Амалия Лик

Пять жизней и одна смерть

Посвящается моему любимому дедушке, Пайер Нерео, который показал, как можно любить.

«Когда я увидел ее, то услышал хор ангелов».

© Лик А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Реально только то, что происходит сейчас. Лишь эта секунда. Прошлое уже ушло, утекло, растворилось. Будущее еще не наступило. А вот «сейчас» – это лакомый кусочек.

Сегодня он нашел меня. Монстр, который год назад уничтожил мою жизнь. Или, может, я нашла его – того, кто саваном смерти накрыл мое тело. В квартире до сих пор пахнет кровью и металлом. На кухонном полу потемнели и высохли кровавые пятна, которые еще недавно казались такими неправдоподобно алыми, а в углу валяется чайник. Весь пол истоптан следами людей в форме. Моя квартира теперь не крепость, она больше похожа на место битвы, настоящей схватки со злом.

Сижу на подоконнике, стараясь не оглядываться, смотрю в прекрасную беззвездную ночь и задаю себе вопросы о жизни и смерти. Я должна принять решение, должна сделать это сегодня. Этой ночью я или останусь жить в чужом теле в этой восхитительной населенной точке Вселенной, или исчезну, навсегда растворюсь среди триллионов невидимых мерцающих звезд…

Пришло время рассказать вам мою историю. Я не буду называть настоящие имена людей, не стану открывать названия городов и улиц. Все это могло произойти с кем угодно и где угодно, и если вы скажете: «Не может быть!» – я улыбнусь и отвечу: «Кто знает, ведь нам неведомы все тайны Вселенной, мы всего лишь яркие вспышки, моменты, точки на бесконечном листе пространства».

Глава 1

Я дотронулась до отражения, а оно в ответ дотронулось до меня.

Год назад

Тело ломило так, словно меня переехал многотонный танк. Оно не желало мне подчиняться, сопротивлялось, упорствовало. Последний раз я себя так чувствовала лет восемь назад, когда очнулась в больнице после несчастного случая. В тот день половина тела была замурована в гипс, руки ныли и не хотели исполнять команды, ноги стали неподвижны, как две бетонные колонны.

Я продралась сквозь сон и головную боль и наконец открыла глаза. Взгляд уперся в серый потолок и одинокую угрюмую люстру с единственной лампой. Люстра смотрелась ужасно неуклюже, напоминая несуразное украшение, нацепленное не к месту.

«Почему мой потолок серый? У меня в комнате он бежевый… был сегодня утром. Я что, не дома? И эта люстра… Кто только мог создать такую уродливую в своей простоте вещь? Мама в жизни бы такую не купила. Ну уж нет, только не в ее доме!» – мелькнуло в затуманенном сознании.

Сделав усилие, я приподнялась, села на кровати и огляделась. Комната была явно не моей. Маленькая, квадратов пятнадцать, со светло-серыми обоями, одним шкафом у стены и тумбочкой у кровати. Слева – окно с короткими темно-серыми шторами, справа – белая дверь. Я почувствовала, как пробрал мороз, когда ноги прикоснулись к ледяному полу. Холод и озноб поднимались от самых пяток и разбегались по всему телу.

«Видимо, в этой комнатушке еще и плохое отопление, ведь на улице апрель. Куда же меня вчера занесло? Я была в университете, засиделась с этим ужасным проектом театра, потом чуть порисовала во внутреннем саду корпуса, и вроде все».

Увидела на полу около кровати тапочки – простые, из сетевого гипермаркета, но с виду чистые и теплые, такие, с белым помпоном. Быстро втиснула в них ноги и вздрогнула от еще одной волны колючего озноба. Осмотрелась: на тумбочке ничего – ни телефона, ни часов, ни рамок с фотографиями.

«Где же я? Неужели меня опять сбила машина?» – мысль молниеносно привела меня в чувство. Я горько хмыкнула. Так не везти могло только мне.

Но комната не была похожа на больничную палату: слишком уютная, нет жутких медицинских приборов, и кровать обычная, не как в больнице.

«А вдруг водитель, вместо того чтобы отвезти меня в больницу, привез к себе? Надо срочно найти телефон и сумку». Мысли роились в голове вперемешку со вспышками боли.

Я оглядела себя: явных повреждений не видно – ни синяков, ни ссадин, ни порезов. Да и боль в теле странная, какая-то незнакомая. На мне тонкая пижама: серые штаны и кофта в белый горошек, довольно застиранные и в катышках. Теперь меня передернуло уже не от холода, а от осознания, что, пока я спала, ко мне кто-то прикасался и вообще неизвестно что со мной делал. Да и тело странное, будто не мое. Я задрала штанину на левой ноге и в ступоре посмотрела на гладкую, ровную кожу.

– Не может быть. Этого просто не может быть! – прохрипела странным голосом.

Опустила штанину. Волосы на руках встали дыбом, сердце бешено заколотилось. Все вокруг казалось искаженным и нереальным. Тело передернулось и покрылось неприятными пупырышками. Я вскочила с кровати, не в силах терпеть неизвестность и то, как прикасается к коже шершавая ткань чужой пижамы.

– Эй, есть тут кто-нибудь? – произнесла я достаточно громко и замерла, ожидая, что дверь в комнату распахнется, а за ней… Даже не представляю, кто мог бы быть за ней.

В ответ тишина. Я сделала несколько шагов к двери. Оцепенела. Посмотрела по сторонам – не знаю, что мне это должно было дать. Прошла еще несколько шагов. Опустила взгляд на свои ноги: стоят ровно, как у обычных людей, обе стопы прижаты к тапкам. «Видимо, мой мозг совсем затуманился и воспринимает все вокруг так, как ему этого хочется. Ну что ж, спасибо за исполнение мечты. Хотя бы таким образом. Будем считать, что я стала нормальной».

Подошла к двери, приложила ухо, но никаких звуков слышно не было. Осторожно опустила дверную ручку, она поддалась. Я сделала полшага назад и приоткрыла дверь. Выглянула в образовавшуюся щель. Никого. Тихо вышла из комнаты и попала в такую же небольшую и скромную гостиную. Но и здесь никого не было. В гостиной стояли тумба с телевизором и диван. Справа от дивана виднелось небольшое углубление – кухня. Подошла к столешнице, на которой лежало множество упаковок каких-то таблеток и измятые, явно использованные бумажные носовые платки.

«Теперь стало понятнее. Меня чем-то накачали», – подумала я и почувствовала себя настоящим детективом. Я выпрямила спину, немного выпятила грудь и, взяв первую упаковку таблеток, внимательно прочитала неизвестное название. Открыла ее, чтобы найти инструкцию, и вытащила пластинку. Все таблетки на месте. Странно. Открыла вторую упаковку, третью, четвертую. Та же история. Мне могли дать другие таблетки, а упаковки выкинуть. Нашла под раковиной мусорное ведро, но в нем была только горка мелко разорванных листов и останки разбитого вдребезги, но, слава богу, не моего телефона. Вытащила израненный корпус, попыталась включить, однако он не проявил никаких признаков жизни. Вернула мусор в корзину и выпрямилась.

– Эй, кто-нибудь есть? – еще раз, уже громче, крикнула я.

Ответа так и не прозвучало, в квартире царила отвратительная тишина, а в окна пробивались предрассветные сумерки.

Заглянула в ванную и в коридор – никого.

«Что я здесь делаю совершенно одна? Где хозяйка или хозяин квартиры?»

Подошла к окну – квартира, по ощущениям, располагалась на четвертом этаже, вид на улицу мне был незнаком, вокруг одни многоэтажные кирпичные дома, дороги и всего пара деревьев. Это явно не мой родной район, в котором только низкие частные дома с собственными маленькими двориками, усаженными деревьями, кустами и цветочными клумбами.

«Ладно, раз никого нет, нужно поскорее найти свои вещи и, главное, телефон. Родители, наверное, просто в шоке. Интересно, они уже успели обзвонить все больницы и полицейские участки?»

Я вернулась в спальню. Заглянула в шкаф, потом в тумбочку, посмотрела под кроватью. Моих вещей нигде не было. Я обыскала гостиную, кухню, заглянула в ванную, в тумбу, которая стояла в коридоре.

«И как это понимать?! Куда они все дели? Выкинули, что ли? Значит, меня куда-то отвезли, чем-то напичкали, переодели и отобрали вещи. А еще я ничего не помню!»

Страх подкатил к горлу так быстро и настолько внезапно, что я даже не успела опомниться. В голове метались мысли, глаза пытались найти хоть какие-то знакомые средства связи с внешним миром.

«Возможно, меня украли и потому держат взаперти. Может, им нужен выкуп! О боже мой!»

Я резко рванула к входной двери – она была закрыта. Дрожащими пальцами отодвинула щеколду, повернула замок, опустила металлическую ручку и с легкостью распахнула входную дверь. На меня обрушился спертый воздух подъезда. Дрожь, рожденная страхом, прошлась по телу. Я глубоко задышала, набирая в грудь кислород, пытаясь включить все возможные генераторы мозга.

«Я не заперта, не связана, повреждений не чувствую», – пробежала в голове аналитическая сводка.

Я стояла в чьей-то пижаме посреди обычного, среднестатистического подъезда жилого дома. Вот двери соседних квартир. Обычные двери: одна коричневая, две черные. Можно было сделать шаг, протянуть руку, позвонить в любой звонок и попросить помощи. Но что бы я сказала? Что ничего не помню и мне просто стало страшно? И что потом? Приедет полиция, меня увезут в участок, копы позвонят родителям и наговорят всяких ужасных историй про алкоголь, наркотики, плохие компании и еще добавят, что я сама в этом виновата. Ну уж нет. А если еще окажется, что это правда, и я, к примеру, согласилась пойти на вечеринку? Меня несколько раз звали на пьянки однокурсников, однако до этого я всегда отказывалась. Но я же могла согласиться? А там что-нибудь попробовала, мне стало плохо или взбрело в голову не ехать домой, чтобы не спалиться перед родителями. И вот я здесь, в чужой пижаме, ничего не помню. Такое же бывает. Я сама слышала, как девочка в группе рассказывала, что совершенно не помнит одну из таких вечеринок. Вполне рабочая версия! Но все же остается вопрос: куда делась хозяйка квартиры? Надеюсь, я не настолько сошла с ума, чтобы поехать к парню.

Немного успокоившись, захлопнула дверь и на всякий случай задвинула щеколду. Решила ополоснуть лицо прохладной водой – необходимо было как-то остудить пылающую кожу и остановить непрерывный поток мыслей. Зашла в миниатюрную ванную комнату, увидела застиранное зеленое полотенце, висевшее на крючке справа на стене, раковину и зеркало.

«Наверняка выгляжу так себе».

Я подняла глаза к зеркалу и остолбенела.

Машинально обернулась, но за мной была только дверь с пластмассовыми крючками для полотенец.

Медленно повернула голову обратно и снова увидела девушку с короткими каштановыми волосами, карими глазами и аккуратными пухлыми губами. Я смотрела на нее не моргая, пытаясь разглядеть в ней себя. Но это была не я. Провела перед зеркалом правой рукой, незнакомка сделала то же самое. Резко взмахнула левой рукой – она повторила мое движение правой. Я дотронулась до отражения, а оно в ответ дотронулось до меня. Оторвала взгляд от незнакомки, повернула кран, закрыла глаза и стала плескать холодной водой себе в лицо. После чего снова посмотрела в зеркало. Чужое лицо, по которому стекали капли воды, смотрело на меня. Я постучала пальцем по поверхности и еще раз оглянулась.

В ванной, кроме меня, никого не было, там стояла только я…

Сегодня

Прошло уже больше года с тех пор, как я не была в своем теле. Страшно думать, как неумолимо и безостановочно летят часы, дни, месяцы.

Сегодня я в своем любимом воплощении, в самом приятном месте. Назовем его жизнь Анны. Здесь я свободна, молода и здорова. Эта жизнь самая стабильная, самая простая и самая постоянная. В ней я просыпаюсь почти каждое утро.

В этой жизни меня зовут Анна, мне двадцать лет, я живу в относительно крупном мегаполисе Мэе бурно развивающейся страны, где каждую секунду кто-то рождается, а кто-то умирает, где вырастают новые кирпичные скалы, где люди постоянно бегут по улицам, спеша попасть в свои стеклянные башни и опаздывая жить.

Для того чтобы здесь существовать, я работаю официанткой в небольшой семейной кофейне. Мне нравится эта работа. Не знаю чем, но действительно нравится. Она далека от работы мечты и от воплощения моих когда-то реальных талантов, но заполняет время, уводит мысли и просто позволяет чувствовать себя нормальной. От меня не требуется принятия каких-то решений, не требуется напряженной деятельности. Улыбка, хорошее настроение, немного расторопности – вот и все, что нужно.

И знаете, меня это устраивает – быть невидимой, незаметной, быть просто девушкой. В своей жизни я себе такого позволить не могла. Мне казалось, что на меня постоянно смотрят, обращают внимание. Но не потому, что я была нереальной красоткой или эпатажным подростком с синим ирокезом. Нет. На меня смотрели с жалостью и сожалением, хотя психолог называл это сочувствием, а родители убеждали, что на меня на самом деле вообще никто не смотрит. Даже не знаю, что звучало ужаснее. Я не хотела сочувствия и не хотела, чтоб при виде меня люди сначала задерживали взгляд, а потом быстро отворачивались, делая вид, что ничего не заметили. Я мечтала быть обычной.

Слышу очередной будильник, встаю с кровати и медленными, неспешными шагами, еще сонная, отправляюсь в душ. Ну что ж, пусть начнется еще один неважный день этой жизни.

После каждодневных привычных манипуляций я, чистая, свежая и пахнущая весенними ландышами – во всяком случае, мне так представляется, – устремляюсь в сторону работы. В конце маршрута самое приятное – прогулка по тенистой аллее сада, в котором проживают многолетние дубы и клены, а клумбы пестреют цветами. Мне нравится шагать по аллее, словно отбивая ритм прекрасной, легкой мелодии, играющей только для меня. Топ, топ, шаг, второй, шаг, второй.

– Привет! Отличный денек, – здороваюсь я, как и в любой другой рабочий день, с городским садовником, ухаживающим за всей этой роскошью, а сейчас очищающим клумбы от мусора и, по-видимому, ненужных листьев.

– Доброе утро, Анечка, ты, как всегда, прекрасна, – говорит он добродушно.

– Спасибо. А вы все такой же ценитель красоты, – отвечаю я, посылая ему мягкую улыбку и воздушный поцелуй.

Не подумайте ничего лишнего, это просто знаки дружбы, которыми мы обмениваемся при встрече. Прекрасный человек, добрый, мягкий, а его руки творят чудеса в этом мире зелени и цветов. Но совершенно не мой типаж. Ему где-то за шестьдесят, волосы седые и волнистые. Я, к слову, неравнодушна к шатенам. Вокруг его глаз рассыпались морщинки, и – главное – он абсолютно и окончательно несвободен. С тех самых пор, как лет так сорок назад женился на приятной и доброй женщине. У них трое детей, которых я иногда встречаю в саду. Вот… как-то так.

Добравшись до кофейни, я с улыбкой вставляю ключ в дверной замок, не спеша поворачиваю его и, распахнув деревянные, выкрашенные в светлый тон двери, как будто вплываю в царство еды. Я сегодня первая, а значит, именно я должна разбудить это место, придать ему привлекательный для гостей вид. Надеваю фартук и начинаю выполнять привычную для Золушки миссию.

Через десять минут слышу грозный хрипловатый голос:

– Привет, Ани. Улыбку захватила?

– Привет, Бо, как всегда, она со мной, вот здесь. – И я похлопываю с серьезным видом по карману своего фартука.

– Отлично, пошел готовиться к наплыву ничего не понимающего в еде планктона, – говорит Большой Бо по дороге на кухню.

От души смеюсь ему вслед.

Бо – наш главный повар, который всегда чем-то недоволен, особенно клиентами. Он славный и большой, напоминает медведя гризли, одетого в поварскую одежду. Но еду он готовит отменную, да и людям в зале не слышны его препирательства то с духовкой, то с плитой, то с холодильниками. И, конечно, им не услышать его гневных тирад, вытекающих лавой на тарелки с недоеденными фирменными блюдами.

Как-то раз за стаканчиком имбирного лимонада он признался, что моя улыбка повышает настроение и наполняет спокойствием (жаль, что на меня саму она так не действует). С тех пор он каждый раз спрашивает, не забыла ли я ее дома. А я показываю на свой карман, заверяя, что она со мной.

Другие сотрудники кафе один за другим подтягиваются на работу, но с ними у меня нет такой легкости в общении, приятной дружеской связи. Мы просто обмениваемся кивками, дежурными приветствиями, и каждый занимается своими делами. Единственный, кого я недолюбливаю в этом месте, – бармен. Уж очень противный парень. Худосочный, я бы даже назвала его тощим, с сухими костлявыми руками и такими же сухими и тонкими губами, которые складываются в ненатуральное подобие улыбки. Его взгляд абсолютно пустой и холодный, а осколки улыбки долетают к клиентам только за чаевые. Словно робота поставили к барной стойке. Хотя нет, робот и то был бы приятнее. Иногда мне кажется, что я его недолюбливаю за то, что его взгляд и самоуверенная высокомерная улыбка в мою сторону напоминают мне взгляды сверстников из воспоминаний. Рядом с ним я чувствую себя неполноценной, той, кем была раньше. Но я пытаюсь это скрыть, особенно от него. Это все уже в прошлом.

Часы бьют восемь утра, и двери кофейни открываются для жаждущих кофе, завтраков или ценителей вкуснейшей выпечки. Народу достаточно, я волчком кручусь среди столиков, принимаю заказы, разношу готовые блюда и чашки, наполненные ароматными напитками, обмениваюсь «доброутречными» словами с посетителями. Утро – это время, которое создает заряд на весь твой день. Хороший кофе и вкусный круассан способны стать толчком для свершений. Что может сделать человек на голодный желудок, когда только и думает, где бы раздобыть еду и как сберечь энергию? Ответ очевиден. Поэтому, если будете в городе Мэе, найдите центральный парк, прогуляйтесь по тенистой аллее до светлого кирпичного здания, в окна которого с самого утра бьет солнечный свет, откройте деревянную дверь – и вы не пожалеете!

Часам к одиннадцати людей становится меньше, и я замечаю, что уже в который раз за этот месяц в углу, за самым одиноким и угрюмым столиком, сидит странный мужчина с каким-то прожорливым взглядом. Я приметила его с первого раза, хотя, кроме меня, его, кажется, никто не замечает. Взгляд мужчины постоянно цепляется, словно репейник, за подол моего платья. На нем всегда одежда темного цвета, его голова немного опущена, улыбка отсутствует. Он или смотрит в окно, или ищет меня глазами. Наверное, мне бы стоило как-то пресечь его необъяснимый интерес или высказать недовольство, но я не хочу беседовать с незнакомцем и тем более о чем-либо его спрашивать. Сам он ничего не говорит, заказывает чашку крепкого кофе без сахара и молока, выпивает его, сканирует взглядом меня, улицу за окном, встает и уходит. Не нравится он мне. Мурашки бегут по коже, когда приходится проскальзывать мимо. Убеждаю себя, что люди все разные, нельзя оценивать их по одежде и хмурому взгляду. Может, у этого человека сейчас в жизни не белая полоса. Может, гложет одиночество или, не дай бог, настигла депрессия. Бр-р-р. Ненавижу такие состояния. Они разъедают внутренности, поглощают мысли, лишают свободы. Поверьте, я знаю, о чем говорю.

Перерыв, стаканчик молочного коктейля на крайней лавочке в парке – и вновь к работе.

К обеду подтягивается вторая волна клиентов – офисные работники, служащие банков, настоящие «коробочные» трудяги. Я называю их так, ведь проводить большую часть жизни в коробке – это ли не настоящее испытание? У меня много «коробочных» знакомых тут, в кафе, и я их периодически допрашиваю, выпытываю, почему и зачем они так живут.

Вразумительного ответа до сих пор так и не получила.

Одни говорят: чтобы купить квартиру побольше; другие – чтобы заработать, переехать в лучший район. Я бы назвала эти причины «жилищными» или «финансовыми». Но скажите, зачем им эти улучшения, когда даже в имеющейся квартире они почти не бывают, проводят там от силы часов семь-восемь, а многие и того меньше. Они же там только спят!

Еще говорят: ради возможностей. Что это за облачные возможности, ради которых люди готовы пожертвовать самым прекрасным отрезком своей жизни? В моей жизни мне предлагали возможность попытаться стать обычной, попытаться исправить мой изъян, но это требовало слишком много времени, проведенного в больнице, в четырех стенах, закрытой в «коробке». И я рада, что отказалась. Может, испугалась, а может, просто почувствовала, что у меня нет на это лишних дней.

Ну вот скажите мне, ради чего все это людям? Если для престижа, то что он им дает? Мне непонятно. Ради чувства превосходства над другими? Но как они могут быть уверены, что эти самые другие так же смотрят на их статус? Вот я по-другому смотрю. По мне, так дышать свежим воздухом более часа в день, тратить время на себя и на близких чаще, чем раз в неделю, – вот это престиж и настоящая роскошь. Чувствовать свободу – это же самая роскошная роскошь! Любоваться небом, цветами, звездами или же высматривать щели в старых зданиях, умиляться бродячим котам, ощущать время, чувствовать его течение, жить – это именно то, что стоит внимания. Это богатство. Жизнь – единственное наше истинное богатство. Люди же сами придумывают новые и новые испытания, которые им нужно преодолевать. Только вот цель не всегда понятна и не всегда стоит того.

Моя работа в кафе тоже не идеальна, но она позволяет мне существовать в жизни Анны. Хотя… это лишь мои размышления.

Как скажут многие, размышления глупой официантки.

Только эти люди никогда не проживали сотни моментов жизней разных людей. А я вот проживала. Богатых и бедных, успешных и не очень. Все одно, и итог один. Кем бы ты ни был.

– Здравствуй, Анна, – произносит низкий, знакомый мне голос. – Снова паришь в облаках?

– Привет, это точно. Сегодня прекрасный день, чтобы совершить полет. Ветер что надо, и облака высоко, – мягким мечтательным голосом отвечаю я и улыбаюсь Альберту.

Он наш частый клиент. Высокий, статный, с карими глазами, мужественными чертами лица, загадочным шрамом на левой скуле и губами такого цвета, словно он только что пил красное вино. Ох уж этот шрам и эти губы – вечно приковывают мое внимание. Одет Альберт всегда по-деловому: строгий костюм, рубашка, галстук. Ну а как еще ему одеваться, если он работает адвокатом в офисной громадине напротив. Насколько я знаю, на каком-то очень высоком этаже. Он, к слову, пару раз приглашал меня на свидание, но я отказывала. Не потому, что он мне не нравится, – как вы уже догадались, он мне очень нравится. И он шатен. Просто не хочу его расстраивать. Я себя знаю, я другая, «не от мира сего». Рассказать правду о себе не смогу, слишком это сложно и неправдоподобно, а врать совсем нет желания.

Да и вообще – как рассказать о том, что меня на самом деле уже нет…

Глава 2

Жизнь – единственное наше истинное богатство.

Год назад

Когда в то странное утро я первый раз проснулась не в своем теле, само собой, не поняла, что происходит, и попыталась придумать логическое объяснение. Мой мозг судорожно выдавал разные версии. Первая – что это не зеркало, а стекло, за которым находился экран, транслирующий изображение. Я порезала руку и ушибла ногу, снимая это тяжеленное «стекло» со стены. Но это было именно зеркало, а за ним – обычная стена, никаких выемок, технологий, мониторов. Ничего. Только стена, покрытая старой кафельной плиткой. После тщательного исследования всей ванной я пошла в гостиную и стала вываливать на пол содержимое ящиков. Через минуту передо мной была горка чужих вещей. Схватила красную косметичку, которая мирно лежала среди хлама, и высыпала ее содержимое. Теперь на паркете валялись еще несколько помад, тюбик тонального крема, два карандаша, палетка теней для век и пудреница. Я рухнула на колени, взяла пудреницу и открыла. Посмотрела в маленькое круглое зеркальце, покрытое бежевой пылью. На меня глядела все та же незнакомка. Протерла зеркало о штанину, но изображение незнакомого лица стало только четче. Я потрогала короткие волосы и чуть не заплакала.

«Меня накачали наркотой», – с досадой констатировала я.

Кто-то решил жестоко надо мной пошутить или поиздеваться. Подстриг и покрасил волосы, дал мне какие-то наркотики, и теперь я вижу чужое лицо и чужое тело. Это галлюциногены, грибы или что-то еще. Я никогда не пробовала наркотики, поэтому такая версия казалась логичной. Оставался только вопрос – кто сделал это со мной?

Я стала рыться в вещах на полу. Женские солнечные очки, флакон духов, пачка одноразовых платков, какие-то провода, наушники, открытки, резинка для фитнеса, настольная игра, заколки для волос, сдутый резиновый мяч и еще всякая ерунда. Пошла в спальню и заглянула в тумбу у кровати. В верхнем ящике лежала толстая книга под названием «Садовые растения», несколько чеков из магазина и старая фотография девочки и мальчика. А вот в нижнем ящике тумбы оказались квитанции на оплату света, интернета, коммуналки, а под ними документы: паспорт, страховка, договор аренды квартиры. Я вытащила их из ящика, разложила на кровати и села рядом. Трясущейся рукой открыла паспорт. На фотографии было то же лицо, что я видела в зеркале. Имя: Анна Битрайд. Моя ровесница, девятнадцать лет. Рассмотрела фотографию, после чего попыталась приглядеться к страницам паспорта и определить, подделка это или нет. Определить не смогла, выглядел он как настоящий. Неужели кто-то позаботился даже о том, чтобы сделать паспорт? И откуда он мог знать, как я буду себя видеть? В страховом полисе и договоре было ее имя. Я зажала рукой рот и нос, чтобы не разреветься.

«Может, это сон? Просто кошмарный сон?»

Слишком реальный. Дотронулась до пореза на руке – больно. Ушибленное место на ноге тоже давало о себе знать.

«Родители!»

Я резко встала, подошла к шкафу и открыла дверцы. Стянула с себя пижаму и надела первое, что попалось под руку: джинсы, черную футболку, синюю вязаную кофту с большими пуговицами, натянула носки, которые на вид казались не сильно заношенными. Смотреть в зеркало не было желания. Схватила документы – мне нужны были доказательства – и тяжелыми, уверенными шагами проследовала в коридор. При этом прикосновения моих новых ног к земле вызывали странные, незнакомые ощущения. Мне нравилось ровно ступать по полу, я могла двигаться быстро, уверенно, бесшумно. Но я знала, что это невозможно, мне просто кажется, а на самом деле, скорее всего, ничего не изменилось. На полу, за тумбой в коридоре, прятался небольшой черный рюкзак. Внутри я нашла красный картхолдер с одной кредиткой и проездным билетом на автобус. Во внешнем кармане лежали ключи, зубная нить и небольшая сумма наличных.

«Потом верну, когда выясню, что тут происходит», – подумала я.

Запихнула в рюкзак документы, надела чужие кроссовки, которые стояли в коридоре, и вышла из квартиры.

В подъезде никого не было, и я без препятствий спустилась по лестнице с четвертого этажа и вышла на улицу. Вдохнула теплый утренний воздух.

«Жарковато для апреля, особенно учитывая, что сейчас утро», – пронеслось в голове, и я расстегнула кофту.

Этот район был мне точно не знаком. Солнце поднималось и ярко светило в окна невысоких старых зданий. Люди бежали по улицам в разные стороны, только неторопливый дворник подметал тротуар через дорогу. В соседнем доме мужчина выставлял на уличные прилавки коробки с фруктами. Вдалеке на перекрестке был затор из машин.

Я стояла на тротуаре и видела множество улиц, расползавшихся в разных направлениях. Хотелось бежать, только я не знала, в какую сторону. Отошла к углу здания и спросила у проходящей мимо девушки, далеко ли остановка автобуса. Она объяснила, куда идти, и я без проблем отыскала место. Оставалось только узнать, едет ли отсюда хоть один автобус в сторону моего дома. Подошла к пожилому мужчине, который стоял неподалеку.

– Подскажите, пожалуйста… – обратилась я к нему.

Он повернулся ко мне и улыбнулся. Его улыбка показалась коварной. Он все знал, этот пожилой мужчина.

«Все они здесь замешаны», – пронзила меня страшная мысль.

Я отшатнулась и быстро пошла в другую сторону. Сердце бешено стучало, я все ускоряла шаг. Почти бегом добралась до какого-то офисного здания. Как же хорошо, когда можешь бегать. У входа остановилось такси, из которого вылез высокий парень. Я рванула к машине, распахнула заднюю дверцу и села.

Удивленный водитель посмотрел на меня. Я продиктовала адрес дома, достала из рюкзака наличку и положила ее на подлокотник около него. Он пожал плечами, ввел в навигаторе адрес, забрал деньги и поехал. Через полчаса я стояла напротив своего дома. На заборе висело объявление о его продаже. Слезы подступали к глазам, губы дрожали, а я теребила влажными ладонями лямки чужого рюкзака.

«Зачем родители решили продать дом? Это и мой дом тоже. Неужели им позвонили и потребовали за меня выкуп?»

Я открыла дверь калитки и помчалась к двери в дом. Она оказалась закрыта. Я нажала звонок и вдобавок несколько раз постучала.

– Ма-а-ам? Это я. Открывай.

Но дверь оставалась закрытой. Еще раз подергала ручку. Спустилась с крыльца и обошла дом, заглядывая в окна. Я не верила своим глазам: никаких штор на окнах, а вся мебель внутри накрыта тканью. Оглядела сад: он казался заброшенным, чего просто не могло быть.

– Мам? Мам? Папа! – кричала я, обходя дом.

Никто не отвечал, и я вернулась к входной двери. Поднялась по ступенькам, еще раз подергала ручку и с силой постучала в дверь.

«Мне срочно нужно им позвонить», – подумала я и услышала шаги за спиной. Резко обернувшись, увидела женщину в деловом костюме. Она стояла в нескольких шагах от крыльца и рассматривала меня.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – настороженно спросила женщина.

– Я ищу своих родителей. Где они? Они живут в этом доме.

– Родителей? Вы, наверное, ошиблись адресом.

– Нет, это мой дом! – взорвалась я.

– Этого не может быть, – спокойно ответила она. – Этот дом принадлежит супругам Маккольм.

– Да, именно так. А я их дочь – Лина Маккольм.

Глаза женщины округлились, улыбка сошла с лица. Она поднялась на крыльцо и подошла вплотную ко мне.

– Это очень плохая шутка. Тебе лучше уйти, иначе я вызову полицию.

– Что? Почему это я должна уходить? Вызывайте. Да, вызывайте копов, пусть приедут и разберутся, что тут происходит! – закричала я.

Женщина достала из элегантной сумки мобильный телефон.

– Я в последний раз предупреждаю. Уходи и не смей больше возвращаться и говорить подобное.

– А что я сказала? – удивилась я. – Давайте, позвоните маме и папе, скажите им, что я тут.

Она сверлила меня гневным взглядом, все мышцы ее лица напряглись, она сжала челюсти так, что я увидела, как под кожей выступили желваки.

– Супруги Маккольм уехали из города. Они продают этот дом, потому, что два месяца назад… их дочь Лина, – она сделала акцент на моем имени, – умерла.

Воздух застрял в легких, я не отрываясь смотрела на женщину.

– Что за чушь вы несете? – выдавила я. – Я Лина Маккольм. Я Лина, и я жива.

Женщина с силой хлопнула ладонью по двери прямо рядом со мной, я вздрогнула. После чего она отвернулась и приставила к уху телефон. Я же подняла взгляд на свое нечеткое отражение в окне. И не могла отрицать, что вижу там незнакомую девушку.

Сказать, что тогда я все поняла, было бы ложью. Я не поняла ничего из того, что произошло. Все казалось кошмарным сном. Отрицание, страх и абсолютная беспомощность атаковали меня. Это нападение со всех сторон было столь напористым, что я, оттолкнув женщину, сорвалась с места и побежала прочь, твердя про себя свое имя. Я бежала по знакомому тротуару моего района, по длинным чистым улицам, между островками зеленого газона и полянками цветов. Ноги несли меня вперед без остановок, не запинаясь, легко и быстро. Слезы застилали глаза. Я не могла поверить ее словам, но они гулом стояли в ушах: «Умерла, умерла, умерла». Добежав до первого же продуктового магазина, я распахнула дверь и ворвалась внутрь, ошарашенно смотря на окружающих и полки с товаром. Подошла к стойке с газетами, взяла первую попавшуюся и посмотрела на дату – двадцать третье июня.

Это какая-то ошибка.

Я схватила еще одну газету, и еще, и еще. На каждой из них стояла все та же дата – двадцать третье июня. Но я знала, что вчера было двадцатое апреля. Происходящего просто не могло быть, или я не помнила не только вчерашний вечер, но и два месяца после него. Где я была все это время?

Отшвырнула газету и выбежала на улицу. Не переставая рыдать, рванула вперед и услышала громкий визг колес. Но именно в этот момент я замерла, остановилась, застыла, уставившись на неумолимо приближавшуюся машину с одной-единственной мыслью: неужели это происходит вновь?

Когда мне было одиннадцать, меня сбила машина. Первый раз. И да, я могу шутить на эту тему, потому что мне, как вы уже поняли, «везет». Скажу сразу, что и тогда виновата была я. Трагический случай, ничего сверхъестественного. Родители, конечно, считали, что это их вина – не уследили. Но я так не думаю.

В тот злополучный день мы пошли на день рождения маминой подруги. Она с мужем и семилетней дочкой жила по соседству, в большом светлом доме, к которому примыкал прекрасный, ухоженный сад. Дул теплый южный ветер, трава казалась насыщенно-зеленой в лучах яркого полуденного солнца, а качели, которые стояли в саду, тихо поскрипывали в движении. Взрослые жарили в саду сосиски на гриле, и в воздухе пахло костром и чуть подгоревшей мясной корочкой. С десяток младших детей носились по саду и дому, развлекаясь, как умеют это делать только дети. Их визг и смех периодически заглушали звуки улицы и музыку, которая звучала из колонок, вынесенных на веранду. Я была старшей из детей. Если быть точнее, я и задиристый мальчик, который всех доставал. После обеда, когда запах костра стал еле уловим, а деревья в саду начали отбрасывать спасительные тени, я и дочка соседей Сара сидели на крыльце. По всему полу вокруг нас были разбросаны разноцветные карандаши и фломастеры, а на альбомных листах то и дело возникали странные вымышленные звери, рожденные нашей фантазией. И тут мы услышали, как с силой распахивается дверь. Резко обернулись и увидели того противного мальчишку. Он с топотом выбежал из дома, а в руке у него была любимая кукла Сары. Он размахивал ею и ехидно угрожал:

– Попалась, попалась! Хана тебе, куколка.

Сара замерла, неотрывно глядя на куклу.

– Отдай, – испуганно простонала она, вставая с пола.

Но мальчик только крепче сжал куклу в руках и промчался между нами, наступив на мой рисунок и чуть толкнув Сару. Подбежав к калитке, он рванул дверцу на себя и выбежал на улицу. Сара со слезами на глазах погналась за ним, а я взглянула на свой испорченный рисунок, чуть замешкалась, после чего вскочила и бросилась следом. Он был быстрее нас, бежал, оборачивался и громко смеялся. Но Сара не сдавалась, ее маленькие худенькие ножки старались поспеть за ним. Я тоже бежала со всех ног, спотыкаясь и лавируя между прохожими. Во рту все пересохло, большие пальцы на ногах жутко болели, потому что мама надела на меня в тот день новые сандалии с закрытым носом. Мальчишка добежал до угла дома, который стоял у поворота дороги, обернулся к нам, мерзко улыбнулся и рванул через проезжую часть. Я почти нагнала Сару, и мы, не останавливаясь, помчались за ним. Сердце стучало в висках, перед глазами был только он, его надменная улыбка, а в мыслях – единственное желание: поймать, отобрать куклу и двинуть этой куклой ему по лбу. Он проскочил, но, когда на дороге оказались мы, я услышала дикий визг колес и резко толкнула Сару вперед. Почему я это сделала, не знаю – возможно, сработал какой-то инстинкт. Так Сара получила только стесанную кожу на коленях, ладонях и подбородке, а я проснулась в больнице. Серьезные переломы ноги и бедра, ушиб головы и еще куча мелких повреждений. Месяцы на больничной койке, годы реабилитации, неправильно срастающиеся кости и куча последствий. Но это уже не важно, я почти свыклась с укороченной левой ногой, кожа на которой была покрыта многочисленными шрамами, и со своей хромотой. Да, спортсменкой мне было не стать, но я и не собиралась. Я мечтала быть художником, а этому не могла помешать даже хромота.

И вот меня опять сбила машина, всего каких-то восемь лет спустя. Но в этот раз я была в чужом теле, и мне повезло больше. Это смешно, но мне действительно повезло. Как сказали свидетели, я просто вылетела на дорогу, но водитель успел затормозить, и я отделалась сотрясением мозга, вывихом голени, синяками и ссадинами. Так я попала в больницу. Но когда пришла в себя, то, конечно, попыталась объяснить врачам, что я не Анна, хотя при мне нашли документы. Я билась в истерике, доказывая, что я – мертвая девушка Лина. Это было странное время, все происходило как в тумане или в каком-то зазеркалье. У меня случился нервный срыв, после которого меня перевели в другое отделение – скажем так, для не совсем уравновешенных людей.

Вероятно, врачи решили, что я сошла с ума или что травма головы была серьезнее, чем могла показаться. А может, так оно и было. Меня проверяли, изучали, пичкали таблетками, я сдавала анализы и проходила различные тесты. Мне ставили диагнозы, вкалывали лекарства и промывали мозги. Какой-то молодой доктор решил, что я начиталась новостей и молодежной литературы и у меня после травмы случилось раздвоение личности. Другой назвал это скрытой шизофренией, третий – психозом и защитной реакцией. Во все эти диагнозы было поверить проще, чем в то, что человек может проснуться не в своем теле. Но внутри меня, в моей голове, я все так же оставалась Линой Маккольм, хотя для всех остальных была Анной Битрайд.

Каждый вечер я закрывала глаза и молилась всем известным мне богам и святым, чтобы проснуться в своей спальне, услышать голоса родителей, доносящиеся из кухни, выбежать к ним и крепко-крепко обнять. Но следующим утром открывала глаза, смотрела на белый потолок больницы, вдыхала запах лекарств и хлорки и горько плакала. Чудо так и не произошло.

Я хотела сбежать, но не решилась: через окно не выбраться – я лежала в отделении на третьем этаже. Прыгать не стала: вдруг лимит моего везения уже совсем исчерпался? По коридорам постоянно шнырял персонал, двери на выход караулили охранники. Контакты с внешним миром для моего же блага, как мне поясняли, были под запретом – ни телефона, ни компьютера с выходом в интернет. Посетителей у меня тоже не было, никто так и не пришел.

Первое время я ежедневно умоляла врачей позвонить родителям, диктовала номера телефонов и адреса электронной почты. Они кивали в ответ, но родители так и не появились, не забрали меня домой. Подозреваю, что с ними даже не связались, но это к лучшему, как я поняла позже.

Первый месяц, проведенный в больнице, я была одна против всего мира, против себя самой. Только я, мои странные, сумасшедшие мысли и мои нереальные воспоминания. Хвала всем святым, что по прошествии двух месяцев лекарства все же сработали, я успокоилась, пришла в себя, приняв решение жить вопреки всему, вопреки себе, вопреки воспоминаниям. Я приняла новый мир и его обстоятельства. Или, может, я приняла свои психические отклонения. Кто ж с достоверностью скажет мне, реально все это или нет?

Выйдя из больницы, я вернулась в квартиру Анны и начала новую жизнь, скрывая от всех, что со мной происходит.

Глава 3

Интересно, он всегда такой странный или только в моем присутствии?

Сегодня

Пожалуй, воспоминаний достаточно. Просто первый раз во всем и всегда слишком сильно впечатывается в сознание. Не хочется помнить мое первое перемещение, но оно въелось в память, словно многолетняя ржавчина в прогнивший металл. Ржавчина, которую не берет ни одно известное миру средство.

Моя смена подошла к концу, а это значит, что самое время заняться тем, чем я занимаюсь последние несколько недель. Это не что иное, как копание в историях нескольких людей, сбор информации о себе и о тех, в чьих телах я просыпаюсь.

Прогуливаюсь по теплой, наполненной уже заходящим солнцем аллее в направлении дома. Прошел целый год, а я до сих пор испытываю наслаждение от ровных, размеренных шагов без хромоты. И я рада, что мне больше не приходится носить специальную обувь с платформой разной высоты. Но иногда я скучаю по той себе, хотя это может показаться странным.

Перехожу дорогу и еще через два двора заглядываю в супермаркет – за нехитрыми вкусностями, помогающими скрасить долгие тягучие вечера. Брожу по продуктовым коридорам среди высоких полок, забитых до предела. Вижу, что последняя упаковка моего любимого бисквитного печенья с арахисовой прослойкой дожидается меня в самом отдаленном уголке на самой высокой полке. Почему они всегда закидывают его туда? Видимо, чтобы невысокие люди выбирали что‐то подходящее им по росту. Хоть это и не моя вина, но почему-то именно мое наказание. Сейчас бы мою ортопедическую туфлю на высокой танкетке – была бы ступенька. Но придется довольствоваться тем, что есть.

Левой ногой я нахожу небольшую опору в нижней полке и становлюсь выше сантиметров на двадцать или даже тридцать. Приближаюсь к цели, всем телом тянусь к злополучному печенью, словно от него зависит победа целой команды на Олимпийских играх. Еще пару сантиметров, всего-то парочку. Мне бы сейчас очень помогла способность любой части тела к эластичной растяжке, которой у меня, к сожалению, не наблюдалось. И вот оно почти в моей руке, я уже чувствую гладкость упаковки, вдыхаю запах ванили и арахиса, и тут громом среди ясного неба клокочет чей-то голос за спиной:

– Оно действительно того стоит?

Я вместе с пачкой печенья лечу вниз на нарушителя спокойствия, почти сбивая его с ног, словно кеглю. Но, к моему счастью, его сил и равновесия хватает, чтобы удержать и себя, и меня от сокрушительного, постыдного падения. Ну прямо детская сказка под условным названием «Неудачница и герой». Но вот мое печенье никто не спасает, оно падает на пол и скользит под стеллаж с продуктами.

«Да чтоб его!»

Злость вспыхивает, щеки горят, я, не видя ничего, отталкиваю спасителя. Собираюсь сказать ему о неприкосновенности частной жизни и всем таком, но вижу удивленные, взволнованные и при этом смеющиеся глаза Альберта, того посетителя из кафе.

– Какого черта! – ругаюсь я вслух и еще сотню раз про себя.

Поправляю чуть задравшееся платье, приглаживаю всклокоченные волосы и гляжу в сторону сбежавшего печенья.

– Прости, я не хотел. Просто решил поздороваться, – мягкими низкими нотами звучит его голос.

Пытаюсь судорожно спрятать мокрые и липкие от злости руки и натянуть неискреннюю улыбку.

– Забудь.

– Оно действительно так для тебя важно? – немного посмеиваясь, допытывается он.

Мне остается только жестом отмахнуться и подумать, какое же печенье выбрать теперь.

– Ну правда, прости. Я не хотел застать тебя врасплох.

– Однако застал, – угрюмо констатирую я и продолжаю уже увереннее: – И вообще, что ты тут делаешь?

– Ну так, зашел за продуктами.

– Но ты же живешь совершенно в другом районе. Вроде в новой части? Или я что-то путаю?

– Нет, не путаешь, – немного смутившись и пряча глаза, говорит он. – Просто выходил с работы, заметил, что ты тоже закончила смену, и решил позвать тебя на чашку кофе.

– И шел за мной до самого магазина? Ты что, следил за мной?

– Нет, что ты! Я не следил. Я не хотел. Прости. – Он городит какую-то нелепую словесную линию обороны, после чего поверженно опускает голову, а щеки в знак его капитуляции чуть покрываются румянцем.

«Интересно, он всегда такой странный или только в моем присутствии?» – думаю я, разглядывая его более пристально, чем, наверное, стоило.

– Ладно, признаюсь, я шел за тобой. Но не потому, что следил! Просто никак не мог найти подходящий момент, чтоб подойти.

– Да уж. И выбрал ты, конечно, из всех возможных моментов ну самый подходящий, – хмыкаю я в ответ.

– Не смог устоять, – с игривой улыбкой охлаждает он мой пыл. – Ты была такая… такая…

– Какая?

– Хм, целеустремленная, – отвечает он, довольный собой, и смеется.

– Очень смешно. Конечно. Тебе-то не понять, как нам, невысоким людям, живется! При твоем-то росте, – произношу я жалобным, но твердым голосом, пытаясь изобразить обиду.

– Не понять, – с наигранным сожалением поджимает он мягкие губы.

– Ладно, раз ты провинился, то будь добр, посмотри, не завалялась ли там на верхней полке еще одна пачечка печенья.

Он встает на носки, смотрит за горизонт, до которого мне не дотянуться, и с грустью произносит:

– Все потеряно.

Я тяжело вздыхаю.

– Ладно, полакомлюсь чем-нибудь другим.

– Можно мне загладить свою вину и все-таки пригласить тебя на чашку кофе? – Его глаза блестят и округляются, как у напроказничавшего кота, а правая рука машинально погружается в волосы, превращая их в морские волны.

– Не думаю, что это хорошая мысль, – сухо отвечаю я, пытаясь спрятать улыбку.

– Почему?

После его, казалось бы, такого простого вопроса мне становится ужасно неловко, будто мы с ним оказались в замкнутом пространстве лифта, да еще и с недостатком кислорода.

– Я тебе не нравлюсь? У тебя есть парень? Или, может, муж? – напирает он со своими вопросами, все сильнее и сильнее уменьшая пространство между нами.

– Хватит! Ни одно из твоих предположений не верно. Просто у меня нет на это времени.

Я пытаюсь увидеть просвет, найти спасительный проем и выскользнуть из этой неудобной ситуации.

– Но сейчас всего лишь семь вечера. Я бы мог подбросить тебя, если тебе куда-то нужно, и мы бы просто…

Я бесцеремонно прерываю его рассуждения:

– Стоп! Послушай, просто я… я не знаю. Мне это не кажется хорошей идеей.

– Анна, я ни на что не намекаю и ни к чему не принуждаю. Всего лишь чашка кофе. Никаких обязательств. Просто сегодня я рано освободился, и мне очень-очень не хочется проводить этот вечер в одиночестве.

Мы стоим словно странная, несуразная парочка подростков посреди длинной пешеходной улицы товарных полок. Я переминаюсь с ноги на ногу и смотрю в пол, размышляя о чашке кофе, он потирает руки, не зная, куда их пристроить. Спустя тройку затянувшихся секунд я отвечаю:

– Ладно. Но я буду чай. Ты же помнишь, что я весь день подаю людям кофе. И открою тебе тайну: к концу дня меня от него немного подташнивает. – Мягко улыбаюсь и подмигиваю ему, пытаясь разрядить обстановку. – Но мне нужно завезти продукты домой.

– Отлично. Могу я помочь тебе?

Я задумываюсь. Он точно не отстанет и пойдет со мной. Но мне нужно еще переодеться, не пойду же я в таком виде в кафе. Ему придется меня ждать, а оставить его у подъезда как-то неприлично. Потом надо будет ехать куда-то – рядом с домом сто`ящих заведений нет. Что же делать? Я поднимаю взгляд на него.

– Может, лучше в следующий раз?

– О нет. Ну пожалуйста, Анна. Одна чашка чая.

Я поджимаю губы, разглядывая Альберта. Его мягкую улыбку, глаза, с мольбой смотрящие на меня.

«Неужели он так жаждет просто… разделить со мной чашку чая?»

Эта мысль вызывает у меня улыбку, и я сдаюсь:

– Хорошо. Как ты смотришь на то, чтобы выпить чаю у меня? Это, конечно, не ресторан и не кафе, но…

– Я был бы рад, – просто и очень быстро отвечает нарушитель моих планов на вечер.

– Ладно, тогда давай возьмем что-нибудь очень вкусное.

– Согласен на все, – завершает нашу милую беседу Альберт и с корзинкой в руках устремляется к сладостям.

Мы выбираем три вида печенья, шоколадные конфеты, какие-то вафли с голубикой и направляемся ко мне.

– Проходи, – немного смущаясь, приглашаю я Альберта.

Квартирка, в которой когда-то жила Анна, а теперь живу я, располагается в пятиэтажном доме в тихом районе на холме. Маленькая спальня, кухня, переходящая в скромную гостиную, ванная и такой же миниатюрный балкон. Светлая, теплая, но по меркам крупного мегаполиса крохотная квартирка. Она стала моим убежищем, которое сегодня было представлено на суд гостя. Из личных вещей – только одежда, спрятанная в шкафу, пара свечей в стеклянных стаканах, расставленных на стеллаже с телевизором, одна картина, изображающая райское местечко где-то в горах, которую я пару месяцев назад увидела на распродаже и не смогла пройти мимо.

В прошлых и почти забытых мечтах мой дом представлялся совершенно другим. На полках красовались фотографии в красивых рамках и безделушки, привезенные из путешествий, на стенах висели мои картины, книжные стеллажи кряхтели под тяжестью прочитанных книг. На полу раскинулся мягкий и шелковистый ковер, а балкон был уставлен цветами, полными жизни.

Все эти мечты остались где-то глубоко в душе – ведь теперь я не знаю, проснусь ли следующим утром. Можно ли строить планы на будущее при такой жизни? Стоит ли завести цветы или приютить животное? Я живу одним днем, одним только «сегодня», живу здесь и сейчас, и это полностью отражается на облике моего жилища.

Мы проходим на кухню, куда Альберт, как истинный джентльмен, помогает мне донести пакеты с покупками.

– Не стесняйся и будь как дома, – говорю я приглушенно. – Ванная, если что, слева. Я поставлю чай, а ты располагайся на диване.

Не дожидаясь ответа или вопросов с его стороны, я отворачиваюсь к кухонной стенке.

Краем глаза замечаю, что он внимательно и немного осторожно прогуливается взглядом по квартире, по стенам и мебели, двери на балкон, замечая безликость и бесцветность. Потом пристраивается на диване.

– Может, тебе нужна помощь? – интересуется он.

– Нет, уж чай я сделаю, не переживай. Пару минут.

Пока я копошусь на кухне, раскладывая сладости на тарелки, доставая чашки, заваривая чай, в комнате застывает абсолютная тишина.

И вот с полными руками всякой посуды я замираю посреди комнаты, заметив, как Альберт рассматривает мои записи, оставленные в хаотичном порядке на журнальном столике.

«Вот черт!». Мысли мечутся в разные стороны, рикошетя, словно заряженные пули от непробиваемых стен. Чувства неизведанного стыда и уязвленности подступают к горлу.

– Что ты делаешь? – говорю я стальным, чуть позвякивающим голосом, думая еще и о том, чтобы удержать то, что было в руках.

– Ничего криминального. Просто сую нос не в свои дела, – отшучивается он.

– Да, именно так, – сухо отвечаю я, упершись в него взглядом.

Напряжение скапливается в комнате липкой жижей и съедает воздух, который предназначался для наших невесомых разговоров.

Ставлю чашки и тарелку со сладостями на край столика и быстрым движением собираю все свои «секретные» наработки, распечатки из интернета и разные заметки.

– Пожалуйста, расставь чашки, а я принесу чайник, – выдавливаю я, делая вид, что инцидент забыт.

Альберт не отвечает, просто кивает, быстро встает и занимает себя сервировкой стола. Гулливеровскими шагами добираюсь до кухни, сую листы в первый же ящик с посудой и, стараясь унять непрошеную дрожь, берусь за ручку чайника.

«Чего я боюсь? Он ничего не знает обо мне. Да и какая разница, даже если знает. Пусть знает, если знает! Это не я напросилась на чай!»

Делаю выдох, затем глубокий вдох и, взяв себя в руки, с заварочным чайником возвращаюсь к нему. Разливаю чай и сажусь на другой конец дивана.

– Ну так как дела? – зачем-то спрашиваю я.

Альберт улыбается:

– Прекрасно. Я пью наивкуснейший чай с прекрасной девушкой. А у тебя?

– Тоже сойдет.

Он молчит и смотрит на меня внимательно, словно изучает.

– Просто не люблю, когда… когда лезут в мою жизнь, – произношу я резче, чем собиралась.

– Я не хотел. Не знал, что там что-то важное. Пытался скоротать время. Ну и я же адвокат, наглость – издержка профессии.

– Наверное. Может, это и мое упущение, просто я не ждала гостей.

– А я вот напросился. Предлагаю начать все сначала. Я Альберт, двадцать семь лет, работаю адвокатом, одинок, хотел бы завести собаку, потому что люблю собак, но знаю, что у меня не хватит на нее времени.

Напряжение понемногу рассасывается, я откидываюсь на спинку дивана и делаю глоток ароматного жасминового напитка.

– Прямо как в клубе анонимных одиночек. Ну а меня зовут Л… – Я немного запинаюсь и давлюсь чаем.

– Эй, ты чего, аккуратнее. Дать воды? Постучать по спине? – тараторит он в унисон моим кряхтениям.

– Нет, нет, все хорошо, – успокаиваю его я, откашливаясь. – Давай я начну сначала.

«Чуть расслабишься – и все, попала. Вот поэтому не стоит заводить знакомства, друзей и возлюбленных».

– Попробую еще разок. Итак, меня зовут Анна, мне двадцать, работаю официанткой, ну и признание века, но я должна это сказать, а ты должен это знать, раз решил со мной связаться: я странная.

Альберт усмехается, но я вижу, что моя оговорка не прошла мимо его ушей.

– И в чем же ты странная, Анна?

– Во многом, – отвечаю я, ни капельки не смутившись. – И вообще, сейчас моя очередь задавать вопросы. Скажите, Альберт, – я демонстративно принимаю вид думающего философа, стучу пальцем по лбу, будто осмысливаю тайны Вселенной, и продолжаю: – Кем вы хотели стать, когда были ребенком?

– Да уж, Анна, такого вопроса я не ожидал. Дай-ка подумать. Так-так-так… Надо вспомнить. Я хотел быть… барабанная дробь… ветеринаром! – громко произносит он, словно объявляя победителя лотереи. – Да, именно ветеринаром, я знаю, что это банально, и вижу твою хитрую улыбочку. Конечно, тебе смешно, но я правда представлял, как буду спасать животных, лечить кошек и собак, ну и так далее. – И тут в его взгляде проскальзывает грусть, но он молниеносно смахивает ее ресницами, натягивает широкую улыбку и делает глоток чая.

– Но зато ты спасаешь людей, а это тоже неплохо, – выдаю я, словно в утешение. Хотя, зачем его утешаю, я и сама не знаю.

– Не всегда тех, кто заслуживает, но да, фактически так и есть, – произносит он, немного оправдываясь. – А ты? Кем ты хотела стать?

– Я?

В такие моменты я вспоминала себя: Лину – девочку, мечтавшую о многом.

– Я мечтала быть художником.

– Оу, ты рисуешь? Где ты тогда прячешь все свои картины, краски и все такое? Почему я их еще не заметил?

– Я уже не рисую… – с горечью в голосе отвечаю я.

Глава 4

В такие моменты я вспоминала себя: Лину – девочку, мечтавшую о многом.

Три года назад

Молодость – самое волшебное, незабываемое, ошеломительное время.

Это был конец лета, тогда я еще просыпалась в своем теле. Каждое утро, открывая глаза, знала, где я, кто я, знала свое тело, самое любимое и родное, пусть и неидеальное. Сложно описывать саму себя: обычная, невысокая, среднего телосложения, с серыми глазами и светло-русыми волосами. Такие же светлые брови и ресницы, бледно-розовые губы – как по мне, так тонковаты для моего курносого носа. И да, у меня была особенность, как называли ее родители. Хотя называть хромоту из-за разной длины ног «особенностью» – ну так себе.

Тем летом мне было семнадцать, и я с отличием окончила школу, после чего не без помощи родителей поступила на самый престижный архитектурный факультет в университете нашего города Мэя. Что бы я действительно хотела рассказать о той себе – больше всего в жизни я любила рисовать. Просто обожала водить цветом по белому листу. А еще я была влюблена в карандаши и кисти, в льняные и хлопковые холсты, в свой мольберт и альбом для графических зарисовок. У меня не было друзей. После аварии я стала стесняться и избегать сверстников. Рисунки заменяли мне реальную жизнь, в них существовал совершенно другой, идеальный, мир, где я могла быть уверенной в себе.

В любое свободное время я брала в руки карандаш, который протягивал линии по безукоризненному полотну. Я была словно первооткрыватель, строитель железной дороги на необжитых территориях. И вот на чистом, пустом месте зарождается жизнь, деятельность, персонажи и события. Я любила чувствовать, что мои руки могут создавать. Создавать – это прекрасно, божественно, волшебно. Никто, кроме тебя, этого не сделает. Внутри все оживало. Это индивидуальность, потенциал, твоя, и только твоя, реальность.

Был первый день в университете, и я безумно переживала. Папа подвез меня к главному входу, пожелал прекрасного дня, заставил чмокнуть его в щетинистую щеку и умчался по делам. А я, в длинном легком лимонном платье, в обнимку с альбомом, осталась стоять перед величественным строением, вход в которое был теперь для меня открыт. Светило солнце, одевая кожу позолотой. В воздухе витал сладковатый запах поспевающих яблок из сада, раскинувшегося рядом с основным корпусом университета. В душе царило лето.

Я зашла в прохладу вековых каменных стен, по рукам побежали мурашки – то ли от холодка в тени, то ли от небольшого страха перед новым этапом жизни, полным неизвестности. Неуверенными, осторожными шагами в новых специальных ортопедических туфлях, одна из которых была с платформой в восемь сантиметров, я прошла прямо по длинному коридору к стене объявлений. Там висели распечатанные списки фамилий по факультетам с номерами аудиторий, где будет проходить «вводный инструктаж» в студенческую жизнь. Нашла свою и поспешила туда.

Время неумолимо бежало вперед, я же пыталась поспеть за ним, теряясь в незнакомых коридорах, этажах и кабинетах. Когда я наконец отыскала нужную аудиторию, она оказалась почти целиком заполнена молодыми, полными энтузиазма созданиями. Девушки казались мне яркими вспышками цвета, а парни, наоборот, имели сдержанный и спокойный вид. Я незаметно просочилась к свободному месту в самом последнем ряду и присела за длинную парту на деревянную скамью. Я представлялась самой себе одинокой шлюпкой в бушующем море жизни, в море, которое шумит и колышет меня на волнах. Внезапно наступил полный штиль – я увидела, что по залу уверенно идет высокий статный мужчина с темными, модно подстриженными волосами. Он гордо шествовал к кафедре в своем безукоризненном темно-синем костюме, а в его до блеска начищенных черных ботинках отражались лучи солнца. За ним следовали две женщины. Одна – невысокая худая блондинка в строгой юбке серого цвета и в белой блузке. Вторая же была полной противоположностью первой, со своими пышными формами и цветным, абсолютно не подходящим к обстановке платьем-разлетайкой. Поднявшись на невысокий помост, мужчина поправил очки в золотой оправе и внимательно оглядел аудиторию.

– Добро пожаловать, – прозвучал его величественный голос. – Меня зовут Давид Инмаск, я ваш декан. Справа от меня, – он показал на строгую маленькую женщину, – мой заместитель и по совместительству ваш педагог по основам архитектуры. Слева от меня – наш идейный вдохновитель и преподаватель композиции, она будет подбадривать вас и поможет вам развить потенциал.

По залу разлетелись аплодисменты, но декан успокоил толпу одним жестом руки.

– Спасибо, но мы не театральная труппа.

«Строгий», – подумала я. Инмаск же продолжил свою речь:

– В первом ряду сидят старосты, они раздадут вам ваше расписание и расскажут основы, правила и все, что следует знать, если вы хотите у нас учиться. На этом заканчиваю и спасибо за внимание. – Декан доброжелательно улыбнулся впервые за все время своей речи.

Он спустился с постамента в сопровождении женщин, а студенты начали скапливаться у столов первого ряда. Я же осталась сидеть, впитывая в себя ощущение чего-то значимого и величественного, к чему я теперь имею непосредственное отношение.

После собрания, одной из последних взяв расписание занятий и правила университетской жизни, я побрела осматривать корпус. Занятий не было и, пройдя длинные коридоры, я спустилась на первый этаж, где и обнаружила настоящее сокровище – дворик с тяжелым многолетним дубом.

«Архитектор – однозначно гений», – сказала я себе. И убеждалась в этом каждый день, проводя время в главном здании. Он создал суровую, непробиваемую оболочку, но оставил живым сердце каменного создания. Я чувствовала, как университет дышит, как он устремляется к свету и засыпает по ночам. Мне нравились толстые глухие стены, меня привлекали их рельеф и структура. Каждое здание должно иметь свою душу, красоту, и это может передать лишь камень или дерево – два по-настоящему уникальных и живых материала. Ведь они созданы самой природой. Нарисованы ею.

В тот день я отдохнула под тенью большого дуба, изучила расписание и поехала домой. Так начался мой путь архитектора, и я полностью погрузилась в учебу. Я проводила все время в стенах факультета, впитывая новые знания, восхищаясь талантами педагогов и бросаясь в течение – в водоворот творчества, молодости и энтузиазма. Так пролетели два самых насыщенных и удивительных года моей прошлой жизни. По крайней мере, именно так мой мозг их воспроизводит в памяти.

Сегодня

Я давно не думала о своем странном одиночестве, на которое сама же себя обрекла, не размышляла о себе как о личности, как о девушке, которая мечтала рисовать.

Облако дружеского общения как-то внезапно рассеялось. Альберт с грустью смотрит на меня, так и не решаясь продолжить разговор. А у меня зарождается очередное желание остаться одной, в привычной тишине, нарушаемой только собственным дыханием. Он все понимает и решает сменить тему.

– А ты знала профессора Олда? – спрашивает невзначай.

– Я?

– Ну да. У тебя лежали его статьи на столе. Мне очень жаль.

– Что? Я его не знала. Нет. Мы не были знакомы, – лепечу я, пытаясь скрыть правду.

– Ясно, – недоверчиво тянет он.

– Стоп. А почему ты сказал, что тебе очень жаль?

– Ну-у-у…

– С ним что-то случилось? – Я не могу скрыть волнения, как ни пытаюсь.

– Да. Сегодня прочитал в новостях. Анна, мне жаль, но профессор Олд сегодня скончался в больнице.

У меня внутри как будто что-то обрывается. Я пытаюсь сделать вдох, но тут же начинаю задыхаться.

– Что ты сказал? Нет, нет, нет! Он не мог умереть.

Альберт протягивает ко мне руку, но я отшатываюсь.

– Не надо, пожалуйста. Лучше скажи, что с ним случилось? Почему он оказался в больнице?

– На него напали. В лесу, недалеко от дома престарелых, где он проживал в последние годы.

– О мой бог, – шепчу я.

Альберт внимательно смотрит на меня, но ничего не говорит.

– Прости, тебе лучше уйти. Я… я просто… – По моим щекам начинают течь слезы, а внутри разрастается огромный ком паники.

– Ты уверена? Может, мне стоит остаться?

Я стираю ладонью мокрые дорожки с лица и сжимаю губы.

– Нет.

Он смотрит на меня еще несколько мгновений, и сквозь затуманенные слезами глаза я читаю на его лице растерянность, которую никогда не видела прежде.

– Хорошо. Но если тебе понадобится моя помощь, я оставлю визитку. Звони в любое время. – Он неуклюже достает из кармана пиджака белую карточку и со слегка виноватым видом кладет на стол. Потом не торопясь встает, словно ждет, что я передумаю и остановлю его. Но я так и остаюсь сидеть на диване и смотреть в одну точку на полу.

– Спасибо за чай, Анна. И за этот вечер. Я не хотел расстраивать тебя, – пытается оправдаться он.

– Я знаю. Прости что все так. Просто… – Я стараюсь сдержать рыдания, которые готовы вырваться у меня из горла.

– Ничего.

Он идет в коридор, и я слышу, как хлопает входная дверь. У меня нет сил встать и попрощаться с ним. Все мои мысли мечутся вокруг смерти мистера Олда.

Я достаю ноутбук, дрожащими пальцами и не с первой попытки ввожу пароль и открываю страничку с новостями. По лицу текут горькие слезы, пока я читаю статью, в которой описывается нападение на старого профессора. Ему нанесли пять ножевых ранений и оставили умирать. Сегодня он скончался в больнице, так и не приходя в сознание. Статья заканчивается словами: «Ведется следствие. Если у вас есть какая‐то информация, просьба обратиться в полицейское управление пригорода Мэя».

«О, мистер Олд, что же мне теперь делать?»

Глава 5

Счастье любит тишину, ему не нужна сцена.

Три месяца назад

Я пыталась поднять отяжелевшие веки. Ломило все тело, каждый сустав. Каждая артерия, каждая клеточка тела посылали беспрерывные сигналы недовольства в уставший мозг. Видимо, я оказалась в теле мистера Олда, который обитал в доме для престарелых.

Дышалось тяжело, мысли путались, сна не было ни в одном глазу, как и каждый раз, когда я просыпалась здесь.

В комнате было темно, но за полупрозрачными шторами подкрадывался рассвет.

Нужно было попытаться встать. Этот процесс здесь отнимал слишком много времени и сил. Ноги не слушались, словно по венам текла не кровь, а какая-то свинцовая субстанция. Ноющая боль поднималась от самых пальцев ног, кончиков ногтей и доходила до охрипшего, ободранного неизвестно чем горла. Руки тоже были не в самом лучшем виде: пальцы скрючены артритом и по работоспособности напоминали несуразные ковши экскаватора. Никому бы не пожелала раньше времени прочувствовать все издержки старости.

Скинула одеяло, с трудом перетащила непослушные ноги к краю кровати. Эти процедуры мне уже были знакомы, я не первый раз просыпалась в угасающем теле мистера Олда. Вначале нужно было немного растереть ноги, пошевелить пальцами, потом, как в замедленной съемке, поднять корпус, опираясь на хрупкие кисти рук, по одной опуская ноги на прохладный пол. Я провела все необходимые манипуляции в строгой последовательности – и вот через несколько тягучих минут уже сидела на краю кровати, пытаясь отдышаться.

Иногда мне казалось, что, когда мы вместе – он и я, – мы даже стареем с ним параллельно, как цветок на почти засохшей ветке, который все равно угаснет вместе с ней.

Раньше такой усталости и сильной одышки я не чувствовала, но, казалось, ему осталось не так-то много времени на этом свете. Сидя на краю кровати, я отогнала грустные мысли и сентиментально залюбовалась восходящим солнцем и играющими на ветру занавесками.

Надо бы поторопиться и понять, почему я здесь, почему бываю у него в гостях. Все они – те люди, в чьи жизни я попадаю, – давно стали мне как родные. Жаль только, что я не могу поговорить с ними, достучаться до их сознания. Я словно нежеланный гость, посуточный арендатор, который иногда приезжает и останавливается в их доме.

Уже через пару часов должен быть обход – мне дадут обезболивающее и большое количество разноцветных пилюль. С одной стороны, это хорошо, потому что постоянное присутствие обостренных болевых сигналов крайне утомляет. Но, с другой, эти снадобья туманят разум, а мне были необходимы ясность и четкость мыслей. Придется отказаться от части таблеток – постараться не глотать розовые и белые, продолговатой формы капсулы.

Медленными, шаркающими шагами я добралась до ванной, умылась, после чего, чуть сгорбившись, неровно переставляя ноги, побрела на кухню. Первым делом налила себе стакан теплой воды из кулера – иначе сухость во рту вконец обездвижила бы язык, – и влила его в себя до самой последней капли. Хорошо хоть, голода совершенно не чувствовала, а то все мысли стремились бы только к вкусным гренкам, которые тут подают на завтрак. Решив сегодня их не дожидаться, возвратилась в свою комнату.

«Ну что, мистер Олд, сегодня вы мне сможете помочь? Или мы, как обычно, проведем бессмысленный ленивый день в кровати?» – спросила я саму себя. И, как всегда, не получила никакого ответа.

Заглянула в комод, который в этой комнате оставался единственным маяком прошлой жизни и личности обитателя. Обычно в нем, кроме его вещей, можно было обнаружить интересную книгу – что-то из классической литературы, однозначно рекомендуемой к прочтению, или еще что-нибудь любопытное. В прошлый раз между старых бумаг и предметов я нашла небольшой альбом с фотографиями. Никогда до этого не видела настолько старых карточек. С большинства на меня смотрела счастливая пара: статный высокий мужчина и невысокая, аккуратно сложенная женщина. На снимках они выглядели абсолютно счастливыми, держали друг друга за руки или же стояли почти вплотную, словно их связывала невидимая, но крепкая нить любви. А их улыбки даже на этих старых фотографиях будто светились мягким, согревающим светом. Но в конце альбома лежала одна потертая карточка, на которой был тот же мужчина с другой женщиной и маленьким пухлощеким мальчиком с озорной улыбкой. Эта карточка была другой, как будто лишней, неживой.

Я вот вообще не люблю фотографии, и это никак не связано с моей нефотогеничностью или иными глупыми причинами. Я просто не люблю фальши, а снимки зачастую обманчивы и лживы. В них остаются не те моменты, когда мы по-настоящему счастливы, а именно те, когда мы пытаемся изобразить счастье, вытащить его наружу, выставить напоказ. Только вот счастье любит тишину, ему не нужна сцена.

Вы, возможно, спросите: «А как же сохранение воспоминаний?»

Да, не спорю, отражение моментов жизни на бумаге или на мониторе может воскресить в памяти прошлое, но гораздо важнее хранить это прошлое в себе. Картинка никогда не передаст запахов, играющей музыки или смеха, той атмосферы, которая кружила вокруг тебя, тех безграничных эмоций, переполняющих и выплескивающихся из нас невидимым светом. Но память имеет свойство стирать старые файлы, так что картинка на крайний случай – тоже вполне пригодное орудие для раскопок утраченных воспоминаний.

Хм… Мой взгляд наткнулся на какой-то новый предмет, ранее мне не встречавшийся. Я достала спрятанную в самом нижнем ящике тетрадь в кожаном переплете. Ее точно раньше тут не было, или же я просто не обращала на нее внимания. На ощупь – мягкая затертая кожа, пахнет чем-то далеким и уже давно забытым. Это, наверное, его записная или телефонная книжка. Люди старой закалки не любят электронные носители, предпочитают что-то весомое и материальное.

Я надела старомодные очки в позолоченной оправе и открыла эту значимую частичку чужой жизни. Первые страницы, как я и предположила, заполняли записанные разными чернилами и, по-видимому, в разное время (определила на глаз ненаучным методом) номера телефонов, какие-то заметки, бессвязные надписи. Пролистала дальше, разглядывая имена, списки книг и даже планы на тот или иной день. Где-то в середине тетради заметила начало потянувшегося по листам сплошного потока слов, написанных темно-синей шариковой ручкой. Видимо, это свежие записи мистера Олда. Буквы размашистые, но строгие, построенные в ровные ряды и колонны, как солдаты на плацу. Хотя кое-где есть огрехи и корявые загогулины, выпирающие детали, пытающиеся разрушить весь строй. Наверное, эти дезертиры – плоды артрита, атакующего его пальцы. Но в целом все написано без спешки, аккуратно, выведены каждая буква и каждое слово.

Я прикоснулась к листам, провела по словам пальцами – хотелось их почувствовать даже больше, нежели просто прочитать и понять. Странное чувство возникло глубоко-глубоко внутри, растеклось по телу печалью и ностальгией, вызывая смешанные, непонятные ощущения. А может, это его чувства? Его тепло и грусть, которые я вбирала в себя, жадно поглощала и принимала. Большие пальцы зажали листы, а глаза уже начали пропускать слова.

Тетрадь мистера Олда

Часть 1

«…Моя жизнь разделилась ровно на две половины. До сорока лет я жил только ради себя. После встречи с ней я жил только ради нее…

Той осенью, несмотря на свой довольно молодой возраст (мне как раз стукнул всего-то сорок один год), я уже был заслуженным профессором физико-математического факультета государственного университета города Мэя. Я искренне любил преподавать, разглагольствовать, стоя у кафедры, о процессах, явлениях и законах, как мне тогда казалось, раскрывая молодым умам тайны бытия, тайны нашей Вселенной, взаимосвязи и формулы существования. На самом же деле мне просто нравилось забивать непутевые головы студентов разной научной чепухой, вокруг которой в те времена крутилась вся моя жизнь. Помимо отменных теоретических знаний (поверьте, куда проще считать свои знания «отменными», чем страдать от бесконечных сомнений в собственных силах), я еще обладал прогрессивными и развитыми для своего времени взглядами как на науку в целом, так и на ее применение в производственных отраслях. Только спустя много лет до меня стало доходить, что сколь бы «прогрессивными» я ни считал свои взгляды, так или иначе оставался просто глупым мальчишкой, не смыслящим ничего ни в жизни, ни в тайнах Вселенной. Но сейчас не об этом.

К тому времени я уже лет пять вел поистине семейный образ жизни. В тридцать шесть лет я выбрал в жены милую и порядочную девушку, желающую посвятить себя семье, мне и нашему будущему. Сейчас я понимаю, что принимал решение своим рациональным техническим умом, просчитывая формулами то, что просчитать на самом деле невозможно. То, что можно только почувствовать. Но я был глуп, слеп и глух в отношении чувств. Избегал их, уклонялся, прятался за томами книг. В моей жизни не существовало приоритета выше, чем наука, формулы и практичность. А чувства, скорее, казались побочным эффектом, ошибкой в программе, помехой в реализации потенциала (хотя что я тогда вообще знал о потенциале и его реализации). Еще раз повторюсь: я был крайне глуп. В свое оправдание хочу заметить, что увидеть что-то возможно, только прозрев, ну а почувствовать – наверное, только отказавшись от рационального, от смысла. Но все по порядку.

Мария, моя жена, была совершенством в категории «самая подходящая супруга», поэтому мой выбор в свое время однозначно пал на нее. Да, это была не любовь, а необходимость, о которой твердили все мои близкие. Родители заждались внуков, коллеги и руководство настаивали на теории «совершенной ячейки общества», а друзья уже давно были связаны узами брака и никак не могли смириться с моим гордым одиночеством.

Так что к сорока одному году, помимо научной карьеры, у меня был положительный семейный статус: я, Мари и новая единица общества, наш четырехлетний сын.

Так вот, в ту прекрасную незабываемую осень, когда все вокруг уже покрылось золотой пылью, я получил заманчивое предложение поучаствовать в съезде ученых и поделиться своим опытом внедрения науки в производственные процессы. Эта поездка предвещала неделю шумных дебатов, жарких споров и хорошего виски в компании таких же помешанных на науке самолюбивых педантов. Да, мы были именно такими: высокомерными, эгоцентричными, накрахмаленными белыми воротничками, полагающими, что знаем не только все тайны Вселенной, но и секреты управления ею. Просто гордецы, которым нужно постоянно доказывать окружающим (или скорее себе) свое превосходство, чтобы не захлебнуться пылью книг, которой мы дышали изо дня в день в своих тесных кабинетах.

Мари собрала мне наглаженные костюмы, ровными стопками уложила в коричневый кожаный чемодан носки и майки, в угол аккуратно поместила сумку с туалетными принадлежностями. Я же смотрел в зеркало на высокого, подтянутого мужчину в длинном бежевом плаще, костюме-тройке из коричневого твида и начищенных до блеска темно-коричневых туфлях. Как же я любил эти удобные туфли из мягкой качественной кожи. Таких давно уже не делают, несмотря на прогрессивность современного общества. Все гоняются только за внешним видом и прибылью. Позор, да и только! Ведь раньше ценили качество и репутацию. А тот идеально пошитый твидовый костюм – поди поищи сейчас что-то хоть отдаленно похожее. Ставлю всю пенсию на то, что ни за что не отыщете.

Я застегнул чемодан, взял его и портфель со своими наработками и направился к выходу. Мари покорно пошла за мной, в коридоре подхватила на руки сына и с печальным видом отыграла прощальную сцену. Я никогда не был с ней нежен или ласков. Все мои действия были формальностью, отточенной формулой, которую усвоил из детства, из прочитанных книг и выходивших тогда на экран фильмов. Я был классическим хорошим мужем, игравшим свою роль по установленным правилам. Да и семья у нас была «правильная». Я был тогда уверен, что мы счастливы, счастливы так, как это описано и показано в образцах, так, как могут быть счастливы члены каждой порядочной и правильной семьи.

Сейчас я понимаю, что наша семейная жизнь с Мари являла собой изначально неверно составленную комбинацию. Она никогда не привела бы к результату, которого мы все достойны и о котором искренне мечтаем. И знаете почему? Просто в ней не было основного компонента, главной составляющей – я не любил.

Спустя сорок лет с той осени я понимаю, что мой выбор супруги был погрешностью, отклонением от самого коренного смысла семьи, от истинного значения этого слова. Я уверен, Мари тоже никогда не была со мной счастлива. Почему тогда она играла в мою игру, участвовала в моем уравнении? Не знаю и уже никогда не узнаю. Возможно, она любила меня, и химические реакции в ее голове не позволяли ей мыслить здраво, а готовили воздушные торты и пироги из надежд и ожиданий. Или, может, она так же, как и я, составила неправильное уравнение, лишенное главного знаменателя.

Я поцеловал ее и нашего сына и сказал на прощание:

– Не скучайте без меня.

– Постараемся. Береги себя, Иосиф, – с обреченностью в голосе произнесла Мари.

– Люблю вас, – добавил я по наитию и вышел в новую жизнь.

Так странно. Наша память – сложный, непостижимый механизм. Я помню те дни сорокалетней давности настолько детально и красочно, словно все это было только вчера. Как будто этот период отдельным островом укоренился в океане моих воспоминаний. Я не смогу рассказать о том, что ел сегодня на завтрак, хотя точно знаю ежедневное меню в моем последнем пристанище – доме престарелых, но стоит мне закрыть глаза – и на экране появляются картинки с пленки той переломной осени.

Я неспешно доехал до железнодорожной станции и нашел нужную платформу, которая впоследствии оказалась для меня не менее волшебной, чем 9¾, попасть на которую мечтают сейчас все подростки мира (и да, я тоже смотрел этот фильм! [1]). Зашел в стоящий на путях поезд, который в скором времени должен был помчаться в нужном мне направлении, разместился в купе. Спустя шесть часов мне предстояло ступить на улицы города, ежегодно принимавшего ученых со всей страны. Моим соседом по купе оказался молодой научный сотрудник с факультета самолетостроения, одетый в неряшливый голубой свитер, натянутый на рубашку, и потертые, заношенные брюки. Парень ехал туда же, куда и я. Его молодое лицо старили огромные круглые очки с толстыми линзами. Он говорил спешно, прерывисто и постоянно поправлял сползающие окуляры. Мне даже показалось, что очки – скорее атрибут его театрально-научного имиджа, нежели средство для улучшения зрения. В мыслях крутились подозрения, что он надевает свои очки вместо галстука для придания себе – бесхребетному и бестелесному физику – хоть какой-то весомости. Или же они – якорь, удерживающий болтающуюся от ветра лодку в водах научного мира. Словно без них его подхватит научная невесомость, и он потеряется в пространстве. И все же спросить о значении окуляров я не решился. Чувство такта во мне всегда (ну или почти всегда) пересиливало интерес и цинизм, но это только по отношению к людям, а не к науке. Там я вгрызался в камень, дробил гипотезы и уничтожал несоответствия со всем своим энтузиазмом.

И я, и мой попутчик полистали газеты, но ничего интересного, что могло бы занять нас хоть на какое-то время, так и не выискали.

– Ну что, коллега, может, переберемся в храм чревоугодия сего поезда и отведаем чего-нибудь съестного? – спросил тихим, шуршащим голосом парень, устремив на меня свои спрятанные за толстыми стеклами блеклые глаза.

– Я бы не отказался, – ответил я.

Мы оставили чемоданы в купе, взяли портфели и направились в вагон-ресторан.

Практически все места за столами были заняты холеными людьми с довольными и важными масками-лицами.

– Добрый день, господа, – поздоровался подошедший официант в накрахмаленной форме. – Пройдемте за мной. – Он отвел нас к оставшемуся пустым столу в самом центре вагона.

– Чем нас порадуете? Что тут у вас подают? – спросил я, не заглядывая в меню.

– На закуску могу предложить ассорти из сыров и меда, к которому идет свежий багет, также предлагаем три вида завтрака: омлет с овощами и жареными колбасами, яичницу-глазунью с беконом и тосты с сыром, ветчиной и яйцом пашот.

– Отлично, подайте нам тогда ассорти из сыров, и я буду глазунью. А вы? – обратился я к своему попутчику.

– Я, пожалуй, выберу омлет. Только попросите повара хорошенько его прожарить. Не переношу недожаренные яйца.

– Хорошо, обязательно передам, – услужливо ответил официант. – Что будете пить?

Мы заказали по чашке черного кофе и еще по пятьдесят граммов кальвадоса – как выразился мой коллега, для улучшения пищеварения.

Сделав заказ и устроившись поудобнее, я закурил сигарету. В те времена любил побаловать себя никотиновым ядом. Иногда и сейчас, проснувшись рано утром, я мечтаю просто взять сигарету, набитую качественным табаком, выйти на свежий воздух и хорошенько затянуться. Почувствовать, как легкие наполняются дымом, голова немного туманится, а в руках отголоском прежней жизни дымится тлеющая сигарета.

Попутчик уставился в окно – на безграничные степные пространства, окрашенные во все оттенки желтого и красного. Я же, наоборот, стал рассматривать людей в вагоне, пытаясь отыскать знакомые лица и просто из любопытства. В этот момент я и заметил ее. Каштановые, чуть вьющиеся волосы, спадающие на плечи, глаза цвета жареного миндаля, теплые и притягательные, и родинка на левой щеке – словно точка координат, начало всех начал. У девушки была открытая манящая улыбка, она обменивалась какими-то увлекательными историями со своей соседкой, попивая чай из белой чашки. Почувствовав мой пристальный и жадный взгляд, она легким движением обернулась в мою сторону. Я же, хоть и считал себя воспитанным и тактичным человеком, уважающим себя и других людей, особенно женщин, в тот самый критичный момент не смог отвести взгляд. Глаза были прикованы к ней и жадно-нагло блуждали по ее лицу, будто солнечные лучи, освещая и изучая каждую родинку, морщинку, изгиб. Она подняла тонкие брови, словно удивившись моему бестактному поведению, после чего, смилостивившись, улыбнулась уголками губ и повернулась к своей соседке. Я так и продолжал сидеть и безотрывно пялиться в ее сторону. Выбраться из этого пьянящего тумана смог, только когда официант второй раз обратился ко мне, пытаясь привлечь внимание, поскольку у него не получалось поставить глазунью на стол.

– Приношу извинения, задумался, – приврал я, немного смутившись, убрал руки со стола, позволив тем самым поставить перед собой соблазнительно пахнущее блюдо.

– На кого засмотрелся, приятель? – улыбаясь, спросил мой коллега и оглянулся по сторонам.

– Я… – прохрипел, прокашлялся, пытаясь в эту секунду придумать какое-то оправдание, после чего выдавил: – Ни на кого, просто задумался. – И спрятался за вежливой улыбкой.

– А-а-а. А то я уж подумал, что ты потерял голову от здешней красоты, так сказать. – И он изобразил своей головой крутящийся глобус.

– Да прекратите. Давайте лучше пригубим чудесный напиток.

Мы сделали по доброму глотку кальвадоса и принялись за завтрак. Но, как бы я ни пытался отвлечься от каштановых волос то пристальным вниманием к еде или мелькающим пейзажам, то бестолковой болтовней с попутчиком, все мысли возвращались к ней, крутились и вращались вокруг нее.

«Кто она? Как ее зовут? Куда едет? Откуда она?»

И еще сотни и сотни мелких, вроде незначительных, подробностей, которые я хотел о ней узнать. Словно если бы я все это знал, то смог бы составить идеальное уравнение, смог бы завладеть ею и оставить у себя в голове. Пока же там царили только сплошные «иксы» и «игреки», пустые неизвестные и вопросительные знаки.

– Иосиф, какие люди! – услышал я разрывающий перепонки басистый голос Сержа, моего давнего друга и постоянного оппонента из конкурирующего с нами физико-технологического факультета университета Лейна.

– Ну уж нет, не может быть! – ответил я, сдерживая широкую улыбку.

Мы пожали друг другу руки, и он со своим коллегой присел за наш стол.

– Как хорошо, что вы тут, а то пришлось бы напрашиваться за стол к прекрасным дамам. – Он лукаво показал на незнакомку.

– Нет уж, друг, я буду блюсти твою верность и сохранять честное имя всеми способами, мне доступными. – Я похлопал Сержа по плечу, представляя его разгневанную супругу, вихрем несущуюся на него. Она, в отличие от Мари, спокойствием и покорным нравом не отличалась. В ответ на мои слова Серж разразился низким смехом.

– Уж будь так любезен, а то я бы все свалил на тебя, – пробасил он.

– Нет, нет и еще раз нет. Твои слова – всего лишь теорема, требующая доказательств. Помни это.

Я представил своего попутчика, мы вчетвером удобно разместились за столом и подозвали официанта, заказав еще закуски и графин с кальвадосом. Атмосфера за столом подогревалась спорами – профессиональными и не очень.

Надеюсь, вы хоть раз в жизни встречали ученого, или профессора, ну или хотя бы доцента. Тогда вы имеете представление, что каждый из этих людей считает, будто знает все и что именно его уста глаголют истину, а посему в любых, даже незначительных дебатах неукоснительно доказывает свою правоту. Поверьте, и каждый из нас, собравшихся за этим столом, не стал исключением. Споры, дутые бокалы с сорокаградусным яблочным бренди и блестящие глаза, убеждающие других в своей правоте, даже если мнение ошибочно. Я же в тот миг был с ними и не с ними одновременно. Совершенно себя не узнавал: не погрузился в мир доказательств, не был втянут в трясину спора, не пропитался этой атмосферой, а просто присутствовал среди них, как зритель на футбольном матче, который к тому же не любит футбол. Все время я только и пытался хоть на долю секунды зацепить ее взгляд, уловить движение плеча, запомнить, как она поправляет бретельки платья и стряхивает невидимые крошки с подола. Жаждал, чтобы она обратила на меня внимание, поймала мой взгляд, проявила хоть малейший интерес, хоть каплю заинтересованности. И тогда я бы сорвался с места, подошел к ней, представился, взял бы ее руку в свою и прикоснулся к нежной коже губами. В моей голове разыгрывались тысячи комбинаций этого дня, но ни одна из них не превращалась в реальность. Они появлялись и исчезали. А за ними возникали новые и новые. Она же в противовес моему интересу полностью игнорировала мое существование.

Через какое-то время, все-таки отвлекшись на незначительные дебаты с Сержем, я повернулся, чтобы в очередной раз насладиться ее мягкими движениями, и обнаружил пустой стол, с которого тот же наглаженный официант убирал чайный сервиз. В мыслях я уже перемахнул через сидящего рядом Сержа и бросился за ней с криками: «Подожди!», «Пожалуйста, не уходи!», «Вернись!». Но в реальности я точно приковал себя к стулу и только сделал большой глоток обжигающей жидкости.

Я стряхнул с себя сожаление потери, ненавидя и презирая это чувство, ощущение несделанного, невыполненного по глупой трусости. И сделал еще один глоток.

«Это мираж, да, просто мираж. Надо выкинуть из головы. Просто выкинуть».

В шесть часов вечера наш поезд прибыл на станцию назначения, и мы в приподнятом настроении направились в гостиницу для заселения и регистрации участия в конференции. Завтра в десять часов утра начнется буйство словесных перепалок, иногда напоминающее симфонию лягушачьего кваканья, и потекут потоки информации, на поиск, прочтение и осмысление которых могли уйти недели, а то и месяцы.

Вчетвером мы добрались до гостиницы, прошли официальные процедуры и разбрелись по номерам. Туман от кальвадоса рассеялся, и пробудилось чувство вины за этот постыдный внутренний порыв в поезде. Я же муж и отец, глава семьи. Как только я мог позволить себе такие зазорные, преступные мысли? Я уверял себя, что причиной тому – скука и хороший яблочный бренди. Убеждал, что такое больше не повторится. И сам себе не верил – мне требовались доказательства моей верности и здравого рассудка. Я позвонил Мари и сообщил, что добрался, что у меня все хорошо, спросил, как дела, и передал привет сыну. Но голос мой был нервным, а я сам угрюмым, разговор так и не склеился. Моя вина, не ее. Принял душ и решил немного прогуляться по вечернему городу.

Помню тот вечер: запахи влажного свежего воздуха и мокрой после дождя листвы, аккорды окончательно уходящего лета. На улицах теплым светом горели фонари, за стеклами ресторанов сидели довольные жизнью люди, наслаждаясь вечерней трапезой, приятным общением и вином в хрустальных бокалах, а по улице, никуда не спеша, прогуливались романтики, замотанные в еще не очень теплые шарфы. Я бесцельно бродил по центральным улицам города. Разглядывал отблески на асфальте, огибая островки влаги, слушал шорох падающей листвы, вспоминая ее глаза, приподнятые, тонкие, выведенные брови. Почему же она так запала мне в душу? Что в ней было такого, что не отпускало, приклеило к себе, словно новая наука – всепоглощающая, требующая постоянного внимания и всех сил.

Я почувствовал пробравшийся под пальто прохладный ветерок, голова тоже немного остыла, и я побрел обратно в гостиницу, смирившись с образовавшейся в сознании пробоиной.

На следующий день я немного припозднился с подъемом, сборами, завтраком. Придя в конференц-зал, обнаружил что он до отказа заполнен, да еще и лампы уже потушены. И вот я, подсвеченный тонкой полоской света от входной двери, стоял посреди узкого прохода темного зала, посреди жужжания человеческих голосов, и высматривал, куда же мне приткнуться. Выступление еще не началось, на сцене проводились последние приготовления. Но сидящие то и дело поворачивались в мою сторону, видимо, реагируя на тонкий отвлекающий луч, который я принес в зашторенный мир, а может, делали это по инерции или какой-то физиологической причине. Я заметил поднятую руку в самом центре зала и стал приглядываться – Серж. Он встал во весь свой немалый рост и усердно махал мне, подзывая к себе.

«Повезло», – подумал я.

Мой коллега придержал для меня местечко. Я прошел по центральному проходу и спустился до восьмого ряда. Серж со своим знакомым разместились в самом центре и с доброжелательным и даже немного смешливым видом ждали моих дальнейших действий. Делать было нечего, я стал пробираться к ним. Народу, приехавшего на это событие, оказалось больше, чем ожидалось, ряды стульев были так близко расположены к соседним, что я тревожил не только тех, кто сидел на этом ряду, но и тех, кто, по несчастью, оказался перед ним. Мой огромный портфель и выпирающие острые локти то и дело задевали плечи сидящих впереди людей.

– Простите, приношу извинения, мне очень жаль, – непрерывно повторял я.

Было дико неудобно и душно, я злился на свою нерасторопность, на друга, усевшегося в самом центре, на газеты, которым я уделил лишние десять минут за завтраком, и на все обстоятельства, сложившиеся сегодня против меня. Рухнув на твердый деревянный стул и наверняка залившись красным цветом, как перезрелый помидор, я попытался не взорваться от переполнявшего меня негодования.

– Все нормально? – спросил Серж со своей известной издевательской интонацией.

– Да, все отлично, – тихо отозвался я, пытаясь пристроить портфель, расстегнуть жилетку и хоть немного отдышаться.

Только тогда я заметил в переднем ряду ее лицо вполоборота и смеющиеся глаза, обращенные на меня. Уголки губ были немного приподняты, что создавало впечатление какой-то играющей радости.

Я глупо улыбнулся. Она легко повела плечами, словно сопереживала мне или поддерживала. А потом отвернулась, потому что со сцены полились торжественные звуки голосов. Для меня же все, кроме блеска ее глаз и острых уголков губ, отошло на задний план – все звуки, лица, выступления. Все! Я видел только ее обнаженную шею, на которую ниспадали выбившиеся короткие непослушные волоски. Я разглядывал ее узкие плечи, гордую осанку, маленькие мочки ушей с тонкими золотыми сережками. Вдыхал воздух, который, мне казалось, пропитался ее присутствием. Сердце бешено дребезжало, а мозг конвульсивно пытался привести тело в сознание. Сказать, что я не услышал и не запомнил ничего из сказанного со сцены, – значит ничего не сказать. Всю жизнь мой мозг постоянно требовал новых знаний, загадок, теорий. Теперь же он трудился и функционировал только в одном направлении. Он придумывал, как бы мне узнать ее имя, как ненавязчиво подойти к ней во время перерыва, как представиться и не показаться полным увальнем, которым она наверняка меня и считала.

Первая часть конференции закончилась, наступило время перерыва и кофе. Но я продолжал сидеть как приклеенный, не зная, что делать дальше.

– Эй, ты чего, уснул? – чей-то голос долетел до меня будто из-за стены.

– А? – только и смог выдавить я.

– Иосиф, ты чего? У тебя все хорошо? Пойдем выпьем по чашечке крепкого кофе, он тебе точно не повредит, – встревоженным голосом произнес мой друг.

– Да, да, Серж. Уже иду, задумался.

– Неужели ты так усердно перерабатываешь полученную информацию и думаешь, как бы ее оспорить? Кажется, я слышу скрип шестеренок в твоей голове.

– Я? Да, что-то вроде того, – пробормотал, даже не обратив внимания на его очередную насмешку.

Я видел, как она неспешно встала, покачивая округлыми бедрами, обтянутыми строгой темно-синей юбкой, как ненароком обернулась в мою сторону, задержавшись на мне взглядом чуть дольше, чем было положено, затем вышла из зала. Я встал и направился с остальными в холл, где уже накрыли столы. Взял чашку горячего кофе и вышел на улицу.

Она стояла там, освещенная осенним солнцем, позволяя его лучам играть на своем лице. Ее окружала целая толпа жаждущих внимания мужчин. Сначала я хотел подойти к ней, но передумал. Мне не хотелось быть среди них, быть одним из них. Эгоист, можете сказать вы, влюбленный, добавлю я. Уже тогда понимал, что этого мне будет безмерно мало. Хотелось быть для нее тем самым, единственным, чтобы только я и она. Я и она в целом безграничном мире. Выпил кофе, выкурил подряд две сигареты и, склонив голову, вернулся в зал. Все обсуждали доклады, какие-то открытия, обмениваясь своими взглядами и мнениями. По мне, так они просто бросали в зал пустые слова, переливая их из пустого в порожнее, не меняя самой сущности, структуры и смысла. Уже тогда эта мысль впервые пронеслась в моей голове – а действительно ли я здесь затем, чтобы выслушивать доклады, вступать в бесконечные дискуссии? Может, сама судьба привела меня к ней, настал момент истины, когда я наконец сошел с ума от этого странного щемящего в груди чувства?

Я подходил к группам знакомых, здоровался, обменивался рукопожатиями и шел дальше. Все казалось неважным, незначительным, каким-то бессмысленным. Хорошо, что я выступаю только на третий день, иначе сегодня произвел бы фурор в научном мире, поскольку думал только о ней, незнакомке, ни о чем больше, не помнил ни текста доклада, ни его смысла, ни даже названия. Сел на свой стул и спрятал пылающее лицо в прохладные, бескровные руки.

– С вами все в порядке? – услышал я немного скрипучий женский голос около себя.

Поднял голову и увидел высокую угловатую фигуру ее спутницы, нависавшую надо мной, а за ней – посмеивающееся лицо той самой.

– Да, да, не беспокойтесь, – быстро произнес я, встрепенувшись.

– Я Клара, а это Астрид, – сказала она и протянула свою слишком большую и грубоватую для женщины ладонь.

Я замер, смакуя ее имя у себя в голове. И тут же понял, как неприлично веду себя, продолжая сидеть при виде дам. Резко подскочил, чуть не свалив свой и соседний стулья, нервно протянул ладонь для рукопожатия.

– Приношу извинения за мое недостойное поведение, – вымолвил я, пытаясь шевелить пересохшим языком. – Я сегодня несобран. Больше такого не повторится.

– Надеюсь, – грубовато-нежно ответила Астрид, при этом ее глаза и губы смеялись.

– Меня зовут Иосиф, – вывалил я свое имя неровным, тревожным тоном и посмотрел сквозь Клару на Астрид.

Тут же я услышал веселый и смелый голос Сержа:

– Дамы! Не обращайте на этого остолопа внимания. Он просто встал сегодня не с той ноги. Меня зовут Серж Гултинг, я с физико-технологического факультета университета Лейна, а вот этот господин – Иосиф Олд, с «малоизвестного» физико-математического факультета университета Мэя.

– О-о-о. А случаем, не ваш ли коллега в программке конференции? Он – тот самый Олд? – спросила скрипучая Клара.

– Да, да, дамы, это он. Как видите – из плоти и крови, да еще и с мыслями набекрень. Весь в науке. – Серж громко рассмеялся хрипловатым, отличающимся низкой частотой смехом.

– Очень приятно познакомиться с вами, господа, – как-то слишком радостно ответила Клара.

– А нам-то как приятно, – не унимался Серж. – А вы откуда, милые и такие редкие в наших кругах прекрасные девушки?

– Мы… Ой, – хихикнула она. – Я Клара, а это, кстати, Астрид, и мы из химлаборатории столицы.

– Так вон оно что. Угу, значит, вы не только красивые, умные, способные научно мыслить девушки, но еще и из самой столицы.

– Ой, ну хватит вам, Серж. Это ровно такой же город, как и все остальные, – еще раз резанул перепонки Кларин скрипучий смех, при этом щеки ее ожили, а в глазах заиграли веселые искорки.

Прозвучал сигнал, призывающий всех занять места, толпа растеклась, свет погас, на сцене появился выступающий.

– Ну как, Иосиф? Что думаешь? – шепнул мне Серж в самое ухо.

– О чем? – раздражаясь, ответил я, на самом деле прекрасно понимая, что он хотел узнать.

– Не прикидывайся, друг, я же видел, как ты на нее таращился. На эту высокомерную Астрид. Хотя как по мне, так ее подружка куда привлекательнее. Да и самомнения у этой Клары, уверен, поменьше.

– Заткнись, Серж, – прошипел я, чуть ли не брызгая слюной от закипающей злости.

– Тише, тише, я не претендую. Но не уходи с головой. Ну ты понимаешь.

– Я не понимаю, о чем ты, Серж. Закрыли тему, – достаточно грубо ответил я и уставился на скучного докладчика».

Возвращение в дом престарелых

– Мистер Олд, у вас все хорошо? – услышала я молодой голос за спиной. – Почему вы не идете обедать? И на прогулке я вас сегодня не видела.

– Все хорошо, – прохрипела я в ответ своим старческим сиплым голосом. – Все хорошо, просто сегодня я хочу немного посидеть в своей комнате.

– Вы, конечно, можете тут оставаться весь день, но кушать нужно ходить обязательно. Вам не помешает чуть-чуть размять суставы. – И медсестра заботливо улыбнулась.

– Хорошо, дорогая, сейчас разомну суставы по направлению к столовой, – сказала я, откладывая записную книжку и снимая очки.

Она еще раз улыбнулась и вышла из комнаты. Я сунула книжку под подушку, совершенно непонятно зачем – это произошло абсолютно машинально, – и попыталась встать с кровати. Оказалось, что сидеть длительное время в одной позе было не лучшей идеей для мистера Олда. Все суставы затекли и при каждом движении напоминали о себе. Ноги кривились, казалось, что эти хрупкие костлявые палки накренятся и вот-вот сломаются. Может, не стоит идти в столовую? Но Олду необходимы лекарства и еда, я не имею права пренебрегать его потребностями и так бессовестно и небрежно к нему относиться.

Шаг за шагом, придерживаясь руками за стену, я продвигалась к столовой, обдумывая, когда же он успел написать все это и зачем решил это сделать. Раньше я не находила эту записную книжку. Зачем он прячет ее в своих вещах? Хочется читать дальше, чтобы узнать и понять больше о старике и его прошлом. В интернете я находила множество его научных публикаций и статей, но ничего из того, что заслуживало бы внимания. Чем мне может помочь этот профессор, если у нас нет возможности общаться? Я, конечно, думала над тем, чтобы оставлять ему послания, но отмела эту идею. Не хватало еще, чтобы Олда из-за меня пичкали таблетками, считая, что он свихнулся на старости лет.

Я добрела до столовой, поела и пошла обратно, но по пути встретила старика по имени Леопольд, который жил в соседней комнате. Мы с ним иногда общаемся – как я поняла, он каждый день достает мистера Олда своими загадками или отгадками всяких там исторических тайн. Пришлось поболтать с ним, выслушать его новую теорию заговора против человечества. Когда я попала в комнату мистера Олда, сил продолжить чтение совершенно не осталось. Надеюсь, я вернусь сюда еще и дочитаю его рассказ, а пока надо дать отдохнуть уставшему и измученному телу.

Глава 6

Черный, липкий страх растекался внутри, застилая глаза и туманя рассудок.

Сегодня

Весь следующий день тоска по мистеру Олду не покидала меня ни на минуту, а мысли то и дело возвращались к событиям его жизни и смерти. На работе я была рассеянна и печальна, разбила две кофейные чашки, которые выскользнули из рук, и уронила кусок яблочного пирога.

Вечером, вернувшись домой, достаю ноутбук и снова погружаюсь в новости о ходе расследования. Информации мало, и вывод напрашивается только один – у полиции ничего нет. Уныние заполняет меня, и тело и мысли словно обмякают. Не хочется даже шевелиться. Я сижу на кровати, облокотившись на подушку, приставленную к изголовью, и бестолково переключаюсь с одного новостного сайта на другой. Чувствую, что должна что-то сделать. Я ведь была в его жизни, жила его жизнью. Может, я должна была как‐то предотвратить убийство?

Жаль, что я не умею перемещаться во времени. Да и мои перемещения от меня почему-то совершенно не зависят и никак, абсолютно никак не регулируются. В моем распоряжении нет пульта управления, нет монитора или кнопок, с помощью которых можно было бы выбрать человека, дату и переместиться в нужный момент его жизни.

Нахожу несколько статей, посвященных профессиональным заслугам мистера Олда, и информацию, где и когда будет проходить прощание. Крематорий в пригороде Мэя, недалеко от старого сельского кладбища. А я думала, что его похоронят на Центральном кладбище и со всеми почестями. Хотя мистеру Олду уже не важны ни место, ни церемония.

Мысленно встряхиваю себя и достаю из тумбы у кровати свой дневник.

Записываю: «29 апреля умер мистер Олд. Убийство в лесу у дома престарелых».

Мистер Олд, куда вы пошли через лес? И кто стал бы нападать на немощного старика? Да у него, наверное, и денег-то с собой не было.

Смотрю еще несколько статей о смерти мистера Олда, но полиция пока не выдвигает никаких версий. Мне бы достать его дневник, может, в нем он оставил хоть какую-то зацепку, которая поможет следствию. Хотя, наверное, дневник уже у полиции, и они тщательно его изучают. Да и чем я могу им помочь, если даже себе не смогла.

Когда я вернулась из больницы и стала жить в теле Анны, то безрезультатно искала выход из лабиринта, из навязанных мне жизней, из той нереальной реальности, в которой мне пришлось оказаться. Больше полугода ушло на изучение бестолковых книг, которые ни на грамм не приблизили к разгадке, на встречи с безумными людьми, на странные обряды и манипуляции. Ох, если вспомнить, кого посылала мне судьба и интернет, можно написать книгу о безумных мира сего страниц так на триста. Экстрасенсы и колдуны, просто сумасшедшие, гипнотизеры, псевдопсихотерапевты, верующие в ангелов и демонов, шаманы вуду и множество, множество людей, пытающихся вырваться из обыденности. Они съели столько моего времени, что хватило бы на получение ученой степени в университете.

Я искала везде, где только могла, перечитывала сотни газет и журналов, просматривала интернет-порталы, чаты, видео и многое-многое другое. Но я все еще остаюсь замкнутой в какой-то временно́й петле, а время между тем идет без остановки, без передышки.

И вот мистера Олда больше нет…

Я сжимаю кулаки, возвращаюсь к кровати и пролистываю свой дневник. Пусть я перестала сопротивляться тому, что со мной происходит, но это же не значит, что я опустила руки. Рано или поздно я узнаю ответы – почему именно эти люди и зачем? Все в мире имеет свой смысл. Каждая жизнь, каждый взмах ресниц, каждый шаг, вдох и выдох. Значит, и у происходящего тоже есть смысл, есть причина и следствие. Вот только какие?

Неизвестность и страх поглощают энергию тоннами. Я мечусь по квартире – то падаю на кровать, то подхожу к окну и смотрю на засыпающую улицу, то иду в ванную и смотрю на себя в зеркало. Мне нужно разгадать этот ребус, сложить мозаику. Если, конечно, это мозаика, а не сбой механизма Вселенной.

Ну почему, к примеру, я не просыпаюсь на роскошной вилле в шикарном теле красотки, которая может есть все, что хочет, при этом не поправляться и вообще ни о чем не переживать? Или не могу хоть на денечек шмыгнуть в тело какого-нибудь шейха или миллиардера? Погонять на нереальных машинах, прокатиться на яхте, которую я сейчас могу увидеть только на картинках в интернете? Или попасть в тело невероятного человека и сделать что-то настолько сумасшедшее, что я еще даже не придумала?

Нет же, я просыпаюсь то в теле восьмидесятилетнего профессора, которого не смогла спасти, или того ужаснее – в теле убийцы.

Пять месяцев назад

В то утро пять месяцев назад я очнулась от раздирающей уши сирены.

«Что это может быть? Сработала пожарная сигнализация? Неужели кто-то из соседей решил с утра пораньше пожарить оладьи или развести костер прямо в квартире?» – сонно подумала я.

Открыла глаза и – потерялась в пространстве. Вместо стен, выкрашенных в светлый тон, и занавесок со смешным цветочным узором (которые я сама недавно купила и повесила) на меня глядели серые неровные бетонные стены. Я слышала гул, громкие голоса, выкрикивающие грязные слова, скрип металла и вой сирены. Вместо приятной хлопковой простыни руки ощущали грубую, застиранную ткань, покрытую огромным количеством мелких катышков, неприятно цепляющих кожу. Под головой неудобно лежала комковатая, рыхлая подушка, а в ногах – тяжелое грубо-колючее одеяло.

Страх приковал тело к этому покрытому пылью белью, пахнущему затхлостью. Сердце бешено билось о ребра и барабанило в перепонки. От всего происходящего хотелось разрыдаться.

«Нужно дышать, только дышать. Я должна успокоиться, – думала я, пытаясь делать глубокие вдохи. – Может, это какая-то шутка. Только какая? Нет, это не шутка, точно не шутка. Дурной сон? Да, точно, это ночной кошмар, сейчас проснусь, и все будет как прежде».

Если, конечно, это не худший вариант – новое тело. Я ведь так же внезапно проснулась когда-то в теле Анны. Но ведь это было один раз, и то после моей смерти. Все это время я считала, что теперь моя душа будет жить в ее теле. Но почему тогда я тут?

Попыталась широко открыть глаза, чтобы проснуться. «Это сон, дурной сон. Хоть бы это был сон…»

Распахнутые на максимум глаза не помогли, ничего не изменилось. Сердце торопилось, увеличивая скорость и усиливая мощь ударов. Оно мчалось, рвалось из груди, не предвещая ничего, кроме дикой, затмевающей все панической атаки.

Я поднялась и встала рядом с кроватью. Все тело ломило от никак не проходящей ноющей боли.

«Что могло произойти за эту ночь? Что я сделала не так, чтоб спровоцировать новое перемещение?» – судорожно прокручивала я в голове вчерашний вечер.

Огляделась. Четыре голые, покрытые кое-где разрастающейся плесенью, стены и металлическая дверь со странным небольшим врезанным окном, которое было закрыто. Это окно очень походило на отверстие для собак, только располагалось не на уровне пола, а где-то на полутораметровой высоте. В комнате было сыро, холодно, свет тусклыми лучами долетал от старой подрагивающей лампы, закрытой решеткой, прикрученной к потолку. Ступнями я ощутила ледяной каменный пол, шершавый и грязный.

«Где же я, черт побери? Неужели в психлечебнице? Нет, это не клиника. В таких заведениях стоит запах медикаментов и чистящих средств. Я-то знаю. Но здесь его нет, пахнет каким-то подвалом. Черт, не могу же я оказаться в тюрьме!»

Глаза защипало от подступивших слез. Они катились по щекам, оставляя ощущение жжения. Захотелось стереть их, но резкая боль при поднятии руки пронзила плечо. Я прислонилась к стене и сползла по ней вниз.

Закрыв глаза, решила попробовать другой способ вернуться в тело Анны и осталась сидеть какое-то время в надежде уснуть. Тело начало ломить еще сильнее, ноги затекли. Нужно было открыть глаза и перебраться на кровать.

Я напряженно подняла веки, здоровой рукой уперлась в грязный шершавый пол и, облокотившись о стену, встала. Сделала пару шагов и легла на железную по центру провисающую кровать.

Я чувствую запахи и боль, значит, точно не сплю. А это именно тот худший вариант. Только не это! Не хочу новое тело!

– О боже, за что? – крикнула в потолок грубым голосом.

Страшные вопросы пронзали сознание: «Если я в тюрьме, как долго я здесь пробуду? Всю жизнь, год, месяц или день? Только бы на день, только бы на день, только бы вернуться завтра в тело Анны!» – взмолилась я, сложив руки в молящем жесте перед собой, будто это было средство для связи с Богом.

Следующая мысль взорвалась в голове: «Кто же я теперь и за что меня посадили?»

Я подскочила с кровати, несмотря на боль во всем теле, и начала метаться по комнате. Подбежала к двери, не обнаружила ручки и толкнула ее сначала рукой, потом сильнее плечом, но она была заперта. По комнате разнесся гул от моих ударов о дверь и дикие крики. Голос был мне незнаком:

– Кто-нибудь, помогите! Мне нужна помощь! Господи, кто-нибудь!!! – Я кричала в полном исступлении, пока из горла не начали вырываться только глухие, хриплые стоны.

Окошко в двери открылось, на меня посмотрело недовольное лицо уставшего человека:

– Чего орешь? Мало тебе было вчерашнего?

– Чего? Вчерашнего? Прошу вас, помогите мне. Скажите, кто я, где я и на сколько? – Я попыталась просунуть ладонь в небольшое окошко, но лицо резко отстранилось, и я увидела что-то черное. Предмет полетел и ударил в дверь, задев мои пальцы и отогнав меня от двери, словно бешеную собаку. Судорожно одернув руку с горящими дикой болью пальцами, я прижала ее к себе, из глаз побежали слезы. – Зачем вы? Что я вам сделала? Что происходит? Почему я здесь?

– Э-э-э, ты чё, под психа решил заделаться? – гнусно хихикнуло лицо. – Еще раз пикнешь или ударишь в дверь – сразу отправишься в медчасть на каталке. Понял?

– Но… – Не успела я сказать и слова, как окно резко захлопнулось, да с таким лязгом, что все тело покрылось мелкими пупырышками. Я схватилась за голову и почувствовала короткие колючие колоски, пробивающиеся сквозь кожу. «Нет, нет, нет. Что они сделали с моими волосами? Что они сделали со мной?!»

Паника накрыла меня огромной и темной волной, сознание вырубилось.

В тот момент в тех бетонных стенах и той атмосфере ужаса я не сознавала, искренне не понимала, что я в другом человеке, что это не я, не мое тело, не мои волосы и не моя жизнь. Мысли и чувства оставались моими, несмотря на внешнюю оболочку. Я оказалась маленькой, хрупкой, до смерти напуганной Линой Маккольм, которая проснулась в тюрьме.

После кратковременного обморока я снова очнулась на грязном полу в том же зловонном, прогнившем изнутри помещении. Попыталась оживить умирающее от холода и боли тело и доползти до кровати. Забралась на шершавый матрас и укуталась в грубое одеяло. Оно пахло подвалом. Здесь все пахло подвалом. Я сжалась в комок, попыталась согреть омертвевшее тело, но ничего не выходило. Начала растирать себя, стараясь хоть чуть-чуть разогнать застывшую кровь. Не знаю, застыла она от ледяного пола или от страха и паники, накатывающих со всех сторон. Но одно я знала точно: необходимо срочно взять себя в руки. Такое уже происходило со мной. Я уже попадала не в свое тело. Значит, это просто очередной раз. Только в этот раз я оказалась в тюрьме.

Несмотря на холод, я покрылась липким смрадным потом.

«Не хочу перемещений! Не хочу этого всего! Не хочу быть заключенной. Я и так заключена в чужом теле, разве этого мало? Теперь я еще и в тюрьме!» – беззвучно кричала я в своей голове.

Но я была где-то там, в какой-то неизвестной мне точке Вселенной, и нужно было понять, кто я и где именно нахожусь. Осмотрела себя: длинные волосатые ноги, жесткие руки, но какие-то усыхающие, совсем без мышц, загрубевшая кожа на ладонях и свежие ссадины от ударов. Провела рукой по голове – короткий ежик волос и жесткая отросшая за несколько дней щетина на лице. Опустила взгляд ниже пояса, с визгом скинула одеяло, стянула кофту и штаны.

«Не верю! Нет! Не может быть! Нет, нет, нет! Только не это. Этого просто не может быть!»

Паника возвращалась с новыми силами, встряхивая все тело. Я еще раз потрогала лицо, уши, голову, не веря своим ощущениям, этим тактильным фокусам. Нервы накалились, казалось, что даже подушечки пальцев меня обманывали, передавая недостоверную информацию. Я была словно Алиса из сказки, которая провалилась в нору, где все иначе, все утрированно и перевернуто. Мысли роем кружились в голове: «Я мужчина, мужчина, мужчина».

– Мужчина, черт его побери! – крикнула я вслух, дабы поверить самой себе.

«Теперь я еще и чертыхаюсь постоянно, да уж. Только этого мне и не хватало – стать мужчиной, да еще и оказаться в тюремной камере. А вдруг я приговорена к… Нет, не может быть, только не так!» – отогнала страшную, пронзающую, апокалиптическую мысль.

Вернулась к изучению тела. Ошибки быть не могло. Эти грубые руки, крепкие ноги, щетина, покрывающая лицо, темные волосы на руках, ногах и груди. Ну и, конечно, мужское достоинство. Видимо, у меня был настоящий шок, раз я не то что не заметила изначально, но как-то даже не почувствовала лишней и совершенно непривычной для меня детали.

Огляделась в поисках зеркала – я должна была увидеть это, должна была увидеть себя. Но в камере, кроме кровати, не было вообще ничего. Высоко под потолком находилось окно, с внешней стороны опоясанное толстыми металлическими прутьями. Ну и главная изюминка этого райского уголка – грязно-ржавая металлическая дверь без ручки. «Да уж, похоже на концлагерь или комнату ужасов, в которой даже стены пропитаны страхом!» – подумала я.

Вновь вернулась к своему новому телу и уже внимательнее, без спешки взялась его разглядывать и изучать. Практически все оно было покрыто синяками, кровоподтеками и ссадинами, ладони испещрены свежими порезами, костяшки опухшие и красные, словно в них только вчера закачали силикон. При этом они дико ныли, сжать кулаки было практически невозможно. Что с лицом, я понять никак не могла, любые мимические движения приносили боль, на ощупь казалось, что у меня распух нос. Возможно, нос просто был большим, но до него и дотрагиваться было очень больно. Левый глаз был полуприкрытым и не открывался полностью. На голове я нащупала шрам и что-то засохшее в волосах. Кто этот мужчина? Что с ним случилось и где это все произошло?

Кажется, Вселенная решила, что мне требуется перезагрузка в виде очередного испытания…

– Ну скажи мне, скажи, что я должна сделать? Зачем все это? – закричала я в потолок.

Ответа не последовало, а звук грубого голоса рикошетил от стен.

Я снова обвела взглядом свое тело и обитель, в которой проснулась в тот день, круговорот мыслей заструился во мне: «Почему я в этом теле? Откуда все эти пораженные участки кожи? Возможно, это все-таки не тюрьма, а он не заключенный. Ведь он может быть кем угодно, и даже… военнопленным, и его постоянно пытают! Не хочу узнавать, что такое пытки. Нет, этого я точно не переживу. Уж лучше тюрьма, но тогда на какой срок и за что?! А если его приговор – это… Не хочу, не хочу, не хочу!» Черный, липкий страх растекался внутри, застилая глаза и рассудок. В какой-то момент я просто перестала соображать, инстинкт самосохранения перевесил все здравые мысли, бросая это тело к двери.

– Я хочу домой! Хочу быть собой! Спасите! Кто-нибудь! Боже, ты слышишь меня? Услышь меня, прошу! Откройте дверь, выпустите меня!

Несмотря на жгучую боль во всем теле, прострелы больного правого плеча и пульсирующие огнем пальцы, я все сильнее колотила в дверь, разбивая руки и ноги в кровь о ржавый металл. Все мое существо со всего размаху бросалось на неприступную глухую стену. Грохот ударов заполнял пространство. Голос срывался на дикий крик в судорогах отчаяния:

– Выпустите меня! Вы слышите? Выпустите меня отсюда! Я ничего не сделала. Люди, или кто там есть! Вы слышите? Откройте эту чертову дверь! Я хочу выйти!

Судороги страха, конвульсии ужаса давали силы стучать и стучать в непробиваемую броню.

Через какое-то время дверь распахнулась, отталкивая меня к центру комнаты и пропуская людей в форме с надетыми на лица гримасами ненависти. Я видела, как они замахнулись на меня дубинками, сознание пронзили яркие вспышки боли, и не осталось ничего, кроме них…

Глава 7

У меня есть имена четырех человек. Но я не могу сейчас объяснить, почему меня интересуют именно они.

Жизнь Анны

Следующая неделя пролетела в веренице рабочих будней. Я так и не решилась пойти и попрощаться с мистером Олдом. Не смогла пересилить страх. А еще я не хотела отпускать его. Знаю, что это глупо, но мне казалось, что если я не пойду, то он останется для меня живым, что так останусь живой и я.

Сегодня последний на этой неделе рабочий день, я предвкушаю наступление выходных, которые поминутно и во всех подробностях распланировала еще вчера. Уныние и скорбь отступили, и ощущение радости жизни вернулось ко мне. Я порхаю по кафе, улыбаюсь и заражаю отличным настроением всех, кто встречается мне на пути. Не считая, конечно, угрюмого мужчины – сегодня он задерживается в темном углу дольше, чем обычно, испепеляя меня взглядом. Начинаю его немного побаиваться. Может, стоит рассказать о нем кому-нибудь? Только вот кому? Наверное, сложно будет объяснить сотруднику полиции, как меня настораживает, что один мужчина утром приходит в кофейню выпить кофе. Или что мне кажется, будто я вижу странного мужчину, на которого больше никто не обращает внимания. Пожалуй, не стоит.

Несмотря на очередную разбитую чашку, угрюмого мужчину и шестичасовой рабочий день без перерыва, я, сдав свою смену, скидываю в танце рабочую форму, натягиваю легкую кофту, беру рюкзак и выпархиваю за дверь.

– Привет, – говорит Альберт, поджидая неподалеку от дверей кафе, как я думаю, именно меня.

– Привет. А я думала, ты решил больше не пить кофе, – ухмыляюсь я. Его не было в кафе все эти дни, и, честно сказать, мне его очень не хватало. А позвонить я не отважилась.

– Сложная неделька выдалась. Но от кофе я бы не отказался. А это тебе. – Он протягивает мне небольшой бумажный пакет.

– Что это? – спрашиваю я удивленно и не спешу брать подарок.

– Загляни, и увидишь. – Он настойчиво протягивает мне нечто в этом коричневом экологически безопасном крафте.

Принимаю сюрприз с опаской, словно в нем может быть что-то запрещенное, после чего одним глазком заглядываю внутрь. Там лежат три пачки того самого печенья, которое я упустила по его вине в прошлую нашу встречу.

– Ого, да тут запас на месяц. Спасибо, не стоило, конечно, – довольным, но немного скованным голосом отзываюсь я. При этом чувствую, как тепло, словно глоток горячего какао, растекается внутри.

– Ну уж нет, конечно, стоило! Я просто был в магазине вчера, увидел его на полке, вот и решил взять про запас.

– Ну тогда спасибо. Не придется карабкаться на верхние полки. – Я ощущаю, как непроизвольная улыбка меняет форму моих губ.

– Ну так что насчет вечернего кофе?

На моем лице явно читается, что я не могу даже думать о кофе: нос собирается гармошкой, губы как будто становятся жеваным мякишем.

– Ладно, ладно, забудь про кофе, – смеется он. – Может, по бокалу вина?

– Уже лучше, – улыбаюсь я. – Но мне надо забежать домой, если ты никуда не торопишься.

– Никуда. Могу подождать тебя у подъезда или в кафе. Или заехать за тобой позже?

Беру его под руку, чуть наклоняю голову и с театральным видом произношу:

– Пойдем уже, подождешь в гостиной. Ты все равно у меня уже был.

Чувствую, как его мышцы напряглись. Кажется, мы оба вспомнили наш неудавшийся вечер.

– Все хорошо, – успокаиваю я и тяну его за собой.

Альберт расслабляется, на его лице появляется нежная улыбка, и мы, словно парочка из какой-нибудь парижской мелодрамы, идем по улице, нас обдувает прохладный ветерок, щеки чуть горят румянцем, а руки соприкасаются.

В квартире я вытаскиваю бесценные упаковки печенья, ставлю чайник и иду в спальню принарядиться. Выйдя из комнаты, вижу, как Альберт разглядывает журнальный столик, на котором, как всегда, в хаотичном порядке или, скорее, в строгом беспорядке лежат распечатки газет, статьи, всякая пока что бесполезная информация, откопанная в интернете.

– Ты что, подрабатываешь частным сыщиком? – приподняв левый уголок губ, спрашивает он.

– Нет, не совсем. Просто это долгая история. Пойдем? – Стараюсь не реагировать на его интерес ко мне и моим вещам.

Он кивает и идет в коридор.

Мы выбираем уютный маленький ресторан недалеко от дома, располагаемся за угловым столиком у окна и сразу заказываем воду и сухое красное вино.

– Что будем есть? Выбрала? – с интересом поглядывая на меня из-за меню, спрашивает Альберт.

Я все еще разглядываю картинки блюд, выбирая что-то особенное, что должно подойти под мое настроение: не тяжелое и не жирное, вкусное, заставляющее рецепторы языка посылать в мозг сигналы удовольствия.

– Я бы, наверное, предпочла закуски и легкий салат. Не знаю, может, возьмем сет с брускеттой?

– Доверюсь твоему вкусу, – с мягкой улыбкой отвечает он.

К нам подходит официант и смотрит на меня заинтересованным взглядом.

– Добрый вечер. Что будете заказывать?

– Так, я бы попробовала брускетту с сыром бри, апельсиновым джемом и рукколой. Можно еще с лососем, перцем чили, авокадо и, конечно, с моцареллой, базиликом и оливковым маслом со специями. Каждой по две.

– Отличный выбор, – хвалит официант. – Что-то еще?

– Ассорти из сыров с медом, грецким орехом и виноградом и маслины на закуску. А еще я увидел у вас в меню запеченный артишок по-домашнему, – добавляет Альберт.

– Да, это наше самое популярное блюдо, очень советую.

– Отлично, тогда и его.

Мы отпускаем парня и смотрим в окно – на опустившиеся сумерки, покрывающие все поверхности своими темными чертами, на людей, спешащих куда-то, на машины, скользящие по улице. Кажется, стекло отгораживает нас от всего мира, закрывает этот семейный ресторанчик куполом тепла, света и уюта. Здесь, за маленьким столиком с белой скатертью, расставленными приборами и бокалами с рубиновым вином, не существует другого времени, мыслей, проблем, суеты. Все кажется простым, ясным, каким-то безмятежным и чистым. Словно жизнь превратилась из темного бесконечного туннеля в прямоугольную комнату с выбеленными стенами, одним окном и одной дверью.

Альберт решается прервать тишину:

– Ну, как прошли твои дни?

– Ты действительно хочешь узнать об этом? – усмехаюсь я.

Он громко выдыхает, берет в руки бокал с вином и смотрит мне в глаза, в самую душу, куда-то так глубоко, куда еще никто не пытался заглянуть.

– Спасибо, что согласилась поужинать со мной, несмотря на мой позорный провал в прошлый раз. Я исправлюсь. За самую милую и прекрасную девушку. За тебя, Анна.

Все так прекрасно и так воздушно, но произнесенное из его уст чужое имя ножом входит между лопаток и болью проносится по всему позвоночнику. Конечно, такой, как Альберт, никогда бы не пригласил на ужин хромую девочку Лину. Перемена, произошедшая внутри, столь явственно отражается на моем лице, что едва не заставляет Альберта поперхнуться.

– Я сказал что-то не то? – откашлявшись, спрашивает он.

– Нет, нет, все хорошо, просто… Ладно, забудь. Вот и закуски. – Я поворачиваюсь в сторону приближающегося с подносом официанта.

Закуски занимают весь стол, источая ароматы трав, специй и сыра. Этот букет запахов заполняет меня, будоража все клетки, точно таблетка обезболивающего, всасывается в кровь и мчится с невероятной скоростью в мозг. Я расслабляюсь, спрятавшись, словно в маленькой комнате с камином, от накатившей снежной лавины мыслей, и смотрю на Альберта. Его лицо все еще выдает обеспокоенность и огорчение. Он такого явно не заслужил.

– Ну, – с улыбкой начинаю я, – приступим?

Беру половинку брускетты с сыром бри и отправляю в рот. Восхитительное сочетание нежного сыра, сладко-кислой нотки апельсинового джема и острой рукколы заполняет сознание, и я не сдерживаюсь:

– О боже, это превосходно!

Мне всегда казалось, что я ем с каким-то восторгом, с аппетитом, с чувством, и по лицу Альберта понимаю, что это действительно так. Он смотрит на меня не отрывая глаз.

– Попробуй, – мычу я с полным ртом. – Ты должен это попробовать!

– Уже вижу, что это очень вкусно, – застенчиво улыбается он и принимается за брускетту.

Только попробовав все три разных сочетания и выпив бокал вина, я окончательно прихожу в себя и чувствую, что готова к задушевным разговорам.

– Послушай, Альберт…

– Называй меня просто Ал, – прерывает он. – Так зовут меня друзья.

Я смотрю в его карие глаза, обрамленные черными ресницами, на шрам, который магнитом притягивает мой взгляд, на губы, которые темнеют от вина и чуть блестят от оливкового масла.

– Хорошо, это честь для меня, – гордо произношу я. – И прошу, не переживай за прошлый раз и за не очень удачное начало этого ужина. Это моя вина. Я предупреждала, что я странная. У меня бывает такое – нахлынут чувства, воспоминания… мне нужно время, чтобы прийти в себя, вернуться в эту самую секунду, в эту комнату. Всего-то немного времени.

– И три вкусные брускетты? – спрашивает он, немного улыбаясь.

– Да, и три вкусные брускетты.

Лед, который почти сковал нас, понемногу тает, и мы все больше и больше погружаемся в приятную атмосферу.

– Расскажи о себе, если, конечно, хочешь, – прошу я.

– Я не против, если тебе интересно.

– Конечно, интересно, раз спрашиваю.

Между нами идет какая-то игра, легкая и ненавязчивая, в которой каждый пытается сделать верный шаг.

– Как ты уже знаешь, меня зовут Альберт, и я адвокат. В основном занимаюсь всякими делами по банкротству, но иногда берусь за что-то совершенно другое, чтобы не потерять сноровку. Окончил Академию права и вот уже несколько лет тружусь в адвокатской фирме «Л.О. и партнеры». Живу в центре, в небольшой холостяцкой квартире, без животных и растений. Люблю минимализм и отсутствие хлама. Чью-то квартиру напоминает, да? – Он лукаво улыбается. – По выходным в основном играю с коллегами в футбол или е́ду с друзьями на рыбалку. И на десерт – я одинок, как ты заметила. Пока одинок.

– Пока?

– Ну, я надеюсь, что пока, – смеется он. – Вот вкратце и все.

– А твои родители?

Он чуть мешкает – видимо, этот вопрос для него не из простых, – делает глоток вина и отставляет бокал.

– Отца я почти не знал, он бросил нас с мамой, когда я был еще ребенком. Нам пришлось нелегко. Мама металась между двумя работами и почти не бывала дома, но и этого было недостаточно, чтобы обеспечить нас обоих. Поэтому, когда мне было десять, я начал подрабатывать – гулял с соседскими собаками, выносил чужой мусор, даже был мальчиком на побегушках у старика из квартиры напротив. В четырнадцать стал работать курьером. Я так носился по городу на велосипеде, что однажды не заметил колдобину и перекувыркнулся через руль. Итог – раздолбанный велик, сломанная рука и строгий запрет мамы на любой вид «опасной» работы.

Альберт чуть усмехается, словно отпускает себя, возвращаясь в детство, полное злоключений. От его грустной улыбки у меня щемит сердце. Я опускаю подбородок на сцепленные пальцы и невольно засматриваюсь на его задумчивое лицо. Однако спустя пару мгновений он вновь становится серьезным.

– В тот день, когда я вернулся из больницы с загипсованной рукой, мама усадила меня за стол, села рядом и сказала, что я достоин большего, что я должен учиться и поступить в университет. Она мечтала, чтобы я стал адвокатом и помогал людям. В тот день я пошел к себе в комнату и стал размышлять. Я вспомнил, как приносил посылки, а иногда еду в эти огромные немыслимые офисы, как смотрел на важных мужчин в деловых костюмах, завидовал им. Тогда-то я понял, что, став адвокатом, смогу решить наши проблемы с деньгами, маме больше не придется работать до ночи, мы перестанем составлять списки только самых необходимых продуктов и покупать одежду на распродажах. А помогать животным, как мама часто говорила, высокооплачиваемая работа мне никак не помешает. И она была права. Сейчас я могу позволить себе отличную жизнь, а еще каждый месяц покупаю корма и медикаменты в приюты для животных, подкармливаю бродячих собак и кошек.

– Ты исполнил ее мечту, – говорю я первое, что приходит в голову, пытаясь подбодрить собеседника.

– Да, я много занимался и поступил в Академию. Мама всю жизнь жертвовала всем ради меня, ради моего будущего. Я не мог ее подвести. Я хотел сделать ее счастливой. И она была счастлива. Жаль только, что это счастье не продлилось долго.

– Что случилось? – вырывается у меня, но я тут же корю себя за любопытство. Сама ведь ненавижу, когда лезут в мою жизнь, а тут допытываюсь… Куда это годится? Однако Альберт реагирует на чужой интерес куда менее болезненно, чем я, – лишь его брови хмурятся под тяжестью воспоминаний.

– Я учился на последнем курсе, когда у мамы нашли рак. Четвертая степень. Все последние годы я был настолько занят учебой, университетскими проектами, практикой, что почти не бывал дома. А она не хотела меня тревожить, не хотела отвлекать. Я узнал слишком поздно, помочь ей было уже невозможно. Да и денег таких у нас тогда не было.

– Мне так жаль, – сочувственно говорю я и мысленно осыпаю себя ругательствами, когда вижу, что Альберт отводит взгляд.

«Пытается скрыть свою уязвимость», – проносится в голове. Я машинально тянусь к его руке и накрываю ее своей, пытаясь утешить его без слов, передать ему тепло, в котором он нуждается. Альберт поднимает на меня взгляд и кладет свою ладонь поверх моей, и тепло возвращается ко мне. Несколько мгновений мы сидим в полной тишине, грея друг друга после обрушившихся на голову ледяных воспоминаний.

– Мне тоже жаль. Но знаешь, что она говорила мне в последние дни своей жизни? Что она самая счастливая женщина на свете, потому что вырастила такого сына, как я, и потому, что скоро я стану человеком, который спасет немало чужих жизней, – с мягкой улыбкой произносит Ал, хотя в его взгляде еще прячется горечь.

– Даже не представляю, что ты чувствовал…

– Это было сложное время. Но я стал адвокатом, как ей и обещал. И адвокатом, надо сказать, отличным, поэтому моя мама может мной гордиться.

– Тебе, наверное, сложно говорить о ней. Прости, что спросила…

– Нет, наоборот, я люблю вспоминать о ней, так она продолжает жить в моих словах и мыслях. Кстати, ты мне ее чем-то напоминаешь.

– Я? – чуть не отпрыгиваю назад, и наши руки наконец расцепляются.

– Да. У нее тоже был мягкий взгляд, но сильный характер. А еще она любила вкусную еду и странное сочетание продуктов. Готовила для меня разные блюда из кулинарных книг известных шеф-поваров. Помню, как она решила сделать пирожные из сыра с плесенью и красного перца, это было незабываемо. – Он наконец смеется, и его лицо озаряется непередаваемым светом.

– Ты скучаешь по ней?

– Скучаю. Иногда она бывала невыносима, когда что-то втемяшивалось ей в голову. Никто, даже я, не мог ее переубедить. Но в остальном мама была потрясающей. На этом ставим точку в рассказах обо мне. Теперь твоя очередь.

– Даже не знаю. Как ты заметил, я не очень люблю рассказывать о себе.

– Почему же, мне кажется, наоборот.

– Что? – удивляюсь я.

– Твой взгляд выдает тебя – добрый, искренний, отзывчивый. Ты хочешь все мне рассказать, но считаешь, что тем самым озадачишь меня или вызовешь жалость или другие чувства, которые меня обременят. Но это не так. – Его светлую кожу окрашивает румянец, и становятся видны светло-бежевые веснушки, кое-где разбежавшиеся по щекам. – Но я не буду настаивать. Если ты не хочешь пока рассказывать о себе, то хотя бы открой тайну своего хобби или что это у тебя в квартире за вырезки, статьи, фотографии? Может, я смогу тебе чем-то помочь? Я люблю загадки посложнее.

– Не знаю…

– Подумай над моим предложением. У меня много знакомых, работающих и в полиции, и в прокуратуре, да и вообще уйма всяких разных знакомых, кто был бы рад оказать ту или иную услугу. Так что давай, я не откажусь поучаствовать в твоем расследовании. И, кстати, я кое-что узнал о смерти профессора Олда. Об этом в интернете не прочитаешь.

– И что же ты узнал? – настораживаюсь я.

– Если расскажу, то не испорчу и этот вечер? – серьезно спрашивает он.

– Я уже говорила, ты и прошлый не испортил. Рассказывай.

– В общем, в этой истории меня, как и полицию, мучило несколько вопросов, помимо главного – кто же это сделал. Первый – куда пошел профессор Олд в день смерти и зачем? Медсестра, которая тогда дежурила, рассказала, что говорила с ним и ей его поведение показалось странным. Последние дни он был возбужден и чем-то очень взволнован. Но говорить об этом не хотел. Утром он пропустил завтрак и сказал медсестре, что ему срочно нужно в город по каким-то своим делам, хотя последний год за пределы учреждения ни разу не выходил. Сестра вызвала ему такси. Как рассказал охранник, профессор Олд ждал такси у ворот, но ему кто-то позвонил, и он попросил охранника отменить вызов, а сам пошел через лес в сторону основной дороги. Охранник подумал, что кто-то из знакомых предложил профессору подбросить его в город или он передумал ехать на такси и решил прогуляться до автобусной остановки. Погода была хорошая, а через лес до основной дороги идти всего минут десять-пятнадцать. У них заведение открытое, так что постояльцы могут выходить в любое время. Его тело нашли рядом с тропинкой. Никаких камер в лесу, естественно, нет. Полиция проверила его телефон, но тот звонок отследить не удалось, он был сделан с одноразового номера. И вывод напрашивается сам.

– Это не случайное нападение.

– Именно. Только зачем убивать старого профессора, который живет в доме престарелых?

– Может, кому-то нужны были деньги? Наверняка у него имелись какие-то сбережения, наследство.

– У мистера Олда не было ничего. Все свое имущество он передал в распоряжение благотворительного фонда и дома престарелых еще несколько лет назад. Никакого смысла его убивать. От научной деятельности он давно отошел. На пенсии не занимался ничем таким, что могло бы вызвать чей-то интерес или зависть. Никаких научных трудов.

– Тогда зачем?

– Это самое странное. Какой мотив? Полиция в ступоре.

– И я тоже.

– Ты хорошо его знала?

– Не настолько, насколько хотелось. Скажи, а полиция нашла его дневник?

– Про дневник ничего не слышал. Но могу узнать. Ну что, ты допустишь меня к своему расследованию? Я могу быть полезен.

«Ладно, – думаю я. – У меня самой все равно ничего не выходит, топчусь на месте, будто попала в Бермудский треугольник. А он действительно может помочь. И хочет помочь. Почему бы и нет?»

– Хорошо, я не могу рассказать тебе всего о моем «расследовании», – показываю пальцами кавычки, – но мне действительно нужна твоя помощь.

– Отлично, я готов и правда хочу тебе помочь.

Мы пьем вино, едим сыр, окуная его в сладкий, тягучий медовый нектар и инжирное варенье. У каждого сорта сыра свой характер, структура и послевкусие.

– У меня есть имена четырех человек. Но я не могу сейчас объяснить, почему меня интересуют именно они.

Он уже открывает рот, чтобы задать вопросы, но я прерываю их с ходу:

– Погоди, давай я скажу то, что могу сказать.

Альберт согласно кивает и отправляет в рот оставшийся кусочек артишока.

– Так вот, есть четыре имени, но нет, на мой взгляд, никакой связи между ними. Ни одной ниточки, абсолютно ничего. И все же я уверена, эти люди не случайны, их что-то объединяет. И я это «что-то» упускаю – какую-то деталь, точку соприкосновения. Может, ты увидишь связь или нащупаешь то, что свяжет их вместе. И, скорее всего, именно это поможет нам понять, почему умер мистер Олд.

– Сделаю все, что смогу. И пока задавать вопросов не буду, но ты мне обещай, что, когда мы в этом разберемся, ты все-все расскажешь.

– Я бы очень хотела дать такое обещание, но не могу, – грустно отвечаю я.

– Почему?

– Потому что это очень долгая и неправдоподобная история. Да и вообще. Лучше, наверное, забудь об этом.

– Ну уж нет, – оживляется он. – Ты хочешь отнять у меня шанс сделать для тебя что-то значимое?

Я робко улыбаюсь.

– Вот, не хочешь же. Тогда давай имена.

Он достает свой навороченный телефон и смотрит на меня в ожидании:

– Ну же, диктуй.

– Ладно. Первый – Иосиф Олд, нужно понять, почему его убили. Второе имя – Элиза Локс, молодая девушка, наркоманка. Мое имя тоже можно добавить в этот список как дополнительное, пятое.

– Но… – Альберт недоуменно хмурится.

– Подожди, я не договорила. Но мы этого пока делать не будем. Так что четыре имени.

– Хорошо.

– Ну и… – Моя нижняя губа начинает немного дрожать, на глаза наворачиваются непрошеные слезы, я сжимаю челюсти, глотаю остаток вина и хриплым, померкшим голосом добавляю: – Кир Джонсон, осужден за убийство, и Лина Маккольм – его жертва.

Есть еще одно имя, которое я не называю по нескольким причинам. Во-первых, в том теле я была всего раз, может, по случайности или для того, чтобы увидеть и хорошую сторону жизни. То перемещение оставило по большей части положительные, очень даже приятные воспоминания. Конечно, его нельзя назвать идеальным, но оно стало отдушиной, передышкой, словно я попала в совершенно другой мир. Во-вторых, я знаю этого человека и могу связаться с ним сама, когда мне это потребуется.

Глава 8

Как оказалось, быть одиноким стариком или никому не нужной официанткой в чем‐то даже проще, чем всеми востребованным членом общества.

Три месяца назад

В то утро – это было три месяца назад – я открыла глаза и увидела большую комнату, залитую солнечным светом. Ощутила нежность шелковых простыней, мягкое воздушное одеяло, идеально удобную подушку под головой. Было слышно, как за окном чирикали птицы, я почувствовала легкий аромат чего-то сладковатого. Запах был незнакомым, но очень приятным. Я понежилась в постели еще пару минут, но интерес, где я и кто, перевесил все удовольствия. Откинув одеяло, я увидела на светло-голубых простынях длинное, подтянутое мужское тело. Я не испугалась – это был не первый мой опыт переселения в человека противоположного пола. Но уже сейчас он казался намного приятнее предыдущего. Я посмотрела на ухоженные руки, на трусы-боксеры от известного бренда.

«Ну наконец-то мне повезло! Неужели я попала в тело какого-то успешного крутого парня и буду наслаждаться его жизнью?» – обрадовалась я, и губы растянулись в улыбке.

Меня немного взбудоражило от предвкушения. Я поднялась с постели и оглядела комнату: просторная светлая спальня с огромным окном, обрамленным превосходными, однозначно сшитыми на заказ бежевыми шторами. Кровать огромная, размера king size, не меньше, с каждой стороны которой расположились прикроватные тумбы. На моей лежал планшет, а на другой – книга и пара женских журналов. Слева разместился красивый светло-бежевый комод.

Пританцовывая, я подошла к комоду, на котором заметила небольшую бутылочку темного стекла, на этикетке которой было написано «Иланг-Иланг». Из бутылочки торчали длинные, почти черные палочки, от которых исходил тот самый приятный аромат. Мне понравился запах, и я постаралась запомнить название. Еще на комоде разместилась хрустальная ваза с прозрачными камешками, несколько больших декоративных свечей и необычное миниатюрное дерево, названия которого я не знала, но оно наверняка должно было быть точной копией своего большого собрата. Я бы с удовольствием разглядела его повнимательнее, но хотелось поскорее изучить всю обстановку.

В каждом из ящиков комода царил поразительный порядок: носки, трусы, майки уложены ровными стопками и идеальными рядами.

«Удивительно!» – восторженно подумала я. Мне стало еще интереснее, кто этот сверхчеловек.

Я пошла дальше, ступая босыми ногами по теплому полу, решив пока не надевать темно-коричневые тапочки, стоявшие рядом с кроватью. Выглянула в окно: второй этаж, на улице несколько деревьев, усыпанных зелеными листьями. На одном из них кормушка для птиц. Чуть дальше влево – уютный уголок для барбекю с плетеными креслами, столом и мангалом, а рядом небольшая светлая постройка. Весь участок покрыт ровным стриженым газоном, который пересекали только каменные дорожки. Справа забор, вдоль которого тянулась целая вереница кустов гортензии.

Красота, потрясающая красота.

Я снова оглядела комнату. Напротив кровати две двери. Открыла первую, вошла в темную комнату, ища рукой выключатель, щелкнула и не поверила глазам – гардеробная! Длинная просторная комната, вдоль стен которой развешаны вещи, под ними шкафчики и полки с обувью. Правая сторона мужская – видимо, моя. Много брюк, рубашек и пиджаков, реже встречались кофты, футболки и джинсы. С краю висели спортивные костюмы, но их было всего три. Опустила взгляд на обувь: ботинки и туфли начищены, мне показалось, что пара кроссовок выглядели как новые, без единого пятнышка на белой подошве. Вторую половину гардеробной комнаты заполняли платья, юбки, кофты и туфли. В основном приглушенных тонов, ничего яркого.

«Интересно, а это чье?» – подумала я, разглядывая одежду и тут услышала:

– Милый, ты что тут делаешь?

Я застыла около платьев, не поворачиваясь, будто, если я не буду шевелиться, женщина за моей спиной возьмет и просто уйдет.

– Присматриваешь мне платье на вечер?

– Да, – произнесла я, все еще не оглядываясь.

Почувствовала, как меня обхватили руки, девушка прижалась ко мне. По ощущениям, она была намного ниже меня – ее лоб прикасался к моей шее, – у нее были тонкие запястья и бледная кожа. Я стояла не шевелясь. Как реагировать, не знала, но реагировать было необходимо. Неуклюже обняла женские руки. Мои большие ладони полностью накрыли ее.

– Ты у меня такой заботливый. Но давай сначала завтракать. Жду тебя внизу, – произнесла она нежным голосом и отстранилась.

Я выдохнула.

«Теперь у меня еще и девушка есть или даже жена. Конечно, мне только этого и не хватало! – подумала я. – Ну почему я не одинокий свободный парень-миллиардер? Всегда найдется какой-то подвох. Всегда!»

Взяв с вешалки темно-синий спортивный костюм, натянула штаны и футболку, кофту оставила на вешалке и вышла из гардеробной. Откуда мне было знать, в чем этот мужчина ходит обычно по дому, но предположила, что не в трусах.

За второй дверью оказалась просторная ванная комната, от которой захватывало дух. Стены в мраморной плитке, две раковины и роскошное зеркало с круговой подсветкой. Большие полотенца весели на крючках, а маленькие, для рук – на длинной штанге под раковиной. Посмотрела в зеркало и застыла от удивления.

Я оказалась в теле Давида Инмаска, моего декана из университета! Вот уж чего точно не могла себе представить! Но я безумно обрадовалась, это было отлично, восхитительно – хоть кто-то знакомый из прежней жизни. Может, это перемещение досталось мне в награду? Человек с прекрасной жизнью. Тот, кем многие мечтали бы побыть хоть денек. Богатый, важный, успешный ну и, само собой, красивый.

«Ии-ху!» – чуть не воскликнула я с широкой улыбкой на лице.

Быстро умылась, почистила зубы красивой и, видимо, очень дорогой щеткой черного цвета. Заметила бритвенный станок, крем для бритья, а еще электрическую бритву. Задумалась, бреют ли мужчины лицо так же, как мы бреем ноги, к примеру, или как-то по-другому? Отмахнулась от этих мыслей и решила, что бриться не буду. Не хотелось тратить время в этом теле на такие каждодневные рутинные занятия. Я собиралась исключительно наслаждаться чужой жизнью.

Выйдя из спальни, увидела большую лестницу, которая вела на первый этаж. Там, посреди светлой гостиной, красовался накрытый овальный стол с бежевой скатертью, на котором были расставлены приборы, посредине стояла ваза с красивыми свежими фруктами, большой прозрачный графин с соком, ажурная тарелка с сыром, вазочка с сухофруктами и несколько разноцветных баночек.

Я подошла к столу и увидела невысокую стройную девушку с длинными, светло-русыми волосами – она ставила на стол масленку. Лицо миловидное, черты аккуратные, немного строгие. Острый нос, светло-серые глаза, светлые брови и ресницы. Открытая и нежная улыбка. Я улыбнулась ей в ответ. Утренние объятия помогли мне понять, что это его супруга. Но, к своему огорчению, я не знала ничего о личной жизни своего декана, никогда этим не интересовалась. Хотя теперь мне бы это очень помогло в такой непростой ситуации. Она остановила на мне свой внимательный взгляд.

– Ты собрался на пробежку?

– Нет, – ответила я. Видимо, надо было выбрать не спортивный костюм.

– Тогда садись за стол, завтрак готов. Кто долго спит, тот не бегает по утрам, – с ухмылкой произнесла она.

Я кивнула и послушно села спиной к большому окну, туда, где были разложены приборы: вилка, нож, маленькая ложка. Заметила удивление на лице жены декана, но не поняла, с чем оно связано.

– Что это с тобой сегодня? – удивилась она.

– Ничего.

В голове проблесковым маячком мигал вопрос: «Что опять не так?»

Взглядом пробежалась по столу и по комнате, стараясь не встречаться с ней глазами.

– Решил сменить дислокацию? Уступаешь мне свой трон с видом на сад? – шутливо произнесла девушка и юркнула в соседнюю комнату. Через приоткрытую дверь я увидела кусок кухонного гарнитура и угол разделочного стола – значит, там кухня.

Вот за такие неувязки я не любила новые перемещения, даже приятные, как это. Не знаешь, где и как попадешь впросак. Как я могла догадаться, что у него есть свой стул? Хорошо хоть приборы уже лежали на столе, а то вообще пришлось бы выбирать из шести стульев.

Повернулась к окну, наслаждаясь открывшимся красивым видом: зелень в лучах утреннего солнца, светлая веранда с горшками распускающихся разноцветных роз. Миссис Инмаск вернулась, поставила передо мной тарелку с омлетом и тостами, поцеловала в щеку.

– Захотелось перемен, – произнесла я зачем-то и попыталась улыбнуться. Мне кажется, улыбка вышла так себе.

Она пожала плечами и снова ушла на кухню, крикнув оттуда:

– Надеюсь, это не касается кофе или меня?

– Нет, – как-то слишком громко сказала я в ответ.

Она принесла две чашки. Мне поставила на блюдце маленькую кофейную, однозначно с эспрессо. Себе – большую прозрачную с зеленым чаем, разместилась напротив и стала смотреть на меня выжидающе. Я не знала, что должна была сделать или сказать. От ее пристального взгляда занервничала – оказалось, не так-то легко быть другим человеком, который не одинок. Общие ритуалы, привычки – и тот, кто подмечает расхождения, видит диссонанс.

Я взяла чашку и сделала глоток. Горький, терпкий кофе без сахара заполнил рот. Постаралась не сморщиться. Ненавижу эспрессо, а тут еще и без сахара. Как они пьют эту гадость?

Она улыбнулась и приступила к завтраку. Мне кажется, я угадала, что надо было начать именно с кофе. Оставалось заставить себя проглотить его и скорее заесть горечь.

Еда оказалась превосходной, так вкусно я не ела давно. Хрустящие ароматные тосты со сливочным маслом, воздушный омлет со сладким перцем. Моя тарелка быстро опустела, и я посмотрела на девушку напротив. Осанка ровная, на столе только запястья, руки прижаты к телу. Выглядела она аристократично, словно присутствовала на светском приеме: чай пила маленькими глоточками, вилку держала зубчиками вверх, вытирала салфеткой уголки губ. Движения плавные и медленные. Даже моя мама, самый настоящий пример хорошего воспитания, не смогла бы похвастаться такими идеальными манерами.

– Как вчера прошел вечер? – спросила она, закончив с едой.

– Хорошо, – ответила я, дожевывая взятый из хрустальной вазы чернослив.

– Поздно вернулся?

– Не помню.

– А я ждала, ждала, но так и уснула с книжкой в обнимку. Ты обещал вернуться пораньше.

– Задержали, – оправдала я декана. – Дела.

– Тебе надо прекратить задерживаться. Эти твои дела испортят желудок. Ты вчера даже не поужинал, а я оставляла для тебя мясо с овощами.

– Постараюсь, – ответила я.

Она посмотрела недоверчиво.

– Странный ты какой-то сегодня. Точно все хорошо?

– Просто отлично, – постаралась произнести я уверенно.

– Ну ладно. У нас сегодня много дел.

– Да? – уточнила я, ожидая пояснений, которые мне очень нужно было получить.

– Давид, только не говори, что ты забыл про гостей. – Она пристально посмотрела на меня, хмуря светлые брови.

– Нет, нет. Не забыл, просто шучу, – сказала я, наливая себе сок из графина. Хотелось пить, но уж точно не этот гадкий кофе. Сделала глоток, почувствовала свежевыжатый апельсиново-грейпфрутовый вкус, разлившийся прохладой по языку.

– Ладно, мой шутник. Я сейчас быстро уберу со стола и бегу одеваться. Нам надо успеть заехать в магазин, и ты еще хотел завезти цветы маме.

«Нет, к его маме мне точно нельзя! Это же мама, ее не проведешь!»

– Думаю, к маме заеду завтра, – неуверенно, как будто пробуя слова на вкус, выдавила я.

Ее лицо сморщилось, но она молча встала и начала собирать тарелки и приборы, недоверчиво поглядывая в мою сторону. Потом замерла, вглядываясь мне в лицо, и ее губы растянулись в широкую улыбку.

– Опять шутишь?

Я кивнула – а что еще было делать? – и продолжила сидеть.

«Гости – это тоже нехорошо, но встреча с мамой еще хуже. И как же мне выкрутиться? – судорожно думала я, перебирая мысли и варианты. – Ну если к маме поездка обязательна, то, может, как-то можно избежать гостей?»

– Мы не хотим отменить гостей? – как бы извиняясь, спросила я, когда она в очередной раз подошла к столу.

– Даже не думай, – произнесла миссис Инмаск строго. – Это было твое желание, мы всех уже позвали.

– Ладно, гости так гости, – сдалась я, изображая руками жест капитуляции.

«Придется выкручиваться. Но вначале желательно узнать, как зовут эту девушку. Мне нужен его телефон и, надеюсь, она не будет записана как “милая”, “дорогуша”, “жена” и подобное. Пусть будет просто имя! А то придется копаться в интернете», – размышляла я, наблюдая за ней.

– А ты чего не собираешься? – спросила она, забирая последние баночки.

Я зависла, обдумывая ее слова: «Так, я еще как-то должна собраться. Интересно, как собираются мужчины в магазин и к маме? Я была уверена, что натягивают первое, что попадет под руку. Может, она имеет в виду, что надо побриться?»

– Ты же не собираешься ехать в магазин в спортивном костюме? – уточнила она.

А-а-а, опять спортивный костюм оказался всему виной. А я вот частенько хожу в магазин в спортивном костюме. Что в этом такого?

– Нет, сейчас пойду одеваться, просто задумался. А ты не знаешь, где я оставил телефон?

Она улыбнулась, но уже напряженно.

– Где и всегда. На зарядке в тумбе.

В тумбе?

Я встала и медленно побрела через гостиную, осматривая мебель, – никаких тумб. Значит, в спальне. Но кто кладет телефон в тумбу? Я понимаю на тумбу, но внутрь? В спальне первым делом бросилась к прикроватному шкафчику, выдвинула верхний ящик, и там, на специальной подложке для зарядки, обнаружила телефон. Достала, приложила палец – экран загорелся, телефон разблокировался. Хоть на этом спасибо – уверена, что пароль я бы не угадала ни за что в жизни. На экране высветились пропущенные звонки и непрочитанные сообщения, но я, само собой, никому перезванивать или отвечать не стала. Начала поиски имени жены декана. Пролистала журнал звонков, но в нем было много разных женских имен и просто номеров. Несколько звонков за вчерашний день от Лилиан. Промелькнула мысль, что это имя ей бы подошло. Открыла сообщения, нашла нужную переписку, прочитала последнее сообщение: «Милый, ты когда домой?»

Теперь все ясно, ее зовут Лилиан. Интуиция не подвела или это был голос декана внутри меня?

Следующая задача – выбор одежды. В комнате появилась Лилиан, улыбнулась мне и прошла прямиком в гардероб. Я проследовала за ней.

– Что наденешь? – спросила я, заслоняя почти весь проход.

– А ты? – поинтересовалась она с игривым блеском в глазах.

– Да вот не знаю, что сегодня выбрать.

Она издала тихий смешок.

– Надевай джинсы и голубой свитер.

Я смотрела на нее, потом на вешалки с одеждой, судорожно выискивая те самые вещи. Она со вздохом сняла вешалку с джинсами, потом вешалку с голубым пуловером и с ними протиснулась мимо меня в спальню. Я наблюдала, как она достает из комода белые носки, майку и кладет все вместе на кровать, после чего возвращается в гардеробную к своим полкам.

Я натянула на себя одежду, прошла в ванную и посмотрела в зеркало – до чего очаровательный мужчина! Лилиан вплыла следом в бежевом вязаном платье и накинутой на плечи тонкой кожаной куртке. Я уловила свежий аромат духов. И тут она лукаво посмотрела мне в глаза и прильнула ко мне всем телом. Я замерла, не понимая, чего она хочет. А она ластилась и хитро улыбалась. Я наблюдала за ней, не произнося ни слова. Мы оба продолжали молчать и смотреть друг на друга.

«Может, это у них какая-то игра?» – подумала я озадаченно.

Она пробежалась пальцами по моей груди, при этом театрально моргая светлыми ресницами, и, шире растянув губы в улыбке, спросила:

– Давид, а можно, я за рулем?

Я была готова выкрикнуть: «Да, да, конечно!» Все дело в том, что я так и не научилась водить. Вот было бы весело. И все же я притормозила с ответом. Если ей понадобилось столько прелюдий, значит, вопрос важный и Лилиан удается сесть за руль не каждый раз. Еще чуток выждав, я кивнула.

Она была рада – улыбка не сходила с ее лица, а руки крепко обнимали меня. Я задержала дыхание в надежде, что она скоро меня отпустит и не потребует ничего большего. Целовать в губы незнакомую женщину я не собиралась. Ну уж нет!

Мы вышли из дома и сели в белый внедорожник, Лилиан за рулем. В магазине я отдала инициативу полностью в ее руки. Она выбирала продукты, а я катила тележку. Несложная задача, с которой я уж точно могла справиться. Правда, периодически Лилиан спрашивала меня, что выбрать, но я просто тыкала наугад. Иногда мой выбор вызывал улыбку, иногда несогласие. Наконец продукты были куплены, и мы отправились дальше в сторону западной окраины. Через какое-то время машина притормозила у небольшого цветочного магазина. Я продолжила сидеть в надежде, что Лилиан сама сделает, что нужно. Но она повернула голову в мою сторону и посмотрела на меня, чуть приподняв брови. Это означало, что я должна была пойти в этот магазин.

Я подумала: «Зачем мне цветы, если гости придут к нам? Если для дома, то она могла бы и сама их выбрать». И тут я вспомнила нашу утреннюю беседу: для мамы! А ведь я уже и забыла о следующем испытании. Я молча вышла из машины и направилась к магазинчику. Запах свежих цветов, влаги и прохлады тут же окутал меня. За прилавком стояла пышная белокурая женщина. Я подошла к стойке с розами, размышляя какие же выбрать.

Продавщица повернулась, ее губы растянулись в широкой слащавой улыбке.

– Давид, здравствуй. А я думаю, когда ты сегодня заедешь, припозднился что-то. Сейчас вынесу. – И она юркнула за дверь. Вышла уже с большим букетом белых и светло-розовых лилий. Их резкий запах пронзил воздух. Я безропотно взяла букет, кивнула и вернулась в машину.

– Ну а теперь к маме, – сказала Лилиан и улыбнулась.

Я напряженно смотрела в окно и думала, что делать. Может, стоило открыть дверь, вывалиться из машины и побежать куда глаза глядят? Нет, так я поступить не могла, тем более с деканом. Я запомнила его как строгого, но справедливого педагога, которому всегда было что сказать. Студенты, и я в том числе, его любили и уважали. Конечно, мы его немного побаивались, ведь он декан. А еще – талантище, гений, волшебник. В прошлой жизни я видела его работы, настоящие архитектурные шедевры. Чего стоит здание театра оперетты, построенное по его проекту! Современное, но классически грандиозное, просторное и наполненное жизнью.

«Постараюсь не разрушить твою жизнь, декан, очень постараюсь! – сказала я про себя. – Если я не задержусь в твоем теле, твое поведение сегодня можно будет попросту свалить на горячку, температуру или еще какую-то заразу».

Пока я размышляла, невидящим взглядом уставившись в окно, машина притормозила и заехала на небольшую парковку.

– Жду тут, – сразу сказала Лилиан.

Я вышла, чуть не забыв цветы, которые закинула на заднее сиденье, чтобы не отравиться насыщенным ароматом. Но Лилиан тут же меня окликнула и показала большим пальцем на букет. Я достала лилии, закрыла дверь и оглянулась. Мы прибыли на центральное кладбище города Мэя. Последний раз я приезжала сюда, когда хоронили дедушку, но это было много лет назад, когда-то в другой жизни. Про свои похороны молчу, я там не присутствовала, и это к лучшему.

Прошла к центральному входу, зашла в калитку. Длинные улицы памяти и скорби. Там была его мама, которая так и не дождалась букета из лилий. Надеюсь, она все видела сверху и простила ему и мне этот прогул. Я бы хотела положить цветы именно ей, но отыскать могилу было нереально. Я даже не знала ее имени, а вызывать лишние подозрения, разглядывая памятники, не хотелось. Если бы на кладбище была стойка информации или алфавитный справочник, можно было бы попробовать найти ее. Но в таком месте их нет, только отпечаток в памяти людей.

Я прогулялась по центральной улице, свернула вправо, прошлась между рядами, выбрала самую заброшенную могилу и, положив букет, вернулась в машину.

– Ты сегодня быстро, там все в порядке?

– Да, все хорошо.

Раньше мне казалось, что самое сложное – привыкнуть к обстановке, к новому телу, обстоятельствам. Но, как оказалось, самым сложным стало притворяться тем, кем ты не являешься. Каждый шаг – промах, каждое движение, слово – не то.

Весь вечер я старалась молчать. К семи часам прибыли гости, три супружеские пары, счастливые и довольные жизнью. Ухоженные и улыбчивые девушки с лицами, не омраченными проблемами. Их мужья – довольные, важные, холеные. Мы поужинали в гостиной, я сидела в центре стола, но неприятностей, на удивление, смогла избежать. Женщины постоянно болтали и смеялись, мужчины вставляли реплики в разговор, снисходительно улыбаясь. Обсуждали недвижимость, цены, отпуск этим летом, кто и куда планирует поехать, мебель и открытие нового элитного спа-центра. В общем, мое молчание было вполне тактичным и непримечательным, по крайней мере, мне так казалось. После ужина Лилиан и какая-то пухленькая девушка раздали каждому мужчине по бокалу виски и выпроводили в сад.

Мы прошли к зоне отдыха, и двое из нашей компании закурили сигареты.

– Ну наконец, – сказал высокий брюнет, вдыхая свежий вечерний воздух.

Остальные согласно покивали и широко улыбнулись. Я последовала их примеру.

Они завели скучные разговоры о машинах, работе, налогах и тратах своих жен. Я старалась кивать, улыбаться, когда все улыбались, но активного участия в разговоре не принимала.

– Давид, ты чего сегодня такой тихий? – спросил низкий круглый мужчина, насколько я поняла, работник банка.

– Не знаю, устал, скорее всего.

– Немудрено. В университете, наверное, шумиха. Да еще Лилиан тебя совсем замучила. Все так же помешана на зачатии? – пошутил высокий брюнет.

«Надеюсь, сегодня у нас необходимости решать этот вопрос не возникнет», – подумала я и снова кивнула.

– Что у вас там в альма-матер творится? Все на ушах?

Я пожала плечами, откуда мне было знать, о чем он спрашивал.

– Не знаю, мне пока не доложили, – выдавила я какую-то чушь.

– Да уж. Ну как все выяснится, расскажешь. Кто бы мог подумать?

Я согласно кивнула.

– Я вот что вам скажу. В этом во всем виноваты демократы, черт бы их побрал, – резко сказал третий и сплюнул.

Через час или около того гости разошлись. Я стояла на веранде, всматриваясь в ясное звездное небо, а во всем теле начинала вибрировать паника. После всех этих разговоров про зачатие я боялась ложиться в одну кровать с Лилиан. Да, наверное, кому-то было бы интересно попробовать себя в роли мужчины, но мне – нет!

Я вернулась в дом и, пока Лилиан убирала оставшуюся посуду со стола, быстро поднялась по лестнице, стараясь остаться незамеченной, и юркнула в спальню. Снимать с себя одежду не хотелось, но проснулась-то я в трусах. Пересилив себя, быстро стянула джинсы, свитер и майку. Забралась в кровать на свою половину и укрылась до самого подбородка одеялом. Только вот на кровати было всего одно одеяло! Я ощущала себя обнаженной и растерянной. Понимала, что есть большая вероятность соприкосновения наших тел. Я почувствовала стыд, от которого на лбу выступила испарина.

«Засыпай, засыпай, нужно уснуть», – убеждала я себя. Но сон, как назло, не приходил.

Свет за дверью погас. Я слышала, как Лилиан вошла в комнату, напевая какую-то песенку, сняла одежду, потом в ванной умылась и почистила зубы.

Она легла на свою половину, натянула на себя одеяло и, немного поерзав, успокоилась. В тишине и спокойствии прошли несколько минут, мы просто молча лежали под одним одеялом. Я уже почти расслабилась, чтобы погрузиться в долгожданный сон, но тут почувствовала ее руку на своей обнаженной спине. По мере того как ее пальцы плавно скользили по коже, перемещаясь все ниже и ниже, по мне рассыпались неприятные мурашки, а к горлу подкатил, не давая дышать, ком. Она промурлыкала:

– Любимый, я хочу…

– Нет! – резко вскрикнула я, не выдержав, и вскочила с кровати.

Она потрясенно смотрела на меня, ничего не говоря.

– Прости, я не хотел тебя обидеть. Я сегодня не в себе. Давай завтра.

Она не ответила, отвернулась от меня, я услышала тихие всхлипы.

– Прости, – шепотом произнесла я и решительно направилась к выходу.

Большой дом, достаток, уважение, любовь и забота. Приятно вспомнить. Жаль, что я не вписалась в его жизнь, не смогла стать ее частью. Мне до сих пор стыдно, что обидела Лилиан, но я не могла поступить иначе, перешагнуть через себя и свои ощущения. Как оказалось, быть одиноким стариком или никому не нужной официанткой в чем-то даже проще, чем всеми востребованным членом общества. У меня не было ни опыта, ни знаний. Я совершенно ничего не понимала в том, как должна вести себя, что говорить, что делать. Боже, да я даже не могла представить себе масштаб их мышления и ту ответственность, которую они каждый день берут на себя: ответственность за свое поведение, за людей, которые их окружают, за жизнь, которой живут.

Глава 9

Закройте меня, закройте, закройте!

Элиза Локс

Утро после замечательного вечера с Алом не принесло ничего хорошего.

Пытаюсь открыть глаза, тело бьет озноб, уши закладывает, каждая клеточка вопит от боли. Жажда, еще меня мучает нестерпимая жажда.

«Ох, только не это, только не вновь в тело Элизы», – думаю я. Но мысли путаются, тело сотрясают мучительные оползни тошноты, боли и судорог. Мне кажется, это лихорадка и осталась всего какая-то пара секунд жизни, очень мучительных секунд. Но я-то знаю, я уже знаю, что Элиза не умирает, просто у нее ломка. Ненавижу эти дни в ее теле. Ведь я никак не застрахована и не ограждена от этих ощущений, они во мне, они надо мной, они повсюду. Пытаюсь вспомнить вчерашний вечер, как мы с Альбертом после изумительно вкусного ужина прогулялись под теплым светом желтых фонарей. Он проводил меня до самой двери и, как истинный джентльмен, откланялся. А я, закрыв дверь, подошла к окну и смотрела на его удаляющийся силуэт. А уже сегодня я не могу поднять килограммовые веки, не могу управлять телом, не могу ничего. Приложив остатки сил, все-таки продираю глаза, и яркий свет нестерпимо больно режет незащищенные зрачки, точно осколками стекла. Слезы тонкими струйками текут по щекам. В узкие щели глаз пытаюсь рассмотреть окружающую меня обстановку.

«Где я сегодня? Элиза, что же ты делаешь со своей жизнью?»

Привыкнув к свету и открыв шире глаза, снова озираюсь по сторонам. Похоже на какой-то заброшенный дом или склад. Голые кирпичные стены, покрытые разводами плесени и грязи, выбитые окна, повсюду мусор. А еще этот запах. Запах, пропитавший это место, меня, воздух. Его невозможно передать: что-то тошнотворно углекислое, въевшееся, приторно-горькое. От этого запаха не спасают даже выбитые окна и гуляющий на свободе сквозняк.

Лежу на грязном порванном матрасе. Резко вскакиваю, но притяжение Земли тянет обратно, и я, как мешок, набитый пористыми обглоданными костями, грохаюсь обратно. От ее рук и ног действительно остались лишь кости, обтянутые кожей. Как они вообще справляются с земным притяжением? А может, Элиза давно не передвигается вертикально? Меня не было в ее теле несколько месяцев, чему я была несказанно рада, но теперь ее нынешнее положение меня пугает. Не хотелось бы когда-нибудь проснуться в гробу, пожираемой червями. От этой мысли желчь вырывается изо рта, и я не успеваю ничего предпринять. После безжалостных судорог собираю остаток сил, которые еще теплятся в этом теле, по стене поднимаю себя в вертикальное положение и аккуратными шагами продвигаюсь к выходу.

Проходя еще одну такую же ужасную комнату, краем глаза замечаю в темном углу на полу три матраса, на одном из которых, мне кажется, кто-то лежит, выхожу к длинному коридору. По окружению, виду из окна – это второй или третий этаж. Преодолев длинный бесконечный коридор, вижу лестницу с прогнившими ступенями. Делать нечего, нужно выбираться! Аккуратно переставляю ноги по самому ближнему к стене краю ступеней, шаг за шагом продвигаясь к свободе. Они скрипят, кряхтят и трещат даже под весом этого жалкого тела, но выдерживают, и я благополучно ступаю на пол первого этажа.

Выхожу на улицу, делаю шаг за шагом вперед, через опустевшее пространство, к тому, что блестит на солнце. «Эльдорадо, мифический город из золота», – думаю я и смеюсь, сухо и беззвучно. Голова кружится, тошнота накатывает, в глазах периодически темнеет. Меня мучает то дикий холод, пробирающий ознобом каждую клеточку тела, то лютая жара, накрывающая градом потовых излияний. Это ад на земле. Мне кажется, то, что чувствуют наркоманы в периоды ломки, – это пытка как минимум третьей ступени ада. Так сказать, готовьтесь, ребята, будет чудовищно.

Не знаю, сколько длится мое путешествие – в таком состоянии время кажется бесконечным, а муки непомерными. Я добираюсь до тонкой речушки, если можно так назвать искусственный канал, вырытый, наверное, для сброса чего-то не очень хорошего. Но это лучшее, что я могу себе позволить. Я вливаюсь в мелководье. Вода остужает кожу, прохлада обвивает мои руки и ноги. Сухой рот вбирает в себя влагу, а желудок щемит от постоянных позывов к очищению. Я стою среди потока выброшенной воды в тонком застиранном и затертом сарафане неизвестного цвета и чувствую только одно желание – отдаться течению и уплыть из этого мира выкинутым отбросом бытия. Смотрю, смотрю, смотрю на движение воды. Потом резко прихожу в себя, вспоминаю, кто я есть на самом деле. Плескаю водой в лицо, несколько раз очищаю желудок от желчи и выбрасываю из головы глупую идею и жалость к себе.

Руки начинают замерзать, и я прячу их в карманы. Там, как и ожидалось, нет ничего, не считая какого-то фантика.

«Может, это конфета? Как же было бы здорово, если бы это оказалась шоколадная конфета или хотя бы жвачка».

Вытаскиваю маленький комочек фольги, разворачиваю его и не верю своим глазам.

«Вот же черт… Ну что за невезение!»

Может, стоит побыть Элизой, раз я все равно в ее теле? Нужно немедленно гнать эти мысли. Как я вообще могла подумать об этом?! Этот яд почти полностью поглотил Элизу, и я туда же. Сворачиваю фольгу и выбрасываю в поток грязной воды.

Зачем мне эта угасающая жизнь? Может, я здесь, чтобы понять какие-то вещи или почувствовать разницу? Но вряд ли я должна переживать одни только лишения, чтобы что-то узнать. Это просто непостижимо. Я больше так не хочу. Не хочу возвращаться сюда. Не хочу чувствовать, не хочу страдать!

И тогда, осознав, чего точно не хочу и не буду делать, я вытираю горячие, обжигающие слезы, делаю вдох и иду на звук дороги, доносящийся откуда-то слева.

Месяц назад в теле Анны

После очередного пребывания в жизни Элизы я начала искать выходы. Выходы, которые, может, не желала найти она, но хотела отыскать я. Я пересмотрела потоки информации в интернете, изучила клиники, прочитала истории людей. Честно сказать, раньше никогда не думала, что на лечение этой болезни нужно так много денег. Оказалось, очень дорого стоит стать снова здоровым, безумно дорого вернуть себе жизнь – ту жизнь, которая была твоей и которую ты упустила, словно песок сквозь тонкие, хрупкие пальцы. Я даже зарегистрировалась в паре групп, где общались люди со схожими проблемами. В этих группах были те, кто справился, и те, кто в процессе, друзья и знакомые потерпевших. Также я нашла сообщество, где люди дважды в неделю собирались в часовне на окраине и пытались справиться с этой бедой совместно. Но нет, все это не для меня. Элиза, как я успела заметить, не жаждала изменений. Мне казалось, она махнула на себя рукой, бросилась в бездну, и эта черная дыра уже практически поглотила ее с головой. Болото с гниющей жижей затягивало ее все сильнее и сильнее.

И вот я наткнулась на сообщение в группе под громким названием «Поможем вернуться» о клинике в пригороде Мэя. Как я поняла из завязавшейся переписки, клиника эта, хоть и частная, принимала тяжелобольных на льготной основе. Ее описание и методы меня не сильно порадовали, она не была похожа на те картинки, которые я видела на сайтах других, дорогостоящих, клиник, и, конечно, не соответствовала тому, что показывали по телевизору. Там не баловали пациентов живописными прогулками, пирожными и вниманием добрых санитаров-красавцев. Зато, если верить фотографиям, в ней царили потрясающая стерильная чистота и строгий режим. Там этого червя терпеливо выскабливали из тебя не только таблетками и уколами, но и особым подходом к душевному возрождению через труд, групповые занятия, психотерапию и с помощью ряда специальных методик.

Может, это место строгое и со своими правилами, но мне показалось, что оно того стоило. Да и вообще, никто не говорит, что должно быть легко. Легко уже было. Но в клинике уж точно будет не хуже, чем в тех местах, где просыпается Элиза.

Я погрузилась в переписку группы «Поможем вернуться», выспрашивая подробности, адрес, условия приема и все, что хоть как-то помогло бы мне изучить проблему и найти для нее решение. На мои многочисленные вопросы откликнулась одна из администраторов группы – куратор многих «воскресших» под ником «М. Вайт». У нас завязалась добрая и очень основательная беседа. Из нее мне стало известно почти все, что нужно: группы, фонды, программы. А главное, что в той клинике есть бесплатные места, которые спонсируются теми, кто справился и хочет помочь нуждающимся. Главный критерий отбора на бюджетное лечение – желание выздороветь. Только те, кто искренне жаждет изменений, могут рассчитывать на такую программу. М. Вайт рассказала много историй из жизни, много чудесных исцелений, но при этом не скрыла и угнетающий процент рецидива. Я не понимала, как, пройдя ад и выбравшись снова на землю, можно захотеть туда вернуться.

М. Вайт: Ты не понимаешь и никогда не поймешь этой жажды. И тебе в этом повезло. Потому что эта жажда всегда с нами, даже через десять лет она сидит внутри и напоминает о себе. Ждет случая, чтобы прорваться сквозь металлический люк, которым ты закрыла ей вход в свой новый мир. Но нет такого средства, которое смогло бы ее уничтожить. Увы, его нет. И я не осуждаю тех, кто возвращается к наркотикам. Просто их броня дала трещину, вот и все.

Анна: Совершенно нет средства? Ну а таблетки там или уколы?

М. Вайт: Таблетки снимут симптомы, помогут адаптироваться, отвыкнуть. Но главный паразит сидит в голове. И ничто его оттуда уже не вытащит. Ничто.

Анна: А сила воли? Или, к примеру, страх перед уже пройденной болью и страданиями?

М. Вайт: Сила воли? Она же не железная, всего лишь твои латы, тяжелые, натирающие латы, которые ты надеваешь каждое утро и снимаешь только тогда, когда погружаешься в сон. Но рано или поздно они ржавеют, изнашиваются до дыр, иногда становятся слишком тяжелыми. И ты больше не защищен, стоишь, обнаженный, перед своим мучителем, а он с жадностью смотрит тебе в глаза. А что касается страха, боли и всего побочного, так я тебе скажу, что время стирает воспоминания. Словно ластиком подчищает и страх, и чувство боли, и неприятные последствия, и воспоминания. Через какой-то год, а может, и меньше, ты уже не вспомнишь те ощущения, что испытал. Вроде бы знаешь, что было плохо, но насколько это было плохо – уже и не помнишь. А потом вообще думаешь, что это было не с тобой. И вот нет дополнительной защиты, она тоже истерлась. Насколько человек совершенный экземпляр, настолько же он несовершенен. Это просто нужно принять в себе и других, стараться делать все, что в наших силах, как для себя, так и для них».

Пообщавшись с ней, я ясно осознала: появись у меня шанс поместить Элизу в клинику, я им воспользуюсь, непременно воспользуюсь. Вот только как и в какой момент, тогда даже не подозревала.

В теле Элизы Локс

Сколько времени занимает мой путь от того страшного дома – не имеет никакого значения, я просто иду в направлении света. Глаза привыкают к солнцу, тело продолжает сопротивляться жизни, но я упорно двигаюсь вперед, точно зная, куда направляюсь. Выйдя на шоссе с указателем М63, я бреду вперед по ходу движения.

Похоже, ангелы-хранители – мои или Элизы – в этот день на нашей стороне. Пройдя пару-тройку километров, я вижу указатель на шоссе Хоуп, которое, по моим воспоминаниям, ведет как раз в тот самый пригород, где и располагается клиника. Я бреду вдоль дороги по высокой траве, дабы не нарваться на случайных прохожих. Давние раны на ногах кровоточат, спазмы истощают тело. Но я, как заведенный солдатик, продолжаю делать шаг за шагом, а когда не могу идти, то встаю на колени, окончательно скрываясь от всех за травой и кустами, и ползу дальше. Знаю: если остановлюсь, если позволю себе хотя бы минутную передышку, то сомнения прочно усядутся на мои плечи и не позволят встать, не дадут дойти до конца.

Почти стемнело, организм ослаб до предела, а отчаяние подступает под самое горло, мешая дышать. Но, повторюсь, в этот день высшие силы на нашей стороне: за поворотом показывается небольшая забегаловка, ярко подсвеченная разноцветными огнями, которые для меня блистают ярче ушедшего солнца. Я гляжу на входную дверь, понимая, что в том виде, в котором сейчас нахожусь, меня ни за что туда не пустят. Но и пройти мимо я уже не в силах. Просто стою и на расстоянии смотрю на входную дверь. Если бы я была суперчеловеком, то наверняка мои глаза источали бы красные лазерные лучи и уже давно расплавили эту непрочную пластмассово-стеклянную преграду. Тут дверь распахивается, и из нее выходят крупный парень и тощая девушка. Они громко смеются, жадно поглощая золотистый картофель. Как только они отходят от входа, парень подтягивает девушку к себе и впивается в ее блестящие от масла губы. Остатки их ужина отправляются в мусорный бак.

Как только они скрываются за углом забегаловки, непроходящее чувство лютого голода заставляет меня кинуться к мусорке. Этот эпизод навсегда сохранится в моей памяти, но сейчас нет ничего важнее выброшенной еды. Самоуважение, гордость, брезгливость да и все остальные человеческие чувства отходят на задний план, стираются необходимостью самосохранения. Достав объедки, я с жадностью истощенного шакала набрасываюсь на них. Там же находятся остатки уже негазированной, разбавленной растаявшим льдом кока-колы. Ею и завершается этот банкет, пир прилипшего к спине живота. Но организм, отвыкший от еды, не принимает мои подношения, и уже через пару минут после того, как я возвращаюсь на обочину, меня выворачивает наизнанку. Но чувство насыщения остается, и этого хватает еще на пару километров.

Когда я добираюсь до клиники, наступает ночь, небо затягивается сплошной тучей, и ни луна, ни звезды не освещают дорогу. Закрытые металлические ворота подсвечены единственным фонарем. Ноги подгибаются, и я падаю перед спасительными вратами на содранные колени. Слезы застилают глаза – ведь это шанс, тот единственный, наш общий шанс на спасение. Второго такого может не быть никогда, я вообще не уверена, что смогу еще раз проделать весь этот мучительный путь. Я хватаюсь костлявыми руками за железные прутья и с воем дикого животного принимаюсь раскачивать безликие ворота. Наверное, охранник услышал меня и увидел эту красочную картину бессилия. Потому что разум затуманивается, и я, проваливаясь в ночной мрак, чувствую, как кто-то пытается отодрать мои руки от прутьев. Я повторяю только одно: «Закройте меня, закройте, закройте!»

Глава 10

Где же сейчас Элиза? Что с ней? Или… Я и вправду сошла с ума, и эти перемещения происходят только в моей голове…

Следующим утром после мучительного перемещения в Элизу я просыпаюсь в холодном поту в теле Анны. Понимая, что вернулась в эту прекрасную жизнь без боли и самоунижения, я плачу, слезы счастья и горя тонкими ручейками текут на подушку. Оглядев свое тело и убедившись, что это точно Анна, я начинаю плакать еще сильнее, по-настоящему, навзрыд. Со слезами выходит вся та боль, что скапливалась во мне, ежедневно накладывалась слоями, разрасталась внутри в геометрической прогрессии, как тонны воды, скапливающиеся в водохранилище. И вот дамба идет глубокими трещинами и в один момент разрушается до самого основания, выпуская беспощадную стихию извергаться на все вокруг. Мне нестерпимо больно и одиноко. Чувства неизбежности и утраты селятся внутри.

Сегодня выходной, и я решаю во что бы то ни стало разыскать Элизу. Я не знаю, чем закончилась эта ночь после того, как мое сознание покинуло ее тело у ворот клиники, не знаю ее судьбу и исход нашей борьбы и теперь, сегодня, сейчас, уже не могу жить в неведении.

У меня и раньше после перемещений в тела других людей возникала мысль о том, чтобы найти их, увидеть, поговорить с ними. Но страх осознания реальности происходящего затуманивал разум, а страх подтверждения моих психических отклонений сковывал сердце толстой коркой льда. И я отодвигала, прятала эту мысль в дубовый сундук с металлической задвижкой. Боялась увидеть в обычной жизни тех, кого знаю изнутри, и еще больше боялась признать, что моих перемещений никогда не было и быть не могло, что они происходили только в моей голове. Сама идея искать этих людей, смотреть им в глаза, слышать их голос казалась неправильной, противоречащей законам природы. Все инстинкты были против, и до сегодняшнего утра я не могла себя переубедить. Возможно, была не готова, морально истощена собственными переживаниями, чтобы встретиться со своими призраками еще и наяву. Но в сложившейся ситуации с Элизой, в наших слитых воедино жизнях, я больше не могу и не хочу оставаться в стороне. Да, я слышала об «эффекте бабочки», о том, что даже незначительное вмешательство сейчас может иметь большие и непредсказуемые последствия в будущем, любое нестандартное действие способно изменить в целом течение жизни. Но сегодня я хочу перемен, жажду действий. Я готова на все.

Собираюсь с силами и встаю с кровати. Я в квартире Анны, и это хорошо. Анна давно не пытается сбежать из города, но кто ее знает. Ведь пока меня нет в ее теле, она возвращается и совершает непредсказуемые поступки. Однажды после перемещения в мистера Олда я проснулась в пригородном мотеле за пятьсот километров от Мэя. Как она туда добралась без денег – не имею понятия. Пароль от кредитки она не знает, я его сменила, когда стала жить ее жизнью, а той налички, что я оставляю в коридоре на всякий случай, вряд ли хватило бы, чтобы уехать так далеко, да еще снять номер в мотеле. Но вернуться стоило мне больших усилий. А еще раза четыре я просыпалась с дикой головной болью и ужасным похмельем. Хотелось убить Анну собственноручно, но ее можно понять. Я не представляю, что она чувствует, когда становится собой всего на один день. После первого перемещения в другое тело я нашла записку от Анны. Не уверена, что она была адресована мне, но это был способ связи. И теперь я каждый вечер оставляю для нее записку на прикроватной тумбе, на случай, если произойдет перемещение. Но она еще ни разу мне не ответила. Вот и сегодня от нее нет никаких посланий. Я прохожусь по квартире: все убрано, посуда не тронута, даже мусор вынесен. Заглядываю в ванную, потом обследую комод, кухонные шкафы и холодильник – никаких бутылок от алкоголя, таблеток, новых вещей. Интересно, чем она занималась вчера? Надеюсь, не делала глупостей.

Стоя под горячим душем, я тру докрасна нежную кожу, пытаясь смыть с себя воспоминания, сомнения и страхи. После чего, чистая и обновленная не только телом, но и духом, шлепаю босыми влажными ногами на кухню. Мне кажется, я даже ступнями ощущаю всю иронию, всю противоречивость жизни, когда сначала чувствую приятный в своей прохладе и гладкости кафель, а затем перехожу на тепло нагретого солнцем шершавого, затертого ламината. Улыбаюсь своему отражению в окне и, заварив крепкий ароматный кофе, усаживаюсь перед ноутбуком.

В интернете открываю страничку клиники, которую когда-то добавила в избранные, и перепроверяю время приема, порядок посещения и ориентировочную стоимость лечения (там было целых пять вариантов программ реабилитации), выписываю телефон и окончательно утверждаюсь в решении, что должна если не увидеться с ней (это запрещено правилами в первый месяц проживания), то хотя бы узнать, как она. Может, предложить оплатить лечение, если Элиза не попала в программу, месяц или два, – на сколько хватит моих скромных сбережений.

Включаю телефон, ввожу пароль и захожу в личный кабинет банка. Вся сумма на месте. Хорошо. Иду в коридор и открываю ящик комода. Наличных денег, которые там лежали еще позавчера, нет. Ну и ладно. Анне тоже нужно жить, так что оставлю их ей. Интересно, на что она тратит всю наличку? Новую одежду не покупает, чеков из ресторана нет, в салоны красоты не ходит. Алкоголя в квартире нет, лекарств тоже. Это радует.

Возвращаюсь в гостиную и сажусь на диван. Глубокий вдох не помогает угомонить беснующееся сердце, руки подрагивают при соприкосновении подушечек пальцев с экраном телефона, в ушах нарастает гул. Я пытаюсь как можно дольше оттянуть этот момент, но беру телефон и, поднеся трубку к уху, затаиваю дыхание.

– Клиника «Возрождение», администратор Мария слушает, – звучит наигранно добрый голос.

Между моим и другим мирами повисает тишина, связки отказываются участвовать в воспроизведении хоть каких-то звуков.

– Алло, я вас не слышу. Это клиника «Возрождение», администратор Мария слушает вас.

Сглатываю застрявший в горле огрызок страха и выдавливаю хриплым, каким-то приглушенным, не своим голосом:

– Да, здравствуйте. Я, я…

– Мэм, чем я могу вам помочь?

– Я бы хотела узнать, как дела у одной из ваших пациенток и что бы я могла для нее сделать.

– Да, конечно, как я могу к вам обращаться?

– Анна.

– Приятно познакомиться, Анна. Назовите вашу фамилию, пожалуйста.

– Битрайд, Анна Битрайд, – выдавливаю я.

– Хорошо, Анна, теперь назовите имя пациентки, и я подскажу, чем вы можете ей помочь, время посещения и другую необходимую информацию.

– Ее зовут Элиза Локс, – говорю шепотом.

– Так, сейчас посмотрим.

Пауза, как мне кажется, слишком затягивается, она сопровождается звуками соприкосновения женских ногтей с кнопками клавиатуры, что усугубляет и без того тревожное чувство ожидания.

– Прошу прощения, мэм, повторите, пожалуйста, имя пациентки по буквам.

Проговариваю по буквам, четко и разборчиво, и вновь время останавливается.

– Анна, прошу прощения, но у нас такая пациентка не числится.

– Как? – выдыхаю я в панике.

– Возможно, она находится в другой клинике.

– Нет, нет, она должна была поступить к вам вчера вечером, – тревожным, уже более громким голосом быстро отвечаю я.

– Хорошо, Анна, не переживайте. Может, ее еще не внесли в нашу базу, сейчас пойду уточню у доктора, – все таким же сладко-приятным голосом говорит мне незнакомка на том конце.

– Спасибо, я вам очень признательна. – пытаюсь говорить спокойно.

Неужели они оставили меня на улице? Нет, этого не может быть. Это же клиника, врачи должны были помочь. Может, ее не взяли, но позвонили в полицию или в «скорую»? Или, может, отправили в приют?

– Мэм? – вырывает меня из размышлений голос в трубке.

– Да-да, я тут, – спешно отвечаю я.

– Мне очень жаль, но вчера к нам никто не поступал.

Я резко вешаю трубку и отодвигаю телефон. Сердце ломится в грудную клетку, руки не находят себе места, теребя пустую чашку из-под кофе, а глаза мечутся по комнате.

«Где же сейчас Элиза? Что с ней? Или… Я и вправду сошла с ума, и эти перемещения в других людей происходят только в моей голове…»

Я оставляю ни в чем не повинную чашку в покое и вновь беру в руки телефон. Лицо горит пламенем, руки выделяют противную липкую влагу, глаза мечут молнии, я скольжу невидящим взглядом по стенам, а разум ищет выход.

Через несколько бестолково проведенных в панике минут я встаю, умываюсь холодной водой, и, не веря в свое безумие, принимаюсь звонить по тем номерам, что нахожу в интернете: полицейские участки, больницы, морги и приюты.

Потратив на звонки около двух часов, я остаюсь в той же точке неизвестности, что и вначале. Элиза Локс нигде не значится.

Я набираю номер Альберта.

– Привет, – в трубке раздается веселый голос.

– Привет, Ал, прости, что звоню в выходной, может, ты занят, – неуверенно лепечу я.

– Перестань, Анна. Я всегда рад тебя слышать.

Я стараюсь сделать вдох и успокоиться, но, видимо, он все-таки слышит тихий всхлип.

– Анна, что произошло? Где ты? Что-то случилось?

– Со мной все хорошо, просто… просто столько всего навалилось. И… и… – Тут я срываюсь. Не удерживаюсь, не справляюсь, не могу… Просто не хватает сил. Слезы текут по щекам, не давая произнести членораздельные звуки, я что-то бормочу в трубку – что-то бессвязное, жалкое, – пытаясь вкратце передать события этой ночи, но рыдания, всхлипы и нахлынувшие эмоции не дают.

– Анна, Анна, все будет хорошо. Послушай, где ты? Я сейчас приеду.

– Я… я… до-ма. Прос-ти, – бормочу я, всхлипывая.

– Я уже еду, жди меня.

Первые десять минут после звонка я пытаюсь остановить собственные рыдания, делаю глубокие вдохи и выдохи, пью большими глотками теплую воду и умываю лицо.

Еще через двадцать минут, которые я провожу, расхаживая по комнате, теребя пижаму, грызя ногти и смотря в экран телефона, раздается негромкий стук в дверь.

– Привет, – хриплю я, открыв дверь Альберту.

Он шагает в квартиру и сжимает меня в своих теплых, успокаивающих объятиях. Я утыкаюсь в его грудь, вдыхаю запах – запах защиты и уверенности – и, освободившись от сковавшей все тело паники, погружаюсь в какой-то мне еще не известный безмятежный покой. Его сила, уверенность и забота проникают в мои клетки, перепрограммируя их. Его энергия возводит вокруг нас купол, а внутри этого купола светит солнце, щебечут птицы и зеленеет трава. Кажется, я еще никогда не испытывала такого чувства умиротворения, и после столь тяжелого периода оно особенно ценно. Еще никогда я не делила свои переживания с кем-то, не разделяла с другим тяжелую, непосильную ношу. В этот момент я чувствую, что больше не одна, есть человек, который придет и подхватит меня при падении. Этот человек, видя, что я несу огромную каменную плиту на своих плечах, подойдет и подставит собственные. В эти минуты я, как бы стыдно мне ни было, испытываю чувство легкого, невесомого счастья, которое разряжает воздух в квартире, очищает его от примеси смертоносного газа, накопившегося вокруг меня.

Альберт делает шаг назад, берет меня своими надежными руками за плечи и внимательно смотрит в самую душу.

Я отвожу глаза и просто льну к нему в очередной раз. После чего мягко улыбаюсь, скорее самой себе, чем ему, и делаю шаг назад.

– Проходи, а я пойду сделаю кофе.

– Что случилось? С тобой все в порядке? – интересуется он, не сходя с порога.

– Сначала кофе. – Я иду на кухню.

Вручаю ему чашку горячего напитка, ставлю на стол тарелку с печеньем, вспоминая, что за день не съела ни крошки, и сажусь рядом.

– Анна… я ничего не понял из того, что ты пыталась мне сказать по телефону.

– Не надо, прошу, я не смогу это повторить. Но мне… мне очень нужна твоя помощь.

– Я готов, это даже не обсуждается. Что нужно сделать?

– Спасибо, – отвечаю мягко, кладя свою ладонь на его. – Мне нужно проехать кое-куда и… даже не знаю, как это объяснить… просто проверить, что человек не попал в беду, а я не сошла с ума. Вот как-то так.

– Хорошо, давай проверим. Поехали куда скажешь, только больше не пугай меня так, ладно? – говорит он спокойно, но поджатые губы и зало́м поперек лба отражают его беспокойство и серьезность.

– Спасибо еще раз, – тихо произношу я, вглядываясь в его уже такие родные черты. – Наверное, я оторвала тебя от дел или, может, у тебя что-то запланировано?

– Нет. Не переживай. Я свободен весь день.

– Хорошо. – Я выдавливаю улыбку и иду собираться.

Мы с Альбертом проезжаем несколько раз по маршруту, где, как мне казалось, я шла в теле Элизы, но ничего не обнаруживаем. Я вглядывалась в пейзажи, пытаясь вспомнить детали, и спустя час где-то за заброшенным небольшим участком земли вижу знакомый силуэт здания. Мы едем по когда-то накатанной, но сейчас заросшей травой дороге и останавливаемся у того самого заброшенного дома. Он существует!

– Вид у него не очень. Может, не стоит туда идти? – спрашивает меня Ал.

– Может, и не стоит. Но тогда это будет терзать меня и дальше.

– Ну тогда пошли. Не хочу, чтобы тебя что-то терзало. – И он как-то по-доброму, даже по-отцовски, улыбается, глядя на меня. А потом добавляет, хмурясь: – Не хочу спрашивать, откуда ты знаешь это место.

Я ничего не отвечаю.

– Не перестаю тебе удивляться, Анна. А ты, оказывается, не только загадочная, но еще и бесстрашная.

«И не говори, – думаю я. – Загадок хоть отбавляй, а вот про бесстрашие я бы поспорила, но не сейчас».

Я молча выхожу из машины.

Дом сегодня кажется еще угрюмее и безжизненнее. По стенам проползают толстые трещины, покрытые мхом и плесенью. От окон не осталось и следа, на их месте зияют черные дыры. Вокруг дома все, на что может упасть глаз, такое же заброшенное и одинокое, как эта несчастная постройка. Мы проходимся по беспризорной земле и поднимаемся на крыльцо. Вокруг царит осязаемая тишина.

– Эй, есть кто-нибудь? – кричу я немного подрагивающим голосом.

В ответ мне раздается только предсмертный хрип прогнившего дерева под ногами и мое изломанное эхо, отраженное от таких же изломанных стен.

Я шагаю внутрь вместе с Альбертом. В доме царит запустение, кромешная темнота и полная заброшенность.

– Давай быстро осмотримся и вернемся в машину, – тихо говорю я, будто боясь кого-нибудь разбудить.

Мы идем по сломанному местами полу, поднимаемся на второй этаж, там я заглядываю в несколько комнат, но, кроме старых, истлевших от времени матрасов, давно истерзанных вещей и пары ржавых железных банок, используемых когда-то под пепельницы, ничто не выдает присутствия людей. Здание сегодня кажется мне еще более заброшенным, чем тогда, словно за эту ночь время ускорилось и затерло остатки жизни, сделав дом лишь отголоском прошлого. Элизу я, само собой, не нахожу ни в доме, ни где-либо по дороге к нему. Не знаю, хорошо это или плохо, но я пытаюсь убедить себя, что сделала все, что могла.

«Я ведь сделала? Я же пыталась?» – думаю я, десятки раз повторяя эти вопросы.

– Ладно, поехали домой, – говорю я бесцветным голосом, полностью соответствующим атмосфере.

– Ну и отлично, – не скрывая облегчения, произносит Альберт.

Мы быстрыми шагами направляемся вниз, навстречу свежему воздуху, запрыгиваем в машину и мчимся прочь, подальше от этого ужасного места.

По лицу Альберта заметно, что он погружен в размышления, что десятки вопросов вертятся у него на языке, но он не осмеливается их задавать.

– Может, перекусим где-нибудь? – пытаясь отвлечь его, предлагаю я.

– Я не против.

Оставшийся путь до кафе проводим каждый в своих мыслях. Только какое-то радио разбавляет тишину, которую мы ненароком захватили из того дома.

Останавливаемся у приятного низкого строения с яркой голубой вывеской «Кафе у Марли».

– Тут спокойно, уютно и вкусно готовят, – говорит он. – Надеюсь, ты не против?

– Нет, только за.

Мы выбираемся из машины и идем в кафе. Внутри все в светло-голубых тонах, за несколькими столиками сидят люди и наслаждаются едой. Это место настолько контрастирует с тем домом, что у меня перехватывает дыхание. Альберт берет меня за сжатую в кулак руку и ведет к столику в самом центре зала.

– Все хорошо, уже все хорошо, – тихим, низким голосом шепчет он мне в ухо.

– Да, ты прав, – отвечаю я, расслабившись и чуть прижавшись к нему плечом.

Мы садимся за уютный маленький круглый стол, покрытый такой же голубоватой скатертью. Но я все еще никак не могу прийти в себя, никак не могу вернуться, стряхнуть с себя эти сутки.

– Что будешь? – спрашивает Альберт, изучая меню.

– Закажи мне что-нибудь на твой вкус.

– Хорошо.

Разговор не клеится, мы никак не можем настроиться на одну волну. Не можем переключиться друг на друга.

Обед протекает в спокойной атмосфере, а мы изо всех сил стараемся говорить на отвлеченные темы, но и тут слова в предложения клеятся с трудом. Я не хочу быть эгоисткой и не хочу, чтобы он думал, будто я сумасшедшая или использую его. Я вообще многого не хочу. Не хочу втягивать его в свою жизнь, но втягиваю. Не хочу, чтобы между нами были тайны, но их список с каждой нашей встречей все возрастает. А как я могу рассказать ему? И стоит ли вообще?

Тишина разряженным кислородом висит между нами, и я не выдерживаю:

– Ал, спасибо тебе за все. Это для меня много значит, даже не передать. Поэтому спроси, если хочешь. Не уверена, что смогу ответить, но я хочу попробовать впустить тебя в свои тайны.

– Ладно, – серьезно произносит он, хмуря лоб. – Что мы искали? Или кого? Что это за дом?

– Мы искали Элизу Локс. Мне казалось, что она раньше была в этом доме. Хотела помочь ей. Но…

– Но мы ее не нашли. Может, стоит пойти в полицию?

– Нет, не лучший вариант, – быстро отрезаю я.

– Почему? Если девушка пропала или попала в беду, то полиция поможет нам ее найти или сделает хоть что-то, чего мы сделать не в состоянии.

– Я не могу, ты не понимаешь. – Мой голос начинает звучать жестче.

– Но почему, Анна, что за тайны? Чего я не понимаю? Что может быть важнее человеческой жизни? Почему ты боишься идти в полицию? – заводится он не на шутку.

– Прости, прости меня, но я не могу. Просто не могу. Они начнут спрашивать, откуда я ее знаю и с чего это я решила, что она пропала. Они будут выспрашивать, а я не знаю, что отвечать.

– Как это? Расскажешь, что знаешь. – Его брови слегка хмурятся.

– Мне кажется, что она пропала, и все. Я не уверена, я ни в чем не уверена. Я этого не знаю наверняка. И у меня нет объяснений, нет ответов на их вопросы, да и на твои тоже.

– То есть ты вроде знаешь, ты думаешь, что знаешь, но откуда знаешь и почему думаешь – не знаешь? – с какой-то издевкой продолжает он закидывать меня вопросами.

– Ну как-то так, да, именно так, – в такой же манере отвечаю я.

– Вот опять. Ты сказала, что хочешь довериться мне, попробовать рассказать, что происходит. А когда я задаю вопросы, ты всеми способами увиливаешь от ответов. Что не так, Анна? Ты мне настолько не доверяешь?

Его тон, обычно такой спокойный и ровный, резко меняется, а наш разговор набирает обороты. Я вижу его недоверие, злость и что-то еще – то ли подозрение, то ли сомнение, то ли бессилие. Не знаю, я не очень-то умею разбираться в эмоциях других людей. Но это все переходит черту, мою грань дозволенного. Загоняет меня в угол, вынуждает признаться в том, какая у меня на самом деле жизнь, или даже в том, что ее нет совсем. А я этого не хочу, не могу, я еще не готова. Больше всего в эту секунду мне хочется все прекратить.

Я резко встаю, чуть не опрокидывая стул.

– Прости еще раз, что потревожила. Спасибо за все. Это была плохая идея. Мне пора.

Уходя из кафе, а точнее, убегая от Ала, я успеваю услышать и как будто даже почувствовать, как он тяжело вздыхает, как пытается что-то сказать мне вслед, но я уже не могу остановиться, не могу даже оглянуться. Иначе мне придется вернуться, признаться, отчаяться, раскрыться. И все станет еще хуже. Он точно мне не поверит, и это порвет и без того тонкую паутинку нашей дружбы.

Выскочив, словно ужаленная сотней ос, я бегу к остановке и запрыгиваю в первый же автобус, на котором делаю целый круг по городу, разглядывая улицы, людей, выискивая глазами знакомые очертания.

Выхожу в центре и пересаживаюсь на автобус моего любимого маршрута Н32, который везет меня к прошлой жизни, к родному дому, к моим любимым родителям, к тому счастью, которое у меня когда-то было. Сейчас наш дом продан, в нем живут совершенно другие, незнакомые мне люди. Родители покинули город и перебрались в глухую деревню за триста километров отсюда. Иногда мне хочется еще раз поехать к ним, просто посмотреть, как они живут, почувствовать запах роз, которыми мама заполнила полсада, посмотреть, как папа сидит со своим супернавороченным планшетом и конструирует очередное произведение искусства. Только вот при этой мысли сердце сжимается до тяжелого титанового шарика, который тянет вниз, в бездну отчаянья, туда, откуда, скорее всего, будет сложно вернуться. Внутри чужих тел я все еще их дочь. В своих мыслях и воспоминаниях я жива, я с ними, обнимаю их, целую. Все еще чувствую их запах – запах дома, любви и уюта. Но в реальности меня давно нет. Они потеряли меня навсегда, и я не имею права бередить их раны, резать их сердца без ножа. Если бы я лежала в коме или в реанимации, а моя душа просто перелетала из тела в тело, я непременно попыталась бы все им рассказать. Но не в этот раз, не в моей жизни и не в этом мире. Мне некуда возвращаться, совершенно некуда, у меня нет дома и у меня больше нет меня…

Семь месяцев назад

Тогда я не выдержала и позвонила маме. Пришлось сказать, что я Анна и что я дружила с Линой в университете. В трубке раздался тихий плач, который раскаленным шипом вошел в мое сердце. По щекам текли горячие слезы, а я пыталась скрыть эмоции, периодически закрывая микрофон рукой. Спросила, могу ли приехать к ним. Мама замолчала, но потом согласилась и продиктовала адрес. Мне нужно было их увидеть.

На дворе стояла теплая осень, я медленно шла по узкому тротуару, рассматривая невысокие светлые заборы, уютные дома, чужие сады. Я дошла до фиалкового забора, который, словно яркий цветок в поле, выделялся среди остальных. Задержалась, впитывая свой любимый цвет и стараясь унять дрожь в руках.

Я открыла калитку, прошла по узкой дорожке, выложенной из больших камней, и встала перед крыльцом. Хотела крикнуть: «Мама, папа, я дома», но до боли укусила губу и сделала глубокий вдох. Ровными шагами поднялась на крыльцо и позвонила в дверь, после чего окликнула маму по имени. Но дверь оставалась закрытой, и никто не ответил. Осмотрелась. Перед домом раскинулся ровный газон и несколько молодых плодовых деревьев со свежими лунками. Никаких цветочных клумб, что было несвойственно для мамы. Дом был одноэтажным и намного меньше того, в котором мы жили раньше. Позвала еще раз. Сердце барабанило в груди, руки вспотели, пришлось засунуть их в карманы джинсов, а я старалась глубоко дышать, чтобы не задохнуться от переполнявших меня эмоций.

Мама вышла из-за угла. На ней был испачканный землей голубой комбинезон, на голове черный ободок, который сдерживал ее светлые, кое-где поседевшие волосы, на руках садовые перчатки. Она подошла ко мне и грустно улыбнулась.

– Здравствуйте, я Анна, – неровным голосом представилась я.

– Я думала, ты не приедешь, – тихо ответила она и отвернулась.

– Я не смогла попрощаться с Линой, поэтому я здесь. – Я тоже отвела взгляд, делая вид, что рассматриваю их дом.

– Ничего. Пойдем.

Мы прошли за угол, и там я увидела фиалковую беседку, которую оплетали вьющиеся розы с бутонами желтого цвета. От беседки лучами расходились разноцветные цветочные клумбы.

– Красивый цвет.

– Ее любимый.

– Я знаю, – вырвалось у меня.

Мои губы были крепко сжаты, а внутри я кричала во весь голос: «Мама, посмотри, это я. Только взгляни мне в глаза, увидь меня. Прошу».

Она направила взор сквозь меня и жестом пригласила в беседку:

– Сейчас сделаю чай.

Мама ушла в дом, а я осталась. Устроилась за небольшим круглым столом в беседке и тихонько заплакала. Мне до боли хотелось дотронуться до нее, обнять и все ей рассказать. Но как я могла? А если завтра я не проснусь? Тогда они потеряют меня еще раз.

Она вернулась и поставила на стол чайник, три чашки и вазочку с конфетами. Молча налила чай и села напротив. Вскоре в саду появился отец. Его волосы поседели, лицо покрывала отросшая борода, под глазами появились темные синяки, а вокруг них глубокие морщины. Он, казалось, ссутулился и выглядел бесконечно уставшим. Отец попытался выдавить из себя улыбку и тоже сел за стол.

– Я Анна.

– Приятно познакомиться. А я Филип, папа Лины.

Я взяла чашку и отпила травяной чай. Только мама умеет заваривать его так – чтобы получился самый вкусный и пахучий мятный напиток. От этой мысли из глаз потекли слезы, я хотела их скрыть, но не успела. Теплая мамина ладонь накрыла мою руку. На ее лице тоже были слезы. Отец кивнул мне и ушел в дом.

– Анна, мы рады, что ты дружила с Линой. Она была очень стеснительной девочкой, считала, что с ней общаются из жалости, поэтому старалась ни с кем не сближаться и не заводить друзей. Хотя я знаю, как она любила общение, как мечтала иметь компанию, как она любила жизнь. – У мамы вырвался всхлип отчаяния. – Прости, не обижайся, но Филип еще не готов говорить о ней. И я тоже.

– Простите меня, простите, – наконец разрыдалась я.

Она встала и обняла меня. Я прижалась к ней, как раньше, скрестив руки на груди. Мое сердце разрывалось на триллион мелких кусочков.

– Моя дочка, моя малышка, она уже никогда к нам не вернется, – шептала мама. А потом она чуть отстранилась и посмотрела на меня. Убрала прядь волос с моего лица и обратила внимание на мои руки. – Она тоже всегда так делала, когда я ее обнимала. Я не могу, пока не могу, а может, никогда не смогу. Прости, Анна. – Она встала и быстро скрылась в доме.

Я еще какое-то время посидела в беседке, пытаясь успокоиться, а потом встала и ушла навсегда.

Однажды я разбила им сердце и не могла сделать это еще раз.

Глава 11

…она – молния, а я – засохшее дерево на пригорке, тянущее ввысь свои сухие ветви, и мы встретились той осенью, когда она снизошла ко мне с неба и разожгла пламя страсти и любви.

Бывать в теле Элизы никогда не доставляло особого удовольствия, но с того дня штормовая волна отторжения и безграничный страх стали постоянными призраками моих будней. Я знаю, что стоит успокоиться и даже смириться. Следует признать и принять неизбежность и неконтролируемость перемещений. Нужно бороться со страхами, идти им наперекор. Такой опыт у меня имеется. Именно так я борюсь со страхом попасть в тело своего убийцы. Поверьте, старость, которую я переживаю, будучи мистером Олдом, меркнет по сравнению с наркотической зависимостью Элизы, которая, в свою очередь, теряется и блекнет рядом с моими визитами в тюрьму.

Несколько недель пролетают в каком-то межпространственном состоянии, но зато только в теле Анны, без всяких перемещений. Я хожу на работу по инерции, по инерции возвращаюсь домой, погружаюсь в себя и в свои воспоминания, опять же, по инерции. Пару раз звонит Альберт, но я не беру трубку. Он по-прежнему каждый день заходит за кофе, но я веду себя отстраненно, как с любым другим посетителем. Меня переполняют двойственные, противоречивые чувства. То мне обидно и страшно, я злюсь на Ала, не разбираясь в причинах, то, наоборот, во мне разрастаются стыд и вина, хочется перед ним извиниться. Я беру телефон, набираю его номер, после чего судорожно нажимаю на отбой и запихиваю трубку в задний карман. Печатаю сообщения, оставляя их неотправленными. Перечитываю, дописываю, стираю, вновь пишу. И так снова и снова, много, много раз. Иногда просто вглядываюсь в его номер, прохожусь по нему пальцами, словно ища ответ, который так ни разу и не появился.

А еще эти несколько недель оказываются болезненным периодом самобичевания, когда собственные мысли уничтожают меня, хлещут и без того израненную психику, будоража старые и разрывая новые кровоточащие раны. Мысли об Элизе и мистере Олде становятся маньяком, который охотится за мной, преследует, прячется в темных углах сознания. Но я все равно постоянно ощущаю его присутствие. Я оказываюсь в собственном фильме ужасов, в таком вот артхаусном триллере, где снова и снова просыпаюсь в теле мертвой девушки или мертвого профессора посреди леса или в каком-нибудь поле, а может, на обочине скоростной магистрали, и чувствую, как разлагаюсь, как моя плоть тлеет миллиметр за миллиметром. И никто меня не ищет и не спасает. Мимо проходят люди, мчатся машины, совсем рядом поют птицы, а я исчезаю у всех на виду, не замеченная никем.

Два месяца назад. Мистер Олд

Солнце только вытаскивало свои длинные холодные руки из-под ночного одеяла и протягивало их из-за горизонта. Они были блеклыми, серовато-голубоватого оттенка, но уже могли расправить темные занавески мира, отодвинуть густую мглу, разрядить ее своими частицами. Возможно ли, чтобы у Солнца было бесчисленное количество жизней? В одной оно жарит мир на сковородке, словно яичницу, а в другой – превращается в свою противоположность и ледяным, безмолвным светом высокомерно разгоняет тьму… Сомневаюсь. Вероятно, я одна такая, кто пропускает через себя не одну жизнь и не одно воплощение. Хотя Солнцу я бы не позавидовала: не очень-то ему повезло. Оно существует без отдыха, без передышки, не останавливаясь в своем движении. Захотелось вознести нашу Землю и представить, как Солнце перекатывается пламенем вокруг нее, но это, к сожалению (или к счастью), невозможно.

Утро было бы прекрасным, если бы не перемещение в мистера Олда. И вот я вновь оказалась в доме для престарелых, лежала на прохладных чистых простынях, перебирала пальцами с больными суставами воздух и блуждала в чаще своих мыслей.

Жизнь, любая, какая она есть, – это жизнь. А вот столкнуться со смертью мне бы не хотелось. Я знала, что в настоящем своем теле уже не жилец, но ничего, совершенно ничего о своей гибели не помнила. А когда ты чего-то не помнишь – ощущение, что этого и не было вовсе. Просто разыгранный спектакль. И мне хотелось надеяться, что, когда он закончится, все его герои выйдут на сцену для финального поклона.

Тем более тогда я просто проснулась в теле Анны. Не знаю, чем она занималась на этот раз, – может, планировала новый побег или искала очередного врача, который выписал бы ей таблетки. Прошлый раз, когда я вернулась в ее тело, мне пришлось расхлебывать последствия ее буйного поведения у прославленного в нашем городе психотерапевта. Мне позвонили из больницы и предложили для урегулирования инцидента оплатить нанесенный ущерб в виде разбитой вазы и испорченного стула. Оказалось, что Анна ворвалась к врачу без очереди и потребовала немедленно принять ее, а когда ей отказали, то стала громить все вокруг. Но я винила во всем не ее, а себя. Я заняла ее место и жила вместо нее. Хотя, с другой стороны, если бы не это, где была бы я? Эгоизм и самосохранение имеют свою великую силу. Тем более что я не могу контролировать процесс. Это же означает, что моей вины в этом нет. Разве не об этом говорят все адвокаты мира?

Я старалась искать во всем плюсы и хоть какой-то смысл, как советуют просвещенные мира сего. Сейчас я хотя бы находилась в теплой чистой комнате с туалетом, не под кайфом и не в состоянии страшной болезненной ломки, не в тюрьме и могла выпить чашечку кофе и съесть очень даже вкусные оладьи с каким-нибудь сиропом.

И хорошо, что этот круг ада пока замыкался среди всего-то четверых людей, в которых я периодически попадаю. Разовое перемещение в декана не в счет. Хотя и с этими четырьмя жизнями сладить очень непросто. А что будет, если появятся новые персонажи? Страшно представить. Но у меня была цель – докопаться до сути, и я знала, чем себя занять. Я поднялась с кровати и позвонила по внутреннему телефону.

– Да, мистер Олд, – ответил мне приятный женский голос.

– Здравствуйте. Можно мне сегодня остаться в комнате? – произнесла я старческим голосом.

– Вы плохо себя чувствуете, мистер Олд? Позвать доктора?

– Нет, нет, спасибо, дорогая, я просто немного устал и хотел бы сегодня побыть у себя.

– Да, конечно, мистер Олд, скажу, чтобы вам принесли завтрак, и все-таки предупрежу доктора.

– Спасибо, милочка, – сказала я старательно нежным голосом и повесила трубку.

Я уже научилась приспосабливаться к ситуации, поэтому выработала при перемещениях ряд простых правил.

Первое: не называть окружающих по именам. Стараться обезличить беседу. В общении, к примеру, от имени мистера Олда проще использовать слова «милочка», «дорогая», «молодой человек» ну и так далее. Это позволяет как минимум не выглядеть невежей. Тем более зачастую я вообще многих вижу впервые, а вот они меня нет.

Второе: при общении с другими продумывать каждое слово. Мне ведь приходится постоянно себя контролировать, помнить, в чьем я теле в настоящий момент нахожусь, и подстраиваться под этого человека, под ситуации, в которых он оказывается.

В положении мистера Олда, конечно, все можно свалить на старость, это очень удобно. Но вот с другими такой номер не пройдет.

Третье: не забывать, кто я на самом деле. Очень хорошее правило, отрезвляет и не дает окончательно потерять себя.

Я встала с кровати и открыла комод. Записная книжка, как и прошлый раз, была спрятана под аккуратно сложенными майками. Мне принесли горячий кофе с молоком и оладьи, сдобренные клубничным джемом. Вкусные, они действительно вкусные.

Так, где я остановилась прошлый раз? Пролистала страницы, пока не нашла то место, где закончила, и, устроившись поудобнее в кресле у окна, погрузилась в его воспоминания.

Тетрадь мистера Олда

Часть 2

«Первый день конференции подошел к концу. Я нервно ерзал на стуле, не зная, как поступить.

– Ну что, Иосиф, куда пойдем ужинать? – спросил меня Серж, сделав это нарочито громко.

– Даже не знаю, друг, есть предложения?

– Дамы, – церемонно обратился он к Кларе и Астрид, – вы не поможете нам с этим многоуважаемым джентльменом определиться по поводу ужина? Может, вы знаете какое-нибудь приличное заведение в этих краях?

– Конечно, знаем, – рассекая воздух скрипучим голосом, захихикала Клара. – Мы вот сегодня планировали пойти в ресторан Marin. Говорят, там прекрасные устрицы и вкусное вино.

– О, мы тоже обожаем устрицы и не прочь выпить хорошего вина. Да, Иосиф? – Серж подтолкнул меня вперед.

– Да, – как-то слишком нервно ответил я, словно стоял у доски перед строгим учителем, чем вызвал у Астрид улыбку и легкий смешок. Устриц, к слову, я не переваривал, как и мой желудок, но отказаться от предложения провести с ней вечер… Вы шутите? А мое тело, так оно в ее присутствии оказалось невыносимо неуправляемым. Ну почему я выглядел шестнадцатилетним подростком, а не важным мужчиной сорока лет?

– Ох, – театрально выдохнул Серж. – Ну что у меня за друг такой! Не человек, а сухарь. – И они с Кларой на пару расхохотались. – Что ж, дамы, тогда ввиду отсутствия возражений с обеих сторон разрешите вечером составить вам компанию? – с мягкой улыбкой и все так же церемонно спросил он девушек.

Клара посмотрела на Астрид, которая все это время только слегка улыбалась, а потом повернулась к нам.

– Ну ладно, только в виде исключения, – театрально произнесла она и мило хихикнула.

«Ну-ну», – подумал я. Но Астрид, ее молчание, легкие, милые движения уголками губ казались мне чем-то запредельным, далеким и космически притягательным.

– Отлично, прекрасные дамы. Тогда в восемь мы будем ждать вас в фойе гостиницы. Договорились?

– Да, в восемь устроит вполне, – опять ответила Клара, наигранно хлопая ресницами, словно старалась обмахнуть свои горящие щеки или даже взлететь.

– Ну вот и отлично.

Клара улыбнулась нам во все свои зубы, взяла Астрид под руку и, виляя угловатым задом, чуть ссутулившись – в отличие от Астрид с королевской осанкой, – прошествовала из зала.

– Видишь, дружище, я все устроил, а то ты совсем бы зачах, – сказал, широко улыбаясь, Серж.

– О чем это ты?

– Да так, о химии, не переживай. – Он похлопал меня по плечу и, уже было удалившись, обернулся и крикнул: – В восемь. Это твой шанс. – И скрылся за дверью.

Я продолжал стоять и никак не мог прийти в себя. Вечер в ее компании… Противоречивые мысли заметались в голове. Я должен был взять себя в руки, произвести на нее впечатление приличного мужчины, семьянина. Хотя, признаюсь, ни о каком приличии я и думать не мог, да какие тут приличия вообще, когда чувства, словно вылетающая из бутылки шампанского пробка, бьют в голову, и не только.

«Что со мной происходит? Что я опять творю? А как же Мари?» – спросил я самого себя, подхватил вещи и помчался в номер.

Остаток времени до ужина я провел, расхаживая по комнате с бокалом виски и нервно собираясь. Знал, что это чувство неправильное, нечестное. Мои мысли и фантазии запретны и постыдны. Я женат, и у меня есть сын. Я даже составлял в голове список аргументов против. Потом настраивался держать себя в руках, уверял, что учащенное сердцебиение, пожирающий взгляд ничего не значат и ни к чему не приведут. Пытался прогнать навязчивые образы. Но воспоминания о ее улыбке перечеркивали все доводы, крушили все аргументы, уничтожали сомнения.

Тот день в моей памяти окрашен настолько яркими цветами, что для его описания у меня просто не хватит слов. Будто все мои нервные окончания пробудились от сна и впитывали, чувствовали, запоминали весь окружающий мир. Чем ближе стрелка часов была к заветной цифре «восемь», тем больше я превращался в единый натянутый нерв.

В половине восьмого я уже сидел в лобби отеля и ждал остальных. Пытался читать прессу, разложенную на журнальных столиках, но буквы плясали по бумаге. Заказал пятьдесят граммов виски, но и оно не помогло расслабиться. Я даже не чувствовал вкус напитка, словно вместо сорокаградусного по крепости мне дали сорокаградусный по температуре. Хотел подойти к бармену и убедиться, что мне налили именно виски, но тут появился Серж, а следом за ним и обе наши спутницы. Не помню, как была одета Клара, потому что я видел только Астрид – в перламутрово-белом пальто, с темно-бордовым шарфом на шее. Аккуратно подведенные глаза, полные гордости и независимости, и сочные алые губы, которые так и манили к себе, как самый ценный рубин в сокровищнице султана. Она вся казалась чем-то плавным и обтекаемым, словно идеально смазанный механизм, плывущий в пространстве. Никакой дисгармонии, никакой резкости, никакого дисбаланса. Идеальная форма.

Мы решили прогуляться до ресторана пешком, насладиться теплым осенним вечером. Всю дорогу Серж и Клара не смолкали, находя все новые и новые темы для остроумных шутливых бесед, а мы с Астрид будто отделились от их веселой компании и шли в какой-то своей атмосфере молчания. Пара Сержа и Клары состояла из веселящего газа, а наша с Астрид из кислорода. Мы вдыхали жизнь, вдыхали мир вокруг себя, вдыхали друг друга».

Я отложила записную книжку, решив сделать небольшой перерыв. Прогулялась до уборной, попросила принести мне что-нибудь перекусить, потому что сегодня была затворником, затем вернулась к записям:

«Мы добрели до ресторана и, сняв верхнюю одежду, устроились за небольшим столом у самого окна.

– Серж, почему твой друг такой молчаливый? – спросила Клара как-то очень лукаво.

– Не обращай внимания, его просто нужно расшевелить, да, Иосиф? Но нам с вами, Клара, это не под силу, может, у Астрид получится? – Он широко улыбнулся.

– Я постараюсь, – спокойно, но с отголосками нежности произнесла она, взглянув на меня из-под пушистых ресниц.

После ее слов я расслабился – хотя нет, размяк, как мякиш белого хлеба в теплом молоке. Напряжение отпустило мышцы, и я улыбнулся только для нее. С того момента вечер промчался для меня кометой, оставляя в памяти только яркие вспышки смеха, остроумных суждений, которые я в несвойственной мне ребячески-милой манере старался оспорить, чем заслужил ее признательность. Мы уже съели десерт и попивали ликер, понимая, что даже самые яркие события имеют свой срок. Я отлучился в уборную, а когда вернулся, за столом осталась только Астрид.

– Где все?

– Они решили прогуляться перед сном и покинули нас, – мягко сказала она.

– Вы хотите сказать, что они нас бросили? – уточнил я с хулиганской улыбкой.

– Да, увы, это так, и я не стала их удерживать. – Ее аккуратные губы сложились в извиняющуюся улыбку.

– Для меня не увы, – прошептал я.

– И для меня, – так же тихо ответила она.

Я сел рядом с ней, посмотрел в карие, наполненные невозможно медовым оттенком глаза и спросил:

– Возможно, вы бы хотели прогуляться со мной по этой прекрасной осени?

– Не откажусь.

Мы вышли из-за стола, я накинул на ее красивые плечи белое пальто, словно проделывал это уже тысячи раз, быстро надел свое и вывел ее в звездную прохладную ночь.

– Вы не против? – спросил я, взяв ее руку.

Она ничего не ответила, но отдалась моему прикосновению. Так, обмениваясь теплом тел, а может, и душ, мы медленно брели в сторону гостиницы. Наше молчание, осторожные полувзгляды, наши счастливые, искренние улыбки окутывали облаком умиротворения, словно здесь и сейчас все происходит по задуманному кем-то важным плану. Мне казалось, что имел значение каждый наш шаг; каждый взгляд на проезжающие машины или аккуратные светлые дома вдоль улицы играл ключевую роль. Мое сознание, словно профессиональная камера, фиксировало все до мельчайших деталей в странной, замедленной цветной съемке, оставляя во мне отпечаток начала нового фильма жизни.

Я проводил ее до номера, поцеловал запястье, прикоснувшись грубыми губами к нежной полупрозрачной коже между косточками ее пальцев, впитав запах ее естества, смешанный с раскрывшимися нотами вечернего аромата духов. Она мягко улыбнулась:

– Приятный вечер, Иосиф, спасибо вам.

– Это вам спасибо! – Я хотел продолжить свою хвалу, песнь о ней, но она резко развернулась и скрылась за дверью номера.

С ее уходом воздух вокруг меня сгустился, кислородные облака рассеялись, и остался только противный газ, давящий на легкие. Стоило стряхнуть с себя это состояние, вернуть беззаботность. Но разве я мог? Разве хотел? Нет, я хотел продолжения, несмотря ни на что и вопреки здравому смыслу. Жаждал движения вперед, томился в ожидании следующей встречи.

Минуту спустя я все еще всматривался в закрытую дверь, но постучать не решился. Я убедил себя, что это слишком неприлично, а я, такой хороший, не хотел ставить ее в неловкое положение. На самом же деле я струсил сделать первый шаг, испугался отказа. Намного проще было продолжать мечтать о ней, стоя за дверью, представлять, как все могло бы сложиться, чем услышать, что в этот раз я просчитался. Я – великий профессор, который не ошибается. И вот я – глупый мальчишка, который боится ошибки. Засунул в карманы руки, которые еще хранили ее аромат, и, опустив голову, побрел в свой номер».

Тетрадь мистера Олда

Часть 3

«Следующий день пролетел словно во сне. Выступления коллег, горячий и терпкий кофе, сигареты в саду у здания, шутки Сержа, ужин в «Босфоре» и Астрид, которая весь день была поблизости, Астрид, которая сидела совсем рядом, Астрид, которая смотрела куда-то внутрь меня и чей взгляд проникал все глубже и глубже.

Не знаю, зачем я описываю то, что чувствовал много-много лет назад. Кто, кроме меня, захочет это читать? Вероятно, никто. Но я нуждаюсь в этом следе своего существования. Этот дневник, мой рассказ, – хвост кометы, который после моего исчезновения с горизонта еще какое-то время будет виден всем желающим, будет напоминать обо мне. Может, именно эти чувства, эти воспоминания о любви и об Астрид, о том, что я сделал и чего не сделал, важнее моих скучных научных трудов? Ну что принесли людям мои открытия, докторские, теории? Что я принес в этот мир? Если рассуждать теоретически, как я всегда предпочитал делать, эти открытия даже и без меня все равно бы появились. Кто-то другой увидел бы закономерности, просчитал формулы, выплеснул весь этот серый, запыленный анализ на листки чистой белой бумаги. Только стоя у порога между жизнями, я искренне понял, что в любой материальной области мы всего лишь фигуры, пешки, заменяемые элементы. Мы болты и гайки, которые можно отвинтить, заменить, отшлифовать, подогнать под нужный размер. Но вот в мире чувств – тут мы непревзойденные, незаменимые, эксклюзивные элементы. Словно нас сделали на заказ и только в одном экземпляре.

Вот кто, кроме меня, смог бы так любить Астрид? Кто сделал бы ее счастливой? Мое непробиваемое тщеславие, конечно, отвечает на этот вопрос: «Только ты, Иосиф, только ты». И я хочу в это искренне верить, потому что никто, кроме нее, за всю мою длинную жизнь – а она у меня и правда затянулась – не смог бы сделать меня еще счастливее. Я знаю, точно знаю, что никто не смог бы зажечь во мне ту любовь, которую зажгла она. Простым движением, словно подняв рубильник, Астрид запустила во мне поток нескончаемого эмоционального тока. Иногда мне казалось, что она – молния, а я – засохшее дерево на пригорке, тянущее ввысь свои сухие ветви, и мы встретились той осенью, когда она снизошла ко мне с неба и разожгла пламя страсти и любви.

Но вернемся к тому времени.

В третье утро конференции я проснулся бодрым, свежим, одухотворенным наукой и не только. Надел лучший костюм, предвкушая свое выступление, захватил речь и помчался в новый день. Я не рассчитал время, поэтому о полноценном завтраке – да что там, даже о чашке кофе – нечего было и думать.

Когда я вышел на сцену, то на пару мгновений попал во власть своей истинной жены и постоянной спутницы – науки. Я вернулся к себе прежнему – собранному, строгому и уверенному, а на деле надутому и высокомерному профессору университета. Но как только подумал об Астрид, о том, что она сидит в этом зале и смотрит на меня, я преобразился, стал оживленным, будоражащим, живым, а публика – благосклонной и даже слишком податливой. Сойдя со сцены, я чувствовал прилив энергии, свою силу, эйфорию. За кулисами многие кивали мне и пожимали руку. Сегодня я выступал не для безликой аудитории – сегодня у аудитории появились лицо, улыбка, свое мнение. Мои слова выходили не в пустоту – они были полны переживаний, в них чувствовалась жизнь, бурлящее течение, наполненность смыслом, совершенно другим смыслом.

Когда я вышел в коридор, чтобы перебраться в зал, то увидел ее, стоящую у окна.

– Астрид, что вы тут делаете? – громко и слишком возбужденно спросил я.

Во мне еще бушевал адреналин, и, думаю, она это почувствовала.

Девушка протянула мне чашку кофе и произнесла:

– Я не видела вас за завтраком, поэтому решила, что кофе точно пригодится.

– О боже, вы ангел. Чем я заслужил ваше внимание?

Она улыбнулась, а я глотнул горячего крепкого кофе и устремил на нее ликующий взгляд. Сегодня ее фигуру обтягивало зеленое платье, которое, несмотря на свою закрытость и строгость, подчеркивало формы, обрамляло их.

– Вы превосходно выглядите, – не удержавшись, произнес я.

– Спасибо, – только и ответила она, немного опуская глаза.

– Вы не против, если украду вас на свежий воздух? Я, как вы заметили, не только не выпил кофе, даже сигаретку не успел выкурить до выступления. И сейчас от нее бы не отказался.

Она кивнула, сама взяла меня под руку, и мы вышли в сад. Моросил осенний дождь, отчего, стоя на веранде, отделенные от другого мира падающей с неба завесой воды, мы оказались в полном уединении. В этом пространстве остановилось земное время и круговорот жизни, перестали существовать все законы природы.

– Как вы, Астрид? – спросил я.

Я помню этот момент до малейшей детали: она посмотрела на серебристо-блестящую стену дождя, на листья, по которым струилась вода, на маленькую лужу под носком своей черной туфельки, потом подняла медовые глаза и без предупреждения, без вздоха, без лишних слов припала к моим губам. Ее теплые, мягкие губы слились с моими, соприкоснулись, врезались в них, впились, словно ее жизнь – нет, наши жизни – зависели от силы и площади соприкосновения, от того, чтобы каждая клеточка встретилась с другой. Наш поцелуй из нежной просьбы с каждой секундой, с каждым мгновением превращался в жадное требование, в необходимость.

Из другого мира послышались режущие слух звуки столкновения подошв и асфальта, и в тот же миг Астрид молниеносно отстранилась от меня, отвернулась в поисках чего-то в своей сумочке.

Я же остался стоять, как вбитая в бетон свая, как сухое корявое дерево на пригорке.

– Эй, дружище, – услышал я раскатистый бас Сержа. – Отличное выступление, хвалю!

– Спасибо, – потерянно ответил я.

– Думаю, мы сегодня должны отметить эту прекрасную конференцию, новые знакомства, – он подмигнул мне, – и всю эту прекрасную научную жизнь!

Его смех, кажется, разбивал дождевые капли и все, еще недавно происходившее между мной и Астрид.

– Как скажешь, – быстро ответил я, лишь бы вернуть все свое внимание ей.

В то же мгновение вокруг нас закружился ворох людей, посыпались вопросы, поздравления, шутки и протесты. Я закурил сигарету, медленно втягивая табачный дым, пропуская его через легкие и так же медленно выдыхая. Пытался успокоить бешеный ритм сердца, свою внутреннюю дрожь, остановить целый рой мыслей. Астрид подкрасила губы и присоединилась к нам с таким видом, словно тот поцелуй мне просто привиделся.

– Ну так что, Иосиф? Куда заведет нас сегодня разгульный бес?

– Ну уж нет, Серж! Никаких бесов. Завтра ехать домой.

В этот момент на месте моего друга можно было бы представить демона из новомодной книжки про ангела и демона – Кроуни… или Кроули…[2] Один в один!

– Эх, Иосиф, Иосиф. То будет завтра, а живем мы сегодня.

– О чем толкуете, господа? – Нашу беседу прервал голос Клары, выпорхнувшей из-за угла.

– Да вот, красавица, как всегда, под конец конференции мы с Иосифом вступаем в вечный спор.

– И какой же? – произнесла тихим голосом Астрид, вставая рядом со мной.

– Астрид, а этот верный муж науки вам ничего не поведал? – с лукавой улыбкой обратился Серж к девушке.

Она с каким-то замиранием и неподдельным интересом смотрела на него без ответа, в ожидании продолжения. Астрид часто так делала – просто игнорировала лишние, ненужные слова и вопросы.

Не дождавшись от нее ответа, Серж переключился на меня:

– Что, Иосиф, ты, как всегда, скромен и молчалив? – сказал он громко, а потом как бы невзначай тихо добавил: – Несмотря на блеск от помады на твоих губах.

– Что? – резко спросил я, машинально вытирая губы, после чего он громко рассмеялся прямо мне в ухо, при этом облокотившись о мое плечо и сжимая его своей большой, тяжелой ладонью.

– В общем, дамы, – повернулся он к Кларе и Астрид, – мы с Иосифом каждый раз в последний день конференции спорим вот о чем… – Он замолчал, потер ручищей свою небритую щеку, сделал вздох, и его театральная пауза все не кончалась, возбуждая любопытство.

– Ну-у-у, – протянула нетерпеливая Клара.

– Ладно, не буду томить. Мы спорим о том, что реально в этом мире. Что имеет значение.

– Ну началось, – удрученно сказал я.

– Да-да, друг, что имеет значение – прошлое, настоящее или будущее? Что существует? Что важнее? Что есть истина?

– Я все еще придерживаюсь своего мнения, – вставил я, улыбнувшись.

– Какого? – спросила Астрид.

– Я за будущее.

– А я за настоящее, – влез Серж. – Реально только здесь и сейчас. Не нужно думать о завтра, о поезде, о вечности. Только здесь и сейчас.

– И я за сейчас, – вставила Клара.

– А почему ты за будущее? – спросила Астрид, посмотрев куда-то в самое мое нутро.

Прозвенел второй звонок, зовущий всех присутствующих в зал для продолжения конференции.

– Ладно, коллеги, пойдемте в зал, не будем срывать сие мероприятие, – сказал словно в громкоговоритель Серж.

– Я обязательно расскажу за ужином, – прошептал я Астрид и устремился со всеми внутрь.

Когда конференция закончилась, мы, как и полагается, пошли на небольшой банкет.

– Ну так почему будущее? – спросила Астрид, взяв бокал шампанского и залюбовавшись пляшущими пузырьками.

– Потому что только в нем есть смысл. Все ради завтра. И прошлое, и настоящее. Мы все – подозреваем мы об этом или нет – живем только ради завтра, ради того, что будет. Все наши действия, поступки, мысли – ради будущего. Природа у нас такая – всегда чего-то ждать, – ответил я с умным видом.

– А я хочу возразить, – вмешался, как всегда бесцеремонно, Серж. – Я вот считаю, что реально только то, что происходит сейчас. Лишь эта секунда. И значение имеет лишь это. То, что было секунду назад, уже ушло, утекло, растворилось, и этого, как мы знаем, не вернешь. То, что будет, еще не наступило, оно где-то там, впереди. А вот «сейчас» – это лакомый кусочек.

Мы все заулыбались. Серж умел самые важные вопросы, самые изъеденные темы преподносить с каким-то куражом, облачать что-либо серое и скучное в праздничную одежду. Я так не мог, не умел преображать форму, менять окраску. Я лез только вглубь, внутрь, в самую сердцевину.

– Но разве ты живешь только сейчас? Разве ты считаешь, что прошлого не существует и будущего тоже не будет?

– Да, именно так, – утверждал он уверенно, подняв голову.

– Тогда почему ты здесь, а не где-нибудь в другом месте? – спросил я, улыбаясь.

– Потому что сейчас мое место тут, с вами, и я буду пить шампанское и веселиться. А ты вот все о завтра думаешь. Но мы же тут, друг. Посмотри, как тут славно. Зачем нам думать, что будет завтра?

– А последствия? Последствия нашего сегодня всегда перетекут в завтра, – не унимался я.

– Ну как перетекут, так и посмотрим на них. – Он издал легкий смешок.

– Недальновидный ты, Серж, – важно сказал я. Этот спор мы проходили уже десятки раз, и каждый именно тогда, когда Сержу в голову приходило покуролесить. Да, о последствиях он подумает завтра, когда в поезде будет плакаться мне в жилетку и спрашивать совета.

– А ты слишком скучный, Иосиф, – ухмыльнулся он. – Все тебе сегодня не живется.

Клара что-то проскрипела и утащила Сержа куда-то в сторону. Другие члены нашего сообщества тоже разбились на маленькие группы, улыбались, смаковали эти три дня и переваривали полученную информацию.

– А давай сегодня? – спросила меня очень тихо Астрид.

– Что? Что сегодня? – переспросил я.

– Давай будем жить сегодня. Без прошлого, настоящего и будущего. Только сейчас, только здесь.

Как я мог ей отказать? Какое право я имел возразить? Ведь имело значение только ее желание, ее просьба. Просьба о сегодня. Мольба о существовании здесь и сейчас. И я согласился. Конечно, согласился. Я был согласен на все. На все это ‟сегодня”».

«Да уж, мистер Олд, с вами не соскучишься!» – подумала я.

Суставы выли сиреной, все тело затекло, за окном давно стемнело. Больше в тетради свежих записей не было – видимо, он еще не успел закончить начатое. Ну и хорошо, можно со спокойной душой ложиться отдыхать. Я, кряхтя, переместилась на кровать, представляя их встречу, их чувства, любовь. Внутри все трепетало, пело и парило. Я хотела знать финал его истории.

Глава 12

Будь что будет.

Анна. Пять месяцев назад

Анна открыла глаза. Как бы она хотела уснуть и никогда больше не просыпаться. Она знала, что так и будет. Сегодня она уснет навсегда. У нее все готово, телефон разбит, таблетки лежат на кухне, а вся ее жизнь стерта. Больше она не позволит никому себя спасти, особенно самой себе. Она должна это сделать. Должна! Не позволить добраться до них. Она знала, что он никогда ей этого не простит, но что еще ей делать? Он пожертвовал ради нее всем, и она должна ответить ему тем же.

Это надо было сделать еще вчера, но она проплакала весь вечер и просто вырубилась. Ей не хватило даже сил, чтобы встать с кровати и переодеться. Раньше она никогда не ощущала такой тяжести каждого вздоха, такой невыносимости жизни. Врач в больнице сказал ей, что выход есть всегда. И она знала какой.

Исчезнуть.

Она откинула теплое одеяло. Когда она успела достать его и зачем – ведь на дворе лето. Посмотрела на свои голые ноги. Ей казалось, что она в пижаме. Наверное, стянула штаны и не заметила. Конечно, под теплым-то одеялом. Хотя еще с приюта осталась привычка всегда спать в пижаме, даже летом. Когда она жила там, то у всех девочек были одинаковые бежевые пижамы. Из щелей в больших окнах постоянно дул ветер, и по комнате гулял сквозняк. Она часто болела. Дети в приюте вообще часто болели. На ее лице появилась улыбка. Она вспомнила, что когда просыпалась утром больная, то находила на тумбочке у кровати какой-нибудь сюрприз. Это могло быть красное яблоко, персик, мандарин или конфета. Он всегда умел вызывать у нее улыбку.

Она посмотрела на тумбу у кровати: там лежал чей-то телефон. Анна вскочила и огляделась. Кто-то был в ее квартире. Сердце заколотилось в груди, в ушах стало давить, словно воздух вокруг нее сделался более плотным, у нее подскочило кровяное давление. Анна облизала сухие губы и обошла кровать. Где же бутылка от рома?

Она прислушалась, но в квартире было тихо, и только из окна долетал звук проезжающих машин.

Она осторожно вышла из комнаты и обошла квартиру.

– Никого, – выдохнула Анна.

Странно, но ей показалось, что в квартире что-то изменилось.

Она зашла в ванную, чтобы умыться, и посмотрела в зеркало. На ней была его футболка, которую она купила ему на день рождения три месяца назад и хранила в шкафу. Почему на ней его футболка? И почему она выглядит поношенной? Анна стянула ее с себя и швырнула на пол. Умылась прохладной водой и вернулась в комнату. На полу у другой стороны кровати стояли чужие тапочки фиалкового цвета.

Странный истерический смешок вырвался у нее из горла. Анна прошла в кухню и уставилась на тарелку с зелеными яблоками на столешнице.

«Я схожу с ума», – подумала она. Она подошла к столешнице и взяла одно яблоко.

«Ненавижу зеленые яблоки». Она швырнула его со всей силы, и оно с грохотом врезалось в стену, куски разлетелись.

Нужно найти таблетки и покончить со всем с этим. Анна обыскала кухню, но ничего не нашла.

«Какая-то чертовщина, – решила она. – Я же вчера покупала их, объехала пять аптек, чтобы не вызвать подозрений, принесла домой и выложила из рюкзака прямо сюда». Она ударила кулаком по столешнице и сжала челюсти так, что почувствовала боль, доходившую до висков. «Может, я не вытаскивала их из рюкзака? Я была не в себе и решила, что вытащила, а они остались там».

Она прошлепала босыми ногами по холодному полу в коридор. На тумбе стоял чужой дешевый рюкзак из супермаркета. «Что за хрень? А где мой?»

Ее любимый рюкзачок. Как-то днем перед началом учебы в университете она ходила по магазинам в поисках одежды и в бутике на витрине увидела черный кожаный прекрасный рюкзак. Конечно, она скинула ему фотку с восторженными комментариями, что когда станет зарабатывать кучу денег, то обязательно купит себе такой. А он взял и подарил ей его. Потратил кучу денег, скорее всего, брал подработки, чтобы сделать ей сюрприз. Этот рюкзак был для нее бесценным, она оберегала его от дождей, начищала кожу специальными средствами, никогда не пихала в него тяжелые или большие вещи. А сейчас вместо него на тумбе стоит этот фиолетовый тряпочный уродец. Она резким движением скинула его на пол и отшвырнула ногой в сторону. После чего распахнула дверцы комода. В нем ровными рядами стояла обувь, и на нижней полке скомканно лежал ее рюкзак. Она быстро достала его, расправила и непонимающе стала осматривать. Одна лямка и ручка порваны, весь он в царапинах, словно в него наложили кирпичей и тащили по асфальту. Анна прижала его к себе, села на пол и горько заплакала. Все, что ей было дорого, бесповоротно испорчено. Вся ее жизнь выглядит теперь как он. И во всем виновата только она. Анна в голос зарыдала и стала раскачиваться, вжимая в себя черный искалеченный рюкзак. Через какое-то время вытерла с него свои слезы, поцеловала, поднялась с пола и прошлепала в гостиную. Она осторожно положила его на диван и пошла к комоду. Выдвинула верхний ящик, потом средний, потом нижний. Там аккуратно лежали чужие вещи. Из верхнего ящика вытащила серый фартук с названием какого-то кафе и нарисованной чашкой кофе. Бросила на пол. Под ним лежали чистые белые футболки, и только некоторые были ее. С силой задвинув ящики, она пошла в спальню, села на кровать и истерически захохотала. Истерику прервала вибрация чужого телефона. Сообщение от какого-то Бо. Анна приложила палец, и телефон разблокировался.

«Почему чужой телефон срабатывает на мой отпечаток?»

Открыла сообщения:

Анна, ты где?

7:18

Ты опаздываешь?

7:29

Что-то случилось? Почему ты не пришла на работу?

8:12

Шеф зол, но я постарался сгладить, сказал, что ты вчера себя плохо чувствовала. Так что ты заболела, если что. Но лучше позвони ему сама.

8:23

Надеюсь, у тебя все хорошо.

8:47

Позвони мне, я переживаю.

9:21

«Кто этот Бо, мать его, и какого хрена здесь происходит?»

Анна закрыла сообщения и посмотрела на главный экран. Время: 9:25. Дата 12 ноября.

Она обхватила голову руками и постаралась сжать ее со всей силы.

«На какой я планете и в какой Вселенной?»

Она прошла к окну и выглянула из-за штор. Деревья стояли голые, земля была безжизненно-серой. Люди кутались в пальто и куртки, укрывались от ветра шарфами.

Анна прижала лоб к прохладному стеклу.

«Я свихнулась. Так мне и надо. Хорошо, не смогла сделать это в июле, пусть будет в ноябре. Хороший месяц, чтобы покончить с этим раз и навсегда!» И Анна истерически захихикала, не веря самой себе и всему, что происходит.

Она пошла к шкафу и натянула на себя светлые джинсы и белую футболку. «Скоро я буду мертва и мне, наверное, будет все равно, но пусть меня найдут красивой».

Она нашла в комоде лист бумаги, ручку и написала: «Я люблю тебя всем своим сердцем. Ты избавил меня от одиночества и стал моей семьей. Прости, но по-другому я не могла поступить».

Она заплакала, и несколько слезинок упало на листок. Поцеловав бумагу, она вытерла слезы с лица и пошла в ванную. Достала аптечку. Что у нас есть? Несколько таблеток парацетамола, активированный уголь, лекарство от желудка, лекарство от несварения и пластинка таблеток с неизвестным названием. Не густо.

Она пошла в коридор и вытряхнула на пол содержимое чужого рюкзака. Наличных денег почти не было, только какая-то мелочь. Но она нашла свою кредитку. Хмыкнула. Что еще преподнесет ей этот день?

Быстро натянув куртку, она сунула в карман карту, надела ботинки и выбежала на улицу. Набрала в соседней аптеке нужных ей таблеток и прошла на кассу. Ее трясло от злости – пин-код не подходил. После третьей попытки ввести пароль карта заблокировалась.

Она выбежала из аптеки и ударила ногой, стоящее на улице мусорное ведро.

– Вот дерьмо, дерьмо, дерьмо! – Она задрала голову и смотрела в хмурое небо. – Жизнь – дерьмо! – крикнула она и, опустив голову, медленно пошла домой, обдумывая возможные варианты.

В квартире скинула на пол куртку, оставила ботинки посреди коридора, взяла кухонный нож и пошла в ванную. Залезла в ванну в одежде, включила воду и приставила нож к руке. Зажмурилась, почувствовав, как холодное лезвие прикоснулось к коже. «Всего одно движение, давай Анна, не дрейфь! Ну же, давай!»

Но она не могла, в этот раз она была не в силах, тем более опять тем же самым ножом. Прошлый раз она порезала себя только после нескольких негодных попыток, потому что ножи в ее доме оказались беспощадно тупы. Но тогда она была пьяна, настойчива и почти уничтожена. А когда кровь заскользила по ее руке, она вышла на улицу, оставляя за собой дорожку из красивых красных пятен, желая доказать ему, что исчезает. А потом больница, укоризненные взгляды врачей, белая повязка на запястье, психотерапия и только одно желание – уснуть и больше никогда не просыпаться. А сейчас она была трезва и обессилена.

Бросила нож на пол, вылезла из ванны и достала аптечку. Закинула в рот две таблетки парацетамола и шесть таблеток неизвестного ей лекарства, запив их водой прямо из-под крана.

В мокрой одежде, прилипшей к коже, пошла в спальню, оставляя следы на полу, легла на кровать и закрыла глаза.

«Будь что будет».

Глава 13

Как свет мне увидеть средь полночи вечной?

Как вновь стать и верным, и человечным?

Сегодня

Утром, проснувшись в теле Анны, я чувствую себя полной сил. Я исполнена решимости быть сегодня здесь, у меня множество планов. Прежде всего – взять жизнь в свои руки и разобраться до конца в том, что происходит.

Поскольку этот день оказывается рабочим, все грандиозные планы переносятся на вечер. Я надеваю салатовую кофточку, обтягивающие джинсы, белые кроссовки и бегу на работу. Настроение зашкаливает, я словно окутана лучами тепла, а переживания, страхи и сомнения как-то затихают или, скорее, затаиваются. Пусть на время, пусть всего лишь скрываются в тени, но меня радует этот солнечный, ничем не омраченный день.

К обеду в кафе заглядывает Альберт и, проходя мимо меня, осторожно говорит:

– Надеюсь, сегодня ты не будешь меня игнорировать?

Я ничего не отвечаю, только слегка улыбаюсь и через минуту уже стою у его столика.

– Привет. Первое – я тебя не игнорирую, – спокойно и плавно произношу я пусть и не совсем правду. – Второе – что будешь заказывать?

– О, я смотрю, у тебя сегодня прекрасное настроение. Это отлично, значит, первое – я буду как обычно. А второе – после работы провожу тебя до дома.

– Что?

– И никаких препирательств, – серьезно говорит он, растягивая губы в улыбке чеширского кота. – А то я уж подумывал нарушить закон и выкрасть тебя после работы. Ты же понимаешь, на что я способен как адвокат? Я знаю лазейки в законах.

Он так открыто и добродушно улыбается, что внутри, где-то там, внизу живота, растекается тепло и желание дарить ему радость. Я чувствую его, чувствую нашу связь, и в памяти всплывают слова мистера Олда: «Ну как я мог ей отказать?»

– Хорошо, ваш заказ принят по всем пунктам.

После окончания смены Альберт уже стоит на улице, держа в руке букет нежно-коралловых кустовых роз. Как он мог попасть в самую точку, в десятибалльный красный круг мишени из моих любимых цветов?

– Это мне? – спрашиваю я застенчиво, чувствуя, как загораются щеки.

– Конечно, кому же еще! – улыбается он и протягивает букет.

Я принимаю цветы в объятия, провожу пальцами по маленьким бархатистым лепесткам, после чего, закрыв глаза, с наслаждением втягиваю розовый аромат.

Мы медленно идем в сторону моего дома.

– Откуда ты узнал? – спрашиваю я, игриво смотря на Ала.

– Что?

– Что это мои любимые цветы.

– Ну, есть несколько вариантов, – говорит, посмеиваясь, Альберт.

– И какие же?

– Первый – мне просто повезло.

– Не думаю, – отвечаю я, сразу отметая его ответ.

– Хорошо, тогда второй: я экстрасенс. – И он шевелит темными бровями, словно пытаясь прочесть мои мысли.

– Сомневаюсь, сомневаюсь.

– Ты разбиваешь меня в пух и прах, – ворчит он.

– Еще варианты будут? – спрашиваю я, развязывая новый круг нашей игры.

– Ну есть еще третий, но он длинный и не такой интересный, как предыдущие.

– Ну-у-у…

– Что «ну-у-у»-то?

– Ну скажи уже, – умоляю я с деланым драматическим надрывом.

– Убедила, слушай, но очень внимательно.

Я киваю, еще раз вдыхая сладкий цветочный аромат.

– Я хожу в кафе, где ты работаешь, давно, очень давно, слишком давно. С того самого дня… ладно, не важно. Хотя в бизнес-центре, где располагается мой офис, есть кофейни не хуже.

– Это ло-о-ожь, – произношу я, манерно пропевая букву «о».

– Ну убедила, пусть они чуть хуже, но кофе в них готовят сносный, и не надо выходить из здания, особенно когда на улице дождь, или ветер, или град, ну и так далее. Да еще переходить дорогу, где туда-сюда шныряют бешеные машины. Я же, заметь, каждый день иду к вам. Знаешь почему?

Я качаю головой в знак отрицания.

– Потому, что у вас есть ты. Ты – то, ради чего я каждый день пью кофе.

– Ох, обманщик.

– Нет, это правда, Анна.

– Ладно, допустим, но я не вижу связи с выбором цветов.

– Слушай, нетерпеливая. Поскольку я хожу к вам ради тебя, то подумай, на кого я смотрю все то время, пока нахожусь в кафе? И я очень внимательный, если ты еще не заметила. Так вот, как-то в начале весны – помнишь, был такой пасмурный, дождливый день и у вас было мало народу, – зашел парень в желтой кепке, в руках которого красовался букет именно таких роз. И я увидел твой взгляд, полный тепла и восхищения. Ты не могла оторвать глаз от его букета, и какой-то клиент злился, что ты не реагируешь на его просьбу.

– Что-то припоминаю.

– Ну вот, я и понял, что должно тебе понравиться. И решил, что когда-нибудь обязательно подарю тебе букет таких роз. Ну вот и подарил.

– Ты действительно очень внимательный. Спасибо…

Так мы идем до моей квартиры, и я уже готова пригласить его к себе, но у самой двери он целует меня в щеку и говорит: «Кстати, дневника мистера Олда полиция не нашла». Потом добавляет: «До завтра» – и мчится вниз по лестнице.

Я ставлю цветы в вазу, делаю чай и, усевшись на пол, возвращаюсь к грандиозным утренним планам. Хочу еще раз привести в систему то, что уже знаю, написать список того, что должна узнать, и примерный список того, что еще предстоит сделать. Не хочу затягивать с поиском правды, откладывать и прятать крутящиеся в голове вопросы. Больше не могу и не буду оставаться в тени. Я должна убедиться, что это все действительно происходит. А если нет, то, видимо, пора начинать пить сильнодействующие таблетки.

«Не боюсь, я сильная и справлюсь. А еще – я больше не одна», – убеждаю себя, делая записи на листе:

1. Мистер Олд: узнать, куда делся его дневник, позвонить в дом престарелых, как-то пробраться внутрь и поговорить с персоналом и постояльцами.

2. Элиза Локс: продолжить поиски (что сделать: еще раз обзвонить клиники и полицейские участки).

3. Кир Джонсон: написать ему письмо и попросить встретиться. Я должна узнать, почему он это сделал. Или кого он выгораживает? Если откажет или не ответит, что тогда?

4. Декан: разовое посещение, случайность? Чем он может мне помочь? Чем я могу помочь ему?

Шаги понятны, осталось только начать. И начну я сегодня с письма Киру. Вроде все просто: взять лист бумаги, ручку и написать простыми словами: «Кир, меня зовут Анна, и мне нужно с тобой поговорить». Ничего сложного, я умею писать, знаю, что именно хочу написать, у меня есть лист бумаги и ручка.

Но, когда доходит до дела, когда я уже держу ручку над чистым листком бумаги, мой мозг осознает, что я собираюсь писать письмо не кому-нибудь, а своему убийце, и по коже бегут мурашки, а волосы на руках встают дыбом.

Вдруг он захочет убить и Анну? Второго раза я наверняка не переживу. Нет, нет, он не сможет, он же в тюрьме. Не думаю, что сможет… Не знаю…

Я успокаиваю себя, вспоминая недавние перемещения в тело Кира (к моему счастью, было это нечасто) и то, что тогда я не чувствовала себя в теле монстра – скорее в теле зверя, загнанного в клетку. Он не монстр – просто убийца или соучастник…

…Первые несколько раз, просыпаясь в теле Кира (это было примерно через каждые три-четыре недели), я настолько пугалась и теряла контроль, что за мое неадекватное и неприемлемое для того места поведение меня просто избивали до потери сознания. На третий раз, очнувшись в закрытой бетонной комнате, я уже не кричала. Наконец приняла свое местонахождение, приняла факт того, что заключена в чужом теле и нахожусь в тюремной камере.

Я по-прежнему не знала, кто этот мужчина и почему он в тюрьме, за что осужден, виновен или нет. А еще не знала, что мне делать и как себя вести. Это ведь были мои первые посещения мест заключения, и, само собой, я не могла знать правил тюремной жизни.

Однажды меня избили вновь, только уже не охранники.

Когда я проснулась там в следующий раз, прошло примерно месяца полтора после предыдущего перемещения, и я морально была почти готова, ведь все это время я настраивала себя не бояться, уговаривала не паниковать, убеждала, что должна понять, кто этот человек и почему именно он оказался моим новым телом.

Открыв глаза и осознав, что я в камере, села на край кровати и огляделась. Комната преобразилась: окно казалось больше, кровать мягче и удобнее (отсутствовал провал посередине), у стены даже стояли стол и стул. Наверное, его перевели в более «комфортабельные» условия или на новое место. Я еще чуть задержалась на краю кровати, потом встала и посмотрела в окно, на каменный двор и на забор с проволокой вдалеке. Сомнений, что я в тюрьме, не осталось. Главное – опять не натворить дел. Возможно, мне вообще не стоило выходить из камеры, нужно было сидеть тут тихо в уголке и ждать, когда же закончатся этот день и эта реальность.

«А как я тогда узнаю что-либо? Нет, надо что-то делать».

Я прошлась по камере, подойдя к столу, открыла единственный ящик, который в нем был, и нашла огрызок карандаша. Негусто. В остальном стол пустовал – никаких бумаг, блокнотов и прочего.

«Хм, зачем ему тогда карандаш, если не на чем писать?»

Я еще раз взглянула на стол. Деревянный, ну или под дерево – может, из опилок или еще чего. Вряд ли в такие места закупают действительно деревянную мебель. Всю его поверхность уродовали чернильные надписи, которые въелись словно татуировки или шрамы. Следы, оставленные сменяющимися временными хозяевами. Отпечатки разных загубленных судеб. Я прошлась пальцами по шершавой поверхности и стала изучать художества. Где-то были имена, где-то бранные слова, проклинающие все на свете, слова на не известных мне языках и даже слова любви. И тут я наткнулась на послание, которое заставило меня вздрогнуть:

«Кто ты? Зачем ты приходишь в мое тело?»

Я сидела на стуле, уставившись в эти простые, но такие сложные для меня слова. Слышались лязг открывающихся дверей, шаги. А я все сидела и сидела, прокручивая, обдумывая, разжевывая ту мысль, что он знает, что он что-то чувствует.

А потом в камеру кто-то зашел.

– Опять, мать твою, ты за старое, заключенный 134? Ну держись!

После этих слов меня накрыла очередная темнота.

И вот спустя еще примерно месяц случилось новое пробуждение в мрачной холодной тюрьме. Я сразу же вскочила с кровати и подбежала к столу. После той прошлой записи мелкими буквами была добавлена другая:

Если ты снова пришел в мое тело, то 1) не усложняй мне жизнь, инструкция для тебя в камере; 2) напиши, кто ты и что тебе надо.

Я осмотрелась, внимательно разглядывая все предметы вокруг. Никаких вентиляционных шахт и люков, в которых можно что-то спрятать, бачок с водой был без крышки. Заглянула в стол, но он, как и в прошлый раз, оказался бездушно пуст.

«Думай, думай, где еще можно спрятать. Что там показывают в фильмах про тюрьмы? Или пишут в книгах?»

Пол из бетона – не вариант.

«До чего же я глупая!» – подумала я, наткнувшись взглядом на кровать.

Заглянула под нее, подняла одеяло, потом простыню, затем матрас, посмотрела под подушкой и в подушке. Ничего. После чего, как настоящий детектив, принялась ощупывать каждый сантиметр матраса и почувствовала в нижнем углу, у ног, что-то твердое. Я вгляделась внимательней, словно у меня было рентгеновское зрение. Поверьте, для матрасов, которые выдавали там, рентген бы даже не потребовался. Рядом со швом торчала пара ниток. Я раздвинула края и увидела небольшую дырочку, в которую спокойно проскользнул палец. Нащупала свернутую бумагу.

Я просовывала в это крошечное отверстие то один палец, то другой, рассматривая прореху сверху, сбоку и наискосок. В итоге пришла к выводу, что одним пальцем записку не вытащить, а два не засунешь, не разорвав шва. Провозилась еще несколько минут, пытаясь поймать ускользающую надежду.

«И как, он предполагал, я ее достану? Нужно успокоиться и сосредоточиться. Представим, что это занимательный квест и мне отведена пара минут, чтобы добыть подсказку. Что я буду делать? Пальцем вытащить не получается, рвать нельзя, иначе тут был бы целый вход для руки как минимум. Думай, Лина, Думай».

И я, присев рядом с кроватью, взяла тот самый край матраса и принялась аккуратно проталкивать сверток через ткань. Вскоре он уже показался снаружи. Я расплылась в улыбке, словно выиграла гран-при интеллектуального соревнования. Аккуратно развернув несколько листков, на внутреннем я увидела написанную карандашом – мелкими жесткими буквами – инструкцию из десяти пунктов:

1. Не кричать, что бы ни случилось. Иначе десять суток изоляции, а это равносильно смерти или безумию.

2. Когда услышишь звуковой сигнал, стой у кровати, руки за спину, глаза смотрят в пол – это перекличка. Утром и вечером.

3. Не трогай дверь.

И тут мои уши разорвал противный звуковой сигнал, я услышала, как щелкнул замок на двери. Резко вскочила, судорожно засунув бумажку в трусы (другого впопыхах не придумала), руки убрала за спину и опустила голову. Сердце бешено стучало, словно от этой стойки зависела вся моя жизнь. Звук ударов сердца резонировал с тяжелыми шаркающими шагами, доносившимися из-за двери. Тут металлическая скрипучая преграда распахнулась. Я стояла, уставившись в серый бетонный пол, чувствовала посторонний предмет в трусах и боролась с желанием поднять глаза. Знаете, человек – очень странное существо. Когда ты знаешь, что чего-то делать нельзя, то желание просто одурманивает, затирает страх и, как назойливая муха, жужжит в ухе. Мне приходилось практически физически держать себя в этой позе «провинившегося холопа», ловя юркающий по углам взгляд, несколько длинных, затянувшихся секунд.

– Так, сто тридцать четыре на месте, – сказал кто-то прокуренным, хриплым голосом и удалился из комнаты.

В этот момент я сделала глубокий вдох, словно все эти минуты совершенно не дышала. Мышцы расслабились, я подняла глаза и оглядела мрачную серую камеру. Потом села на кровать, достав заветный листок:

4. Если же вышел, то держись от всех подальше. В столовой (ты там уже был) садись только за столы, которые в самом центре. Столы у стены, у окна – всегда заняты. Запомни это раз и навсегда, если хочешь, чтобы я выжил.

5. Ни с кем не разговаривай. Не заходи в помещения, не прячься, не нарывайся.

6. И еще раз – НИ С КЕМ НЕ РАЗГОВАРИВАЙ!

7. Ни на кого не смотри и никого не разглядывай. А если посмотрел и это заметили, просто уходи. Не получилось уйти – дерись.

8. Если же тебя бьют – закрывай голову.

«Что? О чем он? Я не хочу, чтобы меня опять били. Еще этого не хватало. Ну уж нет». Сердце ускорило бег, кровь бешеным потоком потекла по венам.

9. Не пытайся бежать или сбежать. Не выйдет.

10. Я должен выжить и выйти отсюда. Так что не мешай мне.

И не смей читать другие записи, они не для тебя. После инструкции идет чистый лист, на котором напиши, кто ты и что тебе нужно. Я же не псих.

Да уж. Инструкция обнадеживала, и все же спасибо ему за все эти важные подробности. Как люди выдерживают все это? Как выживают в таком месте? «Не смотри, не делай, не говори». И все это за бетонными стенами, за железными замками, в помещениях со стоячим, смрадным воздухом, из которых нет выхода.

Зато теперь я понимаю: он знает и даже чувствует, что я есть, что бываю в его теле. Он пока единственный, кто пытается со мной связаться. Может, именно он сможет помочь мне.

Я взяла огрызок карандаша, второй лист и написала:

Привет. Да, я иногда попадаю сюда. Но это от меня не зависит. Я пытаюсь узнать, почему я бываю здесь и почему оказываюсь именно в твоем теле.

Если бы я написала, что я Лина Маккольм, то он смог бы узнать, что я мертва, и подумал бы, что совсем свихнулся, если к нему приходит призрак. Лучше было обойтись просто именем Лина.

Дописала начатое:

…Меня зовут Лина. А тебя? За что ты здесь? Расскажи о себе.

Я свернула записку. Не зная, окажусь ли здесь вновь, решила просмотреть все его записи и развернула другие листы. Там были письма кому-то очень важному для него, но без адреса, без имени:

Прости меня. Прости, что не смог спасти, что опоздал. Теперь я здесь надолго. Мой гнев сыграл против нас. Я думал, что я сильный и хитрый. Что мой козырь – смекалка и что я все знаю. Но я ни хрена не знал. Пофиг, все получилось, как получилось. Я сделал это, чтобы уберечь тебя, надеюсь, ты это понимаешь. Пусть такой ценой, это уже не важно. Ведь я обещал себе, Богу и тебе, что всю жизнь буду тебя охранять, обещал заботиться. А теперь я за решеткой. Пока не вижу выхода, но я его найду, обещаю.

Пишу эти жалкие письма, даю бестолковые обещания, но не могу заставить себя отправить их, потому что все это просто бесполезный мусор. Ведь на самом деле мне нечего тебе сказать, это просто слова заключенного, слова, которым не под силу что-либо изменить. Прости…

Иногда почерк был размытым или украшенным потертостями и разводами, словно немым узором пролитых слез.

…Я до сих пор слышу плач ее мамы, вижу боль и страдание в глазах отца. А сны возвращают меня в тот вечер, и слезы непроизвольно текут по щекам, а внутри болит так, как не болело до этого никогда. Но слова… слова просто застревают в горле, остаются призраками меня самого. Я тысячу раз прокручивал, что скажу им, что скажу тебе. Я мечтаю произнести вслух, что не виновен, что это сделал не я. Но как я могу сказать это? Я в ответе за тебя. Что случилось тем вечером? Что мы наделали?

Ты не приходишь, не звонишь и не пишешь. Я понимаю. Все понимаю. Так и должно быть. Это мой выбор и только мой. Не смей винить себя. Это я предал, не протянул руку и не вытащил из болота, потому что был занят собой и своей жизнью. Прости. Такого больше никогда не повторится. Поэтому именно я должен был спасти тебя, защитить. Не знаю, смог ли я это сделать. Или весь этот позор, стыд, вина все-таки свалились на твои плечи? Поверь, если бы я все знал, если бы ты рассказала мне все, я бы смог тебе помочь, я бы уберег нас, что-нибудь придумал. Но все случилось, как случилось. Прошлого не вернуть. Ничего, прорвемся. Нам не привыкать, да?

Слушай внимательно, ты заслуживаешь другой жизни, я знаю, и никто меня в этом не разубедит. А я? Попытаюсь понять тебя. Должна быть причина, веская причина. Я тебя знаю.

Надеюсь, ты не натворила глупостей. Надеюсь, что успею…

Внутри все сжалось от прочитанных слов. А в мыслях стучали вопросы: «Кому он писал письма? И что они натворили?»

Я открыла очередной листок, в нем было больше исправлений, зачеркнутых слов и следов соленой влаги, чем на других. Это стихотворение. Те слова и сейчас иногда звучат в моей голове, когда я не вижу выхода. Они маяком разгоняют мглу, душевную мглу, которая иногда опускается на любого из нас.

Много испытаний я готов пройти,

Бороться, карабкаться и по грязи ползти,

Но как мне в темнице себя обрести?

Как вырваться волку из ловчей сети?

Как свет мне увидеть средь полночи вечной?

Как вновь стать и верным, и человечным?

Как пламя бессилия в душе потушить?

И как разыграть свой братский гамбит?

«Свой братский гамбит…» Что он имеет в виду? Что он готов кем-то пожертвовать или же что готов жертвовать собой?

Звуков за дверью прибавилось, и я, испугавшись обычного неприятного исхода моего пребывания в этом теле, свернула все листы обратно в произвольный комок и засунула в матрас.

Под грузом нахлынувшей печали и безысходности я легла на неровный, промятый матрас и, уставившись в потолок, принялась думать об этом парне. Кто же он и что произошло в его жизни? За что он попал в тюрьму, виновен он или нет?

Я размышляла, умеют ли настоящие преступники раскаиваться? И кто такой настоящий преступник? Можно перечислять десятки преступлений и сотни критериев и качеств настоящего преступника, но я представляла его по-своему. Тот, для кого жизнь другого не имеет ценности, кто не чувствует сострадания и готов на все ради своих желаний и собственного Я. Он безжалостен, алчен, злобен и бездушен. А еще не способен раскаяться. Ведь это великое чувство, известное немногим. Чтобы раскаяться, нужно признаться себе, что ты не прав, прочувствовать вину и принять всю ответственность.

Вокруг скрежетом замков проходила жизнь, а время стекало по стенам этой камеры, куба уныния и неизбежности, словно выкипающий шоколад по стенкам нагретого сосуда густой темно-коричневой лавой.

Тот же вечер в жизни Анны

В тело Кира я попадала еще несколько раз, но больше никаких записок, подсказок, ответов или хоть каких-то указаний на них не находила. Тогда я еще не знала, кто он и что сделал. А он, видимо, понял, кто я, прочитав мое имя в записке. Имя своей жертвы он не мог забыть! Но почему он тогда выбрал путь молчания? Почему не признался мне, не попросил прощения или не попытался объяснить, что это сделал не он? Почему во всем сквозило пустотой? Словно меня нет и не могло быть. Но я ведь была. И он это знал, он знал! А я поначалу и не догадалась, с кем меня свела Вселенная. Пока последний раз в общем коридоре ко мне не подошел другой заключенный и не назвал меня Киром Джонсоном. В руке мужчины была заточка, и он шел на меня. Не знаю, почему спасла жизнь своего убийцы, не знаю, что мною двигало. Но я смогла чудом увернуться от первого удара, а потом оттолкнула нападавшего и помчалась по коридору. Финалом было столкновение с охраной, наручники и изолятор. Но Кир остался жив, а я больше не попадала в его тело.

Руки подрагивают, я встаю и заглядываю в бар, где томится бутылка виски, не допитая Анной. Достав ее, наливаю добрые граммов пятьдесят в стакан. Беру из холодильника лимон, предназначенный для чая, и делаю большой глоток, после которого закрепляю ощущение долькой лимона. Горло, язык, нёбо, внутренности – все обжигает с непривычки, я не очень‐то опытна в распитии алкоголя, особенно крепких напитков. Но тремор ослабевает, а в голове появляется небольшой, легкий и приятный туман. Я делаю еще глоток, доливаю в стакан обжигающей жидкости и подхожу к дивану. Взяв лист, сажусь за стол и внимательно разглядываю его четыре угла, ровную, чуть шершавую поверхность с вкраплениями. Потом рука поднимает ручку. Я, выдохнув, поджимаю губы, и ручка прикасается к бумаге.

С чего начать? Интересно, в интернете есть подсказки на тему «С чего начать письмо собственному убийце?» Вряд ли, спросить-то некому. «Привет» – как-то слишком по-дружески. «Добрый день» – уж очень официально. Ладно, не важно это все!

Здравствуй, – начинаю я свое письмо. Больше представляться Линой не буду, опыт есть, так что продолжаю так:

…Меня зовут Анна Битрайд, и мне очень нужно с тобой поговорить. Зачем – можешь спросить меня при встрече, попытаюсь тебе объяснить. Мне очень важно увидеться с тобой. От этого зависит…

Что зависит? «Будущее» – ну не знаю. Зависит «все» – полный бред. «Мое душевное спокойствие» – очень смешно. Напишу размыто. Тем более сама пока до конца не понимаю, что именно зависит от этого человека.

Как я посмотрю ему в глаза, в глаза своего убийцы?

Странно, но я не чувствую ненависти. Я хочу ненавидеть, презирать, чувствовать отвращение и злобу, но внутри только жуткая обида и боль. Я могла бы его уничтожить, просто позволить тому мужику его убить. Или в следующий раз сделать что-то такое, чтобы он больше не проснулся. Но я на это не способна, я не такая и не хочу быть такой. Может, надеюсь, что знаю не всю правду, может, написанные им послания пробудили во мне сомнения.

Продолжаю наполнять белый бумажный лист смыслом:

…очень многое. Просьба не оставлять письмо без ответа и связаться со мной. Номер телефона укажу ниже, если у тебя будет шанс мне позвонить. Еще на всякий случай напишу электронный адрес. Ну и обычный адрес будет на конверте.

PS. Очень жду ответа.

Сворачиваю аккуратно письмо и откладываю в сторону. Наверное, слишком размыто и жалостливо. Ну а что я могу написать? Мне нужна правда. Еще раз глотаю из стакана, туман в голове становится все гуще и объемнее, замедляя внутренние механизмы. Продолжать активные действия уже поздно, глупо и бесполезно. Крепкий алкоголь явно не мой соратник. Да и кому он вообще соратник?

Глава 14

Я живу в каждом из них, проживая множество жизней, чувствуя то, что ни одному другому человеку не дано почувствовать и не успеть ощутить. Я Лина, я храбрый мышонок Элджернон.

Открываю глаза и слепну от кристально-снежной белизны, окружающей меня. Белые стены, белый потолок, белая постель, весь интерьер тоже белый. Мне кажется, даже мои руки, которые лежат поверх белоснежного покрывала, тоже приобрели какой-то снежный оттенок.

– Я что, попала в рай? – неконтролируемо произношу вслух.

И слышу веселый, игривый смех, разлетающийся по комнате.

– Если бы. Скорее, это чистилище, в котором мы застряли надолго, – отвечает молодой задорный голос откуда-то слева.

Поворачиваю голову и чувствую боль, которая зарождается где-то под волосами, потом перемещается в направлении висков и растекается по всем кровеносным сосудам. Тихая и ноющая, она движется в хаотичном порядке, при этом пульсируя в каждой клеточке тела.

«Не может же быть, что и там, по ту сторону, я буду продолжать страдать? Нет, нет, нет. Скорее всего, я все еще где-то в нашем мире. Но тогда кто я, где я и кто та блондинка слева?»

– Ты уверена, что это чистилище? – спрашиваю, кривясь от света и тихой головной боли.

Она снова смеется, легко и задорно.

– Да ладно, Элиза, я хотя бы не проснулась с мыслями о рае. – И она вновь хихикнула.

«Элиза? Я Элиза? Я жива? Ура-а-а, я Элиза, и я жива! – ликую про себя, благодаря за это всех святых, и сжимаю тонкое одеяло. – Но тогда где я?»

Я резко подскакиваю на кровати, вся боль стрелой устремляется за мной и сосредотачивается где-то внутри головы, под самой ее корой, что автоматически возвращает телу горизонтальное положение, и я издаю протяжный стон.

– Эй, ты чего так резко встаешь? Детоксикация еще не закончена. Ты что, уже здорова? – произносит серьезно-удивленно тот же голос слева.

– Детоксикация? – переспрашиваю я шепотом, чтобы не потревожить ничего внутри головной коробки.

– Элиза, ты чего?

– Да что-то с головой, – стону я.

– Заметно, сейчас позову медсестру.

Я не возражаю, потому что в голове адски пульсирует. Словно в меня, как в пустую стеклянную сферу, втиснули металлический маятник, который каждую секунду врезается в стенки в попытках пробить купол и размозжить, размазать все его содержимое.

Через несколько бесконечных минут приходят медсестра и доктор в таких же, как и все вокруг, белых одеждах.

– Доброе утро, Элиза. Как ты? – спрашивает мужчина обеспокоенным голосом.

– Очень болит голова, доктор, – выдавливаю я.

– Это мы поправим. Жду тебя через час у себя, надеюсь, тебе полегчает.

Я чуть киваю. Он выходит, а медсестра просит меня перевернуться на живот и поднять ночную рубашку, оголившись ниже пояса.

Я выполняю все команды без промедления и возражений, после чего чувствую, как острая игла входит в мягкую пятую точку.

Не знаю, что за чудо укол мне сделали, но через какое-то время боль утихает, и я могу расслабиться. Нет, она не проходит окончательно, но ее можно стерпеть, с ней можно сосуществовать.

«Значит, Элиза все-таки в клинике», – думаю я, после чего облегченно выдыхаю и улыбаюсь, словно с моих плеч внезапно сваливается мешок кирпичей.

«Интересно, в какой она клинике и как туда попала?»

– Ты как? Полегчало? – спрашивает соседка по комнате.

– Да, спасибо.

– Ничего, бывают хорошие дни, а бывают плохие. Но скоро все пройдет. Я знаю, как-никак уже полтора месяца тут. Главное – держаться. Второй раз сюда не возьмут, тем более на халяву. Понимаешь? Такого шанса больше не будет.

– Сюда? – спрашиваю я, прикинувшись дурочкой.

– Ну, в «Возрождение». Понятное дело, можно найти и другие подобные места, но…

«В «Возрождение»? Ничего не понимаю. Я же звонила, и мне сказали – ее тут нет. Вот же персонал, вечно они все путают. А я места себе не находила. Значит, они все-таки ее взяли. Разве это не чудо?»

Я настолько счастлива, настолько переполнена радостью, что готова расплакаться от этого благоговейного переизбытка чувств. И, само собой, слезы бегут по щекам.

– Эй, ты чего? – удивленно спрашивает соседка.

– Просто, просто от радости, – говорю я, втягивая воздух и вытекающую из носа жидкость.

– О да, такое тоже бывает, – хмыкает она. – Это все очистка организма. Скоро будешь кристально чистой, как вся эта клиника. Главное, не загадь вновь. – И она смотрит на меня серьезным взглядом человека, повидавшего многое и знающего, о чем говорит.

– Я постараюсь.

Ее настороженное лицо вновь светлеет, небрежная улыбка пляшет на губах.

– Пошли позавтракаем в этом райском местечке, – хихикает она, переодеваясь из больничной ночнушки в больничный костюм, само собой, тоже белого цвета.

– Да, – тихо соглашаюсь я, встаю с кровати, вижу на стоящем рядом стуле одежду и повторяю за ней ритуал.

Мы выходим из комнаты и идем куда-то направо, потом вниз на два этажа, а там по длинному коридору до самого конца. Помещение, в котором мы в итоге оказываемся, просторное, с большими окнами, наполненное каким-то осязаемым солнечным светом. Вся комната делится длинными столами на небольшие секторы, а справа красуется дорожка раздачи еды.

Я важно прогуливаюсь вдоль витрины с утренними блюдами, выбирая для себя овсяную кашу, тосты и апельсиновый сок. Мы садимся за длинный стол у окна, где уже уплетают свой завтрак три молодые девушки.

– Давай не рассиживайся, тебе скоро на встречу с доктором Сэйвором. А потом, насколько я помню, у нас групповая терапия, – говорит мне соседка.

Я приступаю к завтраку. На самом деле организм Элизы не очень хочет принимать пищу, даже несмотря на то что я-то как раз очень голодна. Но против тела не пойдешь. Я съедаю пару ложек каши, откусываю тост, запиваю соком и отодвигаю тарелку.

– Ну вот ты опять. Надо нормально поесть. Пересилить себя и впихнуть все до последней крошки в это истощенное тело, – хлопочет соседка, пододвигая обратно ко мне почти нетронутую тарелку каши с надкусанным куском хлеба.

– Я бы хотела, только как? Меня уже подташнивает, – выдавливаю я.

– Знаю, знаю. Но давай еще хотя бы пару ложек, – уже мягче, не так по-учительски произносит она.

Я вожу ложкой в каше, но до рта донести так и не могу, при одной мысли к горлу подступает тошнота. Потом делаю над собой усилие, беру тост, который кажется аппетитнее каши, и откусываю еще один кусок.

– Почему ты заботишься обо мне? – спрашиваю вдруг я, дожевывая.

– Просто я все это уже проходила, и не раз, – спокойно отвечает она.

– Да?

– Да, Эл, я же рассказывала. Не в этой клинике, конечно, но по ощущениям всегда одно и то же, будто весь мир против тебя, даже ты сама, твое собственное тело. Но это не так. Против только твой зависимый разум. Все остальные только за тебя! Но, когда я это поняла, было слишком поздно. Я потеряла все. Все! Но ты еще такая молодая и… сильная. Ты светлая – и в мыслях, и в поступках. Так что разберись в себе. Оставь все зло прошлого в этих стенах и стань свободной. Начни уже новую жизнь.

Как бы я хотела знать, о чем она говорит, но не знаю.

Я киваю, девушка показывает мне на часы:

– Тебе пора.

Я встаю, не зная, куда идти и что делать.

– Может, составишь компанию и проводишь меня? – спрашиваю я и смотрю на нее щенячьими глазами.

Она улыбается и встает из-за стола. Мы поднимаемся на второй этаж, доходим до второго кабинета справа.

– Ну, жду дома, – говорит она, после чего обнимает меня, гладит по волосам и идет дальше.

На двери висит табличка «Доктор М. Сэйвор». Я негромко стучу.

– Да, да, заходите.

Открыв дверь, вхожу в светлый, но не безукоризненно отбеленный кабинет. Два кресла, маленький диван у стены и за столом – шкафы кремового оттенка разбавляют белизну комнаты. Стены, украшенные фотографиями и какими-то дипломами, вообще нарушают всю концепцию клиники, но зато придают кабинету жизни и уюта. Я расслабляюсь, видя теплую улыбку доктора. Это высокий статный мужчина лет сорока, выбритый и ухоженный, с прямоугольными очками на крупном носу и мясистой нижней губой. Его черты нельзя назвать идеальными, но все в нем какое-то мягкое, гармоничное и располагающее. Никаких резких деталей.

– Ну что, Элиза, как ты себя чувствуешь?

Я не знаю, что ответить, поэтому произношу:

– Нормально.

– Как голова?

– Спасибо, прошла.

– Ну, как я и обещал.

Я улыбаюсь.

– Ты идешь на поправку, и это меня радует. А тебя?

– И меня.

– Послушай, Элиза, сейчас тот период, когда ты должна понять, чего хочешь от жизни. Мы сможем снять только физические симптомы зависимости. Но душевные испытания ты должна пройти сама. Это не значит, что ты одна. Мы с тобой, мы рядом. И мы все хотим тебе помочь. Я обещаю и гарантирую тебе нашу поддержку на этом пути. Завтра ты переходишь на второй этап. Расписание занятий и обязательной трудотерапии возьми у сестер в приемной. Мы все надеемся на тебя, – широко улыбаясь, спокойным и доброжелательным тоном говорит доктор.

Я киваю, не понимая, к чему он клонит. Я ничего не понимаю. Но мне нравится этот большой добрый мужчина. Рядом с ним я чувствую себя в безопасности. Я верю ему.

Потом он рассказывает о моем лечении, о том, что собирается сделать в ближайшем будущем, какие лекарства поменять и какие я могу почувствовать неудобства или последствия. После чего желает удачи и отпускает. Я спускаюсь в комнату, где, читая книгу, лежит соседка.

– Ну что, дружочек, мы уже опаздываем. Пошли к этой мисс Спокойствие.

Она кидает книгу на подушку, берет меня за руку и тащит по коридору. Через минуту мы врываемся в небольшой зал, в котором по кругу расставлены стулья и уже разместилась группа из восьми человек.

– Леди, вы опоздали, – произносит строгая женщина лет пятидесяти с добрыми темно-карими глазами.

– Ну, Элиза застряла у доктора Сэйвора. Она сегодня очень нерасторопная. А я ждала ее, – весело, без малейшего чувства вины отвечает блондинка.

Я же просто стою, как нашкодивший ребенок, и смотрю в пол.

– Ты, Марта, могла бы и не ждать, – говорит важная леди.

«Отлично, значит, мою соседку зовут Марта», – делаю я в памяти заметку.

– Но я ждала. Этого уже не изменить, – произносит она с хитрой улыбкой и смотрит на меня.

– Ладно, рассаживайтесь, неразлучники.

Мы садимся на свободные места.

– Элиза, раз мы все собрались, давай начнем с тебя, – говорит «воспитательница».

Услышав это, я вся сжимаюсь, мои мысли судорожно мечутся, я не понимаю и даже не представляю, что должна говорить всем этим людям. И вообще, для меня и для Элизы лучше ничего, совсем ничего не говорить. Я продолжаю молчать, разглядывая скрещенные пальцы собственных рук, обгрызенные ногти и заусенцы.

– А могу я начать? – звучит немного вызывающе голос Марты.

Кажется, тяжелый вздох важной женщины слышат все участники.

– Ты, Марта, конечно, можешь. Но мы тут, чтобы помочь каждому, чтобы каждый мог высказаться. И Элизе это тоже не помешает. Ей стало бы легче.

– Вы давите на нее, доктор, – говорит Марта с какой-то угрозой в голосе.

– Ты недовольна моими методами, Марта? Тебя что-то не устраивает? Или ты считаешь, что знаешь лучше меня, что нужно другим пациентам? – спрашивает она серьезно.

В комнате повисает тишина, Марта уверенно и как-то спокойно смотрит на женщину и молчит. Та продолжает, не дождавшись ответа:

– На этом ставим точку! У себя на занятиях я такого больше не потерплю. И я на нее не давлю. – После чего она переводит внимательный взгляд на меня. – Элиза, я не давлю на тебя. Просто советую высказаться.

– Она выскажется, когда сможет, – опять перебивает ее Марта.

Врач в очередной раз тяжело вздыхает, серьезно смотрит на нее и сдается, переключившись на какого-то парня из нашего круга.

Марта берет мою руку и шепчет мне на ухо:

– Не переживай, я не дам тебя в обиду. – Она мягко и по-дружески улыбается. – Расскажешь, все расскажешь, но тогда, когда ты сама этого захочешь.

Я киваю. Мне нравится ее забота и покровительство.

После посещения сеанса психотерапии и выслушивания грустных историй участников Марта делится, что сегодня на обеденной трапезе она дежурит в столовой, и я вызываюсь ей помочь. Мы расставляем столовые приборы, салфетки, хлеб и солонки. После обеда убираем со столов и подметаем пол. После не такой уж неприятной трудотерапии по расписанию значится читальный клуб, куда мы и направляемся. В этот день обсуждаем научно-фантастический роман Дэниела Киза «Цветы для Элджернона». Я читала его, когда еще была собой, Линой. И он однозначно входил в список моих топ-книг. Это произведение потрясло меня своей глубиной, стилем, содержанием и формой. Автор побуждал думать, рассуждать, заглядывать в темные уголки человеческой души. Теперь же мне комфортно среди людей, которые обсуждают «несовершенства» как идеал мироздания, поднимают темы истинного Я, темы жизни, смерти и судьбы. Я среди них не Элиза, не Анна – сейчас, в этот самый миг, я Лина Маккольм. Я – это я.

– Скажи, Элиза, какой ты видишь себя? Кому из героев ты симпатизируешь, а кому нет? – спрашивает меня молодой сухощавый мужчина с живыми глазами.

– Я вижу себя мышонком. Я Элджернон.

– Почему? – интересуется Марта, словно заглядывая мне в душу.

– Потому что застряла в лабиринте. В лабиринте жизни. Вначале я была обычной и жила, как и все девочки и девушки, как все любимые дочки, внучки, сестры. А потом кто-то решил, что я могу быть подопытным мышонком, что мне зачем-то это нужно. И наградил меня тем, что мне не было дано от природы, да и никому из моего вида. Я узнала то, что не должна была знать, стала тем, кем никогда не должна была быть. А итог всегда один, финал жизни всегда жесток. И я знаю, что рано или поздно меня ждет еще одно разочарование, когда пойму, что не принадлежу ни этому миру, ни другому, что я все тот же маленький мышонок, которого давным-давно не существует. А моя жизнь – всего лишь эксперимент, который останется только на бумаге и на мраморном камне двумя несложными строками: датами и именем.

Когда я договариваю и обвожу всех взглядом, лица выражают печаль и сострадание, они все устремлены куда-то вглубь меня, далеко-далеко. Марта кладет свою теплую ладонь на мою и произносит:

– Мы с тобой, маленький храбрый мышонок. И мы не дадим тебе так просто сдаться.

И я начинаю плакать. Мне кажется, что она говорит это не Элизе, нет – она говорит это маленькой девочке Лине, которая так устала бродить по безлюдному, темному, холодному лесу в поисках ответов, которые боится получить. Накопившиеся эмоции сокрушают тело, выплескиваются на свет, очищая от токсинов не только тело Элизы, но и мою собственную душу. Я обнимаю Марту и тихо шепчу:

– Я так боюсь умереть.

Она только крепче прижимает меня к себе, потом отстраняется, вытирает мои слезы и говорит:

– Обернись, мы тут все не без греха. Но поверь мне, я говорю тебе это каждый день и скажу еще раз. Я вижу свет, свет твоего сердца через яркий блеск твоих глаз. И знаю, глаза не умеют лгать. Тебе нечего бояться, мышонок, ты уже нашла выход из лабиринта. Вот он, вокруг тебя. Это место – выход, это твое будущее, это жизнь. А смерть осталась там, за воротами «Возрождения». А если когда-нибудь, лет через восемьдесят, ты навсегда закроешь глаза в своей теплой кровати в окружении большой семьи, то продолжишь жить уже в их сердцах, в их венах, в каждом из них. А я обязательно принесу тебе цветы, уж поверь. – И она громко смеется, развеивая туман грусти, который словно бы опустился на меня.

Я вытираю остатки соленой воды на своем лице и улыбаюсь. Я больше не боюсь. Не сомневаюсь в себе, не сомневаюсь, что я Лина и, в каком бы теле ни проживала этот день, остаюсь все той же Линой. Это я, истинная я. Слова этой хрупкой девушки залатывают во мне какие-то пробоины, топившие почти разбитую лодку. Я осознаю, что жива и живу в каждом из них, проживая множество жизней, чувствуя и ощущая то, что ни одному другому человеку не дано почувствовать, то, что ни одному человеку не успеть ощутить. Я Лина, я храбрый мышонок Элджернон.

Я встаю со стула и, сказав, что хочу побыть одна, ухожу в комнату. Беру лист бумаги, ручку и сажусь писать письмо Элизе. Рука не дрожит, я пишу от сердца, оставляя на этом листе часть себя, свои мысли и чувства. Дарю их ей.

Дорогая Элиза, мое письмо покажется очень странным, но просто прочитай его, и мы скоро встретимся наяву. Я найду тебя, обещаю! Сегодня я была тобой. Не знаю, как это происходит, но иногда я просто просыпаюсь в твоем теле. Скорее всего, эти дни выпадают у тебя из памяти, а может, ты все помнишь и все знаешь. Не бойся, я хочу только лучшего. Лучшего для тебя и для себя. Поэтому привела тебя в это место. Я больше не могла оставаться в стороне. Не знаю, правильно поступила или нет, но надеюсь, хоть немного помогла тебе. И теперь мне нужна твоя помощь. Я не знаю, почему прихожу именно к тебе. В этом, думаю, главный вопрос, причина всего происходящего. Наверное, прочитав это, ты решишь, что я сумасшедшая или что ты сумасшедшая. Но я хочу сразу сказать – это не так! Если ты не поверишь в то, что я тебе пишу, лучше порви это письмо, выбрось в ведро и забудь. Будем считать, что все это ты написала сама под действием утреннего укола. Если же ты поверишь мне, поверишь в то, что здесь написано, хотя бы на один процент или даже на одну десятую процента, то, когда я приду к тебе, прими меня и помоги мне разобраться, почему именно ты выбрана для моего присутствия. Не важно, как меня будут звать по паспорту и как буду выглядеть. Я просто представлюсь тебе Элджерноном, и тогда ты поймешь, что все это правда. Только не пугайся, иначе мне придется уйти, и я очень расстроюсь, что принесла страх в твое сердце. Этого я точно не хочу. А вот чего хочу – так это познакомиться с тобой, узнать поближе и стать твоим верным другом. Мне кажется, ты замечательный человек, и я рада, что нас свела судьба, пусть даже таким странным способом. До скорой встречи, дорогая Элиза.

Твой друг, храбрый мышонок Элджернон.

P. S. Если тебя интересует, почему я представлюсь именно этим именем, расспроси свою подругу Марту о сегодняшнем читальном клубе.

Я сворачиваю письмо, целую бумагу, словно у меня накрашены губы, и кладу его под подушку.

Удобнее устроившись в белоснежной кровати, я закрываю глаза и взлетаю в невесомые облака своих мыслей. Легкая, как парашют одуванчика, подхватываемая ветром перемен. Улыбка селится на моем лице. Она украшает его, освещает, наполняет жизнью.

Глава 15

Как я смогу что-то сделать, если это уже произошло?! Ладно бы я попадала в будущее, но я была в прошлом… И того, что со мной случилось, уже не вернуть. Или вернуть?

Меня поднимает ранняя трель будильника, предвещая новый светлый день в теле Анны. Как бы я ни радовалась своим достижениям, как бы ни была счастлива от того или иного скачка, морально и эмоционально я все сильнее истощаюсь.

Я переживаю за каждого из них, переживаю события вместе с ними, несу их в себе, как и они меня. И сегодня я чувствую, как сильно нуждаюсь в передышке. Кроме того, перемещения становятся все чаще и насыщеннее. Жаль, что нет красной кнопки паузы. Я даже не прошу кнопку отключения, но пауза-то должна быть!

Мне хочется хоть немного побыть собой, вспомнить истинную меня, насладиться обычной девичьей жизнью. Той жизнью, которую я когда-то потеряла. Той жизнью, что, как щепки от спиленного дерева, рассыпалась под ногами или – лучше даже сказать – которая утекла сквозь пальцы, как вода. И я решаю, что сегодня буду собой, разбужу в себе то, что когда-то любила больше всего на свете.

День пролетает незаметно, и вот я, закончив свою смену, врываюсь в бурлящую жизнью улицу вечернего города и стремлюсь в когда-то обожаемый художественный магазин. Ради его посещения я и раньше совершала просто героические поступки, убеждая родителей, что мне надо именно сегодня купить тот или иной карандаш, бумагу или тушь. Сегодня же я никого не уговариваю пойти со мной, отправляясь в это магическое путешествие в одиночестве. Я преодолеваю длинный путь с тремя пересадками и прогулкой в два километра. И передо мной в доме из светлого кирпича с несвежим, но харизматичным фасадом, постройки где-то тридцатилетней давности, горит зазывающим светом рай для художников. Он передо мной. Тот самый «Артпэлэс». Небольшой в сравнении с сетевыми магазинами, но ценный своими эксклюзивными товарами. В нем всегда есть самое необходимое, качественное, востребованное и самое разыскиваемое. Открываю дверь, и меня накрывает облако эйфории, наслаждения и предвкушения. Делаю шаг.

Все как прежде.

Вдыхаю знакомый запах и словно перемещаюсь назад в прошлое. Так и кажется, что сейчас услышу издалека мамин наигранно строгий, но в действительности веселый голос: «Милая, у нас есть сорок минут и не больше, так что не заставляй утаскивать тебя отсюда за уши», или: «Дорогая, я ищу тебя уже десять минут, и наш лимит времени давно исчерпан, папа уже подал в розыск и даже успел обзвонить все больницы, а их в Мэе больше десятка».

«Да, мамуля, да, я постараюсь быстрее».

Сейчас у меня неограниченный лимит времени, только вот кому он нужен? Я бы все отдала, чтобы родители все так же подгоняли меня сегодня.

Отмахиваюсь от этих мыслей и воспоминаний, вытираю одинокую слезинку, скользящую по щеке, и погружаюсь за кулисы художественного мира, иначе затоплю пол слезами и больше никогда сюда не вернусь.

Отвлекаюсь на товары, расставленные на полках, и чувствую, как тону в самом богатом мире соблазнов. Разглядываю карандаши, беру их в руки, черкаю пробные линии на тестовом листе и ощущаю толщину, структуру, мягкость или жесткость грифеля. Провожу пальцами по линиям, рассматривая, как они окрашивают кожу. Растираю серое графитовое пятно. Давно мои пальцы не были так красиво измазаны. Закидываю в корзину выбранные образцы и к ним же – ластики. Потом перемещаюсь к стеллажу с бумагой: мне нужна разная бумага, много бумаги. Ее я выбираю как по толщине и составу, так и по ощущениям. Трогаю поверхность, изучаю состав, вспоминаю производителей. После чего корзина пополняется альбомами и блокнотами для скетчинга. Следом к ним, словно по мановению волшебной палочки, прилетают гелевые ручки, тушь, маркеры, краски, кисти и всякие колбочки, точилки и другие предметы, жизненно необходимые художнику.

В этом волшебном мире я совершенно теряюсь во времени, как Алиса в Стране чудес, и только предупреждение продавца, что через пять минут магазин закрывается, выводит меня из гипноза. Сколько точно я там провела – не знаю и даже не буду пытаться прикинуть. Но выхожу я из него уже в прохладную ночь с полным пакетом инструментов, которые когда-то в прошлом заполняли все мои ящики, карманы рюкзака и сумки.

Когда добираюсь домой, становится уже очень поздно. На телефоне светятся два пропущенных от Альберта и голосовое сообщение от него же. Оставив драгоценный пакет на диване, я переодеваюсь в пижаму, наливаю себе чашку чая и включаю сообщение.

– Анна, привет. Ты как? Не мог до тебя дозвониться, надеюсь, у тебя все хорошо. Я тут кое-что узнал, ну о тех, о ком ты просила. Вот. Но меня отправляют на неделю в командировку. По телефону мне бы это обсуждать не хотелось. Так что давай, как вернусь, я тебе позвоню. И… и я приглашаю тебя к себе на ужин. Я сам его приготовлю. Заодно расскажу, что смог узнать. О’кей? Жду ответа, хотя уже приобрел запас твоего любимого печенья.

Сердце бьется часто и неритмично. Он что-то узнал. Не забыл. Я улыбаюсь сама себе и отправляю ответ с благодарностью и словами, что очень жду ужина с печеньем и чаем. После чего, приняв будоражаще-прохладный душ, с новыми силами возвращаюсь в комнату, беру в руки альбом и карандаш. Я не могу дожидаться следующего дня. Мне нужно сегодня. Я хочу начать прямо сейчас.

Сначала я просто провожу линии, чувствую карандаш, давая сигналы и импульсы рукам. На бумаге появляются простые предметы. Потом они приобретают объем и верную форму. Я не пытаюсь рисовать что-то сложное, эти руки никогда не рисовали, они должны привыкнуть, понять, подчиниться моим сигналам. И скоро я полностью этого добиваюсь. Когда за окном уже поднимается солнце, а спать мне остается всего пару часов, я вижу на прежде пустых, безжизненных листах оживающие картинки, истории. Пусть черно-белые, пусть совершенно неидеальные, а где-то и вовсе неправильные. И да, они не те, что я рисовала раньше. Они другие. Но ведь и я стала другой. Раньше рисовала жизнь, которая окружала Лину. Сейчас же я пробуждаю мир, увиденный глазами каждого из моих воплощений. Рисую своих героев: старца с бородой и посохом, деву, которая перерождается, словно феникс, зверя, загнанного в клетку, и себя.

Еще несколько дней пролетают стремительно. Днем парю в облаках, предвкушая вечер, то, как возьму карандаш и погружусь в мир своих фантазий. Я никогда так отчетливо не знала, что хочу рисовать, как знаю это теперь. Я хочу создать историю, свою историю, и рассказать ее другим с помощью кадров. Создать комикс своей жизни. Все остальное отходит на второй план, словно рисовать стало жизненно необходимо, как дышать, пить и есть. Может, я просто боюсь потерять себя, а рисунки собираются в спасательную шлюпку…

Наступает выходной. Я знаю, что рисовать могу до бесконечности, но я же обещала Элизе, что приеду. И, конечно, искренне хочу этого, хочу узнать ее, познакомиться с ней лично. На официальном сайте клиники было написано, что по субботам у них день посещений и можно приехать без предварительной записи. Я надеваю весеннее платье светло-персикового цвета, усеянное полевыми цветами. Оно струится по телу, а от любого движения этот цветочный узор колышется на ветру. Волосы собираю в немного неряшливый маленький пучок, наношу румяна и блеск для губ. Мне кажется, что мой вид должен внушать доверие, а не выглядеть строго, странно и уж тем более угрожающе. Нужно предстать перед ней в образе соседской девчонки. Надеюсь, что это поможет хоть как-то уменьшить ее шок. В магазине я прихватываю свое любимое печенье, не зная, можно ли что-то приносить, но это же всего лишь печенье. Оно поднимает настроение мне, может, и ей поможет в какой-нибудь ненастный, дождливый денек.

Итак, путь предстоит долгий, внутри все замирает от одной только мысли о нашей встрече. Я жажду увидеть ее и в то же время смертельно боюсь этого.

«А вдруг она не захочет меня видеть, или – ну не знаю, – может, она решила, что сошла с ума. Надеюсь, Марта ее успокоит, у нее отлично получается убеждать».

Добравшись на городском автобусе до конечной станции, я пересаживаюсь на пригородный транспорт, затем прохожу по проселочной дороге около километра и наконец оказываюсь перед клиникой. В ту ночь она показалась мне каким-то огромным, зловещим замком. Сейчас же я стою перед светлыми воротами, за которыми блистает четырехэтажное светлое здание с большим белым крыльцом и множеством окон.

Пройдя пост охраны, я направляюсь ко входу. Перед крыльцом стоят две пары (наверное, чьи-то родители) и женщина, которая все время шмыгает носом, словно недавно подхватила простуду. Я захожу внутрь и иду к стойке информации. Как я поняла, надо выписать пропуск, и меня проводят в зал для встреч, после чего позовут Элизу. Сердце колотится так, словно сейчас вырвется из груди, руки мокнут от волнения, один глаз чуть подергивается. Я передаю свои документы и говорю:

– Я к Элизе Локс.

Тучная женщина в больших очках зависает на минуту, потом поднимает на меня глаза:

– К кому?

– Э-л-и-з-а Л-о-к-с, – повторяю я медленно, по буквам.

Она хмыкает и бубнит что-то типа того, что такой не знает, отдает мне документы и возвращается к монитору.

Я остаюсь стоять, не зная, что же мне делать. Через пару-тройку секунд она опять смотрит на меня:

– Мэм, у нас нет такой пациентки.

– Не может быть. – Я начинаю злиться.

Когда уже люди начнут выполнять свою работу добросовестно? Не могла же Элиза исчезнуть за каких-то пару дней.

– Проверьте, пожалуйста, еще раз. Может, я неверно называю имя, может, я где-то ошиблась. Но она точно ваша пациентка, – твердо произношу я.

Женщина тяжело вздыхает и снова зависает, уставившись в монитор. Через пару минут мотает головой, но я остаюсь стоять перед ней.

– Ладно, пойду проверю по другому журналу. Подождите тут.

Самые страшные мысли начинают кружиться в голове: «Может, она попросила, чтобы к ней никого не пускали, потому что просто не хочет меня видеть? Нет, мне тогда бы так и сказали. Может, она убежала? Но тогда ее нашли бы в списках. Или не нашли бы? А вдруг с ней что-то случилось? Нет, не может быть».

Когда она возвращается минут так через десять, я уже изнемогаю от нетерпения, расхаживая туда-сюда и не находя себе места.

«Что же я наделала, зачем оставила ей эту дурацкую записку?» – ругаю себя я.

– Ну что? – спрашиваю с надеждой.

– Извините, мэм, но у нас такой пациентки нет. Может, вы ошиблись клиникой?

Я уже готова разрыдаться, когда в коридоре вижу его. Высокий, статный мужчина лет за пятьдесят, с седеющей бородой, придающей его облику еще более важный вид. Мне кажется, что всего-то пару дней назад он выглядел лет на десять моложе, это точно. Может, все дело в седеющей бороде. Хотя кожа тоже приобрела какой-то сероватый оттенок и потеряла упругость, появился второй подбородок, и прибавилось морщин. Но это точно он: те же прямоугольные очки на крупном носу, эта его полная нижняя губа и словно сглаженные черты. Может, я была тогда под уколом, который не только обезболивал, но и все вокруг превращал в более прекрасное? Я не теряю времени и громко кричу:

– Доктор Сэйвор?

Он оглядывается и смотрит на меня внимательно.

– Да? Чем я могу вам помочь? – В его голосе слышатся нотки сомнения. Он еще раз внимательно смотрит на меня через очки и подходит к стойке информации.

– Здравствуйте, меня зовут Анна Битрайд. – И я протягиваю ему руку.

Он жмет ее, сосредоточенно всматриваясь в мое лицо.

– Очень приятно. Но я не могу вспомнить, чтобы мы встречались раньше.

– Нет, простите, мы не встречались, но я знаю о вас из… из рассказа, – вру я и даже немного скукоживаюсь.

– Из рассказа?

– Это сейчас не очень важно. Но мне требуется ваша помощь, – говорю я, умоляюще глядя на него.

Видимо, мой тон, мои подрагивающие руки и нервный звон голоса не позволяют ему пройти дальше.

– Да, конечно, чем я могу вам помочь?

– Я ищу пациентку, вашу пациентку. Я была уверена, что она тут. Ее зовут Элиза Локс.

Его глаза при упоминании этого имени как-то расширяются, а брови взлетают вверх.

– Вы ищете ее тут? – спрашивает он как-то очень удивленно.

– Ну я… я думала, да, – произношу я уже неуверенно.

– Пойдемте ко мне в кабинет, – говорит доктор, разворачиваясь по направлению к лестнице, и я иду вслед за ним.

Шагая по клинике, я узнаю и коридоры, и холлы, но замечаю, что что-то переменилось, словно здесь обновили всю мебель или перекрасили стены. Что-то было не так. Кабинет доктора располагается все так же на втором этаже, вторая дверь справа, но табличка теперь больше и солиднее, чем я помню. Войдя в кабинет, я вижу, что там тоже произошла перестановка. Если раньше его стол стоял справа, а прямо было большое открытое окно, то теперь стол располагается у самого окна, а все пространство заставлено шкафами с папками. И уже не одна, а все стены увешаны дипломами и фотографиями. Я присаживаюсь в кресло (кстати, как мне кажется, другой формы, но того же бежевого цвета), а он устраивается напротив.

– Хотите кофе или чай? – предлагает доктор.

– Не отказалась бы от чая.

В горле все пересохло, и, если честно, я умираю от жажды.

Он звонит кому-то по телефону и просит для меня чашку чая.

– Ну так, Анна, почему ты здесь?

– Я говорила, что ищу Элизу Локс. Думала, она находится у вас в клинике, но мне сказали, что ее тут нет. Я ничего не понимаю.

– Странно, я тоже ничего не понимаю, – говорит доктор загадочно.

– Но она же была вашей пациенткой, доктор?

Тут мне приносят чай, и мы прерываемся. Он встает и внимательно смотрит в окно.

– Да, у меня была пациентка Элиза Локс, но…

– Что – «но»? – спрашиваю я, недоумевая.

Он еще пару мгновений вглядывается в окно, а потом проходит мимо меня к стене с фотографиями.

– Подойди, пожалуйста.

Я встаю и подхожу к нему. На левой стене, ближе к окну, висит изображение доктора, Элизы и Марты. Они втроем улыбаются. Девушки одеты уже не в больничную белоснежную форму, а в весенние легкие наряды. Он снимает фото и показывает мне на правый угол, где стоит дата: 07.05.2012 года. Я ничего не понимаю.

– Как это возможно? Это же восемь лет назад.

– Да, эта фотография сделана восемь лет назад, а моей пациенткой Элиза была и того больше – лет десять назад.

– Не может быть, – шепчу я.

– Возможно, ты ищешь другую Элизу Локс?

Но на фотографии она, та самая Элиза, моя Элиза. Я узнаю и доктора, и Марту.

– Нет, это именно она на фотографии, – говорю я уверенно.

– Ну если так, я могу заглянуть в записи, чтобы быть точнее.

– Да, пожалуйста, – прошу я и, вернувшись к креслу, падаю в него.

Как это возможно? Ведь, по моим ощущениям, я была там всего каких-то пару дней назад! Но тогда… тогда пазл складывается. Тогда понятно, почему клиника кажется мне какой-то другой, и почему Элизы нет в списках, и почему доктор выглядит постаревшим. Но как я сразу не поняла? Хотя как мне было понять, что я перемещалась на десять лет назад? Ведь Элиза была наркоманкой, у нее не имелось телефона и других современных гаджетов, на ней всегда была старая непонятная одежда, она жила в разваливающемся доме на задворках.

Но зачем тогда мне эти перемещения?

О боже, боюсь, что моя голова скоро лопнет от всего этого! Теперь я окончательно ничего не понимаю! Что же я должна сделать? Да и как смогу что-то сделать, если это уже произошло?! Ладно бы я попала в будущее – еще как-то понятно. Но я была в прошлом… И того, что со мной случилось, уже не вернуть. Или вернуть?

Доктор отрывается от монитора и разворачивает его ко мне:

– Ну вот смотри: Элиза Локс, родилась 17 февраля 1991-го, попала к нам 06 апреля 2010-го, выписалась 01 июля 2010-го.

Я вглядываюсь в даты, пытаясь понять, почему и зачем.

– Жаль, она меня так и не дождалась, – тихо говорю я.

– Что ты сказала?

– Ничего, просто мысли вслух.

– Хорошо, смелый мышонок.

Я улыбаюсь, киваю и только потом осознаю: «Откуда он может знать?»

– Откуда? Как? – шепчу я с широко раскрытыми глазами, уставившись на него.

– Она ждала кого-то каждый день. И всегда считала, что у нее есть ангел-хранитель, который спас ее, вытащил из мрака наркотической зависимости, вырвал из лап смерти. Она всегда уверяла, что не сама к нам пришла, что это сделал кто-то за нее. Возможно, это и было так, но доказательств не существовало – она была одна, когда билась в наши ворота. Я знаю это наверняка, я дежурил в тот самый вечер, и именно я принял ее к нам. Да и после никто так и не объявился. А однажды, недели через три после поступления, она однозначно заявила, что знает, кто ее спас. И что это точно ангел-хранитель, которого зовут Элджернон. И предупреждала всех: если кто-то к ней придет – не важно, под каким именем, – мы обязательно должны его впустить. Ее убежденность в существовании ангела-хранителя, эту веру в чудо мы не могли, не имели право разрушать и, само собой, не стали. Она придавала ей сил бороться день за днем. Элиза боролась не только за себя и свое будущее, но и ради храброго мышонка Элджернона. А мы просто не обращали внимания – ведь каждый имеет право верить в своего спасителя, как бы его ни называл. Тем более к ней так никто и не приходил… До сегодняшнего дня, когда здесь появилась ты, Анна, и кивнула мне с мягкой улыбкой, когда я сказал про мышонка.

Я сглатываю, но внутри стоит пустынная жара и сухость, мне не хватает воздуха, поскольку я могла представить себе десятки ситуаций, но никак не могла вообразить того, что произошло. Я не хочу врать, притворяться. Пусть решит, что спятила, и что с того? Сколько ненормальных ходят по земле. Но теперь я точно знаю, что не сошла с ума.

– Да, это я, и я пришла, пусть спустя десять лет. Это выглядит невероятным, знаю. Но иногда случается то, что невозможно объяснить. И это именно такой случай. У меня нет объяснений.

– Да уж. Но зачем сейчас?

– Потому что никогда не поздно. Сейчас Элиза нужна мне! Она может помочь понять, разобраться. Я всего лишь хотела поговорить с ней, увидеть ее, выслушать. Но я опоздала на каких-то десять лет. – Я встаю.

С одной стороны, я безмерно счастлива за Элизу, но с другой – опустошена еще одним провалом. Надежда улетучивается, руки канатами висят вдоль тела, ноги не хотят идти. Я могу надеяться только на то, что еще хотя бы пару раз побываю в теле Элизы и как-то попытаюсь с ней связаться, а она мне ответит.

– Постой, если ты хочешь увидеть Элизу, я могу помочь. Думаю, она тоже не откажется.

– Правда?

Губы доктора растягиваются в теплой, убеждающей улыбке. Чувство надежности, поддержки растекается внутри, как и тогда, при нашей с ним первой встрече.

– Я не знаю, где Элиза, зато я точно знаю того, кто знает.

– Вот как? – удивляюсь я.

– Да. В клинике, когда Элиза была здесь, она познакомилась с еще одной нашей пациенткой – Мартой Вайт. Между ними завязалась крепкая дружба. Насколько я знаю, они дружат и по сей день. А Марта наш волонтер и администратор сайта клиники. Она отвечает на вопросы, поступающие в наш адрес, ведет чат и вообще представляет нашу компанию в интернете.

– Марта Вайт?

– Да.

– Точно, это она! – обрадовавшись, выпаливаю я. – Спасибо, спасибо вам большое, огромное спасибо.

Я готова уже кинуться обнимать и целовать этого большого, солидного мужчину, но удерживаю себя в руках, хватаю рюкзак и почти бегом направляюсь в сторону двери.

– Еще раз спасибо, доктор, и прощайте, – говорю я, обернувшись у самого выхода.

Сидя в кресле, он широко улыбается, покачивая головой, словно не верит тому, что случилось.

– Удачи, храбрый мышонок, удачи.

Я выбегаю за дверь и мчусь домой. Надежда есть всегда, выход непременно найдется, если его искать. И я его найду. Обязательно найду. Тем более я уже знаю Марту: ведь я общалась с ней, когда искала клинику! Та самая собеседница под ником «М. Вайт».

Возвращаюсь домой я уже под вечер. Скидывая обувь на ходу, направляюсь к компьютеру. Смысла торопиться уже нет, прошло без малого десять лет, но я не могу остановить себя, не могу медлить, словно каждая секунда на счету. Включаю ноут, захожу в чат, где общалась с ней, и пишу:

Добрый вечер. Мне очень нужно с вами поговорить. Я ищу Элизу Локс. Доктор Сэйвор направил меня к вам, и я сразу вспомнила, что мы уже переписывались. Подскажите, вы еще с ней общаетесь? Вы можете дать мне ее контакты или хоть как-то помочь в этом вопросе? Я понимаю, что все это покажется очень странным, но мне очень нужно ее найти.

И я отправляю сообщение. Первые десять минут я попросту не нахожу себе места, постоянно смотрю на монитор в ожидании конвертика на нижней панели, но время идет, и ничего не происходит. Следующие полчаса я проверяю экран уже не так часто, каждые минуты две. Но ответа так и нет. В итоге приходится оставить это занятие. Ну да, она же не может сидеть в интернете круглосуточно и читать все запросы молниеносно. Уже поздно, дождусь утра. Если не ответит, то напишу еще.

Глава 16

Ощущения, словно я великий Галилей, или Эйнштейн, или Ньютон, который только что сделал открытие. Я открыл тебя!

Последняя пристань

Открываю глаза и сразу понимаю, что не дома. О боже, я у мистера Олда! Не может быть!

– И кто это сегодня так долго спит? – говорит медсестра с широкой мягкой улыбкой. – Вам пора на завтрак – и никаких отговорок. Я все уже слышала.

– Какое сегодня число? – судорожно хриплю я старческим голосом.

– Мистер Олд, вы чего? Сегодня восемнадцатое апреля, суббота.

О боже, восемнадцатое апреля, десять дней до его смерти.

– С вами все в порядке?

Я стараюсь успокоиться и чуть улыбаюсь.

– Да, дорогая, – отвечаю я и пытаюсь аккуратно подняться с кровати.

– Давайте я вам помогу.

– Нет, нет. Я должен сам.

– Хорошо. Жду вас в столовой. Если все-таки понадобится помощь, позвоните в сестринскую.

Она выходит из комнаты, а я пробую встать. Как же это сложно – поднимать свое тело, когда оно уже не очень-то тебя слушается. Ощущение, что мы с ним поругались и давно уже не друзья. Да уж, дожить до старости, конечно, хочется, но сейчас ощущать ее с каждым разом становится все невыносимее. Фух, я уже в более-менее вертикальном положении. Но как встать окончательно? Аккуратно передвигаюсь к изножью кровати и, опираясь рукой о край, еле-еле поднимаюсь на ноги. Неустойчиво, сложно, титанически тяжело. Это стоит невероятных усилий, просто невероятных!

«Бедный мистер Олд. И как вы отважились пойти в лес?» – думаю я с грустью.

У кровати появляется трость.

«Ну уж нет, мистер Олд. Нам нужно быть в форме».

Я решаю, что сама смогу дойти куда мне нужно, но ноги не слушаются, и, сделав пару мизерных шагов, я все же тянусь за тростью.

Чтобы не привлекать внимание, иду на завтрак, ну или, вернее, ползу как улитка. Потом сразу возвращаюсь в комнату, вытаскиваю дневник, аккуратно лежащий под майками в комоде, на том же самом месте, и медленно направляюсь в сад. Погода прекрасная, солнце согревает все вокруг. Я могла бы остаться в комнате, как обычно, но сегодня у меня целых две миссии: прочитать мемуары (надеюсь, мистер Олд продолжил свои записи, и я смогу найти то, что поможет раскрыть его убийство), оглядеться и пообщаться с персоналом и соседями. Мне нужно узнать как можно больше.

Странно, но в таких местах время замирает, останавливает свой бег. Дома для престарелых как камни в ручье, которые огибает течение жизни, мчась дальше, и только спустя много лет можно разглядеть произошедшие перемены.

«Ты мне еще нужен, Иосиф. Очень нужен!» – говорю я тревожно кому-то внутри себя.

Выйдя из здания с главного входа, я внимательно смотрю на табличку:

«Последняя пристань»

Основан в 1950 году

Отлично, беру на заметку и ползу в сад. Прохожу мимо здания, рассматривая всех, кто попадается на пути. Не заметив ничего странного, направляюсь под деревья, в приятную зеленую тень, сажусь на лавочку и открываю дневник.

Жизнь мистера Олда

Часть 4

«…В заключительный день конференции после банкета дамы пошли собираться на ужин, мы же с Сержем решили провести час-другой в уютном кафе при отеле за превосходным золотистым бурбоном.

Усевшись поудобнее в добротное кожаное кресло за массивным круглым столом темного дерева и получив свою порцию терпкого напитка, я вдохнул в себя дым и полностью расслабился. Мои веки предательски сомкнулись, мне хотелось просто улететь, раствориться в этом кресле. Однако мою идиллию прервал спокойный, но при этом неприятный голос Сержа:

– Ну что, Иосиф, тоже попался?

– О чем это ты? – не открывая глаз, процедил я сквозь зубы, понимая, к чему он клонит.

– Да, друг, я все вижу. Все, – таким же размеренным, как стук колес поезда по рельсам, голосом произнес он.

– И что же ты видишь? – приоткрыв нахально один глаз, спросил я.

– Забвение, друг. Сладкое, безбожное забвение.

Я только улыбнулся и пригубил свой напиток. Бурбон раскаленной волной растекался во мне, согревая, обнадеживая и распространяя долгое, томное послевкусие.

– Что ж мне делать, Серж? – сам от себя не ожидая, произнес я.

Он хмыкнул, глотнул виски из стакана и сказал:

– Наслаждаться жизнью. Но… – И затянул свою долгую театральную паузу.

– Что «но», не тяни, на меня твои уловки не действуют.

– Но не теряй голову. Сейчас мы здесь, живи здесь. Завтра мы будем дома, живи дома. Не советую тебе пытаться совместить эти части своей жизни.

– Ну ты-то научен опытом, а я вот новичок, – подзадорил его я.

– Вот я и говорю с учетом своего опыта. Ты же такой правильный и рациональный, вот и принимай решения логичные и взвешенные. Не поддавайся неизведанному. Просто поверь, там ничего хорошего нет.

– Откуда знаешь?

– Не спрашивай.

Мы снова пригубили напитки, а затем каждый погрузился в свои мысли. Больше к этой теме мы не возвращались. Да и мне не удавалось взвесить, посмотреть на все холодно и отстраненно. Я не мог контролировать эмоции, которые снежным бураном накрывали меня при одной только мысли об Астрид. И я перестал пытаться. Просто принял это чувство, это свое «я», всецело отдавшись ему.

Часов в восемь вечера мы встретили в фойе отеля наших дам и направились на ужин. Несмотря на непринужденную, казалось бы, веселую атмосферу, шутки и разные истории, которые травил Серж, какая-то грусть тусклой лампой повисла над столом и погрузила нашу компанию в угнетающий полумрак. Астрид была молчаливее, чем обычно, ее глаза сегодня не источали только ей свойственную медовую сладость и томность, в них не отражалась обычная глубина, а только какой-то печальный туман.

Даже сейчас, когда я смыкаю веки и вспоминаю ее, вижу эти глаза, два полных бочонка блестящего каштанового меда.

Было уже начало двенадцатого, когда Астрид встала из-за стола и сказала:

– Мне, пожалуй, пора, друзья.

– Астрид, ты чего? – спросила у нее Клара. – Останься еще ненадолго, мы даже толком и не повеселились. Можем все вместе поехать в танцевальный клуб.

– Нет, мне правда пора, – отрезала она.

– Можно, я провожу тебя? – спросил я очень быстро и, не дав ей времени на раздумья, резко встал из‐за стола.

– Ну вот, так всегда, – заметил Серж. – Еще нет и двенадцати, а они уже бегут по своим норкам.

– Серж, не будем, – серьезно прервал я его.

Пожав ему руку и попрощавшись с Кларой, я пошел за Астрид, которая скрылась за дверью.

Мы шли до гостиницы в полном молчании и в таком же окружающем нас двоих молчании мы поднялись к ее номеру. Просто встали перед дверью и посмотрели друг на друга. Я не знал, что ей сказать, не знал, надо ли мне вообще что-то говорить.

– Зайдешь? – спросила она тихим голосом.

Я кивнул. Она открыла номер, мы зашли внутрь. Как только дверь за мной захлопнулась, я больше не мог ждать, отключил свой рациональный ум и просто отдался «сегодня». Мои руки сами сомкнулись вокруг ее талии, а губы вторглись на ее территорию. Я покорял ее, захватывая сантиметр за сантиметром. Не знаю, в какой момент наша одежда оказалась на полу, а горящие тела – на белых прохладных простынях. Но вот что знаю и сейчас – то, что произошло между нами, было прекрасно.

…Когда все закончилось, мы просто лежали рядом. Я разглядывал подушечки ее пальцев, даря каждой свой самый нежный поцелуй, а она перебирала мои волосы. Я, наполненный чувствами и каким-то экзотическим экстазом, был настолько счастлив, настолько полон, словно колба, из которой от химической реакции извергается пена. Она льется потоками лавы через край, заполняя все вокруг. Мне хотелось петь, плясать, читать ей стихи о любви, целовать каждую клеточку ее кожи. Я резко вскочил с кровати и подхватил ее на руки. В тот момент услышал ее музыкальный смех, тот, который мелодией растекается по комнате, тот, который заполняет все вокруг, а потом еще долго играет в голове.

– Что ты делаешь, сумасшедший? – смеялась она.

– Я живу, Астрид. Ощущения, словно я великий Галилей, или Эйнштейн, или Ньютон, который только что сделал открытие. Я открыл тебя, Астрид. Я открыл себя!

Аккуратно вернув ее на кровать, я лег сверху, держа свой вес на локтях, боясь причинить ей неудобства.

– Обними меня, Иосиф, я хочу чувствовать всего тебя, – прошептала она мне на ухо.

Я сделал, как она хотела, и наши тела соприкоснулись, впечатались друг в друга, слились воедино. Я смотрел на нее сверху вниз, думая о том, что я космонавт, который находится в космосе впервые и смотрит в иллюминатор на Землю. На целую планету, Вселенную, огромную и безграничную. Сердце щемило от счастья, внутри все переворачивалось. Я знал, что она – моя планета, только внутри нее я живу, только на ней могу дышать.

Я ощутил желание и то, что ее тело само подстроилось под меня. Мы двигались в такт, танцевали под прекрасную чувственную музыку. Мчались по одной, единой дороге к счастью.

После всего я лег рядом, она прижалась ко мне, свернувшись клубком, словно котенок, а я обнял ее своими большими руками, закрывая и защищая от окружающего мира. Я понимал, что должен уйти, но не мог, оттягивал этот миг на каждую следующую секунду.

Когда за тонким тюлем стало совершенно светло, я погладил ее по волосам, еще раз провел рукой по теплой коже спины, ягодиц, ног. Она подняла сонные глаза на меня и все поняла:

– Тебе пора?

– Да, – с горечью в голосе ответил я.

– Не страшно. Это «сегодня» будет всегда со мной.

– Не говори так, Астрид.

– А что мне говорить? Больше эта ночь не повторится.

– Астрид…

– Не надо, Иосиф. – И она закрыла мой рот поцелуем.

– Но мы можем…

– Нет, мы не можем. Ты женат, я знаю. И у тебя есть ребенок. Да и я замужем, – с грустью произнесла она.

Весь мой запал разбился о ее аргументы, о те слова, что она произнесла вслух. Когда они еще не были сказаны, я мог возражать, мог представлять себе иную реальность, мог быть беспечным и счастливым. Но теперь они стали действительно ощутимыми, словно гири, которые привязали к моим ногам, чтобы я не смог больше воспарить в облака.

– Давай тогда просто забудем обо всем, что вне этой комнаты, хотя бы на пять минут, – предложил я, сдаваясь.

Она кивнула, и мы прижались друг к другу еще крепче. Я целовал ее зарумянившиеся щеки, тонкие полупрозрачные веки, нос, кончик которого устремлялся вверх, мелкие морщинки вокруг глаз, тонкие брови и гладкий лоб.

После чего, понимая, что неизбежное наступает мне на пятки, что время невозможно растянуть до безграничности, я отпустил ее, спокойно встал, поднял свою одежду и пошел в ванную. Через какое-то время вышел полностью собранный, с влажными волосами и намерением еще раз ощутить вкус ее губ. Астрид лежала на смятой кровати в длинной хлопковой сорочке, а по ее прекрасному лицу стекали струйки слез.

– Ты плачешь? – спросил я встревоженно.

– Нет, это просто соленая вода. Не обращай внимания. Слишком много эмоций, вот они и ищут выход.

Я сел на край кровати, провел грубой ладонью по по-детски нежному лицу, поцеловал в соленые дорожки.

– До свидания, Астрид. До свидания.

Она мягко улыбнулась, поняв смысл моих слов, и ничего не ответила, только взмахи пушистых ресниц говорили со мной в тот момент.

И я ушел».

– Мистер Олд, мы вас уже обыскались. И как не стыдно вам – пожилому джентльмену – прятаться в саду и не откликаться, когда вас зовут.

Я улыбаюсь приятной молодой медсестре, думая: «Странная она. Может, специально не хочет оставлять его одного».

– Прости, милая, слух уже не тот. Я замечаю только шелест листьев, особенно когда ухожу в воспоминания, – отвечаю я ей, тяжело вздыхая.

– Да, да, я это уже слышала – и много раз. А теперь пойдемте. Вам надо поесть и принять лекарства, да и отдохнуть тоже не помешает.

Она помогает мне подняться, затем провожает в мою комнату, где меня ждут тосты с ветчиной и сыром и чашка ароматного кофе. Леопольд сидит там же.

– Кофеек остывает, Ёся, – говорит он, широко улыбаясь. – От кого прячешься?

– Ни от кого, – слишком резко отвечаю я.

– Ты чего это? Не с той ноги встал или артрит допек вконец?

– Не знаю. Устал, наверное.

– Хватит хандрить. Я тут такое прочитал в том журнале, помнишь, мне дочка привезла… – Он начинает взволнованно рассказывать о расследовании самого громкого ограбления банка, но его прерывает входящая медсестра:

– Леопольд, Иосифу пора принимать лекарства, и вам тоже. И сходите в сестринскую, пусть вам измерят давление, а то эти расследования доведут вас до приступа.

Он отмахивается от нее старой дряхлой рукой и медленно ковыляет в коридор.

Под присмотром медсестры приходится выпить порцию разноцветных таблеток. После чего я съедаю бутерброды, выпиваю чашку некрепкого кофе, в голове туманится, силы вконец иссякают, и я опускаюсь на кровать.

«Десять минут отдыха – и продолжу», – думаю я и закрываю глаза.

Просыпаюсь уже в привычной для себя кровати Анны.

«О нет, нет, нет! Как же так! Как я могла так крепко уснуть», – ругаю себя я.

Мне нужно было дочитать. Ну что за напасть эта старость!

Смотрю на листок на тумбе – никаких сообщений от Анны. Обхожу, как и обычно, квартиру – ничего нового и тревожного, только печенье на столешнице и чашка недопитого кофе в раковине. Вчера был выходной, поэтому я не переживаю, что прогуляла работу. Хорошо, что Бо помогает мне, он всегда находит, как отмазать меня перед начальством, когда я не выхожу. Мы с ним заключили пакт, по которому он прикрывает мои странные, неожиданные прогулы, а я помогаю ему перебирать продукты, мыть холодильники, проводить инвентаризацию. Мне не сложно, просто вместе делать рутинную работу намного веселее. Но если перемещения станут частыми, то он не сможет спасти меня от увольнения. А Анна категорически отказывается мне помогать. Я составила целую инструкцию, что нужно делать, когда она возвращается в свое тело, но она еще ни разу ей не последовала. Хотя что сложного – написать начальнику и отпросить нас с ней с работы? Нет, она то пьет, то сбегает, то ищет врача, который в любом случае не сможет вылечить ее расстройство, то колесит по всему городу непонятно зачем. Это же надо – потратить за день восемнадцать поездок с моего проездного. Лучше бы помогла мне понять, что с нами происходит.

Я поднимаюсь с кровати, принимаю расслабляющий душ, завтракаю печеньем с чаем. До выхода на работу еще тридцать минут, поэтому я беру ноутбук и вхожу в интернет. В углу маячит белый конверт. Быстро открываю письмо:

М. Вайт:

Здравствуй, Анна. Я была очень удивлена твоим сообщением. Да, я знаю Элизу, но зачем она тебе нужна? Я не могу просто так раздавать контакты знакомых. Объясни мне, для чего ты ее ищешь, и я спрошу у нее разрешения. И тогда смогу дать ответ.

Вот незадача. Ну ладно, только правда и ничего, кроме правды.

Марта, передайте, пожалуйста, Элизе, что ее ищет Элджернон. Да, я прилично опоздала, на много-много лет. Но мне очень нужна ее помощь.

Всего-то через пару минут получаю следующий ответ:

М. Вайт:

Откуда ты узнала? Наверное, доктор Сэйвор не удержал язык за зубами. И ты решила воспользоваться этой старой историей. Только мне непонятно, какую цель ты преследуешь. Какие же люди бывают злые и бессердечные. Не пиши мне больше!

Что? Что я такого написала? Не понимаю. Пальцы выстукивают текст по клавиатуре, и я отправляю:

Простите, Марта, я не хотела никого обидеть. Тем более вас или Элизу. Мне просто нужно ее увидеть!

Нет ответа. Жду две минуты, пять, десять.

Пишу еще одно сообщение:

Прошу вас, просто передайте ей мои слова. Я не желаю ничего плохого. Мне очень важно увидеть ее и поговорить.

Тишина. И снова жду пять, десять, пятнадцать минут. Мне пора бежать, а я не могу оторваться от монитора.

Снова отправляю письмо:

Клянусь, не хочу ничего плохого, мне всего лишь нужна ее помощь!

Никакой реакции. Но я не могу так просто сдаться, это было бы слишком глупо и трусливо. Я так близка, я почти на пороге. И в этот момент свернуть с пути? Ну уж нет! Надо что-то вспомнить, привести доказательства. Открываю диалоговое окно и выстукиваю:

Марта, я не хочу показаться сумасшедшей, но вся моя жизнь – сплошная загадка. Я думаю, что Элиза сможет мне помочь – и вот почему. Когда-то, десять лет назад, я была там, в «Возрождении», в читальном клубе, когда все обсуждали книгу «Цветы для Элджернона». Только была в теле Элизы. Да, это невероятно, в это сложно поверить, но это так. И когда меня спросили, кем из героев вижу себя, я ответила, что вижу себя мышонком Элджерноном. Ты тогда спросила почему, и мой ответ был: «Потому что я застряла в лабиринте. В лабиринте жизни». А еще я шепнула тебе на ухо, что боюсь смерти. И ты, именно ты, сказала мне: «Мы с тобой, маленький храбрый мышонок. И мы не дадим тебе так просто сдаться». А еще я ушла после этого и написала записку Элизе, оставив ее под подушкой. На следующий день она, скорее всего, ничего не помнила ни про читальный клуб, ни про уборку в столовой. А я помню, что происходило в тот день, потому что тогда там была именно я. Не дай мне сдаться. Ты обещала мне это!

Ставлю точку и отправляю сообщение. Быстро одеваюсь и бегу на работу.

Весь день в перерывах между подачей напитков и уборкой со столов захожу в телефон и проверяю почту. Но никаких сообщений нет.

Вечером я возвращаюсь домой – мне нужно найти адрес и информацию о доме престарелых. Возможно, дневник так и остался там, в комнате. Ввожу в поисковике «Последняя пристань». Ого, оказывается, это заведение не одно с таким названием. Начинаю открывать с самого верха, искать фотографии, сравнивать со своими воспоминаниями. Занятие нетрудное, но занимает слишком много времени. Придется потратить массу сил, минут и даже часов, которых, как мне кажется, у меня нет. Как бы сократить этот список? Нужно выделить подробности, добавить деталей. Скорее всего, он находится где-то неподалеку, будем надеяться, что мистер Олд так и прожил свою жизнь в городе Мэе. Добавляю еще, что он основан в 1950 году, так было написано на табличке. Попробую. Ввожу детали, и – ура! – передо мной официальная страничка дома престарелых. Открываю сайт, вижу то самое бежевое крыльцо и невысокое уютное здание. А вот и фотография милого сада и лавочек вдоль дорожки.

Смотрим местоположение. Не очень-то близко от меня. Два часа езды на транспорте, сложно… но решаемо. Теперь время посещений.

«Ну уж нет. Ну вот почему так?»

Посетители (не родственники) могут попасть туда только по записи и предварительному разрешению врача.

«Да уж, мистер Олд, выбрали вы местечко. Прям крепость какая-то. Не зайти».

Придется дождаться Альберта – может, у него получится мне как-нибудь помочь. У адвокатов наверняка должен быть какой-то упрощенный доступ в такие учреждения. Непременно узнаю при встрече.

Я беру листы бумаги и выпадаю из жизни часа на три. Создаю своих героев, прорисовываю каждую их деталь, каждую черту. Вот старец, чьи поседевшие волосы выглядывают из-под темно-коричневой фетровой шляпы с полями. Глаза темно-карие, цвета коры многовекового дерева. А взгляд светлый, но пронзительный. Такой, что смотрит куда-то внутрь, в самую суть. Его плечи расправлены – ведь, несмотря на возраст, он великий мудрец, чья спина не согнулась под натиском времени. Одет он в точности как в тот день, когда его жизнь переменилась: костюм-тройка из коричневого твида, длинный бежевый плащ и начищенные до блеска темные туфли. Он стоит на вершине небоскреба и смотрит на меня с листа. Его волшебный инструмент – перьевая ручка, которой он создает магию. А где-то над ним в небе летает белая голубка, его спутница, любовь всей его жизни.

Голод заставляет меня прерваться – еще бы, я не ела весь день. Откладываю альбом, вымываю почерневшие от карандаша руки и отправляюсь готовить ужин.

Заглянув в холодильник, обнаруживаю, что совершенно выпала из обычной жизни. Меня волновали судьбы всех вокруг, кроме собственной. В холодильнике грустно лежит увядающий огурец, кусочек уже пропавшего сыра, немного сливочного масла. Когда я последний раз сюда заглядывала? В морозилке гордо бережет себя открытый пакет с остатками зеленой фасоли. Надо срочно в магазин, срочно! Но пока, надеюсь, остатки печенья и хлопьев смогут меня спасти. Ну, к примеру, с чашкой кофе или какао. Варю какао, беру пачку с остатками недоеденного печенья, пакет с хлопьями, размещаюсь на диване и ем, включив ноутбук. Вижу мигающий конвертик, и сердце начинает биться шумно и пылко.

Это письмо от Марты:

Город Мэй, улица Саквоя, дом 17, это почти пригород, так что придется на Южной Конечной пересесть на автобус РО101, пятая остановка. Среда, в 19.00.

Мало того что я успеваю поперхнуться, так еще и размоченные в какао хлопья и кусочки печенья выпрыгивают из дырявого рта прямо на штаны. Конечно, я подскакиваю от неожиданности, опрокинув к тому же остатки еще теплого напитка на стол, одежду и пол.

«Молодец. Всех угостила, никого не обделила», – бормочу я сама себе и иду в ванную, на ходу стягивая одежду. Приходится мыть полы, стирать одежду. И все это под возмущенное урчание голодного желудка.

После я вынуждена отправиться в круглосуточный магазин за продуктами. Вот же судьба: как ни крути, а все равно приходится делать то, что решила отложить.

Глава 17

Возможно, это перемещение мне дано для того, чтобы увидеть, что в мире бывают и замечательные жизни. И, когда знаешь, что может быть иначе, бороться с несправедливостью становится чуть легче.

Просыпаюсь от звуков мурлыкающего голоса:

– Милый, пора вставать на работу. Завтрак на столе, я поехала. Вечером забегу к родителям, вернусь часам к десяти. Ты не против?

Понимаю, что я снова в теле декана.

– Не-а, – бурчу, не открывая глаз.

Она уходит, а я нежусь в роскошной постели. В университет точно не пойду, никогда больше не переступлю порог этого места. А раз Лилиан дома не будет весь день, значит, можно устроить себе заслуженный отдых.

Я валяюсь в кровати еще немного, тянусь, ерзаю, раскидывая руки и ноги, и наконец встаю. Принимаю горячий душ с благоухающим мылом, лицо не брею – все никак не отважусь. Надеваю темно-синие спортивные штаны и белую футболку – Лилиан все равно не увидит. Стол в гостиной накрыт для завтрака. Приборы разложены на красивой бумажной салфетке, рядом с тарелкой с блинами стоит стакан с водой и лимоном, чашка для эспрессо, хорошо хоть пустая, небольшое блюдо с нарезанными сыром и ветчиной, масленка, та же вазочка с сухофруктами дополняется орехами, а завершает картину графин с соком оранжевого цвета. Все для меня, какое блаженство! Я читала в каком-то модном журнале, что день надо начинать с воды – с лимоном или огурцом – уже и не вспомню. И все же к воде я так и не притрагиваюсь, не люблю кислятину. Иду на кухню и выливаю содержимое стакана в раковину. Вернувшись к столу, наполняю освободившийся стакан соком. Ем воздушные, нежнейшие блины, два без начинки, третий с моцареллой, а четвертый с тянущимся сыром. Потрясающие. Лилиан, неужели ты училась на повара? Завершаю завтрак яблочно-морковным соком. Хотя апельсиновый был бы вкуснее.

Мне нравится эта жизнь, этот дом, это тело – сильное, подтянутое, здоровое. После завтрака обхожу все комнаты. На первом этаже просторная гостиная с выходом на веранду и сад, кухня, туалет и спортивная комната, пол в которой покрыт специальным прорезиненным настилом. У окна стоит беговая дорожка, дальше к стене велосипед и тренажер, имитирующий ходьбу по лестнице. У другого угла стойка с гантелями, они блестят серебром под лучами пробивающегося к ним солнца. Я спортом не увлекаюсь, поэтому закрываю дверь и иду дальше. В коридоре есть также выход в подвал. Спускаюсь, включаю свет и вижу просторную комнату, освещенную люминесцентными лампами. В комнате есть маленькое продолговатое окно, которое находится на уровне земли, но снаружи его загораживает кустарник, через который почти не проникает солнечный свет. У стены напротив лестницы размещены большая стиральная и сушильная машины. Здесь же огромный морозильник, под завязку забитый продуктами, и высокий шкаф с прозрачной дверью, внутри которого лежат, как на витрине, бутылки вина. Левая часть помещения аккуратно, ровными рядами заставлена картонными коробками. С правой стороны в стене дверь, за которой я обнаруживаю бойлерную. Еще раз оглядываю комнату, после чего выключаю свет, поднимаюсь на первый этаж и иду дальше.

На втором этаже большая спальня, кабинет с рабочим местом и заполненными книжными шкафами. И еще одна пустая комната, без мебели, стены которой окрашены в светло-голубой цвет. То ли для гостей, то ли для будущего ребенка. Лилиан я сегодня не видела – может, что-то изменилось в их жизни? Возвращаюсь в кабинет и не торопясь рассматриваю книги, которые читает эта парочка. Сразу замечаю разделение на две части. Первые два шкафа у рабочего стола заставлены книгами об архитектуре, истории, войнах и лидерах, психологии, управлении, ну и так далее. Еще два, ближних к двери, – детективами, любовными романами и книгами о детях. Тут есть что почитать из художественной литературы: Артур Конан Дойл, Чарльз Мартин, Стивен Кинг, даже все произведения Стефани Майер. Я изучаю содержимое тумбочки около рабочего стола, но там ничего интересного не обнаруживается. Итак, обход закончен, теперь можно и отдохнуть.

Я захватываю книгу, которую выбрала в том числе благодаря красивой обложке в спальне, сама не зная зачем, беру телефон и спускаюсь в кухню. Делаю капучино в супернавороченной домашней кофемашине и выхожу в сад. На улице тепло, я скидываю тапки и босыми ногами прохожусь по траве. В левом углу сада красуется место для посиделок и барбекю рядом с небольшой светлой постройкой. Я сажусь под навес в плетеное кресло с большой темно-коричневой подушкой, ставлю рядом кофе и достаю телефон. Несколько пропущенных, но не от Лилиан. Решаю, что буду принимать только ее звонки. Смотрю главный экран: мессенджеры, банки, навигатор. Никаких игр или социальных сетей. Ладно, сделаю скидку на его возраст, или же, возможно, ему соцсети ни к чему, так как общения хватает с головой в университете, плюс все эти группы по интересам. В мессенджере пролистываю чат деканата и преподавателей, строительный чат, архитектурный, чаты каких-то конкурсов, совещаний, групп. Интересно, как он успевает их все читать или хотя бы просматривать? Самым веселым оказывается чат деканата, где преподаватели, видимо, не только обмениваются важной информацией, но и ехидно шутят над своими студентами, кидают мемы и фотки, рассказывают казусы, произошедшие на парах и лекциях, и дружно над этим смеются. А я думала, этим занимаются только студенты! Личную переписку не читаю – это уже перебор. Смотрю фотки, но их оказывается очень мало, и в основном на них запечатлены здания внутри и снаружи. Много фотографий университета, вузовских помещений, аудиторий, театрального зала. Воздух становится спертым, в груди что-то сжимается, до боли, до дрожи в руках. Я быстро выключаю и откладываю телефон. Делаю несколько глотков воздуха, затем несколько глотков кофе, беру книгу, подставляю ноги еще нежаркому солнцу и погружаюсь в чтение увлекательного романа о любви.

Слышу шорох, словно за кустами, около забора. Неужели Лилиан так рано вернулась? Прислушиваюсь: только звуки улицы, голоса немногочисленных людей и визг шин проезжающей машины. Но внутри зарождается тревога. Я встаю и бреду по саду, огибаю дом и выглядываю из-за калитки. На улице никого.

Наверное, показалось.

Хотя чувство, что за мной кто-то наблюдает, так и не проходит. Иду вдоль кустов обратно, размахивая книжкой и разглядывая сочную траву под ногами. Напеваю веселую мелодию, чтоб отогнать это чувство тревоги, поднимаю глаза и замираю – на соседском участке стоит долговязый мужчина с пышными усами и таращится на меня. Внутри все леденеет. Кто он и почему так смотрит на меня? Его взгляд сползает к книге, которую я держу в руке, брови взметаются вверх, а при взгляде на босые ноги его брови падают вниз и сдвигаются к переносице.

– Выходной? – спрашивает он хриплым голосом, наконец посмотрев мне в глаза.

Я отмираю, пытаясь придумать, как стоит реагировать и что отвечать. Вероятно, он сосед, который увидел босого декана, греющегося на солнышке и разгуливающего по саду с женским любовным романом в руке. Боже, я же еще и пела!

Пытаюсь натянуто улыбнуться.

– Да, мини-отпуск, – хриплю я, пытаясь спрятать руку с книгой за спину.

– Иногда полезно, – говорит он, разворачивается и уходит.

Вот же угораздило так попасться, а если он спросит у декана, как книжка? Или у Лилиан? Нужно срочно вернуться в дом и зашторить окна. Нет, шторы лучше не трогать – это будет выглядеть еще страннее.

Разворачиваюсь и, стараясь не сорваться и не побежать, медленно, словно гуляя, иду к дому. Захлопываю за собой дверь и выдыхаю, аккуратно выглядывая из‐за штор. В соседнем саду никого, но, пожалуй, самое время прерваться на обед, который Лилиан, мое золото, оставила для меня в холодильнике, и только потом вернуться в сад.

Еще раз проверяю улицу, украдкой заглядываю за кусты и, не обнаружив никого, возвращаюсь к зоне отдыха. Разминаюсь, прохожусь по траве, рассматриваю красивый резной мангал, беру со столика чашку с недопитым кофе и заглядываю в постройку, оставляя открытой дверь. Внутри оказывается еще один рабочий кабинет. Слева – большой, длинный, во всю стену, стол, на котором красуется современный планшет и навороченный ноутбук, присоединенный к большому экрану, и куча нарисованных вручную чертежей.

Над столом на стене ровными рядами висят измерительные инструменты: треугольные шкалы, компасы, дуги, параллельные планеры, линейки. В специальном ящике, разделенном на отсеки, лежат карандаши, точилки, резинки, ножницы и все, что только можно купить в канцелярском магазине, даже режущие инструменты для макетов.

В правой стороне здания размещается еще один большой стол, на котором зарождается новый макет. Вот она – святая святых. Как же я завидую декану в этот момент. Это его место силы, его святилище, его храм. Я о таком могу только мечтать! Как же здесь интересно, просто потрясающе! Что же за новое здание он проектирует?

Ставлю чашку на стол с чертежами и обхожу макет, заинтересованно вглядываясь в детали, с трепетом дотрагиваюсь до пока еще разрозненных частей, которые лежат в стороне. Пытаюсь представить, что будет, но моя фантазия не способна собрать этот пазл. Возвращаюсь к столу и решаю посмотреть, может, проект здания целиком есть в его планшете или ноутбуке. Я не могу удержаться, сгорая от нетерпения, открываю крышку ноутбука, но вижу окошко для ввода пароля. Начинаю вводить имя жены, мало ли… И в этот момент входная дверь с оглушающим стуком захлопывается, я вздрагиваю, задеваю чашку и вижу, как она опрокидывается на стол, а по чертежам разливается мое сладкое капучино.

«О боже, о боже, о боже! Что я натворила?»

Хватаю чашку, но кофе уже не остановить, оно впитывается в бумагу, окрашивая ее в красивый кофейный цвет. Хватаю листы и начинаю трясти ими, пытаясь стряхнуть еще не впитавшиеся капли. Оглядываюсь – никакой ненужной бумажки или тряпки нет. Стягиваю футболку, раскладываю мокрые бумаги на столе и пытаюсь промокнуть их тканью. Дую на них, но чертежи безвозвратно испорчены.

«Что я за человек? Как же так получилось?»

Еще раз оглядываю кабинет и принимаю сложное решение – уничтожить улики. Пусть лучше декан думает, что забыл, куда их положил, или что их украли, чем увидит, что кто-то тут был без его ведома.

Хватаю мокрые листы и чашку, футболкой вытираю стол, стараясь уничтожить липкие следы моего бесчинства, и быстро возвращаюсь в дом. Ставлю книгу на место, чтобы Лилиан ничего не заметила, чашку мою и кладу на полку, а листы мелко рву, комкаю и запихиваю поглубже в мусорный контейнер. Нужно смыть с себя тревогу и сладкий кофе. Набираю воды в большую ванну, чтобы успокоиться, добавляю лавандовой соли и пены. Да, у них есть и отдельный просторный душ, и большая ванна. Не дом, а мечта. Ванную комнату наполняет успокаивающий цветочный запах, я отмокаю в горячей воде, думая о том, что безвозвратно уничтожила чужой шедевр…

Лилиан еще не вернулась, а я, кажется, «насладилась» всем, чем могла, в этом доме и уже маюсь от безделья, поэтому решаю исследовать гардероб – в нем я ничего не должна испортить. Все вещи висят на своих вешалках. Выдвигаю узкий длинный верхний ящик под одеждой. Там в квадратных ячейках лежат сложенные галстуки разных цветов, штук тридцать, не меньше. Большая часть модные и современные, а пара-тройка в дальнем углу выглядят достаточно устаревшими. В следующем ящике, поменьше, аккуратно разложены часы, запонки, носовые платки, несколько бабочек. Не представляю декана в бабочке – может быть, это чей-то подарок? Перехожу на сторону Лилиан. В ее верхнем ящике лежат шкатулки с украшениями. Красивые кольца – особенно мне приглядывается одно с бриллиантом и изумрудами, я бы с радостью его примерила, да только на эти пальцы его точно не натянешь. В другой хранятся цепочки разного плетения, из белого и желтого золота, толстые и невозможно тонкие. Несколько шкатулок с наборами из сережек и подвесок. В последней шкатулочке разместились браслеты – и золотые, и серебряные, и кожаные, совершенно разные и неповторимые. Я разглядываю тонкий браслет с подвеской в форме стрекозы, и внутри моментально разливается волна тепла и ностальгии. Точно такой мне подарили родители на восемнадцатилетие, я его носила не снимая. Теперь он, наверное, покоится вместе со мной на центральном кладбище города Мэя. Достаю его из шкатулки, сжимаю в кулак и прижимаю к губам. Слезы подступают к глазам, в горле пересыхает. Я без раздумий выкрала бы этот браслет, если бы только была такая возможность. Пошла бы на преступление, но, скорее всего, завтра я проснусь в теле Анны и никогда на это не решусь. А сегодня пусть он побудет со мной. Я подхожу к кровати и кладу браслет под подушку. Возвращаюсь в гардеробную, выдвигаю несколько ящиков с платками, шалями, резинками и подвязками для волос, солнцезащитными очками. Еще нахожу ящик с колготками и носками – все новые, в упаковках, разложены ровными рядками. Мне бы такую организацию и такой порядок. Сколько она тратит на это времени? Ни пылинки, ни соринки. Сумасшедшая.

И снова задумываюсь: зачем я попадаю в его тело? Разве я могу чем-то помочь в его идеальном мире, идеальном доме, идеальной жизни? Хотя, может, все наоборот? Возможно, это перемещение мне дано для того, чтобы увидеть, что в мире бывают и замечательные жизни. И, когда знаешь, что может быть иначе, бороться с несправедливостью становится чуть легче.

Или, возможно, он способен чем-то помочь мне? Пока не знаю чем, но это уже второе перемещение в его жизнь, а значит, оно все-таки не случайно.

Я оглядываюсь: в дальнем углу замечаю несколько белых картонных коробок. Выдвигаю первую – в ней оказываются какие-то медицинские справки, обследования, заключения, чеки. Закрываю, пододвигаю вторую, на которой ровными буквами выведена надпись «На память». Это уже интереснее. Я достаю фотоальбомы и конверты, в которых тоже хранятся фотографии. Открываю первый альбом – в нем свадебные фото. В следующем – карточки с первой годовщины. Третий тоже с какого-то праздника. На всех фотографиях улыбающиеся лица, много гостей, сад, накрытый шатром, и по периметру вазы с цветами. В конвертах в основном фотографии из путешествий: море, горы, старинные города. Один конверт с фотографиями зданий, церквей и усадеб из разных уголков планеты. Может, и я как-нибудь проснусь в его теле на море, где слышен шум волн, нервно покрикивают чайки и поют иноземные птицы. Было бы здорово.

Еще в коробке лежат диски, тоже подписанные: «наша свадьба», «медовый месяц», «горы зовут», «райский уголок». Я нахожу старое, немного потертое приглашение на годовщину. Так сладко за них… и так грустно за себя. Моей свадьбе никогда не суждено случиться.

Отключаю мысли и погружаюсь в коробку – не хочу в этот прекрасный вечер думать о своей судьбе, горевать, жалеть себя. Это уже случилось, время нельзя повернуть вспять. Я достаю какие-то открытки, письма, путеводители. На самом дне нахожу бежевый кожаный ежедневник: выглядит изящно, где-то посередине заложено золотое ляссе.

Открываю на странице с закладкой и вижу страшные слова, написанные красивым почерком:

Я их всех ненавижу! Ненавижу этих проклятых девиц. Наглые, пышущие жаром, согласные на все что угодно. Я знаю, чего они хотят. А он только делает вид, что ничего не замечает, что ничего не происходит. Но я его не отдам, никому не отдам!

Я, замерев, перечитываю еще раз. Ну и ну! Если это записи Лилиан – почерк явно не мужской, – то я сильно в ней ошибалась. А ведь с виду просто ангел. Хотела было начать читать сначала, но слышу, как внизу захлопнулась дверь.

– Милый, я дома, – доносится снизу голос Лилиан.

Быстро запихиваю блокнот вглубь ящика, судорожно пытаюсь вернуть все бумажки, диски, альбомы, конверты на прежние места. Но руки не слушаются, фотографии выпадают из одного конверта и рассыпаются по полу. Судорожно собираю их непослушными крупными пальцами. А в голове: «Задержись там еще на чуть-чуть».

– Ты что, не ужинал? – слышу ее вопрос.

Я быстро закрываю коробки, заталкиваю их в дальний угол. Хочу уже выйти из гардероба, но вспоминаю, что на мне спортивные штаны. Быстро стягиваю их, скидываю с себя футболку. Куда деть-то? Выбегаю из гардеробной и залетаю в ванную, бросаю одежду в корзину для белья, и тут:

– Ах, вот ты где, а я думаю, чего не отвечаешь.

– О, ты вернулась, я не услышал, – чуть дрожащим голосом произношу я.

– С тобой все хорошо? – тревожится она.

– Да, просто устал, хочу прилечь.

– Ужинать не будешь? – с грустью спрашивает она.

– Что-то не хочется.

– Ладно, ложись, я тогда почитаю в гостиной. Может, заварить чай или хочешь что-нибудь?

– Нет, не переживай. Хочу просто прилечь.

Иду мимо нее и ложусь в кровать. Она подходит, накрывает меня одеялом, целует в щеку и уходит, выключив свет.

«Вот же черт», – думаю я и закрываю глаза.

Глава 18

Он знал Анну, она ему звонила. Зачем ей пистолет и что мне теперь делать?

Жизнь Анны

Чувствую, что лето уже подбирается к нам, прямо стоит на пороге. На улице солнце не просто освещает все вокруг, но и пригревает, я бы даже сказала – греет. Его лучи – словно горячие руки, от прикосновения которых кожа становится теплой. Очень приятно. Можно представить, что я иду по аллее цветущего сада не одна, что меня обнимает кто-то большой, теплый и нежный. Закрываю глаза и представляю рядом Ала. Хм. Да, это именно Ал. Его ладони я хотела бы чувствовать на своей коже, его запах хотела бы сейчас вдохнуть, именно его теплый завораживающий взгляд хотела бы увидеть, услышать его мягкий, хрипловатый смех. Неужели! Как я могла, как могла… влюбиться. Я ведь обещала себе, что не буду ни с кем сближаться.

– Привет, хорошего дня, – здороваюсь с любимым садовником, улыбаясь.

– Доброе утро, прекрасная Анна. И тебе солнечного дня. – Улыбка играет на его лице.

Как же это приятно – обмениваться улыбками. Вы когда-нибудь задумывались, зачем мы улыбаемся? Почему? Улыбка словно сигнал, свет маяка, ключ, открывающий тысячи дверей. Казалось бы, простое движение мышц, как и сотни других движений, но такое глубокое, такое многозначительное. Я люблю чужие улыбки и сама люблю улыбаться. Иногда мне кажется, что именно в улыбке заключается истина. Не простая истина, но целый внутренний мир. Интересно, а кто-нибудь изучает улыбки? Как отдельный вид искусства. Есть красивые, есть лживые, есть скрытые, а есть распахнутые настежь. Я бы с удовольствием их исследовала.

Мои мысли прерываются началом трудового дня. Сегодня мне предстоят насыщенные полторы смены. Я получила выговор за вчерашний прогул и грозное предупреждение. Как сказал начальник, «еще один пропуск – и вылетишь как пробка». Поэтому мысли о погоде, природе, Лилиан и декане стараюсь пока отложить в сторону, иначе мозг взорвется. Нужно расслабиться и произвести перезагрузку. Пусть сегодня будет обычный хороший день в теле Анны.

Все как всегда – десятки чашек кофе, завтраки, запах зерен, листьев чая, сладкого теста, запекающегося в печке, а также тающего сливочного масла и меда. Люблю ароматы своей работы. Я сегодня наигранно весела как никогда, и большинство посетителей делятся со мной своими утренними улыбками, ну и чаевыми, конечно. Ала нет – наверное, он еще в командировке. А вот странный мужчина, который постоянно захаживает к нам и сидит за угловым столиком, никуда не торопится. Обычно, выпивая чашку крепкого кофе, он уходит, а сегодня берет уже вторую. С каждым разом его взгляд все пристальнее и настойчивее, словно он пытается что-то разглядеть, словно ищет кого-то. Очень-очень странный и пугающий тип. До этого я старалась минимизировать наш контакт, сухо здоровалась, принимала заказ – и на этом все. Он тоже не отличался общительностью. Но сегодня я решила выяснить, чем его так привлекаю, постараться отбить желание пялиться на меня. Беру пять минут перерыва, снимаю фартук и подхожу к его столику.

– Еще раз добрый день, сэр. Вам все нравится? – театрально-мило произношу я.

Он прямо смотрит на меня и только кивает, словно кофе застрял у него в горле.

– Я присяду? – спрашиваю настойчиво.

Он мешкает, но в очередной раз кивает и показывает рукой в направлении стула.

– Спасибо. – И я сажусь напротив. – Скажите, сэр, почему вы так пристально меня разглядываете? – спрашиваю прямо в лоб, надеясь застать его врасплох – зачем мне прелюдии?

– Я тебя не разглядываю, с чего бы, – говорит он, пытаясь показать свою уверенность, но ее нет.

– Сэр, не делайте из меня дуру. Я все вижу. И мне это не нравится. Давайте решим все сейчас.

Он ставит чашку кофе на стол, смотрит на меня открыто и с какой-то нестерпимой злостью в глазах.

– Хорошо, Анна. Как скажешь. Давай будем честными друг с другом.

– Я согласна, – отвечаю серьезно.

– Отлично. Тогда скажи, что это за цирк и почему ты ведешь себя так, словно меня не знаешь?

Мои глаза округляются.

– Сэр, я вас не знаю, – уверенно произношу я. Но внутри мечутся мысли. Может, это кто-то из старых знакомых Анны? Вот это было бы нехорошо. – Ну или не помню, – добавляю уже неуверенно.

– Да? А я скажу, что ты меня знаешь и помнишь. Хватит придуриваться, – продолжает он упорно.

– Я не придуриваюсь. Я вас не помню, сэр. Представьтесь, пожалуйста.

– В какие игры ты вздумала со мной играть?

– Игры?

– Да, игры. Если ты меня не знаешь и не помнишь, тогда зачем ты мне звонила?

– Я вам не звонила, – возмущаюсь я. Но потом застываю в шоке. Это Анна звонила ему.

– Да? И не просила о помощи? К примеру, нелегально достать пистолет, потому что психам, стоящим на учете, оружие не полагается. – Он нагло хмыкает и продолжает: – Никогда не слышал, чтобы попытка суицида вызывала раздвоение личности. – Свои слова он кидает в меня резче, чем я могла представить.

– Что? Что вы такое говорите? – запинаюсь я.

И тогда он хватает меня за запястье и переворачивает вверх левую руку. Да, там была светлая полоска зарубцевавшейся кожи, такая тонкая, неровная линия шрама. Но я никогда не думала, что Анна это сделала – считала, это просто порез. Даже не подозревала, что она хотела уйти из жизни. Думала, что это я позаимствовала ее жизнь…

– Что ты сделала, Анна? Что задумала на этот раз? – Он все так же продолжает держать мою руку, прижимая ее к столу.

Я не была готова к такому исходу разговора, и с каждой секундой внутри меня разгораются страх и замешательство. Я пытаюсь вытащить руку из его металлического захвата, но безуспешно.

– Сэр, отпустите ее, иначе мне придется позвать кого-нибудь, – говорит Изи, вторая официантка, подойдя к столу и увидев разворачивающуюся сцену. Ее голос подрагивает, но она стоит рядом со мной и не отходит.

Он разжимает свою ладонь, и я наконец вырываю свою. Вскакиваю из-за стола, с грохотом отодвинув стул.

– Вам лучше уйти, – произношу я дрожащим голосом и поспешно скрываюсь на кухне.

Там, забежав в складское помещение, сползаю по стене на пол. Сердце стучит, на глаза непонятно почему наворачиваются слезы, и я не могу их остановить. Мне страшно, очень страшно. Он знал Анну, она ему звонила. Зачем ей пистолет и что мне теперь делать? И о чем он говорил, что могла сделать ему Анна?

Я точно знаю, что у Анны нет родственников, потому что она сирота, росла в детском доме. За все то время, что я живу в ней, никто не приходил и даже не звонил. Друзей у нее, как мне показалось, нет. В ее квартире не было ни одной фотографии. Телефон был разбит, и я не стала его восстанавливать, а просто купила новый. Когда я очнулась в ее теле, то словно могла начать с чистого листа. И начала. Но этот мужчина ее знал. И этот шрам. Я еще раз смотрю на левую руку и глажу тонкую неровную линию.

«Зачем, Анна? Почему?»

Почему она хотела уйти? Я вообще не понимаю, как можно захотеть этого. Ведь она такая молодая, красивая, здоровая. А жизнь так прекрасна, так восхитительна! Я бы хотела жить, как бы я хотела жить…

Не удержавшись, я плачу в голос. Изи подходит и обнимает меня.

– Все хорошо, этот кретин уже ушел. Не переживай. Чего он хотел? Может, позвонить в полицию или сказать Бо?

– Нет, не надо, – отвечаю я настолько быстро и резко, что Изи невольно отодвигается. – Спасибо, Изи. Ты мой спаситель, – говорю я, успокаиваясь и вытирая слезы. – Он просто… просто козел, и все. Все в норме. Я сейчас умоюсь и вернусь.

Я поднимаюсь с пола, обнимаю ее и иду умываться. Остаток дня я сама не своя. Веселое настроение покидает меня окончательно и бесповоротно, мысли все время возвращаются к тому мужчине, перебирая все возможные и невозможные варианты. Но ни к чему я так и не прихожу. Да и к чему можно прийти, если ничего не знаешь?

По дороге домой я постоянно оборачиваюсь, мне все время кажется, что кто-то следит за мной. Вбегаю в квартиру и задвигаю щеколду. Да, если он меня знает, ходит ко мне на работу, то, наверное, в курсе, где я живу. Мне не по себе. Я звоню Альберту.

– Привет, – говорит он веселым, немного удивленным голосом.

– Привет, – шепчу я и чувствую, что камни, которые я тащила на плечах, понемногу падают на пол, принося облегчение.

– Как дела? Все хорошо?

– Да, да, все хорошо, – произношу неуверенно.

– Точно? – Его голос звучит уже не так весело и непринужденно.

– Да, не переживай, просто… просто решила позвонить тебе.

– Мне приятно, – говорит он, и я представляю, как его щеки покрываются румянцем.

– Как командировка?

– Подходит к концу. Жду не дождусь, когда вернусь домой. Завтра выезжаю.

– Отлично, тогда буду ждать тебя послезавтра утром на чашку кофе.

– Непременно, нигде нет кофе лучше, чем у тебя.

– А то! Спасибо тебе.

– За что? – удивляется он.

– Просто – за то, что ты есть. За то, что я могу набрать твой номер и услышать твой голос.

– О-о-о, ну и признание, – произносит он, наверняка расплываясь в улыбке.

– Ладно, забудь, это было лишним.

– Нет-нет, Анна. Это бальзам на мое сердце, это божественная ария для моих ушей. Ты сделала мой день. Теперь я не чувствую усталости и готов свернуть горы.

– Хорошо. Но мне уже пора, до встречи, – бормочу я и вешаю трубку.

Что же сегодня со мной?

«Спасибо тебе, что ты есть». Да кто такое говорит? Совсем дурная стала. Еще бы сказала: «Я люблю тебя, Ал». Нельзя, нельзя, нельзя! Но так хочется продолжать чувствовать тепло. Чтобы в душе перетекало какао любви, а не звенела густая пустота. Не хочу больше одиночества, не хочу холода и безразличия. Мне так нравится чувствовать, как внутри все вибрирует при одной мысли о нем. Ну и пусть ему нравится Анна, а не я.

Раньше у меня такого не было. Даже в университете я чувствовала больше симпатии к своему карандашу, чем к мальчикам. Они казались такими несуразными, невежественными и глупыми. Но Ал, он совсем другой, такой – хоть садись и рисуй его. А еще он умный и нежный. Вот же я попала. Или он попал в мое сердце и в мой мир. Прорвался в мою вселенную, как герой комиксов.

Следующий день проходит без происшествий. Странный мужчина появляется вновь, но его обслуживаю не я. Он пытается зацепиться за меня взглядом, но я стряхиваю его, как пепел, попавший на одежду. Если он был другом Анны, почему тогда раньше ничего не сказал? Да и какая дружба, когда ему под пятьдесят, а ей всего-то двадцать? И вид у него слишком измотанный, словно жизнь его основательно пожевала: седеющая щетина, небольшая лысина, грубые черты лица, темно-фиолетового цвета разводы под глазами. А глаза красноватые и мутные. То ли его мучает постоянная бессонница, то ли он любитель чего покрепче. Не знаю. Но вид у него неважный. Даже вся его фигура, с опущенными широкими плечами и постоянно сжатыми руками, и весь его вид – затертый костюм и пыльные ботинки – выражает вечную усталость, угрюмость и безнадежность. А Анна – молодая, расцветающая, свежая. Или же если он ее родственник, то почему сразу не подошел и не сказал? Зачем следить и вести себя так… так дико. Что могло их связывать? Эти вопросы пока оставляю без ответа, не горю желанием с ним контактировать. По крайней мере, пока.

День сегодня затянулся, клиентов была просто тьма, и я, валясь с ног, приползаю домой уже поздним вечером. Принимаю душ и просто падаю в кровать.

Глава 19

Что он расследует? Какую правду ищет?

«Как же я устала, как устала от этого всего!» – просыпаюсь я с единственной мыслью. Но времени проклинать свою судьбу нет. Сегодня вечером я отправлюсь на встречу с Элизой. Даже не знаю, рада я этому или нет.

Надеваю бежевое хлопковое платье и светлые туфельки, накидываю кремовую вязаную кофту и мчусь на работу. Заказы маячат перед глазами. Потом приходит Ал, расплываясь в улыбке, предназначенной лишь мне.

– Привет, что будешь? – спрашиваю я, подходя к его столику.

– Привет. Отлично выглядишь.

– Спасибо, – смущаюсь от его пристального и теплого взгляда. – Ну так ваш заказ?

– Не откажусь от чашечки лучшего кофе и тоста с сыром и ветчиной, – произносит он, не заглядывая в меню.

– Будет сделано.

– Анна, я так рад тебя видеть. Ну что, наш ужин в силе? – более тихим и нежным голосом произносит он.

– Да, конечно. Но он же не сегодня?

– Нет, а ты хотела сегодня? – оживляется Альберт.

– Нет, нет, я сегодня как раз занята.

– А… Ладно. Тогда в пятницу или субботу?

– Да, будет отлично.

Он кивает, и его щеки чуть заливаются краской, а глаза начинают блестеть еще сильнее.

После его ухода я свечусь, словно самая яркая лампочка, и никак не могу убрать эту настойчивую улыбку со своего лица. Но тут вновь появляется мрачный тип, направляясь в свой любимый темный уголок, однако его место занято, и ему приходится довольствоваться столом прямо около входа на кухню. Мне, конечно, доставляет удовольствие, что он из-за этого расстраивается, только вот эта радость полностью улетучивается, когда я понимаю, что теперь каждый раз буду проходить мимо него. Вторая официантка исчезает на кухне, и мне приходится подойти к нему самой.

– Добрый день, что будете заказывать? – спрашиваю я сухо.

– А правда у вас есть в меню? – отвечает он на полном серьезе.

– Что? – переспрашиваю я, делая вид, что не расслышала. Но внутри все скукоживается. Словно в горле свалялся ком грязи и давит, преграждая путь кислороду, не давая спокойно произносить слова и глубоко дышать.

– Мне, как обычно, черный кофе средней прожарки, среднюю порцию, – произносит он без эмоций.

– Хорошо, сэр.

Приношу ему чашку кофе и больше стараюсь не смотреть в его сторону. Представляю, что он просто черная дыра, пустота в пространстве, которую лучше обходить стороной.

Потом застреваю в работе, разнося заказы на занятые столы – а сегодня они составляют все сто процентов зала, – и, в очередной раз проходя мимо его стола, вижу только деньги под чашкой и визитку. И то, и другое прячу в карман – времени изучать карточку у меня совершенно нет. Я бегаю как белка в колесе, а люди все прибывают, сменяя друг друга. К обеду я валилась с ног. Ну что за напасть! Мне ехать сегодня на встречу, а я вся в мыле. Волосы выбились из прически, два пальца обожжены, а на ногах огромные болючие мозоли, от которых моя походка похожа на ту, что была у меня год назад.

«Вот же красавица, будто только что сошла со страниц модного глянцевого журнала. Как Элиза на меня теперь посмотрит? На кого я похожа? И это еще смена не доработана! То ли еще будет…»

Настроение испорчено окончательно, я беру свой обед и иду на кухню перекусить. Залезаю в карман фартука и достаю карточку того мрачного типа. Когда я смотрю на нее первый раз, то не верю своим глазам. Перечитываю еще раз.

«Не может быть, чушь какая-то. Как такой с виду ужасный человек, прямо-таки вселяющий ужас, может быть сотрудником полиции?»

Перечитываю визитку:

«Сергей Бэк.

Детектив убойного отдела.

Центральное отделение полиции. Город Мэй.

Тел.: 00–111–203–546, доб. 33».

Начинаю прокручивать в голове его поведение, его взгляды (пронзительные, цепляющиеся, дотошные и выискивающие), его манеры (грубовато-закрытые и предупреждающие) и постоянно настороженный вид.

«Вполне возможно. Да, возможно. Конечно, визитку можно напечатать на любом принтере, но зачем? И вообще, что это за ход конем? Интересно, что он расследует, какую правду ищет? Почему просто не подошел ко мне, как обычно делают копы, и не расспросил? Или не позвал на встречу в участок? Как-то все слишком странно…»

Эти мысли надолго занимают мое сознание, при этом я машинально продолжаю отрабатывать положенные часы. Визитка лежит в кармане, то и дело обжигая пальцы. Когда я заканчиваю работу и у меня остается минут десять свободного времени, я фотографирую ее на телефон и отправляю Алу с текстом:

Привет, если тебе не будет сложно, то у меня еще одна маленькая просьба. Можешь узнать, действительно ли работает человек с визитки в полиции? И если уж будет такой шанс, то, может, ты и его фотку найдешь для меня?

Только я отправляю сообщение, как раздается звонок от Альберта.

– Привет, – говорю я как ни в чем не бывало.

– Анна, – произносит он встревоженным голосом, – с каждым разом ты меня все больше пугаешь.

– Прости, просто мне нужно узнать, есть ли такой человек в полиции.

– Я, конечно, узнаю, но зачем?

– Можно, я расскажу тебе все за ужином? – прошу я, уже выбегая из ресторана.

– Да, – выдыхает он. – Только пообещай, что ты расскажешь мне все!

– Обещаю, – говорю я, скрестив пальцы на свободной руке.

– Повторяй за мной, – строго произносит он. – «Обещаю, что все тебе расскажу».

– Да, да, – пытаюсь отшутиться я.

– Анна, я жду полного текста обещания, – не унимается Ал.

– Ладно, сдаюсь. Я обещаю все-превсе тебе рассказать. Все, что знаю. Ок?

– Да, так уже лучше, – чуть игривым голосом отвечает он.

– Ладно, спасибо тебе большое, мне пора бежать.

– Хорошо, до встречи.

– Пока, – нежно говорю я и вешаю трубку. На языке вертится «целую», но я не осмеливаюсь произнести вслух. Так что «поцелуй» так и остается со мной, на моих губах. А я устремляюсь на встречу.

Саквоя оказывается просторной пригородной улицей с двумя рядами частных домов, низкими светлыми заборами и палисадниками. Это место напоминает дачный поселок, где нет машин, цветут благоухающие кусты сирени, а на крыльце вальяжно балдеют коты. По дорожкам катаются на велосипедах, заливаясь солнечным смехом, дети, за которыми присматривают их бабушки и дедушки, попивая на верандах чай из нарядных чашек. Я иду по улице не торопясь, впитывая запахи распустившейся весны и уюта, разглядывая фасады чужих жизней. И вот передо мной участок № 17 – небольшой двухэтажный дом из светлого бруса с лестницей и крыльцом. Перед домом две ухоженные клумбы с яркими цветами, высокий клен и низкий забор, отделяющий этот волшебный уголок от дороги. Калитка не заперта, я прохожу по дорожке между клумбами и поднимаюсь по ступеням. Оглядываю себя – чуть помятое платье, забинтованные пальцы на правой руке и запыленные туфли. Еще и волосы наверняка растрепаны.

«Да уж, но что поделать, если едешь после работы, еще и в час пик. Зато я по-прежнему улыбаюсь и держу в руках купленный по дороге торт к чаю, который должен скрасить мой немного потрепанный вид».

Я поправляю платье, завожу выбившуюся прядь за ухо, еще раз оглядываю себя и нажимаю на кнопку звонка. Руки влажные от бурлящих внутри чувств, сердце колотится, во рту все пересохло. Эти несколько секунд ожидания я стою у двери и переминаюсь с ноги на ногу. Наверное, со стороны это выглядит очень забавно, будто я хочу в туалет. На самом деле так и есть: ко всему прочему, я и правда хочу – может, из-за долгой дороги и выпитых на работе чашек чая, а может, под действием бессмысленного, но очень сильного страха и бешеных эмоций.

Наконец дверь распахивается, и передо мной предстает Марта. Вытянутая, строгая, с расправленными плечами и гордым, немного сердитым видом. Она оценивающе проходится по мне взглядом, словно сканером. Ее светло-золотые волосы собраны в стильный пучок, лучезарные глаза обрамляют очки в янтарной оправе, на ней строгие брюки и рубашка. Это теперь совершенно не та веселая, взбалмошная девушка из больницы, не та хихикающая подружка, не та добрая соседка в пижаме, которая обнимала меня, утешая. Совсем другая – взрослая, сильная, серьезная женщина. Я, наверное, тоже довольно внимательно сканирую ее взглядом, потому что наконец замечаю, как она наклоняет голову – настроена явно скептически.

– Добрый вечер, – говорю я, улыбаясь, чтобы прервать этот обоюдный рентген.

– Ну проходи, раз пришла, – кивает она, делая шаг назад. Словно наше состязание взглядов она проиграла и теперь нехотя отступает, сдавая позиции.

Я вручаю ей торт и улыбаюсь.

– Это к чаю.

– Разувайся и проходи на кухню, – сухо говорит она и уходит.

Сняв пыльную обувь и поставив ее на специально отведенный коврик, я прохожу внутрь дома. Гостиная представляет собой просторную комнату с большим светлым диваном и камином напротив. За ним стоит рабочий стол и стеллажи с книгами. На стенах развешаны фотографии. А из гостиной ведет проход, вероятнее всего, на кухню, откуда и доносится голос Марты:

– Не стой у порога, иди сюда.

В центре кухни стоит бежевый овальный стол на шесть персон. Марта расставляет чашки.

– Что будешь? – натянуто спрашивает она.

– Пожалуй, выпью чай, – отвечаю я. А на языке вертится вопрос: «Ну где же Элиза?»

– Хорошо, присаживайся куда хочешь.

Она ставит чайник и включает кофемашину. Разрезает торт, достает конфеты и варенье.

– Ну что? – вдруг как-то резко произносит она.

От неожиданности я вздрагиваю и гляжу на нее, не понимая, какого ответа она ждет.

Марта облокачивается на кухонный шкаф, складывает руки перед собой и пристально всматривается в меня.

– Зачем ты здесь? – спрашивает она так же резко.

Мой голос звенит и одновременно подрагивает от раскалившейся обстановки.

– Меня зовут Анна Битрайд, и я пришла, чтобы поговорить с Элизой Локс.

– И о чем? – продолжает давить она.

– Я хочу кое в чем разобраться, и мне нужна ее помощь.

– Какая помощь? Сколько тебе вообще лет? Не больше двадцати? – уже совсем не спокойным и не тихим голосом заваливает она меня вопросами.

Я киваю в ответ на последний вопрос, не понимая, к чему же она клонит.

– Ты не могла быть там, девочка. Значит, кто-то рассказал тебе про то время. Вот я и хочу узнать, кто и зачем? Что тебе нужно?

Я закашливаюсь, пытаясь что-то сказать, но слов на самом деле у меня нет. Я рассчитывала на мягкую, домашнюю встречу в приятной атмосфере, а не на натиск железной леди. И в этот момент в кухне появляется Элиза. Мы обе замираем. Я смотрю на нее и не могу поверить, что это она. Невысокая, с плавными, округлыми формами, чуть полновата, но эта пышность идет к ее мягкому лицу и розовым щекам. Она больше не похожа на умирающую от голода девушку с запавшими глазами, покусанными, обветренными губами, шелушащейся кожей. Она такая красивая и живая, каштановые волосы волнами спадают на плечи. Я невольно засматриваюсь на нее. Она подходит ко мне и глядит в самое сердце.

– Привет, я Элиза. – Она протягивает мне руку.

Я беру ее в свою и говорю:

– А я Элджернон.

Ее рука мягкая и теплая, настолько знакомая и родная, что горло сдавливает неведомое чувство счастья, словно я отыскала кого-то родного и близкого. Хочется обнять ее, но она опережает меня, словно прочитав мысли, и прижимается ко мне. Слезинка бежит по ее лицу.

– Я пришла, как и обещала, – шепчу я, и она еще крепче сжимает меня в объятиях.

– Спасибо, – почти неслышно говорит Элиза только для меня, и это слово и ее жизнь стоили всего, через что я прошла, находясь в ее теле.

– Элиза… – удрученно произносит Марта.

Она отпускает меня, смотрит на подругу и мягко мурлычет:

– Да, дорогая? Давай присядем, выпьем чаю и поговорим.

– Ты разве не видишь, что ей всего-то лет двадцать, этого просто…

– Марта, хватит, не продолжай. Все правильно, я чувствую, – строго обрывает подругу Элиза.

– Хорошо. Как скажешь, – сдается та, всплеснув руками, после чего, поджав губы, наливает нам чая из ромашки, а себе – крепкого, ароматного кофе.

Мы все садимся за стол, и Элиза смотрит на меня:

– Скажи, чем я могу тебе помочь? Я очень хочу отблагодарить тебя за все, только не знаю как.

– Если честно, я и сама не знаю, – грустно отвечаю я. – Но должна понять, почему именно ты? Может, ты знаешь?

Она задумывается и тяжело вздыхает:

– Не имею ни малейшего понятия. Но, может, мы начнем с самого начала и тогда придем к чему-то. Расскажи о себе и о том, как вообще это происходит? Кто ты?

И я рассказываю свою историю перемещений с того самого дня, как проснулась в теле Анны. Рассказываю все, что было, как бы нелепо это ни звучало. Она первый человек, которому я могу открыться, могу выплеснуть все отчаянье, все, что копилось во мне все это время. Я чувствую ее поддержку, ощущаю, что она не примет меня за сумасшедшую, что все же попытается выслушать, попытается – может, и не поверить, но хотя бы допустить, что существуют необъяснимые вещи. Я поведала, как первый раз очнулась в теле Анны, что начала жить в нем, что еще бываю в гостях у пожилого профессора и парня в тюрьме.

– Но как происходит выбор, в чьем теле оказаться? – спрашивает Марта.

– Если бы я знала. А еще лучше, могла бы выбирать… – мямлю я удрученно. – Просто ложусь спать и просыпаюсь другим человеком в какой-то день его жизни. Я бы очень хотела иметь контроль над тем, что происходит, но его, к сожалению, нет. Сейчас я смирилась и больше не боюсь, но в самом начале я до судорог, до безысходной паники боялась этих перемещений и пыталась бороться с ними. Пробовала снотворное, гипноз, спиритические сеансы, чтобы остановить их и просто жить в одном, пусть и чужом теле.

Марта хихикает.

– Не смешно, – с напускной суровостью возражаю я. – Ничего из этого пока не помогло. Мне нужно просто разобраться и сделать что-то. Может, мне нужно чем-то помочь тем людям, к которым я прихожу? Ладно Кир, с ним еще хоть как-то понятно: вероятнее всего, мне нужно вытащить его из тюрьмы. Как – это, конечно, вопрос сложнее. Да и зачем? Тоже вопрос.

– Как это – зачем? – спрашивает Элиза. – Может, он невиновен?

– Он виновен, – сухо и чересчур жестко отвечаю я. – Я уверена, что он виновен. И, может, не только он.

– И почему же ты так в этом уверена? – интересуется Марта.

– Я читала его записки, когда была в тюрьме. А еще пыталась выяснить о его деле: читала статьи, смотрела передачи, пыталась разузнать, что было и как. Даже зная, кто он. – Мои губы чуть сжимаются, дыхание непроизвольно учащается.

– В смысле? Не понимаю, – говорит Марта.

А Элиза внимательно вглядывается в меня. Словно знает: то, что я сейчас скажу, ей не понравится.

– Ну он… он тот… – Я начинаю часто дышать, слова никак не идут. До сих пор не могу говорить о нем спокойно, не могу простить ему то, что он сделал.

– Что он сделал, Анна? – не выдержав, спрашивает Элиза и берет мою руку в свою.

– Он убил меня… – говорю я еле слышно, и вся съеживаюсь, стискиваю губы, сжимаю руки в кулак. Я всегда так делаю, когда пытаюсь сдержать эмоции при мысли о себе настоящей.

Они обе просто смотрят на меня, а в их глазах застывают горечь и непонимание. Девушки не верят в то, что услышали.

Спустя несколько минут я могу взять себя в руки, немного отодвинув самые страшные мысли, и пытаюсь продолжить:

– На самом деле меня зовут Лина, Лина Маккольм. Это мое настоящее имя, его дали мне родители при рождении. А Кир – он сделал то, что сделал. И я не знаю, как могу помочь своему убийце и почему должна ему помогать. А может, не должна, может, наоборот, мне нужно найти его сообщника, чтобы они оба ответили за мою смерть. Возможно, именно это мое предназначение сейчас. Я так запуталась в этом лабиринте чужих жизней, что основательно потеряла дорогу к собственной.

Марта встает и наливает нам еще чая.

– Это ромашковый чай, он успокаивает, – говорит она, недолго стоит, внимательно разглядывая меня, и выходит из комнаты.

Элиза продолжает сжимать мою руку. Марта возвращается, держа запыленную бутылку с какой-то жидкостью.

– Что это? – спрашиваю я, пытаясь отвлечься.

– Это виски, старый добрый виски, который утешает и расслабляет, – отвечает Марта, отвинчивая крышку.

Элиза улыбается и качает головой.

– Это священная бутылка виски, которую мы купили после выхода из клиники на последние деньги и поклялись, что больше ни одной купюры не потратим на то, что приводит к зависимости. А эту бутылку сохраним как воспоминание о прошлом. Мы решили, что откроем ее только в самый критический момент нашей жизни. Как говорила тогда Марта, «дня за два до моей смерти я откупорю эту, мать ее, чертову бутылку виски и напьюсь до потери пульса». Помнишь, дорогая? – спрашивает она мягко Марту. – Как же я тогда смеялась над твоими выражениями!

– Конечно, я помню, – ухмыляется железная леди. – Прошло всего-то лет десять. И я не собралась помирать. Но сейчас, как по мне, самый подходящий момент, чтобы ее открыть, – произносит, улыбаясь, Марта и достает с верхней полки стаканы с толстым дном, идеально подходящие для этого крепкого напитка. Потом измельчает слипшийся лед, извлеченный откуда-то из глубин морозилки, и разливает жидкость по бокалам.

– Я не очень люблю крепкий алкоголь, – говорю я смущенно, взяв стакан в руки и рассматривая красивый янтарный оттенок.

– Мы тоже, но сейчас мы все в этом действительно нуждаемся. И ты расскажешь нам все подробности. Иначе я сойду с ума от этой чертовой непредсказуемой жизни, – говорит Марта и делает большой глоток.

Элиза следует ее примеру, морщится и тут же запихивает в себя большую ложку торта. Я делаю выдох и тоже глотаю из стакана. Прохладная и в то же время обжигающая жидкость течет внутрь, а язык дико щиплет.

«Ну и напиток, как его можно любить?» – думаю я, посмотрев на стакан, и ставлю его обратно.

– Давай начнем еще раз, – говорит Марта. – Расскажи о себе, себе настоящей, о Лине.

И я рассказываю: какой была, что любила, чем занималась.

– Потом я поступила в архитектурный и мечтала стать…

– Что? Ты училась на архитектурном факультете университета Мэя? Который в районе Французского парка? – спрашивает встревоженно Элиза.

– Да.

– Я тоже, – отзывается она с нескрываемой болью в голосе.

– Я не помню, что произошло, совершенно не помню тот день. Я училась на втором курсе и не знала Кира, даже не видела его никогда. Но, как я поняла из разных источников, Кир пришел в университет вечером и был очень злым и нервным – так, по крайней мере, описывали его прохожие, которые видели, как он шел по направлению к зданию. В это время я была там. Я любила задерживаться после учебы, особенно во внутреннем саду. Могла часами сидеть там, рисуя в своем альбоме. Но в тот роковой день почему-то оказалась в театральном зале. Что там делала – тоже не помню. Этот день стерт из моей памяти. Ну а дальше случилось то, что случилось. Меня просто не… – Слова застревают в горле, они упираются о стенки, неготовые прозвучать, прорваться во внешний мир.

– А потом ты просто стала Анной, – успокаивает меня Марта. Она встает и подходит ко мне, садится рядом и крепко обнимает.

Элиза сначала сидит в какой-то прострации, будто не слышит ничего, о чем я все это время рассказываю. Затем приходит в себя и следует примеру Марты. Она обнимает меня так крепко, словно хочет от кого-то спасти. Ее руки по-матерински гладят меня по голове, будто я маленькая девочка, которая упала и ушибла коленку, а она моя мама, убеждающая, что боль пройдет и все будет хорошо. Руки Элизы защищают меня, укутывают, как теплый плед понимания и заботы. Потом Марта берет стакан с виски и произносит:

– За тебя, наш храбрый мышонок. Мы с тобой. Мы со всем разберемся! – И выпивает остатки алкоголя.

Элиза тоже делает глоток и смотрит на меня внимательно. Потом выдыхает, будто готовится сказать что-то очень важное, но никак не может решиться.

– Послушай. Возможно, я знаю, почему именно я. Не уверена, но есть чувство, что я смогу тебе помочь.

Она встает и выходит из комнаты. Я смотрю на Марту, но та только пожимает плечами. Мы сидим в приятной тишине и ждем Элизу. Через несколько минут она возвращается, держа в руках тетрадь в черной обложке. Садится на свое место, делает еще глоток виски, все так же сжимая тетрадь в руке.

– Я тоже училась в архитектурном лет двенадцать назад, – говорит она глухим, потухшим голосом. – Мечтала быть ландшафтным дизайнером, и вся жизнь тогда представлялась мне сочным зеленым лугом. Но случилось непоправимое. Одно событие разрушило меня, уничтожило, выдернуло со всеми корнями из земли, и с того дня я делала все для самоуничтожения. Апогей всего ты застала, не буду рассказывать об этом. Когда я пришла в себя, то решила покончить с прошлым раз и навсегда. Приняла решение вычеркнуть его из памяти, перенеся на листы плотной бумаги. Мне казалось, что только бумага сможет стерпеть все, а я нет. И тогда я записала воспоминания, разлом моей души и оставила события тех дней в этой тетради. Единственный раз я рассказывала свою историю – и то только белым листам. Второй раз рассказать ее – даже тебе – не смогу. Прости, но у меня не хватит мужества и сил. Поэтому я просто отдам тебе свой кошмар, свое прошлое. Надеюсь, что оно сможет тебе помочь.

– Спасибо, – тихо отзываюсь я, забирая у нее тетрадь в черной обложке.

– И… – Она хочет что-то добавить, но не может подобрать слов. Марта придвигает к ней стул и берет ее за руку.

– Элиза, все хорошо.

– Нет, Марта, не хорошо. Лина – мой смелый мышонок, – произносит она, глядя на меня. Ее голос немного подрагивает, а в глазах собираются соленые капли печали. – Не суди меня строго, Лина. Ладно? Я должна была, да, должна была, но была так напугана и истерзана. Я… просто испугалась. И хотела начать с чистого листа. Не хотела вспоминать. Я была юна и не думала о последствиях. Прости меня, если сможешь. И когда прочтешь мой дневник, если у тебя останутся вопросы, позвони мне.

Мы с Мартой внимательно смотрим на нее, на ее лицо, по которому струятся дорожки слез, на вздрагивающие губы и ноздри, которые пытаются вобрать воздух, просачивающийся через ее всхлипы.

– Спасибо, – говорю я еще раз.

На пороге они обе крепко обнимают меня на прощание, и я выхожу на улицу в свежий ночной воздух.

Уже поздно, и Марта вызывает такси, которое доставляет меня, переполненную странными, противоречивыми чувствами, домой. Множество вопросов крутятся в голове и остаются без ответа. Дома я достаю ее тетрадь, смотрю еще раз на черную обложку и убираю в стол. Усталость и выпитый виски наконец накрывают меня с головой, я падаю в кровать и проваливаюсь в сон. Мне снится прошлое, наша улица, мама в садовых перчатках, снится университет и Кир, который вещает что-то с трибуны. Потом я вижу Элизу, молодую Элизу, бегущую мне навстречу. Ее лицо красное и заплаканное, она пытается мне что-то сказать, но я не понимаю что, не могу разобрать ее слов.

Глава 20

Кто-нибудь из них спас меня? Нет, никто, абсолютно никто! Они спокойно жили своей жизнью и живут сейчас. А я? Что будет со мной?

Просыпаюсь в холодном поту.

«Если мне еще и сны будут такие сниться, точно свихнусь», – думаю я и нехотя направляюсь в ванную.

Рабочий день оказывается очередным днем сурка. Скрашивает серую повседневность визит Ала и его губы терракотового цвета, о которых я думаю все чаще и чаще, все сильнее мечтая о том, чтобы прикоснуться к ним. Дотронуться до его щек и скул, провести пальцем по широким бровям, нежно запустить обе ладони в густые волосы, а потом прижаться к нему так крепко, как только могу. Вжаться в него всем телом, всем духом, всем своим существом.

После окончания рабочего дня я плетусь домой, мыслями витая где-то в облаках и не видя ничего вокруг. Я думаю об Элизе, Лилиан, мистере Олде. Остается преодолеть небольшой сквер, за которым уже виднеется угол моего дома. Я никуда не тороплюсь, потому что мозоли так и не зажили, каждый шаг доставляет хоть и не сильно, но все же болезненное ощущение. Сегодня я наслаждаюсь не ровными шагами, а давно забытой хромотой, которая отчасти возвращает мне меня.

И тут я буквально ощущаю присутствие другого человека, чью-то ауру, тень, оболочку. Машинально оборачиваюсь, и визг страха рассекает воздух. Я сама не ожидала своей реакции, как и мой преследователь. И мы, как фонарные столбы, замираем на месте. Это тот самый полицейский, которого я так избегала в кафе: тот же хмурый взгляд, сжатые губы, чуть опущенная голова. По идее, должен сработать механизм самосохранения: прямо сейчас мне надо побежать так быстро, как я никогда не бегала. Но он не срабатывает: ноги врастают в асфальт, тяжелеют, я просто смотрю на неприятного детектива, преследующего меня.

– Не ори, и так голова раскалывается, – бурчит он и упирается в меня тяжелым взглядом.

– Мне надо домой, – резко говорю я первое, что приходит в голову, и уже разворачиваюсь для бегства.

А затем понимаю, что в сквере нет никого, кроме нас, по крайней мере в обозримом пространстве. До дороги с машинами, а значит, и людьми метров триста – не близко. И бегаю я не так быстро, как это сейчас необходимо, да еще и эти мозоли. Я вся сжимаюсь от страха, от осознания своей беззащитности, оттого что попалась в ловушку. Грудь сдавливает, словно огромные деревья – старожилы сквера – зажимают ее между собой. Рука машинально поднимается к горлу, глаза широко распахиваются, и я замираю, мне кажется, даже не моргая. В это же время тип делает несколько огромных шагов и оказывается прямо передо мной.

– Эй, ты в порядке? Я не собираюсь тебя убивать, хотя… Ладно, шутка. Я не сделаю тебе ничего плохого, я все-таки коп. Нам надо поговорить.

По мере того как смысл его слов доходит до сознания, тиски разжимают грудь. Наконец я могу вдохнуть и медленно выдохнуть.

– Зачем вы следите за мной? – хриплю я.

– Я не слежу. А что, у тебя есть что скрывать?

– Что? Этот вопрос стоит задать вам! Зачем вы шли за мной?

– Я не обязан перед тобой отчитываться. Короче, надо поговорить.

– Поговорить? Сначала напугать, а потом заставить меня в чем-то признаться? Да? Это в стиле полиции, вероятно. Я чуть от страха не умерла, – возмущенно, на повышенных тонах отвечаю я.

– Не умерла же, – произносит он, махнув головой. – Можем поговорить где-нибудь здесь, или в кафе, ну или в участке.

«Здесь, в этом безлюдном сквере оставаться с ним наедине совершенно нельзя. Кто знает, чего он хочет и на что способен. А ехать в участок – только этого мне еще не хватало», – думаю я.

– Понятно, ладно, ваша взяла, давайте поговорим в кафе, – выдавливаю скованно. – Только недолго. У меня куча дел и совершенно нет времени. Пойдемте, там за углом есть небольшая кофейня, – заканчиваю я нашу «приятную» беседу.

Он коротко кивает, и мы направляемся в сторону кофейни. Коп делает огромные шаги, я же еле поспеваю за ним, семеня своими маленькими натертыми ножками. Через десять минут мы уже сидим за небольшим столиком у дальней стены. Заказав мне чай, а себе воду, он напряженно смотрит на свои руки.

– Давай начнем сначала, раз тебе так угодно, – говорит он серьезно. – Меня зовут Сергей Бэк, и я работаю в убойном отделе.

– Приятно, – мямлю я, стараясь хоть чуточку вписать нашу беседу в социальные нормы общения. – А меня – Анна Битрайд, и я работаю в кафе. Скажите, Сергей, что вам от меня нужно?

– Ты это сейчас серьезно? – опять принимается он за старое.

– Да.

– То есть ты меня реально не помнишь?

– Нет, я уже отвечала вам на этот вопрос.

– Странно. Или мир спятил, или я. И ты мне не звонила недавно?

– Не помню такого.

Он достает свой телефон и показывает мне историю своих звонков. И действительно, там мой номер. Он нажимает на вызов, и мой телефон начинает вибрировать.

– Что вы хотите услышать от меня? – сдаюсь я. – Я не знаю, может, позвонила случайно, может, ошиблась номером.

– Анна, твою мать, ты оставила мне сообщение, в котором просила тебе помочь, несла какую-то чушь про раздвоение личности и просила достать пистолет. Хочешь послушать? Может, это вернет тебе память, а?

Я сжимаю губы и не реагирую на его нападки.

– Хорошо, давай зайдем с другой стороны, – продолжает он. – Что произошло тем вечером?

– Каким вечером?

– Тем вечером, чуть больше года назад, двадцатого апреля, – нарочито громко и грубо произносит он.

«Почему он спрашивает это у Анны? Это ведь дата моей смерти. Что Анна знает об этом? Я же не нашла никаких связей между нами».

– Я не помню, это было давно, разве я могу так с ходу ответить? – прикидываюсь я.

– Хватит лгать! – шипит он и бьет кулаком по столу.

Я подпрыгиваю от неожиданности и агрессии, которая сквозит во всем: в его голосе, глазах, движениях.

– Если вы сейчас же не перестанете со мной разговаривать в таком тоне, я встану, пойду в ваш участок и сообщу, что вы меня преследуете и угрожаете мне, – произношу я достаточно уверенно, но руки дрожат, выдавая истинные чувства.

Он опускает уставшее лицо и трет его ладонями.

– Хватит, хватит лжи! Я устал от этого всего. Я не могу поверить, что ты все забыла! Может, ты просто не хочешь вспоминать? Что ты скрываешь, мать твою?

– Послушайте, я не понимаю, о чем вы спрашиваете. И да, у меня есть провалы в памяти, я даже обращалась к психоаналитику, могу вам назвать его имя.

Это чистая правда: попав в тело Анны, я перепробовала множество способов, чтобы вспомнить тот последний день, вспомнить конец своей истории, но никто с этим помочь мне не смог. Ни психоаналитики, ни шарлатаны, ни гипнотизеры, ни йога, ни медитация. В общем, перепробовала я многое. Однажды даже покурила марихуану, но, кроме тошноты и ужасного презрения к себе, ничего не добилась.

– Знаю, я был у твоего психоаналитика, – говорит он как-то между делом.

– Что? – возмущенно произношу я чуть громче, чем следовало бы. Хорошо, что других посетителей в кафе уже нет, и удивленным взглядом наш столик удостаивает один лишь официант.

– Я же полицейский, могу получить доступ к разного рода данным.

– Но разве это не тайна? То, что я обсуждаю с врачом?

– Конечно, тайна, я узнал только то, что ты обращалась к нему по поводу провалов в памяти. Но доктор наотрез отказался разглашать сведения о тебе. Так что не переживай, твои права не нарушены.

И он обворожительно, если это можно так назвать, улыбается, оголяя свои желтые, ужасно некрасивые зубы.

– Но зачем?

– Что – зачем?

– Зачем вы копаете под меня? Что я вам сделала?

– Мне? Мне ты ничего не сделала! Но ты что-то скрываешь о том вечере. У меня не вяжутся события. Не верю, что он мог это сделать. Да и зачем?

– Да кто он? И что сделал? – Я все больше запутываюсь в его вопросах.

Он внимательно смотрит на меня. Его лицо искажает гримаса боли, а морщины бороздят весь лоб. Он складывает перед собой руки в замок и глубоко вздыхает.

– Либо ты мастерски лжешь, либо совсем рехнулась, Анна. Это, конечно, грубо, но другого объяснения я не нахожу.

– Это уже слишком, оскорблений я не потерплю, – говорю я, вставая из-за стола.

– Просто скажи, что произошло в тот вечер двадцатого апреля, и я уйду, обещаю! Я испробовал все способы, чтобы выяснить. Но не нашел никаких зацепок, которые могли бы ему помочь. Все упирается в тебя, Анна. А ты не делаешь ни хрена, ты просто живешь, как будто ничего не случилось! – кричит он.

– О ком вы говорите. Кому помочь? – Я тоже перехожу на крик, стоя прямо перед ним.

Официант чуть дергается, порываясь подойти к нам, но ни мне, ни Бэку до него нет никакого дела.

– Киру, черт побери, кому же еще! – ревет Сергей, словно залепляя мне пощечину.

– Да пошел ты, – цежу я сквозь зубы и выбегаю из кафе.

Злость клокочет внутри, неистово рвется наружу. Мне хочется громить все, что попадается на пути, кричать и бить кулаками в стену. Я огромными шагами преодолеваю улицу вдоль домов, вбегаю в свой подъезд, поднимаюсь по лестнице, влетаю в квартиру. И только там задираю голову к потолку и кричу:

– Почему? Почему я должна это терпеть? Кто я? Кто? За что мне все это? Чем я заслужила такое?

Кидаю рюкзак на пол, отшвыриваю туфли и прохожу в кухню. Наливаю холодной воды и нехотя выпиваю. Я должна потушить пожар внутри, но он разгорается все больше. Мысли, как поленья, разжигают пламя гнева, разгоняют его, распространяя дальше, делая все сильнее. Я сношу одной рукой все, что стоит на столе, слышу звон разбившейся сахарницы и кружки, глухие удары апельсинов о пол и то, как потом они катятся по ламинату. Срываю с себя одежду и влетаю в душ. Струи прохладной воды падают на плечи, а я, опираясь руками о кафельную стену, просто стою, не в силах остановить поток мыслей. Мне хочется стереть все воспоминания о жизнях Элизы, мистера Олда, Кира, декана и Анны. Я не обязана помогать тем, в чьи тела попадаю, я не должна никого спасать, тем более убийцу, своего убийцу! Почему я должна помогать им? Ведь мне никто не помог!

– Кто помог мне? Кто-нибудь из них спас меня? Остановил то, что случилось? – кричу я в воду. – Нет, никто, абсолютно никто! Они спокойно жили своей жизнью и живут сейчас. А я? Что будет со мной?

И, не удержавшись, не в состоянии больше стоять, я падаю на колени. Не чувствую боли от удара, зато вижу тонкие алые струйки, мчащиеся к стоку. Закрываю лицо руками, продолжая сидеть под бьющей меня падающей водой. Слез больше нет, они все вытекли, все выплакались раньше. Внутри же разрастается необъятное чувство безысходности. Я мышонок, который уже не помнит, где выход, который больше не чувствует в себе сил искать его и ненавидит себя за это.

Внезапно сквозь шум падающей воды я слышу звонок в дверь. Но я никого не жду. Может, показалось? Я прислушиваюсь, звонок повторяется. Я встаю, выключаю воду, накидываю полотенце и, раздраженная, иду к двери босыми ногами, с которых стекает чуть подкрашенная кровью вода. Тушить нагрянувшую истерику ради гостя нет никакого желания, я мысленно обругиваю его всеми известными мне словами и даже не пытаюсь выглядеть приветливо – пусть увидит меня в моем худшем облике и сбежит куда подальше.

Но на пороге стоит Альберт и улыбается, держа в руках мое любимое печенье. Сердце уходит в пятки, а в горле пересыхает. Я тут же жалею о своем решении и стараюсь натянуть улыбку. Ему же хватает одного взгляда, чтобы его улыбка сползла с лица, а в глазах появилось волнение.

– Анна, что-то произошло? Что с тобой? – Он смотрит на мои раненые ноги и кровавые следы на полу.

– Ничего, просто упала в ванной, – тихо и угрюмо говорю я и нехотя впускаю его в квартиру. – Я тебя не ждала.

– Я решил скрасить твой вечер и завезти печенье к чаю, – оправдывается он, все еще внимательно меня рассматривая. – Я не вовремя?

«Очевидно».

– Нет, вовсе нет… Подожди в гостиной, я оденусь и приду.

Захожу в спальню, вытираюсь, хочу надеть что-нибудь приличное, но из-за содранной кожи приходится натянуть первую попавшуюся футболку и домашние шорты, которые не жалко запачкать в крови. В ванной быстро обрабатываю ранки перекисью, закусив губу – щиплющая физическая боль отвлекает от другой, внутренней боли. Но руки все еще дрожат, храня отголоски недавней вспышки.

Возвращаюсь к Альберту и вижу, что он собрал с пола апельсины и осколки разбитой сахарницы и кружки.

– Если скажешь где веник, то я подмету, – неуверенно произносит он, показывая на сахарный песок, рассыпанный по всему полу кухни, как будто не знает, чем еще может мне помочь.

– Нет, что ты! Сама натворила, самой и убирать.

Я быстро собираю остатки мусора, протираю влажной тряпкой пол и только потом ставлю чайник.

– Что будешь? – спрашиваю я стыдливо. Он не должен был появляться так внезапно, видеть меня в таком состоянии и не должен испытывать неловкость по моей вине.

Но Альберт, как будто убеждая меня в обратном, подходит ближе, берет мои руки в свои, растирает их, чтоб согреть, и прижимает меня к себе. Вначале я хочу отстраниться, но сейчас мне так нужны его объятия. Я расслабляюсь, отдаваясь его бережным рукам. Он обнимает меня, а я тихонько плачу ему в грудь. Через несколько минут он ведет меня к дивану, усаживает, а сам возвращается на кухню и вскоре на столике передо мной стоит кружка чая и открытая пачка печенья.

– Анна, что случилось? Чем я могу помочь тебе?

– Ал, на самом деле… Я… я просто устала. Я не понимаю, почему должна помогать кому-то и искать ответы на чужие вопросы. Почему я?

– Может, потому, что только ты можешь помочь им? Знаешь, когда я окончил Академию и только устроился в адвокатскую контору, то чуть не возненавидел свою работу, свой выбор. Тогда в основном мне приходилось защищать плохих людей, вместо того, чтоб помогать тем, кто действительно нуждался в этом. И я считал, что ошибся. Думал, что, может быть, если бы я пошел учиться на ветеринара или стал работать сразу после школы, то приносил бы больше пользы, а еще был бы рядом с мамой, мог бы спасти ее. А потом мне дали дело одного парня, которого обвиняли в краже. Ему грозил приличный срок и огромные суммы к возмещению. Он уверял меня, что невиновен. Он, как и я, вырос в неполной семье, с шестнадцати лет работал, чтоб прокормить маму и младшую сестру, и клялся, что в жизни не брал чужого. И я стал разбираться. Целыми днями я занимался его делом потому, что чувствовал – он не врет. И в итоге докопался до правды. Парень действительно оказался не виновен. В тот день, когда его освободили из-под стражи и сняли обвинения, я понял, что сделал правильный выбор. И этим выбором спас ему жизнь. Иногда я думаю, что, возможно, именно я должен был стать его адвокатом. Его дело помогло мне понять, что у всего есть смысл, что для кого-то я – единственный шанс.

Я, улыбаясь ему, беру чашку чая и делаю глоток. Тянусь за печеньем, вдыхаю запах ванили и арахиса и с наслаждением откусываю кусочек. Тучи на душе потихоньку рассеиваются, и я, убаюканная этой доброй невыдуманной сказкой, практически погружаюсь в сон. Для кого-то я – единственный шанс.

Альберт укладывает меня спать и заботливо целует в лоб, желая спокойной ночи. Но когда за ним захлопывается дверь, я вдруг распахиваю глаза и подскакиваю на кровати. Теперь я не хочу бездействовать! Я встаю и наливаю себе сока из холодильника, возвращаюсь на диван, беру свои записи и делаю следующие пометки:

1. Элиза Локс училась в архитектурном университете – первая ниточка.

Время учебы:

2019 – я,

2007 – Элиза.

Это главная причина или нужно искать какую-то иную зацепку? Может, перемещения в ее жизнь связаны не со мной? Может, у Анны до моего появления тоже была зависимость? Я внимательно осматриваю сгибы рук, но никаких следов от уколов не нахожу. Хотя и шрам на запястье не подвел меня к мысли, что она хотела сотворить с собой что-то очень страшное.

А если есть связь с Киром, то какая? Нет, его она не знала или же не сказала мне. Непонятно. А что могло связывать ее с мистером Олдом? Ничего в голову не приходит.

2. Почему мистер Олд?

Может, он что-то знал или видел?

Хотя что мог видеть этот пожилой мужчина, находясь в доме престарелых за сотню километров от города? Нет, тут что-то другое. Может, он знал Кира или Анну? Могли его убить из-за того, что он что-то знал?

3. Декан. Чем может мне помочь? Может, он что-то видел или заметил в тот вечер? Свидетель?

Но почему тогда он не рассказал полиции? Что могло заставить декана молчать? Угрозы? Сомневаюсь. Или… Может, в этом замешана Лилиан, а он ее очень любит и прикрывает?

Сердце бешено стучит, гипотезы одна за другой всплывают перед глазами.

Лилиан могла приревновать меня к декану, решить, что между нами есть романтическая связь, хотя, конечно, ее не было и быть не могло. И натравить на меня Кира. Нет, Кир тут лишний, он же не наемный убийца. И это противоречит его запискам, которые я прочла. А если это Лилиан изменяла мужу с Киром? В своем дневнике она могла писать не про Давида! Может, я их застукала, она испугалась, что я все расскажу ее мужу, и натворила дел. А Кир ее любит, поэтому никому ничего не сообщил.

Но я не знаю ничего конкретного, одна запись в блокноте – это не доказательство ее вины. Мне нужно попасть в тело декана и прочитать ее дневник!

4. Анна знала Кира.

Связь Анны, меня и Кира?

Первый вопрос – что связывало этих двоих? Почему я не нашла у нее ни единой совместной фотографии, да и вообще – ничего из ее прошлой жизни? Что могла скрывать Анна и от кого? Неужели свою связь с Киром? А если его письма были адресованы не Лилиан, а ей… Тогда девушка тоже могла быть замешана в моей смерти. Не хочу верить, но это могло бы объяснить, почему она пыталась покончить с собой и почему не отвечает мне на послания, ведь я писала, что меня зовут Лина. Но зачем им было убивать меня? Я их даже не знала. Нужна причина, мотив…

Воздуха не хватает, внутри все сдавливает от этих предположений. Моя жизнь, как и жизнь любого человека, бесценна, но кто-то просто взял и решил ее прервать. Щеки пылают огнем. Пытаясь успокоиться, я делаю глоток прохладного сока. Но он не помогает. Меня разъедают страшные догадки, десятки бессвязных мыслей и горечь фактов.

Когда я возвращаюсь из своих размышлений, на часах уже далеко за полночь, но в сон совсем не клонит. Рисовать не хочется, читать тоже. Тревога растекается по комнате и завладевает мной. Один и тот же вопрос, как назойливая муха, не дает покоя:

«Когда же это все закончится?»

Глава 21

Куда она его дела? И что в нем есть такого, чего декану не стоит знать?

Солнечные лучи бьют в закрытые веки, а в нос попадает приятный сладковатый запах. Знаю, даже не открывая глаз, что я в гостях у декана. Интересно, какое сегодня число и год? Выдвигаю верхнюю полку прикроватной тумбы и достаю телефон. Двадцать пятое апреля. И что мне это дает? Ничего.

Вспоминаю последний визит и дневник Лилиан. Мелкая дрожь проходит по коже. Конечно, это могут быть всего лишь всплески эмоций, слова, которые она доверяет только бумаге, прикрываясь маской доброты и заботы. Но в голове с каждым мгновением зарождается и крепнет жуткая мысль о ее возможной причастности к событиям той страшной ночи.

Открываю глаза, вижу, как и обычно, граничащий с безумием порядок. Каждая вещь – на строго отведенном для нее месте. На прикроватной тумбочке ничего лишнего, книги лежат ровной стопкой, очки убраны в чехол, выключенный планшет стоит на зарядке. Даже тапочки, словно солдатики на посту, ждут перед кроватью. Ни одного отклонения. Мне кажется, люди, которые так свято привержены порядку, не могут быть абсолютно здоровы. Не спорю, порядок – это хорошо, но не до такой же степени. Хочется встать и передвинуть все мелкие детали, внести хоть крупицу хаоса в этот идеальный мир. Встаю, умываюсь и направляюсь вниз. Из кухни пахнет запекающимся хлебом или булочками, на столе уже стоят тарелки и графин с соком.

Заглядываю на кухню и вижу, как Лилиан суетится у плиты.

– Доброе утро. Ты уже встал?

Я киваю.

– Ты чего в трусах?

– Еще не оделся, пришел на запах.

– А, да, сегодня круассаны с лососем. Твои любимые. Или ты хочешь что-то еще?

– Круассаны подойдут, – говорю я.

– Ты на пробежку собираешься или сразу в университет?

– Не знаю, – произношу я, прикрываю дверь и иду обратно.

Сегодня ее улыбка не кажется мне милой или доброй. Она напоминает улыбку мошенника, который обещает тебе золотые горы, а сам уже думает, как бы тебя облапошить.

Возвращаюсь в комнату, сажусь на кровать. Мне нужно остаться здесь и найти ее дневник. Интересно, у нее сегодня есть дела вне дома? План созревает в моей голове, словно фрукт на дереве. Ложусь в кровать, укрываюсь воздушным одеялом и жду, когда Лилиан придет меня проведать.

Через какое-то время слышу, как она зовет меня снизу, не отвечаю. Нагнетаю обстановку. Она кричит уже громче, но я продолжаю молчать. Через несколько минут слышу, как открывается дверь, и она тихими шагами приближается ко мне.

– Давид, ты чего лежишь? Что-то случилось?

– Неважно себя чувствую, – умирающим голосом произношу я.

Она прикладывает ладонь к моему лбу.

– Жара вроде нет.

– Голова разрывается и тошнит, – придумываю я на ходу.

– Давай я принесу тебе таблетку и стакан воды. Неужели твои мигрени снова вернулись?

– Вернулись.

– Ясно, сейчас позвоню доктору, надеюсь, он сможет нас навестить.

– Не надо. Пусть просто само пройдет.

– А если нет?

– Тогда и позвоним.

Она встает и выходит из комнаты.

Я продолжаю лежать. Вскоре она возвращается со стаканом воды и протягивает мне голубую пилюлю. Я делаю вид, что закидываю ее в рот, при этом оставляя в руке, и запиваю водой. Возвращаюсь в лежачее состояние и сую руку с таблеткой под подушку.

– Даст бог, скоро подействует, – сочувственно произносит она.

– Я тоже на это надеюсь.

– Ты же не поедешь в университет в таком состоянии?

– Нет, останусь дома. А ты чем планировала заняться?

– Я собиралась к двум часам в клинику, у меня же сегодня консультация. Но могу отменить и остаться с тобой.

– Нет, что ты. Я справлюсь. Мне нужен только покой.

– Да, милый. Отдыхай.

Она целует меня в щеку, еще раз трогает лоб, потом встает и задергивает шторы.

– Я буду внизу, если что, зови.

– Хорошо, спасибо.

Остаюсь одна. В комнате полумрак, в тумбочке вибрирует телефон. Достаю, смотрю, как на экране светятся сообщения из разных приложений. Надо бы добраться до гардероба, но слишком опасно. Вдруг Лилиан решит меня проведать или услышит звуки? Лучше не привлекать ее внимание, да и вообще сократить наше общение. Придется подождать.

Вскоре Лилиан действительно возвращается и приносит мне завтрак. Достает из-под кровати деревянный складной столик. Раскладывает его справа от меня, на своем спальном месте и ставит на него пиалку с кашей, блюдце с круассаном и чашку чая. Мягко улыбается и выходит из комнаты. Я включаю ночник и уплетаю весь завтрак. Наверное, не стоило есть все, что она принесла, ведь, по легенде, у меня «жуткая мигрень». Но аппетитный завтрак уже съеден, обратно не вернуть. Отодвигаю от себя столик с пустыми тарелками и ложусь на подушку.

Лилиан, как караульный, заходит примерно каждые полчаса, то просто спросить о самочувствии, то убрать тарелки, то принести воду и сок. Ближе к обеду она чистит мне фрукты, принимает ванну, переодевается, при этом каждый раз задерживая взгляд на мне. Я же стараюсь лежать, изо всех сил изображая муки мигрени, которой в действительности никогда не испытывала. В промежутках между ее проверками я по привычке захожу в чат деканата и чуть не давлюсь от смеха, видя мем, который скинул наш профессор по черчению. Вот уж у кого с чувством юмора все в порядке. Думаю, что успеваю вовремя укрыться одеялом и проглотить смешок, но уже слышу быстрые шаги и испуганный голос Лилиан:

– Дорогой, все в порядке? Ты весь покраснел…

Я глубоко дышу, пытаясь не расхохотаться вновь, и отмахиваюсь от девушки, пытаясь вновь принять страдальческий вид.

Когда Лилиан уже собрана, она приносит мне в комнату обед, хотя я отказывалась, и, пообещав, что вернется как можно скорее, удаляется. Я выжидаю какое-то время. Потом быстро вскакиваю и мчусь в гардероб. Сколько значит ее «ненадолго», я не знаю, поэтому необходимо успеть как можно быстрее управиться с дневником. В гардеробе я нахожу коробки на том же месте, вытаскиваю их на середину комнаты и открываю ту самую «На память». Достаю три фотоальбома и конверты с фотографиями, которые лежат сверху. Роюсь, но кожаный ежедневник не нащупываю. Выгребаю все письма, приглашения, диски, путеводители. Все до самого дна. Его нет! Открываю альбомы, заглядываю в конверты, хотя он просто не смог бы туда поместиться, еще раз, не веря, прохожусь рукой по оставшейся мелочовке. Куда она могла его перепрятать? Я возвращаю все содержимое обратно в коробку, стараясь соблюсти тот же порядок, но, скорее всего, мне это не удается. Придвигаю вторую коробку. Достаю файлы с документами, папки, справки, заключения, еще какие-то бумаги. Но того бежевого ежедневника нет и в ней. Куда она его дела? И что в нем есть такого, чего декану не стоит знать? Сердце колотится, словно я финиширую в забеге на длинную дистанцию.

«Думай, думай, думай, где искать!» – повторяю я себе.

Взгляд цепляется за папку с надписью «Психоневрологический диспансер». Аккуратно открывая ее, я достаю стопку листов. У меня нет медицинского образования, поэтому я могу понять только отдельные слова: «диагноз», «невроз», «фобии», «рекомендации по лечению», «жалобы», «симптомы». Также там зафиксированы фамилии врачей, названия клиник и препаратов, старые даты с 2011 по 2015 год. И много непонятных слов из мира медицины. На каждом заключении, обследовании, справке стоит ее имя. Сложить все, что там было написано в единую картину, кажется для меня непостижимым. Но теперь я точно знаю, что у Лилиан есть проблемы и ей не стоит доверять. Интересно, а сам декан знает об этом? Как он с ней живет? Неужели он так любит ее, что готов ради нее на все?

Времени мало, а мне просто необходимо найти ежедневник. Поэтому все документы я возвращаю в коробку и ставлю на место. Я оглядываю гардеробную, выдвигаю ящики – его нигде нет. Нарушать порядок и выдавать поиски я не могу. Кто знает эту женщину, на что она способна? Из гардеробной я перемещаюсь в спальню, затем в кабинет, разглядывая книжные полки в поисках изъяна, подсказок. Спускаюсь в гостиную и продолжаю поиски, заглядываю даже на кухню. Безрезультатно. Остается надежда на постройку в саду, но тут я слышу, как к дому подъезжает машина. Мой план с треском проваливается. Придется ждать следующего раза…

Глава 22

Что происходило между нами, видели лишь звезды ночного неба, но я счастлива, что повзрослела с ним, доверилась тому самому – единственному и желанному мужчине.

Настала долгожданная суббота. Мы договорились с Альбертом поужинать сегодня, и мне не терпится провести с ним этот вечер. Он вот-вот уже должен за мной приехать.

Я одеваюсь как на светский обед в высшем обществе (ну, как на фотографиях в журналах). Надеваю обтягивающее черное платье, прикрывающее мои стесанные коленки, делаю небольшие завитки на волосах, крашу ресницы и подвожу глаза черным карандашом, придавая им более томное, страстное выражение – по крайней мере, мне так кажется. Губы крашу в цвет темной вишни. Я даже надеваю единственные туфли на каблуках, которые пылятся в шкафу вот уже полгода. В зеркале отражается красивая, сексуальная девушка. Я не верю своим глазам – ведь никогда себя еще такой не видела. Пусть в отражении другое лицо и тело, но взгляд, слова, мысли, чувства – они все мои. Я улыбаюсь самой себе и слышу звонок.

– Привет, – говорю я немного смущенно, открывая Альберту дверь.

– Ух ты, – только и произносит он, уставившись на меня.

И, кажется, с трудом сглатывает.

– Что-то не так?

– Нет-нет, выглядишь потрясающе. Нет слов. – Он обнимает меня за талию и, широко улыбаясь, продолжает: – Ты прекрасна! Чем я заслужил общество такой потрясающей девушки?

– Хорошим поведением. – Я мягко убираю руку с талии и беру его под локоть.

Небольшой смешок слетает с его губ.

– Ладно, принцесса, поехали на ужин. Ничего, что я не в костюме?

– Нет, конечно, – смущаюсь я.

– Вот и отлично, – отзывается он уже спокойнее, и мы выходим из квартиры.

Сегодня он одет в джинсы и футболку поло, что придает ему расслабленный вид. От него пахнет мужским свежим ароматом, волосы блестят влагой, а лицо гладко выбрито. Ал открывает мне дверь, я почти грациозно запрыгиваю в машину, и мы мчимся к нему. Как оказалось, Альберт живет в деловом квартале Мэя в высотном стеклянном здании аж на тридцатом этаже. В фойе нас встречает приветливый консьерж, а металлический скоростной лифт мчит наверх.

– Жуть, – говорю я, улыбаясь.

– Что? – спрашивает он, морща нос.

– Тут так…

– Как? – подначивает Ал.

– Так по-деловому, – пытаюсь отшутиться я.

– Ты хотела сказать – формально?

Я отворачиваюсь, делая вид, что не услышала его слов. Он обнимает меня сзади, прижимается губами к шее, и у меня мурашки бегут по коже, я замираю, словно в предвкушении наивкуснейшего из всех ужинов в моей жизни. Желание зарождается внутри, в самом низу живота, и рвется наружу, рвется к нему. Двери лифта неожиданно разъезжаются, и я, в эйфории выпархивая из лифта, цепляюсь за что-то туфлей и чуть не лечу на пол. Никогда не ходила на каблуках, и, видимо, не стоило начинать. Но Ал подхватывает меня, как тогда, в магазине. Стыд огнем заливает щеки, мне становится так неловко, что хочется сломать эти неудобные каблуки и запустить их в темный конец длинного коридора. Игривая улыбка Ала и смеющийся взгляд быстро тушат внутренний ураган, и я тоже смеюсь.

Мы идем налево и останавливаемся у большой темной двери. Он открывает ее, и, зайдя внутрь, я тут же стягиваю туфли.

– Располагайся и чувствуй себя как дома, – тянет он певуче. – А я пока накрою на стол.

Я иду вглубь квартиры, ступая босыми ногами по прохладному полу. Гостиная оказалась раза в три или четыре больше моей, стены в светлых кофейных тонах, слева расположился большой темный диван со стильными подушками – такого цвета, что даже не передать, словно в кофе латте добавили немного лавандового оттенка. Над диваном на стене висит большущая карта мира, но не обычная, а историческая – с датами, событиями и старыми названиями стран. Перед диваном на противоположной стене – огромный навороченный телевизор. Странное сочетание старины и современной техники. Но в этом все молодое поколение – мы любим сочетать несочетаемое. В правой части гостиной – закрытая дверь в другую комнату, и я не решаюсь ее открыть. Рядом с дверью стоит высоченный, до самого потолка, деревянный шкаф, заполненный книгами. Рядом – огромное окно в пол. Вид из него захватывающий. На город уже опустилась ночь, а машины, как светлячки, мчатся в разные стороны. Там, внизу, все горит и сверкает, словно огромный игровой автомат, который так и манит к себе. Я застываю, наслаждаясь красотой ночного неспящего города. В этой же части – переход к кухне, которая отделяется от гостиной широкой барной стойкой, здесь Ал уже расставляет приборы.

– Нравится моя берлога? – спрашивает он с какой-то мальчишеской надеждой на похвалу.

– Конечно, – отвечаю я, хотя, по мне, его квартира пустовата и не очень уютна. Скажем так – по-настоящему мужская. Все красивое, строгое, дорогое, выбрано явно со вкусом, но слишком формальное, как и все это здание.

На столе появляется тарелка с зеленым листовым салатом, помидорами черри, дольками мандарина и сыром фета.

– Интересное сочетание.

– А то! Я старался. Надеюсь, тебе понравится. Я помню, как ты наслаждалась брускеттой, – игриво отвечает он.

– О да, это было божественно.

– Вот я и решил соорудить что-то такое.

– Спасибо. – Я чувствую теплое предвкушение. Он запомнил такие мелочи обо мне. Неужели я ему действительно небезразлична? Неужели это все правда?

– А еще я сейчас быстро сделаю на гриле мясо.

– У тебя есть гриль?

– Да, встроен в духовку, – хвастается Ал.

– Ого, прямо кухня настоящего повара.

– Если бы. Я им пользовался всего-то пару раз. Так что это просто моя прихоть, мама о таком когда-то мечтала.

– Понимаю. Вот сегодня и пригодится.

– Ага.

Я помогаю Алу: из кухни приношу два бокала, кладу салфетки и приборы, а он пока ставит мясо на гриль. Потом достает из холодильника нарезку из сыров с виноградом и чашечкой меда, а еще приносит тарелку с крекерами и разными орехами.

– И это еще не все, – усмехается он.

– Ты с ума сошел? Ты думаешь, я так много ем?

– Я просто не знал, что ты больше любишь и вообще какой кухне отдаешь предпочтение, поэтому и набрал всего.

Он достает из холодильника специальную тройную тарелку с разноцветными соусами.

Я беру крекер и с нетерпением произношу:

– Ну давай, презентуй, я уже очень хочу попробовать.

– Эй, Анна, дай мне хоть минуточку, я даже вино не успел открыть. – Он достает из верхнего кухонного шкафа бутылку красного вина, разливает по бокалам и рассказывает с важным видом: – В этой тарелке у нас хумус со специями и кедровыми орешками, говорят, очень пикантно.

Я опускаю в хумус свой крекер и отправляю в рот.

– О-о-о, потрясающе, – восклицаю, еще жуя, и делаю глоток вина.

Он довольно улыбается.

– А теперь попробуй второй соус – это гуакамоле: свежая мякоть авокадо и розовых помидоров, кинза, сок лайма, перец чили и специи, – произносит Ал важнее прежнего.

Я опускаю следующий крекер в красивый зеленый соус и также отправляю в рот.

– Потрясающе, просто потрясающе. Обожаю остринку и кинзу. Ты волшебник! Ты точно не работаешь поваром?

Он тоже пробует свое творение.

– Да, очень даже ничего. Я старался.

Я млею от него, его заботы и приготовленной еды.

– Ну, давай выпьем за этот прекрасный вечер, – произносит он с набитым ртом, поднимая бокал.

– Спасибо тебе за все, Ал. За этот волшебный вечер, который ты для меня устроил.

Звон бокалов разносится по гостиной.

– Ну а теперь третий соус – ягодный, пикантный, сделанный с любовью.

– Очень похоже, – замечаю я, потому что этот соус ярко-красный, густой, с кусочками ягод.

И, зачерпнув очередным крекером, я кладу его в рот. Сладковато-острый вкус попадает на язык. Нежный, но при этом изысканный и многогранный. Я закрываю глаза от наслаждения.

– Это мой фаворит, он – само совершенство, – говорю я, смакуя его во рту.

И только потом, открыв глаза, вижу, как Ал, не отрываясь, смотрит на меня.

– Что? Я измазалась? – спрашиваю я, широко улыбаясь.

– Нет, просто я не видел ничего прекраснее, чем твое лицо, когда ты ешь.

– Ну хватит, ты меня смущаешь, – наигранно жалобным голосом произношу я.

– Ладно, постараюсь не смущать.

Он огибает стол и подходит ко мне. Смотрит прямо в мои распахнутые глаза, притягивает меня к себе и впивается в горящие губы. Это самое превосходное сочетание на свете – его губ, моих губ и островатого ягодного соуса. Все кружится в голове, словно я падаю в небо, в звездное, ясное небо. Я запускаю ладони в его волосы, мягкие и податливые, приоткрываю рот, пуская его в себя, и мы сливаемся в едином, всепоглощающем поцелуе. Не знаю, как было у вас, но это мой первый настоящий поцелуй, полный любви и страсти. Поцелуй, от которого наши тела искрятся и источают все двести двадцать вольт, а то и больше. Я могу жалеть о многом, что не успела сделать в своей жизни, чего не успела ощутить или сказать. Но только в эту секунду, безропотно, безусловно отдаваясь другому человеку, понимаю, чего бы лишилась, не будь у меня этого второго шанса. За свою короткую жизнь я не успела узнать ни страсти, ни любви, ни даже настоящего поцелуя. И теперь, здесь и сейчас, в теле другой девушки, ловлю эти мгновения, впитывая их в себя, как цветок наслаждается живительной влагой дождя.

Он прерывает поцелуй первым и делает небольшой шаг в сторону.

– Все хорошо? – спрашивает, как-то смущаясь.

– Да, – отвечаю я, теребя салфетку в руке.

«Надо успокоиться. И положить эту салфетку на стол. И вообще, зачем она в моей руке?» – думаю я, пытаясь остыть и отвлечься. Альберт словно слышит мои мысли – аккуратно вытаскивает салфетку из моих пальцев, кладет на стол и прижимается губами к моей руке.

«Откуда, откуда эта безграничная нежность?» – задыхаясь от странного ощущения с замиранием сердца думаю я, наблюдая, как губы Альберта прикасаются к каждому сантиметру моей кожи. Я не знаю (или знаю), к чему это все ведет. И тогда-то страх, в такой неподходящий момент, пробирается в мысли.

«Я же совершенно ничего не знаю, и вообще, у меня такого никогда не было! Если это мой первый поцелуй, то что говорить о сексе? Признаться, я и эротические сцены видела пару раз – и то случайно по телевизору, когда они вдруг начинались в фильме. Но я сразу отворачивалась. Честно!»

Быстрым движением я убираю руку, отворачиваюсь к столу и, взяв бокал вина, делаю большой глоток.

«Выдыхай, Лина, ты справишься. Не страшно, просто неизведанно. Но раз все этим занимаются, значит, и сложного тут тоже ничего нет».

– Что-то не так? Я сделал то, что тебе не понравилось? – спрашивает растерянно Альберт, видя мои испуганные глаза.

– Может, проведешь мне экскурсию по квартире? – предлагаю я, перепрыгивая вопросы, на которые не желаю отвечать.

Он насупливается, а его глаза пристально всматриваются в мои, словно он видит меня впервые. Потом улыбается, берет за руку и ведет по квартире. Из гостиной мы выходим в просторную спальню с большой кроватью, шкафом и двумя дверьми. За левой располагается ванная комната с душем и туалетом, а за правой – небольшой рабочий кабинет с добротным деревянным столом, удобным на вид кожаным креслом и кучей шкафов, забитых книгами, папками и какими-то файлами.

– Тут я провожу больше всего времени, – говорит Ал, поджав губы.

– Заметно, – шепчу я, улыбаюсь и прижимаюсь к нему.

Кабинет – единственное место в квартире, которое наполнено его жизнью и энергией. В нем царит рабочий хаос. Его хаос.

– Ну, как тебе?

– Хорошо, наверное, днем тут очень солнечно, с такими-то окнами, – произношу я, подходя к окну.

– Да, но я больше люблю свою квартиру ночью. Вид на город потрясающий.

– Это точно.

Мы слышим звуковой сигнал, оповещающий, что мясо готово.

– Пошли ужинать, – робко предлагает Ал.

Я киваю, и мы возвращаемся в кухню-гостиную. Я вскарабкиваюсь на барный стул, а Альберт раскладывает большие сочные куски мяса на тарелки и сразу добавляет по ложке салата. Запах розмарина, черного перца и мяса, наполняющий комнату, сводит с ума. Мы выпиваем за наш вечер и приступаем к трапезе. Вкуснейшее и нежнейшее мясо тает во рту, наполняя меня таким волшебством, что я не успеваю оглянуться, как тарелка пустеет.

– Анна, ты такая… такая…

– Обжора? – шучу я, дожевывая последний кусок.

– Потрясающая и настоящая, – смеется он. – Знаешь, если бы поглощение пищи было искусством, на тебя посмотреть приходили бы миллионы.

– Ну уж нет! Ни за что! – хихикаю я.

После ужина мы с бокалами вина и закусками перебираемся на диван.

– Ну что, теперь можно и делами заняться, – говорю я, откидываюсь на спинку дивана, расслабляясь и проваливаясь в подушки.

– Ты уверена? – спрашивает Альберт.

Думаю, ему не хочется прерывать этот момент, эту интимную обстановку. Но я не могу до конца расслабиться, гадая, что же он узнал.

– Да, я должна знать.

– Ладно. – Он направляется в спальню и через минуту возвращается с какими-то бумагами, придвигает журнальный столик и раскладывает листы.

– Ну приступим. Давай начнем с Элизы Локс. Родилась в пригороде Мэя в 1991 году. Ей сейчас тридцать два года, работает в благотворительном фонде «Женская сила». Этот фонд помогает женщинам, подвергшимся насилию. Ни в чем криминальном не замечена. Не замужем, детей нет. Проживает в нашем городе, на улице Саквоя. Если честно, ничего странного или криминального за последние лет десять я не нашел. Если же смотреть еще дальше, то родилась в обычной семье: мать медсестра, отец инженер. В 2007 году окончила школу и поступила на архитектурный факультет университета Мэя, но в следующем году прекратила обучение. С чем это связано – я пока не знаю. В 2010 году проходила лечение в клинике «Возрождение». Насколько я понял, эта клиника специализируется на лечении зависимостей. Но туда я пока не стал обращаться с запросом, если нужно – попробую.

– Нет-нет, спасибо. Не надо.

– Хорошо. Поехали дальше. Лина Маккольм. Родилась в Мэе в 2000 году. Умерла в 2018 году. Родители: отец – архитектор, кстати, у него много отличных проектов, мать домохозяйка. В 2017 году Лина Маккольм поступила на архитектурный факультет в тот же университет, где училась и Элиза. Говорят, у нее был настоящий талант.

– Кто говорит? – резко спрашиваю я.

– Так писали в газетах, я даже увидел пару ее набросков, и они действительно прекрасны.

Я делаю еще один глоток вина. Это очень сложно – слушать о себе в третьем лице, словно я просто имя или набор данных, персонаж газетной колонки. Я изо всех сил стараюсь держаться, прикусывая щеку до крови и впиваясь ногтями в ладони.

– Все хорошо, Анна? Мне продолжать? – встревоженно интересуется Ал.

– Да, давай. Все в норме, – вру я сквозь сжатые зубы.

– Что касается ее смерти, то виновный был пойман и приговорен к двадцати пяти годам тюремного заключения еще в 2018 году. Им оказался Кир Джонсон. Когда ее нашли…

– Не надо, хватит о ней, – резко прерываю его я. – Прости, просто не могу…

– Ты ее знала? – спрашивает он очень серьезно.

– Да. – Я пытаюсь сглотнуть. – Да, я ее знала.

Он обнимает меня, крепко-крепко прижимая к себе, и целует в висок.

– Мне очень жаль, но я здесь, с тобой. Я помогу тебе со всем этим справиться. – Он нежно проводит по моим волосам и прижимается к моей руке губами. – Посмотри на меня. Я сделаю для тебя все, и мы справимся с этим вместе, хорошо? – спрашивает он успокаивающим голосом.

– Да, мы должны, – произношу я скорее самой себе. – Расскажи мне про него.

– Хорошо. Еще вина? Или, может, все-таки отложим этот разговор?

– Нет, я хочу знать, – заверяю я глухо, но уверенно. После чего мой взгляд падает на опустошенный бокал, и я киваю в знак согласия на добавку. Ал идет на кухню и возвращается с еще одной бутылкой рубинового вина.

– Кир Джонсон, двадцать пять лет, родился в городе Нороф, все детство провел в приюте, его родители погибли, когда ему было четыре года. В восемнадцать покинул стены приюта и через год оказался в Мэе. Из криминала – только то, что в шестнадцать привлекался за кражу, больше ничего вплоть до 2018 года. У меня есть хороший знакомый в полиции Мэя он, кстати, мой должник, и я попросил его достать копию дела. Так что я подготовился основательно, почитал материалы, мне даже удалось посмотреть запись допроса.

– И? – спрашиваю я встревоженно.

– Не знаю, Анна, не буду ничего говорить, но у меня сложилось очень странное, двойственное впечатление.

– Объясни, не понимаю. Его ведь осудили? Значит, его вина была доказана?

– Да, не спорю. Все улики сходились. В тот вечер свидетели видели, как он, очень злой, шел в направлении университета, один из свидетелей даже заметил, как он входил в театральный зал, где впоследствии и нашли жертву.

– Лину, ее звали Лина, – перебиваю его я, не сдержавшись.

– Да, прости, Лину. Когда этот Кир стоял у двери театрального зала, его окликнул сторож, потому что был поздний вечер, а еще на нем были одни джинсы! Ни кофты, ни футболки. Сторож сразу почуял неладное, а когда подошел ближе к нему, то услышал, как Кир бормотал одно слово: «Прости». На первом допросе, когда его только взяли, он уверял, что шел в университет, чтобы поговорить с человеком, имя которого так и не назвал, и что он не помнит, что там произошло. На вопрос, почему он был наполовину раздет, не ответил. Друг показал мне видео с первого допроса, и, знаешь, он вел себя очень странно, был растерян и как будто не присутствовал там, а витал в своих мыслях. А еще он обдумывал и взвешивал каждое слово. Но потом перестал говорить вовсе, подписал признание вины и больше не давал никаких показаний. Тебе не кажется это подозрительным? Они не были знакомы с Линой, он не учился в университете. Тогда непонятно, что он там делал в тот вечер и к кому шел. Почему он направился именно в театральный зал, почему был с голым торсом? Следов сексуального насилия зафиксировано не было. Алкоголя и наркотических средств в его крови тоже не обнаружили. Родные и знакомые Лины никогда ранее не слышали о нем. Тогда зачем? У каждого поступка есть своя причина, но тут я ее не нашел.

– Или мы ее просто не знаем, – возражаю я сухо.

– Да, или так. Я просто поделился с тобой своим впечатлением о деле. Первым впечатлением. У меня, как у юриста, возникли вопросы. Не сложилась картинка, но это может быть связано с тем, что я многого не знаю и у меня нет доступа ко всем судебным материалам, – заканчивает он, внимательно глядя на меня.

– Это точно, – выдыхаю я. – Как думаешь, он станет со мной разговаривать?

– Кто? – удивленно спрашивает Ал, уже догадываясь, кого я имею в виду.

– Ну, убийца.

– Что?

– Я хочу с ним поговорить и уже написала ему письмо, – бесстрастно говорю я, словно мы разговариваем о погоде.

– Анна, зачем?

Я молчу, пожимая плечами.

– Не думаю, что это хорошая идея. Может, лучше это сделать кому-то другому? Или я мог бы договориться, чтобы ты вначале пообщалась со следователем, который вел это дело.

– Нет, следователь мне не поможет. Я хочу поговорить с Киром, мне это необходимо. Хочу, чтобы он сам мне все сказал.

Ал усмехается то ли моей уверенности, то ли бесстрашию, или же глупости и упертости:

– И ты думаешь, он тебе все расскажет?

– Не знаю, но хочу знать, – просто отвечаю я.

– Ладно, но я поеду с тобой.

– Было бы здорово. – Я опускаю голову ему на плечо и сжимаю ладонь, которая обнимает мои плечи.

Еще какое-то время мы продолжаем сидеть в обволакивающей тишине, нежно прижимаясь друг к другу, чувствуя единение, слияние наших оболочек, наших пространств.

– Ну что, продолжим? – спрашиваю я, поднимая голову с его плеча.

Он кивает, отпускает меня и включает успокаивающую музыку. Несмотря ни на что, в этой комнате в его присутствии мне невероятно уютно, светло и совсем не страшно. Все вокруг кажется нереально волшебным: музыка, приглушенный свет, огни за большим окном, вино в бокалах и наши искренние улыбки. Мне так не хочется выбираться из этого блаженного наслаждения, я мечтаю хоть на какое-то время продлить его. А еще мне не хочется выполнять свое обещание, рассказывать ему свои тайны.

Когда Ал возвращается на диван, я просто прикасаюсь к его лицу и, не сдерживая желания, впиваюсь в его губы. Сначала он немного теряется, но спустя пару секунд растворяется в этом поцелуе. Его руки сжимают меня, губы жадно исследуют. Спустя десятки поцелуев Ал встает и притягивает меня к себе, поднимая с дивана. И тут я останавливаю его, прижимаюсь к нему всем телом и говорю:

– У меня еще никогда такого не было.

– У меня тоже.

Я застываю на месте, не понимая: то ли смысл моих слов не дошел до него, то ли одни и те же слова имеют для нас разное значение. Увидев, что я замерла, он внимательно смотрит на меня сверху, пытаясь понять, прочитать мои мысли.

– У тебя тоже не было секса? – спрашиваю я, робея.

– Что? – Его лоб рассекают напряженные складки, губы чуть приоткрываются, а черные ресницы резко взлетают вверх, раскрывая пронзительные карие глаза, и тут он заливается смехом, подхватывает меня на руки и кружит по комнате. Я не понимаю, чем вызвана такая реакция, но обнимаю его за шею и поддаюсь этому кружению, этому вихрю веселья.

Потом он возвращает меня на пол, берет мое лицо в свои руки и еще раз уверенно, но так нежно целует в припухшие губы.

– У меня был секс, Анна, я имел в виду, что никогда не чувствовал ни к кому ничего похожего на то, что переполняет меня сейчас. Я думаю о тебе постоянно. Когда ты рядом, я растворяюсь в тебе и мечтаю, чтобы время остановилось. Когда я целую тебя, меня накрывает странный, обескураживающий туман. Ты как наркотик, как чувство эйфории. Да ладно, признаюсь, ты лучше, чем победа в суде по самому сложному делу, – смеется он.

– Да? – спрашиваю я, еще раз желая услышать все эти безумные, невозможные слова.

– Да, Анна, да! – говорит он с жадным надрывом. – И когда я понял смысл твоего вопроса… Ты даже не представляешь, что это для меня значит. Мне не верится, что нашел тебя, что ты существуешь, что я украл тебя у всего мира!

После чего он вновь подхватывает меня на руки и относит в свою спальню.

…Что происходило между нами, видели лишь звезды ночного неба, но я счастлива, что повзрослела с ним, доверилась тому самому – единственному и желанному мужчине.

Утром, когда я открываю глаза, на меня из окна светит теплое солнце, а в комнату пробивается запах кофе и поджаренного хлеба. Я принимаю душ, стараюсь справиться с обезумевшей после ночи прической – волосы никак не хотят принимать свой привычный вид – и надеваю его футболку, приготовленную для меня на тумбе около кровати. В этой мужской футболке я выгляжу удивительно хрупкой. Альберт заходит в комнату и останавливает взгляд на мне.

– Привет, как тебе? – спрашиваю я игриво.

– Не могу отвести глаз! Что ты со мной делаешь? – Он одним шагом преодолевает пространство между нами, и его губы накрывают мои. – Завтракать будешь? – интересуется невзначай Ал, отлипнув от меня.

– Конечно, еще спрашиваешь? – возмущаюсь я. – Только, наверное, лучше надеть платье?

– Да ну, ты же дома. Мне ты нравишься в моей футболке, – заявляет он, хитро улыбнувшись и подмигнув мне.

– Честно?

– Честное слово, могу положить руку на Конституцию, – смеется он.

– А надо бы на Библию.

И мы, взявшись за руки, идем на кухню. На столе стоят две тарелки с омлетом и тостами, мое любимое печенье, два круассана, фрукты, баночки с джемами, хлопья и йогурты.

– И что это? – спрашиваю я, уперев руки в боки.

– Я не знал, что ты ешь по утрам, – спокойно говорит он, пожимая плечами.

– Значит, ты заранее спланировал, что я останусь тут на ночь, раз накупил столько всего? Да? Признавайся! – шутливо допрашиваю его я, усаживаясь за стол.

– Признаюсь: я все спланировал.

– Вот так и доверяй мужчинам после этого.

Мы принимаемся за завтрак. Я такая голодная, такая довольная, настолько полная сил, что проглатываю омлет, тост, еще съедаю печенье и запиваю все это большой чашкой кофе.

– Спасибо, очень вкусно, ты мой спаситель и герой, – говорю я, возвращая чашку на стол. – Мне пора, но я бы хотела узнать все, что ты выяснил.

– Да, конечно, иди на диван, я сейчас приду, – отвечает он, убирая со стола, после чего присоединяется ко мне.

– Так, кто у нас остался? Иосиф Олд? – спрашивает он, рассматривая принесенные бумаги.

– Да, только он.

– Иосиф Олд, родился в 1937 году, тоже в Мэе и всю жизнь прожил тут. Был женат, в браке родился сын. В 1978 году развелся. Работал на физико-математическом факультете университета Мэя, потом в Политехническом государственном университете, получил должность профессора, занимался молекулярной инженерией. Создал множество научных трудов, написал сотни статей, принимал участие в огромном количестве научных съездов и конференций. Что касается его убийства, то до сих пор никаких зацепок у полиции нет. Я еще поспрашивал про дневник, но абсолютно никто ничего не знает о нем. Полиция обыскала его комнату и лес в округе, но ничего не нашла.

– Странно.

– А откуда ты знаешь о дневнике?

– Это уже не важно. Ладно, спасибо тебе, огромное спасибо, – говорю я и чмокаю его в щеку.

«Мне надо поехать в этот дом престарелых, может, смогу что-то сама выяснить, может, кто-то мне поможет».

– Не за что, то, что я смог узнать, – это малость. И, кстати, по поводу детектива.

– Да? – Я отвлекаюсь от своих мыслей и внимательно смотрю на него.

– В центральном отделении в отделе убийств работает Сергей Бэк, вот его фото, оно старое, но какое смог найти.

Я беру фотографию и смотрю на еще молодое лицо достаточно приятного мужчины. Это Бэк, только лет на десять моложе, не такой уставший, угрюмый, подозрительный.

– Да, это он. Точно он, – говорю вслух.

– Я выявил еще одно очень интересное совпадение. Когда Кир попался на краже в шестнадцать лет, в полицейском отделе города Нороф по работе с несовершеннолетними работал… Угадай кто?

– Кто?

– Сергей Бэк, который и стал его официальным воспитателем, а позже поручителем, когда Кир покинул приют. И примерно через год, как Сергей Бэк был переведен в центральное управление Мэя, в Мэй переехал и Кир.

– Даже так. Понятно, – задумчиво произношу я.

– Есть еще кое-что, – говорит он как-то осторожно. – Но я хочу, чтобы ты мне все рассказала сама. Не хочу, чтобы между нами были секреты. Понимаешь?

Ал замолкает и смотрит на меня.

– Мне ты можешь довериться, я не буду осуждать, выспрашивать, подвергать сомнению твои слова. Никогда. – Он берет мою левую руку и проводит большим пальцем по тонкой линии шрама.

– Я знаю. Знаю, – говорю я мягко. – Но все так запутанно. Я даже не подозреваю, с чего стоит начать и как все рассказать.

«Я бы очень хотела поделиться с тобой всем-всем. Что пережила, с чем столкнулась, всеми чувствами и эмоциями, через которые прошла в своих перемещениях. Только разве ты поверишь? Разве поймешь? Я не смогу привести факты. Да и зачем? Чтобы еще один человек на планете, уже настолько родной, такой близкий, страдал из-за меня? Или чтобы ты попытался меня спасти? Отправил бы к психотерапевту, который все равно не сможет помочь? Или жалел бы меня? Нет, никакой жалости, я заслуживаю большего». Я приняла решение – решение для него, не для себя. Я всегда делала выбор в пользу скорее других, нежели меня самой. Такой вот герой-спасатель. Жаль, что себя так и не смогла уберечь.

– Просто расскажи мне то, что можешь, то, на что готова, – продолжает спокойно Ал. – Я не хочу давить, у нас вся жизнь впереди. Но ты мне пообещаешь, что каждую нашу встречу будешь дарить мне частичку себя и открывать свои темные комнаты. Мы включим свет, и ты больше не будешь одна.

– Хорошо, – соглашаюсь я. Ерзаю на месте, пытаясь сесть удобнее, собираюсь с духом и… – Где-то год назад кое-что произошло, со мной что-то случилось. Но я ничего не помню. В этом и заключается вся проблема. Не помню тот день, тот период, не помню прошлого Анны Битрайд. Когда я очнулась в своей квартире, моя жизнь началась с чистого листа. Никаких воспоминаний, напоминаний о прошлом – ничего. Только паспорт и немного наличных. Я знала лишь свое имя и то, что существую. Попыталась доступными способами выяснить что-то о себе, не привлекая внимания, но не узнала ничего стоящего и оставила эти попытки. Чистый лист, стертая личность. Никто из прошлого не объявился – ни родные, ни друзья, ни просто знакомые – никто. И я пришла к мысли, что на этой планете совершенно одна, никому не нужна: просто есть, просто живу. Тогда я начала сначала. Устроилась в кафе, наладила жизнь и стала радоваться каждому дню, каждому утру, когда открываю глаза у себя в спальне. Но иногда в моей памяти возникают какие-то обрывки. Возможно, обрывки прошлого. Они складываются в имена и личности. Я должна знать, почему они, почему я помню их, помню их имена. Странно, да? Ты, наверное, думаешь, что я совсем того, что связался с девушкой-психом? Скажу сразу – я тебя не виню, это сложно принять, со мной всегда будет сложно… – Все это я говорю на одном дыхании. Да, это, конечно, не совсем правда, но и не совсем ложь. Стыдно ли мне? Возможно, но совсем немного. Каждый должен делать то, что ему по силам. И мне не по силам сказать ему правду про себя – Лину Маккольм, мне не по силам вывалить на него ведро всей этой информации про перемещения в других людей. А знаете почему? Потому что я сама до конца не верю в то, что происходит. Иногда кажется, что это просто сны, мои фантазии, выдумки. Если бы это было так, наверное, было бы намного проще. Но встреча с Элизой, с одной стороны, дала мне опору на пути к истине, однако с другой – убрала все возможные «но» и «а если». Больше я не могла лгать себе. Сказки, вымысел, сны – все оказалось реальностью. Моей и не только моей жизнью.

– Нет, Анна. Я не считаю тебя сумасшедшей. И прекрати решать за меня, с кем мне будет сложно, а с кем нет.

Я покорно киваю в ответ.

– Ты просто потерялась, запуталась, – продолжает он. – Человеческий разум – очень странная и сложная штука. И теперь мне стало легче, намного легче. Потому что иногда я не знал, как себя вести, не понимал, чего ждать и как реагировать. Я хочу быть рядом с тобой, хочу помочь, но до этого дня словно бился о сплошную стену. Спасибо, что показала мне дверь, что дала первый ключ, – говорит он абсолютно серьезно. После чего прижимает к себе и нежно целует в левый уголок губ. От его поцелуя по коже бегут легкие, воздушные мурашки, будоражащие тело и пробуждающие воспоминания. Затем Ал чуть отстраняется и смотрит мне в глаза. – Прости, но я не хочу, чтобы между нами были какие-то недосказанные слова, не хочу непонимания. Ты, скорее всего, разозлишься, что я лезу не в свое дело, что бегу вперед, не спросив разрешения. Но лучше так, чем если мы погрязнем в отговорках.

– Что ты хочешь этим сказать? – не понимая, о чем он, спрашиваю я.

– Когда я собирал информацию, узнал еще кое-что. Я ведь искал любые сведения, хотел понять связь между людьми в твоем списке.

– Да. И что ты узнал? – немного отстраненно, но с нетерпением уточняю я.

– Ты родилась в городе Нороф. И так же, как и Кир, была до восемнадцати лет в том же самом приюте. Он ненамного старше тебя, так что вы наверняка с ним знакомы.

Мое лицо кривится, но я быстро прячу эмоции.

– И что с того? – произношу я, пытаясь показать, что мне это безразлично, хотя, конечно же, мне не терпелось дослушать.

– Ну-у-у, – тянет он. – А потом вы, конечно с долей вероятности меньше одного процента, чисто случайно вместе оказываетесь в Мэе. А еще ты училась на архитектурном факультете.

– Что? Я училась на архитектурном?

– Да, я нашел тебя в списках студентов. Ты поступила три года назад, но спустя два года была отчислена, то есть год назад.

Его слова обухом бьют меня по голове. У меня и в мыслях не было проверить, узнать, училась ли где-то Анна, чем она занималась до того, как я заняла ее тело. Я просто обнулила ее жизнь и начала сначала. А могла бы продолжить учебу, могла бы…

– И как ты это узнал?

– Ну я же адвокат по очень спорным делам, если ты помнишь, – усмехается он. – Моя работа – находить лазейки и потайные ходы. У меня много полезных знакомых, в том числе в архивах, в полиции, среди компьютерных гениев и так далее. Всех и не перечислить.

– Да уж, опасный ты человек, Альберт, – говорю я удивленно, но с улыбкой. – Мне даже как-то не по себе стало.

– Это для тебя слишком?

– Да, как-то чересчур.

– Я не хотел, просто пытался помочь тебе и понять.

– И что, понял? – серьезно спрашиваю я.

– Нет.

– Я же сказала, что откроюсь и все расскажу, когда буду готова.

И тут в голове, заискрилась, как бенгальский огонь, мысль, что Альберт с удовольствием залез слишком глубоко в мою жизнь, в мои тайны, и вторгся в них так бесцеремонно, так нагло. Пусть даже с моего необдуманного позволения.

– Ты права, Анна, я не должен был лезть, не должен был искать…

Я резко встаю, не понимая, что вообще здесь делаю.

– Анна?! – Альберт подскакивает следом за мной.

Я иду в спальню и начинаю быстро собираться, натягивая на себя вещи, чувствуя его непонимающий, отрешенный взгляд. Но сейчас Ал не вселяет уверенность и не дарит уют, он словно обнажает всю меня. А я, наоборот, хочу одеться.

– Анна, послушай, я извинился, я правда не хотел.

– Ты просил довериться. Сказал, что хочешь, чтобы между нами не было секретов, а сам рылся в моем грязном белье. Зачем? Зачем тебе это? – закипаю я.

– Но ты же сама… – Он хочет продолжить, но обрывает себя на полуслове.

Не понимаю, почему так среагировала на его слова. Как какое-то мимолетное вмешательство со стороны Ала могло так на меня подействовать? Он всего лишь сделал то, что я просила, а меня это задело за живое. Я не понимаю, чего боюсь. То ли что он догадается, что со мной что-то не так. То ли его вопросов, на которые я не смогу ответить. А может, что он усомнится во мне, и я перестану быть в его глазах желанной. Наверное, да – скорее всего, испугалась, что потеряю его. И что я сделала? Сбежала. Просто оделась, схватила телефон и сбежала без оглядки, без объяснений, без сомнений. А он стоял и смотрел, как я ускользаю в очередной раз.

Вчера Альберт спрашивал, за что я ему досталась, имея в виду, что я счастье, награда, победа. Сегодня я бы задала тот же вопрос, только со смыслом, перевернутым на сто восемьдесят градусов. За что ему такое наказание, как я? В какой момент своей жизни он так согрешил?

Как добегаю до дома, не знаю, ноги сами меня несут. Останавливаюсь, только когда закрываю за собой дверь. Сбрасываю туфли, швыряю телефон на комод, стягиваю платье, хранящее его запах. Но продолжаю чувствовать этот запах на себе – на коже, на волосах, везде. Везде и повсюду пахнет его свежим мужским ароматом. Слезы отчаяния и самоуничтожения начинают течь по щекам.

– Что за жизнь? Что за жизнь, где я постоянно лгу, где я не я, где у меня нет ничего своего?! – спрашиваю я себя взахлеб, когда мои всхлипы прерывает телефонная трель.

Мне мало кто звонит, и это точно не Ал, потому что на его звонок я выбрала песню Леди Гаги и Брэдли Купера из фильма «Звезда родилась» [3]. Не знаю, почему у меня с ним ассоциируется эта грустная, пронизывающая мелодия. Может, голос Купера напоминает мне голос Ала, может, дело в схожей манере произносить слова, а может, эта композиция играла, когда я думала о нем.

Сейчас же комнату разрывает противный рингтон.

Я беру мобильник и смотрю на экран. Странный незнакомый номер.

– Алло? – произношу неуверенно.

– Тюрьма строгого режима города Мэя. Примете звонок от осужденного Кира Джонсона?

Рука чуть вздрагивает, тело сжимается, движение в легких на долю секунды останавливается, и я отвечаю:

– Да.

Из трубки раздается сигнал, после чего звучит хриплый мужской голос, словно из другой вселенной – далекий, приглушенный, бесцветный:

– Привет.

– Привет, – отвечаю, не зная, что еще сказать.

– Я так рад тебя слышать, – произносит он, и я слышу, как жизнь в нем замирает после каждого слова.

– Это хорошо, – вырывается у меня вдруг.

– У нас мало времени. Я получил твое письмо, и если ты все еще хочешь со мной поговорить, то приходи в любое время для посещений. Ближайшие двадцать четыре года я никуда не денусь, – говорит Кир и, как мне кажется, пытается улыбнуться.

– Я приду, – отвечаю скупо.

Связь разъединяется, а я так и остаюсь стоять с телефоном в руке.

Глава 23

Ты – мое течение, мой подгоняющий ветер, мой кислород. Знаешь, все, что было «до», – всего лишь пролетевшие мгновения жизни, ты же – ее вечность.

Последняя пристань

Открываю глаза и вижу не свои шторы и не свои, а морщинистые руки.

«Какое сегодня число?»

Корячась и кривясь от неприятных ощущений, я поднимаюсь с кровати, беру трость и ковыляю в уборную прямо в пижаме. Проделав все необходимые процедуры, иду к соседу и стучу в дверь.

– Леопольд, ты уже встал?

– Заходи, – кряхтит он из-за стены.

Вхожу в комнату и закрываю за собой дверь.

– Ты чего? – встревоженно спрашивает он, оглядывая меня с головы до ног.

– Какое число?

– Что?

– Какое число? – говорю я громче.

– Ничего не слышу.

Я ковыляю ближе к нему и кричу в самое ухо:

– Число какое?

– А, обожди. – Он берет с тумбы какой-то предмет и надевает на ухо. – Что ты спрашивал?

– Ты издеваешься? Число сегодня какое? – почти кричу я.

– Ёся, не кричи так. Я же уже в аппарате, думал, послышалось. Число, следующее за двадцать третьим апреля.

– То есть двадцать четвертое апреля?

– Ну да. А что?

– Ничего. Послушай, а у меня были какие-то планы на двадцать восьмое?

Леопольд задорно смеется, встает и дружески похлопывает меня по плечу.

– Ёся, какие у нас тут могут быть планы?

– Ну, может, я куда-то собирался – в город или встретиться с кем?

– Это лучше у тебя спросить, куда это ты собрался двадцать восьмого числа. – И он хмыкает, словно услышал полнейший бред.

– Ладно, спасибо.

– Да не за что, заходи, если что. Можешь каждое утро спрашивать у меня, какой сегодня день.

Возвращаюсь в комнату. Леопольд заглядывает ко мне и интересуется, все ли в порядке, но я только хмуро отмахиваюсь от него. Хочу нагнуться к комоду, но не могу – суставы совсем заржавели. Надо позвать медсестру, пусть поможет.

Сажусь на кровать, беру в руки трубку стационарного телефона и вижу, как из-под подушки торчит корешок тетради. Аккуратно достаю, в ней заложена ручка.

«Именно так, под подушкой куда удобнее, мистер Олд. Вы просто супер. Люблю вас, честно!»

Прижимаю тетрадь к дряблой коже на груди, словно родную. Чувствую ее тепло и затертую гладкость. Провожу по ней рукой. Сегодня я буду жить вместе с ним. Ведь в ней его жизнь и его любовь, а может, и ответы на мои вопросы.

Тетрадь мистера Олда

Часть 5

«…Наверное, вам кажется, что слишком подробно, а может, и слишком приторно-сладко я описываю свои чувства и воспоминания. Но я стар, очень стар. И пусть в чем-то они утрированно прекрасны, но мне хочется думать, что так оно и было. Я помню ту поездку именно так. Поэтому, если вы читаете мой дневник, сразу признаюсь, что не могу рассказывать отстраненно, быть просто наблюдателем, беспристрастно излагать события. Я хочу описать чувства – они важнее всего. Только их ты помнишь, лежа в кровати в комнатушке дома престарелых. Только они каждый день заставляют подниматься с постели и делать следующий шаг. Ради них я пишу это.

После проведенной с Астрид ночи я собрал свои вещи, переоделся и помчался на вокзал, вбежав в почти уезжающий поезд. Всю дорогу или дремал, или находился в каком-то вакууме. Я знал, что прошлого больше нет. Все изменилось. Я изменился. За эти три дня потерял все и нашел все, умноженное на бесконечность. Бессонная ночь давала о себе знать, но, как бы я ни хотел свалить свое состояние на этот факт, я не мог позволить себе эту ложь, принять за истину глупую фальшивую теорию.

Домой я добрался к вечеру. Поднялся на порог и застыл, уставившись на дверную ручку. Не мог заставить тело мне подчиняться, не мог заставить руки повернуть ее. Я не хотел переступать порог. Не знал, я просто не знал, что делать. Дверь распахнулась, и мне на руки с визгом запрыгнул мой сын, а у порога стояла Мари и улыбалась своей печальной, пронзительной улыбкой. Я прижал к себе сына, поцеловал в макушку, но, к моему разочарованию, не почувствовал и доли той любви и счастья, которые ощущал в присутствии Астрид. Посмотрел на розовые щеки, на светлые волосы и ясные глаза ребенка и ужаснулся. Я был холоден, как глыба льда в океане. Поставив его на пол, словно саквояж, натянуто улыбнулся и сказал, что папа слишком устал, после чего чмокнул в щеку Мари и пошел в ванную».

Я отрываюсь от чтения и закрываю дневник. Не могу поверить в его слова. «Как саквояж»? Он это серьезно? Внутри все сжимается. Именно от родителей мы ожидаем любви на протяжении всей жизни, любви вопреки всему. Я всем своим существом отвергаю слова мистера Олда. Должно быть, он описал временное помутнение рассудка. Выпиваю теплой воды и вновь открываю воспоминания.

«…Струи горячей воды смывали с меня дорогу, конференцию, разговоры с коллегами, десятки выкуренных сигарет и литры выпитого спиртного, но им было не под силу смыть с меня Астрид, ее запах, частички кожи и ее голос. Я переоделся в домашнее и пришел на кухню.

– Как все прошло, милый? – спросила Мари.

– Отлично, правда отлично. – Я натянуто улыбнулся.

– Точно? Ты какой-то странный… – не унималась она, пытаясь заглянуть мне в глаза.

– Просто устал. Слишком много бесед, информации и людей.

– Понятно. А мы тут скучали по тебе, – как всегда, с долей грусти произнесла она.

– Я тоже, – выплюнул я фальшь. Больше всего я ненавидел и не переносил лжи – и вот сам утонул в ней, как в гнусном, провонявшем болоте.

Дни потянулись один за другим. Но ни секунды, ни часы, ни недели не помогали мне забыть. Когда я закрыл за собой дверь в ее номер, то будто потерял что-то, потерял ключи от дома или от себя, от самой жизни. Потерял то, чего у меня никогда не было. Я потерял будущее, то, ради чего всегда жил, то, что считал реальным, то, о чем мечтал. Словно застрял в вакуумной комнате, в которой полно людей, предметов, событий, но нечем дышать. Нет того, чего не видишь, не чувствуешь, но без чего невозможно жить. И вот, когда я это увидел, нашел, когда алмаз из темной расщелины своим бликом на солнечном свете поманил меня, я промедлил, и расщелину завалили булыжники, да такие, что мне никогда, ни за что не будет по силам их сдвинуть. Я плохо спал ночами, аппетит меня покинул, как и желание двигаться. Мой организм угасал, он сам подписал себе смертный приговор, он чах без живительной воды по имени Астрид.

Спустя несколько невыносимых недель я взглянул на себя в зеркало и увидел постаревшего, осунувшегося, сутулого мужчину с безжизненными, потухшими глазами.

«Да какого черта я так себя веду? Я сам выбираю свою жизнь. И я хочу быть с ней», – сказал сам себе.

В тот же день я позвонил в лабораторию, где работала Астрид, и попросил соединить с ней. Мне дали номер отделения, и я тут же набрал его. Руки потели и шли мелкой дрожью, горло першило, ноги выстукивали чечетку, и вот из этого круглого аппарата зазвучал ее голос:

– Да?

– Астрид, это я, Иосиф, – прохрипел я и услышал громкий вздох и тишину. – Астрид, ты тут? – произнес чуть громче в агонии ожидания.

– Да, Иосиф, да, да, – с каждым словом ее голос наполнялся летним солнечным светом.

– Как ты? – зачем-то спросил я, просто не зная, что сказать.

– Я… я…

– Нет, не отвечай, иначе я брошусь на станцию и приеду к тебе.

– Что ты, что ты! Так же нельзя, – залепетала она.

Но я знал, что уголки ее губ чуть поднялись.

– Можно, можно, Астрид. Я так страдаю, я пуст, без тебя я пустая оболочка, пустой, безжизненный сосуд. – Я говорил, пытаясь вложить все чувства, что к ней испытываю, в бессмысленный набор слов.

– Ох, Иосиф, – только и ответила она.

– Послушай, я задам тебе всего один вопрос, и если твой ответ «да», то я сделаю все, что в моих силах. Я что-нибудь придумаю.

– Не задавай, – сказала она сразу. – Мой ответ «да».

– Ты даже не знаешь вопрос…

– Да, – снова выдохнула Астрид нежно, оборвав меня на полуслове.

– Тогда я позвоню завтра. Мне надо подумать. Хорошо?

– Давай через два дня. Если ты будешь звонить часто, могут что-то подумать, а ты знаешь, как…

– Хорошо, позвоню через день, – сказал я, уже предвкушая следующий разговор.

– Да.

– Астрид… – Я хотел сказать ей все, но она тут же прервала меня:

– Не надо, Иосиф, я все знаю. Я чувствую. Не надо слов. – И она повесила трубку.

Я взлетел до небес, воспарил так высоко, куда не надеялся добраться даже в самых смелых мечтах. Это была она, моя Астрид. Девушка, которая не любит лишних слов. Молчаливая, но прекрасная вселенная. Моя любовь.

Сказать, что с того дня мы только и делали, что летали в облаках и романтических грезах, гуляли по скверику, держась за руки, и ели мороженое, – значит, солгать о самой жизни. С того дня началась наша борьба за счастье. Я признался Мари, что собираюсь расторгнуть наш брак. Она, в силу своего характера, не устраивала сцен, а просто тихонько и горько плакала, тем самым еще сильнее заставляя меня страдать. Но я не жалуюсь, я это заслужил. Мари даже просила меня остаться ради сына, пообещав, что не будет препятствовать встречам, с кем бы там я ни желал. Но я так не мог. Не хотел. Для меня жизнь с Мари превратилась в тюрьму, из которой я рвался, как пойманный дикий конь, как птица, закрытая в клетке, не щадя себя, разбиваясь в кровь о металлические прутья. Я не чувствовал жалости, раскаяния, я был гоним жаждой любви и свободы. Сметал все преграды, не думая о последствиях. Я вытащил наружу свой эгоизм и, словно флагом, размахивал им, расчищая себе путь. Мои друзья, кроме Сержа и еще двоих, отвернулись от меня, сообщив, что я нарушаю правила приличия и иду против устоев общества. С работы мне тоже пришлось уйти, поскольку руководство не устраивало мое «аморальное» поведение и тот пример, который подаю студентам. Все и всё были против нас. Мы стали изгоями, преступниками, сластолюбивыми и извращенными, бесчувственными созданиями.

А ведь все было совсем наоборот, мы лишь обрели сильное чувство и не захотели его прятать, не хотели и не могли его скрывать. Не могли по своей открытой и чувственной натуре. Мы не могли предавать себя и других изо дня в день, пока этот червь не выел бы в наших сердцах огромные дыры, сплошные пустоты».

Тетрадь мистера Олда

Часть 6

«Сейчас я все чаще стал выпадать из реальности – не помню, как провел тот или иной день. Раньше такое бывало, но не так часто. А сейчас это повторяется. Поэтому изложу оставшиеся события своей жизни менее детально. Вздохнули с облегчением? Надеюсь, что моя история не заставила вас скучать или, того хуже, зевать во весь рот. Ладно, я больше не буду описывать все, что происходило, в деталях, а только крупными мазками и только то, что имеет значение. Я должен успеть закончить свой дневник. Чувствую: что-то должно случиться. Но вернемся в воспоминания.

Астрид пришлось хуже меня, ведь она женщина, она зависит от мужа, она его часть. А часть не имеет права бастовать, не имеет права отделяться по своей воле. Поэтому в кульминационной точке нашей борьбы она просто собрала самое необходимое и села в поезд по направлению к городу Мэю.

Спустя несколько месяцев после нашего знакомства мы встретились на центральной площади с чемоданами в руках, истощенные донельзя, но счастливые до звезд. Мы начинали с чистого листа, с нуля, с начала координат. Больше для нас не существовало прошлого. Существовало только «сегодня».

Астрид была удивительной женщиной. Она была другой – со своими желаниями, смелыми мыслями и совершенно иными взглядами на жизнь. Представляете, она никогда не разрешала мне признаваться ей в любви. Сейчас я улыбаюсь, вспоминая ее упреки, когда пытался сказать ей эти слова. Она говорила, что и так знает, что я чувствую, и не нуждается в признаниях, которые я когда-то мог адресовать другим. Ох и дерзкая она бывала временами. Сама она тоже никогда не произносила слов любви. Говорила только: «Иосиф, ты же ученый, ищи ответы в прикосновениях, в нотках голоса или в глазах», после чего подходила, обвивала меня руками и нежно целовала в губы.

Мы прожили с ней всю жизнь. Скажу так: всю вторую часть моей жизни только она была на горизонте, была маяком, моим островом счастья. При этом мы так и не узаконили наши отношения. Вначале я настаивал, говорил, что так принято. А она отвечала, что принято заключать брак только единожды. И мы эту попытку уже использовали. Я не умел с ней спорить и не любил. В силу своих чувств не мог противостоять что-либо ее логике, мыслям, принципам, не находил верные аргументы и отступал. Почему бы и нет, это же не поле битвы.

Однажды в рождественскую ночь, сидя у камина с бокалом шампанского, я смотрел на огонь, на его красоту, языки, струящиеся среди каменных стен, на мирно потрескивающие поленья. Я повернулся к Астрид, посмотрел на ее тронутые проседью волосы, на морщинки, изменившие лицо. Взял ее руки, которые начали преображаться под влиянием артрита, поцеловал каждый сустав, каждую подушечку пальцев.

– Знаешь, Астрид, то, что сейчас скажу, я никому и никогда не говорил.

Она, нежно улыбаясь, погладила меня по лицу.

– Астрид, ты моя планета, моя Вселенная, мой Млечный Путь и мое созвездие. Ты грозовое облако, принесшее долгожданный дождь, который оживил росток, появившийся из безжизненной земли. Ты – мое течение, мой подгоняющий ветер, мой кислород. Знаешь, все, что было «до», – всего лишь пролетевшие мгновения жизни, ты же – ее вечность. Ты ее будущее.

Каждое мгновение, проведенное с ней после нашей судьбоносной встречи, я был счастлив, наполнен жизненной энергией, наполнен Астрид. Да, конечно, были и ссоры, и обиды, и непонимание. Мы прошли через многое, очень многое. И какие бы беды нас ни настигали, мы всегда верили в будущее. И, знаете, у меня никогда, даже на долю секунды, не возникала мысль, что я сделал неправильный выбор, что ошибся, что нахожусь не на своем месте, что несчастен. Даже когда Астрид не стало, она настолько заполнила меня собой, что я отпустил ее телесную оболочку, зная: она теперь живет во мне, внутри меня, она – моя вечность, душа из книги «Гостья» [4] (видимо, я читаю слишком много современных книг, которые кто-то тайком поставляет в дом престарелых). И в любой момент, когда я почувствую грусть или мне в этом мире станет одиноко, я загляну внутрь себя и увижу ее медовые глаза, услышу ее тихий смех или почувствую тишину, которая была между нами.

Теперь – кто бы ты ни был, читатель, – ты знаешь, почему я не мог поступить иначе, почему не смог остаться верным мужем и хорошим отцом. Но жизнь всегда закономерна, всегда весы имеют две чаши. Нельзя получить все, не отдав чего-то взамен. И мы заплатили огромную цену за наше счастье: мы не могли иметь детей. Как бы ни старались, что бы ни делали, детский смех так и не зазвенел в нашем доме. Это стало для нас с Астрид самым горестным и самым болезненным. Я видел грусть в ее глазах, когда она смотрела на смеющихся на улице детей, и мягкая, чуть заметная улыбка освещала ее лицо. Но это была наша кара, и со временем мы ее приняли в полной мере. Много жертвовали в детские дома, участвовали в благотворительных акциях. Как-то я даже предложил Астрид подумать над тем, чтобы усыновить ребенка.

– Иосиф, ребенок – это продолжение, это будущее двух людей, связавших свою жизнь, и соединение именно их генных кодов, их формул, уравнений. Дети – это не игрушки, которые ты выбираешь в детском магазине.

В ее словах была логика. В них был смысл, ее смысл, наш смысл. И больше я не предлагал и не спрашивал».

Больше записей нет. Я беру ручку и пишу большими буквами посреди листа:

«НЕ ХОДИТЕ В ЛЕС 28 АПРЕЛЯ!»

Глава 24

Людей надо бояться, а не темноты…

Анна сегодня

Анна открывает глаза и снова жмурится от яркого солнца, которое вторгается в комнату с самого утра. Она откидывает покрывало и одним движением садится на кровати. Берет в руки телефон. «Двадцать первое мая, отлично, я стала просыпаться чаще и без длительных периодов отключки. Значит, есть прогресс. Я на верном пути, на финишной прямой».

Анна закрывает глаза и произносит про себя: «Я сильная, уверенная, я ко всему готова. Я справлюсь. Вдох, выдох. Господи, помоги мне сегодня. Я никогда не просила твоей помощи, но сейчас прошу».

Она вновь открывает глаза, вскакивает с кровати и бежит в ванную. Быстро умывается холодной водой, чистит зубы, волосы стягивает маленькой резинкой. Идет в кухню и ставит чайник. Заглядывает в шкаф, роется на полках. Прошлый раз она допила остатки кофе, а новой баночки так и не появилось.

«Ну почему моя вторая чертова личность любит чай! Да тут целая витрина чайных пакетиков и ни грамма кофе. Ладно, куплю по дороге».

Анна идет в спальню, достает из шкафа одежду и быстро напяливает на себя черные потертые джинсы, темно-синюю растянутую футболку и черный балахон с капюшоном. Достает с верхней полки свою старую кепку, солнцезащитные очки и идет в гостиную. Находит в комоде свой паспорт, который ее вторая личность пыталась спрятать, и сразу направляется в коридор. Ее движения резки, дыхание взволнованно, мысли сумбурны. Она берет из комода свой старый рюкзак, перевязывает порванную лямку, запихивает в него наличку, которая лежит в коридоре, паспорт, кредитку, проездной, ключи и очки. Надевает кепку и старые удобные кроссовки, выходит из квартиры.

Сердце бешено стучит, когда Анна по утренним улицам направляется в сторону банка. Сегодня у нее все получится, и она остановит этот кошмар. А дальше пусть будет что будет. У нее все готово, нужно только вести себя спокойно, следовать обдуманному плану. Не важно, какой сегодня день, какой месяц, какой год. Это уже не важно.

Она заходит в банк и идет к стойке информации.

– Чем я могу вам помочь? – спрашивает молоденькая улыбчивая девушка.

– Мне нужно снять деньги с карты, но я забыла пароль.

– Вам потребуется паспорт.

Анна достает паспорт из рюкзака и показывает девушке, пытаясь улыбнуться сжатыми губами.

– Пойдемте, я провожу вас к специалисту.

Через пятнадцать минут Анна выходит из банка, придерживая одной рукой свой рюкзак, надевает очки и достает телефон. Она набирает номер, который выучила наизусть, потому что не может оставлять следы своей деятельности – ведь больше в ее жизни ей ничего не принадлежит.

– Да? – отвечает прокуренный мужской голос.

– Деньги у меня.

– Приезжай в сервис.

Анна вешает трубку и идет к автобусной остановке. По дороге она покупает дрянной кофе навынос и выпивает его почти залпом. Подходит ее автобус, и она запрыгивает внутрь. Устраивается на заднем сиденье, поглубже надвигает кепку и начинает глядеть в окно. Через пятьдесят минут выходит на окраине города и идет в сторону гаражей.

– Эй, – кричит она, заходя в один из больших амбаров, на двери которого висит выцветшая табличка «Автосервис», – есть тут кто?

– Чё кричишь? – отвечает низкий коренастый мужчина, выходя из дальнего темного угла. – Принесла?

– Да.

– Иди за мной. – Он направляется в глубину амбара и открывает люк в полу.

– Туда? – уточняет Анна.

– А ты что думала? Что я тебе прям тут достану и отдам?

Она подходит и смотрит в черную яму.

– Дама вперед, – с усмешкой говорит мужик.

Ее бросает в пот, кажется, что она сейчас рухнет в эту самую дыру.

– А можешь посветить?

– Ты чё, темноты боишься?

Анна пытается сглотнуть, но во рту все пересыхает.

– Людей надо бояться, а не темноты, – хрипит он, но включает фонарик на телефоне и светит на деревянную лестницу, которая ведет вниз.

Она сжимает рюкзак и делает первый шаг, потом еще шаг и еще, пока не наступает на земляной пол. Тут намного прохладнее, чем наверху, и пахнет низиной.

– Посторонись, – говорит мужчина, который спускается за ней.

Она делает шаг вбок и замирает, когда его фонарик потухает. Но тут она слышит щелчок, и пространство вокруг наполняется мягким желтым светом. Она оглядывается. Это помещение напоминает погреб, она могла бы вытянуть руку и дотронуться до потолка. Стены бетонные, вдоль них стоят металлические шкафы с замками. У дальней стены стол, за ним два сейфа – один большой, другой маленький.

Мужчина подходит к столу, выдвигает стул и усаживается на него. Включает какую-то фиолетовую лампочку.

– Давай деньги.

– А пистолет?

– Сначала деньги. Я их проверю, потом только покажу, что есть.

Анна достает пачку купюр, которые только недавно получила в банке, и отдает ему.

– Больше у меня нет. Давай, что есть на эту сумму.

Он берет деньги, достает из ящика стола счетную машинку и прогоняет их через нее, недоверчиво глядя на Анну.

– Я еще залог оставляла прошлый раз.

– Помню, – перебивает он и заглядывает в толстую тетрадь. – У меня все записано, не переживай. Дела я веду четко. – Потом он проверяет купюры под лампой, смотрит их на свет, какую-то трет пальцами и даже слюнявит. – Все в порядке. Сейчас прикину, что на это могу предложить. Патроны нужны?

– Да.

– Я думаю, тебе надо что попроще в применении и полегче?

– Да.

– Стрелять умеешь?

– Я быстро учусь.

– Понятно. – Он выбирает из связки золотистый ключ, открывает им большой сейф и достает черный пистолет и коробку патронов. – Тогда вот этот красавец – то, что нужно. Никаких примочек. Вставила патроны в обойму, сняла с предохранителя и стреляешь.

– Хорошо, – только и отвечает Анна.

– Смотри и запоминай.

Он подходит к Анне и показывает, как достать обойму, вставить патроны, снять и поставить на предохранитель. Потом демонстрирует, как держать и как целиться.

– Тебе для начала надо пострелять по банкам, прицелиться, приноровиться. Чтоб делов не наделать.

– Спасибо. Я и не собиралась.

– Да мне все равно. Я тебя не знаю. Попробуешь меня сдать, пеняй на себя.

– Не сдам.

– Вот и умничка.

Анна берет пистолет, коробку патронов, аккуратно убирает в рюкзак и идет к лестнице.

Она выходит на солнечный свет, оглядывается и улыбается. Все идет по плану. Надевает очки, поправляет кепку, прижимает к себе рюкзак и направляется к автобусной остановке. Через час она приезжает в центр города, заходит в автопрокат и арендует на сутки машину. Благо, у нее есть водительские права, которые лежат в маленьком кармашке рюкзака и остаются незамеченными ее второй личностью.

В полдень она стоит в тени деревьев небольшого сквера, пьет воду из бутылки, которую купила в соседнем магазине, и следит за калиткой и выходом из дома. Анна не может сделать то, что задумала, средь бела дня на людной улице. Нет, она не боится, что ее схватит полиция. Она боится, что кто-то вмешается и не даст ей сделать то, что она должна. Она залезает в рюкзак, чтобы убедиться, что он все еще там – прохладный гладкий металл жжет руку. В обойме есть патроны. Нужно только достать, снять с предохранителя, навести и выстрелить. Может, торговец был прав и нужно было пострелять по банкам, но для этого пришлось бы найти уединенное место где-нибудь за городом, потратить время на дорогу. А она не может позволить себе это расточительство, в ее распоряжении всего день.

После обеда к участку подъезжает такси, и она видит, как он выходит в деловом костюме серого цвета с портфелем в руках и садится в машину. Она быстро идет к арендованному «Пежо», который припарковала поблизости, заводит мотор и аккуратно едет за такси.

Он выходит на западной окраине города и идет в своих начищенных черных ботинках по пыльной дороге в сторону гаражей, за которыми располагается городская свалка старых автомобилей. Она останавливается на обочине, глушит мотор и внимательно следит за удаляющейся фигурой. Ждет, пока отъедет такси, и чуть не теряет его из вида. Заводит мотор и едет следом за ним. Он идет вдоль основной проезжей части, а потом сворачивает налево, на дорогу, которая прямой линией пролегает между рядами гаражей. Анна направляет машину туда же, быстро проезжает мимо него, чуть опустив голову, и на первой развилке поворачивает направо. Едет чуть вперед и останавливается у обшарпанных голубых ворот. Улицы между гаражами кажутся безлюдными и уединенными. Идеальное место. Достает пистолет из рюкзака, выходит из машины и идет к повороту. Замирает на углу улицы, пытаясь успокоить свое дыхание и сердцебиение, но никакие глубокие выдохи и вдохи не помогают. Она закрывает глаза и делает несколько шагов из-за поворота. Сердце, как молот, стучит в висках, а влажная ладонь пытается удержать тяжелый пистолет. Анна открывает глаза, ожидая увидеть его перед собой, но на улице никого нет. Быстро прячет оружие в карман балахона и осматривается. Слышит, как где-то впереди, в одном из гаражей, урчит мотор машины. Она возвращается за угол и прижимается к стене. Слышно, как машина выезжает на улицу, а дверь гаража медленно опускается, издавая тихий скрип. Анна надвигает кепку на лицо, разворачивается, быстро добегает до своей машины и прячется за ней. Она видит, как невзрачный старый «Форд» темно-синего цвета проезжает мимо поворота.

Она садится в машину и едет за ним. «Форд» заезжает на заправку, колесит по городу и в итоге оказывается в южном пригороде. Машина паркуется у супермаркета, недалеко от остановки, и водитель остается в ней. Анна останавливается на противоположной улице, через дорогу, и ждет. Район спальный, без многоэтажных домов, только три улицы, которые расходятся от этой точки. Никаких административных зданий, никаких ресторанов, баров, салонов – ничего, только ухоженные участки с домами за низкими заборами и этот единственный небольшой магазин у остановки. Но место оказывается довольно оживленным, и ей никак не удается выбрать нужный момент, чтобы сделать намеченное. На парковку за супермаркетом постоянно кто-то приезжает, по улице ходят неторопливые люди, и на остановке автобуса кто-то обязательно околачивается.

Уже темнеет, а он все так же остается в машине. Анна не понимает, почему он просто сидит в ней и никуда не выходит, ничего не делает.

Что задумал этот ублюдок?

После девяти вечера людей на улице становится мало, фонари освещают только основную улицу и остановку, а его и ее машины стоят в укромных углах, прячась от посторонних глаз. Сейчас Анна могла бы выйти из «Пежо» и незаметно прошмыгнуть в его сторону. Но что-то удерживает ее на месте. Она хочет знать, что происходит.

Через какое-то время она замечает, как он покидает машину. На нем кепка, черное широкое худи, капюшон которого он натянул поверх нее, черные растянутые спортивные штаны и кроссовки.

Она теряется и думает, что упустила его и следила за кем-то другим, но когда он медленно идет за группой людей, которые вышли из автобуса, то сразу его узнает. Она бы узнала его уверенную походку из тысячи, даже если бы он прикидывался кем-то другим. Анна хватает рюкзак и идет по противоположной улице, не выпуская его из виду.

Людей становится меньше, они разбредаются по своим домам или сворачивают на другие улицы, а он продолжает медленно идти вперед, периодически оборачиваясь, словно проверяя, кто еще остался из прохожих. И вот вскоре перед ним – только одна пышная девушка в платье до колен. Она спокойно бредет по улице, в одной ее руке телефон, поднесенный к уху, в другой – пакет из магазина. Ее высокие каблучки издают равномерный стук, а мягкий смех растекается по округе. По улице проезжает машина и скрывается за поворотом, и тогда он ускоряет шаг. Анна тоже идет быстрее, при этом судорожно роется в рюкзаке. И вот девушка тормозит у низкого забора, пытаясь открыть калитку рукой с пакетом. И тут он достает что-то из кармана, подходит к ней сзади вплотную, и Анна слышит тихий вскрик, когда он зажимает ей рот. Телефон и пакет падают на асфальт, она пытается оттолкнуть его, но второй рукой он молниеносно бьет ее чем-то в живот.

Анна застывает. Но, очнувшись от шока, наконец вытаскивает дрожащими руками пистолет и пытается снять его с предохранителя. Пальцы не слушаются и никак не могут переместить маленький рычажок. Она стискивает зубы и наконец щелкает нужную деталь, выставляет вперед трясущиеся руки, направляет пистолет на него и кричит:

– Не смей!

Тишину улицы прорезает громкий выстрел. От отдачи Анна не удерживается на ногах и заваливается назад, пистолет выпадает из рук и глухо ударяется о землю. Она судорожно ищет его на асфальте. Находит гильзу, сует в карман, хватает оружие, вновь вытягивает руки вперед и смотрит перед собой. На той стороне улицы, у забора, только девушка, которая сидит на земле, держась за живот. Анна оглядывается и видит убегающую темную фигуру, которую уже не догнать. В соседних домах включается свет, а люди принимаются выглядывать в окна. Анна поправляет кепку, быстро прячет пистолет в рюкзак, встает и спешит обратно к машине.

Она забирается в салон, заводит мотор и трогается с места. Ее руки до сих пор дрожат и скользят по рулю. Она постоянно смотрит в зеркало заднего вида. Но погони нет – ни его машины, ни полиции.

«Что я натворила? Неужели я попала в девушку?»

Глава 25

«Что можно еще сказать? Больше меня не существовало. 20 декабря 2007 года прежняя Элиза Локс умерла…»

Я просыпаюсь утром в теле Анны, но не в кровати, а на диване в гостиной. Тело ноет от неудобной, скрюченной позы. Беру телефон и проверяю новости. Но ничего не изменилось: мистер Олд умер двадцать девятого апреля в больнице. Но почему, почему мое послание не сработало? Не могла же я написать ему, что он умрет. Так его мог инфаркт разбить еще до двадцать восьмого. Но я думала, он прочтет мое послание и останется в живых.

Я швыряю телефон в сторону и зажмуриваю глаза с такой силой, что в черноте вижу белые блики, мерцающие перед глазами. Открыв глаза, чувствую легкое головокружение. Несколько минут просто смотрю в потолок, пытаясь понять, что я сделала не так, что должна была сделать, чтобы спасти мистера Олда.

Встаю, потягиваюсь и оглядываю себя. Анна даже не удосужилась раздеться. На мне черный старый балахон и потертые джинсы. Рядом с диваном стоит ее старый рюкзак. Я иду в ванную, стягиваю грязную одежду, которая пропахла потом, и кидаю все в стирку. Не Анна, а малый ребенок. Иду в спальню и по привычке бросаю взгляд на тумбу. На листке бумаги (моем послании, которое я оставляю для Анны) лежат ручка и какой-то пластиковый пакет. Это что-то новенькое. Беру лист и не верю своим глазам. Под моей инструкцией написано неровным почерком:

Я не хотела. Спрячь это где-нибудь, мне не хватило времени, чтобы сделать самой. Но умоляю, не выкидывай!

Ничего не понимаю. Разворачиваю пакет, в нем – еще один. Разворачиваю и его и вначале просто таращусь на содержимое. Закрываю обратно, подхожу к окну и задергиваю шторы. Беру пакет вновь и снова открываю. «О боже, куда она вляпалась? Ну почему Анна всегда ведет себя так! И откуда у нее этот пистолет?»

Я в панике начинаю расхаживать по квартире, ища глазами хоть какое-то укромное место. Но здесь Анна могла спрятать его и сама. Значит, она хотела, чтобы я отнесла его куда-то еще. Вот только куда? Я не знаю, где люди обычно прячут пистолеты! Я беру пакет, завязываю его покрепче, приношу из кухни стул, забираюсь на него и закидываю оружие на самый верх шкафа, туда, где всегда лежал толстый слой пыли.

Обойдя квартиру, больше никаких новых предметов я не обнаруживаю. Сую руку в рюкзак Анны и нахожу там кредитку, паспорт, водительские права, которых до этого ни разу не видела.

Делаю глубокие вдохи, пытаюсь успокоить сама себя: «Никакой паники. Сейчас я приму душ, позавтракаю и решу, что делать дальше. На работу не пойду, нужно что-то придумать с пистолетом».

После завтрака проверяю личный кабинет банка на телефоне и вижу то, что не хотела бы видеть. Анна сняла все деньги с нашего счета. В рюкзаке я нахожу небольшую сумму наличных, которой хватит максимум на месяц, и то, если исключить частые появления Анны.

«И что же мне теперь делать? Я работаю, а она тратит мои деньги. Ладно бы на что-то полезное, но не на оружие же!»

Открываю мессенджер и вижу кучу сообщений от Бо. Меня уволили. Этого следовало ожидать, но хотелось бы не сегодня – не самый подходящий момент.

Еще пришли сообщения, что кто-то пытался ночью до меня дозвониться. Но этот номер мне незнаком. Я нажимаю звонок.

– Алло, у меня пропущенный от вас.

– О Лина, это Марта.

– Марта? Что-то случилось?

– Повиси, я сейчас выйду на улицу.

Ее голос кажется взволнованным и хриплым, словно она заболела или только проснулась. И зачем ей выходить на улицу, чтобы со мной поговорить?

– Лина, ты еще тут?

– Да.

– Вчера на Элизу кто-то напал, прямо у калитки дома.

– Что? О господи, как она?

– Ее пырнули ножом в живот, но она жива. Сейчас в реанимации, состояние стабильное, врачи говорят, угрозы жизни нет.

– Слава богу. Кто напал на нее?

– Я не знаю, но уверена, что это не просто нападение. После встречи с тобой она была очень подавлена. Но на следующий день, позвонила мне и сказала, что собирается сделать то, чего не сделала двенадцать лет назад. И после этого на нее напали, а сейчас она в реанимации. Может, она звонила тебе или ты знаешь, что происходит?

– Прости Марта, но я пока сама ничего не понимаю.

– Я уверена, что ее хотели убить. При нападении присутствовали двое, так сказали в полиции. Они пока не знают, заодно эти люди или нет. Один пырнул ее ножом, а у второго человека был пистолет, и он находился на другой стороне улицы. Мне кажется, что второй спугнул преступника. Соседи слышали во время нападения крик, а следом раздался выстрел. А значит, стрелял не преступник. Только не понятно, в кого стреляли, пуля попала в ствол дерева. Сейчас полиция ищет очевидцев и любые улики. Лина, это ты была вчера там?

– Я не знаю. Прости. Боже ты мой. Я вчера была в другом теле.

– Ясно. Если ты что-то узнаешь, поймешь, позвони мне. Умоляю. Мы должны поймать того, кто напал на Элизу.

– Обязательно. Может, мне стоит приехать в больницу?

– Нет, к ней пока никого не пускают.

– Понятно. Держись, Марта. Я выясню, что вчера произошло.

– Спасибо.

Я кладу телефон на журнальный столик, не зная, что же делать дальше. Кто напал на Элизу и что там делала Анна? В кого она стреляла? Я уверена, что там была именно она. Может, она узнала, что я приходила к Элизе, и решила выбить из нее всю информацию, или у нее есть сообщник, и убить Элизу намеревались они оба? Не хочу в это верить, не могу в это верить. Скорее Анна почему-то оказалась там, и, может, она пыталась спасти Элизу от нападения? Но зачем кому-то вообще потребовалось ее убивать? Сначала мистер Олд, теперь Элиза. На Кира тоже нападали в тюрьме, но это же тюрьма. Ладно, Кира пока оставим в стороне.

Я иду в ванную и принимаюсь тереть руки – мне кажется, что они пахнут чем-то горелым.

Столько всего свалилось на меня за этот короткий промежуток времени, что мне просто жизненно необходим перерыв. Я нуждаюсь в передышке, в паузе на этом бесконечном видеоряде, чтобы разложить, расставить все по полочкам, упаковать информацию и события в нужные контейнеры. Мы, девушки, такие непостоянные, такие непредсказуемые. Раньше я переживала, что ничего не происходит, что не могу разобраться в происходящем, что опустила руки и отдалась на волю судьбы. Сейчас же потрясена тем, что на размытых фотокарточках жизни что-то стало проявляться, а информация потоком неслась на меня. Разве не я сама хотела разобраться, рвалась узнать правду, узнать причины происходящих со мной событий? И вот я попала в круговорот. Какая тут может быть передышка? Скорее мне требуется план действий.

Предстоят визит в дом престарелых, поездка в тюрьму, к чему, как мне кажется, я никогда не смогу подготовиться морально, и чтение дневника Элизы, до которого я еще не добралась. Включив ноутбук, я нахожу контакты тюрьмы, набираю справочную и узнаю, что посещать это угрюмое заведение можно по вторникам (то есть завтра) в определенные часы, имея при себе документы, удостоверяющие личность, и при согласии самого заключенного. Что касается дома престарелых, то, позвонив туда, я выясняю, как посетить Леопольда, соседа мистера Олда.

Сегодня же я должна разобраться, почему кто-то напал на Элизу.

Я удобнее устраиваюсь на диване с чашкой какао, беру черную тетрадь и тону в чужих воспоминаниях.

Тетрадь Элизы

Часть 1

«Тетрадь моего прошлого.

1

Начата для стирания и уничтожения.

Поставила цели:

1. Записать.

2. Пережить в последний раз.

3. Отпустить (перешагнуть или растоптать).

4. Забыть (оставить здесь).

2

Сегодня: дату не помню.

Время: примерно обед.

Не знаю, зачем пишу это, но доктор сказал, что все темное, скверное, самое плохое, что произошло со мной в прошлом, я должна оставить на этих листах. Да, я очень хочу оставить это здесь. Эту грязь, эту разъедающую кислоту, эту черноту моей души, страх и все, что с ним связано.

Не хочу возвращаться к наркотикам!

Они все равно не помогают. Не помогают спрятаться от этого страха. Даже когда употребляешь, все равно приходится в конце концов столкнуться с реальностью. И с каждым разом все сильнее подступают к горлу чувства безысходности, разочарования и гнетущего страха. Когда я несколько последних раз вставляла в вену иглу, думала только об одном – никогда не проснуться. Но не смогла сделать этот шаг и, наверное, к лучшему. Мечтала забыться раз и навсегда, исчезнуть, раствориться, чтобы не было воспоминаний, мыслей, боли. Не физической – ее можно перенести. А той дикой душевной боли, которая раздирает каждую секунду, словно Цербер рвет зубами куски еще живого мяса.

Я больше не хочу слышать леденящие сердце шорохи, не хочу видеть сны с его улыбкой, с его отвратительной, надменной улыбкой, с его смехом, уничтожающим, давящим, словно каблук, опустившийся на букашку.

Для этого вывожу непослушной рукой каждую букву. Я вспоминаю это последний раз и оставляю здесь. Больше он ко мне не придет, больше никогда…

3

Сегодня: тот же длинный день.

Время: все уже разошлись по палатам, скоро будет отбой.

Мне было тогда двадцать лет, я училась в прекрасном заведении, о котором так долго мечтала, – на архитектурном факультете университета Мэя. Я всегда была скромной девушкой и не подозревала, что в мире так много зла. Помню свои длинные каштановые волосы, округлые формы (не то что сейчас, когда остались только кости. Стараюсь пока не подходить к зеркалу, не хочу видеть свои ребра под просвечивающей кожей) и глаза, искрящиеся верой в хорошее. Какой же я была наивной дурой!

Я жила в женском общежитии и, в отличие от многих девушек, еще не познала мужской любви. Мои родители – верующие католики, читающие молитвы за ужином и посещающие церковь каждое воскресенье, – рассказывали мне сказки об истинных чувствах, верности и святости брака. И скажу, что я принимала все их слова за чистую монету. Не сомневалась в добродетелях, в людях, в воле Божьей. Сейчас, потеряв все, что у меня было, из-за своей доверчивости и простоты, из-за веры в лучшее, в людей и Бога, я больше свято не верю. Разучилась. Не верю, что Великий Господь выбрал этот путь для меня. Просто не могу принять такое. Это не он, это люди взяли на себя право вершить судьбы, клеймить и уничтожать. Друзья отвернулись от меня в самом начале сложной, извилистой дороги к погибели. Родители отвернулись чуть позже. Они слишком быстро забыли все истины из Священного Писания, забыли о милосердии, о помощи ближнему и о многом, о чем забывать нельзя. Они хотели помогать заблудшим душам, но почему-то не мне, не их собственной дочери. И я осталась одна, держа в своих руках руль летящей с эстакады машины.

Но я их прощаю, каждый идет своим путем…

Стояла чудесная золотая осень, природа радовала своими красками. Помню, как падали желтые и красные листья. Именно в эту солнечную осень я упала с дерева жизни желто-красным листом, оторванным чуждым северным ветром от всех, от смысла, от живительной силы родственных чувств. И чуть не разбилась о холодную землю, если бы не ангел-хранитель, посланный мне высшими силами и всевидящим Богом. Но об этом я не хочу забывать, поэтому писать здесь не буду, а оставлю в своей памяти.

Я перешла на второй курс. У нас появились новые предметы, новые знакомства, новая студенческая жизнь. Тогда я и встретила его. Думала, он – воплощение силы, уверенности, ума, совершенства. Высокий, мужественный, другой в своей дикой, первобытной красоте. В нем собирались все мыслимые и немыслимые сокровища человеческой души. Никогда раньше я не чувствовала такого притяжения, соблазна, желания. И я поддалась этому искушению, поддалась неведомым химическим чарам. Я стала позволять себе чуть дольше задерживать на нем взгляд, чуть больше улыбаться, уделять ему совсем чуточку больше внимания, чем следовало. Наивная, неопытная, открытая простушка, которая не знала жизни и верила в сказки. Нельзя так портить детей, рассказывая им небылицы о любви, принцах и принцессах. Они совершенно не знают реальной жизни и верят в чудеса. На самом деле чудес почти не существует, как и прекрасных принцев на белых конях. Даже рыцарей-защитников, бескорыстных помощников не существует. Все в мире имеет свою цену, вопрос только, какую и в какой валюте.

В то время мне казалось, что мир окрашен красками любви. Листья на деревьях представлялись разноцветными и яркими цветами жизни, а люди – счастливейшими созданиями. Хотя после периода расцвета у природы всегда наступает пора потерь, сна и умирания. Но ведь потом обязательно приходит новый сезон, новый этап обновления и перерождения. Так случилось и в моей истории.

Но тогда, в самом начале, я ничего не видела в этих тонированных очках любви, ничего не слышала в огромных наушниках, собранных из лирической поэзии, и ничего, конечно же, не замечала. Внутри нон-стоп играла воодушевляющая мелодия первой влюбленности, а я пританцовывала на облаках, отражающихся в лужах.

Каждый его взгляд, каждое слово, адресованное мне, воспринимались как лучи солнца, как манна небесная. Каждая минута, проведенная с ним в одном помещении, ощущалась как момент рождественской ночи в ожидании чуда. В его взгляде я читала теплые, искренние, прекрасные чувства. Мы были словно два ручья, спускающиеся с гор своего одинокого существования и стремящиеся соединиться в единой реке жизни. С каждой нашей встречей казалось, что он тянется ко мне, вглядывается в меня. Мне чудилось, что его улыбки предназначались только для меня, его слова, сказанные среди толпы людей, имели потаенный смысл, разгадать который могла только я. Я даже придумывала себе, что при каждой нашей встрече он поправляет волосы и прикусывает губу. Думала, это судьба, дар, который нам дан кем-то свыше. В моей разыгравшейся фантазии я уже носила его фамилию и родила ему двух детей. В какой же глубокий обман может нас завести собственный разум!

Сейчас пишу это на белой чистой бумаге и не верю собственным словам. Как же я могла тогда придумать себе такой сценарий, ни на чем не основываясь? Как же я настолько реально воссоздала в уме то, чего не было и быть не могло? Я была слепа во всем, глуха ко всему, да еще и беспомощна. И, конечно, совершенно не готова к иному повороту событий. Но судьба, к сожалению, не играет по нашим правилам – она прокладывает собственную дорогу, по которой мы все вынуждены двигаться в том или ином направлении. Такая многополосная магистраль, у которой нет ни конца, ни края, как нет и возможности сойти с нее. Вроде видишь повороты, но пролетаешь их слишком быстро в нескончаемом сплошном потоке. И никакого возврата – движение назад невозможно.

Через месяц после нашего знакомства мы оказались наедине в аудитории, и он мягким, обволакивающим голосом спросил, как мои дела, чем я увлекаюсь. Помню, как сердце бешено колотилось, я переминалась с ноги на ногу и теребила свои тетради. Пыталась казаться спокойной, но щеки горели пламенем – ведь я не могла налюбоваться им вблизи. Он невзначай прикоснулся к моей руке и спросил:

– В кого же ты такая красивая?

Я, сгорев под его палящим взглядом, даже не смогла ответить – просто улыбнулась и убежала, не сдержав нахлынувшие чувства. Сходила с ума в его присутствии и погибала, когда была вдали.

Пролетали дни и недели, осенние месяцы сменились началом зимы. Мы все так же иногда обменивались бессмысленными фразами, но наши взгляды все чаще стали цепляться друг за друга. Наши голоса при общении звучали приглушенно, с такими потаенными страстными нотами, что иногда приходилось прочищать горло. Наши скрытые от всех, но постоянные и неминуемые прикосновения становились настойчивее и чаще. Да, это были мимолетные встречи рук, но они казались такими интимными, запретными и желанными. Он стал моим дневным и ночным наваждением. Теперь я видела его и в своих снах – то хороших, то кошмарных. Но тогда я не отказалась бы даже от кошмаров, лишь бы видеть его. Верила, что кошмары могут быть только там, в глубинах моего сознания, но никак не здесь, в этой светлой, волшебной реальности. Как же я ошибалась…»

Смотрю на смазанные слезами многоточия и пустой остаток листа. Что же случилось, Элиза, что сделал он или сделала ты? Почему девушек так легко обидеть, так легко раздавить? Нас создали такими хрупкими, словно фарфор, который разбивается вдребезги от любого падения. Почему, чтобы стать сталью, нам надо преодолевать невообразимые испытания, сжигая себя в пепел и восставая из него вновь?

Можно перелистнуть в конец тетради и узнать, что случилось. Но тогда я рискую упустить какую-то важную деталь. А еще внутри меня живет маленький, карликовый перфекционист, и я никогда этого не сделаю. Ненавижу, когда кто-то так поступает. У всего есть свой цикл, свое течение. Так зачем нарушать порядок? К примеру, чтобы понять финал книги, прочувствовать его во всей полноте, нужно вначале пройти с героями весь путь, но никак не перелистывать для быстрого знакомства с концовкой. Иначе это просто непонятный итог, лишенное смысла действие, дверь в никуда. Если ты не шел к ней через весь лабиринт, не искал ее, не жаждал, то это будет просто дверь, а не выход.

Делаю перерыв и готовлю себе несложный овощной салат, выпиваю чашку чая, смотрю прилетевшие от Альберта сообщения.

Сегодня. 10:13

Привет. Прости. Меньше всего я хотел обидеть тебя. Позвони мне.

Сегодня. 11:27

Как ты? Что мне сделать, чтобы загладить свою вину?

Сегодня. 12:11.

Тебя нет в кафе, сказали, что ты тут больше не работаешь. Что случилось? Это из-за меня?

Сегодня. 12:17.

Ты не отвечаешь на звонки и не читаешь сообщения. Я заеду к тебе после работы.

Я думаю, Ал не заслужил такого отношения с моей стороны, но страх, неизвестность и трудно вообразимая реальность толкают меня на такие вот всплески эмоций. Это, конечно, не оправдание…

Привет. Все хорошо, просто нужно время разобраться с делами. И прости за выходные, я сорвалась.

Отправляю эсэмэс и тут же слышу звучание песни Shallow.

– Привет, – говорю я, стараясь придать голосу беззаботный оттенок.

– Привет, – серьезно и настороженно произносит Ал.

– Ты как?

– Нормально. А ты?

Мы словно чужие друг другу, словно стоим на разных берегах. Нет, я так не хочу, хочу быть с ним рядом и чувствовать эту близость.

– Прости меня, Ал, не знаю, почему я такая.

– Анна, ты не виновата, это я лезу туда, куда не следует, – с грустью признает он.

– Ладно, будем считать один – один. И давай остановимся на ничьей, а?

– Давай.

– Договорились. Ты не переживай, у меня все в норме. Мне просто нужно разобраться со всем, что происходит.

– Хорошо, я больше не буду давить.

Какой же он хороший и понимающий.

– Спасибо.

– Тебе нужна моя помощь?

– Пока нет, – отвечаю я и думаю, что это до тех пор, пока ко мне не ворвется наряд полиции и не схватит меня с пистолетом, а вслух добавляю: – Но, если она понадобится, первым, к кому я обращусь, будешь ты.

– Договорились, – вроде бы успокаивается он.

– Просто дай мне чуточку времени.

– Ладно, я понял. Напишешь мне или позвонишь?

– Да, – говорю я мягко, насколько возможно.

– Я скучаю. И если тебе просто понадобится компания, даже для чаепития, напиши мне. – Он звучит как-то грустно и потерянно.

– Конечно. Может, и поужинаем вместе к концу недели.

– Надеюсь. Ну ладно, мне пора работать.

– Целую, – говорю я и вешаю трубку.

На сердце стало тепло и приятно, словно что-то терзало внутри, а теперь успокоилось. Мне его тоже очень не хватало. Незначительная, несерьезная, глупая обида очень быстро проходит. Остаются лишь пустота и сожаление. И вместо того чтобы быть счастливой рядом с ним, провести драгоценные минуты с парнем, который пробуждает меня, волнует, наполняет эликсиром жизни, я сижу одна и пожираю себя изнутри, разрушая, разбивая, скатывая собственноручно ком грязи, который мешает жить, дышать, засоряет все вокруг, пачкая мысли, загрязняя восприятие, притупляя ощущения, делая чувства черствыми, зашоренными, мутными.

Тетрадь Элизы

Часть 2

«4

Дата: вроде вторник или среда. Спустя примерно неделю после записи первого слова в эту гнусную тетрадь воспоминаний.

Время: после группового занятия с психологом.

Сложно, слишком сложно вспоминать, но доктор настоятельно советует мне продолжать запись. Я хотела выкинуть эту гадкую тетрадь, но попытка не удалась. Бросила ее в мусорное ведро в нашей палате, но, когда вернулась после процедур, она лежала как ни в чем не бывало на моей полке. Это, конечно, сделал не святой дух, я понимаю. Наверняка это дело рук моей соседки Марты. Она, как никто другой, знает, что мне важно все оставить на этих листах. Записи будят спрятанные воспоминания, дни прошлого, погребенные под тоннами кладбищенской земли. И когда они выходят на свет, когда тени прошлого выползают из своих кладовых и подвалов, тянут ко мне изъеденные страхом костлявые руки, тогда, в те долгие затяжные секунды, минуты, часы, мне хочется сорваться, хочется послать всю эту новую жизнь и уничтожить себя. Марта говорит, так и должно быть. Любой стресс гонит мысли к наркотикам, мой собственный разум внушает мне, что от них станет легче. Но я-то знаю, что не станет. Сейчас нужно это пережить, просто сделать шаг, потом еще один и еще.

До 2007 года никогда не думала, что настанет время, когда я буду мечтать кануть в небытие. Но оно настало, и я действительно мечтала. Сейчас мне не верится, что я, выбравшись из пучины забвения, почти отмахнувшись от этих убивающих изнутри мыслей, снова думаю о том, чтобы погрузиться с головой в отстойную яму.

Нет, я не готова! Не хочу! Я пытаюсь и буду пытаться!

Вот и вчера, когда я лежала на кровати и мне не спалось, накатывали волны удрученности и апатии, жалости к себе, волны никчемности и бессмысленности, я задумалась: а не сбежать ли мне отсюда, чтобы купить дури и улететь далеко и навсегда? Повернув голову, увидела пристальный взгляд Марты. В нем было все: понимание, сожаление, прощение и уверенность. Я улыбнулась ей и закрыла глаза, отогнав всех этих навязчивых мух, которые то и дело ко мне возвращались. И вот сегодня я снова взялась за ручку, чтобы продолжать выливать на белые листы свои воспоминания.

Конец 2007 года…

Приближалось Рождество. Я все выходные посвятила поиску подарка для него. Возможно, это было неуместно – ведь мы просто общались. Но мне так хотелось порадовать его, сделать приятное, увидеть всплески удовольствия в его глазах. Я выбрала галстук – символ мужского статуса и вкуса. Он предпочитал ходить в костюмах, и, увидев галстук на манекене, я поняла, что именно этот будет прекрасно смотреться на нем. Стоил он целое состояние, я потратила почти все отложенные на подарки родным деньги на темно-синий шелковый клочок ткани. Я несла его в фирменном пакете магазина, словно сокровище. В общежитии убрала на верхнюю полку стеллажа, и при каждом взгляде на пакет тепло разливалось внутри. До рождественских каникул оставалась примерно неделя, когда я обнаружила в своей тетради записку.

До сих пор помню, как билось мое сердце, как я чуть не запрыгала от радости, увидев ее содержание. Помню, как прижимала к сердцу, чувствуя, что внутри не хватает места этому урагану из искр, взмывающих салютами высоко-высоко.

Текст я и сейчас могу пересказать дословно, эта записка стоит у меня перед глазами:

Ты прекрасна. Приходи в пятницу после 20.00 в театральный зал, у меня для тебя сюрприз.

По рукам даже сегодня бегут мурашки. Только тогда они бежали от счастья, а сейчас – от ужаса.

Наступила долгожданная пятница. Все дни я только и делала, что отсчитывала минуты до этого момента. Словно сегодняшний вечер должен был стать кульминацией в истории моей жизни, самым важным событием, самым долгожданным и значимым. И он стал, к сожалению, стал…

Пары закончились, я пообедала в студенческой столовой, затем вернулась в общежитие, чтобы надеть самое нарядное и любимое платье цвета крем-брюле. Собрала волосы красивой заколкой, они водопадом упали на плечи. Подвела глаза, накрасила ресницы, тронула губы блеском. Взяла пакет с галстуком и к восьми часам побежала в университет. Коридоры опустели, здание казалось пустынным и одиноким. Днем в нем бурлила жизнь, а вечером оно засыпало в тишине и покое. Огромное, высокое, безлюдное, словно из фильма ужасов, – заброшенное и забытое место. Я зашла в театральный зал. Он полностью погрузился во мрак, и только вдали был виден тусклый желтый свет. Я полетела мотыльком к блеклому зареву, вытянув вперед руки, прощупывая свой путь, чтобы не упасть. Добравшись до цели, увидела, как в кругу золотого света свечей он сидит на покрывале, расстеленном на полу. Рядом с ним стояла открытая бутылка вина и два бокала.

– Привет, – обронила я, смущаясь.

– Ну привет, – сказал он, обнажив свои белые зубы. – Присаживайся ко мне, не стесняйся.

Я чувствовала себя скованно, ноги, будто бревна, не хотели сгибаться, мышцы рук были натянуты словно струны. Сделав над собой усилие, я все-таки присела на покрывало, заняв руки и взгляд подарочным пакетом. Он протянул мне бокал вина.

– Спасибо. – Я взяла его, хотя никогда раньше не пила.

Но этот бокал был из его рук, как я могла отказаться? Дура.

В горле пересохло, щеки жгло пламенем, и я сделала пару глотков. Красное вино было невкусным, кисловатым, с горчинкой. Таким, от которого вяжет язык и дерет горло. Я облизала губы и опустила глаза. Потом протянула ему подарочный пакет.

– Что это? – спросил он удивленно-лукаво.

– Подарок на Рождество, – выдавила я.

Он открыл пакет и достал галстук.

– Хороший, мне нравится, – произнес он сухо, но довольно.

Стянул с себя свой черный галстук и надел мой подарок. Ему идеально подошли и цвет, и фактура, я залюбовалась им, наконец не скрывая своих чувств.

Но тут что-то пошло не так. Я почувствовала головокружение и томную слабость. Мне захотелось прилечь. Все тело стало каким-то мягким и податливым, словно я кусок пластилина или даже желе. Меня водило из стороны в сторону, руки свисали, как безвольные ленты. Я подумала, что подвела его, что на первом свидании мне стало не по себе от какого-то бокала вина. Но тут вгляделась в его лицо и ужаснулась увиденному. На меня смотрел совершенно другой человек: хищный, с нескрываемым, противным, прямо мерзким выражением ожидания в глазах и ухмылке. Во всем его виде сквозило презрение и животное желание. Я хотела вскрикнуть, но язык оказался распухшим и совершенно непослушным. Руки и ноги были чужими, пришитыми к телу. Я почувствовала себя тряпичной куклой, которая больше себе не подвластна.

– Что со мной? – выдавила я глухим, еле слышным голосом.

– С тобой? С тобой то, что ты заслуживаешь, мелкая шлюха, – прорычал он и стал раздеваться.

Он стянул с себя рубашку, оставив мой подарок на своем обнаженном торсе. Расстегнул брюки, и я закрыла глаза. Не хотела в это верить, мое сознание отказывалось понимать, что происходит. При этом я помню, как он задрал мое платье цвета крем-брюле, как стянул колготки и трусы. Помню его липкие, отвратительные прикосновения, его слова ненависти и похоти. Я помню все! Стоит мне только закрыть глаза, я слышу его, чувствую его взгляд, чувствую его на своей коже. В какой-то момент он приказал мне не зажмуриваться, а смотреть на него, я пыталась не подчиняться – в моем-то положении, – еще сильнее смыкая веки. Но затем ощутила грубую кожу его ладоней на своей шее и почувствовала, что мне перекрывают кислород. Сопротивляться было бессмысленно. Он ослабил давление на шею, улыбаясь и смеясь мне в лицо, продолжая делать то, что делал. А я уставилась на темно-синий галстук, который маятником болтался туда-сюда на его груди. По щекам безмолвно бежали слезы.

Если бы только мои руки подчинялись мне! Хотя зачем себе врать. Я бы все равно так и лежала под ним, уставившись на синее, блестящее пятно бездны. Не кричала и даже не пыталась сопротивляться, не пыталась сжаться или защититься. Я просто умирала, осознавая реальность…

Сейчас мне хочется представлять себя сильной и смелой, думать, как бы я царапалась и кусалась, как ударила бы его со всей силы в пах, выдавила зрачки из глазниц или залепила смачную, острую пощечину. А может, впилась бы в него зубами и оторвала кусок мяса. Но я была под действием препарата, я не могла сопротивляться. Хотя, даже если бы он ничего не подмешал в вино, думаю, мне все равно не хватило бы смелости, силы, характера, чтобы дать отпор. По крайней мере, тогда. На что я способна сегодня – сама не знаю. Но то, что я изменилась, – это уж точно.

Закончив, он грубо вытер мои слезы, затем смахнул свои следы и, как ни в чем не бывало, убрал галстук в подарочный пакет.

Оделся, оттащил меня к стене и аккуратно, уверенно собрал все декорации вечера. Все его движения были пропитаны удовольствием, спокойствием и одухотворением. Он напоминал мерзкого кота, который только что поймал и съел воробушка, а теперь с довольной мордой разгуливает по двору.

– Ты сама это заслужила, ты же понимаешь? – спросил он меня.

Я не ответила.

– Такие, как ты, сами навязываются, вынуждают мужчин быть грубыми. Все видели, как ты вешалась на меня, как не давала прохода. Такие, как ты, рождаются шлюхами, понимаешь?

Он посмотрел на меня в последний раз, развернулся, задул свечи и исчез во мраке театрального зала. А я продолжала лежать, прижатая к стене, в кромешной темноте, уничтоженная, раздавленная, убитая.

Чувствительность и возможность управлять телом возвращались, с ними в одной упряжке приходили новые эмоции из бесконечного, невозможного стыда, безграничного вселенского страха и ущербности. Через какое-то время мне удалось встать, придерживаясь за стену. Я оправила платье, ноги были ватными и липкими. Мне хотелось исчезнуть, раствориться и больше никогда не существовать. Я подняла сумку и, пошатываясь, побрела вдоль стены из зала Ужаса. Проскользнула в темные коридоры здания, вырвалась на улицу и побежала в общежитие. Стоя под душем, пыталась отмыться, оттереться, отскоблить его от себя. Слезы стекали, смешиваясь с горячей водой, устремляясь в канализацию, куда катилась и вся моя жизнь.

Что можно еще сказать?! Больше меня не существовало.

20 декабря 2007 года прежняя Элиза Локс умерла…»

Глава 26

Я бы никогда этого не сделал.

Я сижу, уставившись в кое-где размытые слезами слова и точки, не зная, как реагировать. Такого я уж точно не ожидала. Не представляла, что кто-то с кем-то вообще мог так поступить. Взять и растереть, перемолоть в порошок чью-то жизнь, а потом еще с улыбкой развеять прах. Я закрываю тетрадь и убираю ее в шкаф. Внутри все покрылось инеем, словно в ожидании бурана. Мне не хотелось принимать боль Элизы, но она просачивалась в меня с каждым прочитанным словом. Прожигала раскаленным металлом еще одну, новую рану, свежий ноющий ожог. Я подхожу к окну и открываю форточку, чтобы вдохнуть хоть чуть-чуть свежего воздуха.

Зачем она дала мне эту тетрадь, зачем захотела, чтобы я узнала то, что с ней случилось так давно? Кто этот мужчина? Она нигде не писала его имени, словно не хотела, чтобы он его имел. Да, он не заслуживает даже имени. Но как то, что случилось с ней столько лет назад, сможет помочь мне разобраться в том, что случилось со мной?

Хотя опять же, этот театральный зал. Что я там делала? Зачем туда пошла?

Двенадцать лет назад Киру было лет тринадцать. Так что Элиза описывала уж точно не его. Но кого же тогда? Насильник мог быть ее одногруппником, тоже студентом, то есть сейчас ему должно быть около тридцати двух лет, плюс-минус один-два года. Или он просто учился в университете в тот год. Мне нужны списки всех, кто числился в 2007 году на архитектурном факультете. Декан. Вот зачем мне декан! Он сможет достать мне эти списки. Точнее, я добуду их его руками. Но тогда при следующем перемещении мне придется приехать в университет, перешагнуть порог места, в которое мне меньше всего хочется возвращаться, куда я просто не могу вернуться! Я закрываю лицо руками и мотаю головой. Думай, думай, думай, как избежать поездки в университет. Не важно, что-нибудь придет на ум по ходу, может, направлю запрос по электронной почте, ну или что-то такое.

Сейчас мне нужно рассуждать логически, откинуть воспоминания и заблокировать чувства. Я начинаю крутить варианты и домыслы, словно кубик Рубика. Даже если я найду списки, если каким-то чудом выпытаю у Элизы, кто он, что я буду делать с этой информацией? Раскрытие этой тайны никак не поможет мне в поиске ответов на мои вопросы о том страшном вечере. Хорошо, допустим, что связь все-таки есть. Ему сейчас примерно за тридцать, тогда что у меня с ним могло быть общего? У меня-то никого не было, и ни с каким парнем я не общалась, а уж тем более с тридцатилетним мужчиной. Я вообще, кроме как со своими рисунками, ни с кем толком не общалась. Мои рисунки… Они… Точно, моя тетрадь с рисунками! Может, я что-то нашла или что-то увидела?

Судорожно хватаю телефон, собираясь набрать номер Ала, но зависаю в сомнении. Быстро бегу в коридор и роюсь в своей сумке. Куда я сунула эту чертову визитку?

Но ее, как назло, нигде нет. Высыпаю все содержимое на пол, выворачиваю все карманы. Ничего. Достаю кошелек и наконец вижу ее. Выдыхаю. Набираю номер с карточки. Гудки: один, второй, третий, четвертый. Теряю терпение.

– Слушаю, – раздается в трубке грубый, потертый временем голос.

– Алло, это Анна, Анна Битрайд.

– Да, я понял. Что-то хочешь мне сказать? – спрашивает он резко.

– Не совсем. Скорее хочу вас кое о чем попросить, – мямлю я с нотками сомнения в голосе.

– Да? Опять?

– Мне нужна помощь. – Я не обращаю внимание на его издевки и остаюсь серьезной.

– Даже так. Интересно. И чем же я могу тебе помочь?

– Мне нужно, чтобы вы кое-что достали.

– Ну вот, за старое. И что на этот раз – гранатомет, наркотики, липовый паспорт? – Я слышу в его голосе сарказм и нарастающее возмущение.

– Послушайте, я пытаюсь разобраться, что произошло в тот вечер. Завтра поеду к Киру и поговорю с ним. Я по-прежнему не помню, что тогда произошло, но очень хочу вспомнить. Понимаете, я устала, устала жить, сознавая, что в моей жизни есть огромные черные дыры.

– Не заговаривай мне зубы. Или забыла, кто я? Что тебе нужно? – грубо прерывает он.

Я теряюсь, но выдыхаю, отпускаю эмоции и продолжаю тараторить:

– Сергей, я знаю, что Лина всегда носила с собой тетрадь с рисунками. Хочу знать, была ли с ней эта тетрадь в тот вечер. И если была, то она мне очень нужна.

– То есть ты хочешь, чтобы я узнал, была ли при жертве тетрадь?

– Да.

– А потом я должен ее выкрасть для тебя? – явно поражаясь моему нахальству, уточняет он.

– Ну не выкрасть, скорее взять на время. Или я могла бы прийти к вам в участок и посмотреть ее на месте, – пытаюсь я сгладить свою просьбу.

– Э, нет, так не пойдет. Скажи, что ты ищешь, и я попробую посмотреть.

– То есть она с ней была? – Я ухватываюсь за его ответ.

– Да, при ней была найдена тетрадь с рисунками.

– Это хорошо, – улыбаюсь я.

– Так что я должен в ней найти?

– А вот этого не знаю. Мне нужно самой посмотреть. Может, в ней ничего и нет. Но надеюсь, что посмотрю и что-то вспомню. Я просто так чувствую.

Слышится его неестественно выдавленный смех:

– Ты хочешь, чтобы я взял из хранилища для тебя вещественное доказательство только потому, что ты что-то чувствуешь? Ты издеваешься? Считаешь, это смешно?

– Нет, это не смешно, – сдаюсь я. – Ладно, забудьте. Просто подумала, что вы готовы помочь. Но ошиблась. Разберусь сама.

Про списки студентов две тысячи седьмого года решаю не упоминать, с его-то настроем.

– Интересно, как? – ехидно спрашивает он.

– Что-нибудь придумаю.

«К примеру, могу попросить Ала, чтоб он достал хотя бы копию тетради. А со списками – обращусь к декану, если не дождусь перемещения. Может, он будет лояльнее и пойдет навстречу. Ну если, конечно, это не связано с его женой. Но отрицательный ответ – тоже ответ».

– Да уж. Ты-то придумаешь, не сомневаюсь, – продолжает злорадствовать Сергей.

Я закипаю, как вода в прозрачном электрическом чайнике, прямо на глазах.

«Еще его ехидства мне сегодня не доставало. Зачем я ему вообще позвонила?»

– Ладно, постараюсь что-нибудь придумать и сообщу тебе, – говорит вдруг он и вешает трубку.

Я замираю на месте с трубкой в руках, не зная, как мне реагировать на его манеру общения. Но день-то я могу подождать? Мне все равно завтра ехать в тюрьму. Так что сегодня даже Ал, при всем его желании, мне помочь не сможет.

Собираю разбросанные по полу вещи, принимаю душ, пытаясь расслабиться. Но мои мысли снова и снова возвращаются к воспоминаниям Элизы. К ее словам, к ее чувствам. Я ощущаю родство наших душ, чувствую, что мы едины, что понимаем друг друга. Может, мне тоже стоит оставить свою жизнь на белых, чистых листах бумаги? А вдруг это может спасти и меня?

Наступает день Х. С самого утра все валится из рук. Я разбиваю любимую кружку, обливаю себя горячим чаем, испачкав наглаженные брюки и оставив красный, огромный и ужасно болезненный ожог на ноге. Приходится надеть свободные шаровары, чтобы не царапать поврежденную кожу. Потом рвется ручка у новой сумки, и я судорожно запихиваю все вещи в старый рюкзак. Элиза еще не пришла в сознание, и Марта заражает меня своей нервозностью. Я начинаю переживать еще сильнее, словно собираюсь на экзамен, не выучив ни одного билета. Наконец вырываюсь из квартиры и бегу к остановке. Говорить, что путь до тюрьмы дался мне легко, не буду. Спотыкаюсь на ровном месте, мне трижды наступают на ногу, а еще я пропускаю свой автобус. Но через каких-то два часа все-таки стою на проходной и заполняю анкету посещения. Моя ручка перестает писать, и я трачу минут десять в ожидании пригодной замены. Не знаю, кого хочет уберечь шутница-судьба от этой встречи, меня или Кира.

Когда я заполняю уйму формуляров, меня наконец ведут по длинному серому коридору в комнату, где в ряд выстроено около десятка столов, разделенных перегородками. Подводят к одному из них. Я сажусь на потрепанный стул. Передо мной высится стекло, покрытое множеством царапин и шрамов. Странно, что в таких местах даже мебель подвергнута заточению за какие-то свои преступления. Через несколько минут с той стороны стекла подводят Кира в темной тюремной одежде, снимают с него наручники, он садится напротив. Кир находится на расстоянии вытянутой руки, но при этом недосягаем – между нами непробиваемое, хоть и прозрачное препятствие. Я беру трубку, которая лежит на столе, он повторяет мое движение.

– Привет, – говорит Кир с таким трепетом в голосе, что кровь в венах сворачивается, останавливается, как и вся жизнь вокруг.

Он совершенно другой – не такой, как на фото, и не такой, каким я его представляла. В его взгляде сквозят тонны сожаления и раскаяния. А еще я вижу безбрежную, преданную, безусловную любовь, с которой он смотрит на меня.

– Привет, – отвечаю я.

– Вот ты и пришла, сестренка, – мягким шепотом произносит он, и его глаза блестят влагой.

Сестренка? Я-то думала, что Анна была его девушкой…

Громко вбираю в себя воздух. Мне кажется, в моих глазах должны отражаться миллионы вопросов, потому что он весь сжимается и ссутуливается.

– Прости, сестренка, прости, что не смог, не смог уберечь, отдалился, не понял, что что-то происходит. Я не смог защитить тебя, не успел, позволил этому случиться, – молит он, захлебываясь эмоциями, которые копились все это время.

– Подожди, остановись, – грубо прерываю его я. – Я не понимаю. У меня нет брата.

Его рука замирает с трубкой, и он в ужасе глядит на меня.

– Что ты такое говоришь?

– Ну, в смысле, у меня нет родных братьев, у меня вообще никого нет, я же сирота.

– Зачем ты так со мной? – с недоумением и болью спрашивает он.

– Прости. Я сейчас постараюсь все объяснить, – говорю я, пытаясь воспроизвести отрепетированную дома речь. – Это сложно, но в общем, год назад, когда ты попал в тюрьму, у меня случился нервный срыв. Было обычное утро, я просто проснулась, не имея ни малейшего понятия, кто я и где нахожусь. Я не помню ничего из жизни до этого дня и тебя я тоже не помню. Мы росли в одном приюте? Нас отдали вместе?

Его рот открывается, и он просто хватает воздух, как рыба, выуженная из воды.

– Расскажи мне о нас, расскажи о моем прошлом, – хриплым голосом прошу я.

Он еще пару секунд просто смотрит на меня, словно пытается понять, обманываю я или нет, потом словно приходит в себя, весь собирается, прижимает к лицу трубку и начинает:

– Ты права, Анна, ты сирота, у тебя никого нет. А мы не кровные родственники. Но роднее тебя у меня никого не было и нет. Мы познакомились в детском доме Норофа много-много лет назад. Помнишь, как это было? Конечно, нет, – отвечает он сам себе и качает головой. – Тебя – маленькую, худую, болезненную и плаксивую кроху – привезли в детский дом, где я уже год как жил. Ты постоянно плакала, за что через пару-тройку дней и дети, и воспитатели на тебя обозлились. Один раз кто-то затащил тебя в кладовку и запер там. Я шел мимо и услышал тихий, безнадежный плач. Открыл дверь и увидел, как ты стоишь среди ведер и тряпок, заплаканная, потерянная и такая одинокая, что сердце сжалось до такой степени, что я не мог даже пошевелиться. Ты же, увидев меня, просто перестала плакать, открыла свои ясные глаза, посмотрела на меня, сделала шаг из кладовки и обняла худенькими ручонками. – Он делает паузу, и на его губах появляется грустная улыбка. – Я поначалу пытался оторвать тебя от себя, отодвинуть, но ты вцепилась, как пиявка, повторяя одно и то же: «Братик, братик, можно я с тобой, не оставляй меня, я буду хорошей, больше не буду плакать». После этих слов я сдался, оттаял, обнял тебя и сказал, что я тебя не оставлю. С каждым днем я все сильнее привязывался к тебе, к твоему тихому смеху, к твоим нелепым «почему». Я даже прозвал тебя «Почемучка». Мы становились роднее с каждым днем. Я перестал быть одиноким, брошенным ребенком. Мы вместе читали детские сказки, рисовали, лепили из пластилина, мне даже приходилось играть с тобой в куклы, хотя, знаешь, я бы предпочел бегать с мальчишками во дворе. Но ты так боялась оставаться одна. Ты всегда так горько и жалобно плакала. Когда тебе стукнуло семь, ты стала моим главным сообщником во всех проказах. Мы лазили по деревьям, сбега́ли из детского дома и носились по крышам гаражей. Ты даже стояла в углу за мои проступки – для девочек наказания всегда были мягче. Несмотря на мои возражения, ты часто брала всю вину на себя. В какой-то момент, когда мне было тринадцать, я понял, что не соврал тебе в тот день, что не оставил тебя. Ты стала мне младшей сестрой, а я твоим старшим братом. И пообещал себе, что никогда не брошу, не предам тебя, что бы ни случилось. Нас и так уже предали, отказав в семье и родительской любви. – Он делает глубокий вдох и продолжает: – А еще ты всегда оставляла мне свою порцию сладкого, зная, как я его люблю. Ну а я дрался с твоими обидчиками, помогал тебе с математикой и физикой. Я был твоим братом, всегда им был. Много чего случилось в нашей жизни – хорошего и не очень. Но, несмотря ни на что, мы просто поверили, что бывают на земле родные не по крови, а по сердцу люди. Между нами были родственная близость, преданность и доверие. Ты мне всегда так говорила… раньше.

Он пристально смотрит на меня, ища хоть какие-то проблески воспоминаний. А я только сжимаю губы, не зная, что ответить.

– Когда мне исполнилось восемнадцать, меня выпроводили из приюта, но тебя со мной отпускать отказались. Закон не позволял. Я остался в нашем городе, снял комнатушку рядом с детским домом и частенько тебя навещал. Ты тоже при каждом удобном случае сбега́ла ко мне. В те годы я много работал, а что еще оставалось делать? Мне нужно было позаботиться о нас, я хотел подарить тебе будущее, которое ты заслужила. Ты мечтала быть дизайнером, столько раз говорила мне об этом, расписывая во всех красках нашу будущую жизнь в большом городе. Я любил слушать эти твои сказки, в них всегда был хороший конец. Потом мы переехали в Мэй, ты поступила на архитектурный, а я устроился на достойную работу, нашел замечательную девушку, которую ты сразу приняла в нашу семью. Мы были счастливы, как могут быть счастливы брат и сестра, чьи мечты сбывались. Пока не наступил тот вечер… Прости меня, родная. Прости, что все так случилось.

Он старается сглотнуть, замолкает и сильнее сжимает трубку.

– Я прощаю, – просто говорю я.

И, увидев, как по его щекам начинают течь слезы, чувствую такое облегчение, словно с меня сняли тугой затянутый корсет, который не позволял дышать, постоянно давил и сковывал. Вдыхаю полной грудью, вытираю соленые капли. И прощает его не Анна, прощаю его я – Лина.

– Но я хочу знать, что произошло тем вечером. Это ты ее убил? – задаю я вопрос, ради которого пришла сюда.

– Нет, – выдыхает он. – Я бы никогда этого не сделал.

От его слов в легких кончается воздух. Все лицо пылает, в висках стучит, шея ноет от напряжения.

– Тогда что произошло двадцатого апреля прошлого года? Почему ты признался? Это я, да? Я это сделала?

Мои губы дрожат, все тело бьет озноб.

– Анна… Я не могу тебе помочь в этих вопросах. И не надо открывать черный ящик. Тебе повезло забыть тот вечер, поверь, не стоит его вспоминать, – твердо отвечает он. – Расскажи лучше, как ты? Ты изменилась, совершенно другая. Подстригла волосы, тебе хорошо, хотя я очень любил твои длинные каштановые кудри. Чем занимаешься, как учеба?

– Это все не важно, – отмахиваюсь я от его вопросов. – Я должна вспомнить, понимаешь? Я хочу вспомнить!

– Нет, – резко отвечает он. – Это уже случилось, я взял всю вину на себя. Я осужден на двадцать пять лет и отсижу положенный срок. Это ничего, слышишь? Я будто вернулся в приют. Свои порядки, законы, правила. – Он пытается улыбнуться, но улыбка получается фальшивой.

– Но я должна…

– Нет, ты слышишь меня? Я сказал, нет. Я хочу, чтобы ты жила дальше. Жила нормальной жизнью. Ты всегда сможешь приходить ко мне, если захочешь увидеть, – грустно, но бескомпромиссно произносит он, словно озвучивает приговор.

– Я должна знать! Что произошло, что я сделала? Почему я сделала это? – бешено, визгливо забрасываю его вопросами. – Черт возьми, мне нужна правда о том вечере, я так больше не могу!

Он ударяет кулаком о стол, я вздрагиваю. Охрана бросает на нас предупреждающие взгляды.

– Ты уверена, что хочешь знать? – хрипит Кир.

Я киваю. Ладони потеют, тело покрывается мелкими мурашками, в животе все скручивает, а я замираю в ожидании правды.

Он сдается, сжимает в руке трубку так, что его стертые костяшки пальцев превращаются в мел, и тихо произносит:

– В тот вечер ты позвонила мне. Ты рыдала, захлебывалась, задыхалась. Слов было почти не разобрать. Я пытался понять, что ты говоришь, но это казалось почти невозможным. А твой плач рвал сердце. Из всего сказанного я понял только, что что-то случилось, и решил, что кто-то тебя обидел. Меня накрыла ярость, дикий гнев, это затмило мой разум. Как только расслышал слова «театральный зал» и «университет», рванул туда. Я не знаю, что произошло в тот вечер, – Кир мотает головой и упирается лбом в свободную ладонь, словно голова весит целую тонну и у него нет сил держать ее, – но когда я вошел в темный зал и пробрался к небольшому кусочку света, то увидел…

Он замолкает, словно все еще не уверен, стоит ли произносить эти слова вслух. Или, может, набирается мужества, а потом сквозь зубы добавляет:

– Ты сидела на коленях и раскачивалась около ее тела. – Он произносит каждое слово отдельно, словно они режут ему язык. – Твоя губа была разбита, из носа на белую футболку стекала тонкая струйка крови, на лбу выросла большая шишка. А твой взгляд… Он был стеклянным, безжизненным, почти мертвым. Я закрыл рот рукой, чтобы не закричать. Ты не говорила, а мычала себе под нос, что виновата во всем случившемся. Я сел на колени рядом с вами, посмотрел на нее. Она была такая бледная, а под ее головой растеклась черная лужа крови. Я взял ее за плечо, хотел разбудить, встряхнуть, чтобы она очнулась. Но она прямо у меня на глазах перестала дышать, и тогда я все понял.

Я мотаю головой, отрицая все это. Я хотела знать правду, и теперь она вошла в сердце острием предательства и горечи. Я чувствую волну дрожи, зубы начинают стучать, я сжимаю кулак свободной руки и впиваюсь ногтями в ладонь. Делаю глубокий вдох, потом глубокий выдох, еще вдох и снова выдох. Я хочу стереть эту картину, которая возникла перед глазами. Уши заложило, но откуда-то издалека, с другой планеты, до меня все так же доносится его голос:

– Я пытался привести тебя в чувство, узнать, что случилось, но ты не реагировала. Я резко и грубо встряхнул тебя и сказал, чтобы ты убиралась. Ты мотала головой, но у меня не было выхода. Я огляделся: вокруг была сплошная темнота, только силуэты ровных рядов кресел и безмолвная сцена с огромным полотном занавеса. Я с силой сжал твою руку, дотащил тебя до двери и выглянул. Везде было темно и тихо, только издалека доносились звуки хоккейного матча, который я тоже собирался смотреть в этот вечер по телику. Мы тихо вышли из зала, ты показала в другую сторону от главного входа, и мы быстро дошли до аварийного выхода. Я вскрыл замок в двери складным ножом и вытолкнул тебя на улицу. Ты уцепилась за мою руку, тянула за собой. Я хотел шагнуть к тебе, а потом меня пронзила мысль, что если я не вернусь, то тебя посадят за убийство. У тебя текла кровь, там были твои следы, кто-то мог видеть, как ты входила туда. Времени рассуждать у меня не было. Я знал, что ты не выживешь в тюрьме, знал, что никогда себе этого не прощу.

Я в упор смотрю на него и не могу пошевелиться.

– Я собрался с духом и вернулся в зал. Около первого ряда увидел открытую бутылку вина. Механически стянул футболку и протер ею бутылку, решив не забирать, чтобы копы пошли по ложному следу. Сделал несколько шагов. Электрическая свеча все так же горела рядом с ее телом, отбрасывая на ее бледную кожу желтый свет. Я наклонился и вытер футболкой сначала свечу, а затем капли крови, попавшие на пол. Потом заметил твои туфли, которые стояли у сцены, забрал их и проделал тот же маршрут до улицы, где выкинул все в сточный слив. Можно было сбежать, но я должен был проверить, не было ли там еще чего. Вернулся к залу, уже хотел открыть дверь и тут услышал голос сторожа.

Между нами повисает тишина.

– Зачем я это сделала? – выдавливаю я.

– Не знаю. Я до сих пор в это не верю. Думал, что ты мне когда-нибудь расскажешь. Но я не видел тебя с того самого вечера. Я никогда бы не поверил, что ты на такое способна, но я видел тебя рядом с ней. У меня не было выбора, я должен был тебя защитить. Понимаешь? Ты бы не выдержала всего этого.

– Зачем? – еще раз глухо повторяю я.

– Я не знаю. Может, это была случайность или несчастный случай. Может, вы поругались.

– Я ее не знала. Что я делала в том зале?

Он хочет что-то сказать, но его прерывает голос из громкоговорителя, который извещает, что время посещений подошло к концу и всем посетителям пора уходить. Высокий охранник подходит к Киру и поднимает его. Я не могу пошевелиться, его слова пригвоздили меня к этому стулу, они отняли все мои силы, все мои чувства. Кто-то поднимает меня и уводит из комнаты. Ноги не слушаются, я висну на охраннике, который с руганью тащит меня обратно по коридору и выставляет за дверь. Сделав несколько неровных шагов, я спускаюсь по лестнице, опираясь на перила этого мрачного места, и, закрыв глаза, начинаю реветь.

Глава 27

И что мне теперь делать?

Я бреду до ближайшего сквера и сажусь на лавочку. Мысли рвут меня изнутри. Я не могу поверить в то, что это сделала Анна. Да, я не знала ее при жизни, но я знала себя. Что могло произойти между нами, двумя незнакомыми друг с другом девушками? Зачем ей было делать это? Хотя Кир мог мне просто соврать, зная, что я ничего не помню. Складная получилась версия. Мне нужна информация, детали – и срочно.

Достаю телефон и набираю детектива.

– Да? – звучит надменный и как всегда недовольный голос.

– Здравствуйте, это Анна.

– Ты у меня записана, – обрывает он без всякого такта.

Я закрываю глаза, успокаивая возмущение.

– Хорошо, – только и выдавливаю я.

– Как сходила к Киру, что узнала? Он, наверное, все-все тебе рассказал, да? – в свойственной ему ехидной манере спрашивает Бэк.

– Сходила. Он ничего не рассказал, – вру я. Если скажу правду он с радостью упрячет меня за решетку за мою же смерть. – Но… не хочу говорить об этом по телефону. У вас будет время, если я подъеду?

– Хорошо, приезжай в участок.

– Ладно.

– Приедешь, скажи, что ко мне, я предупрежу на проходной, и тебя пропустят, – сухо говорит он и вешает трубку, не дождавшись моего ответа.

Я кидаю телефон в рюкзак и плетусь к остановке. Через полтора часа уже вхожу в здание Центрального управления полиции Мэя. При входе меня всю досматривают, проверяют рюкзак, прощупывают карманы. Потом я подхожу к стойке информации и говорю, что мне нужно к Сергею Бэку. Мне выдают временный пропуск и сообщают, что детектив сидит на третьем этаже в кабинете № 304. Поднявшись по лестнице, я оказываюсь в длинном коридоре с однотипными темными дверьми. Вот и его кабинет. Я стучу и вхожу в небольшую квадратную комнату, где с трудом размещаются четыре стола.

– Проходи, – говорит Сергей, что-то усердно печатая. Он кивает в сторону стула рядом с собой. – Располагайся, я сейчас освобожусь.

Столы завалены папками и бумагами, но других людей здесь нет.

– Все на выезде, – сообщает он, увидев, как я осматриваюсь.

Устраиваюсь на неудобном, жестком стуле напротив него, рюкзак держу в руках, поскольку ставить его на пол не хочется, а места для него нет.

– Ну что, как он? – спрашивает Бэк, не отрываясь от монитора.

– Хорошо, – отвечаю я в ожидании своей очереди на его внимание.

– Ты думаешь, ему в тюрьме хорошо? – Он отрывается от компьютера и смотрит на меня сверлящим взглядом.

– Нет-нет, я так не думаю, не то хотела сказать, – запинаюсь я, подбирая слова.

– Зачем приехала? – спрашивает он напористо.

– Расскажите мне.

– Еще чего, – хмыкает Бэк, в очередной раз прерывая мою речь. – Что это я должен тебе рассказывать?

Я пропускаю его вопрос, затем еще один надменный смешок и только потом продолжаю:

– Расскажите мне о деле. Почему вы считаете, что Кир не убивал?

– А сама как думаешь? – Бэк прекращает печатать, складывает руки на груди, откидывается на спинку кресла и внимательно смотрит мне в глаза.

– Да ничего я не думаю. Не знаю, что думать, черт возьми. Вы понимаете, я ничего не знаю. Я не помню тот день.

Он внимательно смотрит на меня, качаясь на стуле, потом встает и выходит из кабинета. Его поведение бесит, выводит из равновесия, хочется сорваться с места и помчаться домой. Но лучше выдержать его отношение сегодня, чем мучиться мыслями и возвращаться к идее увидеть или услышать его еще раз.

Через несколько минут он возвращается с чашкой кофе. Мне он, само собой, ничего предлагать и не думает. Ну и ладно. Хотя я очень устала, веки набухли от пролитых слез, во рту пересохло, сейчас я была бы рада и глотку воды.

Он садится на свой стул, отхлебывает кофе.

– С чего мне начать, раз ты ничего не помнишь? – усмехаясь, спрашивает он, но как-то мягче, чем обычно. Резь в голосе погасла, словно Бэк выключил какой-то внутренний стоп-сигнал.

– Желательно с самого начала. Может, начнем с того, откуда вы знакомы?

– Хорошо. Раз тебе отшибло память, я расскажу. У меня же уйма свободного времени. – И он снова издает свой противный смешок. – Когда-то я жил в городе Нороф. Там работал в отделе по делам несовершеннолетних. И как-то мне встретился добрый, отзывчивый, но сошедший с пути парень, который украл продукты из магазина. Я стал его воспитателем, а потом наставником и другом. Вскоре меня перевели сюда, и я позвал Кира переехать, но он не мог бросить самого близкого человека, с которым вырос, о ком заботился, кому подарил всю свою братскую любовь.

Я смотрю внимательно, вслушиваюсь в каждое его слово. Детектив делает еще глоток явно противного, неароматного кофе.

– Он не мог оставить там тебя, Анна, – заканчивает он свой едкий монолог.

Я киваю, и мой жест не ускользает от него.

– Видимо, амнезия у тебя частичная, – хмыкает он.

– Нет, не частичная. Кир мне сегодня рассказал о нашем детстве.

– Да?

– Да. Но больше ничего, – спешно добавляю я.

– Ясно. Значит, теперь ты знаешь, как он к тебе относится и кем приходится. Отлично. Интересно, что ты ему сказала? Что не помнишь, кто он? Просто пошла и разбила парню сердце. Как всегда, в своем репертуаре. Все только для себя.

– Это не так.

– Ага. Конечно. Проехали. Хотя, знаешь, я его никогда не понимал, поражался его отношению к тебе. Не раз говорил ему, что он должен наладить свою жизнь, должен работать на себя и свою семью. И знаешь, что он мне на это отвечал? Что Олеся, его девушка, если ты не знаешь, – его опора и поддержка, а он – твоя. Он говорил: «Я помогу себе сам, я смогу, я знаю. А ей? Кто поможет Анне? Я обещал ей. Девочка поверила мне, а я поверил ей. Мне нужно было заботиться о ком-то, дарить свою нерастраченную любовь. А ей она была жизненно необходима, иначе бы она погибла». Вот что он говорил о тебе. А ты… Знаешь, он ведь собирался жениться. Олеся чудесная и порядочная девушка. Она навещает его каждую неделю в тюрьме, верит, что дождется. Но двадцать пять лет – это не то испытание, которое она сможет выдержать. Он тебе про нее рассказал?

Я отрицательно качаю головой.

– Я так и знал. Вероятно, вы говорили о тебе и о твоей прекрасной жизни. Да, Олеся никогда бы не смогла занять твое место в его сердце. Черт, меня это так бесит, – выплевывает он. – Ладно, у меня нет времени, что еще хочешь знать?

– Про тот вечер, – говорю я, сдерживая неприязнь.

– А, точно. Я уверен, он никогда бы не сделал то, за что его осудили. Никогда. Он хороший парень. Я его знаю. Слышишь, никогда!

– Я слышу, – закипаю я. – Тогда что случилось в тот вечер?

– Не знаю, тогда от него на телефоне было несколько пропущенных, но я вернулся после ночной смены и спал как убитый весь день и вечер. А когда пришел в себя, его уже взяли.

– И? Он вам ничего не рассказал?

– Нет, – удрученно отвечает Сергей, его брови сходятся на переносице, на лбу появляются глубокие морщины. – Вначале меня к нему не пустили, тогда поднялась сильная шумиха по этому делу. А потом он просто замолчал. И только когда его осудили, Кир сказал мне, что не мог поступить иначе. Он наотрез отказался объяснять свой поступок. Сказал, чтобы я не лез в это дело. Что если я ему друг, то оставлю все как есть. Вначале я даже подумал, что он действительно убил ту девочку. Но все внутри меня протестовало. Мой инстинкт говорил мне, что он лжет, что он не убивал. Я решил для себя, что не готов с этим мириться. И начал свое расследование. Но, увы, время прошло, а у меня есть только улики против него.

– Но, если улики против него, почему вы уверены, что он не убивал? Не понимаю, – зачем-то напираю я. Может, хочу проверить, подозревает он Анну или нет.

– А что тут понимать, черт побери?! Ты в этом виновата! Я уверен. Ведь он пошел в твой университет. Я надеялся, что Кир будет отрицать вину, что его не осудят. Но его очень быстро посадили. Полиция не хотела вдаваться в подробности. Они должны были быстренько отчитаться перед руководством и прессой. Вот так. А ты… так и не появилась. Я пытался до тебя дозвониться, караулил у дома, стучал в дверь, а ты словно сквозь землю провалилась. Я ненавидел тебя и презирал! Если бы ты мне попалась год назад, я бы придушил тебя собственноручно. Но, когда начал расследование, узнал, что ты сама постаралась, – хмыкает он. – Резанула себе вены и много недель боролась за жизнь. А потом, наверное, нажралась таблеток, раз тебя упекли в психушку на полгода.

– На два месяца и не в психушку, – уточняю я, не удержавшись. Его реплику про таблетки не комментирую.

– Не важно. Мне нужно было с тобой поговорить, но твой телефон был отключен от сети, в университете ты больше не появлялась. Но три месяца назад ты сама мне позвонила, несла какую-то чушь. И я нашел тебя, узнал, что ты стала работать в том кафе. Но когда сел за стол и ты подошла принять заказ, понял, что ты вообще не узнала меня, словно никогда не видела. Я стал приходить, мне нужно было хоть что-то выяснить. Вот и вся история.

– Понятно. Вы что-то узнали в своем расследовании? – спрашиваю шепотом, хотя в кабинете и так стоит вязкая тишина.

– Нет, толкового ничего. И не шепчи. Олеся ничего не знает. Она рассказала, что в тот вечер они были дома, готовили ужин и собирались смотреть хоккей. Ты позвонила. Он взбесился, быстро оделся и перед тем, как уйти, произнес: «Я его убью».

– Кир сказал: «его убью»? – переспрашиваю я.

– Она сказала, что ей послышалось «его», но, когда к ней приехали полицейские, засомневалась, мол, может, сказал «ее».

– Сомневаюсь, – вылетает у меня нечаянно.

– Что?

– Сомневаюсь, что он шел туда убивать Лину Маккольм, – четко выговариваю я, только теперь понимая смысл сказанных слов.

– Сомнениями делу не поможешь. Что у тебя есть? – серьезно спрашивает Бэк.

– Ничего, – лгу я. – Только история двенадцатилетней давности.

– Что за история? – Он вновь откидывается на спинку стула в ожидании длинного рассказа.

– Изнасилование, которое произошло в том же театральном зале того же университета.

– Жертва обращалась в полицию? Кто насильник? Я поищу в картотеке.

– Нет, она не обращалась. И я не знаю имени, но думаю, что все это может быть связано. Хотя это только мои мысли.

– Значит, у тебя ни хрена нет. А твои мысли никому не интересны, ни полиции, ни суду, ни прокурору. Понимаешь? – сухо цедит детектив, словно проводя по мне грубой наждачкой.

– Понимаю. Скажите, по поводу моей вчерашней просьбы вы думали?

– Думал, – кивает он.

– И что решили? – на всякий случай уточняю я, не надеясь на положительный результат.

– Пока ничего. Позвоню.

– Ладно, спасибо. Я еще хотела спросить, а в крови Лины были найдены алкоголь или наркотики?

– Что? Нет, ничего у нее в крови не было. Почему спрашиваешь?

– А при расследовании делали анализ вина, может, в нем что-то было?

– Какого вина, Анна? – Его глаза округляются, а губы кривятся в недоумении.

Я замираю, обдумывая следующий вопрос.

– Скажите, на месте преступления была найдена бутылка вина?

– Нет, никакой бутылки вина там не было.

– А полиция нашла что-нибудь в театральном зале?

Он поджимает губы, хмыкает, но отвечает:

– Тело жертвы, ее альбом и сумку с личными вещами, ну и самого Кира, конечно.

– И больше никаких предметов? – не унимаюсь я.

– И больше никаких предметов.

Куда тогда подевалась бутылка вина и электрическая свечка?

– Что ты скрываешь? – с нажимом, выделяя каждое слово произносит Бэк.

– Ничего. Просто пытаюсь сопоставить с тем старым преступлением.

– Ты уверена, что ничего не помнишь? Или что не хочешь мне сейчас что-нибудь рассказать?

– Я ничего не помню, – опять вру я, стараясь говорить уверенно. – Мне правда нечего больше сказать. Я лучше пойду.

Я поднимаюсь со своего места и иду к двери. Он больше ничего не говорит, даже не удосуживается попрощаться, видимо, не видит в этом смысла или все так же ненавидит меня. Но я по этому поводу совершенно не переживаю.

Выхожу из здания полицейского участка и еду домой с единственной мыслью: «И что мне теперь делать?»

Глава 28

Я принимаю эту жизнь, эту смерть и верю в неминуемое продолжение.

Я просыпаюсь в теле Анны. Я не исчезла, не ушла, не растворилась, несмотря на то, что узнала. Видимо, мое пребывание в этом мире еще не подошло к концу. Наверное, моя миссия не заключалась в том, чтобы просто найти своего убийцу. Может, я осталась, чтобы помочь всем тем, в чьи тела попадаю, и наказать виновных. А это значит, что я должна взять себя в руки и следовать намеченному плану. Прикидываю список в голове. Первое – помочь найти убийцу мистера Олда, сегодня у меня как раз намечена поездка в «Последнюю пристань». Второе – узнать кто изнасиловал Элизу и попросить Ала помочь его наказать. Здесь мне еще пригодится декан. Надеюсь, что ему моя помощь в отношениях с Лилиан не требуется. И в завершение, как бы это сложно ни было, мне придется пойти в полицию и признаться в убийстве. Я должна вытащить Кира из тюрьмы, даже если он сам этого не желает. В этом, я думаю, мне с радостью поможет детектив Бэк. Отвечать за поступки должны виновные.

Утро выдается намного лучше, чем предыдущее, и, несмотря на ранний подъем, опухшие глаза и тревожное состояние, я быстро собираюсь, ничего не разбиваю, не проливаю, не рву – в общем, провожу сборы без всяких экстремальных ситуаций. На дорогу до последнего пристанища мистера Олда уходит больше двух часов. И это при отсутствии пробок на дорогах. Я выхожу из автобуса и оглядываюсь. Вокруг остановки раскинулись просыпающиеся от теплого, почти летнего солнца поля, и только напротив в одном направлении тянутся многолетние сосны, среди которых петляет асфальтированная дорога и красуется знак «Последняя пристань».

Я перехожу трассу, по которой только изредка проезжают машины, и бреду вдоль высаженных сосен. Странно, что даже путь к дому престарелых выглядит словно дорога в конец всего. Здесь вначале светит яркое солнце, бежит и блестит жизнь, ветер колышет высокие проростки зеленой травы на обочине, а там, по ту сторону, растекается тень от крон деревьев, тень, укрывающая жизнь, как саваном. Я иду по пустынной извилистой тропинке в никуда или же куда-то, где умирают мечты и засыпают жизни. Воздух пропитан свежестью и хвоей, хочется вдохнуть его поглубже и побольше. И вот, пройдя лесок, я выхожу к освещенному солнцем забору, за которым узнаю знакомые очертания зданий. Никаких следов преступления по дороге я не нахожу, как внимательно ни вглядываюсь в землю, усыпанную хвоей.

Я пересекаю проходные ворота с охранником, представившись и объяснив, что иду на встречу к Леопольду. Мне выдают пропуск, и я немедленно вспоминаю, как была постояльцем в теле Олда, ходила по дорожке к саду шаркающей походкой, сидела под тенью деревьев, вдыхая свежий аромат, смотрела в окно изнутри.

Сейчас я стою перед зданием в другой роли, но все так же узнаю его фасад, зеленый сад с аллеями, деревянные лавочки. Казалось, я вернулась домой, вернулась туда, где когда-то проводила свои дни. Ностальгия, очень странная ностальгия по месту, в котором по-настоящему никогда не была. Но я ее чувствую – этот легкий трепет, эти воспоминания. Улыбка появляется на моем лице, и я вхожу внутрь здания. Медсестра провожает меня в общий зал и усаживает на кресло рядом с круглым столиком. Вскоре шаркающей походкой в зал входит Леопольд – худой, низенький дедочек с живым лицом и игривым взглядом.

– Доброе утро, юная леди. Давно я не видел настолько прекрасного создания, – широко улыбаясь, произносит он и садится напротив.

– Меня зовут Анна Битрайд, и мне приятно с вами познакомиться.

– Зови меня просто Леопольд, а я буду звать тебя просто Анна. Договорились?

– Конечно.

– Так что привело тебя ко мне, дорогая Анна? Я стар, но наше знакомство запомнил бы наверняка. – И он игриво подмигивает.

– Леопольд, у меня к вам есть вопросы об Иосифе Олде.

Улыбка сходит с его лица, а в глазах появляется неподдельная грусть.

– Да уж. Ёся, Ёся… Я рассказал полиции все, что знал. Но ты же не из полиции? Если ты из какой газетенки, то я не буду отвечать на твои вопросы, уж прости.

– Я не журналистка и не из полиции.

– Тогда кто ты, Анна?

– Это будет сложно объяснить. Но я его друг и пытаюсь докопаться до истины. Почему он пошел в этот лес, зная, что туда не стоит ходить?

Леопольд щурится и загадочно смотрит на меня.

– А с чего это ты решила, что он знал, что туда нельзя ходить?

Я была в курсе, что Леопольд любит загадки и странные истории. Я чуть пригибаюсь, оглядываюсь, всем телом тянусь прямо к его уху и шепотом говорю:

– Потому что я оставила ему записку с предупреждением.

Он громко втягивает в себя воздух, его веки поднимаются, и он также по-шпионски оглядывается. Потом выпрямляется и очень громко говорит:

– Предлагаю подышать свежим воздухом, милая. Мне хотелось бы размять суставы.

Мы встаем, я беру его под руку, и мы медленно идем в сад.

– Присядем на лавочку? – спрашиваю я.

– Нет, милая, нам нужно прогуляться вокруг. – Он загадочно глядит на меня.

Мы огибаем здание, проходимся по саду. Леопольд периодически смотрит, следит ли кто за нами или нет, потом ведет меня к какой-то пристройке. С одной ее стороны к стене прислонены деревянные поддоны. Он еще раз оглядывается и, когда не видит никого рядом с нами, подводит меня к ним.

– Быстрей, доставай дневник, вон там, между поддонами.

Я слушаюсь, присаживаюсь на корточки, сую руку между ними, и через несколько мгновений нащупываю знакомую гладкую поверхность. Вытаскиваю дневник мистера Олда и прижимаю его к груди. «Я соскучилась, – думаю я. – Я очень по нему скучаю». После чего быстро прячу тетрадь в рюкзак.

– Откуда вы знали, где его дневник?

– Так я же его здесь спрятал.

– Вы? Но зачем?

– В тот день перед уходом Ёся заглянул ко мне в комнату и отдал тетрадь. Сказал, чтобы я спрятал ее, если с ним что-то случится. Я поклялся ему, что не буду читать, а просто спрячу туда, где ее никто не найдет. И я исполнил его предсмертную просьбу.

– Но почему вы тогда отдаете ее мне?

– Он сказал: «Леопольд, если со мной что-то случится, отдай записную книжку только тому, кто скажет, что предупреждал меня об опасности в лесу». Вот такие дела.

– Значит, он видел мое послание. Тогда почему все равно пошел туда?

– Этого я не знаю.

– Спасибо, Леопольд. Вы настоящий друг.

– Да, и мне его не хватает.

– Мне тоже.

Мы еще гуляем по саду, после чего возвращаемся в здание. Леопольд предлагает перекусить, и я прошу какао и гренки, те самые, что ела, будучи мистером Олдом. Он удивляется тому, что я каким-то образом угадала, что предлагают в меню дома престарелых на полдник, изучающе разглядывает меня, но приносит заказ – два стакана шоколадного напитка и те самые ломтики. Их вкус такой же, как и всегда, хотя сегодня я пробую их уже в теле Анны. Не знаю, как это объяснить, хотя, может, это и не требует объяснения, просто я люблю гренки, в каком бы теле ни проснулась. Когда я собираюсь уходить, Леопольд берет меня за руку и просит об одолжении – побывать на могиле мистера Олда и попрощаться с ним за него. Медсестра пишет адрес кладбища, рисует схему, как найти могилу, и отдает мне листок.

До сельского кладбища я добираюсь на такси, следуя нарисованной схеме, прогуливаюсь среди бесконечно длинных аллей памяти и где-то вдалеке отыскиваю его последний приют. Присев на траву рядом с небольшим крестом, достаю ручку, его тетрадь и, вырвав чистый лист бумаги, пишу ему письмо. Может, он сможет прочесть его когда-нибудь, как я когда-то читала его воспоминания.

Добрый солнечный день, мистер Олд. Меня зовут Лина, и я ваш незваный гость, который иногда приходил и пользовался вашими бесценными днями жизни. За это прошу прощения. Я украла их у вас и все бы отдала, чтобы вам их вернуть. Но это уже невозможно, поэтому скажу просто – спасибо, что подарили их мне. Спасибо, что позволили прикоснуться к вашим воспоминаниям. Спасибо, что я была в вашей жизни, а вы были в моей.

Мне очень жаль, что мы с вами так и не встретились, мистер Олд. Я бы хотела с вами познакомиться наяву, в жизни, той или этой. А может, и какой-нибудь другой, кто знает. Я бы хотела послушать ваш низкий певучий голос, пожать сильную, смелую руку. Вы бы рассказали мне про Астрид и про то, как дальше сложилась ваша с ней жизнь. И я бы с замиранием смотрела на блеск в ваших глазах, когда вы рассказывали бы о своей любви, о своей единственной и всепоглощающей любви, такой безмерной и безграничной. Надеюсь, вы не бросили сына, он тоже достоин вашей заботы и внимания. Я знаю, любви хватило бы на них двоих. Да что говорить, когда я читала ваши воспоминания, мне казалось, ее хватило бы и на меня.

Но, увы, нам никогда не пересечься. Наши пути прошли где-то в параллельных жизнях и уже не встретятся на перекрестке. Но вы наполнили меня чувствами, теми чувствами, которые я сама никогда бы не отыскала в зеркальном лабиринте дней. Вы оказались учителем, который показал простую формулу счастья. Счастья в моменте, счастья настоящего и счастья «сегодня». Я никогда до вас не смотрела на окружающий меня мир такими глазами, никогда не видела его настолько живым, настолько пропитанным дурманящим запахом любви, наполненным вкусом эйфории и счастья.

Я пишу вам это письмо, потому что надеюсь, что вы его когда-нибудь прочитаете. Ведь не существует конца, все циклично и бесконечно. Поэтому я принимаю эту жизнь, эту смерть и верю в неминуемое продолжение. Только никому не говорите, пусть это останется между нами.

До скорой встречи!

Ваша Лина

P. S. Рада была познакомиться…

Сворачиваю листок и кладу его к кресту.

Потом я дохожу неспешным шагом до остановки. Странно, но все время, что я была на кладбище, мне казалось, что я там не одна. Знаете, такое чувство, будто кто-то внимательно за тобой наблюдает. Пару раз я даже оглядывалась, но никого так и не заметила. Только я и ряды памятников, ряды изображений людей, которые теперь поселились здесь и в памяти родных. Не верю, что у всего есть конец – ведь за концом всегда должно быть новое начало. Правда же, мистер Олд?

Глава 29

Я понимаю, что надо бежать.

Наконец я устраиваюсь на заднем сиденье автобуса, направляющегося в город. Солнце нагревает оконное стекло, за которым растекается зеленое полотно природы. Ехать не меньше часа, а от чтения в транспорте меня укачивает, поэтому записную книжку мистера Олда я не достаю и просто погружаюсь в свои мысли.

С убийцей мистера Олда яснее не стало, нужно будет покопаться в дневнике. А вот найти монстра, который уничтожил Элизу, я могу здесь и сейчас. Мне необходимо посмотреть списки студентов того года, и я не должна ждать следующего перемещения в декана. Оно ведь может и не случиться. Да и эти перемещения самые редкие, их было всего три за целый год. А продолжать жить в ожидании, зная, что Кир отбывает наказание за преступление, которого не совершал, и что в моих силах это исправить, становилось невыносимым. Эти мысли не оставляют ни на секунду, они уничтожают меня, перекраивают. Я чувствую себя палачом, я поступаю с ним так же, как поступила Анна. И в мысли прорываются его слова: «Нас и так уже предали».

«Я не предам», – думаю я и решаю ничего не откладывать. Мне нужно пойти к декану и попросить его о помощи. Да, именно так. Он мне поможет, он должен мне помочь!

Смотрю на телефоне время – половина пятого вечера. В университет я поехать не могу, даже при мысли об этом меня выворачивает. Значит, нужно прийти к нему домой. Сегодня обычный рабочий день, но время близится к вечеру, и он может быть уже дома. А если нет, я подожду его. Что, если Лилиан будет дома? Буду надеяться, не столкнусь с ней. Если столкнусь, то она меня не знает, поэтому просто скажу, что жду декана и у меня к нему очень важный разговор. Перед другими-то она добрая и хорошая.

По дороге на всякий случай смотрю информацию о ней в интернете. Ее имя всплывает только в качестве жены Давида Инмаска. В социальных сетях не зарегистрирована или зарегистрирована под другим именем, все попытки найти ее не увенчались успехом. Через полчаса я выхожу на остановке и быстрым шагом направляюсь к их дому. Куда я тороплюсь – не знаю, ноги несут меня сами. Я прохожу через незапертую калитку, поднимаюсь по ступеням, нажимаю на звонок, чувствуя, что нервничаю, мысли мечутся из стороны в сторону. Что я скажу и что декан мне ответит? Будет ли он со мной разговаривать или решит, что я сумасшедшая?

Звоню еще раз и слышу из-за двери мурлыкающий голос Лилиан:

– Иду, иду, подождите минуточку.

Вот черт! Я уже делаю шаг назад, медленно отступая, но дверь распахивается, и девушка в светло-бирюзовом платье стоит на пороге. Я смотрю на нее, она в упор смотрит на меня. Она ниже Анны и кажется хрупкой.

– Да? Вы к кому? – мягко уточняет она.

Деваться некуда, я натянуто улыбаюсь и говорю с дрожью в голосе:

– Добрый вечер. Меня зовут Анна Битрайд, и я ищу мистера Инмаска.

Ее улыбка быстро исчезает, а на лице появляется негодующее выражение.

– Что тебе надо? – спрашивает она сухо.

Почему в ней произошла такая перемена? Только потому, что я хочу поговорить с деканом?

– Как я сказала, я хочу поговорить с мистером…

Она резко прерывает меня:

– И зачем же?

– Ну у меня к нему важный разговор. Мне требуется его помощь, – неуверенно мямлю я под ее уничижительным взглядом.

– Зачем ты пришла сюда? – Гнев звенит в ее голосе.

Я ничего не понимаю. Но с учетом тех справок и заключений из коробки, возможно, я неверно представила себе ее поведение в обществе. Может, это ее нормальная манера общения с незнакомыми людьми.

– Я всего лишь хочу поговорить, – пытаюсь достучаться до нее еще раз.

– А я не хочу. Ему не о чем с тобой разговаривать, – она бросает мне резкие грубые слова и захлопывает передо мной дверь.

Я стою на пороге и вообще ничего не понимаю. Но просто так уйти, сдаться, я уже не могу. Подхожу к лестнице и сажусь на верхнюю ступень. Меня видно с улицы – ну вдруг Лилиан что-то придет в голову. Мне, наверное, стоит ее бояться, но я не боюсь. Должно ли так быть? Не знаю. Возможно, у меня отключились все инстинкты самосохранения. Хотя не думаю – инстинкты остались, просто мне очень нужна помощь и ответы декана. Даже если он откажет, это тоже ответ. Тогда позвоню Алу или в крайнем случае буду слезно молить Сергея найти списки студентов.

Через пару минут дверь за спиной открывается, я слышу твердые шаги в мою сторону. Лилиан стоит надо мной, ее руки скрещены на груди, глаза метают молнии.

– Убирайся из моего дома, – шипит она сквозь сжатые губы.

Я, не вставая, смотрю на нее снизу вверх и спокойно произношу:

– Я никуда не уйду, пока не поговорю с ним.

Она делает угрожающий шаг ко мне, но я не двигаюсь с места, будто меня приклеили к этой ступени.

– Лилиан… – начинаю я и вижу, как ее глаза расширяются. Черт!

– Знаешь мое имя. Отлично.

– Мне всего лишь надо поговорить с ним.

Она стоит, все так же высверливая во мне дыру взглядом. Мимо калитки проходят люди, здороваются с ней, с удивлением смотрят на меня. Она старается делать вид что ничего не происходит, но ее фальшивая улыбка выдает гнев.

– Ладно, – сдается она и прикрывает дверь. – Иди за мной, не хочу, чтобы соседи тебя видели.

Я встаю и направляюсь следом. Мы обходим дом с правой стороны и скрываемся за углом. Она подходит к густым кустам, вновь складывает руки на груди и смотрит на меня.

– Зачем ты пришла? Что тебе от него надо?

Я выдыхаю спертый воздух, вдыхаю легкий аромат цветов и тихим голосом говорю:

– У меня есть к нему просьба. Я приношу извинения, что так ворвалась, что вторглась в вашу жизнь, но мне очень нужна его помощь в одном вопросе.

– И в каком? – с недоверием спрашивает Лилиан.

– Я не могу вам сказать. Это странная просьба, в которой мне может помочь только он.

Ее глаза округляются, а рот вытягивается. Она явно недоумевает.

– Понятно. Ты пришла поиздеваться, проверить меня на прочность? Тебе мало того, что ты сделала, мелкая дрянь, – вырывается у нее, и она приближается ко мне вплотную.

Что я сейчас сделала? Что сказала не так? Я непонимающе смотрю на нее и чувствую, как щека горит от пощечины, которую она мне влепила. Хватаюсь за щеку и делаю шаг назад, упираясь в колючие ветки кустарника.

– Простите, вы не поняли. Я ничего не делала, – лепечу я, оправдываясь, хочу сделать еще шаг назад, но дальше только кусты. Можно развернуться и убежать, но я стою как истукан, с широко открытыми глазами.

– Ты что, считаешь, что я дура? Что я ничего не знаю? – кричит она мне в лицо.

Я все так же непонимающе смотрю на нее и вижу, как ее руки трясутся, как нижняя губа вздрагивает, как ходят желваки. Она закрывает лицо руками и, отвернувшись, идет в сторону веранды.

– Прости меня, прости, – говорю я и ступаю за ней, чувствуя вину, сама не зная за что. – Пожалуйста, не уходи. Я не знаю, что сказала не так. Что я тебе сделала?

Она останавливается, поворачивается в мою сторону, ее красные глаза не отрываясь смотрят на меня, и она разражается звонким истерическим смехом:

– Бог все видит и всем дает по заслугам.

– Что ты имеешь в виду? Да о чем ты, черт возьми?

– О-о-о, уже на «ты». Так вот. Я тебя знаю, Анна Битрайд. Я видела вашу с ним переписку. И такое не забывается.

Я пытаюсь сглотнуть, но выходит с трудом. Делаю большой глоток воздуха.

– Этого не может быть! – шепчу я.

– Да? Не может быть, что ты вешалась на моего мужа? Или не может быть, что ты с ним спала? Или спишь до сих пор?

– Нет, этого не было. Я с ним не сплю, – судорожно отнекиваюсь я.

– Вы все одинаковые, все! Хотите отнять его у меня! Но я не позволю. Я не позволю! – кричит она.

Руки у меня трясутся, в ушах звенит, я в упор смотрю на нее. Слова вырываются сами:

– Лилиан, ты замешана в убийстве Лины Маккольм?

– Что? – Ее лицо застывает с гримасой непонимания.

Она замирает, мотает головой, щурит глаза. Ее щеки белеют, и лицо покрывается красными пятнами, вена на шее проступает, челюсти сжимаются.

– Что за бред ты несешь? – взрывается она.

– Может, ты думала, что она тоже была его любовницей? Может, ты что-то подстроила, подставила Лину? – наседаю я.

– Я не знаю никакой Лины, или как ее там. И я никого не подставляла. У Давида была связь только с тобой.

– Что?

Она смотрит по сторонам, будто что-то ищет, потом на меня. Ее глаза широко открыты, рот тоже, словно ей не хватает воздуха.

– Я поняла. Я все поняла… – шепчет она. – Ты хочешь подставить меня! Ты хочешь сказать Давиду, что я в чем-то замешана! Ты хочешь, чтобы он меня бросил и ушел к тебе. В этом твой план? Да? Это твоя просьба к нему? Ты решила меня устранить. Вот твой план. Вот зачем ты пришла! – уже надрываясь, вопит Лилиан.

– Нет, нет! Я пришла не за этим. У меня с ним ничего нет. У меня есть парень, – пытаюсь сказать я.

Но она меня не слышит, она мне не верит. Ее глаза блестят, все тело напряжено, лицо искажено гримасой ненависти. Она как змея, готовая в любую секунду броситься на меня и впрыснуть смертельный яд. Я понимаю, что надо бежать.

Глава 30

Мой сын – мое наказание и мое проклятие. И только я это знаю.

Ноги сами несут меня через сад, за угол дома, через калитку, вдоль улицы к автобусной остановке. В ушах стоит ее истерический крик. Я запрыгиваю в первый попавшийся автобус. Даже не запрыгиваю, а влетаю, чуть не снеся медленно заходивших пассажиров. Когда двери закрываются, я выдыхаю и прохожу в самый конец салона, прижимаюсь стеклу, всматриваясь в бегущую мимо улицу. Лилиан за мной не гонится, снаружи безмятежно течет жизнь. Пульс устаканивается не скоро, руки подрагивают, шею и плечи ломит от напряжения. Я неустанно смотрю на городские пейзажи, отходя от дверей, только когда они открываются на остановках. Погруженная в свои мысли, я чуть не проезжаю нужную остановку, этот автобус не доезжает до моего дома, а поворачивает в другую сторону. Но, услышав откуда-то издалека голос, объявляющий маршрут, я торопливо выбегаю, после чего быстрыми шагами, преследуемая мыслями и невидимыми тенями, устремляюсь домой. И, только захлопнув за собой дверь квартиры, могу вздохнуть спокойно. Я закрываю замок и щеколду, смотрю на всякий случай в глазок и, убедившись, что за мной никто не гонится, беру из рюкзака тетрадь мистера Олда, телефон и иду на кухню. Там подогреваю остатки купленной готовой еды, ожидающей своего часа в морозилке, и завариваю чай из чабреца. Сил звонить Сергею или Алу не остается, о встрече с деканом и речи быть не может. Меня передергивает от одного воспоминания о выражении лица Лилиан.

Поев, я удобно устраиваюсь на диване, беру в руки тетрадь мистера Олда. Из нее мне на колени выпадает небольшая фотография. Старая, потертая, запечатлевшая двух счастливых влюбленных. Я всматриваюсь в них внимательно. Он высокий, широкоплечий, в плаще и шляпе, с выступающими скулами на мужественном лице, светлыми и улыбающимися глазами и чуть приоткрытыми губами. Она невысокая, складная, с тонкой талией и округлыми пышными бедрами, темные волосы спускаются волнами на плечи, губы аккуратные, чуть пухлые, глаза небольшие, но игривые, и заметна родинка на левой щеке. Я вкладываю фотографию в самое начало тетради, вдыхаю запах воспоминаний и пролистываю уже прочитанные страницы, поглаживая пальцами чернила на листах. Найдя нужное место, вновь погружаюсь в его жизнь.

Тетрадь мистера Олда

Финал

«Сейчас, когда вы знаете мою историю, мне нужно успеть рассказать самое главное. Есть еще одна причина, почему я пишу это все: если меня не станет, я хочу, чтобы вы нашли мой дневник, мои записи и сделали то, что попытался сделать я.

Когда я стал жить с Астрид и начался процесс развода, Мари пала духом. Ей была невыносима сама эта ситуация, она восприняла ее как предательство, оскорбление, как бесконечный кошмар наяву. И имела на это полное право. Я оставил ей все, что у нас было, и взял только чемодан со своими рубашками и брюками. Согласился на полное материальное содержание ее и сына. Но и этого было мало. Тот позор, который я ей принес, подкосил ее, она стала выпивать. Из прекрасной матери со временем превратилась в никчемную. Я пытался что-то сделать, но пытался слабо, потому что – как бы это гнусно ни звучало – в моей жизни ни ей, ни сыну больше не было места.

Знаю, что деньги, которые я давал, никогда не смогли бы компенсировать мое отсутствие в семье. Но я был слеп и глуп. С сыном почти не виделся, не участвовал в его жизни, я погубил Мари. Я всему виной.

Обычно люди говорят, что лучшее, что они создали, лучшее, что пустили в этот мир, – это их дети. У меня же все наоборот. Мой сын – худшее, что я сотворил.

Несколько лет назад, когда я почувствовал свою немощь и то, что мне пора оставить обычную жизнь и переехать в дом, где бы обо мне заботились (ни в коем случае не говорю о доме сына, имею в виду это чудесное заведение, где нахожусь сейчас), то стал задумываться, какие официальные процедуры нужно осуществить. Наследство, ну и другое. У меня в собственности был прекрасный дом в пригороде Мэя, еще один небольшой дом у моря и разные вложения, которыми я хотел распорядиться. И тогда я осознал, что после меня в этом мире остается только один человек, единственная моя часть, мое продолжение – сын. И, несмотря на то что меня не было рядом практически всю его жизнь, номинально я в ней все же имел свое место. Следил, хотя и урывками, за его успехами – со стороны, как следят за своим кумиром – любимым артистом или спортсменом. Его жизнь казалась вполне достойной. И я гордился его силой, гордился им, пусть не как отец, который ждет за кулисами, но как болельщик, который сидит в зале. Конечно, я никогда и никому этого не говорил и не показывал, то есть был полным болваном.

Я нашел его номер телефона и позвонил. Услышав мой постаревший голос, он не бросил трубку, хотя имел на это полное право. Мы договорились о встрече. Это было очень странное переживание, тяжелое испытание – смотреть в глаза родному человеку, которого ты предал и бросил. Но, как мне показалось, он был рад встрече, улыбался и участвовал в беседе. Мы сидели и разговаривали как отец и сын, как двое взрослых мужчин. И я расцвел, его поведение ослепило меня. Я был слаб и одинок, а мое чутье, весь мой жизненный опыт и все инстинкты отключены. Я оказался так слеп, насколько может быть слеп отец по отношению к своему сыну. И мы стали общаться. Я поведал о своем намерении оставить все ему, но он наотрез отказался принять наследство, посоветовал мне завещать все благотворительным фондам и помог оформить документы.

Я был счастлив, думал, что закрыл все бреши своей жизни, сделал все, что мне полагалось. И вот он отвез меня в дом престарелых, я устроился там. Все было прекрасно. До вчерашнего дня. Он пришел ко мне, мы вышли на прогулку в парк и сели под ветвями цветущей яблони. В воздухе витал сладковатый запах нектара и кружились белые нежные лепестки. И в тот миг, когда я посмотрел на сына, – увидел его лицо без маски. Взгляд был изъеден ненавистью, губы искривлены мерзкой, нахальной улыбкой.

– Ну что, отец, все дела сделаны, и это мой последний визит. Больше я не намерен терпеть твое присутствие в своей жизни, – сказал он гордо, словно объявляя награду в номинации.

– Что? Что ты такое говоришь? – изумился я.

– А ты как думал? Считал, что я все простил, что забыл о своем несчастном детстве? Ты был счастлив, отец, а я нет, – произнес он, кривя губы от отвращения.

– Но почему? Почему ты тогда сразу мне это не сказал? Я бы понял. Знаю, что не был тебе настоящим отцом, и еще раз прошу у тебя прощения.

– Мне не нужны твои извинения. Увы, нет. Мне они вообще ни к чему. Я хочу рассказать тебе кое-что. И хочу, чтобы остаток своих дней ты думал об этом. Винил себя, потому что во всем виноват только ты. Ты и твоя мерзкая шлюха.

– Не смей! – закричал я, вскочив на ноги. – Никогда не смей при мне говорить о ней так.

– Не нервничай, папа, вдруг тебе станет плохо и ты не узнаешь самого интересного, – мерзко ухмыльнулся он.

У меня затряслись руки и ноги, челюсть ходила ходуном. Будь я моложе и не таким дряхлым, устроил бы ему настоящую взбучку, но я еле стоял на подгибающихся ногах, а затем и вовсе рухнул обратно на лавочку.

– Ну так вот, отец. Ты создал монстра. Ты уничтожил во мне все человеческое. Но я рад этому, потому что я копия своего отца.

Я не понимал, о чем он говорит.

– Она отняла у меня детство, отняла отца и мать, она все отняла. А ты допустил это, ты согласился, ничего не сделал. И знаешь, я ненавижу женщин, ненавижу всех женщин, хоть каплю похожих на нее. До сих пор храню ее фотографию, которую ты мне когда-то показывал и забыл на моей тумбочке. Я смотрю на нее, и во мне просыпается такая ненависть, которая тебе и не снилась. И знаешь, как я с ней справляюсь?

Во рту пересохло. Все вокруг кружилось, мир разрушился до самого основания, землю под ногами сотрясали восьмибалльные толчки. Его слова били по моим напряженным перепонкам.

– Я насилую молоденьких девушек, похожих на нее, представляя, что это она. А знаешь, как это началось?

Я попытался что-то сказать или сделать, но тело отказалось меня слушаться. И он безнаказанно продолжал:

– Ты, главное, не переживай, я хочу, чтобы ты дослушал. Когда я только начал свой взрослый путь, то встретил славную девчушку. Увидев ее, я остолбенел: она была вылитая Астрид с той фотографии. Ее формы, светло-карие глаза, в которых блестело коварное восхищение, даже родинка на левой щеке. А ее губы, которые манили меня, губы, которые сделали бы все, чтобы только я предал свою жену! Она хотела, чтобы я повторил тот грех, который совершил ты. Но я сильнее тебя, отец. И сделал то, что должен был сделать ты в свое время!

Я не выдержал и, немного совладав с собой, замахнулся на него. Он был крупный, сильный мужчина, который легко и непринужденно остановил мою руку, удерживая ее на весу. Мои губы дрожали, а глаза наполнялись слезами. Я не мог поверить своим ушам. Не хотел верить своему сыну.

– Как, отец, ты мог так ошибиться? Как мог предпочесть ее моей матери? Ведь Астрид и эти создания, эти девушки, – они же одноразовые. Как одноразовые столовые приборы. Вроде ими можно есть, насаживать на пластмассовую вилку кусочек запеченной картошки, черпать пластмассовой ложкой бульон. Но вот только удовольствия абсолютно не получаешь. Никакой эстетики, никакого визуального наслаждения. Да еще и привкус чего-то синтетического и ненатурального. Поел и выкинул. Никто и никогда не выложит пластмассовые одноразовые приборы на красивый стол, застеленный дорогой скатертью, с расставленной фарфоровой посудой, и не будет ими есть рождественский ужин. На праздничный стол выкладываются серебряные приборы, которые хранятся в стеклянном серванте в красивой упаковке. И после каждого обеда их аккуратно и тщательно моют, обтирают, чистят до блеска. Они не просто созданы для еды – они созданы для наслаждения, удовольствия, для того, чтобы радовать глаз. А ты выбрал пластмассу, никчемную пластмассу, – шипел он мне в лицо.

– Да как, да как ты смеешь? Как ты можешь? Зачем? – хрипел я, пытаясь найти свой голос в нервных безостановочных всхлипах.

– Ох, отец, я использую их и выкидываю, разбиваю им жизнь, как когда-то она разбила мою. Знаешь, год назад я вышел на новый уровень. Я не хотел, но мне пришлось. И знаешь, мне понравилось.

Он с силой опустил мою руку и придвинулся еще ближе к моему лицу.

– Я убил одну девчонку, да еще подставил кое-кого. И все вышло, все срослось. Это было совершенно несложно и очень приятно. Скажу так: убил сразу трех зайцев. – И он дерзко рассмеялся, наслаждаясь своими словами. – Как тебе?

Я плюнул ему в лицо, но это был жалкий плевок, жалкая попытка от жалкого старика.

Он вновь рассмеялся мерзким, леденящим смехом чудовища.

– Это все, на что ты способен, старик? – спросил он, отпуская мою руку.

– Я… Я… Все расскажу полиции.

– Ну попробуй. Ты старик, недееспособный, живущий в доме престарелых, а я твой сын, уважаемый член общества. Когда-то твое слово, может, и имело вес, но не сейчас. Кто тебе поверит? – Он снова рассмеялся и с вызовом произнес: – Ну давай, отец, предай меня еще раз.

На этих словах он встал и ушел. В нем была вся моя нелюбовь. Я взрастил в нем это. Моя холодность, безучастие, моя любовь к Астрид опустошили его. В его глазах были ненависть и чернота. И лишь я в этом виновен. Мой сын – мое наказание и мое проклятие. И только я это знаю.

Но что я мог сделать? Я виновен. Я и только я. Как моя любовь могла создать такую злость, такую мглу? Как моя любовь к женщине могла взрастить в нем такую ненависть и презрение ко всем женщинам? Я терзался этими мыслями всю ночь и не знал, что делать. Несколько раз набирал номер полиции, но так и не решился сказать хоть слово. Это нужно говорить лично. Я надеюсь, что его слова были ложью, что он просто хотел сделать мне больно и выбрал такой извращенный метод. Но завтра я пойду в полицию, я должен сделать хоть что-то.

Я описал свое прошлое в этой тетради в надежде, что сын прочтет ее после моей смерти и постарается меня понять. Но я ошибся. Надеюсь, он никогда не увидит этой тетради».

На этих словах все записи обрываются. Я все так же сижу на диване, уставившись в стену, но это словно не я.

С одной стороны, я ликую: «Анна не виновна, она не убивала меня, ее подставили!»

Мне не придется идти в полицию и признаваться в своем же убийстве, не придется сидеть в камере, ожидая суда, не придется сидеть в тюрьме и предавать Кира, который никогда не простит нам этого поступка.

Но, с другой стороны, теперь я знаю, что мои перемещения, эти жизни, все они связаны одним человеком. Нет, не человеком, одним существом, которое уничтожает все на своем пути, оправдывая низменное поведение слабостями других. Он выбеливает насилие нелюбовью. Он наделяет себя правом вершить судьбы, ломать жизни, уничтожать людей, пытаясь закрыть бреши своего детства. Но если бы жизнь была справедлива, то моя роль должна была достаться его отцу, он должен был остановить его! Но он не смог. Никто не смог его остановить.

Глава 31

И тут я все поняла. Узнала в словах мистера Олда, в своих воспоминаниях – его взгляд.

Мне надо собраться, расставить все события по полочкам, понять, что же делать дальше. Я закидываю в себя остатки печенья, оставленные на журнальном столике, при этом не ощущая ни вкуса, ни запаха, всеми мыслями обитая где-то в другом месте. Я нахожусь в комнате с белыми стенами, на которых мой внутренний проектор выводит собранные факты, знания, мысли. Они перемещаются, смешиваются и разъединяются. Один и тот же человек-монстр. В каждой из опробованных мной жизней негласно присутствует его тень, его зловонное дыхание, омерзительный след, который тянется черной, непроглядной тьмой. Монстр, обиженный на весь мир, на отца и на всех женщин, хоть немного напоминавших ему Астрид. В сознании он предстает горбуном из романа Виктора Гюго – перекособоченным, ужасающим. Или, наоборот, высоким, бледным, болезненно-худым, с костлявыми руками и пустым взглядом. Только вот в реальности, уверена, он выглядит совсем иначе. По описанию, он высокий, сильный, статный мужчина, носит костюмы, как и большинство мужчин, да еще и отучился на архитектурном факультете. Но я не знаю никого с фамилией Олд. Я дожевываю остатки еды, допиваю успокаивающий чай и набираю номер Ала.

– Привет, – раздается из трубки его веселый голос.

– Привет, ты как? – спрашиваю я, улыбаясь.

– Уже отлично. Твой голос творит чудеса. Ты знала это? – заигрывает он.

– А то! Послушай, а ты не помнишь имени сына Иосифа Олда? – спрашиваю я, а внутри зарождается какой-то непонятный, необъяснимый страх.

Он задумывается, что-то мычит, отвечает кому-то, что занят, а потом говорит:

– Прости, нет, не припомню. Но я еще не дома, как буду, попробую поискать. Если честно, вообще не помню его имени, словно он просто где-то промелькнул пару раз – и все.

Хм… Если Ал не найдет его имени, придется звонить декану, может, вспомнит кого-нибудь по фамилии Олд.

– Спасибо, посмотри, пожалуйста, я твоя должница, – говорю я и уже хочу нажать отбой.

– Сама-то ты как? – не хочет прерывать наш разговор Ал.

– Честно, даже не знаю.

– Почему? Хочешь заеду, правда, будет поздновато.

– Давай не сегодня, я на самом деле устала, слишком много всего произошло, – признаюсь я искренне.

– Ладно, отдыхай. Если что, я всегда готов, только дай знать.

– Обязательно дам. Спасибо. – И я чмокаю трубку, перед тем как отключить вызов.

Мне бы очень пригодилась его поддержка, уверенность и его легкость. Но не знаю почему, мне, наоборот, хочется от него отдалиться. Хочется отпустить, словно я знаю, что скоро придется сказать ему «прощай». Мне бы очень хотелось простых, обычных отношений, чтобы гулять по парку, держась за руки, ходить в кино и кафе, встречаться с друзьями, устраивать семейные ужины. Мне, как никому другому, хотелось просыпаться рядом с ним в нашей общей квартире, а не одной в чужом доме и в чужой жизни, которую я отняла…

Я всегда считала себя позитивным и улыбчивым человеком. Но у каждого есть предел радости, своя норма улыбок и счастья. С каждым днем все сильнее ощущаю, что исчерпала все свои силы и энергию. С каждым часом все отчетливее чувствую себя обманщицей и вором. Чувствую, как мои песочные часы опустели, мой песок давным-давно иссяк. Имею ли я право забирать чужое время? Никто из них не давал согласия, а я не просила, просто приняла действительность и поплыла по течению, вместо того чтобы выплыть на берег, на собственный берег.

Чем я лучше него, чем лучше этого монстра? Ничем… Абсолютно ничем…

Звонок телефона вырывает меня из сеанса самобичевания.

– Алло, – отвечаю я автоматически.

– Приезжай в участок через час, – говорит Сергей своим обычным властно-повелительным тоном.

Не успеваю я ответить на его предложение, как он вешает трубку. Я натягиваю на себя первое, что попалось, и устремляюсь в полицейское управление.

Через час уже сижу в кабинете у Сергея в ожидании его высочества. Прошло уже минут десять, а то и больше, как он вышел, ничего мне не объяснив. Его все еще нет.

«Что он задумал? Или кофе в этот раз варит себе в турке?» – усмехаюсь я своему сарказму.

Тут он заходит в кабинет и передо мной появляется мой альбом для рисования. Бэк просто садится напротив и пристально смотрит на меня. А я, пронизанная страхом воспоминаний, скованно смотрю на частичку прошлой жизни. На вещь, которую обожала, без которой не проходил ни один мой день. Он словно хрустальный бокал из старинного набора, и мне страшно к нему прикасаться. А вдруг я дотронусь до него, и он рассыплется, разлетится на мелкие осколки, как вся моя жизнь. Только через пару секунд я выхожу из ступора и улыбаюсь краешком губ, проведя ладонью по обложке. Прохладной и гладкой, как и всегда.

– Ну, чего ждешь? – спрашивает Бэк грубо.

Я поднимаю на него взгляд, пожимаю плечами и открываю альбом. Пролистываю шершавые листы моей жизни. В них продолжают жить родители: вот мама в саду, вот отец за письменным столом. В этом альбоме живут мои воспоминания: пожилой сосед из дома напротив выгуливает своего смешного мопса, а вот мамина подруга с ковриком для йоги ест пирожное у нас на диване. А это мои одногруппники – продолжают сидеть за своими партами. И декан разговаривает со студенткой у вывешенного расписания. О, а это коридор первого этажа университета и опаздывающий студент. И тут я переворачиваю последний нарисованный лист и вижу Анну. Анну, сидящую напротив меня в сердце университета, улыбающуюся и смотрящую на часы. Такую живую и красивую.

Но больше в альбоме нет никаких рисунков. Обычная повседневная жизнь. Моменты, которые мы не замечаем, но каждый из них оказывается на вес золота.

– Она рисовала тебя. И что это может значить? – говорит Сергей, рассматривая последний рисунок.

– Да, в тот самый вечер, – произношу я скорее себе, чем ему.

Еще раз смотрю на изображение Анны, на ее улыбающееся лицо, и тут мой разум просыпается, что-то щелкает в мыслях, и от осознания того, что вижу, мое тело замирает, будто его обмотали скотчем или целлофаном. Я столько раз видела это лицо в зеркале. Но никогда не смотрела на него со стороны, не видела его так, как видят другие. А сейчас я смотрю на девушку на рисунке и отчетливо вижу сходство – сходство с Астрид. Невысокая, с пышными бедрами, которые обтягивает вязаное платье, длинные темные волосы, еще не подстриженные, чуть пухлые губы и аккуратная родинка на левой щеке, которую я отчетливо прорисовала на изображении. Анна тоже стала его жертвой!

Я вскрикиваю от всей этой картины, которая предстала передо мной. Пазл в голове окончательно сложился. События исковерканными эпизодами завертелись перед глазами. Вот что Анна делала в театральном зале, о чем она пыталась рассказать Киру по телефону, но не справилась с эмоциями. Поэтому там была бутылка вина, которая пропала, когда Кир вышел избавиться от вещей. Кир просто не успел, он тоже попался ему в лапы. Все пошло не по плану, монстры зачастую сообразительней и изворотливей, чем мы можем себе представить. Не зря же перед тем, как протянуть к нам свои костлявые руки из-под кровати, они вначале незаметно пробираются в дом.

И тут мое тело из холодной дрожи бросает в пекло ада. Мне кажется, что все поры источают липкий пот. Я перелистываю пару рисунков назад и разглядываю один, узнавая то же платье, ту же заколку Анны, которая стояла спиной ко мне и разговаривала с… И тут я все понимаю: узнаю его в описании Элизы, вспоминаю темно-синий старомодный галстук в дальнем углу ящика в гардеробе, браслет, который был так похож на мой, слова Лилиан про их связь. Я узнаю в словах мистера Олда, в своих воспоминаниях – его взгляд. Взгляд одного из моих тел, взгляд моего декана…

Я слышу, как будто из-под толщи воды, голос Сергея, который настырно спрашивает меня о чем-то, а в голове только стучат написанные мистером Олдом и сказанные голосом декана слова:

«…я вышел на новый уровень…

…я убил одну девчонку…

…подставил кое-кого…

… убил сразу трех зайцев…

…мне понравилось…»

В горле пересыхает, кажется, что воздух пропитан газом, от которого свербит внутри. Газ просачивается с каждой секундой, разъедает стенки рта и горла, оставляя раздирающие плоть язвы. Я стараюсь сдерживать рвотные рефлексы и желание погрузиться в темноту. Мне требуется воздух, я чувствую, как откуда-то на меня дует свежий ветерок и лицо орошают капли прохладной воды. Сергей помогает мне встать, и я на ватных ногах подхожу к форточке. Вдох, выдох, еще один вдох и еще выдох. Головокружение и тошнота немного отпускают, но я не могу прийти в себя. Нет, у меня не текут слезы – они давно выплаканы, не возникает желание мести – его я уже пережила по отношению к другому человеку. Внутри разрастается пустота, черная и вязкая. А еще возвращаются чувства непонимания и страха, которые сплетаются в единый клубок ядовитых змей.

Мы возвращаемся к столу, Бэк дает мне в руки стакан. Я хочу сделать несколько глотков воды, но, когда глотаю, в рот попадает обжигающая жидкость крепостью не меньше сорока градусов. Я начинаю кашлять, но впускаю ее в себя. И тогда уже здесь, наяву, слышу негромкий и не такой раздражающий смех Сергея.

– Ну спасибо, – стону я, все еще покашливая.

– Не за что. Сейчас полегчает, – говорит он, впервые искренне улыбаясь.

Я делаю еще глоток, и с обжигающим ощущением приходит крохотное, но все же успокоение. Я обмякаю на твердом стуле, откидываюсь назад и просто дышу.

Когда обретаю способность соображать и говорить связно, рассказываю ему все, что поняла и осознала. Его лицо меняется после каждого моего предложения. Я вижу, как в нем зарождается гнев и ярость. Когда я заканчиваю свой рассказ, он ударяет кулаком о стол, так, что стакан с горячительным опрокидывается на поверхность, и жидкость проливается на бумаги. Но это его не волнует.

– Единственное, что у меня не сходится, так это то, что его зовут Давид Инмаск. У него другая фамилия. Может, есть доля вероятности, что не он сын мистера Олда? – спрашиваю скорее себя, чем его.

Но внутри чувствую, что не ошиблась. Мне не нужны доказательства, я просто это знаю.

– Несложный вопрос, мне нужны все записи, и я разберусь, теперь я во всем разберусь, – рычит детектив.

– Главное – не поддаваться эмоциям, – произношу я чуть заплетающимся языком. – Он хитрый и изворотливый. Один неверный шаг откроет ему новую дверь. Вы понимаете?

Он кивает, ничего не ответив. Но его морщины становятся глубже, а выражение лица – суровее, брови нависают над глазами, уголки губ съезжают вниз. Плечи опускаются и как-то подаются вперед. Детектив становится похож на разгневанного бурого медведя, в чью берлогу забрался незнакомец.

Сергей убирает мой альбом в нижний ящик стола и закрывает на ключ. Достает фляжку, делает из нее несколько глотков. Потом просто встает и выходит из кабинета. Но скоро возвращается с молодым парнем в форме.

– Сейчас поедем к тебе, и ты вынесешь мне все записи, – командует он.

Я киваю, беру рюкзак, и мы едем к моему дому. Я быстро вбегаю в подъезд, лампочка не горит, но времени разбираться с этим у меня нет. Поднимаюсь по темной лестнице, перескакивая через ступеньки, и нехотя вспоминаю эпизоды из фильмов ужасов. Останавливаюсь на втором этаже, достаю телефон и на всякий случай свечу фонариком по сторонам и в пролет. Никого. Странная нервозность внутри остается, но я смеюсь над своей мнительностью и отбрасываю эти мысли. Наверное, я перенервничала, меня просто переполняют эмоции. Со слабым светом фонарика я добираюсь до своего этажа, влетаю в квартиру, бросаю рюкзак в коридоре и судорожно собираю по всей квартире тетрадь мистера Олда, записи Элизы и все свои распечатки. У меня в руках куча бумажек, которые торчат в разные стороны, поэтому я неуклюже захлопываю дверь плечом, выбегаю из квартиры и мчусь вниз, подгоняемая ощущением эйфории, которая ведет меня сквозь темноту. Я разгадала тайну, теперь я знаю правду, знаю все – и не я одна. Сергей поможет нам, он поймает этого подонка и засадит его за решетку. Я с улыбкой возвращаюсь к машине.

– Надеюсь, вы знаете, что со всем этим делать.

– Знаю, – уверенно отвечает Сергей.

Глава 32

У каждого своя судьба и время, свой путь, дорожка среди елей куда-то вверх, к яркому мигу, к солнечному лучу на опушке.

Когда патрульная машина скрывается за углом, я еще немного стою у дома, рассматривая свет в чужих окнах, фонарные столбы и проходящих мимо людей, огибающих меня, как вода огибает камень на своем пути. После чего медленно поднимаюсь к себе по темной лестнице. Вхожу в квартиру, и вспоминаю, что среди распечаток нет той информации, что Альберт прислал мне на электронную почту. Я беру телефон и, даже не закрыв дверь на щеколду, сразу отправляюсь на кухню, набирая номер Сергея, чтобы узнать его электронную почту. Мне хочется побыстрее взять в руки горячую кружечку чая, вдохнуть аромат успокаивающей ромашки, поэтому я кладу телефон на столешницу, пока идут гудки, включаю подсветку, достаю чашку и ставлю чайник. Я собираюсь пойти в комнату к ноутбуку, но внезапно чувствую спиной чей-то взгляд, энергию, присутствие. Оборачиваться желания нет, потому что я знаю, что это не Ал, не Сергей и никто из тех, кого я хотела бы видеть. Я угадываю монстра, который дышит в унисон со мной. Я смотрю перед собой, но на столе стоят только закипающий чайник и тарелка с печеньем. Секунды растекаются, а я все оттягиваю момент, когда посмотрю своей смерти в лицо. Можно рвануть к телефону, но как он поможет мне в такой ситуации? Разве что Сергей возьмет трубку…

– Ну привет, Анна, – доносится голос из темноты.

Поворачиваюсь и смотрю в его блеклые, бездушные глаза, в его холодный, леденящий душу оскал.

– Я думал, ты сделала правильный выбор. – Его голос режет воздух, он приближается ко мне. Хватает меня за запястье и проводит большим пальцем по шраму.

Я дергаю руку, надеясь вырваться из его холодной, сухой ладони, но рука монстра, словно металлический наручник, приковывает меня к нему. Я продолжаю дергаться в попытках сделать шаг в сторону, но он преграждает путь и зажимает меня в маленьком пространстве у столешницы.

– Я не понимаю, – выдавливаю из себя тихо.

– Все ты понимаешь, не делай из меня идиота. Я сказал тебе, что если ты хочешь, чтобы твой глупый дружок жил на этой планете, то должна исчезнуть. Надеялся, что ты все поняла, услышала. Но твоя головка, видимо, оказалась слишком пустой и пластмассовой, чтобы услышать меня, чтобы сделать правильный выбор. И, кстати, зачем ты обстригла свои прекрасные локоны? Ведь так приятно было держать тебя за них. – Его рука хватает меня за волосы и притягивает к исказившемуся злобой лицу.

Мне больно и страшно, но я пытаюсь смотреть ему в глаза, пытаюсь не уступать, придумать хоть какой-то вариант спасения.

– Ну так о чем я. Я поверил тебе и надеялся больше не увидеть, поверил, что ты исчезла. Все только наладилось, мой папочка наконец покинул этот свет, конечно, не без моей помощи. И тут ты начала свои выкрутасы. Отыскала Элизу, наплела ей какой-то чуши и спустя столько лет она решила наябедничать на меня полиции. Что ты ей обещала? У тебя ведь нет ни хрена. А потом ты вздумала помешать моим планам. Ты вечно все портишь. Вот только с оружием надо уметь обращаться, а то можно убить кого-то ненароком. Но и этого тебе показалось мало, да?

Я ничего не отвечаю, и он продолжает:

– И вот иду я на могилу отца – пожаловаться на тебя и похвастаться новым выбором падшей женщины – и вижу там тебя. Да еще эта странная записулька. А потом ты разговариваешь с моей женой и доводишь ее до нервного срыва. Что ты задумала, Анна?

– Ничего, – стону я, пытаясь разжать его руку, рвущую волосы.

– Тогда что ты делала в полиции? – Его голос не похож на человеческий, а скорее напоминает что-то несуществующее, ужасающе-потустороннее.

– Ничего, – пытаюсь оправдаться я, а слезы уже стоят в глазах. Мыслей, как выбраться, нет, силы исчезают вместе с волей. Он давит меня своим голосом, взглядом, своим телом.

– Не лги мне, Анна. Или в следующий раз в тюрьме будет не покушение, а убийство. Понимаешь?

– Понимаю, – снова стону я.

– Зачем ты разворошила этот улей? Или забыла, что это ты виновата в смерти той девчонки? Забыла?

Он резко дергает меня и ударяет головой о настенный шкаф. Я чувствую резкую вспышку боли и вижу салют из ярких искр в темноте сознания.

– Я не виновата!

– Да? Ты так думаешь? – Он чуть ослабляет свою руку. – А мне кажется – это ты. Ты виновата в ее смерти! И только ты виновата, что твой защитничек сейчас в тюрьме. Я велел тебе держать рот на замке, но ты не послушалась. Вы не умеете слушать, бесполезные, наглые шлюхи.

Я пытаюсь ударить его ногой, но он реагирует молниеносно и просто переворачивает меня к себе спиной и еще сильнее прижимает к шкафам. Столешница врезается в живот и не позволяет нормально дышать, голову он грубо оттягивает за волосы и, прижавшись к моему уху, надменно поет свою страшную песню, ломая и уничтожая то единственное, что осталось от нас двоих:

– Только ты в этом виновата. Я хотел быть добрым, облегчить тебе осознание твоей порочной природы, но ты не стала пить вино, а только притворилась. Я велел тебе не кричать. Ведь велел? Но ты опять не послушала меня. Если бы ты не кричала, она бы не пришла в театральный зал. Не попыталась бы нам помешать. И тогда мне не пришлось бы сделать то, что я сделал. Но, знаешь, ты мне очень помогла! Теперь я знаю, что вы не заслуживаете жизни. Я должен был понять это еще с самого первого раза, но был добрым и справедливым. Теперь я исправлю свою ошибку, и ты будешь свободна от своего порочного существования.

Я слышу каждое его слово, вижу тот вечер, он кадрами проигрывается в моем сознании, вижу Элизу в платье крем-брюле, вижу других девушек, раздавленных им. Слабых, сломленных ни за что, униженных за просто так. И тут слышу щелчок закипевшего чайника. Он его тоже слышит, и на долю секунды монстр теряет контроль над всеми нами. Я хватаю чайник, щелкаю крышкой и кидаю в него, он кричит, и я чувствую, как кипяток растекается и по мне. Отталкиваю Давида от себя и слышу свой пронзительный голос:

– Нет, больше никогда!

Все остальное происходит как в кино, где я оказываюсь зрителем. Вижу, как в квартире появляется Сергей с чем-то черным в руке, что-то кричит, как набрасывается на монстра, как завязывается борьба. Слышу выстрелы, крики, но все это словно происходит не со мной, а где-то там, на экране телевизора или на сцене театра, а я сама уже сижу на полу, прижавшись к кухонным шкафам, чувствую, как ручка впивается мне в плечо, а правый бок адски щиплет и горит под влажной горячей футболкой. Вижу красные пятна на своей руке и, поднимая футболку, замечаю обожженный бок.

Никогда раньше я так сильно не обжигала кожу, но эта боль не сравнится с тем облегчением, которое я испытываю. Вижу, как квартира наполняется множеством людей в форме, а монстр, это чудовище, демон многочисленных кошмарных снов, лежит, поверженный, на полу, и под ним расплывается красное пятно. Я сохраняю эту картину в своей памяти, словно финальную страницу моего комикса жизни. Жаль, альбом и карандаш сейчас лежат в другой части квартиры.

После всего происшедшего меня увезли в больницу, где оказали помощь, напоили соком и дали успокоительное, от которого я сразу же заснула.

На следующее утро мне назначили домашние процедуры и выписали. Я собиралась прогуляться по весенним улицам в сторону дома, но ко мне заезжает Сергей и с превеликим удовольствием вызывается подбросить на своей машине.

– Как ты? – спрашивает он уставшим, но умиротворенным голосом.

– Теперь отлично, а ты?

– Я тоже. Как хорошо, что ты мне набрала.

– Мне нужна была твоя электронка, я хотела отправить файлы. Спасибо, что взял, – улыбаюсь я.

– Тебе повезло, твоя дырявая память спасла тебе жизнь, – издевается он. – Хорошо, что мы были совсем рядом, стояли на перекрестке. Боже, я чуть сердечный приступ не заработал, когда услышал голос мужика, вместо твоего. Это теперь будет в моих кошмарах. Но тебе все равно нужно дать показания. Когда придешь в себя, я не тороплю. Можешь зайти ко мне, как будешь готова. Сейчас все равно начнется вся эта волокита с бумагами. Пересмотр дела Кира и…

– И новое начало, – договариваю за него я.

– Да, – хмыкает он и закуривает сигарету.

– А давай сейчас все оформим?

– Но ты только из больницы и…

– Давай сейчас? – еще раз переспрашиваю я.

Я боюсь неизвестности, чувствую, что должна принять решение. Что от моего внутреннего выбора зависит будущее мое и ее. И если это решение будет не в мою пользу, Анна Киру не очень-то поможет. Не знаю, может, она и видит все, и чувствует, и знает. Но я, к сожалению, не могу этого знать наверняка. Только гадать, предполагать и фантазировать.

– Ну давай, – соглашается он слегка удивленно.

Мы едем в полицейский участок, я даю показания, рассказываю все, что знаю, потом подтверждаю все сказанное подписями в протоколах. Спустя часа три я собираюсь домой, но Сергей останавливает меня и заводит в маленькую комнату, которая напоминает кухню в общежитии. Куча чашек в мойке и на столешнице, заляпанная и уставшая кофемашина, рассыпанный сахар, ложки, забытые и не один раз использованные.

– Будешь кофе? – спрашивает детектив впервые.

– Ого, это прям награда из всех наград, – смеюсь я.

– Ну так будешь? Я дважды не предлагаю, – строго рявкает он.

– Конечно буду, – отвечаю я, и мы садимся за стол.

Глотаю горький, отвратительный кофе из сгоревших зерен, залитых кипятком, и, морщась, ставлю чашку на стол.

– Ну и гадость вы тут пьете.

– Ну что есть, – усмехается он.

– Зачем ты позвал меня сюда? Не просто же угостить наихудшим кофе в мире?

– Нет, хотел убедиться, что у тебя все в порядке.

– Все хорошо. Просто… просто… просто я даже не знаю, как это объяснить. Понимаешь, я боюсь.

– Чего? Он мертв и больше тебя не обидит, не доберется до тебя.

– Я боюсь не его. Я боюсь, что… что проснусь как-то утром и не вспомню, что было. – И я внимательно смотрю на него, пытаясь сообразить, понимает ли он меня, хотя бы пытается понять – или нет.

Он кивает:

– Хорошо, если что, я буду рядом и расскажу новой тебе, какой ты была упрямой, ну и что сделала.

– Ох, не стоит, – смеюсь я, потирая кожу вокруг ожога. – Надеюсь, он будет лучшим доказательством всех событий, чем твои наверняка сухие и черствые рассказы.

– Ну как скажешь, дважды не предлагаю. – Он искренне улыбается.

– Ладно, мне пора, дико хочется домой. – Я встаю.

– Тогда до встречи, Анна, – говорит он, поднимаясь со стула, пожимает мне руку и провожает к выходу. – Спасибо, – тихо произносит Бэк, когда я уже сбегаю по ступенькам.

– И тебе, – бросаю я на бегу и посылаю ему воздушный поцелуй, который достигает цели и чуть окрашивает его бледные щеки в розоватый оттенок.

И вот я сижу на своем подоконнике, дышу свежим, пропитанным ночью и городом воздухом, смотрю на беззвездное небо и думаю о выборе: жизни и смерти, «для» и «вопреки». Чувствую, что сделала то, ради чего осталась на земле. Я в той или иной мере поучаствовала в жизни всех своих героев. Если бы осталась, создала бы свой комикс, который назвала бы «Тень». И главным героем была бы Тень, которая сливалась бы с тенью человека, проникая в него, и помогала бы справляться с трудностями, могла бы перевоплощаться в любого. Невидимый положительный герой, который не существует сам, не имеет оболочки, не имеет своей судьбы и жизни, но может жить в союзе с живым существом, помогать ему, заставлять увидеть свет, который, к сожалению, виден не каждому.

Но у каждого своя судьба и время, свой путь, дорожка среди елей куда-то вверх, к яркому мигу, к солнечному лучу на опушке, где цветут хрупкие нежные ромашки и пахнет свежей зеленой травой после дождя. Жизнь настолько прекрасна, настолько полна и удивительна, что я счастлива ступать по этому городу, ходить по мощеным улицам, всматриваться в длинные извилистые дороги, теряться среди разнообразия и находиться в том единственном месте, где живет моя душа…

Эпилог

В пятницу пополудни курьер принес Альберту конверт, в котором лежало два листа. Первый – аккуратно сложенное письмо:

Моему Алу с любовью от Анны.

Привет, Ал, прости, что не позвонила и не сказала все, что должна была сказать, но, сидя этим вечером в тишине ночи, любуясь нашим с тобой общим небом, я решила, что слова со временем могут забыться, затеряться и стереться в памяти, а это письмо, написанное мной, сможет остаться с тобой надолго. И ты, если вдруг станет совсем грустно, сможешь достать его из какой-нибудь книги и услышать мой голос, который говорит тебе эти слова.

Я люблю тебя! Люблю всем сердцем, каждой частичкой своей души. Спасибо миру, что он подарил мне шанс встретиться с тобой, узнать тебя как друга и как мужчину. Нежного, заботливого, честного и отзывчивого. Каждая девушка мечтает встретить такого парня и прожить с ним самые замечательные дни своей жизни. Я и не мечтала об этом – при моей-то странной жизни. Но ты подарил мне их, вписал в дневник моего мироздания, нарисовал разноцветные картинки среди странных прозрачных дней. Ты был моим первым и единственным. Для тебя я существовала вопреки всему, и мне казалось – нет, я уверена, – ты видел меня настоящую, спрятанную где-то глубоко внутри. И я благодарна тебе за это.

Ты герой моей вселенной, и твоя суперсила – это принятие.

Не подумай, я пишу тебе это не потому, что не могу сказать в реальности. Нет. Просто знаю, что время этого этапа моей жизни истекло. И завтра, когда я проснусь, для меня наступит новая жизнь. Я это чувствую, поэтому сегодня, когда лягу в постель, буду думать о тебе, может, это хоть как-то поможет мне сохранить в памяти твои черты.

Возможно, сегодня, когда ты читаешь эти слова, я уже тебя не помню. И когда ты позвонишь, или не отвечу, или скажу, что не знаю, кто ты. Но ты не пугайся, это все та же я. Оставила для себя дневник с подсказками, где описала события последнего года.

Но прошу тебя, не бросай меня в этом мире. Я буду чувствовать себя одинокой, потерянной и безликой. Не буду знать, что случилось в последнее время и почему. И никто, кроме меня самой и тебя, не сможет мне помочь. Я не знаю, как тебе это объяснить. Врачи не смогут поставить диагноз и будут разводить руками, и ни один гипноз не поможет восстановить воспоминания. Это просто случится со мной завтра, и я ничего не смогу с этим сделать.

Уверена, ты сможешь добиться меня и второй раз и еще множество раз, если понадобится. И знаю, что ты мне нужен и что буду счастлива с тобой в новой жизни ничуть не меньше, чем была счастлива в этой.

Я хочу, чтобы ты знал. Несмотря ни на что, буду помнить тебя и любить, ведь ты украл часть моего сердца, часть моей души и часть меня. И теперь эта часть будет жить запахом меня на твоей подушке, в отпечатке губ на бокале для вина и на твоей коже, где я оставила свой след. Я буду жить в твоей тени, где ты в любой момент сможешь увидеть мой облик…

P. S. Моя последняя просьба – отправь рисунок родителям Лины.

Он разворачивает второй лист и видит сад и беседку фиалкового цвета, которую оплетают желтые розы. В беседке в обнимку сидят родители Лины, Анна, мистер Олд, Кир и Элиза. Все улыбаются и смотрят на горшочек, в котором цветет нежно-розовая роза.

А внизу листа написано: «Жизнь прекрасна».

Примечания

1

От платформы 9¾ отправляется поезд до школы волшебства Хогвартс в романе Дж. К. Роулинг «Гарри Поттер» и его экранизации.

2

Имеется в виду персонаж Кроули из романа «Благие знамения» Нила Геймана и Терри Пратчетта.

3

Фильм-мюзикл 2018 года. Брэдли Купер выступил как режиссер и исполнитель главной роли. Во второй главной роли снялась Леди Гага.

4

Книга Стефани Майер, где пришельцы, называемые Душами, пытаются захватить землян.

Content

Амалия Лик
Пять жизней и одна смерть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Эпилог

Примечания