрыться.

Исаеву должны были показать «кузькину мать», но этого не произошло. Он оказался в полной изоляции в Казани; рядом с ним были только надзиратели, санитары и контролеры, но, по выражению Виктора Ивановича, это были прекрасные люди – террорист для них был просто «свой человек». У Исаева вообще не было проблем, потому что председателем КГБ специально для него был создан особый режим. В спецпсихиатрии в те времена практиковался электрошок – этот больной таблеток не пил, уколов и электрошока не получал. Играл с врачами в шашки и домино – люди там были, по его мнению, «самые что ни на есть достойные!».

Никто не мог предположить, что через двадцать лет Союза не станет, а новый Верховный суд выпустит террориста на свободу, сделав его чуть ли не героем сопротивления.

Исаева так и не исключили из списка воинской части, почти все время своего «принудительного лечения» в психиатрической больнице он фактически оставался военнослужащим и при выходе получил денежное довольствие младшего лейтенанта за восемнадцать лет. За счет государства Исаеву даже выделили однокомнатную квартиру на окраине города N и назначили пенсию.

После освобождения несостоявшийся убийца главы СССР пропал из виду. Он упорно хранил молчание, отказываясь от любых интервью. Но кому-то хотелось жареных фактов, и тогда Исаев сказал, что очень благодарен Андрону Владимировичу, тогдашнему председателю КГБ, и все смотрели на него как на сумасшедшего.

В худом приветливом старичке, выгуливающем дворнягу по кличке Абрек, которую он когда-то приютил, спасая от тридцатиградусного мороза, невозможно было заподозрить бывшего террориста.

– Если человек в семьдесят смотрит на мир так же, как в двадцать, он жил зря, – говорит Виктор Исаев. – Вернись я в 1969-й, я бы никого не убивал. Слава богу, у меня есть возможность сказать это сейчас. Ведь, когда я стрелял по кортежу, на будущее я не рассчитывал. Это был самоубийственный поступок. Но, по счастью, мне дали вторую жизнь, которую я сейчас и проживаю. Когда Абрек умрет, я верну квартиру государству, уйду в дом престарелых. Родных у меня – ни здесь, ни в Чечне – не осталось. Единственная соседка, с которой я дружил, умерла год назад.

Продолжая наш разговор, я спросил:

– Если прокрутить историю на пятьдесят лет назад, вы бы это совершили? Если бы вам все удалось, что-то могло измениться к лучшему?

– Боролся бы, но, может, как-то иначе. Думаю, что не выбрал бы путь абрека. Все равно надо было бы менять генсека. Первая личность играет огромную роль. Могло быть чуть лучше, чуть хуже. Я рассчитывал на лучшее, у меня были самые благие намерения, а не личные, своекорыстные соображения.

Я спросил, не нужна ли ему какая-нибудь помощь.

– Давно хотел опубликовать свои стихи, поможете? Нет, все-таки нехорошо сейчас, давайте лучше летом, после праздника Святой Троицы. Мне надо к нему хорошенько подготовиться. Я теперь, видите ли, основательно к православию прибился, как в свое время и хотела моя покойная матушка. Хотя и мусульман, конечно, никак не осуждаю…

Пока мы беседовали, по лестнице не раз спускались соседи. Мужчины здоровались с Исаевым за руку, женщины приветливо улыбались: старожил дома пользовался репутацией любезного соседа.

– Какую юность дала мне страна? Депортация вайнахов и других народов, голод, по возвращении в Чечню – жизнь в землянках. На Кавказе нищета, поножовщина, кровная месть, в российских городах нищета, поножовщина, пьянство. И тут я с ужасом понял, что по радио и телевидению откровенно врут, рассказывая о замечательной жизни граждан Страны Советов. С детских лет мне было понятно, что наша система меня не устраивает, что ее надо решительно менять… Я долго думал и написал план реформ, включая ежемесячную ренту природных ресурсов каждому жителю, отправил его в Кремль Генеральному секретарю, как главе государства. Ответа не получил. Поразмыслив, я пришел к убеждению, что главный виновник всех бед – именно лидер страны, и решил его ликвидировать. Мне нужен был громкий поступок, чтоб о моих идеях узнали все. И вот в суде во время последнего слова я и хотел рассказать о своем плане реформ. Я понял, что для моей антипартийной работы потребуется оружие. Вот тогда я и перешел в армию.

Мы гуляли по скверу, и он продолжал свой рассказ.

– В принципе, нападение на генсека почти полностью удалось. Был только один маленький нюанс. Я планировал на двадцать первое января. Но встречу космонавтов перенесли, и все сместилось на сутки. В распоряжении органов оказались целые сутки, чтобы разыскать человека, дезертировавшего из части. Если бы покушение было двадцать первого, вполне возможно, все бы удалось. Я приехал к самой встрече, в четырнадцать часов двадцать первого я уже был бы на Красной площади. И тогда я узнал о переносе даты… Потому я и поехал к родственникам. У силовиков оказалась лишняя ночь для поисков.

Исаев нервно курил сигарету за сигаретой, его словно прорвало: говорил и говорил – бессвязно, перескакивая с одного на другое.

– Я слишком увлекался абреками, слишком проникся их идеями идти до конца, отказаться от себя, от личных интересов, отказаться от общества, женщин, от всех благ мира. Они давали примеры благородства и геройства, но никто из них почему-то ничего так и не добился. Даже великий Шамиль. И правильно, что меня в психушку отправили: по меркам нормального человека я совершил просто безумный поступок, можно сказать, акт добровольного самоубийства.

Я же не знал, что советская власть рухнет через двадцать лет и в стране все пойдет по-другому. Не хватило терпения дождаться… Для генсека же все сложилось удачно – его заблаговременно пересадили в другой автомобиль. Погиб только водитель, а космонавты царапинами отделались. Но вот водитель… Он не должен был ехать. Он был на пенсии уже, сорок пять лет отработал водителем в кортеже. Все, ушел! В знак благодарности ему дали в последний раз прокатиться. Что это, закон подлости? Тут невольно поверишь во всяческую дьявольщину. У меня было целых двадцать лет одиночества, чтобы хорошенько все обдумать. Вот я и понял: если у человека нет страха, нет простого инстинкта самосохранения, если у него в голове одна только бесшабашность – это, несомненно, проявления аномалии.

Ему казалось: террор – это романтично, он мечтал изменить страну, прославиться. С приходом девяностых Исаев пытался пробовать себя в политике – в образе кавказского героя, смелого борца с режимом. Но люди ему не поверили.

Кукловоды

На этом, собственно, можно было бы завершить рассказ о необыкновенном взлете и сокрушительном падении абрека Исаева, если бы не моя встреча с еще одним заочным свидетелем его бесславного покушения на главу государства.

Дело в том, что в моей компании соучеников сто восемьдесят второй средней школы города Ленинграда – это был именно Ленинград, потому что школу мы окончили в 1958 году, – оказался Вовка Тимченко, мальчишка на три года младше нас. Жили мы все недалеко друг от друга, вместе катались на велосипедах по Баскову переулку, вместе учились нарезать на газике круги по школьному двору, стреляли в школьном тире, занимались в волейбольной секции на Зимнем стадионе и делали много чего еще. И почему-то всегда с нами рядом оказывался Вовка, который был на три года младше. Шло время, мы с одноклассниками встречались далеко не каждый год, но друг друга не забывали, и довольно часто к нам приходил Вовка. Наш друг детства, он тем не менее никогда не рассказывал, чем занимается. А в 90-м пришел на общую встречу и заявил: «Поздравьте меня, подполковник Тимченко, новоиспеченный пенсионер». Вовка, улыбчивый, подтянутый, с идеальной прической и аккуратно подстриженными усами, совсем еще молодой – сорока шести лет, ему и сорока-то не дашь – и уже на пенсии! Так мы узнали, что он по комсомольскому призыву попал в органы и отработал более двадцати пяти лет в «большом доме» на Литейном, 4. Не могу сказать, что кто-то был в восторге, узнав о его профессиональной деятельности, но это ведь Вовка, наш Вовка! И все дружно махнули рукой.

Когда весной 2020 года мы в очередной раз собрались, наши ряды уже заметно поредели. Вовка тоже пришел – седой и, как все, далеко не юный, но еще подвижный и моложавый. Только усы оставались черными как смоль. И та же доверительная, немного наивная улыбка. Не помню почему, но я рассказал ему о судьбе неудачливого террориста Виктора Исаева. Вовка слушал очень серьезно и, неожиданно превратившись в подполковника Тимченко, задумчиво сообщил:

– Возможно, ты удивишься, но я хорошо знаком с той давней историей. Прошло много лет, и теперь я могу об этом свободно говорить.

Вот о чем мне поведал подполковник Тимченко.

– Я был молодым офицером и работал в «конторе» в Девятом управлении, отвечающем за безопасность высших лиц страны. Покушение на Генерального секретаря в январе 1969-го стало ЧП государственного масштаба, все ведомства, отвечавшие за охрану главы государства, были подняты по тревоге. Спешно разрабатывались новые регламенты и средства защиты. Автомобилестроители получили срочный заказ на бронированные спецмашины с пуленепробиваемыми стеклами, увеличивалось количество телохранителей, как у членов Политбюро, так и у генсека.

В период разработки новых регламентов нам предоставили все необходимые бумажные, кино– и видеоматериалы по делу Исаева. Новые положения о защите первых лиц должны были работать сверхнадежно, чтобы впредь подобные ЧП не повторились.

Что произошло? Необъяснимый просчет органов госбезопасности и одновременно – фантастическое везение террориста-одиночки, сумевшего пройти незамеченным через уже сориентированную массу сотрудников правоохранительных органов.

При изучении обстоятельств покушения возникло много вопросов.

Как один человек без сообщников мог организовать и почти успешно провести столь сложную операцию?

Почему самовольно покинувшего свою часть офицера никто не искал?

Почему не были предоставлены фотографии разыскиваемого и не разосланы по всем спецслужбам, постам и оцеплениям?

Почему именно в тот день был снят милицейский пост у Боровицких ворот?

Почему при входе в Кремль никто не проверил документы Исаева на предмет того, есть ли он в согласованном списке охраны? Что это – случайность или преднамеренная «непроверка»?

Мы стали изучать, что за человек Виктор Исаев.

Был в депортации. Фамилия русская, в пятой графе обозначено – чеченец. В криминале ранее не замечен. Учился в техникуме. Служить в армии захотел сам, но служил без восторга. С офицерами отношения не сложились – в основном из-за нестандартного поведения на политзанятиях. Вопросами о вторжении в Чехословакию, о монополии партии на власть, о разложении комсомола он буквально изводил замполита и старших офицеров. Известно также, что Исаев изучал возможные версии убийства Кеннеди и нередко восхищался Освальдом. Часто говорил о том, что в африканских странах офицеры чуть ли не каждый месяц устраивают государственные перевороты, а у нас такое невозможно. Уже после покушения двое младших лейтенантов, слышавших недопустимые высказывания Исаева и не сообщивших куда следует, были осуждены на пять лет.

Работая в вэче, он написал письмо в Кремль, включив в послание список госреформ, связанных с введением многопартийности, выборности и частного предпринимательства, способных якобы кардинально изменить жизнь простых людей. Реформы были наивными и откровенно дилетантскими – в экономике и политике Исаев ровно ничего не понимал, при написании письма руководствовался скорее душевным порывом, чем трезвым умом. При этом впоследствии тот же Андрон Владимирович (глава КГБ) был уверен, что с головой у Исаева полный порядок, и причина тому – весьма детально продуманный план покушения. Из Москвы на письмо Исаева не ответили.

После этого появился план Б – устранение генсека. Главной причиной, подтолкнувшей Исаева на преступление, вероятно, было его убеждение в том, что каждый член общества имеет право совершить террористический акт в случае, если партия и правительство ведут политику, «противоречащую Конституции». Через восемь лет после покушения, уже находясь в заключении, он именно в такой формулировке и отправил предложение по изменению Конституции в Верховный совет СССР.

Возможно, Исаев не решился бы на покушение, но, согласно показаниям его сослуживцев, за несколько дней до срока X его личный мир неожиданно и катастрофически рухнул: ему сообщили, что он не чеченец, что был усыновлен, а его настоящие родители – алкоголики, лишенные родительских прав. Профильные специалисты сделали заключение, что «его психика сломалась, когда он узнал, что был взят из детдома. И сломалась настолько, что он решил прославиться, чтобы громко заявить о себе».

Сослуживцы сообщили также, что за день до побега из воинской части Исаева бросила девушка. Он был в бешенстве и на прощание крикнул ей: «Ты еще услышишь обо мне!» Насколько это правда – не знаю, им ведь надо было что-то говорить, вот и болтали…

Было ли известно спецслужбам о готовящемся нападении? Они, видимо, знали – из части им сообщили о побеге военного с двумя пистолетами, который, возможно, улетел в Москву.

Искали. Вначале искал командир части – после обнаружения пропажи пистолетов пытались, не поднимая шумихи, найти Исаева собственными силами. Затем искали ленинградские и московские чекисты – по невнятной устной ориентировке: офицерская шинель, вооружен и непредсказуем. Потом дядя заявил о краже милицейской шинели и о том, что племянник направился на Красную площадь. Уточненная ориентировка пришла в центральное управление КГБ за час до покушения. Найти его в многотысячной толпе, собравшейся по всему маршруту следования кортежа и у Кремля, было крайне затруднительно. Все складывалось в его пользу. Из части, где он служил, не сразу сообщили о дезертире, не сразу опомнился дядя, заметив тихое исчезновение племянника. В итоге – Исаева не задержали. Или не хотели задерживать?

Все последующее злоумышленник проворачивает меньше чем за сутки. Потрать он на подготовку больше времени – план бы сорвался.

Я просматривал предоставленные нам кинопленки, мне запомнились такие кадры: смертельно раненный водитель уронил голову на баранку, а этот парень с расширенными глазами стреляет уже механически и, похоже, видит, что стреляет не туда.

Ничего не подозревавшему генсеку повезло: его автомобиль поменяли местами с тем, в котором были космонавты. Складывается впечатление, что Береговой выступал в роли приманки: террориста ловили на живца – рискованная во всех отношениях операция. Потому что Исаев, как потом стало известно, довольно прилежно тренировался в тире и лихо стрелял с двух рук.

Террориста схватили, но стало ясно, что его план рушится: генсек жив, информация о покушении засекречивается, а суд, на котором он так хотел выступить, видимо, вообще не состоится.

Исаев достаточно долго оставался без сознания. Его положили на кушетку – руки болтались как плети, можно было подумать, что они переломаны. Сотрудники охраны Кремля расстегнули его шинель и обнаружили в карманах еще две обоймы от пистолета.

Полковник КГБ Иван Приказчиков был в медслужбе через семь-десять минут после покушения. Задержанный – очень бледный – сидел в одних трусах на топчане меж двух охранников, взор его был обращен в никуда. Ему принесли воды, Исаев немножко пришел в себя и на вопрос «Как ваша фамилия?» неожиданно заявил, что он, мол, из династии Кумык Амир-Хана, пятого предка Шамиля, и приехал в Москву, чтобы убить Генерального секретаря.

– Почему вы решили, что вы главный судья и вам с пистолетом в руках решать, кому жить, а кому умереть?

– Человек должен жить, а не существовать, – с вызовом ответил он.

Когда Исаеву сообщили, что стрелял он не в генсека, а в космонавтов, с ним случилась истерика.

Его признают душевнобольным. Одержимость идеей убийства руководителя страны вполне могла быть приписана шизофрении. Как бы то ни было, властям удобнее признать террориста сумасшедшим – известный в истории сценарий. И за меньшие прегрешения друг Пушкина Петр Чаадаев стал первой жертвой карательной психиатрии.

Исаев содержался в отдельной палате Казанского спеца, у него были личный охранник, личный санитар и личная медсестра. Он был полностью изолирован даже от мира душевнобольных. По выходе на свободу государство предоставило ему квартиру.

По официальной версии, гражданин Исаев действовал в одиночку. Почему ему так легко все удалось, почему, несмотря на специфическую, легко узнаваемую внешность (смуглое, как у цыган, лицо, тяжелый лоб и глубоко посаженные глаза) и милицейскую форму не по сезону, он так и не был задержан? Фантастическая «удачливость» террориста, мягкость наказания за покушение на главу государства и предусмотрительная рокировка автомобилей в кортеже стали почвой для альтернативных версий. По одним из них, террориста-одиночку органы безопасности использовали втемную, чтобы продемонстрировать уровень своей работы. По другим – покушение Исаева стало частью Лубянских «подковерных» интриг.

На допросе, который проводил лично председатель КГБ, Исаев заявил, что место генсека мог бы занять Суслов – по его мнению, «наиболее выдающаяся личность в партии». У идеолога партии Михаила Суслова, возможно, были причины для смены генсека, да и опыт тоже: именно он приложил руку к смещению Хрущева. Но Суслов по своей природе не был авантюристом, а всего лишь чиновником идеологического фронта. Даже если бы Исаев назвал Суслова организатором покушения, в это никто бы не поверил.

Зато подобные порывы и компетенции были у другого человека – председателя КГБ, получившего эту должность за два года до покушения. Считается, что шифровку о сбежавшем офицере доставили именно ему, но он решил ничего не предпринимать, а просто вывести лидера из-под удара: убедил его пересесть в другую машину, несмотря на раздражение и даже обиду генсека. Вот почему Исаева не остановили и он смог довести замысел до конца. Авторханов считает, что покушение в 1969-м было организованной провокацией, чтобы убедить генсека в необходимости усилить роль КГБ. Кто-то открыто заявлял: «Председатель КГБ подослал некоего лейтенанта Исаева убить Генерального секретаря».

Совпадение или нет, но именно после покушения 1969-го роль комитета госбезопасности стала возрастать и КГБ превратился в ту поистине всесильную организацию, о которой будут потом слагать легенды и сочинять анекдоты.

В покушении на генсека мог быть заинтересован и первый помощник председателя, он же первый его соперник и одновременно приятель генсека, не буду называть фамилию. В середине 90-х годов появилась версия о том, что именно он получил первую шифровку двадцать первого января; в ней указывался адрес московской квартиры, в которой Исаев может остановиться, но преступника никто не потревожил. Действия первого зама, явно заинтересованного «подставить» своего начальника и занять его место, действительно кажутся подозрительными. Доложившего о пропавшей милицейской форме родственника Исаева, который сообщил и о планах Виктора «посмотреть космонавтов», двадцать второго января усадили в машину и долго возили по маршруту Внуково – Кремль, чтобы разыскать в толпе непутевого племянника.

В прессе того времени были сообщения о том, что генсек якобы хотел лично встретиться с террористом, но эту встречу не допустили. Отмечалось также, что перед допросом у председателя КГБ с Исаевым проводились «закрытые» беседы, сориентировавшие его на конкретное поведение и на конкретные ответы главе КГБ.

И вот что интересно: Исаева освободили еще в советский период решением Военной коллегии Верховного суда СССР за «недоказанностью состава преступления и выдвинутого обвинения…». То есть выпустили на свободу не как излечившегося от психопатических болезней. Но тогда получается, что этот террорист был вполне вменяемым? Если он был вменяемым, почему ему фактически простили покушение на главу государства? А просто убийство человека (водителя машины кортежа), что – уже не в счет?

Скажу тебе откровенно. Подготовить человека для подобной акции очень и очень непросто. Его ведут годами, готовят, проверяют, перепроверяют. В начале 90-х на короткое время в свободном доступе появились дела спец-агентов. Потом они были вновь засекречены. Тогда мне удалось найти дело агента по кличке «Хамзат». Его готовили долго – больше шести лет. Он был особым агентом, которого плотно вели для самых серьезных дел, вот Хамзат и пригодился – покушение 1969 года. Дело Хамзата-Исаева пестрит незнакомыми именами других агентов, занятых его подготовкой и подстраховкой. Ты жизнь Исаева знаешь получше меня – возможно, их клички что-то тебе скажут, некоторые из них я запомнил: Рыжий, Жаба, Авторитет, Белая пантера, Крестьянин… Агентов на подстраховке много, а имена реальных кукловодов там, естественно, не приводятся.

Вовка закончил рассказ и одарил меня своей обычной доверительной и немного наивной улыбкой. Верхняя губа его смешно приподнялась, и черные как смоль усы распушились и оттопырились, словно у таракана. Потом добавил:

– Шуток на эту тему много ходило. Одна, например, такая была. На допросе Исаеву сказали: «И ничего ты не добился, а себя погубил». – «Попробуй попади, – ответил он, – когда каждый лезет: “Дай лучше я!”». Узнав о том, что террорист не попал, Буденный ухмыльнулся в пышные усы: «Шашкой, я всегда говорил: шашкой надо!»

Мне пришло в голову, что подполковник Тимченко, должно быть, весьма опытен в работе с агентурой. Дорос, небось, до резидента местного масштаба. Хамзата «вели» шесть лет. Когда Вовка мог созреть до «самостоятельной» работы? Наверное, к годочкам двадцати. Его «ведут» куда как дольше – больше пятидесяти. И вдруг меня осенило: с двадцати лет и крутится у нас – вполне себе осознанно. У кого-то задача – генсека убрать, у кого-то проще – информировать о нужных человечках… У нас в соучениках и генконструкторы, и гендиректора есть. Органам следует точно знать, о чем они говорят вне своих кабинетов… Какая у Вовки может быть кличка? «Таракан»?

Депортация народов, введение войск в страны Восточной Европы, «социализм с человеческим лицом», Афганистан – кукловоды Страны Советов двигали людей словно шашки по квадратным клеткам. Как они похожи: череда послехрущевских генсеков от геронтологии, председателей КГБ, их замов, прочие Албочиевы, Гиреевы, Дроздовы – гнездо кремлевских и лубянских тараканов, последышей главного усатого таракана, отца многочисленного тараканьего племени! Куда тебе против них – самопровозглашенный абрек Исаев по прозвищу къинхо!

Право на бесчестье

Казалось бы, все уже случилось. Чего ты хотел, к чему сам приложил столько усилий.

Зинаида Гиппиус писала тогда: «На фронте то же уродство и бегство. В тылу крах полный. Ленина, Троцкого и Зиновьева привлекают к суду, но они не поддаются судейской привлекательности… Ленин с Зиновьевым прозрачно скрываются, Троцкий действует в Совете и ухом не ведет. Несчастная страна. Бог действительно наказал ее: отнял разум. И куда мы едем? Только ли в голод, или еще в немцев… Какие перспективы!»

Генерал от инфантерии при встрече с офицерами держался отечески-генеральски. Щеголял такой вот демократичной «отеческостью» – у нас теперь как-никак революция! – и все же оставался генералом.

Воспользоваться плодами революции и тем более стать ее «героем» генералу не удалось. Жизнь его стремительно катилась вниз.

Через месяц после отречения государя А. Гучков[58], ставший во Временном правительстве военным министром, вынудил Рузского уйти в отставку. В апреле 1917 года генерал потерял пост главнокомандующего Северным фронтом – вместе с исчезновением и самого фронта. Тогда он уехал в Петроград.

Первое время наносил многочисленные визиты, пытался встречаться с сослуживцами. «Маленький, худенький старичок, постукивающий мягкой палкой с резиновым наконечником, – писала Гиппиус. – Болтун невероятный, и никак уйти не может, в дверях стоит, а не уходит…»

Перешедший на сторону большевиков генерал Михаил Бонч-Бруевич вспоминал: когда Рузский прозрел и осознал, что отречение государя не только не успокоило народные волнения, но, напротив, неизмеримо обострило ситуацию, он растерялся.

«Интерес к военной службе, которая для генерала обычно составляла весь смысл его жизни, неожиданно угас. Появился несвойственный Николаю Владимировичу пессимизм, постоянное ожидание чего-то худшего…»

Обманувшийся в своих честолюбивых ожиданиях, Рузский уехал лечиться на Кавказские Минеральные Воды. Там его застала новая, более страшная революция, которая стала бы, однако, невозможной, не будь первой, к победе которой Рузский приложил немало стараний. На курорте генерала застала и Гражданская война. Распад Кавказского фронта и начало вооруженной борьбы многочисленных противоборствующих сторон отрезали Рузского от Центральной России.

Он переехал в Пятигорск, где вместе с другими «бывшими» был взят в заложники чекистами, обещавшими казнить их в случае неподчинения населения советской власти.

Все началось с обыска. Старый седой генерал встретил представителей новой власти в форме и погонах. Погоны с него сорвали. Искали драгоценности, генерал предъявил сверток, в нем – стопка его прежних погон. Один из производивших обыск в сердцах рубанул по ним шашкой.

– Что вы сделали, хамы? Это ведь моя память. Службу начинал с прапорщиков.

Держали заложников в гостинице «Новоевропейская», которую чекисты превратили в подобие тюрьмы: разбитые окна замотали колючей проволокой, а узников разместили на холодном полу.

Арестованных вынуждали исполнять черную работу: пилить дрова, чистить туалеты и работать прислугой в богатых квартирах, занятых чекистами. Престарелому Рузскому нередко приходилось заниматься уборкой на квартире военного коменданта города после шумных гулянок пьяных матросов.

– Ну-ка, старик, давай шевелись, побыстрее обслуживай новых господ! Или ты чем-то недоволен?

При малейшей провинности заложников сажали в «яму» – холодный подвал дома, где располагалась ВЧК. Когда-то в этом подвале находился ледник ресторана, где хранились продукты. Теперь же в ледяной воде ютились десятки узников, а вершителем их судеб стал комендант «товарищ Скрябин», бывший каторжник, каждый день избивавший плеткой кого-нибудь из заключенных. Особенно любил забивать насмерть бывших полицейских и офицеров.

В «яму» Рузский попал после того, как, привычно сославшись на плохое здоровье, отказался сотрудничать с Красной Армией и стать военспецом.

Красный террор был объявлен 2 сентября 1918 года Яковом Свердловым в обращении ВЦИК и подтвержден постановлением Совнаркома от 5 сентября 1918 года в ответ на покушение на Ленина 30 августа. Буквально через месяц после объявления красного террора имя генерала Рузского оказалось в расстрельных списках. Тогда чекисты приняли решение казнить бывших офицеров русской императорской армии – в ответ на попытку военного переворота в Пятигорске.

Тридцать первого октября 1918 года Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией на заседании под председательством «железного Геворка» Атарбекова вынесла постановление о казни пятидесяти девяти человек из числа контрреволюционеров и фальшивомонетчиков.

Первое ноября 1918 года. Пятигорск.

Заложников по одному выводили из подвала «чрезвычайки», заставляли раздеваться до исподнего, руки за спиной связывали тонкой медной проволокой. В таком виде чекисты и погнали заложников к воротам городского кладбища Пятигорска, где их поджидал свежевырытый ров для братской могилы. Это было похоже на страшный сон.

– За что нас, товарищ? – спросил генерал у конвоира. – Я всю жизнь честно служил Родине, а теперь должен терпеть унижения от своих же, от русских… причем неизвестно за что.

– Кто это говорливый такой? – рявкнул шедший во главе колонны комиссар. – Генерал?

– Да, генерал…

– Заткнись, ваше благородие! – чекист ударил Рузского прикладом по голове – тот без сознания рухнул лицом в грязь…

Когда Николай Рузский пришел в себя, вовсю шла рубка. Палачи экономили патроны и орудовали шашками, заставляя своих жертв стоять на коленях и вытягивать шеи, чтобы им удобнее было рубить.

Чекистам явно не хватало опыта – они еще не научились убивать с одного удара; в каком-то остервенении без разбора молотили они шашками по головам и плечам несчастных, впадая от стонов и криков умирающих в еще больший раж и неистовство.

Вдруг один из палачей – страшный кавказец-абрек с черной бородой, с головы до ног заляпанный кровью, – обернулся к нему. Это был Геворк Атарбеков, который осенью 1918 года занимал пост председателя ЧК в Пятигорске.

– Тащите сюда генерала Рузского! – закричал абрек. – Довольно ему уже сидеть, прохлаждаться, хватит…

«Господи, помилуй!» – мелькнуло в голове у генерала. Говорят, в момент смерти перед глазами человека проносится вся его жизнь, но сейчас генерал не видел ничего, кроме того самого зала совещаний литерного поезда, где он выкручивал руки государю…

Господи, сейчас он отдал бы все на свете, лишь бы вернуться назад и не делать того, что совершил.

* * *

В августе 1915-го состоялось главное в жизни генерала Алексеева назначение. Разочарованный военными провалами Николай II снял с должности главнокомандующего армией великого князя Николая Николаевича, официально взяв управление войсками в собственные руки. Навыков в деле военного командования у императора не было, поэтому ответственность за военные действия перешла к начальнику штаба Верховного главнокомандующего – Михаилу Алексееву. С августа 1915-го по март 1917-го генерал фактически командовал всей российской армией. Ему удалось тесно сблизиться с императором и добиться его полного доверия. Государь писал супруге, что крайне доволен генералом Алексеевым: «Какой он добросовестный, умный и скромный человек!»

Казалось бы, у Алексеева не было резона вступать в заговор против покровителя. Ряд историков утверждает, что генерал выступил против царя, но никак не против монархии. Якобы виной всему были Распутин и невзлюбившая генерала императрица с их сильным влиянием на Николая Александровича. Сторонники же версии предательства со стороны Алексеева считают, что измена царю случилась намного раньше, когда при невыясненных обстоятельствах погиб главный конкурент Алексеева на пост главнокомандующего Павел Плеве, который, по некоторым данным, был отравлен. Есть и сведения о готовившемся с легкой руки генерала аресте самой Александры Федоровны, с которой военачальник открыто конфликтовал.

Председатель Земского союза на Западном фронте В. В. Вырубов вспоминал, что в 20-х числах октября 1916 года генерала Алексеева в Ставке посетил председатель Земского союза Г. Е. Львов[59], имевший с ним продолжительный разговор наедине. Содержание разговора, которое Львов впоследствии передал Вырубову в общих чертах, сводилось к тому, что Алексеев якобы предлагал Львову в день, который он укажет дополнительно, прибыть в Ставку в сопровождении двух-трех авторитетных земских деятелей либерального толка. В этот день в Ставке будет находиться императрица, которая будет арестована Алексеевым и заключена в монастырь; императора же поставят перед свершившимся фактом, ему будет предложено назначить правительство во главе со Львовым и в составе прибывших с ним лиц. Алексеев ставил условием, чтобы Николаю II не было причинено какого-либо вреда. Князь Львов, приняв предложение Алексеева, немедленно отбыл в Москву. Примерно 25 октября 1916 года Алексеев вызвал к себе Вырубова и спросил его, знает ли тот содержание его разговора со Львовым. Вырубов, естественно, все отрицал, на что Алексеев попросил его срочно передать Львову, что день, о котором они со Львовым условились, наступит 30 октября. Вырубов при этом обратил внимание на то, что во время их разговора Алексеев выглядел очень плохо и вел себя крайне нервно. Вырубов немедленно послал в Москву ко Львову курьера, но судьба распорядилась иначе – на следующий день Алексеев всерьез заболел и слег в постель. Спустя короткое время он выехал в Крым на лечение. В Крыму Львов с ним вновь встретился, но, вернувшись, сообщил, что Алексеев изменил свое мнение о возможности переворота, опасаясь революции и развала фронта.

Февральская революция 1917-го окончательно пролила свет на подноготную героя. Под надуманным предлогом генерал-адъютант вызвал в Ставку государя. Сразу после отъезда Николая II в Петрограде начались волнения, но Алексеев информировал о них царя недостоверно и тенденциозно, тормозя тем самым его распоряжения о выделении войск для жесткого подавления мятежа.

Послав тем не менее отряд генерал-адъютанта Иванова в Петроград, царь распустил Госдуму и Совет министров под председательством князя Голицына, который допустил анархический бунт. В принципе, устранение Думы и правительства не играло для империи решающей роли, государь мог назначить другое правительство в любом городе – в Москве, в Нижнем Новгороде, в Могилеве – и вручить новому правительству все бразды правления. Но почему-то этого не сделал…

Возможно, дело в том, что в тот момент все мысли Николая II были заняты переживаниями за детей, которые тогда заболели корью: Ольга и наследник Алексей – 23 февраля, Татьяна – 24 февраля.

Получив известие о том, что Алексей может не пережить болезни, Николай твердо решил немедленно вернуться из Ставки в Царское Село, доверив дела Алексееву. Вечером 26 февраля государь отправил императрице телеграмму: «Выезжаю послезавтра, покончил здесь со всеми важными вопросами. Спи спокойно».

Попытки Алексеева уговорить государя остаться в Ставке, куда сходились все нити военного управления и куда должны были приехать наследник и императрица, оказались тщетными.

Между четырьмя и пятью часами утра 28 февраля государь сел в литерный поезд и отправился в путь. И на сорок часов фактически исчез из страны – в самый разгар драмы, когда ситуация менялась ежечасно. Царский поезд направляют к Пскову, где его блокирует откровенный сподвижник Алексеева – командующий Северным фронтом генерал Рузский.

Как и многие представители военной элиты России, Рузский, командующий Северным фронтом, был недоволен Николаем II (несмотря на все благодеяния государя, а может быть, и поэтому – считал, что его высокие генеральские заслуги недооценены). Он полагал, что царю необходимо уступить реальную власть в стране представителям крупной буржуазии. С этой целью он вошел в контакт с мультимиллионером А. Гучковым, занятым подготовкой переворота.

Когда в Петрограде разразился бунт, Рузский под предлогом обсуждения дальнейших действий заманил Николая II в свой штаб в Псков.

Утром 1 (14) марта 1917 года царский поезд был остановлен у станции Малая Вишера известием, что на станции Любань его поджидает засада из революционно настроенных войск. Государь принял решение направиться в штаб Северного фронта в Пскове, куда прибыл вечером того же дня. Там он оказался под домашним арестом – фактически был задержан командующим фронтом генералом Николаем Рузским.

Вот что пишет о приезде в Псков флигель-адъютант Мордвинов: «Будучи дежурным флигель-адъютантом, я стоял у открытой двери площадки вагона и смотрел на приближающуюся платформу. Она была почти не освещена и совершенно пустынна. Ни военного, ни гражданского начальства (за исключением, кажется, губернатора), всегда задолго и в большом числе собиравшегося для встречи Государя, на ней не было.

Где-то посредине платформы находился, вероятно, дежурный помощник начальника станции, а на отдаленном конце маячил силуэт караульного солдата.

Поезд остановился. Прошло несколько минут. На платформу вышел какой-то офицер, посмотрел на наш поезд и скрылся. Прошло еще несколько минут, прежде чем я увидел наконец генерала Рузского, переходящего рельсы и направляющегося в нашу сторону. Рузский шел медленно, как бы нехотя и, как нам показалось, будто нарочно не спеша. Голова его, видимо в раздумье, была низко опущена. За ним, немного отступя, шли генерал Данилов и еще два-три офицера его штаба. Сейчас же было доложено, и Государь его принял, а в наш вагон вошли генерал Данилов с другими генералами, расспрашивая об обстоятельствах прибытия литерного поезда в Псков и о дальнейших наших намерениях.

– Вам все-таки вряд ли удастся скоро проехать в Царское, – заявил Данилов, – вероятно, придется здесь выждать или вернуться в Ставку. По дороге неспокойно, и только что получилось известие, что в Луге вспыхнули беспорядки и город оказался во власти бунтующих солдат.

Об отъезде Родзянко[60] в Псков в штабе ничего не было известно; тот оставался еще в Петрограде, но от него пришли телеграммы, что в городе началось избиение офицеров, возникло якобы страшное возбуждение против Государя и весь Петроград находится теперь во власти взбунтовавшихся солдат. Генерал Данилов был мрачен и, как всегда, очень неразговорчив (Данилов, еще задолго до революции, был ярым противником Государя).

Рузский недолго оставался у Государя и вскоре пришел к нам, кажется в купе Долгорукова, и, как сейчас помню, в раздраженном утомлении откинулся на спинку дивана.

Граф Фредерикс[61] и все остальные столпились вокруг него, желая узнать, что происходит в Петрограде и каково его мнение о происходящем.

– Теперь уже трудно что-нибудь сделать, – сердито говорил Рузский, – давно настаивали на реформах, которых вся страна требовала… не слушались… голос хлыста Распутина имел больший вес… вот и дошли до Протопопова, до неизвестного премьера Голицына… до всего того, что сейчас… посылать войска в Петроград уже поздно, выйдет лишнее кровопролитие и ненужное сопротивление… следовало бы их вернуть.

– Меня удивляет, при чем тут Распутин, – спокойно возразил граф Фредерикс. – Какое он мог иметь влияние на дела? Я, например, даже совершенно его не знал.

– О вас, граф, никто и не говорит, вы вообще были в стороне, – вставил Рузский.

– Что же, по-вашему, теперь делать? – спросили несколько голосов.

– Что делать? – переспросил Рузский. – Теперь придется, быть может, сдаваться на милость победителя».

Данилов говорил так, как будто он, Данилов, снисходил до государя и его окружения – «вам вряд ли удастся», «придется выждать» и прочее. Он не был похож на человека, решившего непременно исполнить волю государя. Что уж говорить о Рузском? Каждое его слово – позор для генерала, обязанного в этой ситуации всеми силами помогать государю. Рузский был масоном, и для него присяга императору, видимо, не имела особого значения. Он ведь давал и другую присягу. Все знают какую – «Убью, если будет велено». Об этом «братья-масоны» спрашивали не только одного Теплова[62], конечно. «Надо сдаваться на милость победителя» – сколько цинизма, подлости и пошлости в словах генерал-адъютанта государя императора, имевшего все возможности послать солдат в Петроград, чтобы усмирить анархистский бунт. А ведь «победителем» этого страшного зверя – взбунтовавшихся солдат в мундирах запасных батальонов Волынского и других полков – сделали именно вы, господа генерал-адъютанты Алексеев, Рузский, Данилов! Уместно вспомнить вопрос Милюкова[63]: что это – глупость или измена?

Что мы знаем о генерале Рузском?

«Хитрый, себе на уме, недоброжелательный, с большим самомнением, – такую нелестную характеристику оставил его однокурсник генерал Август Адариди. – К старшим относился подобострастно, к младшим – высокомерно; уклонялся от исполнения большей части поручений, вечно ссылаясь на состояние здоровья».

Военный историк Антон Керсновский дал крайне уничижительную характеристику полководческим талантам Рузского: «Растерявшийся, деморализованный, во время военных действий он все свои помыслы обращал на отступление – отступление сейчас же и во что бы то ни стало. Свою вину за военные неудачи генерал Рузский, как правило, сваливал на подчиненных».

Он был главнокомандующим Северо-Западным фронтом до своей болезни. Брусилов писал о нем: «Генерал Рузский, человек умный, знающий, решительный, очень самолюбивый, ловкий и старавшийся выставлять собственные деяния в возможно лучшем свете, подчас в ущерб своим соседям, пользуясь их успехами, которые ему предвзято приписывались».

Пишет о нем и Воейков, последний дворцовый комендант: «…генерал Рузский, будучи по болезни уволен с поста главнокомандующего Северо-Западным фронтом, сыпал с Кавказа (где лечился) телеграмму за телеграммой тому же Распутину, прося его молитв о возвращении его на этот фронт. Алексеев и Рузский терпеть не могли друг друга. Рузский критиковал Алексеева, когда тот был назначен на пост начальника штаба Государя».

Впрочем, своими стратегическими «талантами» тогда прославился не только Рузский. Постепенно в армии сложилась цепочка передачи ответственности за бесконечные военные поражения: полковники валили вину на генералов, генералы – на командующих фронтами, а там, в свою очередь, во всем обвиняли Генеральный штаб и, естественно, царскую семью. Именно зимой 1916 года в стране были распущены слухи, что в бедах русской армии виноваты вовсе не бездарные генералы, но сама императрица – немка, у которой в спальне якобы был установлен телефонный аппарат для прямой связи аж с кайзером Вильгельмом.

В действующую армию Рузский вернулся уже в июне 1915-го – по личному решению императора он был поставлен на пост главнокомандующего армиями Северного фронта.

Бубнов о Рузском: «Потеряв надежду достигнуть Царского Села, Государь направился в ближайший к Царскому Селу город Псков, где находилась штаб-квартира главнокомандующего Северным фронтом генерала Рузского. Этот болезненный, слабовольный и всегда мрачно настроенный генерал нарисовал Государю самую безотрадную картину положения в столице и выразил опасение за дух войск своего фронта по причине его близости к охваченной революцией столице… во всяком случае, 1 марта войска Северного фронта далеко еще не были в том состоянии, чтобы нельзя было сформировать из них вполне надежную крупную боевую часть, если и не для завладения столицей, то хотя бы для занятия Царского Села и вывоза царской семьи. Но у генерала Рузского, как и у большинства высших начальников того времени, воля оказалась полностью подавленной»…

Несмотря на нелюбовь друг к другу, Рузский с Алексеевым быстро столковались в вопросе отречения государя. Это было лишь «техническим» исполнением давно уже подготовленного плана удаления Николая II. Горе-генералы рассчитывали тогда, что смогут теперь править Россией совместно со своими друзьями: Родзянко, Львовым и Гучковым. На деле вышло иначе.

Прошло менее двух суток, 28 февраля и 1 марта, как государь выехал из Ставки. Его начальник штаба генерал-адъютант Алексеев очень хорошо понимал, зачем царь едет в столицу. И оказывается, что все уже сейчас предрешено и другой генерал-адъютант – Рузский признает «победителей» и советует «сдаваться на их милость». Государь остался отрезанным от всех. Вблизи находились только войска Северного фронта под командой того же доблестного генерала Рузского, уже признавшего победу «победителей».

Были еще у царя и верные ему войска, и верные генералы. Но Алексеев, Рузский и другие возвращали именем государя войска назад, а изъявления верности со стороны порядочных и глубоко преданных ему генералов, таких как Хан Гуссейн Нахичеванский и граф Келлер, царю не передавались. Все это было дело рук «мученика» Алексеева и «лучезарного брата» Рузского.

Воейков попросил Данилова о предоставлении ему аппарата Юза[64] для передачи телеграммы государя. Далее Воейков пишет: «Рузский после доклада у Его Величества прошел было в купе Министра Двора, но, услышав о моей просьбе, вновь вышел в коридор, вмешался в разговор и заявил, что это невозможно. Я объяснил ему, что это – повеление Государя, а мое дело – лишь потребовать его исполнения. Генерал Рузский вернулся к Министру Двора графу Фредериксу и сказал, что такого “оскорбления” он перенести никак не может: что он здесь – главнокомандующий генерал-адъютант, что сношения Государя не могут проходить через его штаб помимо него и что он не считает возможным в столь тревожное время допустить Воейкова пользоваться аппаратом своего штаба. Министр Двора, выслушав генерала Рузского, пошел со мной к Его Величеству и доложил Ему о происшедшем столкновении. Государь удивился требованию генерала Рузского, но желая прекратить недоразумения, взял от меня телеграмму и отдал ее графу Фредериксу с приказанием передать Рузскому для отправки». Государь оказался здесь пленником. Единственным связующим элементом с армией оставался генерал Рузский и его ближайшие подчиненные.

Рузский, считая себя человеком либерально мыслящим, полагал, что репрессии по отношению к бунтовщикам только обострят положение, а дарование «ответственного Министерства» – то есть передача ему полномочий царя – сразу и надолго успокоит Россию. Поэтому он был и против отправки в Петроград отряда генерал-адъютанта Иванова.

Собственно, что значит «был против»? Была воля государя, которую следовало без колебаний исполнить. Рузский выразил свое согласие поддержать ходатайство Алексеева и великого князя Сергея Михайловича об «ответственном Министерстве». Рузский знал, что Николай II считает ответственное перед палатами министерство неподходящим для России порядком управления, и предвидел, что ему нелегко будет доложить государю о необходимости согласиться на предложенный генералом Алексеевым манифест… В Ставке молчали. Генерал Алексеев был нездоров и лично к аппарату не подходил – он передал дело в руки Рузского.

Рузский зашел в купе к Воейкову и спросил, почему тот не доложил Николаю II о нем. Воейков ответил, что докладывать государю о приходе Рузского не входит в его обязанности. Он был прав – дворцовый комендант не был флигель-адъютантом. Рузский вышел из себя и, подхватив слово «обязанность», чрезвычайно резко высказал Воейкову, что его прямая «обязанность» – заботиться об особе Николая II, а настал момент, когда события таковы, что государю, может быть, придется «сдаться на милость победителей», если люди, обязанные всю жизнь за царя положить и своевременно помогать ему, будут бездействовать, курить сигары и перевешивать картинки. Что еще наговорил при этом Рузский, он не мог впоследствии припомнить, в памяти осталось лишь, что после слов «милость победителей» Воейков побледнел и они вместе вышли в коридор, а через несколько мгновений Рузский был у государя.

Состоялся длинный разговор. Рузский возражал, спорил, доказывал и наконец после полутора часов обсуждений получил от Николая II соизволение на объявление через Родзянко, что государь согласен на «ответственное министерство» и предлагает ему формировать первый кабинет.

После этого Рузский получил из Ставки текст манифеста, предложенный Алексеевым, в котором в качестве главы нового кабинета предлагался Родзянко, принес его государю, и этот текст был принят государем без возражений. Государь только добавил, что ему это решение далось крайне тяжело, но, раз того требует благо России (как уверили его обманщики в Ставке и Пскове), он на это по чувству долга обязан согласиться. После этого Рузский с Даниловым отправились в город, чтобы вернуться и в полтретьего ночи быть у аппарата для разговора по прямому проводу с Родзянко.

Генерал Рузский проинформировал Родзянко о результатах своих переговоров с Николаем II и о полученном согласии императора на создание правительства, ответственного перед Думой. Тот, однако, назвал подготовленный Ставкой проект манифеста «запоздалым», поскольку требование «ответственного министерства» себя уже изжило:

– То, что предполагается вами, уже недостаточно, и теперь поставлен ребром династический вопрос… грозное требование отречения в пользу сына, при регентстве Михаила Александровича, становится несомненным требованием текущего момента…

В разговоре с Рузским Родзянко все время лгал. Лгал, что «только ему верят, только его приказания исполняют». Лгал, когда говорил со Ставкой и Псковом, выставляя себя чуть ли не президентом правительства. На самом деле Временный комитет в Думе выставили из занимаемого помещения, куда въехал какой-то орган Совдепа, а «вершителей судьбы» во главе с «громогласным» Родзянко втиснули в две маленькие комнаты. Для того чтобы пройти на телеграф, Родзянко просил у Совдепа охрану из двух солдат, в противном случае могли избить или даже убить этого самого «вершителя судьбы». Родзянко на вопрос Рузского, согласен ли тот стать во главе кабинета (все зависело от Совдепа, все до мелочей, но Родзянко об этом благоразумно умолчал), прямого ответа не дал и начал говорить о том, как он лично «предсказывал революцию, но его никто не слушал». Начал – в который уже раз – обвинять во всех бедах государыню и наконец проговорился, что он, «которого все слушают и приказания которого исполняют», чувствует себя на волоске от заточения в Петропавловскую крепость. Затем заявил, что манифест опоздал, еще не видя манифеста, не зная какой, – все равно опоздал!

Генерал Рузский вместо слащавых вопросов Родзянко должен был прервать разговор, указать ему, что тот изменник, и двинуться вооруженной силой для подавления бунта. Подобное мероприятие, несомненно, удалось бы, потому что гарнизон Петрограда был неспособен к сопротивлению, Советы еще слабы, а боеспособных войск с фронтов можно было взять предостаточно – что впоследствии признавал и сам Рузский…

Помимо Алексеева и главнокомандующих фронтами, вина за преступление 2 марта ложится также и на двух ближайших помощников Алексеева и Рузского. Это генералы Лукомский и Данилов. Лукомский еще за много лет до тех знаменитых событий, будучи товарищем военного министра, в заседании Совета министров позволил себе оскорбительно высказываться о государе. А вот воспоминания Данилова: «…Император Николай II не обладал ни необходимыми знаниями, ни опытом, ни волею, и весь Его внутренний облик мало соответствовал грандиозному масштабу идущей войны». Кроме того, Данилов был обижен, что после генерал-квартирмейстерского поста в Ставке Николая Николаевича он получил только корпус. В общем, обе фигуры были весьма узкими специалистами военного дела, не понимавшими особенностей российской государственности того времени, симпатизировавшими Думе и «передовой общественности» и не имевшими точных сведений о подлинных хозяевах и вдохновителях революции в Петрограде. Они были, как и многие другие генералы того времени, подлинной «дырой в верхних эшелонах армии».

Рузский решает разделить ответственность с другими генералами и пересылает копию своих переговоров с Родзянко в Могилев генералу Алексееву, сопроводив ее комментарием: «Об изложенном разговоре он сможет доложить Государю только в 10 часов, а потому полагает, что было бы более осторожным не выпускать Манифеста без дополнительного указания на то Его Величества».

Реакция в Ставке на такое развитие событий оказалась весьма бурной. Получив запись разговора Рузского с Родзянко, генерал Алексеев в девять часов утра приказал генерал-квартирмейстеру Ставки генералу Лукомскому связаться с Псковом, просить немедленно разбудить царя и еще раз доложить ему содержание этого разговора: «Переживаем слишком серьезный момент, когда решается вопрос не одного Государя, а всего Царствующего Дома и России; генерал Алексеев убедительно просит безотлагательно это сделать, так как теперь важна каждая минута и всякие этикеты должны быть отброшены», на что пришел ответ начштаба Северного фронта генерала Данилова, что царь только недавно заснул и что на 10:00 назначен доклад Рузского. От себя лично генерал Лукомский просил передать генералу Рузскому:

– По моему глубокому убеждению, выбора нет и отречение должно состояться. Надо помнить, что царская семья находится в руках мятежных войск, ибо, по полученным сведениям, дворец в Царском Селе занят войсками… Если не согласится, то, вероятно, произойдут дальнейшие эксцессы, которые будут угрожать царским детям, а затем начнется междоусобная война, и Россия погибнет под ударом Германии, и погибнет вся династия.

Алексеев рассылает полученные документы главнокомандующим всех фронтов, полагая, видимо, что документы все-таки были присланы ему с ведома государя.

В итоге обманутый Алексеев и обманутые генералы – все выступили с солидарным мнением, посоветовав царю добровольно и без промедления уйти в отставку.

Н. В. Рузский, измученный и тоже больной (почему во главе Русской армии стояли старые и больные люди? Что, разве не было молодых и здоровых?), в исходе девятого часа утра прилег, велев разбудить его через час, чтобы идти с докладом о своем разговоре к государю. Он еще надеялся, что манифест сделает свое дело, но в Ставке уже решили иначе и требовали, чтобы Рузский ни минуты не медлил идти к государю – убеждать его отречься, и уже писали циркулярную телеграмму главнокомандующим, предлагая им «просить» согласия государя на отречение.

Как раз в ту минуту, когда Рузский входил в вагон государя с докладом о ночном разговоре с Родзянко, генерал Алексеев в Ставке подписывал циркулярную телеграмму главнокомандующим. Было 10:15 утра 2 марта.

Еще до этого доклада судьба государя и России была предрешена генералом Алексеевым. Генералу предстояло принять одно из двух решений, для исполнения которых «каждая минута могла стать роковой», как справедливо он сам отмечал в своей циркулярной телеграмме. Либо пожертвовать самим государем, которому он присягал, коего он был генерал-адъютантом и ближайшим советником по ведению войны и защите России, либо не колеблясь вырвать из рук самочинного Временного правительства захваченные им железные дороги и безжалостно подавить бунт толпы и Государственной думы.

Генерал Алексеев избрал первое – без борьбы сдать все самочинным правителям, будто бы для спасения армии и самой России. Сам изменяя присяге, он полагал, что армия не изменит долгу защиты родины. Скорее всего, именно Алексеев и виноват во всем. Ни Рузский, ни любой другой из главнокомандующих не посмели бы выступить с заявлением, если бы Алексеев остался на стороне государя. Может, он был просто недалекой посредственностью, не сумевшей правильно подойти к оценке происходящих событий? На этот счет высказывалось такое мнение: если бы Алексеев был глупее, чем он был, если бы в нем не было глубины ума, а было бы ясное и отчетливое представление о своем долге, если бы он знал, что присяге изменять преступно, если бы он понимал, что государь в тот момент – это олицетворение России, то никаких колебаний не было бы, революция была бы сметена в кратчайший срок, Россия выиграла бы войну и стала бы самой могущественной страной в мире. Как странно, что некоторые задают вопрос: что мог сделать Алексеев? Если бы Алексеев… если бы Рузский… если бы правитель великой империи не позволял себе ставить семейные дела выше государственных, если бы после отречения императора к власти не пришли дураки и подлецы… Не слишком ли много «если» собралось в одном месте и в одно время?

Между двумя и тремя часами дня 2 марта генерал Рузский вошел к царю в зал совещаний литерного поезда с текстами телеграмм от главнокомандующих, полученных из Ставки. Фильтруя информацию и снабжая царя только неблагоприятными для него сведениями, Рузский намеками и едва завуалированными угрозами принудил Николая II подписать манифест об отречении от престола.

Как вспоминал присутствовавший в вагоне министр двора Фредерикс, в этот момент у генерала Рузского, видимо до предела истощенного бесконечными разговорами и переговорами, сдали нервы – в конце концов, дипломатия никогда не была любимым делом генерала от инфантерии.

В минуту колебания государя Рузский резко вскочил, положил руку на кобуру с пистолетом и, схватив императора за руку – что казалось немыслимым оскорблением, – нервно закричал: «Подпишите же, подпишите! Разве вы не видите: вам больше ничего не остается?! Если вы не подпишете, я не могу ручаться за вашу жизнь!»

Сам Николай Рузский описывал эту сцену иначе: «Царь выслушал доклад, заявил, что готов отречься от престола… После завтрака, около 15:00, царь пригласил меня и заявил, что акт отречения им уже подписан и что он отрекся в пользу сына…»

Далее, как рассказывает Рузский, государь передал ему подписанную телеграмму об отречении. «Я положил ее в карман и вышел, чтобы, придя в штаб, отправить ее. Совершенно неожиданно в штабе мне подали телеграмму за подписью Гучкова и Шульгина с извещением, что они выехали в Псков. Получив телеграмму из Петрограда, я воздержался от опубликования манифеста об отречении и отправился обратно к царю. Он, видимо, был весьма доволен посылкой к нему комиссаров, надеясь, что их поездка к нему свидетельствует о какой-то перемене в положении».

Под давлением генералов, проводя телеграфные переговоры с председателем Государственной думы Михаилом Родзянко, зная о захвате власти в Петрограде революционерами, видя повсеместный саботаж своих приказов и поручений, Николай II вечером 2 марта согласился отречься от власти. По закону о престолонаследии императором должен был стать его сын Алексей. Однако государь в своем манифесте отрекся не только за себя, но и за наследника, мотивируя это «нежеланием расстаться с любимым сыном». Николай II передал власть младшему брату Михаилу, который на следующий день заявил, что сможет принять корону только по воле российского народа.

Из дневника Николая II: «Утром пришел Рузский и прочел свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будто бессильно что-либо сделать, так как с ним борется социал-демократическая партия в лице рабочего комитета. Нужно мое отречение. Рузский передал этот разговор в Ставку, а Алексеев – главнокомандующим. К 2:30 пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии нужно решиться на этот шаг. Я согласился. Из Ставки прислали проект манифеста. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с которыми я поговорил и передал им подписанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена, и трусость, и обман!»

Рузский сам впоследствии не раз хвастался, что «убедил царя отречься от престола». В ссылке в Тобольске Николай II однажды сказал: «Бог дает мне силы простить всем врагам, не могу простить лишь одного человека – генерала Рузского».

Дальнейшее хорошо известно. Деморализованная и лишившаяся основ управления армия хлынула домой, снесла остатки великого государства и всей насквозь прогнившей старой жизни. Как говорили герои Достоевского Петр Верховенский и Николай Ставрогин, «в сущности, наше учение есть отрицание чести и что откровенным правом на бесчестье всего легче русского человека за собой увлечь можно…Право на бесчестье – да это все к нам прибегут, ни одного там не останется!»

Право на бесчестье – главный лозунг русских революций XX века. Революция 90-х – в их числе. Знаменитые лозунги Ельцина «Обогащайтесь!» и «Берите суверенитета, сколько сможете проглотить!» – разве это не шлюзы, открывшие необъятные просторы бесчестья? Вот мы все и ринулись дружно в те неизведанные просторы, взалкав новых и бескрайних бесчестий! Ну и что, много среди нас счастливых оказалось?

* * *

Как вспоминали позже свидетели казни, генерала зарубил сам председатель Чрезвычайной комиссии Пятигорска по борьбе с контрреволюцией товарищ Геворк Атарбеков, между прочим бывший студент юридического факультета МГУ, чем неоднократно хвастался.

Самоуправство «железного Геворка», которого сравнивали с «восточным царьком», приобрело со временем настолько скандальный характер, что по ультимативному требованию Ударной коммунистической роты, во главе которой стоял большевик Аристов, его впоследствии отстранили от должности. Но это было потом…

Атарбеков подвел генерала к краю ямы, где в агонии хрипели израненные люди, и весело спросил:

– Смотрите, смотрите внимательней, господин генерал, надеюсь, вы довольны нашей великой российской революцией?

– Я не вижу революции, вижу лишь великий разбой, – коротко ответил генерал и наклонил голову.

Догадывался ли Рузский двадцатью месяцами ранее, что своей изменой лично открыл врата ада для России?

Повелитель мира

У Марты железный, неуступчивый характер – легко ли с таким отыскать женское счастье? Скорее нет, чем да… Всю жизнь она была не от мира сего – во всем, кроме работы: Марта Борисоглебовна стала тележурналистом, неистовым и отчаянным новостником. Да, после факультета журналистики начинала с новостей, и весьма успешно – умела мышкой прошмыгнуть и вовремя снять убойный материал, подчас даже не имея аккредитации.

Любила, но своей семьи не завела; одна растила дочь Анну – такую же, как она: крошечного роста, прехорошенькую и с несгибаемым характером. Не совсем одна, конечно, жива была еще ее мама Мария Захаровна – подлинно божий человек, воплощение доброты и скромности. Подавала родным пример отношения к православию и церкви – сама была прилежной христианкой и близких приучила жить в искренней вере. Финансово же семья всегда была на плечах Марты – и дочь, и мать, а еще и брат Илья. Он был с каким-то изъяном в голове, что ли, из-за чего людей дичился и на заводе мог выполнять лишь самые простые работы, зарабатывая гроши.

Прошло время, Анна успешно окончила филфак, рано вышла замуж – по любви, конечно, но и по расчету тоже, как без этого? – за приличного парня, старательного отличника и в чем-то немного «молчалина». Ее милый расчудесный Виталик Рассадин безумно любил жену и дочерей Викторию и Ксению, к тому же неплохо зарабатывал, в то время как Анна прочно осела дома, занимаясь только воспитанием детей. Рассадинские «умеренность и аккуратность» приносили плоды: молодая семья со временем обзавелась квартирой, автомобилем, выезжала отдыхать в Европу, их девочки в роскоши не купались, но ни в чем и отказа не имели. Марта же по привычке во всем себе отказывала, считала мелочь – лишь бы выкроить лишнюю копейку для семьи Анны: им ведь надо и девочек одевать, и квартиру обставлять, и в Финляндию скататься на выходные неплохо бы…

Как и положено новостному журналисту, Марта живо интересовалась актуальной российской повесткой. В студенческие годы поддерживала диссидентов. Когда к середине восьмидесятых начались преобразования в стране и диссидентское движение естественным образом сошло на нет, Марта продолжала всем сердцем переживать за прежних героев – Сахарова, Алексееву, Новодворскую, – которые теперь шли во власть или занимались правозащитным движением. Столь же горячо приняла она и революцию девяностых: не раз выходила на улицу, дежурила ночью у костров рядом с Мариинским дворцом, встав на сторону Собчака в его противостоянии ГКЧП, потом поддерживала Ельцина – буквально во всем, даже при расстреле Белого дома. Было ли это осознанным шагом человека, хорошо понимающего, что действительно необходимо народонаселению в данный исторический момент, или в большей степени проявлением ее стихийной бунтарской натуры, этого мы теперь не узнаем. Марта Борисоглебовна не любила и не умела слушать. О чем бы она ни рассуждала с друзьями или родственниками, всегда не говорила, а вещала – с уверенностью человека, точно знающего истину в последней инстанции. Как это в ней сочеталось – неудержимый темперамент полемиста-бунтаря с полной преданностью идеям ортодоксального христианства?

К середине 2010-х Марте Борисоглебовне было за пятьдесят. После преобразования петербургского Пятого канала ТВ и фактического его подчинения московским телевизионщикам ее отстранили от работы в новостях.

Самозабвенно верующую Марту тянуло заниматься христианской тематикой, и так получилось, что на телевидении ей предложили выпустить серию фильмов – журналистских расследований о тоталитарных сектах: иеговистах, саентологах, богородичниках, сектах Сахаджи Йоги, Муна, Виссариона и многих других квази-религиозных пустышках, пышным цветом расцветших в новой России на месте сраженной революцией девяностых коммунистической идеологии. Получила благословение от батюшки и вновь ринулась в бой. Маленькая, кругленькая, с растрепанными волосами и старомодными сломанными очками на носу, чудом сохранившимися с восьмидесятых годов, она комедийной бомбочкой врывалась в ряды адептов очередной ненавистной секты. Когда брала интервью и задавала вопросы, голос ее был тверд и непреклонен, а мысль оставалась четкой и предельно конкретной. Были суды, случались и опасные наезды служб охраны сектантов – ничто не могло остановить Марту.

В 2012-м Марте Борисоглебовне пришлось уйти на пенсию. Работу по антисектантской тематике пыталась продолжать, получая какое-то время скудные гранты из Законодательного собрания Санкт-Петербурга. Но все это тихо сходило на нет, потому что грантов было явно недостаточно для выпуска полноценных фильмов, не говоря уже о заработке, а пенсии не хватало даже на жизнь. Марта решила подрабатывать риелтерской работой.

В те годы в город хлынули мигранты с Кавказа и из Средней Азии. Были такие, кто ютился по общежитиям и вкалывал за гроши на стройке. Но были другие – те, кто их доставлял, трудоустраивал, оформлял документы.

Эти последние были при деньгах, перевозили в Россию собственные семьи, устраивались основательно и всерьез. Поначалу брали в аренду квартиры.

Им-то как раз и помогала Марта Борисоглебовна, самодеятельный агент по поиску недвижимости в аренду. Отыскивала квартиру в соответствии с заявкой, договаривалась с хозяевами об их встрече с арендатором, с мигрантом – о собственных агентских. Машины у нее не было, поэтому приезжать на все финальные встречи у нее не получалось. Если хозяин с арендатором устраивали друг друга, они договаривались об аренде квартиры, а об агентских Марты вероломно забывали. После завершения подобной сделки мигрант на звонок не отвечал, а номер ненужного уже агента блокировал. Так что нередки были случаи, когда она работала впустую. Но если иногда удача сопутствовала ей, появлялись небольшие деньги, чтобы помочь семье дочери, а то и в очередной телепроект что-то вложить.

Жила Марта Борисоглебовна весьма скромно, но всегда подчеркивала свою независимость. Встречаясь даже с близкими подругами в кафе, угощать себя не позволяла, делала отдельный заказ для себя – причем, как правило, только кофе, чтобы минимально тратиться. Давала щедрые чаевые, нередко переплачивала партнерам по съемкам фильмов – монтажерам, операторам, программистам.

Ее по-прежнему интересовала актуальная повестка страны. Но действительность все больше разочаровывала – нет, преемник не пошел по пути демократических реформ, завещанных ему любимым Ельциным. Чему радоваться? Разгром телевизионных каналов, подчинение СМИ задачам госпропаганды, фальсификация президентских выборов, «болотная революция», «снежная революция»…

Марта Борисоглебовна часто бывала в семье Анны, души не чаяла в дочери, зяте и внучках. На праздники вместе ходили на службу в церковь. Взгляды на то, что происходит в стране, у нее с Анной долгое время совпадали. Но время от времени они с дочерью ругались так, что неделями не разговаривали. Ссоры происходили внезапно, возникали из ничего – из-за полнейших пустяков. Просто они с Анной были очень похожи – обе властные, взрывные, непримиримые и неуступчивые. Но потом всегда как-то мирились и забывали о ссоре – обе на самом деле были теплыми, любящими и жалостливыми… Жизнь и любовь брали свое. Анна с Виталиком приглашали Марту в очередную поездку или на пикник… Плохое быстро забывалось.

С появлением детей семья Анны стала брать в аренду щитовой домик у дачного треста Зеленогорска. Всем нравилось это место, и Анна с детьми проводила там все лето. Марта нередко приезжала к ним. Но постоянно находиться там не могла – ведь на ее попечении оставались престарелая мать и брат Илюша, за которыми следовало приглядывать. Брат Илья временами и сам наезжал к ним на дачу – в августе, сентябре прямо рядом с домом, в сумрачных чащах вековых елей, можно было собрать лукошко белых грибов.

Заметные изменения во взглядах Марты Борнео-Глебовны на жизнь начались, видимо, с Евромайдана в Киеве 2014 года – вернее, после начала вооруженного конфликта в Донбассе в апреле того же года. Поначалу вся семья бурно поддерживала революцию в Киеве: «Вот пример страны, самостоятельно ставшей на путь демократических преобразований». Своим друзьям и бывшим сослуживцам Марта говорила: «Вы смотрите доступные вам СМИ. А я сижу в украинских чатах и, в отличие от вас, имею достоверную информацию». На замечание, что и там много вранья, отвечала: «Надо смотреть различные источники, сравнивать и делать собственные выводы».

Прошел год, и Марта потеряла маму, самого близкого человека. Уход Марии Захаровны стал тяжелым ударом для близких. Хоронили ее торжественно и обстоятельно, установили дорогой памятник, долго оплакивали всей семьей. Марта тяжело болела, и, возможно, именно тогда что-то в ней надломилось.

Странности в поведении Марты Борисоглебовны друзья и родственники впервые заметили перед выборами в Госдуму 2016 года, когда Марта заявила, что не будет, как обычно, голосовать за «Яблоко», отдаст свой голос КПРФ. Анна спорила, уговаривала – бесполезно. А в 2019-м, за год до обнуления президентских сроков, Марта сообщила родственникам, что она наконец все поняла.

– Что ты поняла, мама? – подозрительно спросила Анна, почуяв неладное.

– Мы не с Украиной воюем. Это агрессия коллективного Запада на Россию, что не раз уже случалось в российской истории. И какое счастье, что судьба дала нам такого президента – человека, посланного нам небесами.

Тема Украины с тех пор стала источником постоянных стычек и конфликтов между Анной и Мартой Борисоглебовной.

* * *

Февраль 2022 года. Внучки уже почти взрослые, но живут пока с Анной. Девчонки в бабушке души не чают, называют просто Мартой – за глаза и в глаза тоже.

Виктория окончила Институт культуры и пошла по стопам Марты: работала на телевидении в новостных программах и тоже стала отчаянным журналистом-новостником. Сумела проникнуть на Украину, миновав заслон СБУ, и без аккредитации поучаствовала в последней пресс-конференции отбывающего из страны Порошенко, даже свой вопрос сумела задать. За смелость и проходимость ее на работе прозвали «росомахой». Хотя внешне – никакая она не росомаха, эта самая Вика, – довольно хрупкая и весьма миловидная девушка. И с бабушкой во всем согласна – не нравится Вике говорить о политике, но все знают: за Донбасс горой и по взглядам полный «ватник».

Бабушка любит обеих внучек, но почему-то Ксения ей ближе. Младшая неизвестно в кого пошла: высокая молчаливая веснушчатая красавица с пшеничной пышной и длинной косой. Политика ее вообще не интересует. Учится на дизайнера. Марта Борисоглебовна старается проводить свободное время именно с Ксенией: говорят об искусстве, истории, вместе ходят по выставкам… Кто знает, о чем еще говорят, – им просто хорошо друг с другом.

В конце февраля в Петербурге ударили последние морозы, одновременно пришли известия о начале спецоперации на Украине. В середине марта стало теплее. Чтобы как-то отвлечься от новостей и неприятных сюрпризов новейшей истории, Анна с мужем решили на денек выехать на природу, заодно и девочек проветрить – пусть отвлекутся от работы и учебы. Пригласили с собой и Марту Борисоглебовну – Марта любила этот их странный, сыроватый и довольно ветхий дом. Поехали в Зеленогорск, протопили, сделали на улице шашлыки. Вспомнили любимую всеми Марию Захаровну.

Беседа постепенно перекинулась на повседневные дела. Марта сказала, что с введением последних санкций все подорожало, жаловалась, что накануне не смогла купить сахарный песок.

– Представляешь, все магазины обошла, нигде песка нет, – говорила она, снимая кусок мяса с шампура. – Обычного рафинада и то нет, нашла только в гипермаркете… Знаешь, Анна, сколько стоит? Сто рублей за килограммовую коробку. Взяла одну. Хотя зачем мне сахар в кубиках, чтобы переплачивать за него вдвое? Люди как с ума посходили. Гребут рафинад, рис, гречку, макароны, туалетную бумагу. На кассе написали: сахар отпускается не более десяти килограммов в одни руки, крупы и макароны – не более трех.

Анна вскочила и принялась нервно ходить вокруг мангала.

– Вот и правильно, что гребут. И нам с тобой надо бы. Все подорожало в полтора-два раза. А во сколько раз еще подорожает? Война…

– Какая война, дочка? Это же специальная военная операция.

– Ага, такая специальная-специальная – задумана спе-ци-ально, чтобы люди не могли вздохнуть после эпидемии. И жизнь всем поломать – и нам, и украинцам.

– Нет никаких украинцев, Анна, – взмахнула руками Марта Борисоглебовна. – Есть обычные русские люди, вот и все. И Украины нет никакой, это Киевская Русь, часть нашей большой России. Просто националисты-западенцы захватили власть в Киеве с помощью американцев, немцев и французов. А русской армии теперь приходится спасать наших же людей!

– Ну конечно, Донбасс уже спасли…

– А разве не спасли?! Да, им тяжело пришлось в последние годы. Но теперь там обстрелы прекратятся, и люди вернутся к мирной жизни. Разве ты не видишь, они сами решили бороться, хотят быть с Россией, потому что не могут оставаться в одной стране с западными нацистами! – яростно чеканила Марта.

Все молчали, зять с дочерьми осторожно поглядывали на спорящих, зная, что вмешиваться в разговор этих неистовых дам – себе дороже.

Анна бросила шашлык, схватила кружку с горячим чаем.

– Ну да, сами решили! – Ложечка нервно зазвенела о стенки кружки. – Пришел Гиркин, сотрудник спецслужб, привел головорезов, дал денег местным бандитам, вот они вместе и захватили власть. А простые люди растерялись, не поняв поначалу, что происходит. Многие раскаиваются теперь, сожалеют, что тогда не дали должного отпора этим бандитам. А после устроенной ими заварушки нормальным людям пришлось бежать от войны, бросать квартиры, дома, имущество. Кто в другую часть Украины подался, а кто-то и к нам, в Россию. Так и так жизнь разрушена – всем пришлось с нуля начинать.

– Тебе-то откуда об этом всем известно, Анна?!

– Разное люди пишут – в «Фейсбук» посмотри, мама. Рассказывают собственные истории. И это совсем не та замшелая пропаганда, которую ты смотришь по телевизору. Наслушалась Старчикова – тоже мне историк, все перевирает… А о Другине и вообще говорить не стоит – застарелая болезнь, клинический случай.

– Можно подумать, твой «Фейсбук» – не пропаганда! – возмущенно ответила Марта. – Эта американская штучка специально сделана для вас, доверчивых. Ага, слышали мы такое, мол, я крымчанка, дочь офицера… Ради твоего «Фейсбука» задвинули наши российские соцсети «Одноклассники» и «ВКонтакте». Дурову, талантливому парню, пришлось уехать…

– Мама, ну ты шарашишь по шпаргалке из зомбоящика. Попутала следствие с причиной… Подумай сама, кто кого отодвинул и зачем, главное. А в ФБ нормальные, живые люди пишут, со многими из френдов я, между прочим, знакома была еще до 2014-го.

– Ты же у меня образованный человек, Анна, как ты можешь? Училась, училась… Френды… Слово-то какое выискала: не «друзья», а «френды». А знакома ли ты с кем-то из этих френдов лично? В вашем интернете кого угодно можно из себя изобразить. Придумал любой ник, и шито-крыто.

– Ну да, наша власть точно хотела бы, чтобы доступ в интернет был только по паспорту. Светку Зайцеву помнишь, мою одноклассницу? – спросила Анна.

– Такая блондиночка с двумя милыми косичками – срезала их в старших классах, чтобы сделать это ужасное каре? Конечно, помню. Я же с ее мамой Раей часто тогда виделась – приятный человек, она еще бесплатные билеты в свой театр нам давала. Жаль, что вы со Светой особо не дружили.

– Сильно не дружили, но и не враждовали. А полгода назад списались в «Одноклассниках». Она уже пятнадцать лет как в Харьков переехала – ее муж оттуда. Говорила, самая большая их удача – что боевикам Гиркина не дали Харьков захватить. Очень радовалась, что после этого у них сохранилась нормальная жизнь, а не так, как у родных мужа в Донецке.

– Ну, Светка твоя никогда не знала, что ей надо, – возразила Марта. – Говорю же, такие чудесные косы отрезала, решила подстричься под каре, чтобы быть как все. И там тоже под влияние попала. Не удивлюсь, если ее муж какой-нибудь западенец или просто решил примазаться к новой власти. А обычным людям в Харькове несладко приходится под нацистами. Те пытаются всех на свой манер перековать. Но теперь, слава богу, Россия им этого не позволит.

– Конечно, не позволит, – с сарказмом сказала Анна. – Теперь и Харьков будут годами обстреливать, как Донбасс.

– Ну кто его будет обстреливать, доченька? А вот Донецк действительно восемь лет под обстрелами живет. Слышала о «Донецком кровавом воскресении»? А о «Горловской мадонне»? Юная Кристина Жук и ее десятимесячная дочка погибли в июле 2014-го, когда укры обстреляли Горловку из «Града». А Зугресский пляж, где более двадцати человек убили, десятки получили ранения?

Марта оставила еду и питье. Достала сигарету, закурила… «Взрослая» Вика тоже закурила, Ксения заплакала и убежала в дом. Виталий – вслед за ней, надеясь утешить младшенькую.

– Не будет больше этого, – немного успокоившись, продолжала Марта Борисоглебовна. – По всей Украине теперь наши войска стоят. Со дня на день нацистское правительство на Банковой в Киеве подпишет капитуляцию. Зеленского схватят и будут судить, или он сбежит за границу.

– Хорошо, пусть даже Киев падет. Пусть Зеленский сбежит, – упрямо повторяла Анна. – Но даже если его убьют, в Украине ничего уже не завязано на одного человека. И теперь не так, как в 2014-м, теперь там и на востоке почти нет дураков, чтобы встречать захватчиков цветами. Партизанская война будет – вот что! А вслед за Украиной в крови и наша страна утонет.

– Анна, дорогая, зачем ты эту вражескую пропаганду повторяешь? – строго спросила Марта. – Поверь мне, все будет хорошо. Русский мир восторжествует, и люди станут прекрасно жить, но уже без войн и бомбежек.

– Ну да, только до этого – ради самого великого русского мира – нам придется уничтожить половину украинцев.

– Какую половину? Нациков совсем мало, их просто загонят обратно в их поганый Львов, который пусть хоть к Польше присоединяется или останется той самой Украиной в границах двух-трех областей. А русские люди с нами будут.

– Мама, неужели ты не понимаешь? Настоящие фашисты сейчас – это мы, а не они. Это мы вторглись на чужую землю, мы принесли туда войну.

– Неправда. Все эти годы укры бомбили и обстреливали Донбасс, а мы теперь защищаем…

Вика бросила в кусты сигарету, резко встала и ушла в дом. Мать и дочь остались вдвоем. Шашлыки на мангале перегорели, угли постепенно затухали. Пикник явно не удался.

– Но ведь и Донбасс никто не стал бы обстреливать, – грустно сказала Анна, – если б не приперлись «защитнички» незваные! Да и сами мы с каждым годом живем все хуже и хуже.

– Подумай, Анна, что ты говоришь? Это ведь наша земля, не раз политая кровью русского солдата. А президент послан нам Богом, у него миссия – собирать города и земли русские!

– Мам, а что, мало нам городов и земель? Ты выезжай за город, посмотри, сколько заросших травой полей, брошенных деревень, убогих поселков. Земли столько, что девать некуда…

– Подожди, дочка, ты, наверное, переживаешь, что сейчас у нас дела пойдут еще хуже. В этом ты права – какое-то время придется потерпеть. Но подумай о Боге, о совести… Не хлебом же единым! И ведь сколько страдали люди во время Великой Отечественной, а потом отстроили страну лучше прежнего! И у нас тоже все получится!

– Да, мама, я думаю: наша жизнь теперь из трудной станет убогой и безнадежной. И о совести я тоже думаю. Страну ждут лишения. Но ради чего? Ради того, чтобы отнять чужую землю?

– Дочка, ну как ты не понимаешь: эта земля не чужая.

– Гитлер тоже умел объяснить свои захватнические войны. И если ты не понимаешь, что мы теперь – фашисты, нам больше не о чем говорить.

Тикали настенные часы, давний подарок Марты на день рождения зятю; открылось окошко – вместо кукушки выскочил зверь, похожий на росомаху, и три раза невнятно прорычал. Тогда, в первый раз, все смеялись, глядя на аляповатую росомаху. Теперь было не смешно.

Марта встала. Лицо ее казалось совсем спокойным – видно было, она приняла какое-то важное решение. Зашла в дом, собрала вещи и, не прощаясь, шагнула в промозглые сумерки.

– Мама, ты домой? – успела спросить Анна виноватым голосом. – Не уходи, мы подбросим до станции.

– Не беспокойся, дочь. Я на автобусе. До остановки десять минут ходьбы, – раздался ответ из темноты.

– Как приедешь, позвони, – крикнула вдогонку Анна.

* * *

Но Марта не позвонила.

Ближе к ночи Анна сама набрала мамин номер – телефон не отвечал. Позвонила Илье.

– Нет, Марточка еще не вернулась.

– Но ведь уже двенадцать. Мы беспокоимся, дядя Иля. Как приедет, сразу набери меня. В любое время, я буду ждать.

Пришло утро. Семья не спала. Марта так и не появилась.

На следующий день объезжали и обзванивали больницы и морги. Расспрашивали во всех дачах по пути от их дома до остановки, звонили в автопарки… Никаких следов невысокой пожилой женщины со сломанными очками. Никто не видел, никто о ней не слышал. На третий день обратились в полицию. Объявили Марту в розыск. Подключили через знакомых высокое начальство. Все бесполезно. Она словно исчезла, растворилась в воздухе. Тела тоже не обнаружили.

– Этого не может быть, – говорила Анна. – Ничего с ней не могло случиться. Я чувствую, она жива, с ней все в порядке. Что мы наделали! Мамочка дорогая, прости меня, ну хватит нас разыгрывать, ты и так уже всех нас наказала. Ну включи наконец телефон, скажи, что все у тебя в порядке…

Полиция ничего не нашла, но Анна была уверена: мать непременно вернется. Раз тела не нашли, значит, она где-то есть. Бывают разные случаи… Амнезия, например, человек потерял память, документов с собой не оказалось… Или хулиганы отняли у пожилого человека. Где-то сейчас у чужих людей мыкается, никто не может определить, откуда она… Значит, надо ждать. Они будут терпеливо ждать, и Марта обязательно вернется.

Прохладным августовским вечером 2022 года семья Анны приехала на дачу в Зеленогорск.

Когда исчезла последняя надежда и, казалось, ожиданию не будет конца, Марта Борисоглебовна обнаружилась у двери их загородного дома. Будто и не было пяти месяцев ожидания. Накрапывал мелкий дождик. В молодой ельник рядом с домом залетела стая ворон – кружили в тесноте перелеска, перелетали с ветки на ветку, хлопали крыльями и громко ругались друг с другом. Было почти семь пополудни; семья только что поела, Анна убирала со стола.

Марта появилась на пороге неожиданно. С криком «Мама!» дочь бросилась ей на шею. Виталий, муж Анны, застыл в глубине комнаты, не веря собственным глазам и не в силах пошевелиться. Виктория и Ксения, словно маленькие девочки, прыгали, хлопали в ладоши и радостно лопотали. Наступил долгожданный, не раз мелькавший в их сладких предрассветных снах миг возвращения любимой бабушки Марты, который, несомненно, должен был принести им немедленное облегчение и наполнить жизнь новыми волнами счастья.

Марта Борисоглебовна едва проронила несколько слов, с трудом сдерживая слезы. Она была в том же длинном пальто, в котором ушла в марте этого года. С ней была та же сумка через плечо. Судя по всему, сумка казалась ей теперь слишком тяжелой – Марта с трудом сняла ее и положила на стул. На голове у нее была зимняя вязаная шапка – возможно, та же, что и в марте.

– Что случилось, мама, где ты была? Ну, я вижу, ты не хочешь рассказывать, не надо… Расскажешь потом… Дай-ка я на тебя посмотрю, – говорила сквозь слезы Анна, отступая назад. – Моя мама… Такая же, как раньше, и очки те же – сломанные, но все еще держатся, будто и не было этих долгих месяцев. Только уж больно бледная…

Марта и впрямь была очень бледна. Силы, казалось, вот-вот оставят ее. Сняв шапку, прошла в комнату и устало опустилась на стул. Она была настолько измучена, что даже улыбка давалась ей с огромным трудом.

– Раздевайся, мама, – сказала Анна, оглядывая Марту Борисоглебовну, словно некую диковинку, и даже слегка робея перед ней: что-то в матери неуловимо изменилось – она стала женственнее, что ли, во всем ее облике теперь читалось что-то особо возвышенное и даже торжественное. – Дай мне твое пальто, жарко ведь в доме.

Марта резко отстранилась и плотнее запахнула полы, будто испугавшись, что пальто с нее сорвут.

– Нет-нет, не хлопочи, доченька, – ответила она, глядя куда-то в сторону – Так удобнее, дорогая. И потом – мне ведь скоро уходить…

– Уходить? Пять месяцев не была у нас – да и дома тоже – и опять уходишь? – воскликнула Анна в отчаянии. Нашла наконец мать, не успела и порадоваться по-настоящему. Ну что за ужасный характер, ничего не объяснила, ни о чем не рассказала… Словно чужой человек. – Отчего так сразу, мама? Отдохни чуток с дороги, поешь!

– Я уже поела, Анечка, – ласково улыбнулась Марта, разглядывая знакомые предметы в полумраке комнаты. – Мы остановились в хорошем апартотеле. Это совсем недалеко отсюда, по нижнему шоссе, на берегу моря.

– Так ты не одна? А с кем? Кто-то с телевидения, журналист, товарищ по прежней работе?

– Да нет. Случайная попутчица. Она на улице осталась.

– На улице? Что же ты ее в дом не позвала? Неудобно как-то, мама… Бросила приятельницу, да еще в такую морось…

Анна подошла к окну. За кустами сирени, вдоль дороги при свете желтых фонарей медленно прохаживалась крупная костистая женщина, закутанная то ли в темный плащ до пола, то ли в очень длинное пальто.

Среди круговерти неудержимо бурлящей радости в глубине души Анны неожиданно зародилась таинственная, щемящая боль.

– Не надо ее к нам приглашать, – решительно ответила мать. – Она ничего такого не любит.

– Неужели откажется от чашки кофе на дорогу?

– Говорю тебе, не надо, Анна. Она не такая, как все. Ей твое предложение не понравится.

– Да кто она такая? Зачем ты с ней вообще связалась? – напористо заговорила Анна. – Опять мигрант – ка какая-то, из Азии или с Кавказа? Тебе с мигрантами всегда не везет. Что ей от тебя надо?

– Я вообще ее почти не знаю, – чуть слышно произнесла Марта. – Мы повстречались в дороге. Вместе пришли. Вот и все.

Марта Борисоглебовна словно чего-то стеснялась. Анна почувствовала это и заговорила о другом. Радостный свет, еще недавно освещавший ее лицо, понемногу начал тускнеть.

– Илюше звонила, нет? Вот он узнает, что его любимая Марточка вернулась, запрыгает от радости! – Дочь засыпала Марту кучей вопросов: – Это ты к нему теперь собралась? Позвоню я Илюше или пусть будет сюрпризом? Что, кстати, с твоим телефоном? Может, у тебя новый? Дать тебе мой?

Марта Борисоглебовна молчала. Вместо ответа она лишь выжала из себя натужную улыбку человека, которому, возможно, хотелось бы порадоваться вместе со всеми, да невмоготу – что-то тяжелое не отпускало ее, мучительно глодало душу.

Анна терялась в догадках: почему мама сидит, грустно опустив голову, как в тот далекий день их последнего разговора? Неизвестно, что с ней случилось, где она была… Но ведь она вернулась, наступает новая жизнь, сколько прекрасных дней, чудных вечеров они теперь проведут все вместе! Перед ними вновь бесконечный путь в необозримое будущее. Все это время Анне нередко снилось, что Марта теперь в Новороссии, уехала волонтером – это вполне в ее характере. Мама всегда стремилась быть на передовой, хотела оставаться в центре борьбы за свои убеждения. Не будет больше тревожных снов Анны с грохотом взрывов и огненными вспышками на горизонте, когда она не раз думала, что именно там где-то теперь лежит ее немолодая мама, может, и смертельно раненная, среди холодных тел и залитых кровью руин. Где она все-таки была? Наконец-то вернулась, измученная, но будто изменившаяся в чем-то и как-то по-новому одухотворенная. Отчего мама все время сидит почти неподвижно, такая бледная и будто растерянная? Почему не засмеется, не расскажет, где побывала? И это ее старенькое пальто? Почему не снимет его, в доме ведь такая жара? Может, кофта под пальто изорвалась или запачкалась? Может, там совсем другая одежда… или лохмотья… Разве надо стесняться собственной дочери? Анна подумала было, что все мучения позади, а тут, пожалуйста, – вновь непонятные проблемы. Дочь ласково смотрела на Марту Борисоглебовну – готова была угождать вернувшейся из небытия матери буквально во всем, мгновенно исполнить любое ее пожелание. А ну как она заболела? Или просто очень устала? Почему молчит, даже не взглянет на нее?

Марта и вправду старалась не смотреть на дочь, точно опасаясь чего-то. Виктория и Ксения молча разглядывали бабушку – девушки сгорали от любопытства, но подойти не решались.

Анна не могла больше сдерживаться.

– Мамуля! – закричала она. – Ты хоть понимаешь, что ты дома, наконец-то дома! Что же я сижу, дура стоеросовая? Погоди, соберу на стол. Рассадин, чего стоишь, пойдем, поможешь мне, – бросила она мужу и поспешила на кухню, тот безропотно последовал за ней.

Марта Борисоглебовна осталась с внучками. Прошло не столь много времени после ее внезапного исчезновения, но внучки с их просыпающейся женственностью заметно изменились, изменилась в чем-то и их любимая бабушка Марта. Встреться они случайно на улице, наверное, не узнали бы друг друга. Все трое молча переглядывались, не находя подходящих слов, и по старой, еще не совсем забытой привычке нежно улыбались друг другу.

Тикали настенные часы, из окошка выскочила росомаха и несколько раз невнятно прорычала.

Из кухни вернулись Анна с мужем. Принесли дымящийся кофе и аппетитный кусок шарлотки.

Марта жадно выпила кофе, а к шарлотке не притронулась.

«Неужто не понравился пирог? Ей всегда нравилась шарлотка», – подумала Анна, но ничего не сказала.

– Ты раньше любила покурить после кофе. У тебя, наверное, нет сигарет? После твоей пропажи я тоже стала курить. А Вика, наоборот, бросила… Хочешь мои, Vogue Lilas? – предложила она. – Я знаю, ты любишь покрепче, но что есть…

Марта Борисоглебовна утвердительно кивнула. Курила быстрыми, порывистыми затяжками, будто куда-то спешила.

– Мама, хочешь взглянуть на свою комнату? Мы ждали тебя, сделали ремонт. Теперь там новая кровать, обои, настольная лампа… Погляди, тебе понравится… Только пальто все-таки сними. Неужели не жарко?

Марта не ответила. Встала и направилась в соседнюю комнату. Ступала тяжело и настолько медленно, словно за это время она превратилась в глубокую старуху. Дочь кинулась впереди нее, чтобы раздвинуть плотные шторы на окнах. В комнату просочился неяркий вечерний свет, показавшийся Анне каким-то слишком уж серым и безрадостным.

Мать остановилась в дверях, осмотрела с порога новую мебель, шторы, тюль на свежеокрашенных окнах – все дышало чистотой и свежестью.

– Прекрасно, – произнесла она усталым голосом.

Анна нагнулась, чтобы поправить уголок простыни, выбившийся из-под нового покрывала на кровати. Мать взглянула на хрупкие плечи дочери, на всю ее когда-то упругую, изящную фигурку и подумала: время и переживания берут свое, ведь Анна тоже не так молода… И было в этом взгляде столько невыразимой тоски и печали, но никто этого не мог увидеть, потому что муж Анны оставался в столовой, а Вика с Ксенией стояли позади Марты. Нежные лица юных девушек сияли в предвкушении волшебного праздника по поводу нежданного возвращения их кумира. Они еще не знали о том, что празднику не суждено было состояться.

– Замечательно вы это все придумали! Спасибо, родная, – сказала Марта Борисоглебовна и вновь замолчала.

В ее глазах мелькнуло беспокойство, Марте явно хотелось поскорей закончить разговор. Время от времени она нетерпеливо посматривала в окно, чтобы удостовериться, что по обочине дороги, видной через кусты сирени, по-прежнему прохаживается ее странная спутница.

– Ну как, мама? Тебе понравилось? – робко спросила Анна. Она еще надеялась увидеть счастливую улыбку на лице матери.

– Еще бы, все получилось просто здорово, – ответила мать, пытаясь через силу улыбнуться.

– Мама, мамочка, что с тобой, мамуля? – взмолилась Анна. – Ну скажи мне правду, почему ты все от меня скрываешь?

У Марты перехватило дыхание – она продолжала молчать, закусив губу.

– Анечка, дорогая! – тихо произнесла она, чуть придя в себя. – Прости уж свою непутевую мать, но мне пора.

– Уже уходишь? Мы будем ждать. Приходи побыстрей, ладно? Сюда или в нашу городскую квартиру. Ты сейчас к Илье? Скажи правду, ты к Илье? А когда к нам? – Анна чувствовала, что все это не к добру, но старалась держаться повеселей, быть в тонусе.

– Не могу тебе ничего обещать.

Марта отвечала нарочито немногословно, будто ее лишили дара речи. Взяла шапку, надела на плечо сумку и направилась к двери.

– Просто я не знаю, и все. А сейчас мне надо идти, потому что меня ждут, – печально сказала она.

– Конечно, и мы подождем, мама. Ведь ты скоро вернешься… Когда, часика через два? Постарайся часам к десяти… Я позову твою приятельницу Нику, она сегодня здесь, в Зеленогорске. Ника будет безумно рада тебя увидеть – вот это будет сюрприз так сюрприз! До ее дома метров триста, я сбегаю… Какая у тебя глупая дочь – можно ведь и позвонить… Не хочешь взять мой телефон?

– Анна! – это было сказано так, будто мать умоляла дочь замолчать, просила сжалиться и не причинять ей столько боли. – Я ведь сказала: меня ждут. Она и так проявила слишком много терпения. – Марта Борисоглебовна пристально посмотрела в глаза дочери, словно желая добраться до глубин ее сознания.

Подошла к двери. Вика и Ксения пока ничего не поняли – для них праздник еще продолжался. Девушки подошли и прижались к Марте. Ксения приподняла полу пальто, чтобы узнать, во что бабушка одета. Испугавшись, что мать рассердится, Анна непроизвольно схватила ее за плечо:

– Ты что же делаешь, Ксюша? Отпусти немедленно!

– Не трогай пальто! – воскликнула Марта Борисоглебовна, опомнившись, но было поздно. Темно-серые полы на мгновение распахнулись.

– Мама дорогая, что они с тобой сделали? – пробормотала Анна и закрыла лицо руками. – Я все поняла: это ведь кровь! Где ты была все это время? Там, в Донецке? Ты была волонтером в Донецке…

Марта Борисоглебовна едва заметно кивнула.

– Я так и думала, я знала, что ты там, – тихо бормотала Анна. – Всегда по-своему… Всегда на передовой, всю жизнь на передовой… Что они с тобой сделали… Тебе нужен врач.

– Слишком поздно… Ничего уже не надо, – произнесла Марта. – Мне пора, Анна, – повторила она после некоторой паузы, но уже с отчаянной твердостью. – И без того я заставила ее слишком долго ждать. Пока, Вика, Ксюша, пока, привет папе. Прощай, Анна.

Марта Борисоглебовна задержалась на пороге – Анна опять увидела на мгновение мелькнувшее в матери что-то новое, раньше ей несвойственное, нечто царственное и торжественное, – потом стремительно вышла на улицу, словно подхваченная порывом ветра. Неожиданно легким шагом миновала темноту мелкого ельника, проскользнула меж кустов сирени и оказалась на освещенной обочине дороги рядом со своей спутницей.

Низина за дорогой наполнилась густым туманом. Две женские фигуры шагнули к белой колеблющейся преграде, но не погрузились в нее, потому что туман поднял их. С каждым шагом они оказывались все выше, ступая, словно по ступеням, по молочной поверхности лениво развалившегося на земле облака, направляясь на юг, в сторону морского побережья – над крышами дач, рядом с вершинами вековых елей. Маленькая круглая фигурка удалялась… В походке Марты, в ее маленьких шажках Анна читала прежнюю убежденность матери в своей правоте и привычную уверенность в правильности выбранного пути. Какая разница, были у них разногласия, есть ли они теперь. Все это не шло ни в какое сравнение с их любовью, которую Анна только теперь в полной мере смогла осознать.

Рядом с Мартой, покачиваясь в такт шагов, по щиколотку в тумане, маячила громоздкая фигура маминой спутницы, черты лица которой разглядеть в полумраке было уже невозможно.

И тут Анна поняла. Внутри нее мгновенно образовалась огромная, беспредельная пустота. Не нужно больше спорить, не нужно ничего доказывать. Она поняла, что означали это пальто, которое нельзя было снимать, и тоска в глазах матери. Кем была та загадочная незнакомка, ожидавшая Марту у дороги, ее зловещая и терпеливая спутница. Настолько терпеливая, что согласилась – прежде чем забрать навсегда – проводить маму до дома, чтобы проститься с семьей. Та, кто, не присев, ожидала ее на дороге. Повелитель мира, чье появление ставит точки в любых спорах. В пыли и мороси, уподобясь жалкому нищему, она ждала столько, сколько потребовалось для прощания.

Драконово семя

1

Две тысячи восемнадцатый, Петрозаводск – когда-то республиканский центр союзного значения, перебравшийся затем в состав РСФСР, потом РФ, в последние годы захиревший и ставший российским городком средней провинциальности, – расположился на живописном берегу безмятежного и величественного Онежского озера.

Игнат живет с матерью в панельном доме. У них трехкомнатная квартира – самая что ни на есть простецкая: темный грубый линолеум на полах, бетонные подоконники, ветхие окна с поломанными пластиковыми ручками, крошечная кухня на пять квадратов, захламленная лоджия, щели между панелями, из которых зимой дует, потолки два с половиной метра, с трещинами меж плит перекрытий… У Игната отдельная комната, мать – в проходной, в третьей прежде обретался старший брат Антон. Теперь, отслужив в армии, он перебрался в Петербург: работает и учится в университете на вечернем. Старшенький – икона в семье, довольно часто и навязчиво Игнату ставят его в пример. Мать в комнату Антона так и не переехала – решила сохранить все как есть, осталась в общей проходной – то ли спальне, то ли гостиной. Отец? Говорят, он жив, но последние несколько лет Игнат ничего о нем не слышал.

Их район на севере города, поименованный впоследствии Октябрьским, застраивался в семидесятые прошлого столетия. По-быстрому собрали на пустыре игрушечные дома из кубиков, понавтыкали жалкие хвостики деревьев, накатали впопыхах неровный асфальт, чтобы пустить автобус в новостройку, отчитались, как положено, в Кремле о выполнении и, естественно, – о перевыполнении… Сиротливо стоявшие прежде дома теперь обросли кафе, магазинами, кинотеатрами, поднялись деревья, заполнив зеленой кутерьмой веток и листьев зияющие пустоты кварталов. Квартира Игната с матерью смотрит на обе стороны дома: на проспект Октябрьский и улицу Бесовецкую… Интересно, откуда название такое – «бессовестная» или все-таки «бесовская»?

Игнат считал себя явно недооцененным – как дома, так и среди сверстников. Его героем стал некто Билли Миллиган, страдавший синдромом множественной личности, и также, по мнению Игната, уж слишком бездумно и примитивно воспринятый нашим заскорузлым обществом. Билли, правда, обвиняли в нескольких изнасилованиях и ограблениях, но признали в конце концов как бы невменяемым. Об этом необычном человеке, внутри которого психиатры вычленили целых двадцать четыре полноценные личности, Кизом Даниэлем были написаны романы «Множественные умы Билли Миллигана» и «Войны Миллигана», ставшие впоследствии довольно популярными среди подростков. Соответственно и любимым музыкальным исполнителем нашего героя стал рэпер из Тольятти, выпускавший треки под псевдонимами Stlm и Billy Milligan.

Почему именно Билли? Подобно Миллигану, Игнат с раннего детства подчас «терял время» – редко обращал внимание на часы и даты и порой был озадачен тем, что не мог понять, какой сейчас день и час. Возможно, это объяснялось его слишком уж глубоким погружением в мир современных компьютерных игр, нередко приводящим подростков с неокрепшей психикой к раздробленности сознания, к распаду его на отдельные фрагменты.

Не знаю, насколько это верно; есть ведь, наверное, и такие, кому время в принципе неинтересно…

А может, причина в двух его именах? Матери хотелось, чтобы он стал Артемом, отец настоял на Игнате. Мать из упрямства звала его Тёмой, все остальные – в том числе сверстники – почему-то тоже Тёмой… Так и получилось: если строго и формально – Игнат, если от души – Тёма.

Из образов Миллигана Игнату больше всего импонировал серб Рейджен Вадасковинич, хранитель ненависти, имя которого Ragen было составлено из двух слов: rage и again («вновь ярость»). Для личности Рейджена, которая временами «захватывала пятно» внутри Миллигана, характерно сугубо криминальное, а иногда и садистски-жестокое поведение. Игнату казалось, что в нем тоже иной раз просыпался яростный серб, а иногда, как и у Миллигана, – рассудительно-прохладный англичанин Артур, доминирующий над сознанием исходного Игната и его вторичными личностями. В такие минуты Игнат становился немного манерным, пытался говорить с английским акцентом, нацеплял на нос круглые очки с простыми стеклами в металлической оправе – и все лишь для того, чтобы походить на харизматичного Артура. Может, и не на Артура… Судя по всему, Артур напоминал ему блогера Моргенрота («утренняя заря», нем.), юношу старше Игната всего на пару лет, с которым он зафрен-дился в соцсетях.

Пожелав сыну спокойной ночи, мать заперла Игната в его комнате. Мать, ты что – а если пожар? Она, конечно, клянется, что первым делом бросится отпирать его дверь. А если дверь заклинит от огня, если замочную скважину забьет гарью, если заест замок? Придется прыгать в окно, что ли? Четвертый этаж, между прочим.

Запирать взрослого парня… бред какой-то. Хотя в их семье это давно уже не новелла. Запирать Игната начали после его ночной попытки убежать из дома, поддавшись на уговоры Моргенрота. Ему хотелось попасть на черные обряды в селе Чёлумжи… Чёлумжи осталось идеей и неосуществленной мечтой – утром мальчишку обнаружили знакомые матери на Речном вокзале, откуда тот намеревался «Метеором» или «Кометой» добраться до противоположного берега Онеги, и благополучно препроводили в так называемое семейное гнездышко. Сколько его потом ни мучили расспросами, куда собрался, зачем… Ни цели поездки, ни имени приятеля он не выдал.

Еще до их переезда кто-то перестроил квартиру так, что в комнате Игната был выгорожен крошечный туалет. Поэтому временное ночное заточение не причиняло Игнату особых неудобств, но для тринадцатилетнего подростка подобная экзекуция выглядела весьма унизительной. К тому же была скорее ритуальной, чем осмысленной. Тем более что утром мать уходила на работу, а Игнат, чуть позже, в школу и весь день был предоставлен сам себе.

Однажды утром – он тогда оказался в доме один – Игнат решил тщательно обследовать свою комнату. Половина граничащей с материнской спальней стены представляла собой встроенный платяной шкаф. В Игнате проснулся бешеный Рейджен Вадасковинич. В ярости, вымещая обиду на весь мир, не отдающий ему должного, с грохотом вытаскивал он из шкафа рассохшиеся ящики и расшвыривал по полу их содержимое – рубашки, белье, учебники, старые ученические ранцы, – вот тогда и обнаружилось, что одна из ниш пропускает свет.

Хорошенько изогнувшись и скрючившись, он сумел наполовину втиснуть в нее свое тщедушное тельце, чтобы разыскать непонятно откуда появившийся источник света. Им оказался отблеск яркого летнего солнца, отразившийся от дальней поверхности озера и заполнивший полупустую соседнюю комнату. Сквозь горизонтальную щель, образовавшуюся между старыми панелями стены, комната матери показалась Игнату почти незнакомой.

У стены напротив блестела хромом старомодная двуспальная родительская кровать, синоним надежности и комфорта в послевоенные времена, доставшаяся, между прочим, отцу по блату, да так и сохранившая почетное место в комнате после его ухода из семьи. Кровать застелена белым пикейным покрывалом с большой буквой «Ш»: фамилия у Игната – Шарий. На покрывале валялась светло-бежевая соломенная шляпа с лентой телесного цвета. Белый пластиковый вентилятор на тумбочке. Справа у окна – туалетный столик с большим, треснувшим на углу зеркалом: столик виден хорошо, а у зеркала – лишь треснувший угол. На столике – бутылочки обследованных им ранее модных духов Samsara, Shine, парфюмерная вода «Молекула», все – с цветочными и древесными запахами, которые ощущались даже здесь, в нише от ящика шкафа, шкатулка с индийским орнаментом из перегородчатой эмали и прочая женская ерундистика… Там же, напоминая высохшую веточку лесного можжевельника, лежали небрежно брошенные серо-коричневые кружевные перчатки.

У стены слева – простенький диван-кровать, плетеное кресло, банкетка, стол, используемый для праздничной встречи всей семьи, два стула. На диване – четыре спицы с незаконченным вязаным носком. Вязание теперь немодно, но мать любит рукоделие – вяжет шапочки, свитера, носки и раздает детям знакомых. Собственные дети отказываются от ее, с позволения сказать, продукции: «Мать, ты что? Это отстой, такого теперь не носят». Тут же валялись колготки. Тонкие бежевые колготки, безвольно обнимающие диван, создавали в комнате ощущение неосознанной тревоги: похоже, что перед самым уходом мать заметила стрелку, вот ей и пришлось наспех переодеваться.

В окне были видны только яркое небо и плотное облако, странным образом отражающее темную поверхность огромного озера.

Игнат знал по памяти форму, расположение, названия и ароматы всех предметов в этой комнате. И тем не менее помещение, которое он сейчас рассматривал, ничем не походило на привычную материнскую спальню. Казалось, он подглядывал в апартаменты только что отлучившейся чужестранки – в комнату, где каждый уголок дышал неожиданной и ранее незнакомой ему женственностью. В воздухе чудились застывшие вибрации недавно ушедшего печального звукового аккорда.

Его мать, Лариса, не всегда жила в Петрозаводске. Выросла в небольшом поселке под Кондопогой в пятидесяти километрах от центра Республики Карелия, после школы поступила на экономфак Петрозаводского универа, осталась работать в столице Карелии, а в деревне бывала теперь наездами. Одна поднимала двоих детей – муж ушел из семьи, когда младший сын был еще маленьким. Сам ушел или Лариса попросила избавить ее и детей от пьющего отца – теперь неизвестно.

Игната нередко сравнивали со старшим братом – умницей, отличником, гордостью школы. Пожалуй, даже слишком часто. Игната раздражали эти постоянные и несправедливые наскоки на него. Учился он действительно не блестяще, но был добрым и отзывчивым ребенком. Часто приезжал к бабушке в Кондопогу, не забывал поздравлять ее с праздниками, привозил угощения и больному другу, жившему неподалеку Да и ограниченным его тоже никак нельзя было назвать: Игнат много чем интересовался за пределами обязательного школьного катехизиса, а проявлять особое прилежание в изучении скучных школьных дисциплин считал ниже своего достоинства.

Мать, отличавшаяся легким характером и довольно веселым нравом, шутя справлялась с проблемами, выпавшими на ее долю: в доме чистота и порядок, дети одеты, накормлены и обласканы, сама – опрятная, веселая, в меру кокетливая, да и одеваться умудрялась достойно – это при ее-то довольно скромных доходах. После отъезда Антона в Петербург с деньгами в семье стало полегче – Лариса получила повышение по службе, Антон сам себя обеспечивал, иногда и переводы слал – да и забот поубавилось: Игнат все-таки уже не прежний малыш-несмышленыш. Вечерами у Ларисы появилось свободное время, и она всерьез увлеклась сахаджа-йогой (СЙ), которой занималась последние несколько лет.

На своей страничке в сети «ВКонтакте» она теперь размещала много постов, посвященных медитации и ведическому миру, а также огромное число фотографий соратников по увлечению и всевозможных облаков. Вот что она писала по поводу облаков: «Давно замечено, что под влиянием сильной медитации последователей сахаджа-йоги на небе в этот момент могут происходить изменения, заметные даже невооруженным глазом: появляются своеобразные перистые облака, причем облака самой необычной формы.

03.08.2013 я с детьми гуляла вдоль берега Чупской губы. Во время прогулки вошла в глубокую спонтанную медитацию и почувствовала, как из меня в окружающее пространство сама собой стала изливаться энергия. Одновременно я продолжала снимать небо на цифровой фотоаппарат, который зафиксировал, что синхронно с изменением моего внутреннего состояния менялась и структура облаков на небе. Весь этот процесс длился около полутора часов. Когда выброс моей внутренней энергии прекратился, необычные облака мгновенно рассосались, на их месте появилась радуга».

Антон освоился в Петербурге и явно выпал из сферы влияния матери. Лариса пыталась увлечь младшего сахаджа-йогой, давала ему брошюрки, видеозаписи основательницы вероучения, известной как Шри Матаджи.

Игнату в этом году четырнадцать будет; образ жизни, навязываемый иноземным учением и во многом принятый его матерью, явно не устраивал ершистого подростка. СЙ запрещала алкоголь в любых видах, а также другие вещества, изменяющие сознание. Поздно «пить боржоми»… Игнат год уже курит (пока что не «травку»), может иногда и выпить, в компании Моргенрота однажды принимал дозу, чтобы не отличаться от других. СЙ утверждает, что с течением времени, при условии регулярной практики медитации и очищения «тонкого энергетического тела», все виды зависимостей проходят, желание «употреблять» отпадает. Игнату же вполне симпатичны эти милые шалости, которые почему-то называют «зависимостями», – ради чего он должен от них отказываться? И наоборот – нет у него желания бесконечными часами поднимать кундалини, заниматься практикой йогина и прочей ерундистикой. «С течением времени!» – да нет у Игната интереса к любой системе, долгому и упорному труду. Медитация у него и так получается – черная месса среди свечей и перевернутых крестов, что может быть проще? Черная месса не требует обязательных регламентов, пришедших якобы от неведомых мудрецов прошлого… Смотрим на нашу церковь и делаем все наоборот. Крест переворачиваем, молитвы читаем задом наперед, священников называем жрицами и жрецами, свечи красим в черное, вместо икон – изображение Бафомета, идола в виде человека с головой козла. Ему, говорят, даже статую установили где-то в Америке. Ну их, этих мудрецов, куда подальше…

Да, неплохо бы получить мистическую силу – но зачем столько сложностей, когда на самом деле все гораздо проще… Они с друзьями уже пробовали, и у них получилось.

На странице у Игната в сети «ВКонтакте» указано: родной город – Ад. Шутка, стеб или всерьез написано, кто их поймет, этих пубертатов? Самое интересное в жизни, по мнению владельца аккаунта, – это развлечения и отдых, а вовсе не труд и усердие, а людям главное – власть и богатство. Под аватаркой строчка из песни рэпера, называющего себя Stlm aka Billy Milligan: «Мне не нужен Голливуд, моя цель – взять Хошимин, Билли вышел на тропу войны, пошумим…»

СЙ и Шри Матаджи учат правильно питаться, утверждая, что первым и главным компонентом всех кулинарных изысков является ЛЮБОВЬ. Позвольте себе расти и тогда сами придете к диете. Во-первых, Игната совсем не увлекает веганская диета, с недавних пор зачем-то практикуемая матерью. Ему нравится мясо, птица и всякое такое, более того – давно уже хочется отведать сырой крови, которая, он уверен, может дать неведомую мистическую силу. Но самое главное… как его раздражают эти бессмысленные вздохи и причитания по поводу вселенской любви.

Недавно Игнат с помощью друзей в кружке Моргенрота познакомился с трудами Шандора Лавея, который открыл ему глаза на многое. Как отслужить черную мессу, например… Смешно думать, что любить можно всех и вся. Пытаясь любить всех вместе и каждого в отдельности, вы теряете естественную способность выбора и превращаетесь в плохого судью характеров и качеств. Если чем-либо слишком вольно пользоваться, писал этот Лавей, оно теряет свой истинный смысл. Нужно любить страстно, сильно и на полную катушку, но лишь тех, кто заслужил вашу любовь, подставлять же другую щеку врагу своему – это слишком! А есть ли они, такие, кто заслужил… Где они, герои, заслужившие его любовь? Игнат чувствовал себя скорее мизантропом, чем филантропом – да, не удивляйтесь, нашему мальчику эти слова и понятия были известны и более или менее понятны.

Шри Матаджи, считая себя мессией, современной инкарнацией Бога, вещала на видео: «Но сегодня день, когда Я объявляю себя той, кто спасет человечество. Я объявляю себя Ади Шакти, Изначальной Матерью, Шакти, Желанием Бога. Я была той, которая рождалась вновь и вновь. Но сейчас в Моей полной форме и в Моих полных силах я пришла на эту Землю не только ради спасения людей, не только ради их освобождения, но ради дарования им Царства Небесного, радости, блаженства, которые ваш Отец хочет даровать вам».

Игнат включил в себе Артура, холодный интеллект которого явно не интересовался Богом и его великими желаниями, тем более кривыми и неубедительными инкарнациями отца небесного в физическое тело неприятной, похотливо улыбающейся толстой старухи, называющей себя Шри Матаджи, которой почему-то все обязаны мыть мясистые ступни и гладить жирные лядвии. Ему бы хотелось видеть своим покровителем скорее противника Бога, бунтаря Сатану. В общем, попытки матери подтолкнуть сына в сторону СЙ не нашли с его стороны должного понимания. Но кое-что ему все-таки интересно было послушать и посмотреть на «Ютубе».

«Задача СЙ, – вещала помятая толстуха в сари, – состоит в пробуждении и поднятии “Божественной энергии кундалини” и в достижении человеком конечной “Самореализации”. “Реализованный” человек переходит в новое физическое, психическое и духовное состояние – заключительную стадию его духовного бытия. Реализованный человек поднимается над оковами рабства».

– Освобождение, настоящая свобода – это реально интересно! – подумал Игнат и усмехнулся. – Но «мы пойдем другим путем», как сказал некогда великий вождь пролетариата!

Внезапно подростка, скорчившегося в нише ящика, посетила странная мысль.

Каким образом могла возникнуть эта щель? Сама по себе или же тогда, когда в июне 1944-го здесь на постое разместились финские оккупанты?[65]

Фрагментарное сознание, раздробленное и перегруженное изнурительными компьютерными забавами, не раз подстраивало ловушки Игнату: на этот раз ему вдруг представилось, как в пыльной нише, где сейчас скорчился он сам, устраивался, скрючившись, некий горячий финский парень в военной форме времен Великой Отечественной и подглядывал за его мамой. При мысли об этом воздух в тесном пространстве резко уплотнился, сделался горьковато-кислым и почти невыносимым. Да нет, что за ерунда! Мамы тогда еще не было, да и коробку эту панельную строили позже – в брежневские времена. Но все-таки щель…

Извиваясь и пыхтя, весь в пыли, Игнат задом кое-как выбрался из ниши и бросился в соседнее помещение.

Комната матери теперь не походила на только что виденную им загадочную женскую светелку. Перед ним была привычно-скучная спальня, в которой вечерами мать, отложив вязание и позевывая, помогала ему выполнять домашние задания. Где ворчала и жаловалась на его плохой почерк, на грязь и кляксы в тетради, выговаривала за криво повязанный галстук школьной формы, за тройки по математике и литературе: «Ну математика – ладно, она тебе не дается. А литература? Ты ведь столько читаешь, знаешь много такого, о чем я, например, даже не слышала… Да и язык у тебя подвешен как надо. Хватит то и дело бегать в мамину комнату, чтобы якобы взглянуть на кораблики в Речном порту, – что за ребячливость, ты ведь взрослый парень», где, подперев рукой щеку, сверяла принесенную с работы бухгалтерскую ведомость или подолгу корпела над товаротранспортными накладными.

Игнат решил исследовать щель с этой стороны. Сразу и не отыщешь ее. Но если хорошенько приглядеться, то там, где по верху деревянной облицовочной панели (позднейший новодел) узенькой деревянной нахлобушкой бежал кант, в одном месте ловко пряталась заветная щель.

Стремительно вернувшись в свою комнату, он собрал и положил на место разбросанную одежду и прочее содержимое ящиков, аккуратно задвинул их и дал себе слово не делать в дальнейшем ничего такого, что могло бы привлечь к шкафу внимание матери или других взрослых.

После того как Игнат обнаружил секретную щель, он придумал тайную месть для матери. Если та особенно к нему придиралась, то, едва поворачивался ключ в его комнате, мальчик осторожно вытаскивал ящик и подолгу разглядывал, как мать собиралась ко сну. В те же вечера, когда она бывала добра с ним, он не подглядывал.

Выяснилось, что перед сном она имеет обыкновение раздеться догола, даже если в доме прохладно. Большое зеркало находилось в скрытом от его глаз углу комнаты, и, если обнаженная мать подходила к зеркалу достаточно близко, разглядывать ее становилось почти невозможно.

Ей уже под сорок, и тем не менее тело моложавой женщины, много лет ведущей здоровый и во всех отношениях достойный образ жизни, к тому же регулярно занимающейся йогой, оставалось стройным и подтянутым. Обычно перед сном она с головы до ног натиралась какими-то растворами, содержащими, наверное, лаванду и другие травы индийской медицины, после чего опускалась на коврик перед зеркалом и, уставившись в него рассеянным взглядом, неподвижно сидела в позе лотоса, распространяя вокруг специфические ароматы этих растворов, настолько сильные, что они через щель проникали в соседнюю комнату. В такие моменты Игнат ощущал некое подобие умопомрачения, голова кружилась, по обоям начинали сами собой бегать чертики, пятнышки алого лака ногтей матери казались ранками с запекшейся кровью.

У Игната впервые появилась возможность внимательно рассмотреть женское тело.

Шея плавно переходила в светло-бронзовые плечи, потом – в слегка загорелые руки. Белые, словно светящиеся изнутри, плоды теплой плоти начинались от основания груди, резко вздымались, темные соски, словно жившие отдельной жизнью, задорно смотрели вверх и в стороны. Взгляд скользил дальше: чуть заметно дышащий живот был бы очень хорош, если б кожа на нем не пошла уже небольшими складками – послеродовыми растяжками, причину появления которых пытливый Игнат разыскал, заглянув в вездесущую «Википедию».

А потом его взор добирался и до тех самых черных земель. Ему не удавалось их как следует рассмотреть, даже глаза начинали болеть от напряжения… В голове пробегало множество скабрезных словечек из лексикона петрозаводских подворотен, но и с помощью этого среза грубоватой народной мудрости ему не удавалось проникнуть воображением в тайну, скрытую за темными зарослями. Скорее всего, его приятели были правы: там просто ничего нет. Дыра в теле – ничего, кроме пустоты. Пустота – начало всего, все мы родом из пустоты. Интересно, пустота этой космической дыры связана как-нибудь с мистической пустотой его собственного мира?

Игнат был уверен, что умен и по-настоящему талантлив, – в собственную исключительность, в их особую одаренность верили все его приятели из кружка Моргенрота, и он тоже, – что мир устроен куда как просто, напоминая обычный набор «Лего». Как объяснял Лавей, автор «Сатанинской библии», «жизнь – величайшая милость, смерть – величайшая немилость. А посему жить надо здесь и сейчас! Нет ни небес в сиянии славном, ни ада, где жарятся грешники. Здесь и сейчас наш день наслаждения и вечных мук! Здесь и сейчас лови свой шанс!»

Думают, опасность – это когда кому-то пустили кровь, а газеты раздули шумиху. Что за чушь! Настоящая опасность заключена в самой жизни, которую может прервать каждый, кто сильнее. С самого рождения смерть прорастает в нас корнями – нам ничего не остается, кроме как холить ее и лелеять.

Что касается размножения, обыкновенной функции организма – такой же, как поесть или, к примеру, облегчиться, – окружающий социум недостойных его внимания взрослых сделал все, чтобы окутать эту простейшую функцию ореолом невообразимой тайны. Отцы и учителя совершают преступление уже тем, что вкладывают особое значение в понятия «отцы» и «учителя» и каждый день доказывают это детям. А из этого следует простой, но практически важный вывод, что исчезновение из его жизни отца – Игнату было тогда восемь – стало событием скорее радостным, чем печальным.

Ночник погашен, и залитая лунным светом обнаженная женщина во всей ее неотразимой и разящей наготе стоит перед зеркалом! Как это объяснить? Тайно подсмотренный лунный пейзаж со встроенной, будто незнакомой материнской фигурой открылся ему в своей откровенной бессмысленности и одновременно многозначительности, словно идеальное воплощение торжествующей пустоты, непостижимой истины мироздания. Ощущение пустоты и неистовое желание разгадать ее в ту ночь лишило мальчика сна. Истинную реальность пустоты можно постигать лишь непосредственно и всю целиком – такой, какова она есть, не дробя на элементы. Нет, ему не по силам одолеть этот мрак, этот помрачающий разум абсурд. «Кабы я стал одноклеточной спорой или инфузорией-туфелькой… – думал он в отчаянии. – Мельчайший организм не задается вопросами пустоты, он просто живет…»

По ночам в открытое окно залетали звуки взлетающих или заходящих на посадку самолетов. Игнату нравились воздушные суда, покоряющие непостижимые высоты и расстояния. Воздушный океан – вот то немногое в мире, что вызывало его искреннее восхищение. Ему хотелось знать все не только о самолетах, но и о людях за штурвалами авиалайнеров, которых он почитал истинными героями, а их жизнь – цепочкой ежедневных подвигов. Не такими абсолютными героями, конечно, как Джеймс Бонд, но все-таки настоящими героями, наверное…

Самолеты издают всевозможные странные и пугающие звуки: от «жужжащей бензопилы» до «лающей собаки». Набирая высоту и при заходе на посадку, самолет издает жужжание, звук которого все время меняется. Это объясняется тем, что при выдвижении закрылков возникает сильная турбулентность, от воздействия которой начинаются тряска и жужжание крыльев. Иногда до их дома с аэродрома доносится пронзительный скулящий шум, который появляется непосредственно перед взлетом, а затем вновь – уже после посадки. Игнат знает: звук «лающей собаки» возникает от работы электрогидравлического насоса грузовых дверей.

В те вечера, когда мать бывала с ним ласкова и приветлива, не ругала за тройки или из-за какой-нибудь другой ерунды, Игнат, словно верховный судия, принимал милостивое решение, что мстить матери в этот вечер не будет и, как пай-мальчик, ляжет спать, не подглядывая. В такие ночи к нему приходили сны.

Игнат считал своим главным достоинством сильный характер, не позволял себе излишне огорчаться, распускать нюни и даже во сне не плакал. Сердце у него было твердое, как крылья истребителя, готовые непрерывно разрезать грязные выхлопы городов, сумрак грозовых облаков, проноситься сквозь стаи безмозглых птиц, поднимающихся от резкого звука самолета со свалки городских отходов, хладнокровно выносить самолет к льдистым высотам стратосферы. Ах, вот если б возможно было сделать тату на сердце… Чтобы оно всегда было с ним, но об этом никто не знал. Он вытатуировал бы на сердце хищный профиль истребителя.

Перед сном в его ушах звучала песня The World is Not Enough из Бондианы в исполнении группы Garbage («Мусор»):

Такие, как мы,

В огне не горят.

И в жизни есть смысл,

Пока все не зря.

Есть время для тьмы,

Для света есть час.

И если не мы,

То кто, кроме нас?

И целый мир мне мал,

Но для начала подойдет и он, мой друг.

Пока ты не устал,

Мы можем в клочья разорвать его, мой друг[66].

* * *

Однажды в конце весенних каникул наступила та самая ночь… Пришла внезапно, без предупреждений и предчувствий.

Была суббота, мать не работала и была почему-то с ним особо строга. Она сказала, что решила в знак благодарности пригласить на ужин Валерия Подгорного, второго пилота, который вчера любезно показывал Игнату Ил-62. Куда? В вегетарианское кафе «Чистый вкус».

– Ему будет очень интересно полакомиться там зайцем из моркови, – ядовито заметил Игнат.

– Как ни странно, он сам захотел. Ты же знаешь: я не фанатка вегетарианства. Вообще не фанатка… Не понравится, перейдем в «Антон Палыч» или «Корсику»[67], все рядом – не проблема, – ответила мать.

Перед выходом Лариса, в черном платье с кружевными рукавами и юбкой, надетом на темно-красную комбинацию, и с легким полупрозрачным шарфиком на шее, выглядела молодой и привлекательной.

Около десяти вечера она вернулась вместе с Подгорным. Игнат был прав, в веганском кафе они задержались ненадолго, зато неплохо провели время в «Корсике». Сын встретил их в маминой комнате, ставшей на тот момент гостиной, и с интересом слушал рассказы о заморских землях подвыпившего второго пилота. Ближе к одиннадцати мать отправила Игната спать, проводила до двери и по обыкновению заперла.

Несмотря на обычно холодный в Карелии апрель, эта ночь выдалась на редкость жаркой и душной. Окна в квартире пришлось открыть, и тем не менее воздух в заповедной нише по-прежнему казался плотным, будто спрессованным. Игнат томительно ожидал возле шкафа начала «Марлезонского балета» (смысл этого выражения, почерпнутого из музыкальной картины «Д’Артаньян и три мушкетера», он понимал как-то неотчетливо), готовый в любую секунду нырнуть в нишу и прильнуть к щели. Далеко за полночь он услышал долгожданные шаги у своей комнаты. Ручка двери зловеще повернулась в темноте – кто-то хотел лишний раз убедиться, что его дверь заперта, раньше такого не случалось. Наконец стукнула дверь и материнской спальни. «Есть захват цели!» – взмокший Игнат втиснулся в нишу.

В стеклянной створке распахнутого окна маминой комнаты отражался свет набирающей силу луны. Второй пилот стоял, прислонясь к подоконнику, и медленно расстегивал рубашку В кадре появилась спина приближающейся к Подгорному матери, последовал долгий поцелуй – все медленно и тягуче, будто снятое рапидной съемкой.

Лариса что-то хрипло пробормотала, тронула пуговицы на его рубашке, зажгла торшер и попятилась в сторону Игната. Разделась перед зеркалом туалетного столика, в невидимом его глазу углу комнаты. Осторожно просвистел развязываемый шарфик на шее, прошуршало медленно падающее на пол платье. Из щели потянуло любимыми мамиными духами. На что это было похоже – мускус, сандал, лаванда, – Игнат в этом не разбирался; он не предполагал, что запахи, в которые мама любила «одеваться», могут оказаться столь резкими и сильными.

Второй пилот по-прежнему стоял у окна, взгляд его был направлен как раз в сторону щели, за которой прятался Игнат. В неярком свете торшера глаза летчика на смуглом лице странно отблескивали желтым. Игнат сопоставил торшер с собственным ростом и ростом второго пилота – невысокий этот Подгорный: сто шестьдесят два, сто шестьдесят три – вряд ли выше… Сам Игнат, долговязый нескладный подросток, перебрался уже за отметку ста семидесяти пяти.

Задумчиво расстегнув пуговицы, второй пилот небрежно скинул рубашку.

Младше матери года на три-четыре – Игнат знал об этом из предыдущих разговоров, – подсвеченный из-за спины тусклым лунным сиянием, он выглядел моложе и крепче многих мужчин из их с матерью окружения. Подгорный производил впечатление маленького киношного супермена: широкие плечи, мощная грудная клетка, мускулы, похожие на узлы пенькового каната, – тело его казалось одетым в накладные доспехи из мышц, которые нетрудно скинуть в любую секунду Сквозь заросли волос внизу живота вверх продирался гордый символ нетерпеливого желания, похожий на покрытый глянцем буддийский храм любви.

Опасно поблескивающие глаза теперь неотрывно следили за женщиной, на крепкой шее выделялись напряженно вздувшиеся артерии.

Лариса раздевалась нарочито долго – возможно, специально тянула время.

Внезапно из распахнутого окна в сумрачную комнату ворвался рев самолета, пролетевшего, казалось, над самой крышей дома. То был крик самого неба, исполненный огромной тоски, пропитанный страстью буйного и неудержимого воздушного океана, его больших и малых ветров и ветерков, бурь, гроз и молний, памятью сотен тысяч авиационных перелетов, восторгов и побед героического племени авиаторов. Рев, густой и неистовый, вестник ночного безумия, вторгся во внутреннее пространство дома, словно квинтэссенция космического мрака.

Второй пилот резко обернулся и взглянул в черное небо…

Именно в этот миг Игнату открылось что-то незнакомое, с самого рождения надежно спрятанное в душе, и в его руках оказался долгожданный золотой ключик, легко открывающий смысл свершающегося на его глазах чуда. До рева самолета он не мог сложить детали неясной картины. Словно последний взмах кисти, этот крик воздушного странника внезапно придал картине завершенность!

Казалось бы, все было готово: луна, теплый ветер с улицы, прилетевший из будущего лета, запах собственного пота, пугающий аромат духов, обнаженные тела мужчины и женщины, след на небе от пролетевшего самолета, след в памяти второго пилота от путешествий в иноземье, душная узкая щель, твердое, чуждое сентименту сердце мальчишки…

Но пока это были отдельные пазлы, не имеющие особого смысла. Благодаря реву самолета скучные фрагменты картинок мгновенно обрели космические связи, замкнулся сакральный круг, в котором в одно целое объединились сам Игнат и его мать, мать и малознакомый мужчина, мужчина и небо, воздушный океан и, наконец, опять он сам.

Мальчишка едва не лишился чувств от духоты, от невозможности дышать затвердевшим воздухом и одновременно – от блаженства, от возможности прильнуть к порталу открывшегося ему космоса. На его глазах переплелись невидимые нити, создав священный образ пустого мироздания. Возможно, он создал их сам, тринадцатилетний мальчишка.

«Их надо сохранить. Если нити порвутся, миру конец. Я пойду на все, лишь бы этого никогда не случилось», – думал Игнат, засыпая.

Подгорный проснулся на незнакомой кровати с хромированными спинками. Рядом никого. Он вспомнил: перед сном женщина сказала, что утром ей надо пораньше разбудить сына – тот едет в гости к больному другу в Кондопогу. Это пятьдесят километров от Петрозаводска. Вообще-то, хорошо бы ему и к бабушке зайти, но главное – друга навестить. Обещала проводить до автобусной остановки («Взрослый парнишка, зачем его провожать», – подумал Валерий) и сразу вернуться, а до того момента просила не шуметь и постараться себя не обнаружить.

Валерий нащупал часы на ночной тумбочке, повернулся к свету, проникавшему сквозь неплотно закрытые жалюзи… 8:20. Игнат явно еще здесь, завтракает с матерью на кухне.

Подгорный спал около четырех часов. Несмотря на краткий сон, он чувствовал себя отдохнувшим, в теле гибкой пружиной выпрямлялось и раскручивалось наслаждение, накопившееся за прошлую ночь. Потянувшись и вытянув перед собой руки с вывернутыми ладонями и сцепленными пальцами, он с удовольствием рассматривал курчавые волоски на предплечьях, позолоченные пробивающимися сквозь жалюзи лучами.

С того момента, как Подгорный окончил Университет гражданской авиации в Петербурге, прошло более десяти лет. «Первым делом, первым делом самолеты», – поется в знаменитой песне. Для настоящего летчика это на самом деле так, главней всего – небо и самолеты. И под это труженик неба, как может, подстраивает дом, быт, увлечения… Самолет для летчика если не член семьи, то уж точно не железо: умное существо с индивидуальным характером. Надежный товарищ на земле и в небе. Так и идут они по жизни вместе – самолет и летчик – и подчас умирают в один день.

День за днем, не считаясь со временем суток, работал Валерий на дальних зарубежных рейсах – вначале штурманом, потом вторым пилотом. Долгий полет, посадка, дозаправка, короткий отдых, опять полет. Несколько часов в очередной экзотической стране, и новый полет. Разреженный воздух заоблачных высот, облака, закрывающие землю, небо и звезды, огни ночных городов или темная поверхность моря в просветах грозовых туч… Облака и небо – вот, пожалуй, и все, что он видел в эти часы. Ну и, конечно, приборы в кабине пилотов. А в промежутках – стандартный гостиничный отдых и довольно разнообразное питание на борту или в столовых летного состава[68].

Валерию довелось работать в нескольких экипажах – везде считали его странным и нелюдимым. Авиаторы во все времена славились чувством юмора, страстью к шуткам и розыгрышам. Но Подгорный не любил балагуров, болтовню, извечную отраду летчика во время долгого перелета, тоже не любил. Разговоры о роскошных женщинах, дорогих автомобилях, о необыкновенных приключениях и прочее бахвальство… Терпеть не мог житейский треп, призванный хоть как-то согреть одиночество в нескончаемых скитаниях по просторам воздушного океана.

Хваленый юмор летчиков не находил у него отклика. А вот некоторые из законов Мёрфи[69], шуточно адаптированных летной братией для авиапассажиров, ему нравились: «Ни один рейс никогда не отправляется по расписанию, за исключением того случая, когда вы сами на него опаздываете» или «Если вы опаздываете на рейс, его обязательно отправят от самого дальнего терминала».

Подгорного в авиацию привело страстное желание вырваться из заскорузлого российского быта. Первые заграничные рейсы перенесли его в Тайвань, Гонконг, Индию, Пакистан, на Мадагаскар, Бали. Тропические пейзажи наполняли его сердце радостью новых впечатлений. В свободное время он бесцельно бродил по местным рынкам, приценивался к связкам бананов, папай, ананасов, рассматривал ярких птиц и обезьян, по вечерам любил сидеть на берегу, глядя на отражающиеся в грязной реке корявые местные пальмы. Почему его тянуло к таким невзрачным пальмам – может, это воспоминания о прошлых инкарнациях? Прошло несколько лет, и чужестранные пейзажи перестали его волновать. У Подгорного сформировался необычный характер человека, не принадлежащего по-настоящему ни воздуху, ни земле. Есть некая странность в том, чтобы в долгих перелетах постоянно грезить землей – а ведь у него не осталось родных, не было домашнего очага, и ко всему, что связано с землей, он был равнодушен.

В его портмоне всегда хранился маленький календарик. Следуя старинной традиции путешественников крест-накрест зачеркивать прожитые даты, он день за днем подвергал жестокой ревизии также и собственные желания и мечты, вычеркивая их одни за другими.

И только во время длительных ночных перелетов, вдали, за темными тучами, за самыми дальними огоньками невидимых ночных городов, среди гор, освещенных светом луны и кажущихся игрушечными с высоты в несколько километров, Подгорному подчас чудилась его будущая слава, которая шаг за шагом украдкой приближалась к нему, чтобы, когда настанет час, высветить его героический силуэт в ординарном мире ординарных людей. Сидя в кабине пилота, в белой рубашке, в окружении хорошо знакомых приборов, среди отдыхающих членов экипажа, держа в руках штурвал послушной машины, он чувствовал уверенность в своей особенной, не такой, каку всех, будущей судьбе – блистательной, неповторимой, недоступной обычным парням. Подгорный понимал, что для собственной славы ему придется перевернуть мир. Он жаждал бури. Между тем строгая жизнь пилота научила его неумолимой упорядоченности законов природы и традиционной устойчивости его непрерывно раскачивающегося мира.

Подгорному нравились фолк-рок-группы Enigma, Apocalyptica, Blackmore’s Night. Оказываясь в гостинице, он запирался в номере и раз за разом потихоньку крутил понравившиеся треки. Потихоньку – чтобы члены экипажа, услышав музыку в его номере, не зашли травить свои плоские байки.

Случалось, Валерий пускал слезу, слушая особенно трогательную песню или напевая ее. Странно, что слова про тающую вдали родину вызывали у него сентиментальную реакцию, но слезы текли и текли, точно из самого темного уголка его души, давно заброшенного и слабого – даже теперь, несмотря на изрядный уже жизненный опыт.

В мире множество дорог —

Грезы путь ее увлек,

Чтобы в трудностях пути любовь найти.

Те, к кому пришла она,

Душу выпили до дна

И ушли, свободны все, взяв дань из слез.

Каменный, холодный звон,

Лунный танец замедлен,

В одиночестве – как жить теперь?[70]

Удивительно, но при виде реально убегающей из-под брюха самолета земли слезы у него не наворачивались. Он презрительно наблюдал за тем, как быстро уменьшаются в размере самолеты, аэровокзал, крыши складов. И никакого чувства утраты… Но и приобретений ведь тоже не было. Единственными его приобретениями за эти годы стали тропический загар и зрение, острое, как у хищных птиц.

Он старался как можно больше проводить время в одиночестве. В душе его копились чувства, а на банковском счете – деньги. Когда-то и он знал радость транжирства. Но это быстро надоело. Чем больше он совершенствовался в искусстве безошибочно вести свой корабль сквозь непогоду к дальнему порту назначения, тем больше нулей оказывалось на его счете, пока наконец те не сложились в немыслимую для второго пилота сумму.

Во время его первого рейса в Паттайю правительство Таиланда сделало заявление о том, что наступивший в эти дни национальный праздник Макха Бучу следует отмечать как «день благодарности», аналогично западному Дню святого Валентина, который зеленая тайская молодежь рассматривала как приличный повод для долгожданного расставания с невинностью. Старший товарищ привел тогда еще молодого штурмана Валеру в один из местных борделей, где тот благополучно потерял девственность.

Все происходило безмолвно. Нижняя половина женского тела, словно в спячке, вяло двигалась в одеяле, голова кружилась, и штурману казалось, что нос его лайнера вот-вот упрется в звездное небо. Едва он подумал, что наконец-то Адам познал Еву, как неожиданно все завершилось.

Подгорный затянулся, сквознячок из окна приподнял извивающиеся ленточки сигаретного дыма над хромированной спинкой кровати. Зрачки его медленно сузились – второй пилот словно прикидывал на весах разницу между недавним ночным блаженством и тем жалким первым наслаждением.

Лариса тактично постучала в дверь и, улыбаясь, вошла с завтраком на подносе: кофе, горячие тосты с сыром и томатами виноградного сорта, плюс французский круассан с джемом.

– Не хочешь подкрепиться после ночного полета, милый? Прости, что задержалась. Игнат только что уехал.

Она поставила поднос на тумбочку, отдернула штору и повернула жалюзи.

– Ни тучки. Сегодня опять теплынь – нам, грешным, весточка из будущего лета.

В комнате действительно было по-летнему жарко. Валерий уселся на кровати, обернув торс мятой простыней. Лариса была уже причесана, после возвращения успела переодеться в короткий домашний халатик с пояском, декольте и укороченными рукавами. «Современный стиль, – подумал Валерий, – короткая прическа, макияж в стиле “нюд” и прямой взгляд без намека на глупость и вульгарность». Ее руки, обнаженные теперь уже не для объятий и плавными движениями разливающие утренний кофе, произвели на него странное впечатление. Знакомые руки, но совсем другие, не те, ночные.

Подгорный притянул Ларису к себе и поцеловал. Он видел каждое движение ее глаз под тонкой кожей век и с удовольствием отметил, что она пребывает в отличном настроении.

– Сегодня воскресенье, тебе обязательно на работу? – спросил он.

– Я ведь главный бухгалтер. И у нас большой ЦБК[71], директор просил кое-что подготовить к понедельнику. В одиннадцать обещала быть там. А ты?

– Сегодня полетов нет, но в аэропорту следовало бы ненадолго показаться.

Мужчина и женщина в расцвете сил, ни в коей мере не ханжи – их не волновало то, что совсем недавно в советской России называлось правилами приличия. Но оба чувствовали легкое смущение от какого-то нового, сложившегося всего за один вечер статуса их отношений.

На открытом лице Ларисы отражались самые разные эмоции. Долгожданное возвращение к жизни. Полное забвение прошлого. Попытки доказать себе, что случившееся ни в коем случае не «ошибка».

– Поешь здесь? – спросила Лариса.

Подгорный вскочил, суматошно принялся натягивать на себя все, что попадало под руку. Лариса смотрела из окна в сторону аэропорта.

– Хорошо бы увидеть отсюда твой самолет!

– Вряд ли, он на дальней стоянке в конце летного поля, а вообще-то до аэропорта километров двенадцать.

Обняв ее сзади, он обвел взглядом городской пейзаж. Огромное озеро, красные складские крыши, ближе к аэропорту – строительство железобетонных коробок современных складов, за ними – склад лесоматериалов. Бревна издали казались не больше карандашей.

Сквозь тонкую хлопковую ткань Подгорный нащупал ее грудь. Женщина немного откинулась назад, невольно щекоча волосами кончик его носа. Он вновь подумал об этом чувстве: прилететь из самой дальней дали, с другого конца света, и вот наконец ты добираешься до ощущения тепла на кончиках пальцев твоих рук.

Комната пропиталась ароматами кофе и апельсинового джема.

– Кажется, Игнат что-то почувствовал. Я думаю, ты ему понравился, так что ничего страшного… И все-таки как он мог догадаться?! Непонятно, – промолвила Лариса с деланым безразличием в голосе.

* * *

В одиннадцать Лариса вошла в здание заводоуправления. Ответила на приветствие охраны и своего пожилого заместителя. Задала пару рабочих вопросов, поднялась в офис на втором этаже, включила компьютер, просмотрела корреспонденцию. Одна из люминесцентных ламп на потолке все время мигала, ее прерыватель мелодично позванивал. «Завтра надо вызвать электрика, заменить», – подумала Лариса.

Оказавшись в привычное время за рабочим столом, она успокоилась. Так и должно быть, так – и никак иначе. Что станется с ней в будущем, не приди она сегодня на работу?

Открыла ящик письменного стола и достала из дальнего угла сигареты, пепельницу и зажигалку, которыми не пользовалась уже несколько лет. Закурила, посмотрела в свой ежедневник – что у нее на завтра?

Ларису беспокоило, как бы старик-заместитель не заметил ее сияющих глаз. Он всегда так внимательно смотрит на женщин – словно рассматривает в художественной лавке живописное полотно. Как если б ее мужем был…

Сегодня утром она впервые сосчитала, что после расставания с мужем минуло пять лет. Все это время Лариса не замечала, как бегут дни, месяцы и годы, и только сегодня эти пять лет показались ей головокружительно длинными – словно бельевая веревка, которую разматываешь, разматываешь, а до конца не доберешься.

Она затушила окурок, с силой вдавливая его в пепельницу, словно желая прожечь ее неподатливое керамическое дно. Мужчина продолжал еще гнездиться в тайных и давно забытых закоулках ее тела. Непередаваемые ощущения собственной кожи, реагирующей на прикосновение ткани, казалось, были с ней… до сих пор она ощущала запахи мужского тела и мужского пота. В задумчивости Лариса сжимала и разжимала пальцы ног в туфлях на высоких каблуках.

С Подгорным они познакомились позавчера. Игнат бредил самолетами, и мать, уступив его нытью и вооружившись рекомендацией от высокого чина авиакомпании, с которым сотрудничала по работе, вместе с сыном отправилась на экскурсию в аэропорт, расположенный к северо-западу от города, вблизи деревни Бесовец.

Чиновник от аэропорта определил для осмотра Ил-62.

– Таких самолетов мы больше не используем в коммерческой авиации. Остались только в ВВС. Этот борт только что перегнали из Пулково. Жаль отдавать на слом – будем пока показывать посетителям, – объяснил он.

В ожидании автобуса они со стороны любовались сияющим на солнце лайнером, окрашенным в белый и синий цвета.

– Смотри, на поле полно самолетов, все ждут очереди на взлетно-посадочную полосу! – воскликнул Игнат с видом знатока.

– Неудобно получилось. Автобусы везут сразу большую группу пассажиров, а нам с тобой выделяют отдельный, – вяло произнесла Лариса, не обращая внимания на восторги сына. Но Игнат продолжал шумно радоваться:

– Почему неудобно? Здорово! Теперь я там в каждый уголок загляну.

– Не особенно-то надейся – пока неизвестно, поможет ли нам рекомендация.

– Классный самолет, Ил-62 – лучший пассажирский лайнер, – Игнат без остановки вываливал свои познания на мать, которой самолеты были совсем неинтересны.

Оглядываясь назад, Лариса понимала, что, любуясь самолетом со стороны, еще тогда почувствовала тихую радость оттого, что в душе, ей показалось, тихо щелкнул потайной спусковой крючок. «Что со мной такое? Веду себя словно дитя какое».

А вот и автобус. По мере их приближения к Ил-62 самолет поднимался и рос на глазах, подобно безостановочным аккордам крещендо. Игнат взбежал по серебристо поблескивающему на весеннем солнце трапу.

Лариса с рекомендательным письмом робко заглянула в затемненный пассажирский салон – из его дальнего конца доносилось тарахтение работающего пылесоса. Слева от трапа открылась дверь кабины пилотов, и появился Подгорный в белой рубашке с короткими рукавами и форменной фуражке.

– Командир корабля на месте?

– Командира нет. Я – второй пилот. А что вы хотели?

Лариса протянула рекомендательное письмо, Игнат с восторгом уставился на Подгорного.

– Ясно. Стало быть, экскурсия… Я проведу вместо командира. – Подгорный враждебно посмотрел на Ларису.

Ей хорошо запомнились глаза второго пилота в тот момент: внимательный взгляд человека, у которого немало накопилось на душе. Вот они какие бывают – глаза, непрерывно вглядывающиеся в небесную даль. Появление незнакомого объекта вызывает тревогу и радость, осторожность и одновременно – сладкое предчувствие удачи… Для того, на кого он направлен, взгляд этот может показаться весьма неприятным… Под его взглядом Лариса почувствовала легкий трепет.

Для начала Подгорный повел их в кабину, рассчитанную на пятерых членов экипажа. Послеполуденное весеннее солнце заливало ярким светом рабочее помещение пилотов, в кабине было по-летнему жарко. Глядя на крошечные фигурки самолетов, закладывающих виражи над самой линией горизонта, Игнат вновь со знающим видом задал вопрос, содержащий уже готовый ответ:

– Послушайте, вон те самолеты, они что, ожидают очереди на посадку?

– Да ты, парень, смотрю, настоящий знаток! Точно, иной раз приходится делать два-три круга, чтобы получить посадочную полосу. А здесь она единственная…

– А когда полоса свободна, объявляют по рации?

– Именно так… Диспетчер сообщает по радио: борт такой-то, заходите на посадку… У них там каждую минуту диспетчеры отслеживают небо и положение бортов.

Подгорный рассказывал, что любил летать на этом самолете, жаль, что в «Аэрофлоте» их больше нет… Всего было выпущено почти триста бортов Ил-62, последний построили в 2004 году для правительства Судана. «Дальавиа» оказалась одной из последних компаний, эксплуатировавших «Илюшины», потому и аэропорт Хабаровск, откуда он часто летал на Восток, до сих пор ассоциируется с этой компанией и с Илами.

Ларису неожиданно взволновала мускулистая спина Подгорного, взмокшая и кое-где просвечивающая сквозь белую рубашку, – хорошо, что он сейчас занят ребенком…

«…Реверс на высоте десяти метров – нормальная практика. Ил-62 стал первым советским реактивным самолетом, на котором применили реверс тяги двигателей…»

Она почувствовала неловкость, когда, обернувшись и взглянув на нее, он с самым серьезным видом спросил Игната:

– Все-то ты знаешь, парень. Летчиком хочешь стать?

Лариса так и не поняла, гордится ли своей профессией этот мужчина, показавшийся ей таким наивным. Она как раз задумалась об этом, щурясь от солнца и пряча глаза под полями соломенной шляпы. Именно в этот момент в тени его ресниц она заметила нечто неожиданное – то, чего давно не видела в мужских лицах. Успела она задать или он сам прочел вопрос в ее взгляде?

– Не рекомендую. Дурацкая, на редкость дурацкая работа… Ну а это, парень, мое место второго пилота, – продолжил он, не дожидаясь реакции Ларисы.

«…Второй пилот заведует антиобледенительными системами, фарами и кислородным оборудованием. А педали здесь практически автомобильные… Панель бортинженера, количество тумблеров не счесть… Это все электропитание и освещение. Под лампой интересные приборы контроля выпуска/уборки шасси. В компетенции штурмана тумблеров не меньше, плюс целая панель навигационного оборудования и собственный локатор. Место КВС[72] – штурвальная колонка, совмещенная с рулем управления носовой стойкой. Два в одном!» Игнату хотелось все потрогать.

«…Несмотря на значительные размеры и большой взлетный вес, у Ил-62 нет бустерной[73] системы. Управление рулями и элеронами производится только за счет мускульной силы пилотов или электрических рулевых машинок автопилота…»

В то время, когда Игнат с головой погрузился в экскурсию, Подгорный стоял совсем близко от Ларисы. В душной кабине становилось все труднее дышать, поэтому, когда ее зонт с белой рукояткой, прислоненный к креслу второго пилота, упал на пол, ей показалось, будто она сама неожиданно рухнула без чувств. Зонт ударил по ноге, и Лариса тихо вскрикнула.

Второй пилот наклонился, чтобы помочь… Время стало вязким, как желе, Ларисе казалось, что Подгорный делал свои манипуляции как-то уж слишком замедленно. Подхватив наконец зонт рукой, он медленно всплыл на поверхность со дна скопившегося внизу густого удушливого времени…

Заместитель нашел-таки повод и не преминул заглянуть к ней: отодвинул жалюзи и, склонив набок испещренное морщинами ханжески улыбчивое лицо, произнес:

– Лариса Ивановна, вы не забыли, что к завтрашней планерке надо подготовить и распечатать справку? Я бы вам помог, но многого из требований дирекции даже не представляю…

– Да-да, конечно. Для того и пришла.

И все-таки он сумел застать ее врасплох – уж слишком поспешно она ответила. А вдруг он догадается?

Подошла к зеркалу, долго вглядывалась в свое лицо. Мысленно она все еще оставалась в кабине пилотов.

Пару часов пришлось потратить на сбор и анализ материалов для дирекции. Справка была готова.

Лариса, как всегда, купила вкусненького и чай в немецкой пирожковой «Штолле» напротив и, вернувшись в офис, вновь предалась воспоминаниям. Подобно человеку, ныряющему в постель досмотреть прерванный сон, она, повертевшись на стуле, с легкостью вернулась в позавчерашний день, в кабину Ил-62…

В сопровождении Игната они прошли в салон, наблюдали за уборкой. Потом осмотрели камбуз бортпроводников, размещение аварийных выходов.

Похоже, что именно тогда Лариса произнесла:

– Я вам очень признательна за то, что уделили нам с сыном столько времени. В знак благодарности хочу пригласить вас завтра куда-нибудь на ужин, если вы свободны.

Хотя тон ее оставался сдержанным и светским, во взгляде Подгорного читалось искреннее удивление.

Ларисе вспомнился вчерашний ужин в «Корсике»… Вежливый ужин – не более того. Он держался уважительно и достойно, как и подобает офицеру. Потом долго гуляли. Валерий сказал, что проводит ее до дома, и они дошли до бульвара Победы, а потом, не решаясь расстаться, сидели на скамье, откуда хорошо был виден порт. Говорили о разном. После ухода мужа она ни разу столь долго не разговаривала с мужчиной на посторонние темы…

Расставшись с Ларисой и условившись встретиться вечером после того, как она освободится, Подгорный на автобусе вернулся в аэропорт, потом заехал в уютную гостиницу «Усадьба у речки», недолго пробыл в своем номере, тут же вновь вызвал такси и отправился в центр города. Не придумав лучшего, он решил провести время в Ботаническом саду. Дошел до урочища Чертов Стул, с которого открывалась живописная панорама на столицу Карелии. Несмотря на не по-весеннему жаркую погоду и воскресный день, здесь было безлюдно.

В уголке рта угнездился кусочек горячей папиросной бумаги, появился неприятный запах оплавляющегося сигаретного фильтра… Наблюдения дневного пейзажа Подгорного перемежались впечатлениями вчерашнего вечера и прошедшей ночи. Вновь и вновь он ворошил свою память, пробуя свои воспоминания на вкус и запах.

Лариса вчера спросила его:

– Почему вы не женаты?

Он с улыбкой ответил:

– Нет желающих идти за воздушного извозчика.

Собирался ответить совсем по-другому:

– У моих сослуживцев по двое, по трое детей. Им присылают видео, они могут напрямую говорить с малышами, по многу раз пересматривать послания из дома. Они сами отказались от счастья быть свободными в самой свободной из стихий. Да, я не делал ничего, чтобы обзавестись семьей, зато всегда жил с мыслью о собственной уникальности. Ведь однажды под утро прозвучит одинокий горн, низко спустятся грозовые облака и далекий твердый голос назовет твое имя… И тогда ты оставишь все и шагнешь навстречу судьбе… Пока жил с этой мыслью, мне незаметно перевалило за тридцать.

Но ничего такого он не сказал. Посчитал, что собеседница вряд ли поймет.

Не рассказал он и о своем образе идеальной любви. Ему казалось: на пути к лучшей в мире женщине – той, которую встретишь лишь раз в жизни, – обязательно стоит смерть. Любовь – она и есть смерть. Именно она отчаянно зовет и неотступно притягивает друг к другу ничего не подозревающих влюбленных. Кому-то его рассуждения могут показаться слащавыми и патетичными, но именно так он это и чувствовал, в его голове сливались воедино любовь, темная страсть стихии и рев неодолимого штормового ветра, круговерть грозовых облаков и молнии, смертельно опасно бьющие в корпус воздушного судна…

Подгорный думал о том, что эта женщина и есть та самая, единственная. Думал, мечтал, грезил, но не мог произнести этого вслух, даже сейчас, вдали от нее… И вот теперь они встретились, достигнув пика: он – мужественности, она – женственности, спаянные губительной любовью-смертью. В их встрече для него не было ни дешевой дружбы, ни жалости, ни анемичных юношеских нежности и наивности. Они вместе уже отправились в путешествие на самое дно своих душ, каждый – в гигантскую Марианскую впадину, куда до сих пор не ступала нога человека.

Нет… Он не мог поделиться с Ларисой даже частью своих безрассудных, разорванных, до конца не оформившихся мыслей. Вместо этого он произнес:

– Случается, во время долгого рейса заглянешь на кухню бортпроводников, мельком увидишь веточку петрушки или кусочек тыквы. И почему-то эта мелочь ножом проникает в сердце. Ты просто забыл, как мила тебе эта земная чепуха…

– Мне кажется, я вас понимаю, – любезно отозвалась Лариса. Ее обрадовала возможность разделить точку зрения собеседника – чисто женская черта, между прочим…

Откуда в середине апреля комары? Неужели в подвалах успели дать приплод? Подгорный отогнал насекомых от ног Ларисы. Вдали расширялись и сужались бортовые огни стоящих недалеко от порта судов.

Ему хотелось рассказать о необычной страсти, приходящей без видимых причин и гонящей человека туда, где, кажется, и смерть уже не страшна… Но вместо этого он стал рассказывать о себе, как остался без семьи и близких, как пошел в авиацию, чтобы хоть в чем-то изменить свою унылую жизнь. О полной свободе от земли с ее обычными тяготами и заботами. Впервые поведал совсем незнакомой женщине. Сам, по собственной инициативе.

В конце своей довольно жалкой истории Подгорный с гордостью назвал его нынешние накопления, показав себя заурядным тщеславным хвастуном, отклонившись от рассказов о небесной силе и необыкновенной щедрости настоящего героя, о которых так жаждал поведать еще минуту назад. В этом проявилась другая, мелкая и немного хвастливая сторона его неровного характера.

Валерий собирался говорить о воздушной стихии… о том, что стихия похожа на женщину, в то время как реальная женщина из плоти и крови всегда далека… Так далека… Уж он-то очень хорошо это знает. Но вместо такого признания с его уст слетел лишь привычный куплет: «Каменный, холодный звон, ⁄ Лунный танец замедлен, ⁄ В одиночестве – ⁄ Как жить теперь?»

– Глупо, да? А между прочим, это моя любимая песня.

Лариса кивнула, а Подгорный подумал: «Она не хочет обидеть меня – сделала вид, будто знает мотив, а сама слышит его впервые. Ей не понять скрытых в песне лично моих чувств, волнений, слез, не разглядеть сумрачного дна мужской души. Раз так, буду видеть в ней только плоть». Плоть же, честно говоря, и не скрывала своей несомненной привлекательности и аромата.

Черные кружевные рукава и юбка поверх темно-красного белья, шея, повязанная полупрозрачным шарфом, мерцающее в полумраке белое восковое лицо. Кармин, просачиваясь сквозь черное кружево, с быстротой калейдоскопа меняющий оттенки от бордового до пурпурного, с мягким очарованием разъедал окружающее пространство, сообщая, что перед ним женщина, неожиданно изысканная для этой провинции, на редкость утонченная – такой он еще не встречал. Кончики тонких пальцев с алыми ногтями, совершающие почти незаметные движения, казались ему крошечными язычками пламени.

Точеный нос, чувственные губы… черту за чертой, элемент за элементом компоновал он в туманном полумраке это манящее лицо и не мог не залюбоваться получаемым результатом. Откровенно холодный, распутный, абсолютно спокойный взгляд, в котором читалось полное безразличие к миру, но если заглянуть глубже – любовь до самоотречения, как ему показалось… Подгорный грезил ее взглядом со вчерашнего дня – с того самого момента, как получил приглашение на ужин, – этот взгляд лишил его сна. И эти покатые плечи, береговой линией начинающиеся у стройной шеи…

«Представляю, с какой тяжестью ее грудь ляжет мне в ладони, – думал Подгорный, – когда я дотронусь до нее. И вся она исполнена мягкой, ненавязчивой зависимости. Мой трепет, словно ветер, показывающий изнанку листьев деревьев, сообщится ей, и я увижу наконец, как она прикроет веками глаза».

«Все волнения, всю печаль ⁄ Твоего смятенного сердца ⁄ Гибкой иве отдай»[74], – вспомнил он стихотворение, но почему-то не повторил его вслух.

Разговор катился по инерции, как бы сам собой – Подгорный рассказывал о тропических пейзажах, о связках бананов, о пальмах на берегу…

– Расскажи еще что-нибудь, – попросила Лариса.

Валерий знал, что теперь следует прикоснуться к ее губам. Один поцелуй, и вот уже движения их губ при каждом касании наполняются букетом новых ощущений сладкой нежности. Шершавые ладони второго пилота гладили совсем недавно грезившиеся ему плечи, касались платья, кожи… Длинные прямые ресницы напоминали крылья кроткого насекомого. Ни с чем не сравнимое счастье – такое, что и не знаешь, что с этим делать. Подбирающееся к губам дыхание Ларисы начиналось из недр ее груди – да нет, теперь оно поднималось из самых глубин тела. Куда жарче прежнего…

Губы Ларисы становились все более гладкими, и Подгорный подумал: «Сбылось предназначенье, теперь можно и умереть». Только случайно прикоснувшись к ней прохладным кончиком носа, он осознал себя отдельным существом с собственной плотью…

– Что, если сегодня тебе остаться у меня? Вон мой дом.

Они поднялись, оглянулись по сторонам. Подгорный небрежно нахлобучил фуражку, обнял женщину за плечи. Бульвар обезлюдел. Вдалеке у порта надменно стоял Петр, освещенный мертвенно-белой подсветкой. Был ли истукан доволен делом рук своих? Второй пилот привычно посмотрел на циферблат наручных часов. В тусклом свете уличных фонарей удалось разглядеть: почти десять.

Подгорный вернулся в гостиницу, переоделся и вышел в рубашке и без фуражки. По просьбе Ларисы он захватил с собой гражданский пиджак и галстук, но рубашка уже намокла от пота. Солнце катилось на запад, жгло затылок. КВ С освободил его на двое суток, поставив вместо него штурмана, взамен Подгорный обещал подменить того на дежурстве в следующем порту.

На часах только четыре. Еще есть два часа. Они условились встретиться в кафе на набережной. Подгорный направился к парапету, окинул взглядом порт. Облака над морем не обещали внезапного ливня, но, в принципе, на дождь вполне можно рассчитывать.

Дождь – вот что ему сейчас необходимо! Подгорный спустился к фонтанчику на углу площади и, зажав струю пальцем, пустил брызги на лицо, волосы, шею. Вода стекла на грудь и живот, даря телу неописуемую прохладу. Отряхиваясь по-собачьи, он разбрызгивал вокруг воду, а потом, как был, в пестреющей мокрыми пятнами рубашке, подхватил пиджак и направился к выходу. Ничего, пока дойдет до кафе, все высохнет.

Он вышел из парка. Недвижно стоящие в ряд дома под надежными крышами и с зимы не мытыми окнами вызывали у него странное чувство. Сколько людей, сколько судеб… Их жизнь на земле по-прежнему виделась Подгорному чудовищно театральной и почти нереальной. Начищенные кастрюли, мелькнувшие в открытой кухонной двери, показались ему явно бутафорскими. Так и его тяга к этой женщине – чем больше в ней было плотского желания, тем сильнее пугала она его своей абстрактной сущностью. На поверхности его мыслей оставались лишь отдельные кристаллики, отжатые после уже кем-то разыгранных театральных интермедий. «Похоже, этой ночью я вновь буду спать с Ларисой. Похоже, в эту последнюю ночь мы не сомкнем глаз. Завтра вечером улетаю. Скорее всего, после двух этих ночей я и сам превращусь в собственное воспоминание».

Жара почему-то не клонила его в сон – напротив, некоторые мысли даже сейчас заставляли его мгновенно закипать страстью. Задумавшись, он едва успел увернуться от взбиравшегося на холм большого автомобиля.

В этот момент из-за холма по тропинке выбежала стайка мальчишек. Один из них, довольно высокий и очень худенький, уткнувшись в Подгорного, застыл как вкопанный – Игнат. Замерли и напряглись торчащие из-под штанин его шорт коленки, дернулось от напряжения обращенное к нему бледное личико – Подгорный вспомнил утренние слова Ларисы: «Кажется, Игнат что-то почувствовал».

Мгновение Подгорный боролся с собой, преодолевая неловкость случайной встречи, и наконец широко улыбнулся:

– Вот так оказия. Ты откуда, третий пилот?

Мальчишка не поддержал шутку и после некоторой паузы произнес, бесстрастно рассматривая мокрую рубашку Подгорного.

– Вы почему такой… мокрый?

– А, ты об этом? – Подгорный вновь довольно неуместно улыбнулся. – Купался под фонтанчиком – вон там, в парке.

* * *

Как все-таки неудачно это все сложилось… Черт бы побрал второго пилота, вечно он крутится под ногами. Как сделать, чтобы мать не узнала от Подгорного, что Игнат оказался здесь в это время? Он ведь не ездил сегодня в Кондопогу к другу. Да еще среди мальчишек, которых видел Подгорный, был Моргенрот. Ну, это еще ничего. По виду ведь не разберешь, кто из них главный, хотя заметно, что один немного старше остальных.

Сегодня с утра, захватив с собой еду, Моргенрот со товарищи отправились в заброшенный район за дальними путями железнодорожного вокзала. Игнат, расставшись с матерью на автобусной остановке, присоединился к ним, как раньше об этом договаривались. Бродили по ответвлениям железной дороги, между складами и пустыми ангарами, провели обычное собрание, обсудив в который раз полностью понятную им никчемность племени людей вообще и полную бессмысленность бытия каждой отдельной человеческой единицы.

Игнат, Моргенрот, еще трое ребят – все пятеро были щуплыми и, за исключением Игната, неплохо учились. Учителя их хвалили, нередко ставили в пример другим ученикам. Игната, кстати, тоже хвалили, считая его весьма способным, но несобранным и непутевым.

Место для сегодняшнего собрания нашел один из мальчиков, а Моргенрот и остальные поддержали. Позади городского таможенного склада, среди высоких кустов ольхи и черемухи, среди пришедших в негодность облупленных вагонов извивались ржавые красноватые рельсы с такими же проржавевшими стрелками, здесь же валялись старые колесные пары вагонов – было понятно, что по этим путям давно никто не ездил.

Весна еще не вступила в свои права, листьев на кустах почти не было, но среди пожухлой прошлогодней травы перед зданием складской администрации неуместно пламенели ранние тюльпаны.

Мальчишки повернулись спинами к огонькам тюльпанов и двинулись по путям. Рельсы уперлись в наглухо закрытые металлические ворота одного из ангаров. Среди нагромождения разноцветных пластиковых канистр и бочек они разыскали скрытую от глаз полянку и расселись на земле. Крышу ангара заливало солнце, но выбранная ими полянка пока оставалась в тени.

Игнат взахлеб отчитывался о впечатлениях прошедшей ночи.

– Этот авиатор вполне себе правильный парень. Он похож на сильную птицу… Я видел, как он спал с мамой.

Слушатели сохраняли бесстрастное выражение лиц, но рассказчик понимал, что держит внимание друзей, и пытался ничего не забыть из своих ночных наблюдений.

Моргенрот скривил тонкие губы:

– Так вот, оказывается, каков твой герой! А ты разве не знаешь, что в этой вселенной никаких героев не бывает?

– Подгорный как раз из тех, кто наверняка совершит что-нибудь героическое…

– Что, например?

– Какой-нибудь крутой подвиг…

– Что ты несешь, Тёма, вообще обалдел? Шарий, ты и есть Шарий, все бы тебе «на шару»… Ноль соображения… Этот герой нацелился на жилплощадь твоей маман, обглодает до косточек, а потом: тю-тю, вы больше мне не нужны. И улетел! Куда он летает, Таиланд, Сингапур?

– Ну и что? Это ведь тоже какой-никакой поступок… Нам и такое не по силам.

– Что б ты понимал, – холодно парировал его пятнадцатилетний главарь. – Не по силам… То, что нам не по силам, взрослым тем более не по силам… На этом мире стоит огромное клеймо всепроникающего рабства. Стать свободными по силам только нам. Только нам по силам и снять это вселенское проклятие.

Подростки почтительно молчали.

– Что нам постоянно говорят взрослые? То опасно, это опасно? – главарь втянул бледные щеки. – Смысл жизни в том, чтобы производить работу по непрерывному сведению бытия к первоначальному состоянию хаоса. Вот это действительно опасная работа, потому в основе жизни заложена идея смерти. Школа – копия общества… Потому нам постоянно приказывают – слепые, которые даже не подозревают о наших безграничных возможностях.

Но Игнат не хотел сдаваться:

– Не согласен: не так все просто, и в жизни много еще чего есть разного, помимо смерти. А как же небо? Как же самолеты, которые летают и не падают? Как же летчики, которые смеют летать, словно они и есть настоящие птицы? Вчера вечером я сам увидел те мировые внутренние связи, о которых ты нам рассказывал.

Неожиданно освежающему ветерку с Онеги удалось пробраться между стенами складов, зашитых унылым профлистом. Моргенрот глубоко вздохнул и неожиданно согласился:

– Чуть-чуть неба вполне себе позволительно… Оно из того немногого, что позволено. Но самолеты? Чем они отличаются от презренных автомобилей? Обычные железяки. Только что крылья дюралевые приставлены, и все.

– Тебе не понять.

– Ах вот как, – вздрогнул остренький подбородок с первыми пробивающимися волосками будущей бороденки; между узкими серпиками бровей главаря, красиво выведенными парикмахером, обозначилась морщинка уязвленной гордости. – Ты, верно, считаешь, будто знаешь что-то, недоступное моему слабому пониманию. Что, я зря стал известным блогером? А вы, остальные, небось, тоже так считаете? А почему тогда никто из вас не поехал со мной в Чёлумжи, чтобы участвовать в настоящем человеческом жертвоприношении, чтобы испить человеческой крови, чтобы отведать варево из человеческого бедра? Испугались? Вас даже слово «сатанист» пугает… Вы не знаете, что такое сатанист! А я вам объясню… Излагая по-фидошному[75], просто человек с рядом свойств. Это тот, кто не согласен с догмами Христа, полагает, что не существует никакого морального мерила, и готов во всем опираться только на собственную индивидуальность. Если пай-мальчикам больше нравится слово «свобода», пусть так и будет. Но только ни у кого из вас пока нет ощущения настоящей свободы.

– Кончай тусить, Морген, нас хавка ждет, – сказал один из мальчишек.

Начинающие сатанисты разложили на коленях пластиковые коробки с едой, Игнат услышал рядом чьи-то шаги и удивленно поднял глаза. Опершись на синюю пластиковую бочку, на них смотрел складской старик-охранник, одетый в мятую рубашку цвета хаки, камуфляжные штаны и старые берцы.

– Эй, ребятишки, здесь, однако, не лучшее место для перекуса.

Моргенрот невозмутимо повернул к нему ясные глаза положительнейшего из отличников:

– А что, здесь нельзя? Мы пришли посмотреть на старые составы, а потом искали тень, чтобы пообедать.

– Можно, можно, отчего нет – только чтобы объедков не оставалось.

Компания невинно засмеялась, мальчишки заверили старика, что все съедят вместе с объедками. Когда корявая спина охранника исчезла за углом ангара, один из ребят заявил с видом знатока:

– Знаю я этих старых дурней, любителей детворы, такие обычно млеют от малышей.

Мальчишки менялись бутербродами, пускали по кругу небольшой термос с чаем. К их трапезе проявила интерес стайка воробьев, но птицам не достанется ни крошки – ребятам импонировало даже в мелочах доказывать друг другу свои несентиментальность и полное отсутствие сочувствия. Все они были детьми из семей «новых русских», их «наборы для пикника» отличались разнообразием, так что Игнату пришлось стыдиться своих незамысловатых «совковых» бутербродов. Тонкий кадык на шее Моргенрота натужно двигался, пока главарь задумчиво пережевывал пищу.

Жара набирала обороты, но пока место импровизированного пикника прикрывала тень от ангара.

Игнат нервно поглощал бутерброды, пытаясь мысленно восстановить впечатления увиденной им вчера безупречной картины мира, дополненной ревом самолета, густым и неистовым, полным ночного безумия, представшим перед ним некоей квинтэссенцией космического мрака. И пусть Моргенрот хоть сто раз считает (какой он Моргенрот – просто вообразивший неизвестно что о себе мальчишка с обычным именем Алик Макаренко), что в целом свете нет ничего нового. Тоже мне новый воспитатель нашелся! Игнат все равно верит в необыкновенные приключения, ожидающие его в тропических джунглях. Верит в шумные яркие рынки в дальних портах, где белозубые негры держат в черных, блестящих руках бананы, папайи и попугаев. Жить и получать удовольствие в этом прекрасном мире – вот настоящая свобода… Неужели трудно понять такую простую вещь? Сам Кроули сформулировал суть телемы[76]: «Твори свою волю, таков да будет весь закон».

– Мечтаешь за едой, – язвительно усмехнулся главарь, – пора бы тебе избавляться от детских привычек.

Игната застало врасплох неожиданное замечание лидера; он не нашелся что ответить, но решил не обращать на это внимания: «Мы ведь специально тренируемся “ничего не чувствовать”, так что сердиться было бы глупо и слишком по-детски».

Вчера он, как ему казалось, уже немало продвинулся на этом поприще: научился, например, больше ничему не удивляться в вопросах секса. Подобные уроки взрослой жизни в большинстве классов преподают крепкие парни, опережающие ровесников в физическом развитии и в самых пошлых выражениях описывающие собственные любовные похождения. Претендующий на интеллектуальное лидерство Моргенрот использовал иные методы. Он раздобыл фотографии с разнообразными любовными позами и описаниями странных прелюдий к ним, подробно все рассказал друзьям и последователям, а главное, объяснил, насколько это бесполезное и ерундовское занятие.

– Любовные игры отражаются в ночном языке, на котором не пишут – лишь хрипло перешептываются, а на рассвете его забывают. Отрицая добродетели нашего мира, любовники мечтают создать собственный мир, в котором готовы жить постоянно. Здесь стоит ужасающее зловоние, но они привыкли дышать этим воздухом – их любовь пахнет потом, спермой и кровью[77]. Они видят лишь то, что на поверхности, им не понять главного…

Главарь малолетних заговорщиков упирал на то, что ни с чем не сравнимая мощь гениталий создана вовсе не для секса, а для мистического сношения с Космосом мира. А темные волоски, пустившие уже корни в плоть их белых лобков, призваны щекотать застенчивую звездную россыпь, когда они будут неистово насиловать ближайшую Галактику…

Мальчишки млели от подобного бреда, казавшегося им почти священным, и презирали ограниченных, грязных и жалких одноклассников, изнывающих от тупого сексуального томления.

– Сейчас доедим и пойдем ко мне. Недалеко от дома я присмотрел местечко в промзоне, где нам не помешают, – сказал Моргенрот. – Для нашего дела все готово.

– А курица есть?

– Курицу в городе мы вряд ли найдем. Попробуем разыскать кошку или небольшую собаку. Это даже лучше. Курица все-таки привычное звено пищевой цепочки… А с собакой посложнее будет. Все начнется прямо сейчас.

Макаренко жил в стороне от центра, ехать до его дома пришлось на автобусе и довольно долго. Ребятам почему-то нравились подобные бессмысленные и утомительные поездки.

И просторный двор, примыкающий к задней стене огромного ангара, им тоже понравился. Вдоль заборов двора тянулись крытые стеллажи, забитые ржавыми инструментами и канистрами, потрепанными журналами, обломками ненужной мебели. На земляном полу валялось несколько старых бревен, покрытых зеленым мхом. После целого часа беготни по промзоне им попался бездомный щенок со слабым тонким голосом – пестрый, с грустными глазами, совсем маленький, он почти умещался на двух ладонях.

Взмокшие, они разделись догола и по очереди обливались из эмалированного побитого таза, набирая воду из крана в углу двора. Все обливались, а один в это время держал щенка. Мокрой голой грудью Игнат ощущал звонкие удары теплого собачьего сердца. Казалось, оно было наполнено радостью жаркого солнца, сияющего за стеной ангара.

Однажды Игнат спросил у Моргенрота:

– Родители знают, чем мы здесь занимаемся? Неужели они это одобряют?

Ответом ему были молчание и кривая ироническая усмешка.

– Как будем убивать? – спросил кто-то.

– Подойдет любое бревно. Ударить об него и убить. Нет ничего проще… Игнат, давай, – скомандовал Макаренко.

Настал момент твердого и холодного душевного испытания для Игната. Только что он обливался холодной водой, но вновь вспотел. Его грудная клетка превратилась в сушилку из металлических проволок, на которой натянута мокрая рубашка. Рубашка надувалась северным ветром, пронзающим его отчаянной решимостью – убить и немедленно. В это мгновение он, наверно, уже убивал. Убивал и освобождался, разрубая навсегда нескончаемую цепь сковавших его отвратительных общественных запретов.

В ограниченное пространство двора ворвался рев самолета, пролетевшего, казалось, над самой крышей ангара.

Игнат прислушивался, не возникнет ли внутри него сострадание, но оно лишь мелькнуло на горизонте и исчезло. Так ночью в окне электрички блеснет на мгновение одиноко светящееся окно одного из домов – блеснет и исчезнет.

Главное в понимании мира – его подавляющая никчемность и пустота. Макаренко давно говорил, что для заполнения мировой пустоты необходим особый поступок.

Пустота, не восполнимая ничем, – ее может заполнить лишь убийство, видимо, так… Наверно, в их руках теперь реальная власть над бытием.

Не стану огорчать читателя подробностями убийства щенка и последующего препарирования крошечного трупика, мастерски проведенного главарем, вооружившимся резиновыми перчатками, скальпелем и хирургическими ножницами…

Казалось, все завершилось, но пальцы Игната еще хранили ощущение теплого, мягкого тела, детского пушка на месте будущей собачьей шерсти…

– Режется, будто фланель, – бесстрастно произнес Моргенрот.

«Что здесь происходит?» – растерянно думал Игнат, заткнув нос скатанным платком в надежде избавиться от постепенно усиливающегося запаха зловония и горячо дыша ртом.

Он мысленно сравнил откровенное соприкосновение с миром, развернувшееся сейчас на его глазах, с увиденным прошлой ночью зрелищем соития мужчины и женщины. Получалось, что вчерашнее было не вполне откровенным в сравнении с сегодняшним. Вчерашнее было прикрыто кожей. К тому же великолепный рев самолета и открывающийся в нем просторный мир не проникали в подобные глубины… Похоже, щенок, с которого сняли кожу, и его почти прозрачные внутренности с куда большей непосредственностью соприкасались с космическим смыслом мира. Щенок, благодаря своей смерти, сам превратился в отдельный законченный мир.

«Я убил. – Сквозь туман времени к Игнату приблизилась далекая светящаяся рука, вручая ему белоснежный орден. – Теперь можно делать любые, самые жуткие вещи».

Моргенрот с трудом стянул прилипающие резиновые перчатки, тронул Игната за плечо:

– Молодец, одним словом. Ты теперь серьезный человек, Тёма… Что ни говори, вид крови здорово поднимает самооценку!

Едва мальчишки зарыли щенка и покинули промзону, как тут же столкнулись с Подгорным. Игнат заволновался, хорошо ли он отмыл руки, не чувствуется ли запах внутренностей щенка и не осталось ли следов крови на одежде? Вдруг по его взгляду можно узнать человека, только что совершившего преступление?

А что, если мать выяснит, что Игнат оказался по соседству с парком? Он ведь должен был гостить в Кондопоге и возвращаться с автовокзала.

Мальчишки разбежались. Разозлившись на собственный страх, Игнат включил внутри себя прохладно-рассудительного Артура и решил во всем обвинить непутевого Подгорного. Он, пилот этот, во всем сам и виноват, и в этой злосчастной и неожиданной встрече тоже… Из-за него и замысел Игната в спокойной обстановке познакомить своего неожиданного кумира с Моргенротом позорно сорвался. Пройди их знакомство успешно, Макаренко скрепя сердце признал бы в Подгорном настоящего героя, тогда Игнат смог бы сохранить лицо и достоинство в их довольно снобливой компании.

А как себя повел этот, с позволения сказать, второй пилот? В насквозь промокшей рубашке с короткими рукавами, с жалкой заискивающей улыбочкой. Между прочим, это была совсем излишняя, крайне неудачная улыбка – просто взял и выставил себя эдаким карикатурным «другом детворы». Нарочито радостная, адресованная Игнату, словно малому ребенку, его неуместная улыбка была непростительной ошибкой.

Вдобавок Подгорный сказал то, чего никак не следовало говорить: «Вот так оказия. Ты откуда, третий пилот?» – неумная шутка, между прочим!

А когда Игнат замер, словно партизан, неожиданно наступивший в лесу на противопехотную мину, и перевел разговор на его мокрую рубашку, пилоту следовало ответить:

– Ах, ты об этом? Ерунда, женщина случайно упала с причала – пришлось спасать. Третий раз ныряю в одежде.

Но Подгорный ничего такого не сказал. Вместо этого произнес несусветную глупость:

– Купался под фонтанчиком вон там, в парке.

Да еще эта улыбка! Артур в голове Игната постарался успокоить своего подопечного и произнес: «Хочет понравиться. А чем плохо? Почему не подружиться с сынишкой новой peasant woman, как это по-русски – бабы, что ли?»

Они направились к дому. Подгорный, довольный тем, что нашел с кем скоротать оставшиеся два часа, плелся вслед за мальчишкой.

– Странные мы с тобой сегодня, – произнес второй пилот.

Как же не по душе было Игнату выражение подобной приторной деликатности! Зато ему теперь нетрудно было попросить:

– Не говорите маме, что встретили меня недалеко от парка.

Подгорный немедленно согласился быть посвященным в общий секрет – как же это все-таки пресно и скучно! Вот если бы он попробовал шантажировать Игната, нажать на него или хотя бы отругал… Правда, мать может позвонить бабушке, но Игнат тогда объяснит, что не зашел к ней, потому что не успел…

– Скажем так: что я как бы возвращался с автовокзала, а по пути заскочил на городской пляж. – Игнат взбежал на гору песка, приготовленного для дорожных работ, сбросил кроссовки и вымазал в песке ноги до колен. Подгорный впервые заметил его звериную ловкость и насмешливую ухмылку всезнайки.

– Куда путь держишь?

– Домой, куда ж еще. Пойдете со мной, товарищ второй пилот? В маминой комнате прохладно, у нас там вентилятор.

Добрались до дома, Подгорный устроился в плетеном кресле, Игнат достал сок из холодильника и, неловко приткнувшись на банкетке у окна, глотал с неопрятной жадностью маленького зверька – желтые апельсиновые капли текли по его грязной худой шее.

Напившись, он поднял взгляд на Подгорного и впервые за все время улыбнулся:

– А о самолетах гражданской авиации я знаю почти все.

– Да ты просто законченный специалист.

Во взгляде мальчишки мелькнуло бешенство:

– Не надо мне льстить. Если длинный ночной рейс, когда вы сменяете первого? Вы во сколько стоите на вахте?

– Я должен постоянно дублировать первого. Ночью КВ С имеет право поспать двадцать минут. Тогда все на мне. Но это разрешается, только если в кабине есть еще кто-то, бортинженер например, – следить, чтобы я тоже не уснул.

– А во время штормового ветра самолет сильно качает?

– Нет, лайнер не качает на ветру, только при посадке, но могут быть воздушные ямы, это неприятно, будто судно падает вниз. Будто с огромной горы… – Подбирая слова, Подгорный устремил взгляд куда-то вдаль. В этом взгляде Игнату виделись штормовые ветры, снеговые заряды и вспышки молний – он с восторгом ощутил в теле легкое покачивание.

– А когда летите в Китай, пассажиры все китайцы?

Вопросы Игната были непоследовательными, перескакивали с одного на другое:

– Слушайте, а что добывают на Филиппинах?

– Шорею[78], наверное. А на Кубе что, знаешь?

– А то – конечно, сахар. Не считайте меня дураком… Послушайте, а вы бывали в Вест-Индии? Заходили на Гаити? Здорово. А какие там деревья?

– Ах, деревья. Ну, во-первых, пальмы. Еще в горах много шелковой акации. Не помню, похожи ли они друг с другом, но цветки у них – чистое пламя. Когда надвигается ливень и небо становится совсем черным, это пламя приобретает удивительный оттенок.

Он хотел рассказать о своей непонятной любви к пальмовым рощам, но только как объяснишь это ребенку?

Вначале Игнату явственно виделись в глазах пилота грозовые облака и вершины дальних гор, а теперь он читал в них видения, одно за другим возникающие в его душе. Мальчику казалось, что они с Подгорным уносятся в далекий Мексиканский залив, в Индийский океан, в Персидский залив. Его воображение давно нуждалось в истинном медиуме. Он так долго этого ждал. От переизбытка чувств Игнат зажмурился.

«Спать хочет», – подумал Подгорный.

Тихо урчал вентилятор, в комнате становилось прохладно. Рубашка Валерия высохла, он сидел, сцепив за головой руки, ощущая пальцами прохладные неровности тонких переплетенных прутьев.

Обводя взглядом прохладную сумрачную комнату, он с удивлением разглядывал незнакомые вещи – позолоченные часы на туалетном столике, хрустальную люстру на невысоком потолке, опасно стоящую на краю стола очень узкую длинную вазу для цветов. Эти предметы, до вчерашнего дня не имевшие к нему никакого отношения, назавтра вновь потеряют с ним связь, оставшись лишь в памяти, а может, и нет. Он отчетливо понимал, что со всей этой непривычной обстановкой связал его один-единственный женский взгляд, неожиданно привлекший его внимание, – так бывает, когда встретишь в облаках самолет с незнакомым силуэтом. Он вздрогнул от ощущения полной нереальности присутствия именно в этой комнате его физического тела, неожиданно послужившего причиной последних сложившихся обстоятельств.

«Что означает мое пребывание здесь этим весенним вечером? Кто я, лениво сидящий рядом с сыном женщины, с которой переспал прошлой ночью? Еще вчера со мной были хорошо знакомая мелодия, мои слезы и немалые средства на счете, словно якоря, прочно привязывавшие меня к реальности».

Игнат уже не осознавал, что Подгорный притих и больше ни разу не взглянул на него.

Не выспавшись прошлой ночью, устав от бурного потока впечатлений и переживаний, подросток проваливался в сон, мысленно перебирая новые ипостаси сияющей реальности, которая со вчерашнего вечера несколько раз мелькнула в просветах обычно столь неподвижного, скучного и абсолютно бесполезного мира.

* * *

Они двинулись в сторону центра, по дороге набрели на новый ресторанчик с цветными стеклянными фонариками над входом и зашли выпить аперитив.

Ларисе хотелось обойтись без этих слов: «Завтра пора расставаться», – слов, что издревле женщина говорит Одиссею, моряку, уходящему за голубую непостижимую и властно манящую линию горизонта. Эти слова даже самую независимую «царицу Итаки» наделяют тоской женщины на час, проститутки, время которой истекло, наделяют ничем не оправданной пустой надеждой и ненужной уже ей свободой…

Из молочной пены кофе фраппе, который заказала Лариса, торчала вишенка. Она виртуозно откусила мякоть, а бледно-розовую косточку на ножке с крошечным листком положила в стеклянную пепельницу.

С другой стороны, Лариса понимала: Подгорный ждет от нее этих слов. Ему хочется слез скорбящей о расставании морячки, жены вечного моремана. Летчик и моряк – разве это не одно и то же? Валерия не назовешь человеком-загадкой. Она поняла это вчера вечером, когда он, словно невзначай, заговорил о ботве на камбузе бортпроводников, рассказал о своей жизни, хотя она и не спрашивала, а потом еще и запел.

Вместе с тем Ларисе нравилось, что душа у Подгорного скромная и искренняя, не обремененная розовыми мечтами и пустыми иллюзиями, надежная, словно добротная и прочная старая мебель. Слишком долго себя оберегавшая, избегавшая всяких опасностей жизни, со вчерашнего вечера Лариса не переставала удивляться своему немыслимому поведению, и во что бы то ни стало ей хотелось заручиться у этого неизвестно откуда свалившегося в ее жизнь второго пилота какой-то гарантией собственной безопасности. У нее по крайней мере почему-то была уверенность, что Подгорный не доставит ей особых хлопот.

Вишневая косточка, извлеченная из губ Ларисы, гладкая и теплая, понемногу обсыхая, приобретала неописуемый розовый оттенок… Неожиданно Подгорный протянул руку и сунул косточку в рот. Лариса изумленно вскрикнула и рассмеялась. Никогда раньше физическая близость не дарила ей ощущения такого безмятежного покоя.

Для вечерней прогулки они выбирали безлюдные окрестности, молча шли, переплетая и расплетая пальцы, безмятежно отдавшись в нежный плен растворяющих грани и полутона сумерек. Это казалось совершенно невероятным, но вплетенные в ее ладонь толстые мужские пальцы завтра улетят за облака. Неужели навсегда? Ей категорически не нравилась роль покинутой…

Чем сильнее мысли о завтрашнем расставании с этой женщиной одолевали Подгорного, тем почему-то больше та же горечь настраивала его на мечтательный лад: «Мужчина улетает в небеса ради благородной цели, оставляя женщину на земле».

В полете между облаками нет благородной цели, Подгорный знал это, как никто другой. В жизни летчика есть только работа у штурвала, связывающая воедино ночь и день, монотонный быт, житейская скука да будни жалкого узника случайных гостиниц. А еще предупреждающие радиограммы: «В последнее время в южной части пролива Невельского в районе входа в Курильские проливы участились случаи аварий с самолетами нашей компании. Особое внимание следует проявлять при навигации по проливам и при заходе на посадку. Прошу осуществлять безаварийную навигацию и надеюсь на ваше содействие». «Экипажам воздушных судов преднамеренно входить в мощно-кучевые, кучево-дождевые облака и зоны сильных ливневых осадков запрещается». «Выполнение полетов в весенне-летний период может сопровождаться повышением риска событий, связанных с влиянием на безопасность полетов грозовой деятельности и сильных ливневых осадков на маршруте и в районе аэродрома, а также сдвига ветра». «При обнаружении в полете кучево-дождевых (грозовых) и мощно-кучевых облаков бортовыми РЛС разрешается обходить эти облака на удалении не менее пятнадцати километров от ближней границы отметки облака на экране РЛС. Пересечение фронтальной облачности с отдельными грозовыми очагами может производиться в том месте, где расстояние между границами отметок облаков на экране РЛС не менее пятидесяти километров»…Завтра эта рутина вновь станет частью его жизни.

Пилот с Ларисой вошли в сад озеленительной компании.

Подгорный обнял ее и долго целовал.

Они утонули в своих ощущениях, но Лариса в поцелуях чувствовала только боль завтрашнего расставания. Поглаживая бритую мужскую щеку, вдыхая грубый запах мужского торса, она чувствовала, что каждый уголок его тела напоминает о неизбежной разлуке.

Для Подгорного поцелуй был смертью – той самой, как он придумал: смертью в любви. Ее уста, похожие на теплое коралловое море, где плотной водорослью колышется горячий язык… В этом темном блаженстве было что-то, ведущее его прямо к гибели. Обворожительная и неотразимая смерть уже пустила корни в его душе. И даже точно зная, что завтра им расставаться, сейчас он готов был умереть за эту женщину. Как знать, возможно, он был не столь далек от понимания своей будущей судьбы…

Откуда-то издалека донесся размытый рев самолета. Он не заметил бы этого звука, не будь сам летчиком. Ему показалось, что рев самолета разбудил в нем до конца неведомую «благородную цель». Что такое «благородная цель»? Может, это иное название ясного дневного неба, свободного от облаков?

Подгорный достал сигарету и зажигалку, чтобы закурить. «Нет, не дам прикурить!» – Лариса вырвала у него зажигалку, с металлическим щелчком высекла пламя… В мгновенной вспышке света Подгорный успел заметить одинокую слезу на ее щеке. Он вновь обнял Ларису и, немного успокоенный видом женских слез, заплакал сам.

Выспавшись днем, Игнат теперь совсем не чувствовал усталости и с ненавистью ожидал возвращения матери. Около десяти вечера наконец заверещал его мобильник. Лариса сообщила, что сегодня заночует в другом месте. Пусть Игнат не беспокоится. Утром она зайдет домой, переоденется и отправится на работу. Так что Игнату придется самому заниматься уроками. Он ведь еще не все задания на весенние каникулы выполнил.

Сколько он себя помнил, мать всегда ночевала дома. Само по себе подобное развитие событий никак не могло удивить Игната, и тем не менее он просто вспыхнул от ярости. Ведь он с нетерпением гадал, какие откровения он мог бы наблюдать сегодня, какие новые чудеса явятся ему из загадочной щели, ставшей для него порталом в иной мир.

Начинается последняя четверть этого года, а на столе высится стопка несделанных домашних заданий. Если завтра Подгорный уедет, мать наверняка поможет с уроками. А может, наоборот – проведет в апатии ближайшие дни, и ей будет не до того.

Он пытался листать учебники, но его внимание ни на минуту не задерживалось на их страницах. Игнат мучился уже от мысли о том, что мать с Подгорным ночуют где-то в другом месте.

Даже если она и поможет, то осилит русский, английский и рисование, ну, может, обществознание. Что же до физики и математики, то тут просить ее бесполезно. И как она управляет бухгалтерией огромного предприятия, не разбираясь в математике? Наверно, этот ее хитрый зам делает там что хочет.

Игнат то вставал, то садился, ходил взад-вперед по тесной комнатушке. Что сделать, чтобы уснуть? Пойти к матери в комнату посмотреть на ночные огни порта?

У Игната возникла отчаянная мысль – он всю ночь один, это ведь редчайший шанс, чтобы выскользнуть из дому, прийти к Моргенроту и разбудить его, прошептав в окно пароль. Но к нему ехать ой как далеко, доберется только к пол-одиннадцатого, а то и к двенадцати. Вечером автобус ходит редко. А возвращаться как? После часа транспорта вообще не будет, а денег на такси ему, пожалуй, не хватит. Идти пешком через весь город? Нет, видно, в этот раз ничего не получится.

В нем проснулся яростный Рейджен. Игнат возненавидел всех людей на земле.

Он открыл ноутбук и в «Ворде» завел новый файл, озаглавив его: «Преступления несостоявшегося героя Валерия Подгорного».

Именно так, ни одно из криминальных дел второго пилота гражданской авиации В. Подгорного не будет забыто.

Значится так, пункт намбер ван:

При нашей случайной встрече улыбался униженно и подобострастно, изображая тупого «друга детворы».

Намбер ту:

Оказался на людях в мокрой рубашке и, словно последний нищеброд, объяснил это купанием в детском фонтанчике в парке — куда уж тупее?

Оценка первых двух прегрешений казалась ему безукоризненной, а следовательно, и вполне объективной.

Потом он хотел ввести еще один пункт о том, что Подгорный заночевал с матерью вне дома, оставив Игната в «ужасном положении». После некоторых размышлений он решить не включать в состав файла пункт три, явная субъективность которого говорила скорее о незрелости самого Игната, чем о криминальных деяниях второго пилота.

Игнат вытащил ящик шкафа и пристально вгляделся в щель. Уходя, мать, видимо, закрыла жалюзи. Ни зги… Игнату показалось, что щель законопатили, и эта неожиданная догадка заставила его содрогнуться. Поискав на ощупь, он понял, что заветная щель еще на месте. Долго напрягая глаза, он смог наконец разглядеть едва заметную полоску света на хромированной спинке кровати. В остальном тьма была непроглядной, словно нутро огромного гроба, ее чернота, сохранявшая еще следы дневного жара, таила лишь различные оттенки столь густого мрака, какой Игнат еще ни разу не видел.

Поутру, едва вздремнув, любовники расстались. Лариса – чтобы забежать домой, переодеться и пойти на работу, а Подгорный – подменить КВ С, чтобы тот мог походить по магазинам, а потом – до самого отлета руководить подготовкой, заправкой и проверкой систем нового выделенного им борта.

Отлет был назначен на шесть вечера.

Регистрация пассажиров и прием багажа завершились, и в пять тридцать в зоне ожидания появился наконец второй пилот – в форменной одежде, деловой, знакомый, но какой-то уже совсем другой.

Солнце медленно катилось в сторону складских крыш, небо на западе полыхнуло, ярко высветив длинные тела металлических птиц на взлетном поле.

Лариса и Игнат бросились к летчику, убегая от своих вечерних теней. От работы Подгорный сделался непривычно веселым. Придавил ладонью кепку Игната и от души хохотал, наблюдая, как тот обиженно хмурился под наехавшим на глаза козырьком.

– Пора прощаться. Вон мой новый борт. При взлете я буду в кабине пилота, но вы меня, конечно, не увидите, слишком далеко.

Говорить было не о чем. Лариса хотела было сказать о своем предстоящем одиночестве, но передумала. Их расставание началось в момент встречи на Иле, три дня назад. Так что в ощущении предстоящей разлуки, пожалуй, уже и не было особой новизны.

Ну а Игнат… Для него сейчас Подгорный – вечный скиталец, расстающийся с женщиной, чтобы улететь на другой конец земли, – являл собой совершенного героя. Как, впрочем, и мать – оставленная морячка, овеянная грустью расставания… Вот оно, мгновение, которое казалось ему безупречным. Игнат опасался лишь за Подгорного: не ляпнет ли тот в последний момент какую-нибудь несусветную чушь. Из-под опущенного козырька он угрюмо наблюдал за лицами взрослых.

Подгорному хотелось поцеловать Ларису; не решился – постеснялся Игната. Ларисе не терпелось поскорее завершить неловкую процедуру прощания. Она злилась на этого летчика, оказавшегося в данный момент человеком, полностью занятым своими профессиональными обязанностями. Подгорный предстал перед ней в новом виде: строго очерченным и не желающим хоть немного выйти за пределы своего жесткого контура. Вот если бы его контур оказался расплывчатым, более похожим на облако… Тогда ее память смогла бы сохранить это твердое упрямое тело, резкие брови и широкие плечи…

– Пишите нам письма с фотографиями. Интернет сейчас есть в самом захолустном аэропорту я сделаю для нас групповой чат «Одиссея капитана Подгорного». – Игнат лучше всех справлялся со своей ролью.

– Обязательно. Буду писать из всех портов. Сможем и по видео разговаривать. И вы пишите. Не забывайте: письма – главное утешение воздушного скитальца.

Он извинился – пора готовиться к отлету. По очереди пожали друг другу руки. Провожающие следили за тем, как автобус отвез Подгорного к его борту, как он поднялся по серебристому трапу, оглянулся с верхней ступени и помахал фуражкой.

2

Прошло полтора месяца. Тридцатого мая в девять утра Лариса была уже у входа в аэропорт Петрозаводска.

Пейзаж Бесовца в это время года отличался какой-то особенной, довольно примитивной чистотой. Узкие улицы, набирающая силу зелень липовых аллей, очень редкие прохожие, старомодные здания из красного кирпича. Крошечный, словно ненастоящий, шлагбаум, стоящий перед старым зданием аэропорта, дополнял ощущение игрушечности.

День был значительно холоднее, чем при их первой встрече в апреле. Шел дождь. Старые складские кирпичи намокли и казались издали краснее обычного.

Лариса накануне позвонила директору ЦБК, чтобы тот выделил ей служебный автомобиль с водителем. Не желая привлекать внимания, она решила ждать в машине. Сквозь струи дождя на лобовом стекле ей было видно, как из убогих металлических ворот, покрытых облупленной желтой краской, перед невзрачным зданием со сплошным оконным остеклением под плоской крышей и проржавевшей надписью «АЭРОПОРТ» на бетонном навесе один за другим выходили сотрудники летных экипажей – пилоты, штурманы, бортовые инженеры, бортпроводники…

Подгорный, подняв воротник темно-синего форменного пальто и низко надвинув фуражку, осмотрелся, подхватил потрепанный «совковый» чемодан и, наклонившись вперед, решительно шагнул в дождь. Чтобы перехватить его, Лариса мигом направила к нему пожилого водителя.

Валерий нырнул в машину, неловко пытаясь затолкнуть в салон свой вымокший на дожде багаж.

– Ты здесь. Все-таки приехала, – сказал он, почти задохнувшись, и хищной птицей вцепился в плечо ее короткой норковой шубейки.

Его мокрое от дождя лицо, еще более смуглое, чем раньше, судорожно напряглось. Лицо же Ларисы, наоборот, побелело, будто в сумрачном салоне автомобиля внезапно опустили окно. Они целовались и плакали. Подгорный скользнул рукой под ее шубку, обнимал мягкий гибкий стан, воскрешая в памяти целостный образ «его Ларисы».

До ее дома было минут двадцать езды. Только при въезде в город они смогли наконец что-то внятное сказать друг другу.

– Спасибо за письма, особенно те, что ты посылала мне помимо группового чата, я их перечитывал раз сто, наверное.

– И я… Недельку поживешь у нас?

– Думаю, да… А что Игнат?

– Хотел ехать со мной, но простыл. Да нет, не беспокойся, ничего серьезного…

Незатейливая беседа двух городских обывателей легко, один за другим вязала свои простенькие узелочки. В разлуке им казалось, что никакой разговор у них теперь не получится, что не удастся протянуть в сегодняшний день ниточку от их апрельского кратковременного счастья. Прошлое ушло и, казалось бы, вернулось, совершив один безупречный оборот. Они боялись, что судьба не позволит им во второй раз оказаться в том апрельском сияющем мире. Разве жить столь же просто, как, например, вновь надеть пиджак, полтора месяца назад оставленный на гвозде, торчащем из стены? Так они думали и даже переписывались об этом, хотя вряд ли кто-то из них знаком был с песенкой Н. Матвеевой «Девушка из харчевни»[79].

Лариса рассказывала по порядку. После отъезда Подгорного она ушла с головой в работу, а вечерами увлекалась асанами и рукоделием. Решила попробовать китайскую вышивку Су. По вечерам она теперь берет не спицы, а пяльцы. В ее вышивках теперь много горных сюжетов, облаков, изображений летящих птиц. В Петрозаводске проводятся соревнования по асанам. Она решила попробовать и вот буквально на днях завоевала кубок. Неожиданно оказалась лучшей…

Помимо всего прочего, этот кубок как бы символизировал целомудренный образ жизни оставленной Одиссеем Пенелопы.

– В общем, ничего особо хорошего не происходило. В твое отсутствие, – произнесла она.

Лариса рассказала, что совсем не собиралась ждать, но начала сразу, как только он уехал. Часто ловила себя на том, что ждет и считает дни до встречи…

Теперь она держалась с ним свободнее, могла говорить, не сдерживаясь, как раньше. Во многом это стало результатом их переписки. Подгорный тоже почувствовал себя более раскованным, вообще стал дружелюбнее и даже с удовольствием травил байки в компании летной братии. Эта перемена в нем началась после получения первого письма от Ларисы.

– Пойдем навестим Игната? Он пока не встает… ждал встречи с тобой, всю ночь не спал.

Подгорный незамедлительно поднялся. Достав из чемодана сверток с подарком, он последовал за Ларисой. И если раньше, в их первую ночь в середине апреля, он двигался по квартире на ватных ногах, то теперь ступал твердой походкой своего в доме человека.

Жаркая и влажная смятая простыня. Душная от включенной масляной батареи комната. На подушке ошметки кожи, содранные с пересохших губ. Он невольно бросил взгляд в сторону шкафа с тайной щелью. Взглянул и подумал: все пропало. Что, если взрослые проследят за его взглядом и все поймут?! Да нет, эти взрослые гораздо менее внимательны, чем он предполагал. Знай себе покачиваются внутри своей эгоистично закукленной, безразличной ко всем остальным, перламутровой любви.

В комнату постучали, и дверь широко распахнулась. Игнат увидел маленького броненосца. Солнце на прояснившемся небе наполнило его спальню похожими на водяные струи лучами, и всплывший у дверного косяка броненосец на миг показался ему живым.

«Интересно, используют ли для гербов живые существа? – возникла мысль в его затуманенном мозгу. – Подгорный однажды рассказывал о коралловых атоллах, внутри которых, словно в неподвижном пруду, нет волн, и только вдалеке видны белые пенные барашки. Моя головная боль послабее, чем вчера. Она, словно волны, разбивается по ту сторону атоллов», – думал Игнат. Броненосец может стать гербом его головной боли, выброшенной за пределы атолла его сознания. Игнат постарался придать своему лицу максимально строгое выражение.

Подгорный – в сером свитере с высоким воротом – с броненосцем в руках показался в проеме двери.

– Гляди-ка, тебе подарок.

Игнат заранее решил, что во время их встречи не станет притворно улыбаться и под предлогом болезни попытается сохранить выражение недоступного безразличия.

– Странно. Ты ведь так ждал. Опять температура? – озабоченно спросила мать. Никогда еще она не выглядела в глазах Игната таким подобострастным ничтожеством.

– Это обычное чучело, – ничуть не обескураженный Подгорный положил броненосца у подушки, – работа самых настоящих бразильских индейцев. На праздник они надевают украшения из перьев, а также чучела броненосцев и крокодилов. На шее зубы леопарда, на пояснице леопардовая шкура. На спине колчан со стрелами, а в руках красивый разноцветный лук… Так что это не просто чучело, а часть настоящего праздничного убора. Если хочешь, в следующий раз привезу детеныша крокодила…

– Спасибо.

Игнат внимательно оглядел Подгорного. Загоревшее лицо выглядело еще мужественнее, густые брови, белые зубы смотрелись привлекательнее, чем прежде. Однако в его пространной тираде о наряде индейцев звучала неискренность, попытка подыграть фантазиям, которыми были заполнены преувеличенно эмоциональные письма Игната Подгорному. В этом повторно встреченном втором пилоте угадывалась подделка под прежнего второго пилота, более настоящего, что ли. Не сдержавшись, Игнат невольно сказал:

– Фальшивка какая-то.

Но Подгорный не понял его и довольно наивно возразил:

– Эй, не шути так, парень. Это потому, что мелкий? Так ведь броненосцы в детстве все маленькие. Сходи-ка лучше в зоопарк и проверь.

– Когда теперь снова в небо? – внезапно спросил Игнат.

Мать обернулась к сыну испуганно побледневшим лицом. Этот вопрос для Ларисы был самым важным и одновременно пугающим.

Подгорный продолжал смотреть в окно и, чуть сузив глаза, нарочито медленно произнес:

– Пока не знаю.

Ответ прозвучал неожиданным ударом для Игната. Лариса сумела промолчать, но напоминала при этом закупоренную бутылку с пенящимися в ней разнообразными переживаниями. На ее лице застыла типично женская гримаса – не поймешь, то ли она вконец несчастна, то ли, наоборот, безумно счастлива. Мать выглядела женщиной из самых низов, нищебродкой какой-то…

Подгорный, помедлив, добавил еще кое-что. В его словах теперь прозвучало милосердие сильного человека, уверенного в собственной праве влиять на судьбы других:

– В любом случае в течение недели нового борта нам не дадут, а этот ушел по спецразнарядке с другим экипажем.

Как только мать и Подгорный вышли из комнаты, Игнат, побагровев от злости, долго кашлял, потом открыл ноутбук и в файле о преступлениях Подгорного записал пункт третий:

На вопрос «Когда снова в полет?» вопреки ожиданиям ответил: «Не знаю».

Игнат задумался, но потом, разозлившись еще больше, допечатал пункт четвертый:

Его возвращение. Само по себе, как таковое, – никак не героическое.

Перечитав несколько раз, успокоился и устыдился своего гнева. Они ведь тренируются «ничего не чувствовать». Игнат с силой ударил себя ладонью по щеке, ударил еще раз. Прислушался к ритму собственного сердца и, убедившись, что в нем не осталось уже знаменитых «гроздьев гнева», перечитал еще раз третью и четвертую записи. И тем не менее решил все оставить как есть.

Вечерело. Из соседней комнаты донесся неясный звук. Похоже, мать там. И Подгорный тоже… А он не заперт на ключ. Сердце Игната забилось сильнее. Как в незапертой комнате в этот поздний час незаметно и тихо выдвинуть ящик шкафа и забраться в нишу? А если они зайдут к нему? Сегодня, пожалуй, лучше ничего не делать…

* * *

На стенах спальни проступили первые, едва заметные пастельные прикосновения рассвета. Подгорный ребячливо предложил Ларисе встретить восход в парке. Обычно консервативная Лариса неожиданно легко согласилась с этой странной идеей. Торопливо натянули все, что могли; Лариса на колготки надела рейтузы, поверх водолазки – толстый норвежский свитер. Подгорный набросил ей на плечи свое форменное пальто, и, когда, крадучись, они вышли на улицу, холодный предрассветный воздух приятно охватил их разгоряченные тела.

Они бежали по пустынному парку навстречу блеклому рассвету, хохотали до упаду, гонялись друг за дружкой, петляя между деревьями парка, а потом, остановившись, старательно дышали уставшими за ночь губами, соревнуясь в яркой белизне идущего изо рта пара.

В седьмом часу добрались до набережной, с которой открывался вид на огромное озеро и порт. Небо на востоке менялось: его бледная предрассветная желтизна на глазах превращалась в горячечный багрянец.

В сотый раз спрашивая Ларису, не холодно ли ей, Подгорный вновь и вновь задавал себе вопрос: «Неужели правда бросишь? Откажешься от томного хмеля, которым обволакивают тебя облака неба и флаттер крыльев? От великолепия разлуки? От песни? От всего, что в изоляции от мира делает тебя еще в большей степени мужчиной?»

Кусочек будущего героизма, постоянно живущая в груди жажда подвига, далекая слава и далекая смерть. «Ну что, Подгорный, бросишь ли ты все это?! – говорил он сам себе. – Бросишь безоблачную свободу, где душа, касаясь извивов темных мыслей земли и священного света высот, потеряет самою себя и воспарит – так что уже не отличить благородных чувств от подлых, а все заслуги и негодяйские поступки когда-нибудь оптом спишет небо?!»

А с другой стороны… В течение полутора месяцев он внимательно вглядывался в опостылевшую ему, жалкую и однообразную жизнь летного странника. Расчленил ее, распробовал на цвет и вкус и теперь был уверен, что не осталось в ней уже ничего ранее им неизведанного. Славы нет нигде. Ни в Северном полушарии, ни в Южном, ни под Полярной звездой, ни под Южным Крестом, вечными покровителями путешественников!

В сентябре ему будет тридцать четыре. Самое время завязать с незрелыми фантазиями. В мире не существует лично для него предназначенной славы. Пусть тусклые фонари на набережной под первыми невнятно-серыми лучами противятся пробуждению, но Подгорному пора избавляться от иллюзий.

– Завтра первый день лета. Пусть это лето будет для нас хорошим, – вслух помолилась Лариса.

Подгорный смотрел на белое лицо подруги и думал о том, как красиво горит на нем алая помада, которой она второпях мазнула губы перед выходом. Лариса подставила лицо ветру, Подгорный шуточно чмокнул ее в губы.

– Лето будет прекрасным. Само собой.

– И это наш первый рассвет вместе, – добавила она внезапно севшим от холода голосом.

Валерий неожиданно спросил, не спросил, а закричал, да так громко, как если бы стоял зимой на взлетной полосе, стоял один и кричал против северного ветра:

– Выйдешь за меня?

Почему она все равно переспросила, не услышала, что ли? Разозлившись, Подгорный выпалил то, о чем мог и промолчать:

– Я говорю, выйдешь за меня? Возможно, я лишь скромный второй пилот, но не такой уж пустой человек. Можешь смеяться, но у меня на карте скопилась изрядная сумма денег. Я тебе покажу потом распечатку счета. Это все мое имущество. Хочешь ты этого или нет, но я все перепишу на тебя.

Смешные, наивные слова, они тронули ее сильнее, чем Подгорный мог себе представить. Лариса разрыдалась от счастья.

Теперь уже и его глазам стало больно смотреть на набирающее сияние солнце. Послышался шум пролетевшего самолета. Линия горизонта задрожала и исчезла, а плавающее в красноватой дымке солнце уронило в воду своего двойника прямо им под ноги.

Лариса согласилась, добавила, что следовало бы многое обсудить: Игнат, ее работа… «Если ты опять планируешь сразу в небо… думаю, было бы сложно…»

– Сейчас точно нет. А может, уже… – Тут Подгорный запнулся.

Борт, выделенный экипажу Подгорного, покинул Петрозаводск пятого июня. КВС пошел навстречу просьбе второго пилота, нашел ему временную замену, Валерий остался в гостях у Ларисы.

Выходные завершились, и Лариса, довольная тем, что борт ушел без Подгорного, направилась на работу.

С утра к ней, как обычно, заглянул зам. Хорошо знакомая услужливая улыбка, упрямый седой хохолок над морщинистым лбом…

– Двадцать пятого начнется промышленная ярмарка в Ленэкспо в Петербурге.

– Спасибо, я помню, Виктор Степанович. Вроде нас с вами это не касается, – ответила Лариса.

– Надо бы выделить представительские для коммерсов, может, и первый соберется…

Лариса сделала пометку в ежедневнике.

– Завтра у нас с вами инспектор из министерства. Чиновник совсем молодой, примите его. Вся надежда на вас, а я буду только красиво улыбаться.

– Слушаюсь и повинуюсь, Лариса Ивановна. Кстати, у меня там, в Москве, влиятельный приятель, из старой гвардии, так сказать.

– Вы говорили. Это нам на пользу.

Лариса окинула взглядом импозантную фигуру пожилого заместителя, стройность которой подчеркивалась шерстяным жилетом с диагональной шотландской клеткой.

– Кстати, как ваше здоровье, Виктор Степанович?

– Leave much to be desired, – грустно ответил он. – Подагра замучила старика, суставы сильно болят.

– Надо бы в санаторий, подлечиться, в вашу любимую Белоруссию.

– Не получается. Закончили отчет по первому кварталу, теперь на носу полугодие.

– Не думайте ни о чем, поезжайте… Если вы сляжете, я без вас как без рук.

Зам ответил ей вежливой улыбкой, бледная рука в пигментных пятнах ощупала галстук, нервно поправила узел.

Ларисе вдруг показалось, что лучшего советчика ей не найти. Опьянев от собственного счастья, она неожиданно выболтала все, что с ней произошло за последние дни, хотя кое о чем следовало бы и промолчать.

– И он передал вам свою карту с полдюжиной миллионов, с паролями и ПИН-кодами?

– Я долго не соглашалась…

– Тут и отказываться нечего. Очень по-мужски с его стороны. Дело не в сумме, хотя сумма тоже немалая, но каков поступок! В наше-то время. Нет, все-таки каков мужчина! Вы знаете мою дочь. Хорошая работа, машина, квартира, взрослый сын, мой внук, с неплохой специальностью. Так вот к ней, вы представляете, почему-то одни вымогатели липнут. Ну а вам действительно повезло.

Когда Виктор Степанович прослушал ее исповедь и стал выкладывать свои соображения, Лариса лишний раз подивилась его практичности и жизненному опыту. Пройти лихолетье девяностых, сохранить жизнь и голову, а еще и на плаву остаться – не каждому дано. Во-первых, посоветовал зам, куда Ларисе Ивановне спешить со свадьбой, надо лучше узнать человека, надо бы отложить все – ну на сентябрь, например, а перед этим обратиться в детективное агентство. Это не особенно дорого получится, и можно сделать весьма быстро. У него есть на примете проверенный детектив, может рекомендовать.

Во-вторых, романтика капитанов хороша только в детской книжке Каверина. Будем надеяться, это не ваш случай, но у летчиков и моряков-то как раз чаще всего и встречаются дурные болезни… «Извините, я прямо говорю: надо бы вам как-то обменяться результатами медобследования, что ли».

Третье, самое понятное: мальчику с отчимом куда проще, чем с мачехой, так что волноваться особо не стоит. Тем более ваш ребенок относится к нему как к герою.

В-четвертых, – и это очень важно – мужчину нельзя ни на минуту оставлять без дела. Если в будущем Лариса Ивановна видит в нем своего помощника по бухгалтерии – старый Виктор Степанович ведь не вечен, – то пусть хоть с завтрашнего дня выходит на работу, вникает и заодно помогает, пусть идет на бухгалтерские курсы.

Конечно, Лариса Ивановна встретила нескаредного человека, но раз он намерен покончить с воздушными приключениями, она не должна становиться игрушкой в его руках. Денежные отношения надо строить на равных, иначе очень скоро мужик ее ни во что ставить не будет.

Виктор Иванович разжевывал очевидные истины, и тем не менее Лариса удивилась крепкой логике ее заместителя, которого не почитала слишком умным.

– Какой у меня опытный, предусмотрительный зам, – наигранно восхитилась Лариса.

– Опытный – в первую очередь; опыт – лучший учитель. Дочь собиралась замуж за одного человека. И поделилась с подружкой своей, Маринкой Сидоровой. Да вы ее знаете – ушлая такая бабенка, у этой Сидорчихи своя юрконсультация. Маринка, молодчина, сначала со сладкой улыбкой поздравила мою дочь, а потом изложила примерно то же, что и я вам, дражайшая Лариса Ивановна.

Дочь прислушалась, доверилась профессионалам и через неделю выяснила, что у так называемого жениха не одна любовница, двое внебрачных детей, что он больной и патологически ленивый, а после свадьбы собирался прикарманить ее сбережения… Каков?! Все женихи такие, одним словом. Хотя, говорят, бывают исключения.

Как же в этот момент Лариса ненавидела ограниченного старика. Его ядовитая ирония была направлена не только против «ее Подгорного» – случайно оброненная, она оскорбляла прекрасное воспитание и достойную жизнь самой Ларисы, безупречную репутацию ее родителей, ее сыновей, в конце концов… Лариса просто обязана поставить старика на место. С другой стороны, им еще вместе работать…

Она буквально позеленела от злости. «Будь Подгорный лентяем или себе на уме, он вряд ли заслужил бы мое расположение. В отличие от его дочери, видимо полной пустышки, у меня еще, слава богу, сохранился здравый ум и практичный взгляд на вещи».

В отличие от апрельского периода встреч с Подгорным, когда Лариса впервые оценивала свою загадочную и необъяснимую страсть, нередко осуждая себя, а временами даже закипая от гнева из-за всей этой ситуации, теперь она ощущала себя в совсем другом положении. Нынешняя Лариса злилась не столько за Подгорного, сколько за добропорядочный быт, который она с сыном вела после расставания с мужем. В злой иронии зама ей слышалось то, чего она боялась больше всего, – общественного порицания ее «безрассудных и неприличных поступков». Именно по этой причине она подробно не рассказывала матери, которую по привычке любила, о внезапно настигшем ее романе с летчиком. Мать, конечно, не поняла бы, осудила, сказала бы что-то типа: «Нашла себе перекати-поле».

Рассказывала кое-что, но конспективно: «Познакомилась, встречаемся, переписываемся, нравится вообще-то…» Так что идея Виктора Степановича отодвинуть регистрацию до осени показалась ей разумной. Все должно устаканиться со временем.

И все-таки каков гусь, этот ее зам! Именно теперь, когда ей так хотелось свести любовное приключение к обычной истории с простеньким мещанским концом, Виктор Степанович будто нарочно наговорил гадостей… Между тем пожилой зам, преспокойно попивая кофе в ее кабинете, искренне не замечал внутреннего волнения дражайшей Ларисы Ивановны.

Обращаться к детективу своего заместителя, то есть пойти у него на поводу, – однозначно плохая примета, но теперь Лариса просто обязана получить полный отчет о своем избраннике.

Через неделю, когда зам в очередной раз заглянул к ней, надев личину приторной доброжелательности, после решения обычных рабочих вопросов Лариса сказала:

– Не спешите уходить, Виктор Степанович. Хочу поблагодарить вас. Все получилось, в точности как вы сказали… Да-да, успешно… Интересный отчет. Мои затраты? А, ерунда… Вы не заняты? Ну что ж, послушайте: «Отчет о специальном расследовании. Сведения относительно В. И. Подгорного. Запрос – выявить подлинность или фальсификацию биографии указанного лица, связи с женщинами, наличие сожительниц и пр. Биография указанного лица находится в полном соответствии с изложенными заказчиком сведениями: мать, имярек, умерла, когда ему исполнилось десять; отец, имярек, служил в районной администрации поселка Тосно Ленинградской области, повторно в брак не вступал, посвятив себя воспитанию детей; дом сгорел при пожаре; младшая сестра, имярек, умерла в том же году от кори; после окончания Института гражданской авиации…» – ну и так далее. Боже, какой суконный язык – пропускаем… «Продолжительных или длящихся до настоящего времени связей с женщинами не выявлено, сожительниц, а также лиц, с которыми в прошлом, возможно, был связан длительными любовными отношениями, не выявлено…» А, вот! «Указанное лицо имеет склонность к замкнутости, к службе относится предельно ответственно, обладает крепким здоровьем, сведений о болезнях не выявлено. Среди близких родственников указанного лица признаков психических заболеваний и других нежелательных наследственных болезней не выявлено…» Так, так… «Денежные ссуды, займы, задолженности отсутствуют, в финансовых вопросах чистоплотен. По характеру – необщителен, общего языка с соседями по общежитию обычно не находит…» Главное, чтобы со мной был общий язык. В общем, огромное вам спасибо. Ну как вы его находите?

– Мне он нравится. Приходит в отдел, учится, изучает документооборот. Мне кажется, сможет во всем разобраться. Сказал, что собирается на бухгалтерские курсы. Костюм для офиса, что вы ему купили, сидит безукоризненно. Но, мне кажется, надолго он у нас не задержится…

* * *

Учеба у Игната завершилась в мае. Июнь, видимо, забыл, что он летний месяц: было холодно, как ранней весной. Пятого июня Лариса отправилась на работу, Игнат – на встречу с ребятами.

Болтались по городу, съели принесенные из дому, как они называли, «обеды» и в поисках безлюдного места двинулись в конец дальнего причала Речного порта.

– Вы наверняка думаете, Моргенрот сошел с ума и ведет вас туда, где все околеют от холода. Все так думают поначалу. Поверьте мне, это глубокое заблуждение, как, впрочем, и многие другие ваши вполне искренние заблуждения. Там есть преотличное убежище от ветра… В общем, идемте… «Ищите да обрящете» – это не Господь сказал, это падший ангел сказал – во всем наперекор Богу, – произнес их лидер.

К середине дня еще похолодало. Всю дорогу до края причала мальчишки отворачивались от дувшего с Онеги порывистого ледяного ветра.

В пространстве между причалом и складом в беспорядке сгрудились пустые контейнеры. Пятеро мальчишек забирались в просветы между ними, носились по образовавшимся проходам, внезапно выбегая и сталкиваясь лбами, удирали и догоняли друг друга, по-детски резвились. К тому моменту, когда главарь обнаружил в самой гуще серебристых контейнеров единственный, на котором сохранился железный каркас, а две торцевые стенки были выломаны, остальная компания изрядно утомилась.

Там действительно ветра почти не было. Моргенрот зажурчал, забулькал, подражая свиристели, чтобы созвать разбежавшихся товарищей. Все пятеро устроились в контейнере, кто на фанерном полу, кто – опершись на стены; в какой-то момент им показалось, что их необычное транспортное средство сейчас подхватит невидимый кран и унесет в пасмурное небо.

Они поочередно читали вслух каракули, написанные маркером на внутренней стороне фанеры: «Не потеряйся в том, чего нет!», «Не падай духом где попало», «Многие думают, что думают», одни – иронично-философские, другие препоганые…

Словно в буриме, каждая последующая строка прихотливо искажала и переиначивала желания и мечты предыдущего автора: «Позови золото – Au!», «Единая Гвинея», «Заглянул в светлое будущее и ослеп», «Бесполезность – еще не предел», «Женой моей буш, да?», «Скатана, ты не найдешь лудше», «Выходи за меня, гадина, я тебя люблю, дура!», «Любовь для даунов», «Времени нет, а ты есть», «К черту вашу взрослую жизнь», «Обещали будущее взамен школьных сочинений», «Мы и дальше будем превращаться в таких отвратительных взрослых?», «Рано или поздно полнота чувств станет пустотой», «Если не складывается, вычти», «В магазинах есть только две вещи: мешки для мусора и мусор для мешков», «Гламур для дур», «Саша мерзнет, грей Сашу, Сашу Грей[80]», «Поезд в светлое будущее ограблен», «Полный мир пустых душ», «Надеюсь, все это не навсегда»… Здесь же с душевным трепетом: «Обменял баксы. Жизнь хороша!» На рисунке – сухогруз, от него четыре стрелки: горизонтальные к Чёлумжи и Петербургу, верхняя вела в Рай, нижняя – в Ад; рядом – заключенная в жирный круг крупная надпись: «Бог, ты где?» Кто побывал в этом контейнере – моряки, студенты, школьники? Все здесь кричало об одиночестве, о мечтах, которым не суждено сбыться, все было пропитано неуверенностью, тревогой и щемящей тоской.

– Ни слова правды, – сказал Моргенрот и постучал хрупким кулачком по исписанной стене. Он ведь раньше говорил им, что на этом мире стоит клеймо, снять которое под силу только им, группе избранных. Неужели всё, крушение надежд?

– Давай-ка, Тёма, отчитайся, что там приключилось с твоим героем? Говорят, он вернулся. – Голос их главаря звучал холодно и ядовито.

– Да, он вернулся, – неохотно ответил Игнат. Ему явно не нравилось, что разговор развернулся в эту сторону.

– Ну и как, совершил ли наконец наш герой что-нибудь особо героическое?

– Героическое – не знаю… Говорит, что их лайнер попал в зону опасной турбулентности над Филиппинским морем, что тот ураган был настоящим кошмаром. Борт и купили-то у иностранцев уже не новым, да и корабль старый, двадцать лет почти, так что чуть серьезный шторм – сразу лайнер теряет герметичность, падает давление в салоне. Самолет был какое-то время без связи, в пассажирском салоне отключалось электричество, их бросало во мрак, у экипажа ежеминутно возникали новые проблемы – некогда было бояться… Подгорный сказал: «Сколько лет летаю, а шторм не люблю. Каждый раз кажется: это конец. Странное было предчувствие, но все обошлось…»

– Промочил, наверное, штаны от страха твой Подгорный, вот что я тебе скажу. Вымок, словно мышь, как тогда – под фонтанчиком в парке.

После слов их лидера мальчишки покатились со смеху и уже не могли остановиться.

Игнат воспринял его высказывания как явную насмешку в свой адрес, но, набравшись терпения и выдержки, довольно бесстрастно продолжил рассказ о буднях Подгорного – так, словно отчитывался о достижениях незнакомого человека.

До четвертого июня Подгорный слонялся по дому. Новость о том, что пятого числа борт уйдет без их гостя, стала для Игната настоящим ударом. Мужчина, всегда составлявший единое целое со своим самолетом, являвшийся частью улетающего за горизонт борта, по собственной воле отказался от судьбы летчика, вырвал из своей жизни бескрайнюю синеву воздушного океана.

Конечно, в течение всей этой недели Игнат повсюду следовал за Подгорным, слушал рассказы о путешествиях, пополнял копилку своих познаний о жизни летных экипажей, об их буднях в далеких портах. И тем не менее Игнат обратил внимание на то, что день ото дня Подгорный все больше пропитывался мерзким запахом будней большой земли. Запахом дома, города и его окрестностей, спокойной жизни, привычной культуры городских приветствий, запахом годами стоявшей неподвижно мебели, бухгалтерских книг, которыми занималась мама, запахом совместных «семейных» прогулок… Трупным душком обыкновенных городских жителей.

Начались уже прилежное обучение Подгорного континентальным манерам, чтение взахлеб рекомендованных мамой вздорных книг и архаичных альбомов по мертвому искусству пращуров, лекции Ларисы о принципах бухгалтерского учета, попытки «со вкусом» носить офисные костюмы… Наконец однажды Подгорный вместе с Ларисой уже отправлялся на мамину работу. Держался бодрячком, предварительно напялив подогнанный специально под него английский пиджак.

– Бодрячком, – задумчиво произнес Игнат, играя этим словом на кончике языка так, словно это был небольшой кубик льда.

Смех утих. Слушая рассказ Игната, мальчишки прониклись пониманием тяжелых семейных обстоятельств, настигших их приятеля. Угадали в них и собственное незавидное будущее. В этом ничтожнейшем из миров ничего по-настоящему стоящего может так никогда и не произойти!

– Выходит, что бодрячком, – Макаренко с удовольствием продублировал интонацию Игната.

В просвете между контейнерами на мгновение показался небольшой катер, по диагонали прорезая водную гладь и вздымая белые волны; стук его жизнерадостного мотора еще долго носился по округе.

– Ну и что, Шарий, – Моргенрот лениво прислонился к фанерной стене, – хочешь вновь вылепить из него героя?

Закончив свой рассказ и услышав такой вопрос, Игнат внезапно ощутил необъяснимо тяжелый холод под сердцем. Молча разглядывая свои ботинки, он ответил явно невпопад:

– Подгорный пока еще хранит в шкафу фуражку, форму, форменное пальто. Похоже, не собирается выбрасывать.

Макаренко привычно не обратил внимания на замечание собеседника и звонким голосом возвестил, что существует единственный способ вновь сделать героя из этого летчика. Сейчас он не станет объяснять как, но придет время – и, думается, очень скоро, – когда он сможет сделать это.

Что он имел в виду? В узком кружке Моргенрота никому не дозволялось переспрашивать и уточнять, что главарь хотел сказать, на что намекал. Он тут же с легкостью сменил тему и с присущей ему фанаберией перешел на привычное осуждение всех видов и типов родителей:

– Вот уж воистину тошнотворные существа. Настоящие вредители, они несут в себе все возможные человеческие изъяны. Особенно отцы. Почему? Правильных отцов не бывает – роль отца в корне порочна. Строгий отец, добрый отец, умеренный отец – все одинаково отвратительны. Преграждают путь нашей жизни, стремятся навязать нам старый хлам вроде собственных комплексов неполноценности, несбывшихся мечт, досад, идеалов, грехов, приторных грез, заповедей, которым недостало смелости следовать самим…

Один из их компании признался, что отец пару раз ударил его ладонью по щеке.

– И ты терпишь это? – возмутился Игнат.

– А что делать, он ведь сильнее.

– Тогда, тогда, – визгливо закричал Игнат, – надо дать ему рис с цианистым калием…

– У отцов огромный инструментарий, – остановил его Моргенрот. – Мой отец, например, никогда никого не заставляет. Начинает с себя, с каких-то мелочей. В итоге всем приходится ему подражать… Он и матери мозги запудрил – та считает, у нас в доме совет да любовь. Есть множество куда более ужасных вещей. Тебе не понять, счастливец. После ухода из твоей жизни отца ты стал избранным. Но и тебе придется когда-нибудь познать зло этого мира. Иначе никогда не получишь настоящей силы. А пока просто береги свою удачу.

Вначале Игнат обрадовался тому, что тяжелый недуг «сын-при-отце» обошел его стороной, но тут же подумал о призрачной хрупкости своей юной жизни. Он взял билет на самолет, который может ведь оказаться и неисправным. И тогда в один миг все с треском лопнет! А что, если однажды мир разом натянет на Игната заранее приготовленную для него смирительную рубашку? При мысли об этом Игнат почувствовал, как в нем опять проснулся бешеный Рейджен.

Он решил больше не слушать вздохов «обиженных сынов». Надоели бесконечные поучения его прежнего кумира, «воспитателя детворы» Макаренко, а на деле – обычного выскочки… Да и блог у него стал куда как скучным – каждый раз одно и то же… Пора уже Игнату обходиться без его плоских нравоучений.

Моргенрот, кстати, ничего не может правильно объяснить – сам заблудился в трех соснах. Почитал бы Чарльза Мэнсона[81], тот правильно говорил: «Вы едите мясо и уничтожаете то, что лучше вас, а потом говорите, какие плохие у вас дети, называете их убийцами. Эти дети, которые идут на вас с ножами, – ваши дети, именно вы учили их…» Все и так понятно.

А Кроули сказал: «Нет бога, кроме человека», то есть его, Игната. «Человек должен жить по своему закону, делать все, что захочет, и убивать тех, кто ему препятствует». В точку! Чтобы достичь «просветления», надо совершать ритуалы, убивать животных, пить кровь и много чего еще…

Надо действовать. Пора ему обзавестись своей группой адептов и начать собственное восхождение к вершинам свободы.

В последнее время отношение к нему матери заметно изменилось. Она стала приветливей, больше времени проводила с сыном, подросток чувствовал – в их жизни вот-вот произойдет нечто весьма для него неприятное.

Как-то вечером, когда Игнат, пожелав спокойной ночи, поднялся, чтобы уйти в собственную комнату, мать последовала за ним. Идти за ним – когда по-доброму, а когда и с мрачным видом – и запирать дверь было ежевечерним ритуалом. На этот раз она почему-то пропела: «Клю-ю-юч, клю-ю-юч!» – и демонстративно громыхнула новым брелоком в виде самолетика.

Услышав ее слова, Подгорный оторвал глаза от книги «Практика бухгалтерского учета в целлюлозно-бумажной промышленности» и окликнул мать по имени.

– Что, дорогой? – приторно отозвалась она.

– Может, не будем больше запирать его на ключ? Он ведь взрослый парень и прекрасно понимает, что можно, а чего нельзя. Верно, Игнат?

Его командирский голос раскатисто гремел в маминой комнате, мальчишка загнанным зверьком замер в темноте коридора. Сохраняя на лице устойчивое масляное выражение, Лариса не стала упрекать сына за невежливое молчание и произнесла бодрым голосом:

– Вот и отлично. Ты ведь рад?

Она проводила Игната в комнату, посмотрела с ним школьное задание на лето. Надо бы сделать побольше здесь, в Петрозаводске, пока он не уехал к бабушке в Кондопогу – там он вряд ли станет чем-то заниматься. Как выяснилось, задание на лето по математике Игнату уже помог сделать Подгорный.

Лариса еще немного походила по комнате, проверив, как Игнат раздевается ко сну, – ее движения показались ему чересчур плавными, как если бы это был танец по плечи в воде. Пожелав сыну еще раз спокойной ночи, мать удалилась. В тот вечер в его комнате так и не раздался звук поворачиваемого в замке ключа, с которым он сроднился за долгое время.

Игнат ясно видел весь их спектакль, но от этого ему было не легче.

Он дрожал от тревоги в незапертой комнате. «Они» занялись воспитанием, страшным разрушительным воспитанием. Эдакое подталкивание к «правильному развитию» мальчишки, которому вот-вот четырнадцать. Пользуясь лексикой чертова Моргенрота – он ведь прав! – понуждая его к «гниению». Игната замучила навязчивая мысль: можно ли, оставаясь в комнате, запереться как-то снаружи?

В другой раз, вернувшись после прогулки с друзьями, он застал мать и Подгорного в вечерних нарядах – сказали, что пойдут с ним в кино. Игнат обрадовался – в прокат вышел «Мир юрского периода – 2», пятый фильм серии «Парк юрского периода», который он еще не успел посмотреть.

После сеанса они отправились в китайский ресторан «Красный дракон». Игнату понравились китайские блюда, но больше всего – круглый вращающийся стол, заставленный тарелками.

Наконец принесли последнее лакомство на десерт – «вишню в горячей карамели», и Подгорный глазами подал Ларисе знак.

Вишня казалась заманчивой, но расплавленная карамель нестерпимо обжигала губы, не позволяя добраться до ягоды.

Никогда раньше взрослые не оказывали Игнату столько внимания и не демонстрировали такого стеснения. Мать и Подгорный выглядели так, словно выложили живого птенца на тарелку и теперь размышляли, как бы съесть птенца и не сделать ему больно. Игнат знал наперед все, что они скажут, и сохранял полное спокойствие – его вполне устраивало выглядеть в их глазах жертвой.

– Ты меня слышишь, сынок? – сказала Лариса. – Послушай маму внимательно. Это очень и очень важно. В общем, у тебя будет папа. Подгорный станет твоим папой.

Игнат внимал с непроницаемым лицом. К сожалению, это был еще не конец сцены.

– …Твой отец был неплохим человеком. Но у него со временем появились проблемы, безнадежные проблемы, в конце концов нам пришлось разойтись. Жизнь показала: это было абсолютно правильное решение… Тебе было восемь, не знаю, остались ли у тебя какие-то воспоминания… Но ведь он за эти годы ничем нам не помогал и так ни разу и не появился. Ты уже взрослый парень и наверняка понимаешь, что и маме, и тебе нужен новый папа. Понимаешь, да? Не представляешь, как я мечтала о сильном и добром папе для тебя. Ты, как никто другой, знаешь, как тревожно и неспокойно было тебе и маме все эти пять лет.

Мать выглядела полной дурой – достала носовой платок с кружевами и зарыдала:

– Антон вырос, ему это теперь неважно, он своей жизнью живет. Все ради тебя, Игнат, все ради тебя. В мире нет второго такого, как Валерий Ильич, – сильного, мужественного, доброго; поверь, он станет прекрасным отцом… Теперь ты будешь называть его папой, слышишь? Свадьба будет в сентябре, когда ты вернешься из Кондопоги; придет много гостей.

Игнат повернулся к ним холодным, строгим лицом, на губах играла ухмылка ученика, не выполнившего домашнее задание и уверенного в своей безнаказанности. На другом конце стола Подгорный проворно перехватил ее. И вновь неправильно понял… На его обращенном к новоиспеченному сыну лице возникла жалкая, заискивающая улыбка – как в тот раз, когда он промок в парке, когда Игнат испытал первое разочарование в нем.

– Вот и отлично! Тогда я буду звать тебя просто Тёма, без всяких церемоний. Так, Тёма, пожми-ка папе руку, да покрепче.

Подгорный через стол подал ему жесткую ладонь. Игнат тяжело, словно передавая ведро с водой, протянул свою. Казалось, ему не удастся добраться до пальцев пилота. Когда его рука достигла все же цели и была втянута в чужие шершавые пальцы, Игнату показалось, что безжалостный вихрь подхватил и понес его, слабого и безвольного, в бесформенный и отвратительный мир взрослых.

Подгорный с Ларисой проводили Игната до дома, пожелали ему спокойной ночи. Разговор за ужином словно снял им груз с души, они поверили, что в их жизни наступил новый поворот, решили успокоиться, погулять по ночному городу и вернулись домой поздно.

После того как дверь, теперь уже не запертая на ключ, закрылась, Игнат пришел в неистовое бешенство. «Сердце твердое и острое, словно крылья истребителя, готовые непрерывно разрезать городской смог», – несколько раз произнес он вслух. Ему хотелось во что бы то ни стало подержать в руках свое по-настоящему твердое сердце.

Хорошо бы поскорее почистить зубы, помыться перед сном, раздеться и нырнуть в постель. Но Игнат все не мог успокоиться, не мог заставить себя сделать что-то конкретное. Открыть ноутбук, поиграть в стрелялки? Не то…

Вот бы мать вернулась, зашла еще раз, якобы забыв сказать что-нибудь важное. В квартире холодало. Устав от ожидания, он погрузился в горячечные фантазии – пусть бы мать зашла к нему и закричала: «Все это неправда! Мы обманывали тебя, мы ни за что не поженимся. Если это произойдет, все в мире пойдет кувырком, разобьются самолеты в небе, сойдут с рельс поезда, лопнут стекла в городских витринах, а маки в городском парке мгновенно почернеют».

С того вечера, как его перестали запирать на ключ, он не прикасался к заветному ящику пресловутого шкафа. И на то была причина. С тех пор как Подгорный вернулся, Игнат не раз подглядывал за сплетением звеньев различных любовных поз, благополучно досмотрел этот сериал до конца, но больше не хотел рисковать быть застигнутым врасплох в нише шкафа в незапертой комнате.

Сейчас Игнат жаждал маленькой революции. Если он талантлив, а мир не более чем пустой одуряющий голову хаос, значит, ему по силам именно сейчас доказать это и все перевернуть.

Игнат изо всех сил дернул ящик и с отвращением швырнул его на пол. Постоял, послушал. Полная тишина. Лишь слышно, как часто бьется его сердце.

Взглянул на часы. Еще нет одиннадцати. Его посетила неожиданная идея: надо устроиться в нише и делать там задание на лето. Вот уж он потом посмеется над взрослыми.

Взяв смартфон и открыв раздел «перевод с английского», Игнат нырнул в нишу. Наверняка мать заглянет, когда вернется, увидит его и обо всем догадается. Вытащит Игната и влепит ему пощечину. А в этот момент он покажет ей английский словарик на экране и скажет с невинным видом: «А что, нельзя? Я занимался заданием на каникулы. Мне там спокойнее». Эта сцена показалась ему настолько смешной, что он невольно расхохотался, тут же подавившись пылью.

В нише тревога отступила; вдохновленный новой остроумной идеей, он подумал, что так учиться даже интересней. Что ни говори, ниша была для Игната краем мира, напрямую соприкасающимся с местом, где ему открылся бесконечный космос, а дальше космоса ничего нет.

Baby, back, back door, back up, bad, badly, bake, ballet, bath – это он все знает, belts…

Вспомнилось, как в самолете говорят: «Fasten your seat belts» – пристегнуть ремни – и рев моторов при разгоне по взлетной полосе.

Bedroom, beforehand… bedroom… Игнат незаметно уснул, забыв выключить экран…

Когда пришло время ложиться, у Ларисы проснулась странная стыдливость. До сих пор у них с Подгорным все такое происходило при свете, что очень ему нравилось, но сегодня, после долгих разговоров о вещах, которые казались Ларисе крайне серьезными, она попросила Валерия погасить свет. Потом уже, когда все закончилось, она сказала:

– Вначале я подумала, что в полной темноте будет не стыдно, оказалось – ровно наоборот, мне все время казалось, что на нас кто-то смотрит.

Подгорный улыбнулся фантазиям чувствительной подруги и обвел взглядом комнату. Штора закрыта, в темноте чуть отсвечивает хромированная спинка кровати. Внезапно его взгляд задержался на деревянной панели стены, граничащей с соседней комнатой. Панель с бегущим по верхнему краю узеньким кантом – из-под него в темноте едва заметно проступал крошечный лучик света.

– Видно, Игнат еще не лег, – беспечно произнес Подгорный. – Дом-то старый, завтра зашпаклюю щель.

Змеей вскинулась с подушки лебединая шея, Лариса вгляделась в яркую точку и все поняла. Схватила халатик и молча выскочила из комнаты. Стукнула дверь в комнате Игната. Короткая тишина. Потом, похоже, плач Ларисы. Не зная, стоит ли идти сейчас в комнату Игната, Подгорный послонялся в темноте, включил торшер, уселся на диван и закурил.

Кто-то с неистовой силой за брюки выдернул Игната из ниши. Он долго не мог окончательно проснуться. Гибкие мамины руки с остервенением обрушивали удары на его щеки, нос, губы, затылок – еще ни разу мать его так не била. Рубашки из ящика разлетелись в разные стороны, и теперь Игнат лежал на полу, запутавшись ногой в одной из них. Мать нависала над ним, прерывисто дыша и глядя с откровенной ненавистью. Игнату удалось разлепить глаза, и он рассмотрел вверху ее силуэт.

Мать голосила, сквозь пелену слез взгляд ее по-прежнему горел яростью, среди несвязных выкриков трудно было разобрать:

– Стыд-позор! Собственный сын… и чтоб такой грязью! Антон никогда бы такого не сделал. А ты… Лучше бы мне умереть! Какой стыд!

Игнат удивился полному нежеланию говорить об английском, как им было задумано вначале. Теперь все равно. Мать не ошиблась – внезапно открывшаяся, столь ненавистная ей «правда» намертво впилась в нее, мгновенно превратив их с сыном в равных людей. Прижимая к пылающей щеке ладонь, Игнат пытался хорошенько рассмотреть, как близкий ему человек вмиг уносится в бесконечную даль. Понемногу сужающаяся от пола в сторону потолка верхняя половина ее туловища казалась чрезвычайно далекой и венчалась маленьким, задыхающимся, вмиг постаревшим и мокрым от слез лицом.

Когда Игнат охватил взглядом всю картину целиком, в его онемевшем от ударов затылке возникло воспоминание – все это уже с ним когда-то было. Наверное, в кошмарном сне.

– Мне тут одной не справиться, – наконец тихо произнесла Лариса, – мне не сладить с этим чудовищем. Папа тебя накажет, наказание будет самым строгим.

Мать явно ждала, что, услышав это, сын заплачет и извинится. Ей оставалось лишь молча ждать.

Но Игнат молчал. В темной нише он находился на границе космоса, на пороге мистического расширения собственного мира. Все началось оттуда. И теперь он не может вернуться в обычный город людей, пасть ничком в траву, орошая ее слезами притворного раскаяния. Он не мог так поступить после того, как однажды весенней ночью явственно подглядел в щель великую космическую мистерию, неразрывно связанную в его памяти с ревом летящего самолета.

В этот момент дверь нерешительно открылась – в проеме появилось лицо Подгорного.

Лариса поняла: они с сыном упустили шанс сохранить внутрисемейное достоинство. Лучше бы Подгорный совсем не появлялся или уж сразу пошел вместе с ней. Торопливо пытаясь справиться с эмоциями, Лариса обрушила на Игната новую порцию ярости.

– Накажи его, отец, его следует примерно отлупить. Он залезал в шкаф, чтобы подглядывать за нашей спальней.

– Это правда, Тёма? – В голосе Подгорного не было злости. Сидящий на полу Игнат молча кивнул.

– Ты только сегодня придумал такое, верно?

Игнат отрицательно покачал головой.

– Значит, делал уже это пару раз, так я понял?!

Игнат снова покачал головой.

– Постоянно, что ли?!

Лариса с Валерием невольно переглянулись…

Сейчас от Подгорного требовалось отцовское решение. Первое в его земной, совсем уже нелетной жизни вынужденное решение. Ведь небо осталось далеко и высоко, а здесь – лишь неподвижная твердь земли. Ударить мальчишку совсем не трудно, но тогда его ждет непростое будущее. А может, просто надо оказать ребенку будничную поддержку… Забыть о бешеных ветрах неба – на земле всегда легкий бриз, на земле просто не может происходить ничего действительно важного. Чем больше он думал об этом, тем более несущественными казались ему события домашней жизни.

Просьбу Ларисы примерно наказать сына, пожалуй, не стоит воспринимать буквально.

В это мгновение он пытался разыскать в своей душе чувство долга по отношению к нелюбимому – скорее, даже обременительному – замкнутому, нескладному и не по годам смышленому ребенку… Внезапно у него возникла немного корявая иллюзия, будто он искренне, уже по-отцовски любит его. Откуда с бухты-барахты могла появиться эта любовь?

– Вот, значит, как? – задумчиво произнес Подгорный, неторопливо нагнулся и уселся на полу, скрестив ноги. – И ты присядь. Я поразмыслил… думаю, что виноват не только Игнат. С моим появлением ваша жизнь изменилась. В этом нет моей вины, но жизнь резко изменилась, это ведь факт. Ты проявил вполне понятное для своего возраста любопытство, но поступил, прямо скажем, нехорошо, очень даже нехорошо – теперь тебе стыдно, и пусть это впредь станет тебе наукой. Об увиденном ни слова. Ты уже не ребенок… Завтра щель будет законопачена, и очень скоро мы, словно взрослые люди, вместе посмеемся над эпизодом сегодняшнего вечера и забудем его, как не самый удачный из вечеров. Не так ли, Тёма?!

«Нет, мой герой не может так говорить!» – Игнат чуть не задохнулся от сказанного Подгорным.

Какой стыд! Летчик, уже, наверное, бывший, сказал то, чего никогда не должен был говорить, – вульгарные слова, которые бормочут слабаки, не вылезающие из вонючих лачуг, эти слова вообще не должны срываться с уст настоящего мужчины. А он произносит их с неподдельной гордостью, наслаждаясь добровольно возложенной на себя самой отвратительной в мире отцовской ролью.

Завтра руки этого тошнотворного «отца», по выходным деловито что-то строгающие и мастерящие по хозяйству, навечно закроют узкий проход, ведущий к нездешнему космическому свету, некогда излучаемому им самим. Подросток вспомнил, как обещал когда-то самому себе: «Я пойду на все, лишь бы этого никогда не случилось!» Вопрос Подгорного вернул его в обычный мир:

– Ну?! Ты со мной согласен, Тёма?!

Подгорный положил руку мальчику на плечо, Игнату хотелось стряхнуть ее со своего сжавшегося и похолодевшего узкого плечика, но он не решился. Этот выскочка Моргенрот был-таки прав: в мире есть кое-что похуже побоев…

3

Многие заметили, что с середины июня Игната будто подменили.

Попросил у отца денег на современную одежду, чтобы одеваться так, как ему нравится. Теперь он неизменно ходил во всем черном, носил перевернутый крест, отрастил длинные волосы, стал замкнутым и угрюмым, пытался говорить манерно с английским акцентом, зачем-то нацеплял на нос круглые очки с простыми стеклами в металлической оправе – ну вылитый миллигановский Артур, как он себе его представлял… Или, например, некая версия Моргенрота.

Договорился с родителями, что в последних числах июня поедет в Кондопогу к бабушке, поживет у нее до конца августа. Многие его одноклассники покинули Петрозаводск на лето, а в Кондопоге у Игната есть хороший друг и своя компания сверстников. Тем более он уезжал к бабушке на лето каждый год.

Не исключено, что в июне, когда он был еще в Петрозаводске, а может, и позже, уже в Кондопоге, в жизни мальчишки произошли какие-то события, куда более важные, чем любовь к черной одежде и очкам, но о которых, скорее всего, мы никогда не узнаем. С уверенностью можно сказать только одно: Игнат заметно повзрослел и на глазах из подростка превращался в юношу.

Во второй половине июня в Карелию пришло жаркое лето, в городе – духота, а Игнат ходил все время в темном балахоне с капюшоном на голове, закрывающим верхнюю часть лица. Именно тогда стали заметны изменения в его характере.

У Игната стали проявляться, казалось бы, неспровоцированные приступы гнева. Лариса сходила с сыном к психологу, врач осмотрела его и, не увидев ничего страшного, сказала: «Не волнуйтесь, мамочка, у мальчика переходный возраст, перерастет». А в конце июня психолог и вовсе уехала на каникулы.

Игнат перестал встречаться с компанией Моргенрота. Родители весь день были на работе, а он, чтобы как-то провести время – даже стрелялки надоели, – шел к своей школе. Туда, к открытой баскетбольной площадке с хорошим деревянным настилом, всегда приходило несколько его однокашников поиграть.

Его считали неплохим дриблером, да и на кольцо набрасывал неплохо; не по возрасту рослый, он был хорош как на подборе, так и на блокировке – мальчишки любили брать Игната в команду. Ребят приходило немного, поэтому играли на одно кольцо: двое на двое или трое на трое. Однажды его не захотели принимать в компанию. То ли число игроков было нечетное и команды получались неравные, то ли другие причины были… Инициатором конфликта стал его соученик Артем Тараян, крепкий мальчишка-дзюдоист. Ему, видимо, не понравилось, что Игнат пришел в темном костюме не по погоде, да еще и с перевернутым крестом, да еще и очки зачем-то на нос напялил – зачем очки для баскетбола?

Артему хотелось сказать что-нибудь пообиднее, он заявил, что Игнат позорит их школу, с трудом перебивается с двоек на тройки и даже по физкультуре у него тройка.

– Иди отсюда, возьми учебники и зубри, что на лето задали. Или подтягивайся до упаду – у тебя не руки, а макаронины. И никакой он не Тёма, – добавил Артем, обращаясь к товарищам по игре. – Это я Тёма. А он Игнат, значит – Игорек, он же Гарик, или Георгий, он же Гога, он же Гоша, он же Юрий, он же Гора, он же Жора, понятно?

– Ах как смешно! Сам-то ты кто? – вскипел Игнат. Он решил дать Артему достойную отповедь на его же поле, включив манерный акцент Артура.

– Эртэм – значит, Эрик. Или пръосто Эрт – Эртист разгэворнаго жэнра… Звезда эстрады, будущьий Петръосян Эртем Вагэнович. Бъл-бъл, а в гэлэве пъустота…

Похоже, в больную точку попал. «Разговорного?» – Артем, уже без разговоров, ударил обидчика по лицу, разбив губу и отколов кусок переднего зуба. Игнат упал, ему стало нехорошо, а потом, когда уже лежал на деревянном помосте, с ним случился нервный приступ. Мальчишки испугались, вызвали скорую. Неудачливого баскетболиста отвезли в больницу. Там он кричал на весь приемный покой: «Я убью Артема!» – уже без всякого акцента. Врачи успокаивали его четыре часа.

Игнат сообщил Моргенроту, что завтра уезжает, и предложил созвать ребят на срочную сходку. Оказалось, что все разъехались; они договорились встретиться вдвоем у заброшенного бассейна за стеной кладбища. В окружении зеленых дубов бассейн стоял высохший и тихий, обнажив дно с облупившейся голубой краской. Вместо воды в углах скопились сухие листья. Ржавая, когда-то хромированная лесенка обрывалась высоко над дном. Солнце клонилось к западу, и дно бассейна, заслоненное сетчатой ширмой теней, оказалось как бы погруженным в сумерки.

Мальчишки уселись на почерневшей бетонной трибуне. Моргенрот осмотрел Игната и сказал одобрительно:

– А ты изменился – балахон, очки, длинные волосы… Наше вам одобрямс. Что случилось?

Игнат раскрыл сумку для ноутбука, достал компьютер и открыл файл о преступлениях Валерия Подгорного.

Вытянув шеи, они приступили к чтению. Благодаря последнему случаю со шкафом и разоблачению Игната набралось почти двадцать пунктов обвинения.

Главный не торопясь прочел все, подумал и с глубокой печалью в голосе вынес свой вердикт:

– Это ужасно. Не предполагал, что все так запущено. Тут есть над чем всерьез задуматься.

Игнат вздрогнул:

– Ты думаешь, ничего уже не изменить?

– Мне жаль тебя, Тёма, ни-че-го!

После некоторой паузы он продолжил:

– Жаль, что мы не все собрались. Мы пятеро – нам многое позволено в этом пустом ничтожном мире. Ты не думал, почему мы так много дозволяем учителям, отцам, школе, обществу – перепревшим помойкам истории? Не потому, что бессильны, вовсе нет: дозволять – наша привилегия. Но дозволительного в действительности ничтожно мало. Например, небо.

– Самолеты, – добавил Игнат.

– Ты прав, небо, самолеты… Мы позволяем этому быть.

– Пока что мы ничего сами не сделали, – возразил Игнат.

– Однако это не означает, что никогда ничего не сделаем, – звонко воскликнул Моргенрот. – Никто из нашей компании, кроме тебя, ни в грош не ставил Валерия Подгорного. Но ты привел доказательство внутренних космических связей, которые замкнулись именно на этом человеке. Это как раз то, о чем так часто именно я вам говорил. Однако потом Подгорный предал тебя, превратился в отца – худшее в мире существо и природное явление. Мир дает нам простые знаки и подсказывает простые решения. Подгорный, похоже, был одним из таких знаков… Ты помнишь о нашей главной обязанности? Выпавшую шестерню следует вернуть на ее законное место – иначе нарушится мировой порядок. А нам остается только сохранять правильный порядок пустоты этого мира. Мы – простые исполнители, чернорабочие мироздания… Делать нечего: придется наказывать. Помнишь, Тёма, я говорил на дальнем причале, что есть способ вновь сделать из твоего пилота героя?

У Игната мелко затряслись ноги, и он кивнул.

– И это время настало. Пора действовать, – сказал Моргенрот.

Игнат смотрел в потемневший при вечернем освещении пустой бассейн. Облупившееся дно пересекали белые прерывающиеся линии. Высохшие палые листья в углах наслаивались друг на друга. Его глубина пугала. Брошенное туда тело будет нечем поддержать… Спускающаяся от края бассейна и обрывающаяся высоко над дном голубая лесенка… Тело и правда совсем нечем будет поддерживать! Потому что нет воды.

– Назначай день, я постараюсь собрать ребят. Твое дело – заманить его сюда. Типа: «Ребята хотят познакомиться, послушать случаи из жизни» и т. д. Остальным я скажу, кому что… Я принесу из дома снотворное – такого силача надо усыпить, иначе ничего не выйдет. Подойдет имован, доза – полтаблетки, для сильного человека – одна, если дать четыре, свалит одним ударом. Растолку их в порошок, чтобы проще растворить в чае. Нужен будет термос с горячим чаем, сахар, ложка, бумажные стаканчики для нас и пластиковый – для него, чтоб не спутать. Потребуется два х/б полотенце – завязать глаза и сделать кляп. Потом скотч – для рук, ног, соединить руки с ногами и корпусом. Я принесу перчатки, скальпель и ножницы. Мы все уже отработали на щенке, так что беспокоиться не о чем – он просто крупнее щенка. Ну и, наверное, внутренности хуже пахнут…

Над бассейном пало молчание.

– Что, сдрейфил, Тёма?

Было ощущение, что рот забило сухим песком, Игнат тяжело дышал и не мог вымолвить ни слова.

– Кто бы сомневался. Напускаешь форсу и крутизны, а чуть что – в кусты. Хочу тебя успокоить – посмотри, я кое-что принес специально для некоторых слабонервных.

Моргенрот вытащил из портфеля синюю книгу с изображением триколора, двуглавого орла и надписью «Уголовный кодекс Российской Федерации».

– Я зачитаю, а ты слушай внимательно… «УК РФ. Статья 20. Возраст, с которого наступает уголовная ответственность. Лица, достигшие ко времени совершения преступления четырнадцатилетнего возраста, подлежат уголовной ответственности за убийство, умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, умышленное причинение средней тяжести вреда здоровью, похищение человека, изнасилование, насильственные действия сексуального характера, кражу, грабеж, разбой, вымогательство» и так далее. Ты меня понял, что это означает? А это означает: поступки лиц, не достигших четырнадцати лет, уголовно не наказуемы. – После некоторой паузы он произнес: – Я уже проскочил сей благодатный возраст, тебе четырнадцать будет, как я помню, в сентябре.

Его слушатель, одетый во все черное, поднял глаза к небу: небо светилось заметно слабее, постепенно уступая место вечерним сумеркам. «Жаль надевать повязку на глаза Подгорному, – подумал Игнат, – лучше, если в последний момент перед мученической смертью он сможет еще раз взглянуть в священное небо».

– Это твой последний шанс, – повторил главарь, – если упустишь, никогда уже не сможешь достичь высшей цели свободы, ничего не сделаешь, чтобы восстановить нарушенный и искалеченный взрослыми порядок мироздания, не сумеешь совершить ни воровства, ни злодейства – ни одного поступка, свидетельствующего о твоей настоящей человеческой свободе. Согласись с тем, что нам, исполнителям смертной казни, было бы крайне неразумно жертвовать собственной жизнью… Станем изо дня в день дрожать, имитировать повиновение и законо-послушание, изводить себя компромиссами и страхами, жить, словно мыши, с оглядкой на соседей. Женимся, заведем детей и превратимся, как все, в отцов… Нужна кровь этого мужчины, которая заполнит пустоту умирающего космоса, умирающего неба, даст им новую жизнь и перспективу. Сейчас! Сейчас! Из всех нас больше тринадцати только мне, рискую только я. Завтра будет хорошая погода. Ну что, когда собираемся?

Небо заметно потемнело. Игнат – в черной одежде, окутанный сумерками и почти поглощенный тенями деревьев – тихо произнес:

– Завтра меня здесь не будет. Спасибо за совет и дружеское участие. Ты знаешь, Моргенрот, насколько мне важно твое мнение, но в этот раз ничего у нас не получится. Не судьба.

Игнат подумал: «Не слишком ли много Макаренко, который так любит всех поучать, берет на себя? Спасать космос, да что он об этом знает? Ведь он не видел переплетающихся нитей мироздания, сливающихся с душераздирающим ревом могучей машины с крыльями… А я видел.

Вот мне действительно по силам найти собственный путь в этом мире. Ведь это не у него, у меня сердце твердое, словно крылья стального истребителя. Так что с Подгорным я и сам разберусь. Как-то все очень просто у этого Моргенрота. Это ведь не щенок какой немощный…»

– Ну, как знаешь. Звони, когда созреешь, а дело это обязательно надо до конца довести, – бодро сказал главарь. Он не любил, чтобы последнее слово оставалось за кем-то другим.

* * *

В 2011 году на экраны вышел нашумевший фильм «С Кевином что-то не так»[82]. В фильме рассказывается о мальчике из благополучной семьи, который устроил кровавую расправу над родителями и учениками в классе. Фильм неизбежно приходит на ум, когда думаешь о том, что случилось в Кондопоге.

Кажется, ничего не предвещало беды. Игнат приехал к бабушке на каникулы, ничего особенного – именно так всегда и было на протяжении многих лет. Лариса просила поменьше рассказывать бабушке о Подгорном. «Скажи: встречается с летчиком. Хороший человек. Пока рано говорить, насколько это серьезно, – им надо лучше узнать друг друга». Игнат так и сказал, ему и самому не хотелось говорить бабушке о Подгорном и об изменениях в их семье. Придет время, осенью мать сама их познакомит; мелькнула надежда – а вдруг они еще передумают?

Семью Игната неплохо знали в Кондопоге, знали с лучшей стороны – хорошая семья, одним словом. Красивая, умная бабушка Людмила Александровна долгие годы работала на птицефабрике, потом была завкондитерской. Уважение нужно уметь заслужить, особенно в небольших городках, где все знают друг друга. Люди, много лет бок о бок проработавшие с Людмилой Александровной, не могут сказать о ней чего-то дурного. Ее все любили – за отзывчивость, доброту и веселый нрав. Деда, ее мужа, нет уже на свете, но дед тоже был хорош – бравый казак, строгих правил человек.

– А вот в личной жизни Люде, пожалуй, не повезло. Первый муж рано умер, сейчас и второго, который бравый казак и отец ее детей, в последний путь проводила, – рассказывал потом, после всего, что произошло, сосед Людмилы Александровны. – Старший сын, Алексей, сильно пил, сердце не выдержало, умер – всего-то сорок два года было. Игорь, второй сын, не работает, живет с матерью, у него инвалидность – время от времени ложится подлечиться в психбольницу. Дочь Лариса – всем взяла, и северной красой, и умом, окончила институт, живет в Петрозаводске. Жизнь у нее тоже сложилась тяжелой и не особенно-то ласковой. Муж – приличный человек, работящий, восемь лет назад сломался неизвестно отчего, запил, оставил Лариску с двумя детьми, о судьбе его у нас в Кондопоге никто теперь не знает – исчез, будто и не было человека. Может, тоже с головой что не так…

По мнению соседей, старушка тяжело переживала из-за больного сына, да и за дочь тоже. Мальчишки у Ларисы в общем-то неплохие получились, часто приезжали, бабушке помогали на огороде, сумки тяжелые таскали, учились достойно, особенно старший, Антон. Отлично учился, одним словом. Отслужил в армии, переехал в Петербург, сейчас работает, гранит науки грызет на вечернем. Младший, Игнат, учится вроде похуже, но сам по себе парень неплохой, бабушке и друзьям всегда гостинцев привозит, никто раньше не замечал за ним каких-то странностей.

Кондопога – небольшой городок с тридцатитысячным населением – расположена в живописной местности в окружении многочисленных озер, рек и речушек. К северу от Кондопоги находится Нигозеро, из которого до Онеги тянется линия Кондопожской ГЭС. Окрестности знамениты рыбалкой, рафтингом и красотой не тронутой человеком величественной северной природы. Кондопога древнее Петрозаводска, здесь тише, спокойнее. К середине XVIII века, когда в окрестностях нашли мрамор и железную руду, Кондопога оставалась еще скромным селом, в котором были церковь, училище, проходила ежегодная ярмарка. В 1947-м открыли целлюлозно-бумажный комбинат – с того времени начинается рост города. Менее чем в десяти километрах от города любознательный путешественник на узком мысу, вдающемся в Чупа-губу Онежского озера, может разыскать уникальную деревянную церковь Успения, главную достопримечательность района. Недалеко от нее проживала и Людмила Александровна.

В Кондопоге спокойная, мирная жизнь. Палисадники местных жителей летом утопают во флоксах, мальвах и петуньях, балкон бабушки Игната на втором этаже – настоящая оранжерея.

Церковь Успения Богородицы в Кондопоге, построенную в конце XVIII века, почитают теперь – да и раньше тоже – выдающимся памятником деревянного зодчества. Это одна из самых высоких деревянных церквей на Русском Севере, ее высота – сорок два метра.

В Успенской церкви сохранились барочный иконостас и редчайший иконописный потолок-небо. В центральном медальоне неба – Христос, на шестнадцати гранях вокруг – херувимы с серафимами, а также ангелы с литургическими атрибутами в руках. В храм мог зайти каждый, он был открыт в обычные дни как музей, а служба проводилась лишь по православным праздникам, в основном в летнее время.

Церковь была довольно необычной: внутри храма сохранились столбы со славянскими языческими символами, на которых неизвестные мастера изобразили женщину-богиню с поднятыми вверх руками – как память о языческой богине Берегине. Иконостас, потолок-небо, языческие символы, окрашенные болотной охрой и черникой, – все это создавало невероятную атмосферу совместного жития православия с язычеством.

У меня с Кондопожской церковью сложились, надо сказать, особые отношения. В далекой юности мы с другом, путешествуя по берегам Онеги в поисках интересных памятников, набрели случайно на Ее летящее Величество и были потрясены гениальными пропорциями величественной царицы деревянного зодчества. Когда значительно позже, уже в начале двухтысячных, нам с женой довелось оказаться в Карелии, мне очень хотелось показать ей эту церковь, выдающуюся жемчужину Севера.

Но вот беда – забыл дорогу к ней. Долго колесили мы по заливчикам и берегам неподалеку от маленького карельского городка и все-таки отыскали ее, Успенскую церковь. Потемневшее дерево. Черное серебро осиновой щепы на крышах, куполах и скатах. Ветхие лестницы. Убогий алтарь – он пел нам непонятную песню из далекого прошлого нашей страны. Озадаченные, мы вышли из храма. Отошли немного. И обернулись, чтобы еще раз взглянуть на него перед отъездом. Церковь стояла в конце полуострова с крутыми берегами. Опять услышали тихое пение – кто это мог петь, чье это было пение? Церковь сливалась с крутыми косогорами берегов, падающими к узеньким пляжам огромного, как море, уходящего вдаль северного озера. И тогда мы увидели и поняли… Стройная, неестественно высокая, на наших глазах она взлетала. Мы стали свидетелями – ни много ни мало – вознесения к небесам, Успения Святой Девы Марии.

Интересно, как к этой церкви относился Игнат? У начинающего сатаниста вряд ли мог проснуться интерес к феномену народного творчества, скорее неприязнь – как к одному из высоких образцов христианской культуры, берущей начало с момента появления на Земле непостижимой личности Христа.

На этот раз Игнат приехал в Кондопогу каким-то совсем другим – длинные волосы, очки в металлической оправе. Носил в основном черные вещи: худи, футболки, спортивные брюки.

– Поначалу мы не обращали внимания, что на футболках, – объяснял сосед. – Уже потом, после того, что произошло, выяснилось, что и перевернутая кровавая звезда на футболке, и характерные надписи…

Соседи говорят: «Никогда бы не подумали, что в этой семье может что-то плохое случиться».

Не в одежде и прическе дело, с парнишкой действительно что-то произошло. Повзрослел, конечно, и заметно; говорить стал басом, но не только…

Через несколько дней после приезда в Кондопогу бабушка тоже почуяла неладное.

Игнат вернулся домой позже обычного – всего на семь минут, но бабушка отругала его.

– Почему другие бабушки не разыскивают внуков по всей деревне, а ты меня так караулишь? – обиделся Игнат.

– Потому что я пожилой человек и сердце у меня больное, неужели непонятно? Потому что волнуюсь за тебя. Если не хочешь доводить бабушку – приходи вовремя, – ответила Людмила Александровна.

Поглядела на подростка и вздрогнула. На нее глядел теперь не ее Игнат. Перекошенное от злобы лицо принадлежало кому угодно, но только не ее внуку, которого она знала как чуткого мальчика с покладистым характером.

– Как же я вас ненавижу. Всю вашу семью! – закричал Игнат изменившимся голосом. – Хорошо, что я не такой.

– Не такой… А какой ты? – осторожно спросила Людмила Александровна.

– Я – сатана! Да, именно так! Думаю, теперь тебе есть о чем подумать…

Утром следующего дня Игнат стал прежним. Просил у бабушки прощения, сказал, что пошутил, и предложил забыть о вчерашней ссоре.

Ему надлежит найти наконец свой путь в жизни. Не было никакого Христа. Игнат не верит и в добренького всезнайку-боженьку, безбожие первично, сатанизм вторичен…

Смотрительница Успенской церкви Галина нередко встречала подростка в черной одежде с капюшоном на дороге, ведущей к кладбищу. Что он там искал, о чем думал?

Лавей, создатель «Церкви Сатаны», говорил, что у него нет философии – но есть вероучение. Сатана – символ, и ничего более, это просто проявление самых темных сторон человеческой натуры. Отверженный богом ангел олицетворяет нашу любовь ко всему земному, противостоит бесплотному, бестелесному образу Христа на кресте. В каждом из нас есть свой Сатана, надо лишь познать и выявить его. Сатанинское начало, заключенное в людях, – главное и наиболее могущественное из всех начал; им следовало бы гордиться, а не тяготиться. Сатанинские силы в себе надо культивировать, что они и делают во время черных ритуалов с помощью магических техник и заклинаний.

Логово сатаниста располагалось за кладбищем – на территории заброшенной птицефабрики, снабжавшей во времена оны весь регион яйцами и мясом.

Жители местечка близ Чопской губы стали замечать, как приезжий парень из Петрозаводска, перебравшись через завал, дважды в день скрывался на территории заброшенной птицефабрики. Никто из местных туда без лишней надобности не совался. Как потом объясняли селяне, когда-то в бетонных кессонах фабрики компостировали отходы от кур, а весной перегноем удобряли поля. Это был настоящий «Клондайк» для волков. Прикормленные в те времена хищники и по сей день нередко наведываются в местечко, убивают и уносят деревенских собак.

Сатанист, похоже, никого не боялся – ни зверей, ни черта, ни дьявола. Перелезал через ограждение из колючей проволоки, через завал из прогнивших бревен, перебирался через ров и оказывался на территории бывшей птицефабрики.

Изъеденный трещинами асфальт местами провалился и пророс травой. В окнах корпусов выбиты стекла, двери сломаны, иные – те, что висят еще на одной петле, – поскрипывая, трепещут на ветру. Игнат заворачивает за угол – везде следы магических ритуалов черной мессы, обряда-антипода христианской литургии.

На стене – перевернутая пентаграмма, напоминающая голову козла, помещенную обычно на обложке лавеевской «Сатанинской библии». Символ магии выведен красной краской.

На куске уцелевшего асфальта начертан шестиугольник, в центре которого обычно стоял вершитель сатанинской литургии и вызывал злых духов. Тут же были лампада и жертвенник для «всесожжения», валялись огарки черных свечей, снадобья.

Внутри соседнего здания на стене изображены: перевернутый крест (знак церкви Сатаны), всевидящее око, знак зверя – 666… На стене за другим углом корпуса красовалась надпись «Да здравствует Сатана!».

Игнат с удовлетворением осмотрел труды рук своих: «Вот оно, настоящее логово сатанистов!» Теперь он и сам, вслед за Алистером Кроули, может именовать себя Зверем 666, распространять правильные знания в среде почитателей Сатаны, повлиять в том числе и на продвижение викки[83] в среде сверстников.

Теперь он проводил здесь немало времени, совершал ритуалы с жертвоприношением кур, котят, щенков… Пытался обратить в свою веру и местных подростков. Ребятня знала об увлечении петрозаводского школьника сатанизмом и черной магией – многие присутствовали на его сеансах. Слышали даже, что он хотел зарезать брата и одноклассника, собирался в конце концов убить и себя, и смотрителей ненавистной ему Кондопожской церкви, но не принимали эти его слова всерьез, списывая на обычную браваду.

Посетители, как и положено, внесли собственную лепту в настенные СМИ. И помимо надписей по тематике приличествующего этому месту сатанизма, появились образцы уличной ироничной, временами – дебильной лирики подворотен: «В твоей голове всё, от чего бежишь», «Стоит ли сознание того, чтобы в него приходить?», «Я в порядке, но в обратном», «Ты не страшная, ты на любителя», «Мы пошли гулять, ты целоваться, я бухать», «Ты думаешь: придет время, а время только уходит», «Не нравится, не живи», «В России даже медведи и те бурые».

Игнат поморщился – ему не нравилось, что появились надписи, нарушающие чистоту жанра. Что делать, не станет же он воспитателем для своих приятелей, снимать растворителем все эти надписи он тоже не будет.

Зато свою страницу в социальной сети он превратил в настоящий «храм Сатаны». Именно так и называлась одна из его групп. Он активно постил оккультные картинки и подписывался на группы типа «Орден Тьмы» и «Восход Люцифера».

Все неплохо, подумал Игнат, но до Алистера Кроули ему далеко.

Развратная жизнь, полная экспериментов и откровенных рассказов о них, создала в свое время Алистеру славу чудовища. С подчеркнутой радостью принимал он обращенные в его адрес проклятия. Для чопорной Англии, приравнивающей в то время физическую любовь к греху, Кроули стал олицетворением библейского порока. Взяв прозвище Зверь 666, он, смакуя, рассказывал о своем участии в ритуалах с кровью христианских младенцев.

В коммуне Кроули было много наркотиков, секса, магических и совсем непонятных ритуалов. Во время одного из них трагически погиб молодой англичанин, который отравился, испив чашу кошачьей крови. Позже Кроули разовьет собственное учение о секс-магии, замешанное на мистике, алхимии, индийской тантре и мастурбации как духовном упражнении. «Секс – наиболее могущественное оружие в арсенале мага, – писал он. – Секс завершается эякуляцией энергии в космос».

Каждому свое. Зоофилия, жесткие наркотики и многое другое из ритуалов Кроули Игната вообще не интересовало. Тем не менее свой путь, и немалый, ему еще предстоит пройти.

В последнее воскресенье июля жители поселка на берегу Чопской губы Кондопоги дружно вышли на улицу отметить День ВМФ. Было довольно жарко. Бывшие моряки кучковались, вспоминая былое, или бесцельно бродили навеселе – кто в тельняшках, кто в робе или фланелевках с гюйсами; офицеров в кителе здесь не встретишь – видно, в новейшей истории никто с Чоп-губы так и не добрался до Макаровки в Петербурге. День ВМФ нравился селянам. Школьники шли вдоль длинной Кондопожской улицы и вручали подарки – всем подряд, не только морякам. Кто-то пел под гармошку «На палубу вышел… сознанья уж нет… В глазах у него помутилось…» и «Врагу не сдается наш гордый “Варяг”».

Отпивая пиво из банки и бесцеремонно расталкивая встречных, Игнат решительно пробивался через толпу в поисках друзей. Погрузившись в мрачные раздумья о высоких судьбах мира, он манерно поджимал губы наподобие Дэниела Крейга из очередной серии Джеймса Бонда и временами не особо изысканно чесался под мышкой. Неожиданно его угрюмое лицо осветилось добродушной улыбкой. Он понял, что ему все здесь нравится – и песни, и фланелевки с гюйсами, и толпа навеселе, что морю и кораблям, особенно военным, очень даже дозволительно быть, а не только небу и самолетам, например…

– Эй, Тоха, куда бежишь? – окликнул его парень лет семнадцати из компании местных знакомых. Игнат не удивился – друзья в Кондопоге по-свойски называли его Тохой. – Куда разбежался? Черная магия – это круто, но временами можно заняться и делами попроще. Оглянись по сторонам, посмотри, какие девушки. Не пропусти, есть симпатичные.

Как всегда в летние каникулы, на улицах действительно было полно студенток и девчонок из местного детского дома.

– Знаешь, что я тебе скажу, Тоха-суматоха, – продолжал он, прищурясь, – если долго мучиться, что-нибудь получится…

– Тут прямо лофт-проект «Этажи» на Лиговке[84] в день получки, не так ли, Кент? – произнес Игнат.

– Не трави душу, сатана… Какой, к черту, Питер – это ж просто Нью-Орлеан!

– Все шутишь, – ответил Игнат, – а я, между прочим, с утра не ел. Вот-вот подохну с голода.

– Придется ограничиться бутербродами с кофе, – сделал философское умозаключение приятель, которого он назвал Кентом. – Тут кругом девчонки из детдома бегают и всем дают. В смысле поесть. А больше никакой жрачки я здесь пока не заметил. Мэр приезжал, но ничего особо выдающегося трудовому и учащемуся люду не обещал.

На обочине стоял потрепанный красный жигуленок, на котором в Кондопогу приехали двое студентов из Петербурга, тоже знакомые Игната и Кента. Сами они расположились тут же, на капоте, и смачно поглощали бутерброды, запивая кофе.

– Парни, где вы это раздобыли? – спросил Игнат.

– Девчонка принесла, – ответил один из студентов.

– Побудь с нами, черный маг, – добавил второй студент, – может, еще одна придет.

И действительно, вскоре к ним подплыла блондинка с тяжелой корзиной, полной бутербродов, блинчиков со сметаной и бумажных стаканов с горячим кофе.

Острые груди оттопыривали ткань футболки, оголяя полоску кожи на животе.

– Как вовремя, дорогуша, – угрюмо произнес Игнат, скрывая неожиданное волнение. – В некотором роде теперь ты моя спасительница от голодной смерти.

– Клево смотришься для умирающего, – улыбнулась девушка, поставила корзину на землю, двумя руками сняла вначале капюшон с головы Игната, потом очки и принялась бесцеремонно разглядывать лицо Игната. Оставшись довольной проведенным осмотром, вынесла свое заключение:

– А что, мне по приколу такие угарные и конопатые. Голубые глаза вообще в тему. Очки при мне не носи, понял?

Игнат взял два бутерброда и стакан кофе.

– Ты тоже ничего себе, – ответил он, потеряв на мгновение контроль над ситуацией и не сумев скрыть позорную плотоядную усмешку. – Сенбернары, спасающие измученных голодом путников, выглядят нынче милее, чем в прежние годы.

– Сравнил со слюнявой собакой, мне прям кринжово стало, – покачала головой девушка. – Ну хоть без наездов, детдомовскую девочку каждый готов обидеть.

– Назови свое имя, спасатель, на случай, если голод вновь настигнет несчастного, – попросил Игнат.

– Зови меня Хромашкой, – ответила она, засмеявшись.

Игнат сказал, что у девушки с ногами вроде все в порядке, никакая она не хромоножка…

– Не хромоножка, а X-Ромашка… Просекаешь? Типа, снаружи ромашка с белыми лепестками – «любит, не любит». А внутри – Икс, неизвестная величина, – объяснила она. – Готов заморочиться, чтоб Икс вычислить, конопатик?

– Хромашка, Икс-Ромашка – забавненько, – хмуро прокомментировал Игнат. – Тебе надо бы с Кентом пообщаться, он у нас ученый малый. Может, сыграешь с ним в Хагги Вагги[85]?

– Не слушай его, Хромашка, – сказал Кент. – Он только от сохи…

Девушка оживилась.

– Тебе по приколу пахать? – спросила она удивленно. – На ком пашешь – на корове или козе?

– Потом расскажу, – ответил Игнат, прихлебывая кофе.

– Потом так потом, – согласилась она. – Пересечемся еще, чмоки!

Студенты разыскали где-то пластиковый столик и стулья, компания устроилась на тротуаре, расставила банки с пивом – все принялись глазеть на гуляющих во славу ВМФ, стараясь воспринимать их веселье как нечто необычное и особенно интересное.

Вновь появилась блондинка Хромашка, подошла и сказала Игнату:

– Ответь, Тоха, на вопросы тест-викторины: хорошо ли ты знаешь Хагги Вагги, Кисси Мисси и Поппи?

– Есть игры и получше, – ответил тот. – Ритуалы черной магии, например…

– Ха-ха, прямо уж и магии, ну ты и зачесываешь, – натужно хохотнула девушка и подсела к ним. – А мой парень натурально заболел, – объяснила она свое второе пришествие, – домой, наверное, свалил.

– Туда ему и дорога, – заметил Игнат.

– Совсем уработался, что ли? – поинтересовалась Хромашка, лучезарно улыбаясь.

– Работаю, если оно того стоит, – ответил он, откинувшись на спинку стула и положив руку на плечо девушки. – Или когда до чего-то рукой подать.

– Наверняка и тогда не надрываешься, – заметила она, вздернув брови. – Что-то не верю я в твои стремные ритуалы, обычный пранк…

– Ты вечером свободна? – спросил Игнат. – Вот тогда и выясним.

Подросток в джинсовом пиджаке, пошатываясь, подошел к ним и обвил рукой шею X-Ромашки, опрокинув по пути пиво Кента.

– Я ору, – воскликнула девушка, – вернулся мой балбесик!

Кент печально смотрел на свою промокшую рубашку.

– Отличный повод помахаться. Начнем, ребята? Неплохо бы врезать джинсовому… – сказал он, обратившись к питерским студентам.

– Этот готов, куда ему махаться? – констатировал Игнат. – Его на травку надо…

Один из студентов предложил на лодке покататься: день ВМФ, погода и все такое… Все согласились.

– Кто-нибудь еще с нами? Ребята, идем к причалу, – объявил Игнат. – Извини, Хромашечка. Встретимся на том углу после шести пи-эм.

Покатавшись вдоль берега, друзья вытащили лодку на песчаный пляж и полезли купаться. Игнат отказался: «Раздеваться и купаться вблизи церкви не буду. Успенский собор прямо на меня смотрит. Получается, будто я креститься собираюсь. Мне ваши христианские традиции уже вот где сидят…»

Вернувшись после прогулки, Игнат застал Х-Ромашку в условленном месте.

– А, ты здесь… Молодец, я думал, испугаешься… Ну что, готова к черным ритуалам? – спросил он.

– Реально крипово будет?

– Это черная месса – с непривычки, может, и жутковато, – ответил Игнат. – Мне, например, нравится.

Они двинулись в сторону кладбища. Поговорили о детдомовской жизни. Игнат уловил в ее голосе незнакомый акцент – белорусский, наверное.

– Скажи: «Хвалится-печалится», – попросил он.

– Хвалицца-печалицца, – произнесла она.

– С тобой все ясно, – сказал Игнат.

Потом он объяснил, что для ритуала неплохо бы собаку поймать.

– Собак здесь, кстати, немало. Вон, видишь, бежит? Ну очень злая, вчера тетку у магазина покусала. Мамка этой собаки, кстати, тоже злющая была. Хочешь, покажу? – Игнат подвел девушку к горке костей за магазином и пнул ногой. – Вот ее мамка. В прошлом году сдохла. Как вцепится в штанину, повиснет и на заднице едет, не отодрать… Та еще сука. Здесь все собаки злые, просто палкой забить не получится. Придется следующий раз фомку взять. А пока обойдемся без жертвоприношений.

Погода заметно испортилась, нахмарилось, стало понятно, что дождя не избежать. Игнат предложил идти быстрее, до птицефабрики уже недалеко.

Вот они на месте, осмотрели «храм». «Экскурсовод», он же «мастер», он же «жрец», объяснил новоявленной жрице, что исполнить Черную Мессу в полном объеме у них теперь не получится – должны быть обнаженные Жрец Алтаря и Жрица, Госпожа Земли, Мастер и Паства. Так что как-нибудь в другой раз. Сейчас их двое, они и будут жрецом и жрицей.

Раздеваться не стали. Зажгли свечи, лампаду, Игнат пустил на мобильнике саундтрек из фильма «Черная месса», встал в центре круга, хлопнул в ладоши и, сделав рукой знак перевернутой пентаграммы, торжественно произнес:

– Я буду спускаться до алтарей в аду. К Сатане, жизни дарителю (подателю).

Потом читался «вход» продолжительностью около сорока минут, за которым следовало восхваление Сатаны.

– Повторяй за мною, юная жрица:

Отец наш, сущий на небесах,

Да святится имя твое на небесах,

Как это есть на земле.

Дай нам этот день нашего экстаза

И предай нас Злу и Искушению…

Девушка не ожидала увидеть сатанинскую мессу – настоящую, ненастоящую, откуда ей знать об этом? Не только увидеть, но и участвовать. Когда свечи прогорели, наступил момент принесения жертвы. В жертву обычно назначается голубь, баран, петух, собака или кошка. Животное убивают одним ударом, после чего жертва отдается на «всесожжение». Кровь должна быть, без этого никак – но в этот раз Игнат с неофиткой не успели подготовиться. Он решительно вытащил острый, как бритва, сапожный нож, надрезал вначале свое запястье, потом запястье ошарашенной девушки; оба слили по несколько капель крови в чашу, разбавили водой и пили в целях «магического единения с эгрегором природы». Остатками жидкости из чаши окропили «священные пентаграммы». После этого Игнат произвел посвящение неофитки, которой пришлось читать отречение от христианства. Завершили ритуал, прослушав сатанистский гимн Domini.

Теперь она тоже жрица братства Сатаны. Потеря крови – маленькое жертвоприношение! В следующий раз это будет животное – кто знает, а может, и человек…

Дождик, возможно, поджидал, чтобы неразумные дети закончили свои дурацкие забавы, но теперь добрался наконец и до них вместе с вечерними сумерками – с неба спустилась вялая занавеска мелкой мороси. Юных сатанистов немного потряхивало после мрачных ритуалов…

Хромашка достала из рюкзачка чекушку «путники», отпила из горла. «А ты, Тоха?» – протянула бутылку Игнату. Игнат показал, что у него есть кола.

Он пьет колу или пиво, но безалкогольное.

Настоящий сатанист должен предаваться всем видам пороков, как Бендер из «Футурамы»[86]. У самого Шандора Лавея – «Не знаешь, потом расскажу», – сказано: «Сатана олицетворяет потворство, но не воздержание».

Почему тогда, будучи сатанистом, Игнат проповедует трезвость и умеренность? Не в противовес христианам, пьющим вино во время обрядов. Сатанизм не изнанка христианства. Если от христиан требуется соблюдение воскресного дня, это ни разу не означает, будто сатанистам следует работать по воскресеньям. Пьяных нередко сравнивают с животными. Влив в себя изрядную дозу спиртного, алкоголик теряет человеческий облик. Если быть животным для сатаниста естественно, то больным и немощным животным для нормального сатаниста – ни разу не вариант.

Пьют не для удовольствия: не так уж водка хороша на вкус. Людей притягивает алкоголь – просто в трезвом виде им плохо и неинтересно. Если ж человек здоров, выпивка ему неинтересна.

Упала беззвездная ночь. Основательно вымокнув и замерзнув, парень и девушка буераками пробирались в сторону выхода из развалин птицефабрики. Девушка с восторгом слушала пространные рассуждения долговязого дружка о вреде алкоголя, не забывая по глоточку добирать бодрящей «путинки».

– Камон, Тоха, гоу в сторону кладбища, – подбадривала Игната спутница, прижимаясь к нему всем телом и с нетерпеливым возбуждением поглаживая его худенькую грудь, запустив руку под черную худи и футболку.

Игнату надоело вещать, а говорить с ней об особенностях жизни в детдоме больше не хотелось. Некоторое время шли молча, пока она не показала ему грунтовую дорогу, ведущую к болотистой части кладбища.

– Двигаем сюда, – прошептала девушка, – там хибара как раз в тему.

– А я уж было начал удивляться, – сказал он, – куда мы идем…

Вокруг распевали лягушки, о чем они поют? «Спорят, наверное, что лучше: пить или не пить», – думал Игнат. Трудно понять этих земноводных. Наперебой восхваляют некие двусмысленные принципы их болотной жизни, хотя очевидно, что в этой трясине Игнату бесполезно искать свою Царевну-лягушку. Вдоль дороги теснились изломанные чахлые кусты орешника и ольхи. Вскоре они разглядели в полутьме ветхое строение, собранное из профлиста, разнокалиберных кусков железа и ДСП, крытое старыми досками и рубероидом. Как ни странно, в хижине нашелся матрац. Откуда в этих дебрях взялось это величественное сооружение, возведенное будто специально для промерзших неофитов местечкового сатанизма?

– Это, сорян, не апартаменты, – прерывисто дыша, произнесла спутница Игната, – но все-таки дом.

Она дрожала в темноте, прижимаясь к Игнату.

Он достал сигарету и закурил. Лицо девушки осветилось колеблющимся огоньком, в ее глазах мелькнуло испуганное и запоздалое осознание того, что парнишка пусть и младше ее, но занялся делом куда более опасным, чем пахать огороды на корове или козе.

Игнат, в свою очередь, чуть раньше уже исчислил неизвестную величину Икс этой милой девушки; понял, что неразборчивость новой подружки, ее способность легко дарить благосклонность новым попутчикам, в сущности, мало чем отличается от способности передавать соседу по столику в кафе обычные предметы типа солонки, ножей, корзин, тарелок, салфеток. Новоявленный гуру черной магии проникся к ней довольно равнодушным сочувствием – словно она была не девушкой из плоти и крови, а виртуальной героиней эротических или порнороманов типа «Дурное поведение», «Запретные желания», «Сучка», «В общаге», «На слепой вечеринке», немалое число которых он лихорадочно проглотил за последние полтора месяца. Раз нет больше Икс, значит, теперь она просто Ромашка с лепестками «любит, не любит» – да какая разница!

Игнат позволил Ромашке раздеться в сторонке, сам же скинул почти все, оставшись в одной футболке и невозмутимо потягивая сигарету, – так и стоял, пока не услышал ее невнятное похныкивание где-то в районе матраца.

Лягушачий хор разделялся на дуэты, соревнующиеся в низких руладах, в придыханиях на разрыв аорты (или что там у них есть?) или в истерических всхлипываниях.

Громко и прерывисто дыша, захваченные потоком бездумного соития, недавние Жрец Алтаря и Жрица с удивлением осознавали свое духовное единение с отчаянной песней ночных болотных вокалистов. Игнат в сбитой набок, мятой футболке на протяжении всего рондо каприччиозо попыхивал сигаретой, ощущая пронзительное желание защитить бедную девушку от поругания некоего умозрительного Минотавра. Все-таки не зря он имел единственную четверку, а именно – по истории Древнего мира!

Все завершилось под неистовое крещендо неумолчных лягушек, юные поклонники Вельзевула опустились на матрац и легли, стараясь не касаться друг друга.

– Посреди величественной песни смерти, начинающейся с первой минуты нашей жизни, мы с тобой пережили совсем маленькую смерть, которая с неизбежностью прибоя тысячи раз еще будет повторяться, накатываясь на наши жизни и отбирая их по кусочкам, – пафосно произнес Игнат, а сам подумал: «Жалкие конвульсии гениталий – разве могут они вернуть мощь и энергию разрушенной машине ущербного мироздания? Как я мог поверить этому ограниченному шарлатану, больному на голову, уроду Кроули?»

Они вернулись в поселок, и, прощаясь там, где встретились сегодняшним вечером, Игнат сказал:

– Увидимся на птицефабрике, Ромашечка, если будет желание…

Она слабо улыбнулась:

– Можешь нарисоваться в детдоме, конопатик… если будешь свободен от сохи.

Моросил дождь.

* * *

Десятого августа в середине дня Игнат должен был встретить Подгорного на автостанции Кондопоги.

В июле – начале августа мать часто звонила сыну, Подгорный – тоже несколько раз. О своих делах и увлечениях Игнат особенно не распространялся, но звонкам «стариков» всегда радовался, особенно звонкам Подгорного, которые всегда воспринимал с некоторым злорадством: «Звони, звони, раз ты теперь мой папочка, отрабатывай теплые контакты со строптивым пасынком». Мстил бывшему кумиру и герою за все его «сыновние унижения» и держался подчеркнуто независимо и отстраненно. После празднования Дня ВМФ ему захотелось самому позвонить… Долго думал, пытаясь понять, чего ему больше хочется – вновь увидеть в Подгорном прежнего героя, победителя пространств и воздушных стихий, или все-таки всерьез отомстить ему за так называемое отцовство, за предупредительность, за очевидную фальшь воспитательных приемчиков, за плебейские извиняющиеся улыбочки, за неверно понятое чувство такта и всякое такое? Игнат решил, что в этом можно разобраться и позже.

Позвонил девятого августа.

– Знаешь, папа, мы давно не виделись. Я соскучился, мне хотелось бы встретиться, посидеть, как раньше, послушать твои рассказы о полетах, о путешествиях, о тропических странах. Приезжай в Кондопогу.

Подгорный обрадовался, он тоже с удовольствием встретится с Игнатом, бабушка говорит, что внук заметно вырос и возмужал.

– Буду ждать после двух на автовокзале. Приходи в летной форме, и чтобы обязательно фуражка была. Пойдем посидим в каком-нибудь интересном месте, где нам никто не помешает. Нет, домой не пойдем, ты с бабушкой разговоришься, и у нас с тобой не получится задушевной беседы, а я бы хотел, чтоб как раньше. Я бабушке о тебе вообще ни гу-гу, только чур – и ты маме ни слова, ладно? Это будет наша маленькая тайна. Маме легендируй так: типа встречаюсь с другом или что-то вроде того, надо уйди из конторы пораньше, договорились?

Поскольку это было впервые, чтобы Игнат явно пытался понравиться Подгорному, просил о чем-либо он тоже очень редко, Подгорный решил пойти навстречу мальчишке. В конце концов, это его отцовский долг. А Лариса, если и узнает потом, посмеется и только…

В общем, Игнат с Подгорным самым серьезным образом подошли к организации этой конспиративной встречи.

Десятого августа с утра Лариса с Подгорным отправились к директору ЦБК просить его стать свидетелем на свадьбе – тот дал согласие.

На обратном пути заглянули в дизайнерскую контору, заказали приглашения. Зал в отеле «Фрегат» для свадебного банкета был заказан заранее.

После этого Лариса вернулась на работу.

Подгорный с утра предупредил Ларису, что сегодня он хотел бы с середины дня уйти с работы по одному делу. Дело в том, что его товарищ по университету, сейчас лучший КВ С «Аэрофлота», оказался в аэропорту Петрозаводска и мог бы увидеться с ним днем, до вечернего отлета.

Подгорному не хотелось бы идти на встречу в офисной одежде. Старый друг – и явно гражданская одежда. В общем – забежит домой переодеться в летную форму. Лариса пошутила на прощание:

– Будем надеяться: ты не улетишь с ним в дальние страны и не пропадешь без вести. – Так что Подгорный ушел с работы под вполне благовидным предлогом.

Утром Игнат решил навестить больного друга – у того проблемы с ногами и он редко выбирался из дома. Бабушка из принципа не хочет поставить у себя даже недорогую витую пару: «Мобильный телефон – очень удобно, это я согласна. А интернет? Всю жизнь без него жили и теперь проживем!» – а у товарища подведено к дому оптоволокно.

К тому времени Игнат еще не решил, зачем все-таки он встречается с Подгорным, и, подключив ноутбук к интернету, сразу написал Моргенроту обо всем в личке. Макаренко обрадовался и тут же ответил:

– А я-то думал: ты совсем пропал в своей деревне, потерял связь с космосом. Молодец, Тёма! Заманил-таки своего героя на встречу, а я уже думал: у тебя не получится. Жаль, что не сможем собраться всем отрядом. Придется тебе брать все на себя. Нельзя упускать такой шанс. На тебя ложится ответственность за выполнение миссии вселенского масштаба. Я уверен, ты все сделаешь тип-топ, мы еще будем гордиться тобой. Помнишь детали операции? Чай, снотворное, стаканчики двух видов, скотч, резинки, скальпель, ножницы, полотенца… Ты должен вновь сделать героя из своего летчика… Когда встреча, после двух? Времени предостаточно. Надеюсь, у тебя есть подготовленное место для ритуалов настоящего сатаниста… Вот и хорошо. Я за тебя спокоен, дерзай, Тёма… Ты сам удивишься, как после этого вознесется твой дух…

Нет, Игнат до сих пор не уверен, что встречается с Подгорным именно для этого. Подготовить все не трудно, пусть будет… А по ходу окончательно определится, надо это или нет. Игнат знал свое сердце, твердое, как стальной истребитель, знал, что не дрогнет при любых испытаниях. Но он пока не решил. И вообще ему не нравилось идти на поводу у Макаренко. А тому что нужно? Чтобы Игнат был только сойбоем, чтобы остальные – куколдами, зато Моргенрот – всегда вожаком и главарем. Какая тут свобода? Моргенрот – одно, а он, Игнат, извини-подвинься, сам по себе.

Куда пойти с Подгорным?

На птицефабрику нельзя – организованному, чистоплотному летчику не понравится сие неопрятное логово, да и как объяснить ему увлеченность Игната сатанизмом… Подгорный даже примерно не представляет, насколько их пути разошлись. И не надо ему знать… На кладбище, тем более в хижине, исключено. Хорошо бы придумать такое местечко, чтобы Подгорному действительно понравилось…

Когда Игнат появился – заранее подрезав волосы и оставив дома очки во избежание ненужных вопросов, – Подгорный уже ждал его у симпатичного здания автовокзала в скандинавском стиле с неуместно навязчивыми надписями «Стоматология» и «Денторика» на ярко-красном фоне. Подгорный сразу заметил, как Тёма изменился и возмужал, сказал, что очень рад встрече с «сыном». Тёма тоже казался необычно приветливым и оживленным, басовито благодарил «папу» за то, что нашел время… Объяснил, что если уж слушать рассказы, то не здесь, и пригласил «переместиться» на Чопскую губу. Подгорный не стал возражать, решив, что это, вероятно, недалеко от вокзала. Игнат вырвал у «папы» фуражку и со смехом принялся нарезать круги вокруг небольшого здания вокзала, то надевая ее на голову, то снимая и разглядывая…

– Ну пошли уже, Тёма, – нетерпеливо сказал Подгорный.

– Ждем автобус, – объяснил Игнат.

Дорога от Кондопоги до Кондопоги (старый поселок на берегу Чоп-губы, где они с бабушкой живут) – то ли семь, то ли все десять километров. Автобусы «хрен знает как» ходят, а таксисты пассажиров вообще туда не берут, потому что «на дороге черти горох молотили, себе дороже станет».

«Папа» удивился, но решил следовать за Игнатом – подумал, насколько важен для мальчишки его возраста правильный фон для рассказа. В автобусе, кроме «папы» с «сыном», не было иных пассажиров. Игнат шепнул водителю конечную остановку. Они все ехали и ехали. Водитель по дороге завез их ненадолго посмотреть местную достопримечательность: собачий приют в лесу, где воют, тявкают и скулят животные. Тоже мне достопримечательность, собаки неухоженные, полуголодные, злые… бр-р-р!

– Не нравится? – спросил водитель. – Наши сюда чаще ездят, чем в церковь. Животных-то кормить надо. Вот местные ездят и кормят.

«Чем ловить собак и кошек по пустырям, можно просто забирать отсюда, – подумал Игнат. – Кто потом вспомнит о животном?»

В автобусе появилась шумная стайка временных попутчиков – знакомые Игнату местные ребята. Всю дорогу «папа» исподтишка наблюдал за «сыном», который непринужденно перекидывался шутками со знакомыми – впервые без своего обычного острого, вопрошающе-укоризненного взгляда. Раньше Подгорный даже представить себе не мог, что этот ни на кого не похожий, на глазах превращающийся в юношу одинокий подросток со странной – если не болезненной – привычкой подсматривать за играми родителей в спальне может со сверстниками вести себя как обычный ребенок.

Подгорный подумал, как все-таки здорово, что он выкроил полдня и специально оделся в привычную форменную одежду, чтобы наедине пообщаться с «сыном». Сегодняшней поездкой Игнат протягивает ему руку, дает шанс, о каком он и мечтать не мог, – шанс заложить фундамент общего будущего. Бывает, что между приемным родителем и ребенком возникает глубокое доверие, какого подчас может и не сложиться с настоящими родственниками. Когда Подгорному было двадцать, у него вполне мог родиться такой Игнат, ничего особо удивительного…

А вот и заявленная остановка. Водитель открыл двери автобуса и объявил: «Успенская церковь!»

Тропинка от остановки резко задиралась вверх.

– Эй, парень, Чоп-губа теперь в горах размещается, что ли? – спросил Подгорный.

– Конечно, папа, а ты что, не знал? А в Москве подземка шесть раз над головой проходит… – ядовито заметил Игнат.

– Ну ты меня и подколол.

Смеясь и подшучивая друг над другом, они забежали на ближайший холм, с которого открывался вид на панораму Чопской губы с высоким полуостровом, над которым царила старинная взлетающая деревянная церковь.

– Мы туда пойдем? – спросил Подгорный. – Прекрасное место – раздолье, благолепие… Как ты догадался, что мне понравится? Потому что православная церковь или потому что народное творчество?

– Ни то ни другое! Тебе что, нравятся всякие там поповские дела? Извини, папа, я лично попов терпеть не могу.

На лице подростка мелькнула опасная полуусмешка-полуулыбка, напомнившая Подгорному какую-то хрупкую стеклянную вещицу.

– Да нет, культура православия, основы христианского воспитания, да и старославянская языческая мистика, пожалуй, тоже, остались где-то в других мирах и никак не повлияли на мою жизнь, – сказал Подгорный, немного стушевавшись… – Думаю, мне все-таки ближе мощная урбанистика Байконура.

– Й-йе-ес-с-с, в самую точку! – восторженно завопил Игнат. Он отвел от «папы» пронырливый, ускользающий, словно рыбка, взгляд и продолжил рассуждения: – А выбрал я это место, потому что сие деревянное сооружение действительно напоминает космодром с взлетающей ракетой! А его серебристый купол уносит нас с тобой в бескрайнюю высь небес. А ведь раньше, папа, небо было всем в твоей жизни.

– Ты прав, мой дорогой. Я и сейчас мысленно берусь за штурвал, тяну его на себя и улетаю, улетаю – туда, где ближе мерцающие звезды, где я был так счастлив… Ты спросишь, не собираюсь ли вновь туда… Нет уже, наверное. Вместо неба я выбрал маму и тебя. В сентябре, кстати, свадьба… Но воздушный океан манит меня как прежде. На следующей неделе перехожу в аэропорт, начну стажировку как авиадиспетчер, опять буду в форме. Здорово, конечно, но все равно не работа летчика…

Небо было огромным, а церковь и вправду напоминала ракету на космодроме – с разгонной ступенью и двумя крытыми лестницами, по которым можно попасть внутрь «космического корабля». Вдали, над самым горизонтом Онежского озера плавали пухлые облака, придавая своими отражениями морозный оттенок водной глади. Остальная часть воздушного океана была безоблачной. Подгорному показалось, будто он целую вечность не видел неба. Из спальни его взгляду всегда открывается прекрасный обзор небосвода, но бывший второй пилот теперь даже не приближался к окну.

– Почти пришли. Там внутри особая аура, потому что дух язычества сохранился… а самое главное – никого нет. Осталось подняться по лестнице в центр храма. Походи пока вокруг, посмотри на сооружение, на Онегу, на береговую линию. – В голосе Игната звучали повелительные нотки. – А я заскочу в домик сторожей. Объясню дяде Володе с помощью магической поллитровки, чтобы он не мешал нам. Для него это железный аргумент – выпьет и сразу уснет.

Август на севере напоминает о конце лета и скорой осени. На солнце днем еще жарко, зато в тени ужасно холодно. Слабый ветерок покалывал кожу морозными иголками.

Они поднялись по одной из крытых галерей, зашли внутрь храма. Там было довольно сыро и зябко. Подгорный с интересом осмотрел иконостас, потолок-небо и языческие столбы.

– Папа, если смотреть в «Лурке»[87], про эти чертовы столбы ничего не найдешь, – сказал Игнат. – Не знаешь «Лурка»? Не надо, забудь. – И снова та же опасная, неуловимая улыбка. – Мне бабушка рассказывала – она все-таки старожил здесь, – что столбы сохранились со времен постройки самой первой церкви. В деревню стекались беглые каторжане и крестьяне, многие язычниками были – обнимали столбы, загадывали желание. Говорят, если желание не связано с деньгами или с чем-то материальным, непременно исполнится.

Подгорный обнял один из столбов – интересно, о чем он думал в этот момент? – нашел чистые половички для себя и Тёмы, постелил их на деревянный пол и уселся, скрестив ноги, так, чтобы ему был виден кусочек неба и озера через небольшое оконце. Едва он устроился, в мозг с силой ворвался усиленный потолком-небом рев мотора – буквально над самым куполом церкви пронесся самолет.

Не зная, как приступить к разговору, он пропел песню: «В мире множество дорог – ⁄ Грезы путь ее увлек, ⁄ Чтобы в трудностях пути любовь найти».

Вне себя от презрения и стыда, пытаясь хоть как-то отвлечься, Игнат вскочил, сорвал с головы Подгорного фуражку и с нарочитым оживлением принялся играть с ней, повернувшись спиной к рассказчику.

А когда-то фуражка эта улетала в небо, сверкая в закатных лучах солнца! Как эмблема постоянного расставания, как фонарь, разгоняющий вечную тьму, помогающий освободить усталого путника от тяжести земного существования.

– Первый мой рейс был в Тайвань, – начал свой рассказ Подгорный.

Эти его слова, кажется, привлекли внимание Игната.

Летчик говорил о своих переживаниях во время первого рейса, о промахах, растерянности и тревогах. Рассказывал различные истории, случавшиеся с ним по всему миру. О том, как в аэропорту Каира из кабины пилотов у них увели несколько блоков радиоаппаратуры. А в Никосии один из бортпроводников, понимавший по-гречески, договорился с какими-то мошенниками, так они прямо на аэродроме продали летчикам всякую чепуху (какую именно, Подгорный не стал уточнять из педагогических соображений). О том, как в австралийском аэропорту Вильямтауне они согласились перевести левую коробку в Сидней, а потом с огромным трудом очистили багажное отделение от чего-то липкого и вонючего.

Подгорный заметил, что Игнат достал из своей сумки резиновые перчатки до локтя и теперь со скрипом натягивал их, перекрещивая пальцы, стараясь как можно лучше натянуть прилипающую к коже резину.

Бывший второй пилот увлекся собственными воспоминаниями и решил не обращать внимания на очередную эксцентричную выходку, видимо, немного заскучавшего умника.

Подгорному было не до этого трудного и непонятного пасынка – он говорил и говорил, а глаза его все сильнее впивались в крошечный кусочек неба в оконце, кажущийся отсюда полоской выбеленной джинсовой ткани.

Вон над горизонтом пролетела серебристая фигурка лайнера, оставляя на небе белый инверсионный след, – Подгорный сейчас вполне мог бы управлять этим самолетом.

Беседуя с «сыном», он постепенно узнавал, каким сам виделся Игнату, – медленно прозревал, постигая, кем он был для мальчика прежде, когда еще был вторым пилотом борта.

Крик самого неба, страсть неудержимого воздушного океана, его больших и малых ветров, бурь, гроз и молний… Слава, вечно звавшая его из темных грозовых туч… Слава, смерть и женщина, которые, соединившись, должны были стать его судьбой. Двадцатилетний, он упрямо верил, что посреди мировой тьмы приготовлен маяк, главное предназначение которого – осветить его, будущего героя. Между тем стоило ему заполучить ту единственную женщину, как прежний повелительный зов перестал выкликать его имя.

Стократ благородней тот,

Кто не скажет при блеске молнии:

«Вот она – наша жизнь!»[88]

Неожиданно Подгорный понял, что это значит: не скажет – значит промолчит, не станет разменивать безмолвие на пошлые сентенции.

Он отвергнут опасной смертью, славой – тем более. Хмель эмоций, расставание, женские слезы, темная жажда приключений. Мощная сила, бесконечно гнавшая его на край земли… Всему – конец. Осталась зола. Началась мирная жизнь без флаттеров, зон турбулентности и воздушных ям.

– Хочешь чаю, папа? – раздался за спиной звонкий голос Тёмы.

– Почему нет? – машинально ответил Подгорный, погруженный в собственные мысли.

В памяти всплывали берега островов, где он побывал. Огненная Земля. Новая Каледония. Острова Индонезии, Новой Зеландии, страны Вест-Индии.

В них жила вечно кипящая тоска, дожидались добычи грифы, носились разноцветные попугаи и пальмы, пальмы, пальмы! Которые он запомнил из своих прежних воплощений. Он не спал – грезил наяву об упущенной навсегда героической смерти на глазах тысяч людей. Его жизнь, предуготованная кем-то для блистательной смерти, потеряла всякий смысл.

– Чай!

Игнат протянул Подгорному коричневый пластиковый стаканчик. Тот машинально взял его, отметив, что руки Игната почему-то дрожат – от холода, наверное.

Тропическое солнце, грозовые облака, молнии, Подгорный залпом выпил тепловатую жидкость. Чай показался ему необычайно горьким. Почему? Настал момент, теперь он узнал, как горька слава на вкус.

Вот он лежит на боку, могучий второй пилот, сломленный немереной дозой снотворного. Игнат твердо решил исполнить задуманное. Подгорный же сказал: «Молчи при свете молнии!» Сказал, но не объяснил… Что бы это могло значить? «Достигни просветления и твори! Момент озарения краток. Сделай быстро, что должно, не позволяй себе колебаний!» Вот что он имел в виду.

Сердце Игната – твердое, словно стальной истребитель с острыми крыльями. Он сделает все, чтобы Подгорный остался героем… Для его же блага.

Внутри Игната поднял голову неистовый Рейджен. Скотчем обмотать руки пилота за спиной – это он сможет. Скотчем обкрутить ноги, подтянуть все к туловищу. Скальпель, ножницы… Ну, блин, х/б полотенца забыл. Ладно, рот можно заклеить, чтобы не кричал. Но глаза… Игнат вспомнил приоткрытые, залитые кровью глаза первого убитого им щенка, пасть с густо запекшейся кровью, замерший между клыками выпавший набок язык. Услышал, как пожелтевшие от сала ножницы со скрежетом режут щенячьи ребра…

Исполнить все следует мгновенно, одним выверенным движением скальпеля, но Подгорный все равно проснется, успеет – на долю секунды – взглянуть на него. Парнишке не выдержать этого единственного взгляда… Скотч – не один слой, десять слоев… Все полу-у-учится… Ритуал освоен, он разыграет все как по нотам. И где потом прятать тело? Деревянный пол, поднятый метров на пять над землей. Как его вынести… незаметно, чтобы никто не увидел? А если кто-то появится? У него единственный шанс, другого не будет.

Есть время для тьмы,

Для света есть час.

И если не мы,

То кто, кроме нас?

«Подгорный сам виноват – сумел соединить мировые нити, а потом их порвал. Теперь миру конец. Я обещал пойти на все, лишь бы этого не случилось.

Теперь все в моих руках. Раз не получается, запускаем вариант Б».

4

В газетах писали: «Пожар в деревянной церкви 1774 года постройки произошел днем десятого августа. Площадь пожара составила шестьдесят квадратных метров. Здание полностью сгорело. Церковь расположена в исторической части города на берегу Кондопожской губы Онежского озера.

Успенская церковь – выдающийся памятник северной деревянной архитектуры. До настоящего времени считалась одной из самых высоких деревянных церквей в Европе».

От людей ничего не скроешь. В маленькой Кондопоге о том, кто поджег, знает каждая собака.

– Двадцать минут горело всего. Этот козел бензином облил, – рассказывает словоохотливый охранник. – А перед этим двери зачем-то снаружи кольями и досками основательно подпер, это я потом уже заметил, когда все уже горело. Вроде там внутри никого и не было. Мальчишка, долговязый такой. Лет четырнадцати-пятнадцати. Взял пять литров бензина, прошел по озеру с той стороны. Церковь вспыхнула как свечка. Представьте, сухое дерево.

На вопрос, где была пожарная, хмыкнул:

– Без воды приехала пожарная. Как приехали, спросили, где вода. Вон шинами грязь продавили, чтобы поближе к берегу стать. Здесь и набирали… Они набирали, а церковь горела. Одна такая на всю Россию была. Все, нет уж больше такой. Я же там был, как пожар начался. Горело-то чуть. Потушить вполне можно было. Я туда-сюда – ни огнетушителя, ни песка. Эх, етить твою налево, все как всегда у нас, – горько заключил сторож.

– На смене напарник мой был, Владимир, а я в тот день не дежурила, – рассказывает смотритель Галина. – Он, как мог, пытался сбить пламя – куда там, бревна высушены временем, огонь моментально распространился по всему корпусу. Еще и ветер в сторону храма. Сразу, в 15:30, сработала пожарная сигнализация. Пожарные прибыли через восемь минут. Местные с ведрами с водой тоже что-то пытались. Жар от огня – близко не подойти. Я как увидела нашу красавицу в огне, ноги разом отказали: хочу встать – не могу. А еще по озеру баржа идет – как начала пронзительно гудеть, словно набат. Вспоминаю, а у самой мурашки по коже! Этому храму ведь цены нет. Построен в стиле прионежской шатровой школы, хотя Петр Великий уже издал указ строить на Руси церкви только с луковичными куполами.

Бабушки в Карелии похожи на белочек – маленькие, круглые, упрямые и очень общительные. А еще цокают смешно, хотя в том, что говорят, вообще ничего смешного.

– Я в окно-то посмотрела. А там пламя, как свеца. Церков-то горит! Церков-то горит. А больше я ницого и не видела, – цокает баба Пня.

По признанию бабушки Пни, и саму церковь, что в двух шагах от дома, она, в принципе, тоже никогда не видела, внутри не была. «А когда мне смотреть-то? Молодые были – работали целыми днями. Стары стали, ноги не ходят. Сейцас думаю – сходила бы. Даже на больных ногах все равно сходила бы. Да все уже».

Бабе Ине за восемьдесят. Всю жизнь по колено в снегу топором махала – работала сучкорубом. Домой шла – снег по колено, а то и по локоть. Возвращались по заметенной снегом железке, засовывали руки в снег – «насцупывали рельсы, цтоб не заблудиться».

– Ницого, ребятки, знацит, так надо было.

Ноги у нее опухшие, «как кирзовые сапоги», потому и сидит дома баба Иня. Но руки – ничего, в норме. Ими еще можно скать и скать – скалкой разминать тесто на карельские пирожки-калитки.

На вопрос, почему такое произошло, Иня отвечает уверенно и однозначно:

– Люди злые стали, вот цто! Кто работает – тело теряет, кто не работает – душу теряет. Не веришь? А по-цему церков-то эта в последнюю войну выстояла, а сейцас – взяла и сгорела? То-то!

Вторую мировую она «последней войной» называет, потому что в ее жизни была еще и первая, финская. Она помнит, как карелы на озере строили домики из ковров и они, дети малые, прятались в ковровых домиках от авианалетов. Во время последней войны финны хотели забрать Иню с собой. К ее матери пришел солдат: «Отдай девочку, у тебя пятеро детишек, не прокормишь – дальше только хуже будет».

– Вы карелка, баба Иня?

– Последняя, наверное. Как та церков, – вздыхает Иня.

На прощанье бабушка сообщила журналистам главную новость:

– Сатанистом парень-то был. В цорное одевался. А когда взяли его милиционеры-то, он все смеялся и смеялся.

– А вы-то откуда знаете?

– Да как не знать, мил целовек, с бабушкой его вместе столько лет проработали.

Подросток, устроивший поджог уникальной церкви в Карелии, два года увлекался сатанизмом.

– Игнат раньше был как все, – вспоминает его приятель Игорь. – Играл в компьютерные игры, увлекался историей. Да, еще и баскетбол у него пошел… Все изменилось два года назад, когда он неожиданно стал экспериментировать с ритуалами черной магии. В этом году он приехал в деревню и начал все это рассказывать. Ходил по заброшенным постройкам, рисовал сатанинские символы на стенах, головы курицам резал, говорил даже, что кровь пьет. Он рассказывал, что увлекался этим и все такое. Мы пытались спросить: «Зачем ты этим занимаешься?» Он говорит: «Просто ради интереса».

– Тоха стал агрессивным, постоянно говорил, что хочет с кем-то расправиться, не раз заявлял, что хотел бы зарезать брата и одноклассника, – добавляют друзья Игната. – Но, если честно, мы на эти его разговоры особенно не велись – думали, обычная трепотня. У нас большая компания – человек десять будет, а он вроде и не выступал.

Деревенские дружно повторяют, что «его сгубил город, интернет и вседозволенность». Теперь ни одного из этих подростков на улице не встретишь: одних увезли к родственникам, другие под замком сидят – им строго-настрого запрещено с кем-либо говорить на эти темы.

В деревне есть детский дом. Одну из воспитанниц, по словам местных жителей, Игнату удалось-таки завербовать. Девочка всерьез заинтересовалась мистическими ритуалами, захотела поклоняться силам зла. Говорят, теперь с ней работают психологи.

В прессе писали: «Как мы уже сообщали, сегодня стало известно, что Успенскую церковь в Кондопоге предположительно поджег тринадцатилетний школьник по имени Игнат, который гостил у бабушки».

Появилась информация, что пироман увлекался сатанизмом и давно мечтал сжечь эту церковь, чтобы прославиться. Друг подростка рассказал радиостанции «Говорит Москва» подробности произошедшего. По его словам, Игнат обменял у своего приятеля шесть литров бензина на музыкальную колонку JBL Flip 4.

«Месяц назад он выложил фотографию с изображением горящей церкви, – вспоминал один из его приятелей. – Никаких сомнений в том, что это именно он и сделал, у нас, в общем-то, не было, потому что за несколько дней до пожара, когда несколько человек из нашей компании проезжали мимо церкви на лодке, все сказали, что вид красивый, а он возразил, заявив, что вид некрасивый и лучше бы она сгорела».

Изданию «Комсомольская правда» удалось выяснить, что утром десятого августа бабушка приготовила пироману какао, бутерброды, яичницу. Внук попросил бабушку завернуть в кулек конфет для больного друга, которому Игнат всегда старался принести гостинцы, взял термос с чаем и направился к нему в гости.

Позже тот же друг, для кого мальчик берег конфеты, рассказал, что Тоха пришел с ноутбуком, долго сидел в соцсетях, с кем-то переписывался. В какой-то момент лицо Игната резко поменялось – так, как однажды уже довелось наблюдать его бабушке. Он оторвался от экрана, встал и заявил: «Все, вопрос решен. Миссия определена – вы все еще обо мне услышите».

А может, ему команда с ноутбука пришла? На ум приходит группа «Синий кит»[89] и то, что пять лет назад восемнадцатилетний подросток из Кемского района Карелии уже пытался поджечь часовню… И вообще… сатанизмом в Петрозаводске теперь никого не удивить.

Примерно в половине четвертого бабушке школьника позвонил с озера ее сосед, рассказавший, что церковь горит. Людмила Александровна тут же вызвала пожарных, еще не зная, что виновником случившегося стал ее внук.

Игнат основательно подготовился к преступлению. Заранее раздобыл пять литров бензина, облил церковь со стороны озера, поджег и убежал.

– После поджога Тоха домой уже не пошел. Испугался того, что сотворил, и решил вроде как пешком добираться до Петрозаводска, – пояснил Игорь корреспонденту «Комсомольской правды». – По дороге его задержали. Он не стал отпираться, во всем признался в отделении полиции и, когда признавался, смеялся. Отдал следователю ноутбук. Назвал пароль, но предупредил, чтобы его страницы в соцсетях не убирали – понадобятся еще.

Да, вот еще что… У нас его бабушка живет. Раньше она часто выходила на свой огород. Сейчас на улице вообще не появляется.

У подростка на страничке в соцсети статус «Аве сатана» и сплошь оккультные символы, сломанные кресты, горящие церкви…

– Для людей, исповедующих сатанинские представления, любое разрушение носит сакральный характер. Сатана воспринимается ими как бог разрушения и насилия. Потому-то их и привлекает все связанное с кровью и пламенем, – комментировал впоследствии эксперт. – Символика огня издавна связана с дьяволом. Средневековые художники изображали его рыжеволосым, рыжебородым человеком, олицетворявшим адское пламя, проникающее из геенны огненной на землю. А сатанист является его проводником. Вы спрашиваете, почему молодежь, тинейджеры и те, кто постарше, тянутся к сатанистам? Я думаю, их привлекает вседозволенность. Церковь говорит: не убий, не воруй, жене не изменяй. А сатанисты, наоборот: делай, что хочешь, – нет никаких ограничений. По моим данным, некоторое время назад тринадцатилетнего школьника стали одолевать приступы гнева, которые психолог списывал на переходный возраст. Что я могу сказать об этом? Увлечения сатанизмом, черными ритуалами и черной магией даром не проходят, вот что…

Людмила Александровна рассказала о том, что следователи поместили подростка в центр временного содержания несовершеннолетних преступников, а он кричал им:

– Я вас ненавижу. Я сатана!

Внуку назначена судебная психолого-психиатрическая экспертиза.

Бабушка вытирает слезы. У нее слабое здоровье. После всего случившегося к ней несколько раз приезжала машина скорой помощи. Но самое страшное – из дома стыдно выходить, людям смотреть в глаза стыдно. Некогда общительная старушка стала затворницей.

В фильме «С Кевином что-то не так» есть такой эпизод: после содеянного Кевином народный гнев пал на его мать. Разбивали окна в ее доме, мазали машину фекалиями, завидев женщину в магазине, покупатели портили ей продукты в тележке. Неужели бабушку Людмилу ждет то же?

Многие в Кондопоге считают, что личность Миллигана так притягивала подростка, потому что у него самого не все было в порядке с психикой. Тем более что в семье есть душевнобольной родственник. И с родным отцом Игната тоже все неясно…

В Кондопоге немало и тех, кто уверен: парень просто хотел противостоять семье – и в жизни, и в выборе веры. Отсюда и оккультные ритуалы.

«Храм ждал своего часа», – говорят местные.

Во времена испытаний и больших потрясений народ оказывается умнее, чем мы о нем думаем. Как ни тяжела потеря уникального храма, местные не склонны валить все на мальчишку.

– Эта церковь ждала пожара. Ждала, понимаете, – сказал мне Алексей, местный житель.

Купол церкви давно уже дал крен. Покосившееся здание святыни не было оборудовано системами пожаротушения. Огонь мог загасить и находящийся в церкви сторож, но, бросившись по углам, не нашел ни огнетушителя, ни песка. О пожарных катерах, о специальной пожарной пене, о пожарных вертолетах здесь слыхом не слыхивали.

А вот еще что – Успенская церковь сгорела как раз накануне Успения Богородицы, большого церковного праздника. Совпадение? Вряд ли. Многие считают, что вспышка гнева, после которой Игнат пошел поджигать церковь, произошла не на пустом месте.

* * *

С Игнатом что-то не так или со всеми нами что-то не так?

Парень не раз говорил друзьям, что хочет увидеть церковь в огне. Они воспринимали его заявления как шутку. Не раз заявлял, что убьет брата и соученика, – смеялись, принимая за легкомысленный стеб. Ребята постарше – парень по кличке Кент, два студента из Петербурга – тоже. Алик Макаренко, друг Игната, сообщил органам, что ничего не знал о намерениях Тёмы и его увлечении сатанизмом. Ему нечего скрывать, каждый может посмотреть его посты в сетях, ведь он известный прокремлевский блогер, пишущий под ником Моргенрот на патриотические темы…

Кто мы, сегодняшние взрослые? Наследники духа российского православия, славянского языческого мистицизма, наследники великой русской культуры или в крайнем случае приснопамятного социалистического коллективизма? Ни то, ни другое, ни пятое, ни десятое… Мы с вами – Иваны, не помнящие родства. Известный сатанист и распиаренный убийца Чарльз Мэнсон правильно сказал: «Дети, идущие на вас с ножами, – это ваши дети, именно вы учили их…» Мы сами плоть от плоти, кровь от крови наследники нравов и обычаев девяностых, времени торжества дракона, времени большого хапка, а дети наши – внуки девяностых.

Недалеко от пепелища нашли недопитую пластиковую бутылку колы, в которой найдены следы успокоительного препарата из группы барбитуратов. Местные ребята утверждают, что Игнат всегда ходил с похожей бутылкой. Термос с чаем, с которым он был в церкви, так и не найден.

Через два дня после того, как ее сын сжег Успенскую церковь, Лариса выставила пост: «Не судите да не судимы будете». Говорят, сердце матери – бездна, в глубине которой всегда найдется прощение.

Ни она, ни бабушка Люда, ни местные жители, ни следственные органы не знали еще, что на пятый день под развалинами сгоревшей церкви будет обнаружен обгоревший труп мужчины. Неизвестно, нашла ли мать силы для прощения сына, узнав о гибели близкого человека…

В компьютере Игната осталась запись от десятого августа, 16:30:

«Мы с папой были очень близки. Он любил Басё.

Старый пруд!

Прыгнула лягушка.

Всплеск воды!

Я, возможно, слишком самоуверен, но “всплеск воды” – мгновение поджога церкви и геройской гибели папы, мгновение моей свободы – будет жить вечно. Это и есть мое просветление».

Кто-то из местных выразил опасение, что на месте сгоревшей церкви может появиться новое место черного культа.

P. S. Персонажи рассказа – фигуры вымышленные, возможные совпадения с какими-либо известными событиями и их участниками не были задуманы автором и носят случайный характер.

Когда никто в тебя не верит

В этом рассказе все можно было бы считать абсолютной правдой, когда б не уверенность автора, что очевидцы наверняка что-нибудь да соврали[90].

1

Майк рос подобно чертополоху на свалке.

Родился в 1966 году в Нью-Йорке, детство провел в Браунсвилле, самом опасном районе Бруклина. Мать, Лорна Мэй, проститутка на дому, родилась на юге, в штате Вирджиния. Его брат, побывав однажды в местах, где выросла мама, не нашел там ничего, кроме стоянок для жилых автоприцепов. Впоследствии Майк написал о себе: «Я – ниггер со стоянки для жилых автоприцепов». Считалось, что отцом Майка, его сестры Дениз и брата Родни был клевый чувак с торопливой, сбивчивой речью, местный сутенер Джимми по кличке Кучерявый, а вовсе не скромный таксист Переел Тайсон, указанный в свидетельстве о рождении. Майку позарез хотелось быть сыном сутенера, потому что в их районе это по-настоящему имело вес.

Браунсвилль – жестокое, отвратительное место; люди там отвязней, подлее и громче, чем в других районах. Когда обстоятельства вынудили семью переехать туда, мать была очень напугана, потому что не привыкла к такому количеству агрессивных черных. Все вокруг было враждебным, там не было места тонким материям. С воем сирен куда-то мчались копы, кого-то забирала скорая, постоянно слышалась стрельба. Людей пыряли ножами, грабили на улице, двери выламывали, окна разбивали… Жители района привычно наблюдали, как эти парни, словно в старых фильмах, напропалую пуляли друг в друга.

Квартал был настоящим рассадником распутства и похоти, не стесненных какими-то условностями. На улице нередко можно было услышать: «Отсоси у меня!», «Полижи мне мохнатку!». Как-то один малый затащил Майка с улицы в заброшенное здание, пытаясь изнасиловать.

Мать начала пить. В Браунсвилле их постоянно выселяли из дома. Иногда они оказывались в приличном месте, встречая на какое-то время друзей, а мать – очередного бойфренда. Но чаще всего условия от раза к разу становились все хуже и хуже. В конечном итоге они селились уже в подлежащих сносу домах – без тепла и воды, электричество – если повезет. Зимой спали вместе, все четверо, чтобы согреться. И оставались в выбранном месте до тех пор, пока не приходил какой-нибудь малый и не выгонял их. Мать делала все, что могла, чтобы сохранить крышу над головой, зачастую это означало – спать с кем-то, кто ей вообще был неинтересен.

Позднее Майк писал, как ненавидит в себе то, что воспринял от матери: нет ничего такого, чего бы он не сделал для выживания.

Вот в такой обстановке он и рос. Его близкие и соседи, любя друг друга, разбивали один другому головы, а потом истекали кровью, словно последние собаки. Любили… и резали любимых ножами. Он рос среди грубых баб, которые дрались с мужчинами. Драться с женщиной не было каким-то табу в их районе – женщины, которых он знал, могли запросто убить любого. Если не драться с ними, сами порежут или застрелят кого угодно. Или приведут парней, чтобы примерно отлупцевать обидчика.

Он боялся оставаться в доме, но и на улицу выходить тоже опасался. Мать заставляла его посещать школу, и это было полным кошмаром. Он был пухлым малышом – застенчивым, словно девушка, и к тому же шепелявил. Майк везде появлялся вместе со старшей сестрой Дениз, и дети звали его «мальчик – маленькая фея».

– Ты не должен выглядеть ублюдочным уличным бродягой. Что, мать твою, ты делаешь, чувак? Мы с тобой деловые люди, – быстро объяснял ему местный авторитет латинос Барким и Майк ловил каждое его слово. – Короче, достаем денег, шибздик. Ты готов?

Они начали вместе грабить дома и квартиры. Майк залезал через окна, слишком маленькие для проникновения взрослого, изнутри открывал дверь. Оказавшись в доме, они обшаривали комоды, ящики, вскрывали сейфы, сметали все, что находили.

До этого он не крал. Ни буханки хлеба, ни конфет – ничего, тогда у него не было антиобщественных наклонностей. Он просто не отваживался на такое. Барким ввел его в криминальную среду, объяснил, что с уважением относятся только к парням, которые хорошо выглядят. Если ты одет по последней моде, если на тебе лучшие шмотки, вот тогда ты классный чувак, которого все будут уважать.

С «Командой Ратленд-роуд» Майк поднялся на новый уровень знакомства с криминальной средой. Это были в основном латиносы из района Краун-Хайте; Барким знал старшую группу «Кэтс», Майк же тусовался с младшей. Ребята шли в школу, завтракали там, затем садились на автобус или в метро и во время школьных занятий совершали дерзкие набеги на квартиры. Майк почувствовал, что стал частью некоего общего дела. В «Команде» никого не держали за шестерок, все на равных участвовали в грабежах и дележе добычи.

Он был просто ребенком, искавшим любовь и признание, – ну что ж, Майк нашел их на улице. Там же он получил и свое единственное образование, а уличные гопники стали его учителями.

Мать и сестра видели, что он теперь прилично одет, Майк приносил им вдоволь еды – пиццу, бургеры, бигмаки. Мать понимала: сын крадет, чтобы добыть денег, понимала, что это не доведет до добра, но к тому времени было уже слишком поздно – улица полностью овладела им. Мать считала, что сын стал преступником и теперь он лучше умрет, чем вернется в прежнее дерьмо. Майк крал любые вещи у любых людей без разбора, для него не существовало границ дозволенного.

Ему всегда хотелось быть в центре внимания, он мечтал стать парнем, который запросто может сказать что-то вроде: «Я здесь самый крутой», «У меня лучшие голуби». Взрослые еще говорили: «У меня лучшие чиксы». Майк стремился быть настоящим уличным парнем, острым на язык и не лезущим за словом в карман, но на самом деле оставался слишком застенчивым и неловким. И когда он пытался говорить с кем-то в такой, как ему казалось, непринужденной манере, любой мог сказать: «Заткнись, на хрен, чертов ниггер!» – а потом настучать по голове.

Однажды мать увидела, как незнакомые парни залезли в голубятню ее сына, и сообщила Майку об этом. Тот выскочил на улицу и столкнулся с грабителями. Заметив его, они перестали таскать птиц, но некто Гэри продолжал держать одного из голубей под полами пальто. Вокруг собралась большая толпа. Майк потребовал:

– Отдай мою птицу.

Гэри вытащил голубя из-под пальто.

– Тебе нужна птица? Нужна эта сраная птица? – спросил он, скрутил голубю шею, оторвал голову и швырнул в Майка, забрызгав кровью его лицо и рубашку.

– Побей его, Майк! – крикнул кто-то из его друзей. – Не бойся, просто побей его!

Раньше он не решался драться. Но тут ему вспомнился один парень постарше – его звали Уайз, тот был боксером в Спортивной лиге полиции, курил травку с друзьями Майка и, когда ловил кайф, любил показывать бой с тенью.

Майк понял, что сможет повторить его движения, и неожиданно закричал: «А пошел ты!..» Он рассвирепел и, не осознавая, что делает, несколько раз изо всех сил ударил противника. Один из ударов дошел до цели, Гэри упал – его друзья были в шоке. Потом Майк принялся подскакивать, имитируя бой с тенью из репертуара Уайза. Несмотря на эти его весьма комичные маневры, весь квартал вопил и аплодировал победителю, это был момент триумфа простого мальчишки из Браунсвилля. Сердце Майка бешено колотилось – никто не подозревал (да и он сам тоже), что под личиной его обычной застенчивости всегда скрывался взрывной темперамент и веселый нрав.

После этой первой его победы парни стали наперебой приводить корешей, бойцов из других районов, – специально, чтобы подраться с Майком, и ставили деньги на победителя. Майк выигрывал довольно часто, у него появился теперь новый источник дохода. Но даже если проигрывал, те парни, что били его, с удивлением говорили: «Блин! И тебе только одиннадцать?»

В конце концов Майк добился широкой известности в Бруклине. У него появилась репутация чувака, готового подраться с взрослым, с любым – с кем угодно. Уличные бойцы не придерживались правил маркиза Куинсберри[91]. Если ты надрал кому-то задницу, это еще не означало завершения поединка – проигравший порой возвращался с группой друзей, вооруженных битами.

Сочувствие? Майк не испытывал особенных чувств, если хватал чью-то цепочку и тащил ее вниз по лестнице, даже если при этом башка владельца цепочки подскакивала по ступенькам: бум, бум, бум! Его это волновало?! Нет, он знать ничего не знал, ему просто нужна была цепочка. А почему он должен думать о сочувствии, о сострадании? Никто и никогда не испытывал к нему этого самого сочувствия или сострадания. Сам же Майк переживал, только если при ограблении ранили из пушки или резали ножом кого-нибудь из его друзей. Вот тогда ему действительно было горько.

После того как Майк впервые ввязался в уличную драку, он внезапно осознал, насколько приятно купаться в лучах славы.

В то время мать уже поставила на нем крест. Ее хорошо знали в районе. Когда это требовалось, она умела быть красноречивой, почти светской. Другие ее дети неплохо учились и ладили со сверстниками, но потом появился Майк, единственный, кто никак не мог научиться читать и писать.

– Почему ты не можешь понять этого? – спрашивала она сына. – Что с тобой не так?

Временами она думала, что Майк умственно отсталый.

«Споффорд» был исправительным центром временного заключения для несовершеннолетних, расположенным в Хантс-Поинт в Бронксе. Майк слышал жуткие истории о «Споффорде» – рассказывали, что попавших туда периодически избивали другие заключенные и тюремщики.

Но когда он пришел в столовую на завтрак, это было похоже на встречу одноклассников. Он сразу увидел приятеля, которого во время их совместного и не самого удачного ограбления отмудохал неожиданно появившийся хозяин дома. Потом нашлись и другие бывшие подельники Майка.

«Расслабься! – сказал он сам себе. – Здесь все свои».

Когда Майка освободили из учреждения для несовершеннолетних, он вернулся в Браунсвилль. Узнал, что многие его приятели нелепо погибли: кто из-за ювелирных украшений, а кто – из-за пары сотен долларов. Расстроился, огорчился, но воровать и грабить не перестал.

Двенадцатилетнего Майка отправили в «Трайон», исправительное заведение штата. Он тогда уже считался неисправимым и к тому же отличался огромной для своего возраста физической силой. Теперь Майк находился в среде более взрослых парней, куда более крутых, чем в «Споффорде». Но «Трайон», как ни странно, оказался неплохим местом. Отбывающие наказание содержались в домиках наподобие коттеджей; можно было гулять, играть в баскетбол, ходить в тренажерный зал. Там он познакомился с ребятами, которые занимались боксом с мистером Стюартом, одним из воспитателей заведения. Бобби Стюарт был крепким ирландским парнем, профессиональным боксером, чемпионом страны среди любителей.

Стюарт согласился тренировать Майка при условии, что тот будет регулярно посещать школу учреждения. И они начали всерьез заниматься. После тренировок Майк возвращался в свою комнату и ночь напролет вел бой с тенью.

У него получалось все лучше и лучше. Майк тогда еще не знал своей силы, но во время одного спарринга провел джеб[92], сломал Бобби нос и чуть не сбил его с ног. Воспитатель взял на всю неделю отгул и отлеживался дома.

Спустя некоторое время Стюарт заключил с ним еще один договор: чем лучше Майк учится в школе, тем больше Бобби занимается с ним боксом. Майк, которого до этого считали умственно отсталым, сумел заметно повысить свою успеваемость.

В тринадцать лет Майк поднимал стокилограммовую штангу в жиме лежа, а в боксе подавал признаки незаурядного таланта. После нескольких месяцев тренировок он позвонил маме и соединил ее с Бобби. «Скажи ей, скажи ей!» – попросил он. Майк хотел, чтобы тот сказал маме, на что способен ее сын. Он считал, что мать, возможно, поверит ему, если это подтвердит белый человек.

Вскоре Стюарт понял, что ученик перерос его, и предложил познакомить Майка с легендарным тренером и менеджером Касом Д’Амато.

– А на фига? – спросил Майк.

В то время он не доверял никому, кроме Бобби Стюарта, который, получается, собирался зачем-то передать его кому-то другому.

* * *

Кас выглядел совершенно так, как и должен выглядеть крутой тренер по боксу, – низенький, крепкий, лысый и, насколько можно судить, довольно сильный. Говорил резко и серьезно, ни тени улыбки не было на его лице.

– Как дела? Я – Кас, – представился он.

У него чувствовался сильный бронксский акцент. Касу помогал молодой тренер Тедди Атлас.

В зале не нашлось спортсменов, сопоставимых по размерам с крупным новичком, и по просьбе Тедди именно Стюарту пришлось надеть перчатки и выйти на спарринг с молодым боксером. Понимая, что у него появился шанс начать новую жизнь, Майк свирепо бросился на своего наставника, осыпая его сериями тяжелых ударов, чем сумел произвести сильное впечатление на Д’Амато и других присутствовавших. Стюарт позже вспоминал: «Он был идеален и агрессивен, как ад».

После спарринга они пошли к Касу на обед, и Д’Амато признался, что не мог поверить в то, что Майку всего тринадцать. Меньше шести минут он видел парнишку в деле, но его мнение было бесповоротным:

– Будешь следовать моим наставлениям – станешь самым молодым в истории чемпионом мира в тяжелом весе.

Твою мать, да откуда он взял это? Майк поначалу решил, что Кас извращенец: в мире, из которого он вышел, люди именно так и поступали, если западали на кого-то. Никогда еще не случалось такого, чтобы кто-нибудь говорил ему приятное… Позже он понял идею поведения и мотивы Каса: слабаку надо на время дать почувствовать себя по-настоящему сильным, и тогда он будет от тебя зависеть.

Майк работал с Тедди в тренажерном зале, а затем оставался в доме Каса. Там были и другие боксеры, жившие с Касом и его гражданской женой, украинкой Камиллой Эвальд.

Впервые попав в их дом, Майк тут же украл деньги из бумажника Тедди. Ему нужны были баксы на травку – это дерьмо не проходит само собой только потому, что у тебя все налаживается. Тедди сказал Касу:

– Наверное, это Майк.

– Нет, это не он, – твердо ответил Кас.

После окончания тренировки Майка Кас обычно садился с ним и беседовал: расспрашивал о чувствах, переживаниях, рассказывал о психологии бокса. Наставнику хотелось поглубже проникнуть в ход мыслей нового ученика.

Кас сиял, словно рождественская елка, когда юный боксер рассказывал истории о своей непростой жизни. Майк был идеальным кандидатом для выполнения миссии Д’Амато: неполная семья, подросток, обделенный любовью, полное отсутствие средств к существованию. Майк был жесток, суров и чертовски хитер, но оставался чистым листом бумаги. Кас готов был принять все его недостатки, не позволял Майку испытывать чувство стыда или неполноценности из-за отсутствия воспитания. Ему особенно нравилось то, что Майк был полон энтузиазма, если речь заходила о боксе.

Они много говорили на разные темы.

– Если не обретешь духовного стержня, никогда не станешь боксером. И совершенно неважно, насколько ты крепок или силен, – объяснял он Майку.

Кас знал, как говорить на его языке, – он сам вырос в районах с грубыми нравами и тоже был когда-то уличным мальчишкой. Его мать умерла, когда Кас был еще ребенком; будучи молодым человеком, в уличной драке частично потерял зрение, остался без отца, умершего на его руках, а потом на его глазах полицейский убил любимого брата…

– Страх – самое большое препятствие для обучения. Но страх одновременно и лучший друг. Страх как огонь: если научишься контролировать, сможешь заставить его работать на тебя. Если не научишься, страх уничтожит тебя и все вокруг. Так и снежный ком на холме: пока он не катится вниз, ты можешь лепить его, перекатывать с места на место, делать, что захочешь; но если покатился, станет огромным и раздавит тебя. Нельзя позволять страху расти и выходить из-под контроля.

Кас рассказал Майку о своем первом бое, когда он на практике испытал высшую степень эмоциональной отстраненности. Сердце его бешено стучало, когда он оказался на ринге. Раздался гонг, соперник бросился в атаку, осыпая Каса градом ударов. Его нос опух, глаз заплыл, он истекал кровью. Его спросили, продолжит ли он второй раунд, Кас ответил, что хотел бы попробовать. В начале второго раунда он почувствовал, как его сознание отделилось от тела, – он будто поднялся вверх и наблюдал за собой со стороны: продолжал ощущать удары будто издалека, почти не чувствуя их. И легко выиграл бой.

– В своем сознании ты должен быть тем, кем хочешь стать. Хочешь стать чемпионом мира в тяжелом весе – надо начать жизнь чемпиона прямо сейчас, – объяснял Кас.

Майк непрестанно тренировался, все просчитывал, словно римский гладиатор, мысленно находился в состоянии постоянной борьбы, оставаясь внешне спокойным и расслабленным. Кас заставлял его повторять: «Я лучший боксер в мире. Никто не сможет меня побить. Я лучший боксер в мире. Никто не сможет меня побить». Снова и снова, и так весь день.

Кас изложил ученику свой план, объяснил Майку его предназначение. Он должен стать самым молодым чемпионом в тяжелом весе всех времен. Кас тогда признался жене:

– Камилла, это тот, кого я ждал всю свою жизнь.

«Кас был римским воином, родившимся с опозданием на две тысячи лет. Воинам нужна война, в мирное время они чувствуют себя неприкаянными и бесполезными. Кас был бодрым и энергичным, когда вокруг суматоха, интрига, ощущение предстоящей битвы. Только тогда его нервная система и его мозг жили полной жизнью, только тогда он получал удовлетворение. Кас стремился раздуть угли, чтобы от языков пламени почувствовать полноту жизни. Он был сторонником активных мер, он жаждал действия… – писал впоследствии Майк. – Кас был моим генералом, я – его солдатом. И мы были готовы выступить на войну».

– Со временем ты узнаешь, что обеспечить себе благосостояние – далеко не самая трудная вещь в мире, – объяснял Кас. – Но ты лучше таких людей. Им никогда не сделать того, на что способен ты. У тебя это есть, оно внутри тебя. В противном случае я мог бы натренировать тебя как боксера, но я не смог бы сделать из тебя чемпиона.

Ух ты! А Майк всегда думал, что он дерьмо собачье. Его мать твердила, что он дрянь, никто ни разу не сказал о нем ничего хорошего.

– Все, что от тебя требуется, – это слушать меня, – говорил Кас. – Люди королевского происхождения будут знать твое имя. Весь мир узнает о тебе. Твое имя займет самое почетное место. Люди будут уважать твою мать, твою семью, твоих детей. При твоем появлении все будут вставать и устраивать овацию.

До этого Майк восхищался красотой и эффектностью Али. Сам он был невысоким и довольно уродливым, плюс ко всему – дефект речи. Но однажды Майк увидел Дюрана[93], столь похожего на обычного уличного парня. Тот говорил противникам гадости типа: «Пососи мой член, ублюдок! В следующий раз, мать твою, я отправлю тебя в морг!»

«Чувак, этот парень – ты», – подумал Майк. Дюран не стыдился быть тем, кем он был на самом деле, – и это было именно то, что по-настоящему нравилось молодому боксеру.

На тренировках Кас обучал Майка необычной технике боя – стилю «пикабу», основанному на резких маятникообразных движениях корпусом и нырках. Над ним порой смеялись, но лишь потому, что не понимали. Это был стиль, ориентированный прежде всего на защиту.

Спарринги Майка раз от разу становились все более похожими на полномасштабную войну. Перед началом тренировочного боя Кас отводил его в сторону и говорил:

– Не расслабляйся, иди и выложись по полной. Покажи все, чему ты научился, и сделай это на полной скорости. Я хочу, чтобы ты переломал ребра этим ребятам.

Регулярный просмотр видеозаписей со старыми боями повлиял не только на стиль боксирования, но и на манеру поведения Майка на соревнованиях. Под впечатлением от увиденного он выбрал для себя достаточно необычный по тем временам имидж: выходил на ринг без музыки, без халата, в простых черных трусах и боксерках на босу ногу. Отвечая на вопросы журналистов, он говорил, что «это помогает (ему) чувствовать себя воином, гладиатором».

«Курилки» были несанкционированными, то есть незаконными, поединками. Там не было ни медработников, ни дежуривших снаружи машин скорой помощи. Если толпе не нравилось чье-то выступление, зрители не освистывали боксера, а просто дрались друг с другом, показывая, как это надо делать. Все были одеты с иголочки, вне зависимости от того, были они гангстерами или торговцами наркотиками. И все делали ставки на бои.

Кас научил Майка, как воздействовать на соперника, чтобы вызывать хаос и страх, самому не теряя при этом выдержки. И действительно, его подопечный вызывал такое смятение, что некоторые боксеры при одном взгляде на него проигрывали свои бои, только чтобы на следующем этапе не встречаться с ним. Майк обычно побеждал нокаутом в первом раунде.

Однажды Майк ввязался в драку в школе, и Касу пришлось идти и улаживать неприятную ситуацию. Вернувшись, он усадил парнишку перед собой и сказал:

– Тебе придется покинуть нас, если и впредь будешь себя так вести.

Майк не выдержал и заплакал.

– Пожалуйста, не выгоняй меня, – рыдал он. – Я хочу остаться.

В тот момент, когда он заплакал, Кас понял, что Майк полностью в его власти. Вот тогда юный боец и стал его рабом: если бы Кас велел ему, например, убить кого-нибудь, тот не задумываясь сделал бы это. Все считали, что Майк тянулся к симпатичному итальянскому парню в возрасте, но он тянулся к воину. Был счастлив стать солдатом Каса, и это определяло главную цель его жизни.

– Послушай, Кас, что значит быть величайшим боксером всех времен? Большинство из этих парней мертвы.

– Они мертвы, но мы говорим о них сейчас. Это и есть бессмертие. Значит, и твое имя будет известно до конца времен.

Шел июнь 1982 года, для Майка настало время защиты титула чемпиона юношеских Олимпийских игр. Его репутация, несомненно, бежала впереди него. Родители забирали детишек из чемпионатов и турниров в страхе, что тем придется драться с Майком. Один из организаторов турнира «Золотые перчатки» не разрешил ему участвовать в турнире, заявив: «Я видел, как ты дерешься, и не могу позволить тебе встречаться с этими парнями. Ты разорвешь их на части».

Смерть Баркима сильно повлияла на Майка. Это был человек, который первым привлек его к грабежам, который объявил его своим уличным сыном. И совсем недавно он велел Майку выбираться из Браунсвилля и возвращаться к своей белой семье. И не только он. Друзья Майка в районе возлагали большие надежды на него и его наставника Каса.

– Держись этого белого, Майк. Мы – ничто, Майк, тебе не следует возвращаться сюда, – сказал перед смертью Барким. – Не хочу слышать никаких глупостей, ниггер, потому что ты – наша единственная надежда. Мы никогда ничего не добьемся, Майк, мы тут и умрем, в этом сраном Браунсвилле. И прежде, чем умрем, мы должны рассказать всем, что общались с тобой, что ты был нашим ниггером.

В 1984 году Майк выигрывал все свои бои. Логичным завершением его любительской карьеры должны были стать Олимпийские игры 1984 года в Лос-Анджелесе. До начала отборочного тура Олимпийских игр он имел показатель 24—3 и считался явным фаворитом, способным выиграть место для Соединенных Штатов на Олимпиаде.

В отборочном бою он встретился с Генри Тиллманом, который впоследствии и стал олимпийским чемпионом. В первом раунде Майк отправил соперника в нокдаун – тот вылетел с ринга, – но добить не сумел. Во втором и третьем раундах Тиллман бегал от Майка, тот часто настигал его, нанося жесткие удары. Но победу со счетом 3:2 присудили все-таки Тиллману – зал гудел и освистывал это решение.

Затем в другом отборочном бою Майк еще раз встретился с Тиллманом. И опять победу близким решением судей одержал соперник Майка. Многие сочли, что Майка не хотели пускать на Олимпийские игры из-за агрессивного стиля, напоминающего стиль профессионального боксера. Ну ничего… Реванш за этот проигрыш он возьмет в 1990-м, уже на профессиональном ринге, нокаутировав своего обидчика в первом раунде.

Кас не хотел, чтобы это поражение как-то поколебало уверенность Майка в себе, и прочел ему небольшую лекцию:

– Вспомни чемпионов, о которых ты читал: в начале своей карьеры некоторые терпели поражение нокаутом, но не сдались и смогли преодолеть это. Вот почему мы можем сейчас прочесть о них. А те, кто потерпел поражение и сдался… их страхи, их духи-искусители последовали за ними в могилу. Ты должен сражаться со страхами, Майк, с духами-искусителями, или они последуют за тобой в вечность.

Но Майк был уже не тем робким мальчиком, который впервые пришел к Касу. Он чувствовал себя достаточно подготовленным и верил в свое будущее. Майк знал – так же твердо, как то, что после четверга настанет пятница: ничто не остановит его и он непременно станет чемпионом.

Кас Д’Амато не позволил Майку долго расстраиваться из-за поражения в отборочном туре Олимпийских игр и сразу занялся подготовкой боксера к профессиональной карьере. Он пригласил для работы знаменитых менеджеров и организаторов боксерских боев – Билла Кейтона и Джима Джекобса. В боевой подготовке боксера учителю помогали тренеры Кевин Руни и Тедди Атлас. Вскоре Тедди ушел из лагеря Каса и вместе с семьей перебрался в город, но у Майка остался Кевин Руни.

В марте 1985 года Майк впервые вышел на профессиональный ринг – его соперником стал некто Гектор Мерседес. Всего же за этот год Майк провел пятнадцать боев, победив всех соперников нокаутами.

В течение следующих шести лет он не проиграл ни одного боя.

– Хотелось бы, чтоб у тебя было тело, как у Майка Уивера или Кена Нортона[94], – сказал однажды Кас. – Тогда ты производил бы просто зловещее впечатление. У них, правда, нет твоего темперамента, зато в наличии устрашающее телосложение. Ты мог бы парализовать соперников одним своим видом.

У Майка сдавило горло. Он почувствовал себя задетым, но не сказал об этом Касу, потому что ядовитый итальянец высмеял бы его: «О-о, опять плачешь, словно маленький ребенок! Как ты будешь проводить важные бои, не умея управлять своими эмоциями?»

Майк сдержал слезы и ответил, стараясь придать своему голосу максимально уверенный тон:

– Не волнуйся, Кас. Ты еще увидишь: придет день и весь мир станет бояться меня. От одного только упоминания моего имени кровь будет стыть в их жилах.

Именно в тот день он и превратился в «железного Майка». Хотя до этого он выигрывал почти все бои досрочно и нокаутом, эмоционально он еще не стал настоящим зверем, как того хотел Кас. После разговора о том, что он якобы слишком низкорослый, Майк стал тем самым зверем.

Майк знал, что Кас тяжело болеет, но внушал себе, что наставник справится с недугом хотя бы для того, чтобы увидеть его чемпионом. Кас собирался быть рядом, чтобы насладиться успехом Майка. Но когда они оставались одни, у Д’Амато порой проскакивало: «Может так случиться, что меня рядом не будет, – ты должен сейчас слушать меня».

Вот тогда-то он и признался, что умирает от пневмонии. Майк не мог в это поверить: полный жизни и энергии, Кас скорее походил на пациента, подготовленного к выписке: сидел, ел мороженое и казался совершенно спокойным. Майк же был испуган и шокирован.

– Я не хочу, блин, заниматься всем этим без тебя, – сказал он, с трудом сдерживая слезы. – Зачем мне бокс, когда тебя не будет?

– Знаешь что: если ты не станешь драться, тогда вскоре поймешь, что люди могут возвращаться из могилы, потому что я в таком случае буду преследовать тебя всю оставшуюся жизнь.

Майк ответил ему:

– Ладно.

Прошло время, он стал чемпионом, но до сих пор скучает по Касу. Все, над чем они вместе работали, начинало неплохо складываться. Но, когда он подводил итоги, нередко возникала мысль: «Для чего все это? Кому это надо?» Майку нравилось делать свою работу, но радости от побед он почему-то не испытывал. На ринге выкладывался, изо всех сил старался, но вот бой завершался… А нет ни Каса, который бы сказал ему, как на самом деле он дрался, ни матери, которая посмотрела бы газетные вырезки о победах сына.

После смерти Каса Майк сумел отодвинуть чувства в сторону и заняться делом.

* * *

Он заболел перед самым боем, но, несмотря на высокую температуру, решил не отказываться от схватки. После укола антибиотика Майк истекал потом. Он понимал, что долго на ринге ему не продержаться. Но его это особо не беспокоило: просто необходимо побыстрей разделаться с этим Бербиком. Перед глазами стоял один из его кумиров, кубинский боксер Бенни Парет по прозвищу Малыш Шоколад, постоянно проводивший бои, болея при этом сифилисом.

Для процедуры взвешивания у Майка была заготовка. Он следил за Бербиком, и, когда тот подошел, чтобы приветствовать соперника, Майк повернулся спиной к его протянутой руке. Поймав удивленный взгляд чемпиона, рявкнул: «Что, мать твою, уставился? Я нокаутирую тебя во втором раунде». А когда тот позировал с чемпионским поясом, Майк закричал на весь зал:

– Пользуйся поясом, глупец, наслаждайся, пока есть возможность! Немного тебе осталось! Скоро он будет красоваться на настоящем чемпионе!

– Качай маятник и не забывай о джебе, – сказал ему Кевин. – Ты выцеливаешь голову, поработай вначале по корпусу.

На десятой секунде второго раунда претендент ударил чемпиона правой и Бербик упал.

«Да, мы сделали это! – подумал Майк. – Мы с Касом сделали это! Моту поспорить, теперь Бербик не считает, что я слишком маленького роста, не так ли?»

Внезапно Майк осознал, что Касу могло не понравиться, как он провел бой.

– Все, что ты делал на ринге, – услышал он голос наставника, – было редким фуфлом. Но финал оказался просто оглушительным – его будут помнить.

Майк не снимал чемпионский пояс всю ночь, носил его в номере и по фойе отеля.

Джимми (так Майк звал Джекобса) и Кейтон хотели, чтобы Майк стал вторым Джо Луисом, никак не Али или Сонни Листоном[95]. Они мечтали, чтобы их подопечный предстал перед зрителем в образе античного героя, а Майку хотелось быть злодеем. Злодея запомнят, даже если он не превзойдет героя. В фильмах герой неизменно убивает злодея, но героем его делает именно злодей. Злодей бессмертен! Кроме того, Майк знал, что имидж Джо Луиса в качестве героя был искусственно сфабрикован – в реальной жизни он нюхал кокаин и перепортил немало телок.

Майк считал себя неудачником из Браунсвилля, и вдруг все стали преклоняться перед ним. Это было каким-то сумасшествием. Но впереди его ждало еще большее сумасшествие – он влюбился в Робин[96].

О нем постоянно говорили так много хорошего, что это сбивало с панталыку. «В жизни всякого дерьма должно быть в меру», – размышлял Майк – он же не был, блин, святым, в самом деле! Его социальные навыки оставались крайне примитивными и состояли лишь в том, чтобы вырубать крутых парней, причем так, чтоб они теряли сознание. Когда это получалось, ему давали хорошую порцию макарон – так его запрограммировал Кас!

Период воздержания Майка завершился. Он был максималистом во всем, чем занимался, включая секс. Как только он начал свободно общаться с женщинами, перед ним открылись широкие возможности: низкорослые, высокие, утонченные, дурнушки, из высшего общества, потаскушки с улицы – ему было без разницы. У Майка не было тактики в этом вопросе, и, по большому счету, он не понимал, как подступиться к женщинам.

Иногда он раздевался, надевал чемпионский пояс и в таком виде занимался сексом. Всякий раз, когда появлялась партнерша, соглашавшаяся на близость с ним, он неизменно был готов к этому.

Майк сбился с пути – торопливо сжигал свечу с обоих концов: упорно тренировался и столь же трудолюбиво веселился – пил, гулял, ночи напролет кувыркался с женщинами. Он оставался глупым и эгоистичным дерьмом, потому что был молод, да и бабок было немерено.

В январе 1988 года у Майка, ставшего к тому времени легендой, состоялся бой за звание абсолютного чемпиона с всемирно известным Ларри Холмсом, который перед схваткой высокомерно заявил:

– Я собираюсь войти в историю бокса как победитель всех и вся. Что касается сопляка Майка, то он войдет в нее как последний сукин сын. Если же ему все же удастся выиграть этот бой, то в последующем он сам себя уничтожит.

Холмс в тот день выступил в роли Нострадамуса.

Иногда Майк за долю секунды мог превратиться в зверя. В эти моменты в его памяти всплывали вспоминания, как над ним, еще ребенком, издевались в Браунсвилле, отбирали у него деньги, пытались изнасиловать… В четвертом раунде Майк трижды отправлял соперника на канвас[97] и в конце концов нокаутировал. Последние пять секунд встречи Холмс провел в шоке, не понимая, что происходит на ринге. После боя он извинился перед Майком. Ни до, ни после этого боя Холмс ни разу не был в нокауте.

Если ты не обрел твердую почву под ногами, свалившаяся с неба слава заставляет особенно остро ощутить себя обычным грубияном и пустышкой. Майк понимал это. Плюс ко всему пьянки, девочки – все это не могло не сказаться на его выступлениях. Парни, которых он должен был вырубать в первом раунде, держались и пять, и шесть раундов, иногда и весь поединок.

У Майка было все, чего он хотел, но это не приносило счастья, а как найти и вырастить счастье внутри себя, этого он не знал. Находясь в состоянии уныния, безысходности и отчаяния, он сделал последнее, что должен был бы делать в этот момент, – женился.

Женился на Робин Гивенс, потому что та была беременна, и был взволнован от мысли, что вскоре станет отцом. Это была одна-единственная причина. Но он не знал, что Робин его обманула – она не была в положении.

Никто не говорил Майку, что Джим серьезно болел, поэтому внезапное известие о смерти менеджера совершенно выбило его из колеи.

Кас доверил его Джимми, с которым они были близки. Если Д’Амато стал для Майка отцом, то Джимми – братом. Оказалось, что Джимми более девяти лет страдал хроническим лимфолейкозом и скрывал это от своего подопечного.

С уходом Джима к Майку слетелись стервятники боксерского бизнеса – они неприятно кричали и торопливо кружили вокруг свежей добычи. Среди них оказался и Дон Кинг, который вместе с Майком нес гроб с телом Джима. Майка удивило, почему Билл выбрал именно Дона – ведь раньше Билл старательно исключал Дона из участия в продвижении и подготовке боев Майка. Но теперь Дон, видимо, сумел как-то надавить на Билла и пообещал, что поможет справиться с необузданным характером молодого боксера.

Размышляя о начале своего боксерского пути, Майк не особенно сожалел о времени, когда он работал со столь опытными бизнесменами и предпринимателями, как Джимми и Билл. Майк в этом смысле был абсолютно беспомощен, но они, конечно, не преминули этим воспользоваться. У обоих обнаружились диктаторские замашки, оба внезапно полюбили жесткий контроль над своим подопечным. С годами Майку захотелось освободиться от их опеки и попытаться сделать все по-своему. Ему было не столь важно, провалится он в этом или, наоборот, преуспеет, – он хотел заниматься всем сам.

А потом к его берегу пристал еще один кусок дерьма – Дон Кинг, отвратительный и скользкий тип. Везде настойчиво декларировалось, что это его черный брат… Казалось бы, Кинг собирался стать наставником Майка, а на самом деле ему нужны были деньги, только деньги – ничего, кроме денег. Мельком взглянув на Дона с его характерной шевелюрой и большим ртом, минуту послушав его чудный цветистый слог трущоб, нетрудно было догадаться, что это за извращенный ублюдок. Пройдя круги ада в своем Браунсвилле, Майк понимал и насквозь видел таких людей, потому он и решил, что сможет легко управлять Кингом, однако тот без труда переиграл молодого боксера: по части нахрапистости и изворотливости они оказались в разных весовых категориях.

Такое явление, как «боксер Майк», оказалось слишком масштабным для Джимми с Биллом. Вероятно, оно было бы неподъемно и для Каса. В истории бокса никто не зарабатывал такую кучу денег за столь короткий период времени. Майк был похож на горячую, красивую сучку, которую все хотели поиметь. В смысле денег, конечно… Дон все-таки добрался до Майка, но если бы не Дон, тогда это был бы Боб Арум[98] или кто-то другой.

После того как ушли Кас с Джимом, Майк решил, что будет теперь с тем, кто больше заплатит.

Дон предоставил Майку полную свободу действий. Кинг занимался бизнесом, заключая сделки за спиной чемпиона, но Майк при этом как бы не считался его «продажной девкой». Дон внушал чемпиону, что они, двое черных, вместе противостоят остальному миру: «Черный человек, белый человек, черный человек, белый человек».

Майк считал себя настоящим богом кулачного боя! Его оппоненты должны умирать от страха при одной только мысли о предстоящем бое с ним – но ведь так оно и было! Ему нравилось быть чемпионом, и он знал, что никто не сделает эту работу лучше него, потому что Майк уничтожал любого, кто решался выйти с ним на ринг. Его работа – причинять людям боль. Джим и Билл пытались затушевать это, но у Дона был собственный план. Поэтому, когда Майк начал тусоваться с Доном, – бах! – общественное мнение к чемпиону резко изменилось: он стал по-настоящему «плохим парнем».

Когда Майк связался с Доном, он решил, что должен иметь автомобили только экстра-класса, и много. Получил лучшие «Ламборгини» и пуленепробиваемый «Хаммер», прежним владельцем которого был некий принц Саудовской Аравии. Он приехал на завод по производству «Роллс-Ройсов», и там для него проектировали автомобиль по индивидуальному заказу. После каждого боя его команда выходила в меховых шубах и рассаживалась в «Роллс-Ройсы».

Это была ожившая сказка. Он отправлялся в Лондон или Париж, чтобы приобрести там одежду, и все продавцы выскакивали из своих магазинов, чтобы обслужить «великого Майка».

Майк не собирался долго задерживаться на этом свете – он считал себя самым плохим человеком в мире, как на ринге, так и на улице. И если к этим комплексам добавить его периодический интерес к алкоголю… Одним словом, в любой момент с ним могло случиться непоправимое.

Он создал чудовищный образ «железного Майка», пресса подхватила его, весь мир стал бояться этого парня на ринге и в жизни, женщины изменяли с ним своим мужьям, бросая их на ночь. Жестокий. Чудовищный. Асоциальный. Что еще? Психически больной? Именно это как раз и нужно было.

Многих возбуждал и одурманивал образ грубого, отвратительного подонка, но внутри он оставался маленьким, испуганным ребенком из Браунсвилля, который боялся, что над ним могут посмеяться.

Перед следующим боем с сильнейшим британским тяжеловесом Фрэнком Бруно, который должен был состояться в конце февраля 1989 года, Майк остался без тренера.

Дело в том, что началась судебная тяжба между промоутерами Майка – Кейтоном и Доном, в которой Кевин, его тренер, неизменно поддерживал Кейтона и был враждебно настроен против Дона. Ненависть к Дону ослепляла Кевина, и он наговорил в газетах немало разного дерьма не только про Дона, но и про Майка. Тем не менее Майк с Доном готовы были вновь нанять его на прежних условиях, но тот отказался, потому что хотел восстановления всей прежней команды Кейтона. Кевин, можно сказать, сам себя уволил.

В конце концов Майк расстался с Кевином Руни и сменил всю команду, после чего его собственная карьера пошла на спад.

Ко всему прочему, он никак не мог оправиться от проблем с Робин.

– Послушай, зачем она так поступила со мной? – говорил он друзьям. – Это просто сука. Ведь я любил ее. Она не должна была так поступать со мной…

В феврале 1989-го начался мучительный бракоразводный процесс. Их брак продлился ровно год. Гивенс боялась маниакальных всплесков мужа; боксер, со своей стороны, утверждал, что актриса ему изменяет. Все, Майк больше не хотел быть женатым на Робин Гивенс, но в результате всех этих процедур чувствовал себя слишком уязвленным и незаслуженно униженным. Он тяжело переживал предательство со стороны жены – было стыдно от того, что грязное белье их семейной жизни перетряхивалось на глазах миллионов. Совсем недавно он был готов умереть ради этой женщины, а теперь его не интересовало, жива ли она вообще. Как может любовь так исчезнуть?

Майк был не в форме, прежде всего в психологическом отношении: он устал от боев, его больше ничего не волновало. В голове уже не было той системы, которой учил его Кас; все шло к тому, что Бруно надерет ему задницу. Но Майк продолжал делать хорошую мину при плохой игре.

Встреча с Фрэнком Бруно все-таки состоялась.

Майк буквально из County Recorder/Clerk[99] прибыл на ринг, имея за спиной менее двух недель подготовки. На первых же секундах боя он отправил Бруно на настил. Рефери отсчитал нокдаун. Бруно тем не менее поднялся и весь бой неплохо держался. В пятом раунде Майк потряс британца, тот отступил к канатам, безучастно принимая тяжелые удары до тех пор, пока секундант Бруно не выкинул полотенце.

К началу 1990 года Майку было всего двадцать три года. После развода и судебных разбирательств он находился в неважном физическом и психологическом состоянии. Слишком много проблем накопилось у него начиная с 1988 года. Умер Джимми. Пришлось расстаться с Биллом Кейтоном, который еще долго воевал в судах с Доном Кингом. Расставание с тренером Руни серьезно повлияло на физику и технику Майка. Кевин сыграл важную роль в оттачивании его чемпионского стиля и после смерти Каса Д’Амато взял на себя роль главного наставника. После ухода Руни Майк выиграл два боя на старых наработках, но уже в этих боях ему очень не хватало тренера в углу.

В ноябре 1989 года должен был состояться титульный бой Майка с канадским тяжеловесом Донованом Раддоком.

В сентябре Майк начал подготовку к бою, но ему больше не хотелось драться. Он не ходил на тренировки, занимался только женщинами. Для этого ему не требовалось даже покидать свою комнату: его приятели хватали первую попавшуюся девушку – Майку было неважно, как она выглядит, кто она такая, – и доставляли ему. Когда они заканчивали, девушка уходила и тут же появлялась другая. В конце концов Майк попросил Дона найти отговорку и отложить бой. В качестве аргумента сослались на якобы бронхит у Майка.

* * *

Кинг сколотил огромное состояние на победах Майка. Назревал большой бой против бывшего абсолютного чемпиона первого тяжелого веса – Эвандера Холифилда. Поединок запланировали на июнь 1990 года. За этот бой Майк должен был получить двадцать пять миллионов долларов. Кейтон, который тогда еще формально оставался его менеджером, был счастлив узнать об этом.

Великий промоутер Дон Кинг решил получше раскрутить мегафайт, покорить японский рынок бокса, а заодно еще и уйти от налогов. Падкие на зрелища японцы готовы были заплатить любые деньги, чтобы воочию лицезреть великого и ужасного Майка. Дон Кинг предложил бойцу провести в январе промежуточную защиту в Токио и потренироваться перед большим сражением на Бастере Дугласе, которого считал проходным соперником. Японцы заплатили боксерским организациям шесть миллионов долларов – неизвестно, сколько денег упало в карман Кинга, но речь шла о семизначных цифрах.

Майк согласился – ему было неважно, кого бить.

В первых числах января он поднялся на борт самолета, летевшего в Токио. Майк не хотел драться, он пинался, матерился и скандалил. На тот момент его интересовали лишь вечеринки и доступные женщины. Он набрал почти пятнадцать лишних килограммов. Обеспокоенный избыточным весом чемпиона, Кинг предложил ему неплохой бонус, если до поединка тот вернется к своей норме.

Майк был уверен, что Бастер станет для него легкой добычей – ведь он сам легко одолел всех, кто когда-то нокаутировал Дугласа, – и даже не потрудился посмотреть какой-нибудь его бой на видео. В тренерском штабе не без издевки рассказывали Майку, что видели Бастера, бегающего в допотопных армейских ботинках, с соплями, свисавшими из носа.

Майк хотел согнать лишний вес, чтобы получить бонус от Дона, поэтому ограничивал себя в пище и ел только суп, который должен был сжечь жир. На «основное блюдо» была прислуга. Майк так и не понял, хороши ли японки в постели, – он просто был парнем, который хотел побольше трахаться.

Майк не платил прислуге перед тем, как трахнуть ее, зато потом давал щедрые чаевые, потому что у него водилось много смешных японских денег, похожих на банковские карты из игры в «Монопольку». Девушки, видимо, были довольны чаевыми, потому что не только возвращались к нему, но еще и подружек приводили.

Нельзя сказать, что, находясь в Японии, Майк совсем забил на тренировки, но в перерывах между боями он слишком многое себе позволял: девочки, выпивка, наркота – все было.

За десять дней до боя он проводил показательный спарринг-бой с Грегом Пэйджем, бывшим чемпионом мира в тяжелом весе, который на тот момент работал его спарринг-партнером. Билет на посещение мероприятия стоил шестьдесят долларов. Бой должен был продлиться два раунда, но уже в первом Майк пропустил правый хук от Пэйджа и оказался на настиле ринга. Секунданты Майка остановили бой. Дон был просто взбешен – он ведь хотел сделать быстрые деньги. Кинг понятия не имел, что Майк был настолько не в форме. Дон вообще ничего не знал о боксе, он не понимал разницы между парнем в форме и парнем не в форме.

На взвешивании Майк показал вес за сто килограммов – самый большой, который у него когда-либо был до того момента. И тем не менее свой бонус он получил – правда, не от Дона: накануне боя его посетили одновременно две горничные, а в ночь перед боем – еще две девушки, одна вслед за другой.

Майк не отслеживал ситуацию с Дугласом, но у того, видимо, был самый серьезный настрой на поединок. В 1989-м он провел два очень хороших боя, завершив их убедительными победами. Затем его бросила жена, а мать тяжело заболела и в начале января, когда Бастер был в тренировочном лагере, скончалась. Телекомпании устроили шумиху в связи со смертью матери Дугласа незадолго до боя, но и, как всегда самоуверенный и безжалостный, Майк не преминул заявить, что Бастер может присоединиться к ней в день поединка.

2

Джеймс Дуглас родился в 1960-м в городке Колумбус штата Огайо. Мальчик вырос в черном районе Линден, где бокс и баскетбол долгое время оставались самыми распространенными увлечениями местного населения.

В начале семидесятых его отец Билли Дуглас был известным боксером среднего и полутяжелого веса по прозвищу Динамит, имел богатую любительскую карьеру, а на профессиональном ринге боксировал против самых известных бойцов того времени. Бокс и стал единственным источником дохода семьи Дуглас: Билли профессионально выступал на ринге до сорока лет, параллельно тренируя боксеров-любителей и четырех собственных сыновей; мать большого семейства Лула Дуглас занималась хозяйством и воспитанием детей.

Джеймс, старший из сыновей, боксом не интересовался. Отличаясь высоким ростом – в свои семнадцать Дуглас достигал уже ста восьмидесяти трех сантиметров, – он пристрастился к баскетболу: представлял сборную школы, потом колледжа в Коффивилле штата Канзас, получал специальную баскетбольную стипендию в университете. Джеймс ненавидел бокс и боксировал лишь для того, чтобы не расстраивать отца.

В 1980-м он оставил учебу в университете после первого семестра и вернулся в родной Колумбус. Темнокожим парням было трудно получить высокооплачиваемую работу, даже при наличии «корочек» об окончании колледжа, – юноша устроился охранником в местный клуб. Джеймс отдавал всю зарплату маме. Перспектив заработать игрой в баскетбол не было, и парень вернулся в зал бокса, где тренировал его отец.

Основы бокса, полученные еще в детстве от Динамита, дали хороший толчок к началу его любительской карьеры: Джеймс дважды попадал в число призеров на турнире штата. Публика наградила его прозвищем Бастер, что означало «необыкновенный». Но любительские бои не приносили дохода, и, посоветовавшись с отцом, Джеймс решил начать профессиональную карьеру.

Но почему все-таки он стал боксером? Деньги и только деньги. Ему не нравился этот спорт, но у Джеймса неплохо получалось. В газетах писали о нем, хвалили его скорость и технику, сравнивали со знаменитым Ларри Холмсом. «А почему бы и нет?» – подумал Джеймс и стал профессионалом. Отец познакомил его с Джоном Джонсоном, который организовал его первые бои.

Профессиональную карьеру он начал в 1981 году и после первых же боев получил репутацию заурядного бойца, пусть и с выдающимися данными, но с отсутствием волевых качеств и необходимой жесткости в характере. На тренировках Джеймс не выкладывался, общефизическую подготовку вообще не жаловал, из-за чего ему явно не хватало выносливости, чтобы выступать на приличном уровне, имел проблемы с лишним весом. И тем не менее в конце 1983 года он вошел в топ-15 мирового рейтинга боксеров-тяжеловесов.

Бой с заурядным Майком Уайтом поначалу казался ему легкой прогулкой. Джеймс без труда выиграл восемь раундов, но в девятом пропустил сильный удар. Уайт бросился на добивание и нокаутировал Бастера за несколько секунд до конца раунда. Американские СМИ назвали это поражение «самым глупым проигрышем в 1983 году».

Тяжело переживая неудачу, Джеймс на полгода отошел от бокса. «Некоторые говорят, – вспоминал потом Бастер, – что им безразлично мнение окружающих. Эти “некоторые” лгут самим себе. Любому важно, что о нем думают. Нельзя не учитывать то, что заложено в нас природой: люди в первую очередь социальные существа».

В 1987-м Джеймс вышел на титульный бой против Тони Таккера. Он постоянно шел вперед, выбрасывая много ударов. Таккер действовал вторым номером, встречая Бастера прямыми издали и апперкотами вблизи. Дуглас имел небольшое преимущество в начале боя. Перед самым концом второго раунда он отправил Таккера в нокдаун, но прозвенел гонг и его не засчитали. Дугласу удалось потрясти Таккера в третьем, пятом и шестом раундах, но Таккер устоял. В седьмом раунде Таккер увеличил давление на Бастера, и ситуация поменялась: запас выносливости у Дугласа иссяк и он стал много пропускать. В середине десятого раунда Таккер потряс Дугласа, прижал его к канатам и принялся методично избивать. Рефери, видя, что Джеймс не отвечает, остановил бой. Джеймс растерянно побрел в свой угол. Повторился сценарий четырехлетней давности. После поражения от Таккера Дугласа прочно списали со счетов. Большинство боксерских федераций поместили проигравшего бойца за пределами топ-15, и только IBF сохранила его в списке, но лишь на пятнадцатой позиции.

Жизнь брала свое. Негативные события на ринге сменились радостями любви – Джеймс женился на своей девушке Берте Пейдж, которая стала настоящей музой его жизни. Не сумев добиться титула в бою с Таккером, Дуглас поначалу решил завершить карьеру. Он заработал на боксе немного денег и открыл маленькую закусочную, планируя в дальнейшем развивать бизнес. Но вот появилась Берта, которая, посмотрев бои Бастера, влюбилась в него. Ради Берты он решил вернуться на ринг. «Я был сильнее Таккера, был близок к титулу, – говорил он сам себе, – но проиграл в последний момент. Думаю, что поражение от Тони сделало меня сильнее. Да, я был рядом с целью и понимаю, что могу оказаться рядом с ней еще раз. Гораздо больнее было проиграть в первый раз, чем тогда, в титульном бою. Это означает, что я смогу пройти этот путь до конца».

После поражения от Таккера Джеймс шесть раз выходил на ринг и шесть раз покидал его победителем. Каждое его появление поначалу встречалось пронзительным свистом – публика не любит слабаков. Постепенно негатив посетителей высокоранговых боев сменился удивлением. Две последние победы Дуглас одержал над топовыми соперниками: над бывшим чемпионом мира Тревором Бербиком, которого он победил с разгромным счетом, и над будущим чемпионом Оливером Макколом, которого одолел по очкам единогласным решением судей.

* * *

Одиннадцатого февраля 1990 года Майк должен был провести защиту против откровенно слабого для титульного боя Джеймса «Бастера» Дугласа.

Майк начал карьеру в восемнадцать и сразу принялся уничтожать соперников на ринге. Он выходил на бой и крушил любого, иногда интервал между его поединками составлял неделю – сумасшедший темп. Майк стал самым молодым чемпионом в истории тяжелого веса – в день боя ему было двадцать лет и сто сорок пять дней. Это достижение оказалось непревзойденным до настоящего времени. Два с половиной года он избивал соперников и стал абсолютным чемпионом мира в тяжелом весе, собрав пояса всех международных боксерских организаций. Майк был настоящим зверем: выходил против парней, которые были гораздо крупнее его, не обращая внимания на габариты и мощь соперников. Им управляли страсть и ярость.

Но перед этим поединком у него накопилось слишком много проблем…

С неплохим послужным списком – двадцать девять побед, четыре поражения и одна ничья – и репутацией слабохарактерного боксера, который может сломаться, Бастер готовился к бою за звание абсолютного чемпиона против «железного Майка». Букмекеры принимали ставки сорок к одному в пользу чемпиона. Майк не видел угрозы в сопернике и почти не готовился к бою – как физически, так и психологически. Дуглас, напротив, был в отличной форме и с лучшим в его карьере настроем на бой.

В Джеймса не верил никто – даже отец Билли говорил ему, что с Майком придется нелегко. Эксперты в один голос утверждали: чемпион просто уничтожит претендента, а журналист Associated Press Эд Шуйлер со смехом рассуждал о предстоящем поединке: «Сколько мне придется работать в Токио? Думаю, не больше девяноста секунд».

Дуглас отчаянно тренировался, понимая, что бой против Майка – последний шанс всерьез заявить о себе.

Но у Дугласа, как и у Майка, на этот раз все складывалось очень непросто.

В жизни Бастера было три любимых женщины: мама Лула, жена Берта и любовница Доррис. Перед самым важным в его карьере боем судьба нанесла Дугласу три роковых удара, которые могли сломить любого, – за короткое время он потерял их всех.

За месяц до боя супруга собрала вещи и ушла из дома.

Доррис, которая подарила боксеру сына, лежала в больнице с лейкемией и боролась за жизнь из последних сил.

За три недели до чемпионского боя скончалась от инсульта сорокасемилетняя мама Джеймса Лула Перл. Столь остро хрупкость жизни близкого человека он не ощущал с тех самых пор, как на его руках умирал младший брат Арти, которому бандиты прострелили горло.

– Держись, бро, – слышит он голос Арти. – Что нас не убивает, делает сильнее! Ты должен посвятить маме победу!

Еще недавно Джеймс был так зол на судьбу, что ударом сорвал с потолка боксерскую грушу. Теперь он готов пригвоздить к полу непобедимого Майка. После смерти матери бой с лучшим бойцом планеты уже не казался Дугласу чем-то особенным. Нужно только представить, что именно Майк и есть та судьба-злодейка, что отняла у него самого дорогого, самого близкого человека.

Менеджеры Бастера предлагали ему отказаться от японского поединка, тем более что Лула перед смертью просила его не выходить на ринг с этим бешеным зверем. Но боксер решил драться: «Я хочу победить ради мамы. Я проявил бы слабость, если б свернул с выбранного пути».

Но на этом, однако, проблемы Дугласа не закончились. За десять дней до боя он оказался в больнице из-за тяжелого гриппа. Его менеджер Джон Джонсон получил разрешение от Всемирного боксерского совета на использование антибиотиков. Еще за пять дней до поединка против грозного Майка Бастер лежал в постели с температурой под сорок. Шансы на победу претендента приближались к нулю. Он глотал антибиотики сутки напролет, но от цели не отказался.

Пресса и СМИ не обращали внимания на Дугласа, он оставался в тени скандалов с участием «непобедимого Майка». В глазах журналистов Бастер был явным андердогом[100]и очередной жертвой чемпиона в тяжелом весе. Хотя на самом деле он представлял собой бомбу, ждущую своего часа и готовую взорваться в нужный момент.

Бастер смотрел последние бои Майка, видел ошибки прославленного бойца, дыры в обороне, понимал, что победитель многих баталий набрал лишний вес и явно потерял прежнюю скорость. Он вспомнил слова Робинсона Шугара Рэя, лучшего боксера всех времен вне зависимости от весовой категории: «Для того чтобы стать чемпионом, ты должен верить даже тогда, когда никто в тебя не верит».

На взвешивании дышавший перегаром «железный Майк» сделал большую глупость, выпалив в лицо Джеймсу:

– Готовься, скоро ты отправишься к своей мамочке.

После этих слов в нерешительного и слабохарактерного Джеймса вселился бес.

На пресс-конференции Дуглас уверенно заявил, что завтра побьет чемпиона.

3

Майк не был похож на себя, когда выходил на ринг. «В его глазах не хватало дикости, которая была в предыдущих боях. Такое чувство, что его мысли в тот момент находились не в “Токио Доум”», – рассуждал американский спортивный обозреватель Ларри Мерчан, которого называли «величайшим телеаналитиком бокса». Да, Майк пренебрегал тренировками, у него были проблемы дома, да он явно недооценил соперника. Но нельзя умалять и достоинств Бастера в этом бою. Когда Джеймс снял халат и стал разминаться, во взгляде претендента, в каждом его движении неожиданно обнаруживалось нечто неуловимое, заставлявшее присутствующих всерьез задуматься. Он казался сконцентрированным, бесстрашным и рядом с Майком – просто огромным, хотя это была только видимость, созданная его запредельным настроем. Одним словом, претендент на ринге выглядел просто потрясающе, и неудивительно, что «железный Майк» и его команда поначалу были обескуражены.

Бастер вышел более чем заряженным. Семейные проблемы только закалили его: он хотел отомстить за все свои потери и прежние унижения. В глазах предыдущих соперников Майка обычно читался страх – у Бастера не было страха. Он с первых раундов давил соперника джебом, грамотно работал на дистанции, используя преимущество в росте и размахе рук, и спокойно перекрывался от атак «железного Майка».

Чемпион казался предсказуемым и прямолинейным. У него еще сохранился удар, но пропала знаменитая техника подныривания с уклонами. Майк пытался идти вперед – бесполезно, он был для Дугласа открытой книгой. «Я выдержал знаменитую тройку чемпиона в первом раунде – два удара прилетели в плечи. И тогда я подумал: “Ага, не все так страшно!”», – вспоминал впоследствии Дуглас.

Джеймс присматривался к Майку и быстро понял: перед ним не бог – обычный человек. Бастеру нужно просто быть собой и помнить, что за его боем с небес наблюдают Лула и Арти.

Майк не выдерживает напряжения, срывается и начинает молотить, молотить, молотить… Это длилось секунд десять, Дуглас принимал все удары на перчатки и плечи, не забывая отвечать любимыми тяжеленными джебами. Со стороны казалось, что чемпион их не замечает, но претендент знал, насколько чувствителен его встречный прямой – чем больше он их выбросит, тем хуже в конце концов придется непобедимому Майку.

Первый раунд стал «холодным душем» для фанатов «железного». Бастер был великолепен. Он контролировал дистанцию, вязал соперника вблизи и пробивал быстрые комбинации.

Чемпион же, наоборот, был заторможен. Он встретил неожиданное сопротивление, но ему казалось, будто это все происходит не с ним. Те парни, столь часто сменявшие друг друга на ринге, все равно ведь падали – кто-то раньше, кто-то позже. Так будет и теперь. Не в первом раунде, так во втором…

Бастер уверенно фехтовал джебом – очень мощно, аккуратно и точно. Свою сильную правую он включал редко, зато в нужные моменты. Благодаря убойному дже-бу претендент добился стратегического преимущества – в пятом раунде левый глаз чемпиона заплыл из-за гематомы. Выяснилась еще одна проблема чемпиона: его угол оказался не готов к бою – тренер Аарон Сноуэлл не позаботился даже о том, чтобы у катмена[101] был утюжок и лед на случай рассечений. Гематому Майка пытались охлаждать медицинской перчаткой, в которую налили ледяной воды. Тедди Атлас после боя выдал свою знаменитую фразу: «В углу Майка собрались тупые бездари, которые даже рыбу не научили бы плавать»…

Майку явно не хватало Кевина Руни. Его не хватало и во время подготовки – Кевин умел вовремя приструнить пылкого сына черных предместий. В процессе боя Руни читал соперников и давал важные подсказки, после которых Майку удавалось изменить ход поединков. У чемпиона были определенные проблемы еще в первом бою за звание «абсолюта» с Таккером, но Руни нашел выход и нужные слова.

Образ непобедимого хулигана слишком прочно засел в головах болельщиков и журналистов, и некоторые соперники чемпиона оставались под сильным влиянием всеобщей истерии. На самом деле начиная с 1988 года Тайсон боксировал «на старых харчах» – его поражение было уже только вопросом времени.

«Великий Майк» проигрывал бой. Джеймс не сбавлял оборотов.

Чемпион еле держался, он был растерян, зол и явно потрясен. Бой складывался не по его сценарию – все шло прахом, вся подготовка, все тренировки…

Майк на глазах терял силы. Но чемпион есть чемпион – он пришел в себя и в поисках своего шанса ловил Бастера сумасшедшими ударами, но тот легко парировал их и вновь перехватывал инициативу, демонстрируя потрясающую технику. Джеймс был далеко впереди по очкам, когда допустил единственную ошибку в конце восьмого раунда, задержавшись после собственной атаки: разящим правым апперкотом Майк достал Дугласа и отправил на канвас. Мир покачнулся. Джеймс лежал, наблюдая, как рефери отсчитывает секунды. Ерунда – удар, который он получил, узнав о смерти Лулы, был куда сильнее удара знаменитого чемпиона.

Рефери Октавио Мейран считал очень медленно, и, когда на счет «девять» Бастер поднялся, тут же прозвучал гонг. Взгляд Дугласа оставался вполне осознанным. Претендент поднялся, чтобы продолжить свою миссию.

Начался девятый раунд, и Дуглас непрерывно атаковал чемпиона мощными джебами и ударами правой.

Он не дал себе времени для раскачки: сразу бросился на Майка, прижал его к канатам и бил, словно какого-то третьеразрядного боксера, что никому раньше не удавалось. Просто-напросто избивал еще вчера неуязвимого, непоколебимого и неподражаемого чемпиона.

Майку нечего было противопоставить сериям его точных ударов, и даже столь сильный боксер не мог долго выдерживать этот напор. Вскоре все было кончено. Через два раунда случилось, возможно, самое громкое падение в истории бокса.

Бастер – на этот раз уже Бастер – попадает апперкотом, Майк потрясен.

Претендент догоняет голову чемпиона комбинацией из четырех ударов.

Майк падает, встает на колени, пытается найти свою капу и засунуть ее в рот.

На счет «десять» поднимается, с трудом удерживаясь на ногах, – Мейран останавливает поединок и фиксирует главный апсет[102] в истории бокса.

На момент остановки боя мнения судей серьезно различались: американец присуждал победу Дугласу (88–83), японцы – наоборот: один давал победу чемпиону, второй фиксировал ничью. Если бы Майк дотянул до финального гонга, поединок мог завершиться его успехом или ничьей. Но он не дотянул…

– Эта победа для мамы – для главной женщины в моей жизни. Без нее не было бы меня. Пусть Бог бережет ее на том свете, – говорил Бастер после боя.

«Эх, идиоты, – думал Дон Кинг, глядя на пляшущего Дугласа и вконец расстроенного Майка. – Один вновь станет никем, и очень скоро, с другим придется повозиться, чтобы деньги опять стал приносить. По-любому вытяну из обоих как можно больше баксов! В конце концов, плевать я хотел на бокс – лишь бы деньги на счет капали».

За японский бой Бастер получил один миллион триста тысяч долларов, гонорар «железного Майка» составил шесть миллионов. Болельщики по всему миру усомнились в честности поединка: многие считали, что Майк получил черный гонорар за поражение, чтобы потом сделать эффектный денежный реванш. Американские рокеры The Killers написали песню, посвященную японскому бою. В их композиции звучат строчки «Сколько же тебе заплатили?» и «Я почувствовал, что меня обманули».

Бастер стал чемпионом мира в тяжелом весе. Казалось, что началась новая эра. Это был один из лучших боксерских поединков, который оставил любителей бокса с открытыми от восхищения ртами. Казалось, Дуглас нашел себя и будет еще долго побеждать. Но болельщики и журналисты вновь ошиблись.

* * *

Бастеру не удалось насладиться победой. Дон Кинг, промоутер японского поединка, подал апелляцию на действия рефери, посчитав, что Мейран слишком долго отсчитывал нокдаун Бастеру в восьмом раунде – целых тринадцать секунд. Боксерские организации четыре дня рассматривали претензии Кинга и все-таки признали победу Дугласа легитимной. «Кинг – сволочь. Он отобрал у меня четыре лучших дня в моей жизни. Вместо того чтобы радоваться победе, я ждал решения комиссий», – негодовал Дуглас.

Дуглас и Майк больше не встречались на ринге. Их карьеры пошли в разные стороны.

Кинг предлагал Дугласу десять миллионов долларов за реванш с Майком. Бастер отказался – и получил за бой с Холифилдом, по разным оценкам, от семнадцати до двадцати миллионов.

– Я через многое прошел, навидался всякого дерьма, – рассказывает теперь Бастер. – Мы должны были идти в суд, потому что Дон Кинг обжаловал результат боя, заявив, что отсчет в восьмом раунде был слишком длинным. Это было настолько изматывающе, будто я только и делал, что все время дрался после завоевания титула. К тому времени, когда я начал лагерь для подготовки к бою с Холифилдом, я уже был предельно измотан. А Кинг на нас в суд подал еще и за отказ от реванша – пришлось откупаться. Фигня полная! Я был уже развалиной перед боем, но дело было не в Холифилде. Это все Кинг. Как тут готовиться, когда суды, протесты, пресс-конференции? Бесконечное что-то! Ко мне старушка подходит в торговом центре и говорит: «Зачем вы обижаете Дона?» Понятно, что Дон дал мне этот шанс – выйти на Майка, но то, что он сделал потом… И физически, и психологически я уже просто не мог быть готов к Холифилду.

Детская мечта Бастера обернулась кошмаром. Даже сегодня он зол на все, что произошло после его титульного боя. Боксер, однако, уверен, что у него была отличная карьера. Он достиг того, чего хотел больше всего на свете, – стал все-таки чемпионом мира.

Какой бы дух ни вселился в Бастера в тот японский вечер, испарился он столь же быстро, как появился. В конце 1990-го Дуглас потерял все титулы, проиграв нокаутом в третьем раунде Холифилду. Он был не готов к защите – вышел на ринг на семь килограммов тяжелее, чем в бою с Майком. Ларри Мерчант смотрел на чемпиона удивленным взглядом: «Посмотрите на его живот! Это точно тот парень, который уложил Тайсона?» Сразу после боя Бастер завершил карьеру.

В последующие годы Дуглас тратил деньги и много ел. Через несколько лет боксер весил аж сто восемьдесят килограммов и даже впал в диабетическую кому. Врачи вытащили его с того света, после восстановления Бастер вернулся в зал и в 1996-м возобновил карьеру – дело в том, что гонорары за бои с «железным Майком» и Холифилдом за пять лет испарились. Дуглас выиграл восемь боев у малоизвестных соперников, провел неудачные переговоры о поединке с Роем Джонсом, проиграл за три минуты нокаутом Лу Саваризу и окончательно покинул спорт в 1999-м. Сейчас занимается бизнесом в Огайо (построил гостиницу и пару магазинов), а еще открыл боксерский зал в Колумбусе.

Долгие годы не утихали споры о том, сколько времени претендент находился на настиле – нокдаун это или нокаут? Любители бокса все-таки упускают главное: Джеймс поднялся, перехватил инициативу и отправил непобедимого Майка на пол в десятом раунде. Когда чемпион поднимался с настила, Октавио Мейран считал почему-то гораздо медленнее, нежели когда на полу был Дуглас… Но это не спасло «железного» – он был бит. Бастер Дуглас, которого обвиняли в малодушии и слабости характера, сумел подняться после страшного удара и нокаутировать грозного чемпиона.

Миф о малодушии Джеймса на ринге был развеян. Но в душе нового чемпиона скрывались другие слабости, о которых вскоре узнали все. И это был уже не миф. Джеймс «Бастер» Дуглас оказался слишком мягким и добрым человеком. Он участвовал в благотворительности, делал пожертвования церквям и детским домам и всем просящим легко дарил деньги, разъезжая по провинциальному Колумбусу в клетчатой рубашке навыпуск и в коричневой шляпе, по которой издалека все его узнавали, как в Питере – Боярского.

* * *

После поединка Майк вернулся в свой номер в отеле – никого, ни одна горничная к нему так и не пришла. Что за странное чувство – перестать быть абсолютным чемпионом. И тем не менее Майк понимал, что это был счастливый случай. Бог не придирается к мелким существам. Молния ударяет только в самых крупных животных, только в тех из них, которые особо сильно огорчают Господа. Мелкие твари Его не интересуют. Господь должен держать в узде самых крупных зверей, чтобы те не возгордились на своем троне. Он лежал и думал о том, что стал настолько великим, что сам Вседержитель позавидовал ему.

Тайсон вернулся через четыре месяца после поражения от Бастера и за три минуты расправился с Генри Тиллменом, своим давним обидчиком. «Железный Майк» одержал за год еще три победы, после чего получил три года тюрьмы за изнасилование восемнадцатилетней модели Дезире Вашингтон. В 1995-м он вернулся на ринг, вновь стал чемпионом, но потерял титул после встречи с Холифилдом. Дальше было откушенное ухо, несколько побед, сокрушительный нокаут от Леннокса Льюиса, завершение карьеры и банкротство.

Зато сейчас у Майка есть своя плантация марихуаны, так говорят. И ему хорошо.

В интервью американскому кабельному каналу YES Network бывший абсолютный чемпион мира в супертяжелом весе Майк Тайсон признался в том, что считает поединок 1990 года против Джеймса «Бастера» Дугласа лучшим боем в своей карьере. «Мой психологический настрой перед этим боем был абсолютно никаким, – сказал Тайсон. – Но Бастер выступил на отлично. Этого невозможно отрицать. Я всегда буду говорить, что, на мой взгляд, это был мой лучший бой, я ставлю его на первое место. Мой наставник Кас Д’Амато часто говорил мне: “Ты должен побеждать всех, ты в состоянии сделать это, но что произойдет, когда побьют тебя, сможешь ли ты справиться с этим?” Этот бой показал, что я могу справиться с поражением».

История многочисленных падений и необыкновенных возвышений обоих героев этого почти правдивого рассказа еще раз напоминает нам о затертом, но от этого не менее верном высказывании: «Упасть, чтобы подняться, потерять, чтобы обрести».

Примечания

1

Дом, сложенный из шестов, вкопанных в землю, переплетенных лозой или хворостом и обмазанных глиной.

2

Верхняя одежда у тюркских народностей в виде кафтана со стоячим воротником.

3

Ноговицы – традиционные сапоги-чулки из фетра, войлока или кожи, плотно облегающие голени и закрывающие колени. Чувяки (распространенная на Кавказе и Кубани кожаная обувь без каблуков) надеваются сверху.

4

Принятая на Кавказе форма приветствия.

5

Скрывающийся от кровной мести.

6

Кровная месть.

7

Традиционные чеченские лепешки из кукурузной муки с минимумом ингредиентов.

8

Чеченский проповедник и авлия Абдул-Азиз (Докку) Шаптукаев родился в 1838 году в селе Толстой-Юрт (Девкар-Эвла). В 1911 году по обвинению в пособничестве абреку Зелимхану был сослан в Калугу на пять лет.

9

Куначество – традиция, в основе которой лежит дружба, побратимство между людьми, совсем не обязательно одной национальности или вероисповедания.

10

В суфизме это ученик, который покорил свою волю воле Аллаха и своего учителя (шейха).

11

Убедить, блат.

12

Поддержка братков, блат.

13

Оьрсий – русские люди, чечен.

14

Речь идет об известной трагедии Хайбаха, подтверждаемой многими свидетелями (Гаев С., Хасидов М., Чагаева Т. Хайбах: следствие продолжается. – Грозный, 1994). Тем не менее ряд исследователей полагают, что для каких-либо выводов о данном инциденте отсутствует источниковедческая база, а некоторые подтверждения сфальсифицированы (Козлов В. А., рук., Бенвенути Ф., Козлова М. Е., Полян П. М., Шеремет В. И. Вайнахи и имперская власть: проблема Чечни и Ингушетии во внутренней политике России и СССР. – 2011).

15

Вероятно, Виктор Иванович имеет в виду «Инструкцию по конвоированию спецконтингента, переселяемого по особым указаниям НКВД СССР», от 29 января 1944 г. В и. 14 там значится: «Организация питания переселяемых в пути следования производится комендантом эшелона в установленных пунктах. Оплата за питание производится комендантом эшелона в установленном порядке. Денежные средства на питание комендант поезда получает от представителя НКВД СССР, ведающего денежными вопросами. За 8—10 часов до прибытия эшелона на станцию, где должно быть подготовлено питание, комендант эшелона делает заявку по телефону или телеграфу» (источник: https://rg.ru/2014/06/25/deportaciya.html).

16

В своем рассказе Исаев использовал эпизод из книги Султана Яшуркаева «Царапины на осколках», но, возможно, и с ним в жизни случилось что-то похожее.

17

Г. Садулаев, «Я – чеченец».

18

Там же.

19

В рассказах Исаева использованы эпизоды из книги Г. Садулаева «Я – чеченец».

20

Столовая, таверна, чечен.

21

Самоназвание чеченцев.

22

Чеченское название русских и казаков.

23

Использованы материалы из книги С. Яшуркаева «Ях. Дневник чеченского писателя».

24

Лепешки с творогом и зеленым луком, чечен.

25

Молочное блюдо чеченцев.

26

Заместитель (араб.) или помощник начальника или мусульманского духовного лица.

27

Скрывающийся от кровной мести.

28

Знаменитый чеченский абрек, погиб 16 (29) сентября 1913 года.

29

Ингушский абрек, народный мститель, национальный герой ингушей, расстрелян в 1956 году.

30

Последний абрек в СССР, участник антисоветского восстания на Северном Кавказе в 1940–1944 годах, погиб 28 марта 1976 года.

31

Мщение, расплата, чечен.

32

Ингушский абрек, народная мстительница, мстила НКВД за гибель родственников при депортации; дожила до 2005 года.

33

Соединение (араб.), мусульманский обряд бракосочетания.

34

Грешник, чечен.

35

Чеченская вечеринка, посиделки.

36

Один из народов Дагестана.

37

Советолог, писатель, публицист и общественный деятель, доктор политических наук, член Союза писателей СССР, диссидент и коллаборационист, почетный гражданин Чечено-Ингушской АССР.

38

Призыв на молитву, последний азан – в 23 часа.

39

Свод обычаев у народов Кавказа, исповедующих ислам.

По нормам адата обычно решались дела о кровной мести, умыкании невест и пр.

40

В рассказе Исаева использованы материалы книги Г. Садулаева «Я – чеченец».

41

Время, эпоха, чечен.

42

Немецко-американский философ, политический теоретик и историк, основоположница теории тоталитаризма.

43

Еврейский писатель, журналист. Лидер правого сионизма, основатель и идеолог движения сионистов-ревизионистов, создатель Еврейского легиона.

44

Российский историк, публицист и общественный деятель, один из создателей научной истории еврейского народа.

45

Несчастье, идиш.

46

Мир праху твоему, иврит.

47

Семья, ирония., идиш.

48

Слава богу, иврит.

49

Памятник знаменитому абреку Зелимхану был поставлен в 2008-м в селении Ца-Ведено, потом был перенесен в Харачой.

50

Индюк, чечен.

51

Таты – иранский этнос, проживающий в Азербайджане и России. Горские евреи говорят в том числе на татском.

52

«Ой вэй» и «Вэйзмир» – ироничное «Боже ж мой!», идиш.

53

Ироничное «Ох и ах!», иврит.

54

Никто, ничтожество, идиш.

55

Еврейский, идиш.

56

Ленинградское «самолетное дело» связано с попыткой захвата пассажирского самолета группой советских граждан еврейского происхождения 15 июня 1970 года с целью эмиграции из СССР в Израиль.

57

Ироничное «поддать жару», идиш.

58

Александр Иванович Гучков, российский государственный, политический и военный деятель. Во время Февральской революции вместе с В. В. Шульгиным принимал участие в акте отречения от престола Николая II. В первом составе Временного правительства был назначен военным и морским министром. Провел мероприятия по демократизации армии (отмена титулов офицеров, разрешение военнослужащим участвовать в союзах и обществах, отмена ограничений при производстве в офицеры и т. д.).

59

Первый министр-председатель Временного правительства с 2 (15) марта по 7 (20) июля 1917 года. Член партии кадетов. Во время Февральской революции император Николай II одновременно со своим отречением назначил Львова главой правительства Российской империи с функциями главы государства.

60

Русский политический деятель, лидер партии «Союз 17 октября», председатель Государственной думы третьего и четвертого созывов, один из лидеров Февральской революции 1917 года, в ходе которой возглавил Временный комитет Государственной думы.

61

С началом Первой мировой войны находился с Николаем II в Могилеве, сопровождал его во всех поездках. К моменту Февральской революции семидесятидевятилетний больной старик страдал потерей памяти. Влияния на императора не имел, но пользовался его полным доверием. В государственные дела не вмешивался, занимался управлением имуществом Николая II через начальника канцелярии Министерства императорского двора.

62

Русский генерал, скандально известный масон петербургской ложи «Полярная звезда».

63

Русский политический деятель, историк и публицист, лидер Конституционно-демократической партии. Министр иностранных дел Временного правительства в 1917 году. Этот риторический вопрос он задал во время своей знаменитой речи в Госдуме 14 ноября 1916 года после перечисления злоупотреблений и ошибок царского правительства.

64

Электрический телеграф.

65

Петрозаводск был освобожден советскими войсками именно в июне 1944 года.

66

Перевод Г Войнер.

67

Кафе в центре Петрозаводска.

68

Техника безопасности предполагает, что все пилоты и штурманы едят разную пищу. У одного – мясо, у другого – рыба, у одного – гречка, у другого – картошка, чтобы избежать отравления.

69

Закон Мёрфи – шутливый общефилософский принцип: «Если что-то может пойти не так, обязательно пойдет не так». Иностранный аналог русского «закона подлости», «закона бутерброда» и «генеральского эффекта».

70

Blackmore’s, Night Ocean Gypsy.

71

Целлюлозно-бумажный комбинат.

72

Командир воздушного судна.

73

Бустер – баллон со сжатым воздухом для увеличения силы и скорости действия основного механизма.

74

Хокку Басё.

75

Фидонет – международная любительская некоммерческая компьютерная сеть, была очень популярна в девяностых, затем, вследствие распространения интернета, утратила большинство пользователей.

76

Религиозное течение, развитое Алистером Кроули, английским оккультистом, черным магом и сатанистом XX века.

77

Моргенрот здесь пересказывает в несколько искаженном виде мнение Жана Жене из «Дневника вора».

78

Род тропических древесных растений, являющихся источником ценных пород древесины.

79

В этой песне есть слова: «И если ты уходил к другой ⁄ Иль просто был неизвестно где, ⁄ Мне было довольно того, что твой ⁄ Плащ висел на гвозде».

80

Саша Грей – известная американская порноактриса.

81

Сатанист, глава хипповской коммуны и вдохновитель серии убийств, потрясших Соединенные Штаты.

82

Фильм британского режиссера Линн Рэмси.

83

Викка (Wicca, англ.) – неоязыческая религия, основанная на почитании природы, ставшая популярной в 1954 году благодаря Джеральду Гарднеру, который утверждал, что это выжившая религия древнего колдовства, тайно существовавшая еще в период доисторических культов Матери-Земли и Великой богини. Викканы, устраивающие развратные языческие оргии, ввели в современный сатанизм пентакль (пентаграмму, вписанную в круг) и многие магические ритуалы. Этот культ распространен среди женского состава военно-воздушной базы США, расположенной в районе немецкого города Вормса.

84

Культовое место питерского андеграунда.

85

Персонаж хоррор-игры Poppy Playtime, имеющий синий мех, треугольную голову и огромную улыбку с несколькими рядами острых зубов.

86

Научно-фантастический мультсериал для взрослых, созданный М. Грейнингом и Д. Коэном, авторами сериала «Симпсоны».

87

«Лурк», «Лукоморье» – неформальная, неформатная, фривольная и юмористическая интернет-энциклопедия.

88

Хокку Басё.

89

Российская городская легенда о существовании в соцсетях игры для детей и подростков, финальной целью которой является совершение самоубийства.

90

В рассказе использованы документальные материалы из книги «Беспощадная истина» М. Тайсона и публикации на сайтах sports.ru и sport-express.ru.

91

Правила маркиза Куинсберри лежат в основе современного бокса.

92

Один из основных видов ударов в боксе. В российских источниках его часто называют «прямой левой».

93

Роберто Дюран – панамский боксер-профессионал.

94

Чемпионы мира по боксу в тяжелом весе.

95

Легендарные чемпионы мира по боксу в тяжелом весе.

96

Робин Симона Гивенс – американская актриса, писательница и бывшая модель.

97

Сленговое выражение в боксе, означающее нанесение удара, в результате которого противник оказывается в нокдауне или нокауте. Канвас – специальный материал, которым обтягивается настил ринга.

98

Американский юрист, боксерский промоутер и бизнесмен.

99

Аналог нашего ЗАГСа.

100

Спортсмен или команда, обладающие наименьшими шансами на победу.

101

Ответственный за устранение повреждений бойца между раундами.

102

Неожиданность, опрокидывание, англ.

Content

Саша Кругосветов
Драконово семя

4

Предисловие Мыслящий лев не умрет

Месть ножей

Зашитые

Мальбрук в поход собрался Апории Буццати

Течение жизни

Последняя схватка

Абрек Исаев Семь рассказов в одном

Депортация

Хамзат Ахмадов

Пантера

Время жабы

Поцелуй Рыжего

Двуручник

Кукловоды

Право на бесчестье

Повелитель мира

Драконово семя

Когда никто в тебя не верит

Примечания