Николай Николаевич Лузан

Становление спецслужб советского государства

1917–1941 гг

На разведку и контрразведку отнюдь не следует смотреть как на ремесло — это в полном смысле слова искусство и тем более трудное, что лицу, посвятившему себя этого рода деятельности, приходится иметь дело с живыми людьми…

«Азбука контрразведчика». Секретная теоретическая разработка КРО ОГПУ. 1925 год

Приоткрывая завесу тайны

Разведка и контрразведка — это особый вид искусства, находящийся за завесой тайны. Деятельность любой специальной службы, в том числе и отечественной, в этом плане не является исключением. Лишь иногда всевластное время на короткий миг приподнимает завесу особой секретности над той или иной операцией, и тогда достоянием гласности становятся некоторые ее эпизоды.

Спецслужба никогда не раскрывает до конца все свои карты, и здесь наступает черед писателей, сценаристов и режиссеров. Благодаря их буйной фантазии скупые рассказы участников тайных операций и лаконичные строчки отдельных секретных докладных получают вторую жизнь, которая затем будоражит пытливые умы и воспламеняет пылкие сердца. В действительности работа и судьба сотрудников спецслужб зачастую складываются гораздо сложнее и драматичнее, чем в самом лихо закрученном бестселлере.

В советское время о деятельности отечественных разведчиков и контрразведчиков широкому читателю и зрителю было известно разве что из сообщений ТАСС или популярных литературных произведений Ю. Семенова, В. Кожевникова, В. Богомолова и одноименных фильмов «Семнадцать мгновений весны», «ТАСС уполномочен заявить», «Щит и меч», «Вариант «Омега» и так далее.

Одновременно на Западе стараниями перебежчиков В. Кривицкого, А. Орлова (Л. Фельдбина), О. Гордиевского, В. Резуна (В. Суворова) и других под диктовку американских и британских спецслужб рисовался зловещий, не знающий ни моральных, ни этических норм образ «агента КГБ». А когда речь заходила о спецгруппах ВЧК — ГПУ — ОГПУ и 4‐го управления НКВД — НКГБ СССР, осуществлявших акты возмездия в отношении предателей-перебежчиков, главарей-националистов, инспирировавших на территории СССР восстания и осуществлявших террористические вылазки в отношении представителей советской власти, то тут они не жалели черной краски, стремясь показать их руководителей и подчиненных настоящими исчадиями ада.

В 1990‐е годы завеса тайны над отдельными разведывательными и контрразведывательными операциями отечественных спецслужб была приоткрыта. Заговорили профессионалы. Сухим языком оперативных документов они поведали истинную правду о скрытых пружинах тех или иных секретных акций, которые затем приводили в движение десятки, сотни тысяч людей и меняли политические режимы в различных странах. В авторских сборниках «Лубянка», «Лубянка 2», «Смерш», «Огненная дуга», «Военная контрразведка. История, события, люди», а также в книгах П. Судоплатова «Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1950 годы», О. Царева и Д. Костелло «Роковые иллюзии», М. Мукасея и Е. Мукасей «Зефир» и «Эльза», Ю. Дроздова «Вымысел исключен» и других дана объективная и развернутая картина оперативно-боевой деятельности отечественных спецслужб.

В произведениях ветерана органов безопасности, полковника Николая Лузана, лауреата 1‐й и 2‐й премий ФСБ России в области литературы и искусства (2008 и 2006), литературной премии им. А. Грибоедова (2008), а также лауреата Всероссийского конкурса журналистских и писательских произведений «Мы горды Отечеством своим» (2004) в художественно-документальной форме отражена многогранная работа отечественных спецслужб по противодействию разведывательно-подрывной деятельности иностранных спецслужб.

В них использованы уникальные документальные материалы из архивов ФСБ, МО России и Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ). Широкому читателю они приоткроют еще несколько ранее закрытых страниц из блестящих операций, проведенных отечественной разведкой и контрразведкой, позволят узнать много нового об известных и неизвестных героях тайной войны. Большинство из них, несмотря на невзгоды и личные трагедии, остались верны присяге, друзьям и до последнего часа бескорыстно служили своей суровой Родине.

Вместе с автором читатель пройдет по нелегкому жизненному и профессиональному пути, который выпал на долю Ф. Дзержинского, А. Артузова, С. Шпигельглаза, П. Судоплатова, Н. Эйтингона, Я. Серебрянского, М. Маклярского, Н. Кузнецова, В. Карасева, Д. Медведева, И. Устинова, И. Аганина, П. Прядко, А. Матвеева, А. Безверхнего и десятков других разведчиков и контрразведчиков. В этом движении во времени нельзя судить их с позиций нынешних знаний и представлений. Это был их выбор, и судьями им могут быть только собственная совесть, друзья и близкие.

Почетный сотрудник госбезопасности

генерал-лейтенант Ю. Николаев

НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ ЛУЗАН

Ветеран органов безопасности, полковник, гражданин России и Абхазии, лауреат 1‐й и 2‐й премии ФСБ России в области литературы и искусства (2009, 2013 и 2006), литературной премии им. А. Грибоедова (2008), лауреат Всероссийского конкурса журналистских и писательских произведений — «Мы горды Отечеством своим» (2004).

В его произведениях в художественно-документальной форме отражена многогранная работа отечественных спецслужб по противодействию разведывательно-подрывной деятельности иностранных спецслужб.

В их основу положены блестящие операции, проведенные отечественной разведкой и контрразведкой.

Автор 34 книг: «Титан в плену багровых карликов», «Бандократия», «Загадка Смерша», «Лубянка. Подвиги и трагедии», «Военная контрразведка. Тайная война», «Фантом». В 2012 году снят и показан по каналу «Звезда» 8‐серийный художественный фильм «Фантом»), «Абхазия глазами не постороннего», «Грузия, утраченные иллюзии», «Три жизни Ибрагима Аганина» (издано на русском и татарском языках), «Охота на «Шайтана» и др.

Член авторского коллектива историко — документальных сборников: «Смерш», «Огненная дуга», «Лубянка», «Мое сердце в горах», «Храм души».

Часть 1

Железной рукой

Провозглашенная большевиками яркая, привлекательная идея-мечта о будущем обществе, где будут торжествовать справедливость, братство и равенство всех, независимо от национальности, цвета кожи и разреза глаз, объединила подавляющее большинство — неимущих и бедных против абсолютного меньшинства — имущих и богатых. Обращение к гражданам России Военно-революционного комитета при Петроградском совете рабочих и солдатских депутатов похоронило Россию буржуазную и вывело ее на ранее неведомый человеческой цивилизации путь — путь социалистического развития. Начался Великий эксперимент.

Обращение заняло всего четверть страницы, но перевесило все ворохи пустых заявлений и постановлений Временного правительства. Оно заслуживает того, чтобы привести его полностью:

«К ГРАЖДАНАМ РОССИИ!

Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов — Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона.

Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства — это дело обеспечено.

Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!

Военно-революционный комитет

при Петроградском Совете

рабочих и солдатских депутатов.

25 октября 1917 года, 10 час. утра».

Передав крестьянам в безвозмездное пользование бывшие помещичьи земли, а заводы под рабочий контроль, большевики заручились такой поддержкой, о которой не могла мечтать ни одна предыдущая власть. Теперь они могли противостоять не только ожесточенному сопротивлению прежних господствующих классов, но и мировой буржуазии. Но у них не было опыта управления государством. Новой власти, советской, достались развалившаяся армия, стоящий на приколе флот и полностью дезорганизованная система обеспечения государственной безопасности.

Прежние институты власти, созданные самодержавием и служившие интересам традиционных правящих классов — аристократии и буржуазии, были абсолютно чужды диктатуре рабочего класса и беднейшего крестьянства. Поэтому ей, советской власти, пришлось начинать не просто с нуля, а с минуса, в условиях непримиримого гражданского противостояния в обществе и острого лимита времени.

Военно-революционный комитет и пришедший ему на смену Совет народных комиссаров (СНК), принявший на себя управление лежащим в руинах государством, властвовал, но не правил. Работа подавляющего числа учреждений и предприятий в столице, Петрограде, оказалась дезорганизованной, а их начальники и сотрудники дружно саботировали распоряжения новой власти. Организовал саботаж так называемый «Малый совет министров» (МСН), в состав которого входил ряд бывших членов Временного правительства и недавняя властная бюрократия. 26 октября (8 ноября) 1917 года МСН принял постановление, предписывавшее чиновникам госучреждений и банков саботировать все распоряжения советской власти.

В армии, в том, что от нее осталось, объявились самозваные диктаторы. Атаманы А. Дутов и А. Каледин наотрез отказались подчиниться СНК и подняли восстания на Урале и Дону. Голодающие Петроград и Москва оказались отрезанными от поставок сибирского, донского и кубанского хлеба.

В Петрограде лидер конституционно-демократической партии (кадетов) Милюков и его единомышленники, опиравшиеся на военную поддержку значительной части офицерского корпуса и материальные ресурсы крупных промышленников и фабрикантов, готовились провести всероссийскую стачку госслужащих.

Сопротивление советской власти со стороны прежних правящих классов с каждым днем нарастало. В той острейшей ситуации, грозившей самому ее существованию, вожди большевиков В. Ленин и Л. Троцкий действовали быстро и решительно. 13 (26) ноября 1917 года СНК предписал Совету народных комиссаров по военным и морским делам провести арест служащих Государственного и ряда частных банков, саботировавших его решения.

25 ноября (8 декабря) советское правительство призвало население к «борьбе с контрреволюционным восстанием Каледина и Дутова», а спустя три дня выступило с обращением «О контрреволюционном восстании буржуазии, руководимом кадетской партией».

В тот же день СНК издал декрет «Об аресте вождей Гражданской войны, выступающих против революции». Для его исполнения у новой власти не было ни специального органа, ни подготовленных кадров. Осложнявшаяся с каждым днем обстановка требовала от нее немедленных действий. Они не заставили себя ждать. 6 (19) декабря 1917 года вождь большевиков Ленин направил срочную записку на имя тогда еще заместителя народного комиссара внутренних дел Ф. Дзержинского. В ней он писал:

«…буржуазия, помещики и все богатые классы напрягают отчаянные усилия для подрыва революции, которая должна обеспечить интересы рабочих, трудящихся и всех эксплуатируемых масс», — и предложил принять: «необходимые экстренные меры для борьбы с контрреволюционерами и саботажниками».

Дзержинский согласился с Лениным и занялся подготовкой предложений. Уже вечером состоялось чрезвычайное заседание СНК. На нем рассматривался всего один вопрос: «О возможности забастовки служащих в правительственных учреждениях во всероссийском масштабе». По результатам обсуждения было принято решение:

«…Поручить т. Дзержинскому составить особую комиссию для выяснения возможности борьбы с такой забастовкой путем самых энергичных революционных мер, для выяснения способов подавления злостного саботажа».

Щит и меч революции

На следующий день состоялось заседание СНК. Оно проходило под председательством Ленина. Его результаты нашли отражение в протоколе № 21 от 7 (20) декабря 1917 года. В нем, в частности, было записано:

«Слушали:

Доклад Дзержинского об организации Комиссии по борьбе с саботажем.

Состав (еще не полный): 1) Ксенофонтов, 2) Жиделев, 3) Аверин, 4) Петерсон, 5) Петерс, 6) Евсеев, 7) В. Трифонов, 8) Дзержинский, 9) Серго? 10) Василевский?

Задачи комиссии:

1. Пресек(ать) и ликвидир(овать) все контрреволюционные и саботажнические попытки и действия по всей России, со стороны кого бы они ни исходили.

2. Предание суду Революционного трибунала всех саботажников и контрреволюционеров и выработка мер борьбы с ними.

3. Комиссия ведет только предварительное расследование, поскольку это нужно для пресечения.

Комиссия разделяется на отделы: 1) информационный, 2) организационный отдел (для организации борьбы с контрреволюцией по всей России и филиальных отдел(ов), 3) отдел борьбы.

Комиссия сконструируется окончательно завтра. Пока действует Ликвидационная комиссия Военно-революционного комитета. Комиссии обратить в первую голову внимание на печать, саботаж, к.д., правых с-р, саботажн(иков), стачечни(ков). Меры — конфискация, выдворение, лишение карточек, опубликование списков врагов народа и так далее.

Постановили:

Именовать комиссию Всероссийской чрезвычайной комиссией при Совете народных комиссаров по борьбе с контрреволюцией и саботажем и утвердить ее.

Опубликовать».

В тот день, 20 декабря 1917 года в холодном и голодном Петрограде, находившемся в кольце врагов, создатели новой спецслужбы вряд ли предполагали, что она переживет не только их, но и само Советское государство. ВЧК — ГПУ — ОГПУ — НКВД — НКГБ — МГБ — КГБ — МБВД — ФСК — ФСБ России, так сложилось, что в Российском государстве смертны названия спецслужбы, но не она сама. Каждый год 20 декабря новые поколения сотрудников органов безопасности, отмечая эту знаменательную дату, помнят и не забывают, что нет большей чести, чем служить Отечеству.

Дзержинскому и его немногочисленным соратникам 20 декабря 1917 года было не до праздника. Они хорошо усвоили уроки Парижской коммуны и потому не ждали милостей от контрреволюции и ополчившегося против советской власти всего остального буржуазного мира. Они действовали.

«Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться!»

Этот призыв Ленина для чекистов, так стали называть сотрудников советской спецслужбы, стал приказом. 21 декабря 1917 года (3 января 1918 г.) на заседании СНК при активном участии Дзержинского была более четко определена компетенция ВЧК и разграничены ее и полномочия Народного комиссариата юстиции в сфере оперативного розыска, задержания подозреваемых в совершении преступлений и ведения следствия. Их деятельность была поставлена под жесткий контроль Президиума Петросовета. По завершении заседания СНК постановил:

«…1. «Всероссийская комиссия» при Совете народных комиссаров учреждается для целей беспощадной борьбы с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией.

2. Результаты своей работы она передает в Следственную комиссию при Революционном трибунале или прекращает дело.

3. Работа этой комиссии протекает при ближайшем наблюдении Народных комиссариатов юстиции и внутренних дел, а равно президиума Петроградского Совета. Следственные же комиссии при Революционном трибунале при ближайшем наблюдении Народного комиссариата юстиции и президиума Петроградского Совета.

…

7. Всякие задержания должны влечь за собой обязательное предание суду или быть прекращаемы…»

ВЧК, защищая революцию, поступала «решительно и беспощадно» по отношению к саботажникам и контрреволюционерам. Всероссийская стачка, несмотря на все усилия кадетов, поддержку атаманов Дутова, Каледина и примкнувшего к ним генерала Л. Корнилова, организатора неудавшегося августовского 1917 года военного похода на революционный Петроград, провалилась.

Новая спецслужба во главе с Дзержинским и своим немногочисленным аппаратом, насчитывавшим всего несколько десятков человек, действовали быстро и с «величайшей энергией». В течение недели был арестован ряд служащих Государственного и частных банков, отказывавшихся выполнять предписания советской власти, закрыты все оппозиционные издания. В Петрограде и Москве силами подвижных групп чекистов и рабочих отрядов были решительно пресечены массовые грабежи продовольственных складов, магазинов и еврейские погромы.

Комиссия по борьбе с контрреволюцией на глазах набиралась опыта и повышала эффективность в работе. Во многом это было связано с тем, что ее возглавили талантливые и неординарные личности: Дзержинский, И. Ксенофонтов, В. Трифонов, М. Кедров, Н. Жиделев и другие, имевшие многолетний опыт борьбы с одной из самых сильных и опытных спецслужб того времени — царской охранкой. При всех их способностях вряд ли бы они добились столь значимых результатов, если бы не опирались на поддержку «сознательных пролетарских масс». Тот огромный поток информации, что поступал в ВЧК от рабочих, солдат и «сознательной интеллигенции», не шел ни в какое сравнение с тем скудным ручейком, что сочился в царскую охранку от осведомителей и провокаторов. Она, пролетарская масса, в лице ВЧК видела свою родную власть, которая выражала и защищала интересы подавляющего большинства населения.

Принимая помощь «сознательных масс», ряд руководителей ВЧК, испытавших на себе хватку царской охранки, предлагали использовать ее методы работы в оперативной деятельности. В частности, задействовать осведомителей и провокаторов при разработке контрреволюционеров и саботажников. Многие чекисты, в их числе и Дзержинский, были категорически против этого предложения и считали, что аморально «пользоваться методами и приемами царской охранки». На этой почве в рядах чекистов развернулась острая дискуссия. Она закончилась 18 марта 1918 года. По завершении заседания по данному вопросу члены комиссии большинством голосов приняли постановление «О недопустимости использования провокаций в работе ВЧК».

В отсутствие агентурного аппарата, применение которого на тот период вожди революции считали аморальным, добровольные информаторы — рабочие, солдаты и часть интеллигенции — являлись главным источником сведений о контрреволюционной и саботажнической деятельности представителей бывших «эксплуататорских классов». В ВЧК ее поступало в избытке. Летучие отряды чекистов и рабочих только успевали выезжать по адресам и осуществлять аресты контрреволюционеров и саботажников.

К началу весны 1918 года в активе молодой советской спецслужбы уже имелись предотвращенная всероссийская стачка, сотни выявленных и пресеченных актов саботажа в банковской системе и сферах снабжения населения хлебом и продуктами питания. В апреле ее сотрудникам вместе с милицией удалось сбить волну бандитизма и массовых уличных грабежей в крупных городах Центральной России и положить конец разгулу анархии, буйным цветом распустившейся в обеих столицах.

Одну из таких масштабных операций чекисты провели в ночь на 12 апреля. При поддержке боевых рабочих дружин они в течение нескольких часов арестовали почти всех вожаков анархистских организаций в Москве и Петрограде. Так же решительно и быстро они действовали и в отношении правых эсеров, совершивших 20 июня в Петрограде убийство комиссара по делам печати, пропаганды и агитации, редактора «Красной газеты» В. Володарского (М. Гольдштейна. — Примеч. авт.). Не прошло и суток, как почти все участники террористического акта были разысканы и арестованы.

Успехи ВЧК в большинстве своем не являлись следствием классических форм работы, присущих спецслужбе. Они предполагают вербовку агентуры, ее внедрение во враждебные организации и их последующую разработку. Первоначально действия ВЧК носили характер типичной полицейской операции: облавы, засады и допросы задержанных контрреволюционеров и саботажников. Противник и сложная обстановка быстро учили чекистов навыкам оперативной деятельности. С течением времени в ней все чаще стали проявляться элементы контрразведывательного поиска во враждебной среде. Для этого по устной договоренности и на кратковременной основе задействовались добровольные помощники из числа «сознательных масс». В последующем полученная от них информация использовалась кадровыми сотрудниками ВЧК для внедрения под легендами прикрытия в контрреволюционные организации и ближайшее окружение ее руководителей.

Первая такая операция была проведена в начале 1918 года при оперативной разработке так называемого «Союза борьбы с большевиками и отправки войск Каледину». Союз действовал в Петрограде и имел свои отделения в ряде других городов. Первая информация в ВЧК поступила от добровольных помощников и нашла подтверждение. В дальнейшем под легендой бывшего царского офицера в союз внедрился кадровый сотрудник ВЧК А. Голубев. К концу января ему удалось добыть подробные данные о структуре, численном составе контрреволюционной организации и каналах переправки добровольцев на Дон к атаману Каледину. В феврале большинство членов союза было арестовано.

Не меньшая, чем внутренняя, угроза нависала над советской властью извне. «Похабный Брестский мир», как оценил его вождь большевиков Ленин, заключенный с Германией 3 марта 1918 года в Брест-Литовске, на время остановил войну на Восточном фронте. Немцы не замедлили воспользоваться этим, перебросили значительную часть войск на Запад и развернули наступление против англо-французских армий. Они терпели одно поражение за другим. Политики Великобритании и Франции лихорадочно искали выход, чтобы избежать грядущей катастрофы. Они видели его в том, чтобы снова вернуть Россию в войну с Германией.

«Англичанка» снова гадит

11 мая 1918 года в Лондоне, в резиденции Д. Ллойд Джорджа премьер-министра Великобритании, с участием узкого круга лиц состоялось закрытое совещание. По его итогам участники приняли решение:

«Рекомендовать правительствам стран Антанты не выводить чехов из России, а снабдить их оружием, выделить для командования опытных генералов и использовать в качестве интервенционистских войск».

Оно нашло поддержку в Париже и Вашингтоне. 14 стран Антанты — бывшие союзники Российской империи, подобно гиенам набросились на Советскую Россию, чтобы завладеть несметными богатствами. Территория, находившаяся под контролем большевиков, съеживалась, как шагреневая кожа. Великая держава со славной тысячелетней историей, казалось, была обречена кануть в небытие.

Острием этого копья интервентов, направленного против Советской России, являлся 40‐тысячный Чехословацкий корпус. Его костяк составляли плененные во время Первой мировой войны чехи и словаки, воевавшие против России в составе войск бывшей Австро-Венгерской империи. По договору Антанты с Временным правительством Чехословацкий корпус предполагалось вывести по Транссибирской железной дороге во Владивосток, морем доставить во Францию и бросить в бой против германской армии. Приход большевиков к власти в России и выход ее из войны смешал все карты политикам Великобритании и Франции. И тогда командование Чехословацкого корпуса, которым фактически руководили британские и французские военные советники, развернуло свои части на запад и начало наступление на Москву.

Не обошлось здесь и без участия одного из вождей революции Троцкого. Он был слишком многим обязан всесильному советнику президента США Вудро Вильсона Эдварду Хаусу, по прозвищу полковник Хаус, автору плана раздела России.

Революция революцией, а бизнес есть бизнес! Троцкий, не без помощи спецслужб США и Великобритании перебравшийся из Нью-Йорка в кипящий, словно паровой котел революционный Петроград, с присущим ему напором взялся отрабатывать деньги, вложенные в него американскими и британскими толстосумами. Но это уже другая, требующая отдельного повествования, история.

А тогда, в конце весны 1918 года Троцкий только и ждал подходящего случая, чтобы взяться за выполнение «плана полковника Хауса». Вскоре он представился. 25 мая в Челябинске произошла массовая драка между чехами и венграми. На фоне кровавой Гражданской войны, полыхавшей на необъятных просторах России, в которой ежедневно гибли тысячи, несколько раненых и покалеченных ничего не значили. Но не для Троцкого. Этот инцидент, скорее бытовой, чем военно-политический, стал для него удобным предлогом, чтобы спровоцировать чехов на вооруженный мятеж.

В тот же день Троцкий издал приказ, в нем говорилось:

«Каждый чехословак, найденный вооруженным…должен быть расстрелян на месте. Каждый эшелон, в котором найден хотя бы один вооруженный солдат, должен быть выгружен из вагонов и заключен в концлагерь».

Эти угрозы-требования не оставляли чехословакам выбора: они взялись за оружие. Спустя полтора месяца в их руках оказалась большая часть Сибири, Урал и такие стратегически важные центры на Волге, как Казань и Самара.

В Лондоне и Париже, видимо, посчитали, что дни большевистской России сочтены, и поспешили урвать свой кусок от лакомого «русского пирога». На Севере британо-французский экспедиционный корпус захватил Архангельск и начал продвижение к Петрозаводску. Японские войска оккупировали Дальний Восток. В Закавказье немцы и англичане, опираясь на поддержку националистических сил: мусаватистов в Азербайджане, дашнаков в Армении и меньшевиков в Грузии, привели к власти марионеточные правительства. Войска белоказаков под командованием генерала П. Краснова двинулись на Царицын (Волгоград. — Примеч. авт.), чтобы отрезать Москву и Петроград от бакинской нефти и хлеба южных районов страны.

Разрозненные, плохо вооруженные части Красной армии не могли оказать серьезного сопротивления и сдавали одну позицию за другой. Положение усугубило предательство командующего Восточным фронтом генерала М. Муравьева. Он открыл фронт для чехословаков.

5 июня 1918 года в окрестностях Самары Чехословацкий корпус и примкнувшие к нему различные антибольшевистские группировки разгромили части Красной армии и форсировали Волгу.

За сутки до этого, 4 июня Великобритания, Франция и другие страны Антанты объявили Чехословацкий корпус частью своих вооружённых сил.

Спустя три дня, 8 июня в Самаре при поддержке чехословаков было создано первое антибольшевистское правительство — Комитет членов Учредительного собрания (Комуч).

30 июня в Омске при участии британских и французских военных советников состоялось совещание антибольшевистских партий, движений. Председатель Сибирской областной думы эсер И. Якушев объявил о передаче власти от Западно-Сибирского комиссариата вновь образованному Совету министров Временного сибирского правительства (ВСП) во главе с П. Вологодским. В заявлении ВСП сообщалось, что оно приняло на себя «всю полноту государственной власти на территории всей Сибири».

Вслед за этим подобно цепной реакции на территориях бывшей Российской империи, которые не контролировались большевиками, местными вождями и калифами на час провозглашались независимые республики. Советская Россия расползалась как лоскутное одеяло.

Многовековая мечта англосаксов, казалось бы, наконец, сбылась. Они спешили вбить последний гвоздь в гроб ненавистной империи. Их планам помешало наступление немцев на Западном фронте. Свежие силы, переброшенные из России, обеспечили им превосходство над англо-французскими войсками. В ходе масштабного наступления немецкие армии в июне 1918 года вышли к реке Марна и угрожали Парижу.

Обращение главнокомандующего британскими войсками фельдмаршала А. Хейга к тем, кто держал фронт, напоминало не приказ, а походило на мольбу:

«…мы должны защищать каждую позицию до последнего солдата! Ни шагу назад!»

Спасти французскую и британскую армии могли только чудо или выступление на их стороне России. Переговоры по этому вопросу с Лениным были безнадежным делом, и тогда пришло время для «рыцарей плаща и кинжала» — спецслужб. Их попытка осуществить государственный переворот в истории советских спецслужб получила название «Заговор послов». Его возглавили главы дипломатических миссий Великобритании и Франции Р. Локкарт и Ф. Гренар. Непосредственную работу по свержению правительства Ленина вели резидент МИ‐1 СИ (британская разведывательная служба, ныне СИС. — Примеч. авт.) капитан Э. Бойс и другой ее сотрудник С. Рейли (З. Розенблюм. — Примеч. авт.).

Помощников в этом деле у них нашлось предостаточно. Помимо непримиримых «классовых врагов» советской власти в их числе оказался ярый «ниспровергатель монархии», которому не нашлось места в новой власти, Б. Савинков со своим Союзом защиты Родины и свободы, а также неверные союзники большевиков — левые эсеры, оттесненные на вторые роли. Все они были не прочь взять «руль власти» в свои руки.

Заговор послов

Амбициозный Локкарт, возомнивший себя спасителем интересов Британской империи в России, и вездесущий авантюрист Рейли, которому, вероятно, не давали покоя лавры знаменитого разведчика Лоуренса Аравийского, развили бурную деятельность. После того как в июле 1918 года провалились вооруженные мятежи савинковцев в Ярославле, Рыбинске и левых эсеров в Москве, они переключились на «кремлевскую гвардию» — латышских стрелков, охранявших в Петрограде и Москве важнейшие правительственные учреждения. Опираясь на них, Локкарт и Рейли рассчитывали свергнуть правительство Ленина и привести к власти в Кремле своих конфидентов.

Их подходы к латышским стрелкам не остались без внимания «сознательных масс». Информация об этом поступила в ВЧК. Дзержинский и его подчиненные сыграли на опережение. Разработанная ими масштабная контрразведывательная операция в отношении иностранной разведки стала одной из первых и по праву вошла в сокровищницу отечественной спецслужбы.

Британцы искали среди латышских стрелков конфидентов, и чекисты им «помогли». Под видом националистически настроенных офицеров, недовольных итогами Брестского мира, по которому Латвия оказалась оккупированной германскими войсками, комиссары Я. Буйкис (оперативный псевдоним Шмитхен. — Примеч. авт.) и В. Спрогис (оперативный псевдоним Бредис. — Примеч. авт.) под легендой поиска союзников среди антисоветского подполья были направлены в Петроград. В Северной столице их вывели в поле зрения британской резидентуры. Возглавлял ее опытный разведчик военно-морской атташе капитан Р. Кроми. Он активно занимался организацией подполья в Петрограде и разработкой плана, предусматривающего уничтожение Балтийского флота в случае захвата немцами морской базы в Кронштадте.

Конфидентов из числа бывших царских офицеров у Кроми хватало. Главная проблема состояла в том, что никто из них не имел прямого доступа в штабы Красной армии и флота. Появление в Петрограде националистически настроенных Шмитхена и Бредиса, из так называемой «кремлевской гвардии», оказалось весьма кстати. Опытный британский разведчик, не заподозрив в них чекистов, клюнул. Первая его встреча с Шмитхеном и Бредисом состоялась в марте 2018 года. Они блестяще сыграли свои роли. Их решимость бороться за свободу Латвии и прямой доступ в Кремль, к вождям революции, убедили британского разведчика в том, что удача сама плывет ему в руки.

В мае в Петроград прибыл Рейли — специальный представитель шефа британской разведки сэра М. Камминга. Со свойственной ему энергией Рейли взялся за подготовку заговора против большевиков. Шмитхен и Бредис по всем статьям подходили на роль главных заговорщиков. Кроми вывел на Рейли «перспективных кандидатов». Британский шпион № 1 в России остался доволен ими.

К августу Шмитхен и Бредис сумели полностью завоевать доверие британских разведчиков. Получив рекомендательное письмо от Кроми к Локкарту, они возвратились в Москву. Здесь руководители ВЧК сделали еще один тонкий ход. Они решили ввести в оперативную игру новую фигуру, которая по своим возможностям не вызвала бы у британского посла сомнений в осуществимости заговора. Эту роль, по замыслу Дзержинского, предстояло сыграть командиру артиллерийского дивизиона в Кремле Э. Берзину.

Уверенность Локкарта в осуществимости заговора укрепляли успехи экспедиционного корпуса генерала Ф. Пуля. 2 августа 1918 года его части высадились в Архангельске и быстро оккупировали Север России. Интервенция стран Антанты успешно развивалась и на других направлениях. Дальний Восток оккупировали американцы и японцы. Юг Украины захватили французы. Общая численность оккупационных войск в России достигала почти миллиона человек.

Локкарт спешил закрепить успех военных и торопил события. 14 августа он в своей квартире в Хлебниковом переулке провел конспиративную встречу со Шмитхеном. На нее тот прибыл не один, а с Берзиным. Рекомендательное письмо Кроми, представленное Шмитхеном, и убедительная речь Берзина произвели впечатление на британского дипломата. Командир артиллерийского дивизиона обещал одним залпом накрыть правительство большевиков.

После встречи со Шмитхеном и Берзиным Локкарт созвал срочное совещание. На нем присутствовали генеральный консул Франции Гренар и военный атташе генерал Лаверн. Позже к ним присоединился генеральный консул США У. Пул. Выслушав Локкарта, они поддержали план свержения ненавистной власти большевиков и поручили его исполнение Рейли.

Получив от Локкарта 1 млн 200 тыс. рублей, Рейли передал их Шмитхену и Берзину на организационные расходы и подкуп должностных лиц. Общая сумма, направленная на подготовку заговора, по признанию Локкарта, составила 1 млн 400 тыс. рублей. Позже они были оприходованы в кассе ВЧК.

25 августа в Москве, в здании генконсульства США состоялась решающая встреча основных организаторов и участников заговора: Локкарта, Пула, Рейли, Лаверна, полковника А. Вертимона (Франция), К. Каламатиано (США) и журналиста Р. Маршана (Франция). Участники совещания послов и шпионов решили, что все нити заговора должны быть сосредоточены в руках Рейли, Вертимона и Каламатиано.

Дело шло к развязке. Подчиненные Дзержинского не смыкали глаз, отслеживая контакты заговорщиков, к концу августа перед ними проявилась большая часть «шпионской паутины», сплетенная Локкартом и Рейли. Однако чекисты не спешили ее рвать. У разработанной ими операции имелась и другая цель — стратегическая. Согласно оперативному замыслу, Красная армия, отступая перед продвигавшимися к Петрозаводску интервентами, должна была заманить их вглубь территории и затем одновременными ударами во фронт и по растянувшимся тыловым коммуникациям полностью уничтожить.

Трагические события, которые не могли предвидеть ни заговорщики, ни чекисты, вмешались в ход операции, задуманной Дзержинским. 30 августа эсер Л. Каннегисер совершил террористический акт против председателя Петроградской ЧК М. Урицкого. В тот же день, вечером, по окончании митинга на заводе Михельсона было совершено покушение на Ленина. В сложившейся ситуации Дзержинский вынужден был действовать и немедленно выехал в Петроград.

Поздним вечером 31 августа подвижный отряд чекистов оцепил посольство Великобритании на Дворцовой площади и после отказа пропустить внутрь здания начал его штурм. В завязавшейся перестрелке погибли Кроми и ряд сотрудников ВЧК. При обыске в помещениях было обнаружено большое количество оружия и задержано свыше сорока заговорщиков, в том числе бывших царских офицеров.

Одновременно в Москве в ночь с 31 августа на 1 сентября оперативная группа ВЧК во главе с комендантом Кремля П. Мальковым блокировала квартиру Локкарта в Хлебниковом переулке. Ему и помощнику капитану Хиксу было не до протестов. На руках у чекистов находились неопровержимые доказательства шпионской деятельности британцев — удостоверения, исполненные на бланках посольства и выданные Локкартом Берзину и Буйкису. В них командованию британского экспедиционного корпуса давались следующие указания:

«Британская миссия

Москва, 17 августа 1918 г.

Всем британским военным авторитетам в России

Предъявитель сего капитан латышских стрелков Криш Кранкал имеет ответственное поручение в Британском главном штабе в России, прошу дать ему свободный проезд и помощь во всех отношениях.

Р.Б. Локкарт».

Несмотря на столь убедительное доказательство, Локкарт продолжал отрицать свою причастность к заговору и плану ликвидации Ленина, Троцкого, Зиновьева, Каменева и других большевистских вождей. Позже, оказавшись на свободе, под защитой британской короны, он в своей книге «История изнутри. Мемуары британского агента» позволил себе пооткровенничать. Несостоявшийся заговорщик поведал миру о том, что перед отъездом в Россию британское правительство поставило перед ним главную цель — не допустить ее выхода из войны.

Локкарт так писал об этом:

«…моей главной задачей было нанести максимум вреда Германии, вставлять палки в колеса при переговорах (советской делегации с германской стороной. — Примеч. авт.) о сепаратном мире и всеми силами укреплять сопротивление большевиков в отношении германских требований».

Но и здесь Локкарт покривил душой и сказал только часть правды. Джентльмену, каковым он, видимо, себя считал, не пристало пачкать руки в «мокрых делах». Локкарт умолчал о том, как планировалось убийство лидеров революции. За него это сказали на допросах в ВЧК другие участники заговора — Каламатиано и Вертимон.

Вслед за британским послом и Хиксом были арестованы: содержательница явочной квартиры, где иностранные разведчики проводили встречи с другими участниками заговора, актриса Оттен; сотрудница аппарата ЦИК Старжевская; служащий Центрального управления военных сообщений Фриде и другие (всего 30 человек).

18 сентября при попытке проникновения в норвежское посольство, где укрылись другие «послы-заговорщики», был задержан Каламатиано. При обыске в его трости следователь В. Кингисепп обнаружил важные улики — денежные расписки российских агентов. Они позволили чекистам вскрыть всю шпионскую сеть заговорщиков.

С «заговором послов» было покончено. По-разному сложились судьбы его организаторов. Локкарт, находившийся под домашним арестом в Москве, в октябре 1918 года вместе с другими «послами-заговорщиками» был обменен на задержанных в Великобритании советских дипломатов и выслан из России. Один из основных организаторов заговора Рейли сумел выскользнуть из западни чекистов. По возвращении в Великобританию он удостоился одной из высших наград — ордена «Военный крест», затем работал консультантом у будущего премьер-министра У. Черчилля. Но от своей судьбы и наказания Рейли не ушел, через семь лет они его настигли.

1918 год для молодой советской спецслужбы завершался убедительной победой как над внутренней контрреволюцией, так и над иностранными разведками. 7 ноября 1918 года Ленин, выступая на торжественном вечере — концерте ВЧК, посвященном годовщине революции, — дал следующую оценку результатам ее работы:

«…Для нас важно, что ЧК осуществляют непосредственную диктатуру пролетариата, и в этом их роль неоценима. Иного пути освобождения масс, кроме подавления путем насилия эксплуататоров, нет. Этим и занимаются ЧК, в этом их заслуга перед пролетариатом».

ВЧК, выполняя функцию меча и щита советской власти, превратилась в грозную силу. К концу 1918 года в ее состав входило 40 губернских и 385 уездных чрезвычайных комиссий.

19 декабря в частях Красной армии были образованы Особые отделы ВЧК.

В тот день бюро ЦК ВКП(б) приняло решение слить структуры ВЧК и Военного контроля, осуществлявших разведывательную и контрразведывательную работу в частях Красной армии, в единый орган — Особый отдел. С того времени, вот уже в течение 100 лет, 19 декабря отечественные военные контрразведчики отмечают свой профессиональный праздник.

Организационно Особый отдел наряду с Иногородним и Транспортным отделами вошел в состав ВЧК. По рекомендации бюро ЦК ВКП(б) на должность его руководителя, был предложен М. Кедров, авторитетный большевик с большим дореволюционным стажем. 26 декабря Реввоенсовет республики с участием Л. Троцкого И. Вацетиса, С. Аралова и Ф. Костяева утвердил его кандидатуру.

4 января 1919 года в приказе № 1 Кедров потребовал от руководителей фронтовых и окружных органов Военного контроля и ЧК немедленно приступить к их слиянию и образованию фронтовых и окружных особых отделов. Одновременно с организационной была начата работа по созданию необходимой нормативной базы для деятельности военной контрразведки в войсках.

3 февраля 1919 года председатель ВЧК Дзержинский рассмотрел «Положение об Особом отделе при ВЧК и его местных органах», предложенное Кедровым и другим членом Коллегии М. Лацисом, и согласился с ним. Спустя три дня, 6 февраля оно было одобрено на заседании Президиума ВЦИК. «Положение» закрепляло правовой статус Особого отдела в системе ВЧК, устанавливало вертикаль подчиненности, определяло систему ведомственного и партийного контроля.

В качестве основных задач перед военными контрразведчиками стояли:

«…Борьба с контрреволюцией и шпионажем в армии и на флоте, а также организация работы на территориях, временно оккупированных иностранными войсками или находящихся под контролем вождей белого движения».

Времени на раскачку у руководителей и сотрудников Особого отдела ВЧК не оставалось. Тяжелейшее положение, сложившееся на фронтах, требовало от них незамедлительных действий. В июле 1919 года войска главнокомандующего Вооруженными силами Юга России генерала А. Деникина начали генеральное наступление на Москву В августе под ударами белополяков части Красной армии оставили Минск и Киев. Изнутри им оказывала помощь так называемая пятая колонна — разномастная контрреволюция.

Особистам, так вскоре в войсках стали называть сотрудников военной контрразведки, приходилось на ходу наряду с мероприятиями организационного характера разворачивать работу по выявлению и ликвидации контрреволюционной и шпионской деятельности. Только за первые полгода своего существования Особые отделы осуществили ряд крупных операций по защите Красной армии от подрывных акций иностранных спецслужб и сил контрреволюции.

В январе Особым отделом Южного фронта была выявлена и ликвидирована подпольная контрреволюционная организация «Орден романовцев», занимавшаяся вербовкой и отправкой бывших офицеров из Москвы и Петрограда на Дон к Деникину.

В мае сотрудники военной контрразведки Петроградского гарнизона, Балтфлота и ПетроЧК подавили попытку мятежников повернуть орудия кораблей и фортов Кронштадтской крепости против частей Красной армии и открыть фронт войскам Юденича.

В июле особисты вскрыли крупную шпионскую сеть в Полевом штабе республики из числа военспецов. Они работали сразу на три разведки: британскую, французскую и польскую.

Отдавая должное высокой эффективности и результативности деятельности ВЧК по защите советской власти, все же трудно поверить, что такое быстрое ее становление обошлось без посторонней помощи. Несмотря на выдающиеся организаторские способности Дзержинского, Трифонова, Петерса, Ксенофонтова и их опыт нелегальной работы, создание на пустом месте новой спецслужбы в тех сложнейших условиях и в такие сжатые сроки являлось почти безнадежным делом.

В пользу такой версии говорит опыт создания Красной армии и ее выдающиеся успехи в борьбе с интервентами и внутренней контрреволюцией. При всей кипучей энергии и железной воле ее организатора — Троцкого, без помощи так называемых военспецов, в качестве которых использовались царские генералы и офицеры, задача по созданию боеспособных вооруженных сил вряд ли бы была выполнена. Цвет императорской армии — 250 генералов и 400 офицеров Генерального штаба продолжили службу в Красной армии. В их числе были широко известные и авторитетные в армейской среде граф А. Игнатьев, генералы Н. Потапов, А. Самойло, А. Свечин и другие. На стороне ее противников воевало около 750 представителей Генштаба.

Но то армия, а в ВЧК для чинов охранного отделения дорога была наглухо закрыта. Их дух если там и появлялся, то ненадолго и только в тюремных камерах. И здесь возникает вполне уместный вопрос: а не могла ли чья-то опытная рука направлять работу ВЧК? Вот только чья? Ответ следует искать в архивах, хранивших до недавнего времени в глубокой тайне отношения вождей большевиков с политиками и разведкой кайзеровской Германии.

До августа 1991 года, когда доступ к «особым папкам» и секретным делам имели лишь избранные, связанные подпиской о неразглашении, большинству сотрудников отечественных спецслужб и рядовому обывателю была известна лишь одна, официальная версия становления советской спецслужбы. Она достаточно подробно отражена как в закрытой литературе, так и в открытых изданиях.

Сегодня в ряде документов, находящихся в спецфонде Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ, г. Москва), в публикациях отечественных и зарубежных исследователей деятельности советских вождей и спецслужб, в частности Д. Волкогонова «Сталин», «Троцкий»; О. Царева и Д. Костелло «Роковые иллюзии»; И. Линдера и С. Чуркина «История специальных служб России Х — ХХ веков»; К. Эндрю и О. Гордиевского «История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева», можно найти ответ и на этот вопрос. В документах и в исследованиях содержатся любопытные сведения о связях Ленина, Троцкого, Зиновьева и других советских вождей с германскими военно-политическими кругами. Вышеперечисленные авторы, опираясь на архивные документы, приводят весомые доказательства, указывающие на то, что в становлении ВЧК самое непосредственное участие принимали спецслужбы Германии, в частности Разведывательное отделение Генерального штаба. Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Когда речь заходит о власти и национальных интересах, тот тут возможны самые невероятные союзы и альянсы, даже с самим дьяволом, а мораль и принципы отходят на второй план.

Ленин и его соратники, боровшиеся с царизмом не на жизнь, а на смерть, с одной стороны и с другой — дряхлеющая германская империя, из последних сил пытавшаяся сохраниться на карте Европы, были объективно обречены стать временными союзниками. После трех лет кровопролитной войны экономические ресурсы Германии находились на пределе, вести борьбу на два фронта ей оказалось не под силу. Поэтому германские политики и спецслужбы предпринимали активные действия по выводу из войны наиболее уязвимого противника. Таковым на тот период была царская Россия, находившаяся в глубочайшем политическом, военном, экономическом и нравственном кризисе. Исторически изжившая, скомпрометировавшая себя дворцовыми дрязгами и погрязшая в небывалой коррупции монархия Романовых содрогалась под ударами революционных волн.

Пришедшее ей на смену в феврале 1917 года буржуазное правительство Керенского не имело ни программы неотложных реформ, ни воли, чтобы их осуществить. Оно, руководствуясь интересами стран Антанты, а не собственного народа, продолжало вести бессмысленную войну с Германией. Его крах был неизбежен. Партии эсеров и большевиков, спаянные крепкой дисциплиной и прошедшие через горнило первой русской революции, каторги и ссылки, только и ждали подходящего момента, чтобы забраться на «государственный корабль». К осени 1917 года он плыл по воле одних только волн. Им оставалось сделать последний рывок к «рулю власти», но у одних не хватало решимости, у других — финансовых средств.

У лидера большевиков Ленина с решимостью было все в порядке, а в финансовом плане его партия испытывала серьезные затруднения. И здесь им на помощь пришли крайне заинтересованные «спонсоры» из Германии. Именно они, несмотря на неудачную июльскую 1917 года попытку большевиков свергнуть Временное правительство, активизировали свою финансовую помощь Ленину, Зиновьеву и Каменеву.

Самую тайную и деликатную роль взяло на себя Разведывательное отделение германского Генерального штаба. Используя свои негласные возможности, оно обеспечивало поступление денежных средств на тайные счета Ленина, Зиновьева, Каменева, Козловского и других в банках Швеции и Финляндии, а затем организовало беспрепятственный транзит из Швейцарии в Финляндию (через Германию и Швецию) группы партийных функционеров во главе с Лениным.

Позже, в 1925 года эти факты подтвердил и один из руководителей германского Генштаба генерал Э. Людендорф. В своих мемуарах «Мои воспоминания о войне 1914–1918 годов» (т. 2, с. 89) он писал:

«…Отправлением в Россию Ленина наше правительство возложило на себя особую ответственность. С военной точки зрения, его проезд через Германию (на тот период обе стороны находились в состоянии войны. — Примеч. авт.) имел свое оправдание. Россия должна пасть».

Так ниспровергатели царизма и капиталистических устоев большевики и господа одной из самых одиозных монархий в Европе Гогенцоллернов оказались в одной «лодке». После Октябрьской революции в России эти особые отношения сохранились. Более того, разведка Германии предпринимала дальнейшие попытки сохранить контроль над новыми институтами власти большевиков, в том числе и спецслужбой. Подтверждением тому служит обращение начальника Русского отделения германского Генерального штаба О. Рауша к высшим руководителям советской власти.

27 октября (9 ноября) 1917 года в обращении к СНК он писал:

«Правительству народных комиссаров. Согласно происшедшим в Кронштадте в июле текущего года соглашениям между чинами нашего Генерального штаба и вождями русской революционной армии и демократами г. Лениным, Троцким, Раскольниковым, Дыбенко, действовавшее в Финляндии Русское отделение нашего Генерального штаба командирует в Петроград офицеров для учреждения Разведочного отделения штаба. Во главе Петроградского отделения будут находиться следующие офицеры, в совершенстве владеющие русским языком и знакомые с русскими условиями:

майор Любертц, шифрованная подпись Агасфер,

майор фон Бельке, шифрованная подпись Шотт,

майор Байермейстер, шифрованная подпись Бэр,

лейтенант Гартвиг, шифрованная подпись Генрих.

Разведочное отделение, согласно договору с г. Лениным, Троцким и Зиновьевым, будет наблюдать за иностранными миссиями и военными делегациями и за контрреволюционным движением, а также будет выполнять разведочную и контрразведочную работу на внутренних фронтах, для чего в различные города будут командированы агенты.

Одновременно сообщается, что в распоряжение правительства народных комиссаров командируются консультанты по Министерству иностранных дел — г. фон Шенеман, по Министерству финансов — г. фон Толь».

Ниже в обращении имеется приписка в Комиссариат по иностранным делам:

«…Военно-революционного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов А. Иоффе. Секретарь П. Кушавич от 27 октября 1917 г.

…указанные в настоящей бумаге офицеры были в Революционном комитете и условились с Муравьевым, Бойс и Данишевским о совместных действиях. Все они поступили в распоряжение комитета. Консультанты явятся по назначению. Председатель».

Советники из германского Разведывательного отделения хлеб даром не ели и работали на большевиков с полной отдачей. Уже 9 декабря 1917 года заместитель начальника Петроградского Разведывательного отделения Р. Бауер информировал советское руководство о результатах работы.

«В(есьма) срочно.

Г. народному комиссару по иностранным делам:

Согласно вашему поручению Разведочным отделением 29 ноября был командирован в Ростов майор фон Бельке, установивший там разведку за силами Донского войскового правительства. Майором был организован также отряд из военнопленных, которые и принимали участие в боях. В этом случае военнопленные, согласно указаниям, сделанным июльским соглашением в Кронштадте с участием г. Ленина, Зиновьева, Каменева, Раскольникова, Дыбенко, Шишко, Антонова, Крыленко, Володарского и Подвойского, были переодеты в русскую солдатскую и матросскую форму.

Майор фон Бельке принял участие в командировании (видимо, командовании. — Примеч. авт.), но сбивчивые распоряжения официального командующего Арнаутова и бездарная деятельность разведчика Туллака парализовали планы нашего офицера. Посланные по приказу из Петербурга убить генерала Каледина, Алексеева и Богаевского агенты оказались трусливыми и не предприимчивыми людьми. К Караулову проехали агенты. Сношения генерала Каледина с англичанами и американцами несомненны, но они ограничиваются денежной помощью. Майор фон Бельке с паспортными данными финна Уно Муури возвратился в Петербург и выступит сегодня с докладом в кабинете председателя Совета в 10 час. вечера».

Сотрудничество Разведывательного отделения германского Генштаба с властью большевиков продолжалось и после образования ВЧК. Свидетельством тому служит следующий документ, направленный начальником Петроградского Разведывательного отделения ее председателю — Дзержинскому.

«(Весьма секретно.) 17 декабря 1917 года.

В комиссию по борьбе с контрреволюцией.

Разведочное отделение на запрос Комиссии по борьбе с контрреволюцией от 17 декабря имеет честь сообщить список наблюдателей за миссиями союзных России государств.

За Великобританским посольством — германские разведчики: Люце, Тельман, Поссель, Франц и Гизель; русские агенты: Овсяников, Глушенко и Балясин.

За Французским посольством — германские разведчики: Сильвестр, Бутц, Фольгаген; русские агенты: Балашов, Турин, Гаврилов, Садовников и Шило.

За посольством С. А.С. Штатов (Северо-Американские соединенные штаты) — германские разведчики: Штром, Бухгольц, Фаснахт, Турпер; русские агенты: Шпитцберген, Сокольницкий, Тарасов и Вавилов.

За Румынской миссией — германские разведчики: Суттпер, Байдер и Вольф; русские агенты: Куль, Никитин, Золотов и Архипов.

За Итальянским посольством — австрийские разведчики: Кульдер, фон Гезе, Гойн и Бурмейстер; русские агенты: Салов, Алексеевский, Кузмин.

Означенные агенты должны исполнять все поручения миссии по борьбе с контрреволюцией, саботажем, погромами и пр.

Начальник отделения: Агасфер».

В оппозиционной большевикам прессе не без оснований утверждалось о их тесных связях с врагом — немцами. Молва о том, что лидеры большевиков — «немецкие шпионы, привезенные в Россию в пломбированном вагоне», безусловно, попортила немало крови Ленину и его окружению. Но молва есть молва, на смену старым слухам приходят новые, а документы остаются. Поэтому, придя к власти, вожди большевиков и их германские «спонсоры» предприняли энергичные меры по уничтожению свидетельств своей тайной связи. Мастера из немецкой разведки и опытные конспираторы-большевики, наученные царской охранкой, знали, как прятать «концы в воду». Но, как известно, все тайное рано или поздно становится явным. Сохранились документальные подтверждения того, что связь с германской разведкой носила не только организационно-функциональный, а и финансовый характер.

Подтверждением тому является следующий документ:

«Протокол В(оенного) к(омиссариата). Д. № 323», подписанный со стороны Разведочного отделения германского Генштаба адъютантом «Генрихом» (лейтенант Гартвиг), а со стороны СНК — уполномоченными: Г. Залкиндом, вторая подпись неразборчива, Е. Поливановым, А. Иоффе.

Сей протокол составлен нами 2 ноября 1917 года в двух экземплярах в том, что нами с согласия Совета народных комиссаров из дел Контрразведочного отделения Петроградского округа и бывш(его) Департамента полиции по поручению представителей германского Генерального штаба в Петрограде изъяты:

1. Циркуляр германского Генерального штаба за № 421 от 9 июня 1914 года о немедленной мобилизации всех промышленных предприятий в Германии.

2. Циркуляр Генерального штаба Флота открытого моря за № 93 от 28 ноября 1914 года о засылке во враждебные страны специальных агентов для истребления боевых запасов и материалов.

Означенные циркуляры переданы под расписку в Разведочное отделение германского Штаба в Петрограде».

Германским агентом Генрихом также был получен и другой, не менее важный документ, касающийся финансирования РСДРП(б), который ранее, весной 1917 года удалось перехватить российской контрразведке Временного правительства Керенского.

16 ноября 1917 года Генрих, прибыв в Народный комиссариат по иностранным делам, имел на руках такой документ, что перед ним открылись двери самых высоких кабинетов. В нем предписывалось:

«Народный комиссариат по иностранным делам.

(Весьма секретно.)

Петроград, 16 ноября 1917 года.

Председателю Совета народных комиссаров:

Согласно постановлению, вынесенному совещанием народных комиссаров т. Ленина, Троцкого, Подвойского, Дыбенко и Володарского, нами исполнено следующее:

1. В архиве комис(сии) юстиции из дела об «измене» т. Ленина, Троцкого, Козловского, Коллонтай и других изъят приказ Германского императорского банка за № 7433 от 2 марта 1917 года об отпуске денег т. Ленину, Зиновьеву, Каменеву, Троцкому, Суменсон, Козловскому и другим за пропаганду мира в России.

2. Проверены все книги Хиа-Банка в Стокгольме, заключающие счета т. Ленина, Троцкого, Зиновьева и других, открытые по ордеру Германского императорского банка за № 2754. Книги эти переданы т. Мюллеру, командированному из Берлина.

Уполномоченные народного комиссара по иностранным делам Е. Поливанов, Г. Залкинд».

Еще одним подтверждением тесных связей вождей большевиков с германским Генштабом является судьба сотрудника ВЧК Я. Блюмкина. Короткая жизнь этого яркого, обладавшего многими талантами человека была похожа на захватывающий авантюрный роман. В ноябре 1917 года в Одессе в составе отряда революционных матросов Блюмкин участвовал в боях с частями украинской Центральной рады. В январе 1918 года там же, вместе с М. Винницким — известным бандитом Мишкой Япончиком, сформировал Добровольческий отряд, а в июне того же года, но уже в Москве возглавил отделение ВЧК, занимавшееся наблюдением за иностранными посольствами.

6 июля 1918 года в Москве средь бела дня Блюмкин и другой сотрудник ВЧК, левый эсер Н. Андреев совершили теракт в отношении германского посла графа В. Мирбаха. История этого преступления и скрытые механизмы, двигавшие убийцами, до настоящего времени остаются тайной за семью печатями. Последующий ход событий наводит на мысль: за ним могли стоять вожди большевиков, посчитавшие, что пришло время порвать с теми, кто финансировал их приход к власти.

Сразу же после убийства Мирбаха СНК выступил с правительственным сообщением:

«Сегодня, 6 июля, около 3 часов дня, двое (негодяев) агентов русско-англо-французского империализма проникли к германскому послу Мирбаху, подделав подпись т. Дзержинского под фальшивым удостоверением, и под прикрытием этого документа убили бомбой графа Мирбаха. Один из негодяев (Блюмкин. — Примеч. авт.), выполнивший это провокационное дело, давно уже и многократно связывавшееся в советской печати с заговором русских монархистов и контрреволюционеров, по имеющимся сведениям, левый эсер, член комиссии, изменнически перешедший от службы Советской власти к службе людям, желающим втянуть Россию в войну и этим самым обеспечить восстановление власти помещиков и капиталистов, либо подобно Скоропадскому, либо самарским и сибирским белогвардейцам.

Россия теперь, по вине негодяев левоэсерства, давших себя увлечь на путь Савинковых и компании, на волосок от войны…»

Казалось бы, судьба «негодяя»-эсера Блюмкина, спровоцировавшего Германию на разрыв отношений с большевистской Россией и продолжение войны, была предрешена. Однако он беспрепятственно скрылся на Украине, проник в оккупированный немцами Киев и занялся подготовкой теракта против гетмана П. Скоропадского и командующего германскими оккупационными войсками на Украине генерал-фельдмаршала Г. фон Эйхгорна.

В ноябре 1918 года в Германии вспыхнула революция. Она смела с исторических подмостков еще одну одиозную монархию и освободила большевиков от прежних обязательств. И не только их, а и тех, кто помогал им укрепиться у власти. «Негодяй» Блюмкин вновь «всплыл» и не где-нибудь, а в ВЧК и быстро поднялся по служебной лестнице. На следующий год он по заданию Дзержинского отправился в Иран, участвовал в свержении Кучук-хана и провозглашении Гилянской республики. Затем принимал деятельное участие в организации компартии Персии и вошел в состав ее ЦК.

Осенью 1923 года по личному поручению Дзержинского Блюмкин с особым заданием — добыть секреты знаменитой Шамбалы отправился в Тибет. Там на его след вышла британская спецслужба, но и в той ситуации он, проявив чудеса изобретательности, вышел сухим из воды. Так оказалось, что в составе отряда британцев Блюмкин преследовал самого себя и еще умудрился стащить у них секретные материалы и карты. На то время ему исполнилось всего 25 лет.

К концу 1921 года Красная армия наголову разбила войска Антанты, белогвардейцев, белоказаков и, как пелось в революционной песне тех лет: «…На Тихом океане свой закончила поход». Бывшие прапорщики, мичманы и есаулы: М. Тухачевский, В. Блюхер, С. Буденный, П. Дыбенко, В. Антонов-Овсеенко и другие, одержали верх в войне с царскими генералами, адмиралами и атаманами: Л. Корниловым, А. Колчаком, А. Калединым, А. Деникиным, П. Врангелем.

Советская власть, которой в октябре 1917 года многие пророки предрекали всего несколько дней, от силы месяц, не только устояла, а «всерьез и надолго» утвердилась на громадном пространстве от Одессы до Владивостока.

Линия фронта борьбы с контрреволюцией переместилась за границы Советского государства: в Польшу, Турцию, Югославию, Францию, Великобританию, Китай — туда, где осела русская эмиграция. Острая необходимость в проведении ВЧК «быстрой и беспощадной к эксплуататорским классам» репрессии отпала.

По предложению Ленина 28 декабря 1921 года девятый Всероссийский съезд Советов принял резолюцию. В ней делегаты отмечали:

«…героическую работу, выполненную органами Всероссийской чрезвычайной комиссии в самые острые моменты Гражданской войны, и громадные заслуги, оказанные ими делу укрепления и охраны завоеваний Октябрьской революции от внутренних и внешних покушений».

Делегаты признали необходимым, что «…ныне укрепление Советской власти вовне и внутри позволяет сузить деятельность Всероссийской чрезвычайной комиссии и ее органов, возложив борьбу с нарушением законов советских республик на судебные органы». Съезд поручил «Президиуму Всероссийского центрального исполнительного комитета в кратчайший срок пересмотреть положение о Всероссийской чрезвычайной комиссии и ее органах в направлении их реорганизации, сужения их компетенции и усиления начал революционной законности».

В развитие этого решения Политбюро ЦК РКП(б) 23 января 1922 года постановило:

«…1. Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности упразднить.

2. Все дела о преступлениях, направленных против советского строя или представляющих нарушения советских законов, разрешаются в судебном порядке революционным трибуналом или народными судами по принадлежности.

3. В составе НКВД создать Государственное политическое управление при НКВД, действующее на основании особого положения, под председательством народного комиссара внутдел и назначаемого СНК его заместителя» (ЧК были преобразованы в ГПУ на Украине и в Белоруссии; в республиках Закавказья чрезвычайные комиссии сохранялись до 1926 года. — Примеч. авт.).

В соответствии с этим решением ЦК РКП(б) характер деятельности ГПУ по своим новым задачам все более приближал его к классической спецслужбе. Теперь в его компетенцию входило:

«…а) специальная борьба со шпионажем, бандитизмом и подавление открытых контрреволюционных выступлений;

б) охрана железнодорожных и водных путей и следующих по ним грузов;

в) политическая охрана границ Республики, борьба с контрабандой…»

Имелись и другие причины, приведшие к упразднению ВЧК, которые не были связаны с ослаблением внешней и внутренней угрозы существованию советской власти. Одна из них была вызвана объективными обстоятельствами: убийство председателя Петроградской ЧК Урицкого, покушение на Ленина, мятеж левых эсеров, интервенция стран Антанты и начавшаяся Гражданская война вынудили вождей большевиков ответить на «белый» террор «красным» террором. В качестве меры «социальной защиты» они снова восстановили смертную казнь, ввели систему заложничества, а Комиссию по борьбе с контрреволюцией наделили правом внесудебной расправы. После изгнания интервентов и окончания активной фазы Гражданской войны эта, зачастую неоправданная жестокость в деятельности ВЧК, приводила в ужас обывателя и била по самой власти.

Кроме объективной существовала и субъективная причина того, что на смену ВЧК пришло ГПУ. Она была связана с низким профессионализмом сотрудников и присутствием в ее рядах авантюристов, карьеристов и просто врагов новой власти, особенно в низовом звене — уездных комиссиях. С первых дней существования ВЧК на Дзержинского, Ленина и других руководителей обрушился поток жалоб на ее сотрудников.

Так, 19 июля 1918 года управляющий делами СНК В. Бонч-Бруевич писал Ленину:

«Вы сказали мне напомнить Вам переговорить со Стучкой по поводу доклада о неурядицах, воровстве и прочем в Комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем».

17 августа 1918 года уже сам Ленин вынужден был реагировать на произвол начальника одной из уездных ЧК Вятской губернии (ныне Кировской области) и направил телеграмму в местный исполком:

«Котельнич(скому) исполкому.

Копия: Вятка, исполкому.

Получил жалобу Лубниной на то, что ее мужа, Лубнина, избил Никитин, председатель чрезвкомиссии, и что Лубнина напрасно держат в тюрьме. Предписываю затребовать тотчас объяснений от Никитина и телеграфировать мне, а также мнение Вятского губисполкома, нельзя ли освободить Лубнина, если он не контрреволюционер».

22 сентября 1918 года председатель Котельничского уездного исполкома направил на имя Ленина телеграмму, в которой доложил, что Лубнин освобожден.

Ранее, 17 августа Ленин вынужден был запрашивать руководителя Брянской ЧК И. Визнера о причинах ареста председателя Бежецкого исполкома Д. Тернавского. Тот был арестован как контрреволюционер, потому что так посчитал Визнер. 18 августа в ответной телеграмме он сообщил:

«Председатель исполкома Тернавский арестован мною как ответственное лицо за издание «Бежецких известий», которые считаю контрреволюционным органом. Сегодня закончится предварительное следствие, и Тернавский будет освобожден на поруки партийным товарищам».

Таких фактов в деятельности ВЧК было предостаточно. После окончания Гражданской войны эта репрессивная машина, набравшая полные обороты, требовала себе новых врагов и своими действиями начинала дискредитировать саму власть, и потому она вынуждена была принимать меры. Упразднив ВЧК и тем самым «стреножив» родившуюся в «революционной колыбели» и быстро вставшую на ноги спецслужбу, большевистские вожди, сузив сферу репрессии, расширили ее возможности в другой и весьма специфической области — негласного политического сыска. Они, познавшие на себе мощь сети осведомительского аппарата царской охранки и первоначально отказавшиеся от его использования в силу «аморальности», после четырех лет борьбы с внутренней контрреволюцией и иностранными разведками пришли к выводу, что более эффективного и надежного средства контроля за политическими противниками, чем агентура, еще не придумано. И потому, отбросив в сторону «моральные нормы», Политбюро ЦК РКП(б) нацелило ГПУ на широкое использование агентуры не только в оперативной деятельности, но и пошло гораздо дальше печально знаменитого охранного отделения, рассчитывая с ее помощью обеспечить тотальный контроль за обществом.

В частности, в затерявшемся среди других положений того январского постановления Политбюро ЦК РКП(б) подпункте «а», пункта 8 содержится ключ к будущему всесилию советской спецслужбы. В нем записано:

«…Центр деятельности ГПУ должен быть сосредоточен в постановке дела осведомления, внутренней информации и изучения всех контрреволюционных и антисоветских деяний во всех областях».

Этим партийным решением был положен конец дискуссии в среде чекистов о месте агентуры в оперативной работе. С тех пор она стала играть все более важную роль при проведении оперативных разработок как против внешних, так и внутренних противников власти. С течением времени мощнейшая агентурно-осведомительская сеть советской спецслужбы опутала не только основные государственные органы: армию, флот, наркоматы, а и самые глухие деревни, станицы и аулы. Даже малейший «антисоветский чих» на забытом Богом Медвежьем острове в Северном Ледовитом океане мог быть услышан на Лубянке. Все это было еще впереди, а пока преобразованная советская спецслужба направила острие своего меча против зарубежных белоэмигрантских центров и иностранных разведок.

После упразднения ВЧК председатель ГПУ Дзержинский предпринял энергичные организационные и кадровые меры по реформированию спецслужбы. Ряд уездных ЧК, где наиболее часто имели место произвол и злоупотребления властью со стороны сотрудников, был ликвидирован. Параллельно прошла партийная и профессиональная чистка, в результате которой из кадрового состава было уволено большинство бывших меньшевиков, правых и левых эсеров.

В связи с сокращением репрессивных функций центр тяжести в работе ГПУ все больше перемещался в сферу оперативно-розыскной деятельности. И здесь важным шагом в развитии советской спецслужбы стало создание в мае 1922 года Контрразведывательного отдела. Это было объективно обусловленное решение. Контрреволюция и правительства стран Антанты, потерпев военное поражение в борьбе с большевиками, не смирились с наличием государства рабочих и крестьян. Уже само его существование провоцировало революции в их собственных странах. Поэтому они вынуждены были изменить тактику своих действий, рассчитывая подорвать молодую советскую власть изнутри путем экономической блокады и инспирирования восстаний на почве разрухи и голода. Главная роль в реализации этих планов отводилась иностранным спецслужбам и зарубежным антисоветским организациям, находившимся под их полным контролем.

В руководстве ГПУ своевременно уловили изменения в стратегии и тактике действий противника. 8 мая 1922 года состоялось заседание Коллегии. По его результатам было принято решение: для борьбы со шпионажем, с белогвардейской контрреволюцией и заговорами, контрабандой и незаконным переходом границ сосредоточить эту работу в самостоятельном отделе и наименовать его Контрразведывательным отделом Секроперупра (Секретно-оперативного управления. — Примеч. авт.) ГПУ.

Руководителем КРО назначили опытного чекиста, имевшего большой опыт революционной борьбы и контрразведывательной работы, А. Артузова (Фраучи. — Примеч. авт.). Родился он в 1891 году в деревне Устиново Кашинского уезда Тверской губернии, в семье итальянца, эмигрировавшего в Россию из Швейцарии. Отец его, кустарь-сыровар, сумел дать сыну хорошее образование. Получив общие знания в классической гимназии, Артур в 1909 году поступил и в 1917 году с отличием окончил Санкт-Петербургский политехнический институт. К тому периоду относится и начало его участия в деятельности партии большевиков. Революционные взгляды Артузова формировались под влиянием таких опытных наставников, ставших впоследствии видными деятелями РСДРП, как М. Кедров и И. Подвойский (оба были женаты на сестрах его матери).

Недолго поработав в качестве инженера-проектировщика в Металлическом бюро Грум-Гржимайло, с началом революции он активно включился в работу партии большевиков. С декабря 1917 года и по март 1918 года исполнял обязанности секретаря ревизионной комиссии Наркомата по военным делам. С началом интервенции стран Антанты добровольно ушел воевать на Северный фронт. Будучи начальником партизанского отряда, он с минимальными потерями провел ряд успешных разведывательных и диверсионных операций в тылу британского экспедиционного корпуса. Этим, а также обстоятельностью, творческим и неординарным подходом к постановке «разведывательного дела» молодой контрразведчик привлек к себе внимание старших начальников, и очередное назначение не заставило себя долго ждать. В сентябре 1918 года его выдвинули на новый участок работы — поручили руководить военно-осведомительским бюро. Спустя два месяца он уже возглавлял «активную часть» отдела военного контроля (ВК) всего Северного фронта, в задачу которого входило проведение в тылу противника разведки и осуществление диверсий.

С образованием в декабре 1918 года в частях Красной армии Особых отделов (ОО) ВЧК, взявших на себя функции ВК, оперативно-боевой опыт Артузова был востребован. В январе 1919 года он в качестве особоуполномоченного Особого отдела ВЧК получил назначение на Западный фронт. Там наиболее ярко раскрылись его незаурядные способности разведчика-контрразведчика и мастера нестандартных оперативных комбинаций.

Честное слово чекиста

В 1920 году обстановка на Западном фронте складывалась не в пользу Красной армии. Она вела тяжелейшие бои с белополяками на территории Белоруссии и Украины. В ее тылу действовала широко разветвленная нелегальная разведывательная сеть польских спецслужб «Польская организация войсковая» (ПОВ-подпольная военная организация, созданная в годы Первой мировой войны в целях борьбы за освобождение польских территорий из-под владычества Российской империи. — Примеч. авт.), направляемая 2‐м отделом Генштаба (военная разведка). Ее щупальца дотянулись до Москвы и Петрограда.

Оперативная информация о деятельности польской разведки поступила в Особый отдел ВЧК весной 1920 года после задержания и допросов нескольких агентов. Из их показаний следовало, что в Москве и Петрограде в течение последних месяцев успешно действовали две резидентуры. В столице ее возглавлял некий поручик Игнатий Добржинский, более известный среди агентов под псевдонимом Сверщ (Сверчок). Судя по той отрывочной информации, которой располагали контрразведчики, ему удалось создать серьезные разведывательные позиции среди сотрудников ряда советских государственных учреждений и наладить получение важной военно-политической информации.

В условиях войны с Польшей для Особого отдела ВЧК на тот период более ответственной задачи, чем найти и обезвредить вражеского резидента и его агентов, не существовало. На поимку неуловимого Сверчка были брошены значительные силы. Первыми на его след вышли особисты Западного фронта. В Орше в их поле зрения попала курьер московской резидентуры Мария Пиотух. Но Артузов не стал спешить с арестом, и за ней установили наружное наблюдение. Вскоре она вывела контрразведчиков на конспиративные квартиры польской разведки в Москве и ряд ее агентов. Теперь особистам оставалось только запастись терпением и ждать, когда в квартире-ловушке «затрещит Сверчок».

Наконец неуловимый резидент засветился в одном из адресов. Несколько суток засада терпеливо дожидалась его появления, а он будто почувствовал грозившую опасность и затаился. Всю ночь особисты провели в ожидании, а неуловимый Сверчок так и не «затрещал». Наступило утро. Под лучами яркого летнего солнца быстро рассеялся туман, а вместе с ним растаяла и надежда на то, что резидент появится в адресе.

За окнами конспиративной квартиры неспешно текла жизнь московского дворика. Изредка ее нарушал задорный крик: «Точу ножи, топоры и ножницы!» Уже который день как точильщик облюбовал проходную арку и, прячась в ее тени от жгучего солнца, лениво лузгал семечки. В очередной раз его зычный голос заставил хозяек вспомнить про ножи и ножницы. На этот раз он то ли забыл, то ли разомлев от жары, не упомянул про топоры.

Это был сигнал. Контрразведчики проверили оружие и подтолкнули в прихожую бледного словно мел хозяина конспиративной квартиры. Тот на негнущихся ногах доплелся до двери и в изнеможении прислонился к стене. Прошла минута, другая, и звенящую от напряжения тишину в прихожей нарушил условный стук. Хозяин квартиры непослушными руками повернул ключ и открыл дверь.

На пороге стоял он — резидент Сверчок. Настороженным взглядом Добржинский пробежался по коридору. Холод рукояти нагана придал ему уверенности. Он шагнул в прихожую. За спиной предательски лязгнул замок. Лампочка в конце коридора печально подмигнула и затем погасла.

В следующее мгновение полумрак рассекла бледная полоска света и упала на лицо хозяина. Оно напоминало маску. Мелкая дрожь губ хозяина сказала Добржинскому все. Отшвырнув предателя на дверь гостиной, он выхватил из кармана наган и ринулся вперед. Звон разбитого оконного стекла и треск досок — это было последнее, что услышали контрразведчики. След польского резидента, казалось бы, навсегда затерялся в огромной Москве.

Но далеко уйти ему не удалось. Сработали ловушки, поставленные на других явочных квартирах.

Ксендз Гриневский, оказавшись перед выбором: служить Господу на небесах либо чекистам на грешной земле, выбрал последних.

25 июня 1920 года на его квартире угодил в засаду другой агент польской резидентуры — служащий броневых частей Московского военного округа некий Гржимайло. Ему тоже, как и Добржинскому, удалось вырваться из засады. Во время погони и завязавшейся перестрелки он был убит неподалеку от Никитских ворот Кремля. При нем обнаружили любопытный документ, из которого следовало, что он являлся членом «Московского охотничьего общества». Чекистов заинтересовало больше другое: в записях Гржимайло в числе «охотников» числился и Добржинский. Новая ниточка в поиске, в конце концов, привела их к польскому резиденту. На этот раз ему не удалось убежать. Его взяли без единого выстрела.

Но праздновать успех Артузову с подчиненными так и не пришлось. Идейный противник советской власти и «военная косточка», свято чтивший кодекс офицерской чести, он категорически отказывался давать показания. Интенсивные допросы и угрозы смертью не дали результатов. Но в контрразведке, так же, как в разведке, главное, поединок умов. И в нем Артузов оказался более искусным, чем Добржинский. Он изменил тактику допросов. Теперь они походили скорее на спор двух идейных противников. Артузов настойчиво искал путь не только к уму, но и к сердцу польского резидента.

Добржинский пока молчал, а большинство его агентов все еще оставалось на свободе и продолжало действовать. Спустя много лет, 22 марта 1937 года Артузов так вспоминал о том поединке с Добржинским:

«…Дело Сосновского (эту фамилию Добржинский взял себе после перехода на службу в ОО ВЧК. — Примеч. авт.) было не маленькое дело ВЧК. За него я получил орден. Я знаю, что Дзержинский советовался с Лениным по этому делу…

В 1920 году во время войны я поймал Сосновского, который был главным резидентом польского штаба на советской территории. Во что бы то ни стало я должен был добиться его показаний и выдачи его большой сети польских офицеров и прочих шпионов.

При арестах эти молодые польские патриоты отстреливались и не сдавались живыми (так был убит один помощник Сосновского. Его мы выследили еще до поимки Сосновского).

Сосновский был первый, кого т. Карин при аресте неожиданно схватил за руку и не дал ему возможности стрелять. От показаний Сосновского зависела судьба военной польской разведки во время войны 1920 года.

И я добился показаний. Причем помогли не угрозы (они не действовали), а сила аргументов Ленинской партии.

Дзержинский разрешил обещать Сосновскому:

«…Не стрелять идейных пилсудчиков из его людей, а выпустить в Польшу под честное слово — не заниматься больше шпионажем против нас».

На этом условии Сосновский дал свои показания. Мы сыграли на его революционном романтизме и сняли польскую сеть. Обещание было приказано выполнить. Несколько польских офицеров было выпущено после политической обработки…»

Для них, революционных романтиков, к каковым, вне всякого сомнения, относились и Артузов с Дзержинским, «честное слово» имело свою и весьма высокую цену. Дав его Добржинскому, Артур Христианович рассчитывал этим не только нейтрализовать польскую разведывательную сеть, он смотрел гораздо дальше. В лице польского резидента Артузов увидел не только профессионала с незаурядными способностями, а и глубоко порядочного человека. Такой, став союзником советской власти, мог принести значительную пользу в решении не только тактических, а и стратегических задач. При достижении этой цели Артузов выбрал, пожалуй, единственно правильный путь. Противника, которого нельзя ни купить, ни запугать, можно сделать своим союзником лишь силой убеждения и личного обаяния.

Ради этого Артузов не жалел ни времени, ни сил. Дело сдвинулось с мертвой точки, когда он подключил к допросам-беседам с Добржинским видного деятеля ЦК компартии Польши Ю. Мархалевского. Авторитет бывшего узника царских тюрем и блестящие полемические способности Юлиана произвели сильное впечатление на Игнатия. Под воздействием бесед с Мархалевским он стал менять свои взгляды на то, что происходило в России и в Польше.

Позже Добржинский так вспоминал об этом:

«…Больше допросов не было, меня начали воспитывать, повезли в Кремль к Мархалевскому. В Кремль меня повез на машине один Артузов… Мархалевский произвел на меня сильное впечатление. Говорили о Польше, о Пилсудском. Я в тот момент считал его коммунистом без пяти минут. Мархалевский разъяснил мне, что это не так».

Беседы Артузова и Мархалевского с Добржинским продолжались и вскоре дали результат. Постепенно во взглядах польского резидента стали происходить изменения в оценке того, что раньше совершал он сам и его агенты. Настал момент истины: Артур Христианович посчитал, что пришло время для главной беседы. Опираясь на порядочность Игнатия и неприятие им тактики и методов действий польских диверсионных отрядов, жертвой которых в большинстве случаев становилось мирное население, он предложил:

«Под честное слово не подвергать репрессиям тех агентов, кто выполнял задания из идейных соображений, и отдать под суд только тех, кто сотрудничал за деньги, в ответ на его признательные показания».

Добржинский, считавший свою участь предрешенной, вряд ли ожидал такого поворота в деле. Сам далеко не новичок в разведке, имевший на личном счету десятки вербовок агентов, он находился в сомнениях, а когда «честное слово» Артузова подтвердил Дзержинский, что:

«После проведения следствия и установления полной картины деятельности резидентуры все агенты, являющиеся польскими гражданами, будут высланы за пределы РСФСР», — и тогда Добржинский заговорил.

Свое слово Дзержинский с Артузовым сдержали. Именно это предопределило отношение Игнатия к советской спецслужбе и его будущую судьбу. Из ее противника он стал союзником. Первое задание, которое ему предстояло выполнить, было связано с ликвидацией второй польской резидентуры, действовавшей в Петрограде. Ее резидент Виктор Стацкевич, работавший на центральной военной радиостанции и использовавший ее для связи со 2‐м отделом польского Генштаба, насколько знал Добржинский, тяготился сотрудничеством с «двуйкой» и сочувствовал большевикам. Перед чекистами открылась еще одна уникальная возможность взять под свой оперативный контроль и эту агентурную сеть.

По согласованию с Дзержинским Артузов вместе с Добржинским выехали в Петроград. Там Игнатий провел подготовительную беседу со Стацкевичем, в результате которой тот сам пришел в номер гостиницы, где остановился Артузов.

В разговоре с ним Стацкевич сообщил известные ему сведения о резидентуре и выразил согласие сотрудничать с ВЧК. Таким образом, к концу июля 1920 года польская разведывательная сеть в центральной части России перестала существовать, а в жизни и судьбе Игнатия Добржинского наступил новый и важный этап.

По ходатайству Артузова он был зачислен в состав опергруппы как сотрудник для особых поручений Особого отдела ВЧК. В целях конспирации и собственной безопасности Игнатий взял себе фамилию Сосновский и до конца жизни носил ее. В августе вместе со Стацкевичем и Артузовым он выехал на Западный фронт и приступил к выполнению очередного задания, на этот раз связанного с проникновением в нелегальные структуры «Польской организации войсковой» (ПОВ).

К тому времени обстановка на Западном фронте серьезно осложнилась. Правительство Пилсудского, опираясь на поддержку белогвардейцев и политических кругов Великобритании и Франции, предприняло попытку свергнуть власть большевиков. Против Красной армии были брошены все резервы. Ее тяжелое положение на фронте осложнялось активной разведывательно-повстанческой деятельностью ПОВ в тылу. В связи с чем Сосновский и Стацкевич вынуждены были приступить к выполнению задания немедленно. Они пошли по кратчайшему и весьма рискованному пути — искать себе помощников среди актива организации.

Опытный оперативник и тонкий психолог, Игнатий знал, как подобрать ключ к сердцу человека пусть даже противнику — к пленным членам ПОВ. Не только яркий дар убеждения, но и собственный пример стал весомым аргументом для ряда из них. После нескольких дней бесед на сторону чекистов перешли два, а затем еще три человека. Опираясь на них, Сосновский приступил к реализации оперативного замысла по проникновению в нелегальные структуры ПОВ.

Возможно, где-то удача, а скорее всего, профессиональный опыт и знание изнутри особенностей работы польской спецслужбы вывели «группу Сосновского» на одно из ключевых звеньев нелегальной сети ПОВ, так называемую боевку. По заданию польской разведки ее агенты-боевики готовили террористический акт против командующего Западным фронтом М. Тухачевского. Благодаря помощи Юны Пшепилинской, которую привлек к сотрудничеству Игнатий (впоследствии она стала его женой. — Примеч. авт.), особисты своевременно получили информацию о ходе подготовки покушения и сумели его предотвратить.

С помощью других помощников из числа членов ПОВ Сосновскому и Стацкевичу удалось выявить еще ряд польских агентов и диверсантов. В процессе последующей разъяснительной работы с ними, проводившейся Артузовым и Сосновским, некоторые из них «идейно разоружились» и перешли на сторону советской власти. Такой поворот в операции подтолкнул контрразведчиков к новому и неординарному ходу. По согласованию с руководством ВЧК Артузов с помощью Сосновского решил нанести еще один мощный, на этот раз пропагандистский удар не только по польской разведке, но и по армии.

В первых числах октября 1920 года над окопами польской армии несколько дней кружил старенький «Фарман». Из него на головы солдат и офицеров вместо бомб сыпались тысячи листовок. Это было «Открытое письмо к товарищам по работе в ПОВ — офицерам и солдатам польской армии, а также студентам — товарищам по университету от Игнатия Добржинского».

В нем он призывал:

«Еще минуту назад я находился на вашей стороне, вместе с вами я был обманут словами «Родина», «независимость», «свобода и счастье народа», лозунгами, содержание которых было и есть «капиталистические прибыли за счет трудящихся масс», «ложь», «темнота и нищета». Я имею право и обязанность немедленно после свободного и решительного перехода на сторону революционной борьбы сообщить вам и широким кругам, позорно обманутому и проданному собственной буржуазией нашему народу о своем поступке. Вместе со мной открыто и добровольно отказались от работы против революции все мои идейные сотрудники, присланные в Россию из Польши. Большинство из них уже крепко стоит вместе со мною в рядах Революции».

Сегодня обращение Игнатия Игнатьевича, возможно, кому-то покажется наивным, а у кого-то вызовет саркастическую улыбку. Но тогда, в бурные двадцатые, когда Европа бредила социалистическими идеями и сотрясалась от революций, его слова не были пустым звуком. Они оказались опаснее бомб и отозвались эхом грандиозного обвала польской разведывательной сети. Десятки агентов ПОВ добровольно отказались от проведения подрывной деятельности против советской власти. Ряд из них, Пшепилинская, Роллер, Гурский, Стецкевич и другие, перешли на службу в ВЧК.

Обращение Добржинского вызвало оглушительный скандал и жаркие дебаты в польском сейме. Отдельные депутаты обвиняли руководство 2‐го отдела Генштаба:

«…В измене польской центральной разведки в Москве…» и призывали: «…К ликвидации ПОВ как вредной для польского государства организации, члены которой предают Польшу».

Мало того что польская разведка осталась без своих «глаз» и «ушей», двух резидентур в Петрограде и Москве, она в результате операции Артузова — Добржинского теряла одного за другим агентов, действовавших в прифронтовой полосе. Ярость руководства 2‐го отдела Генштаба не знала предела. По всем каналам прошел приказ — при встрече с Добржинским-Сосновским «ликвидировать его немедленно и любыми средствами». С этой целью в Москву был направлен агент-боевик Борейко, но он был перехвачен в пути чекистами и арестован.

Угроза для Игнатия исходила не только от своих прошлых, но и новых коллег. Об этом он не знал и вряд ли догадывался. До поры до времени «честное слово» председателя ВЧК Дзержинского хранило его от необоснованных, надуманных подозрений. А они имелись и у весьма высокопоставленных чекистов, каковым являлся начальник Особого отдела Западного фронта Филипп Медведь.

В одном из докладов руководству ВЧК он делился своими подозрениями в отношении Сосновского. В частности, в ноябре 1920 года в личном письме Дзержинскому Медведь писал:

«…От товарищей, приезжающих из Москвы, узнаю, что непосредственным помощником товарища Артузова является Добржинский, что Витковский — начальник спецотделения. Я знаю, что тов. Артузов им безгранично верит, что хорошо для частных, личных отношений, но когда их посвящают во все тайны работы, когда они работают в самом сердце ОО ВЧК, то это может иметь самые плохие последствия для нас…»

«Сигнал» Медведя тогда остался без внимания, еще не наступили времена всеобщей шпиономании. До «Большого террора» оставалось еще целых пятнадцать лет. Революция продолжала свое победное шествие, завоевывая все новые территории и новых сторонников.

По возвращении с Западного фронта Игнатия Игнатьевича официально зачислили в штат Особого отдела ВЧК. На новой должности в полной мере раскрылся его талант непревзойденного агентуриста и мастера тонких оперативных комбинаций. Ему поручили работу на одном из самых сложных участках — борьба с белогвардейским подпольем, действовавшим в западных областях страны. И он блестяще с ней справился. За счет личных вербовок ценной агентуры ему удалось не только раскрыть подпольную сеть так называемого «Западного областного комитета», действовавшую в Гомеле, а и перевербовать одного из руководителей «комитета» — Оперпута. Впоследствии он и Сосновский сыграли важную роль в известной контрразведывательной операции, получившей кодовое название «Трест».

Эти и другие успехи Сосновского были по достоинству оценены руководством советской спецслужбы. Осенью 1921 года Артузов представил Дзержинскому рапорт, в котором ходатайствовал о награждении Игнатия Игнатьевича орденом Красного Знамени. Тот поддержал предложение. В конце 1921 года вышел приказ по РВС (Революционным Вооруженным силам. — Примеч. авт.) республики, и на груди Сосновского появилась эта награда. Спустя три года, в 1924 году, по решению Коллегии ОГПУ он был отмечен высшим профессиональным отличием — нагрудным знаком «Почетный работник ВЧК — ГПУ». Прошло еще два года, и «за беспощадную борьбу с контрреволюцией» ему вручили именное боевое оружие — маузер.

Также успешно складывалась и служебная карьера Игнатия Игнатьевича. В мае 1921 года его назначили на должность помощника начальника отделения вновь созданного специального Контрразведывательного отдела в составе Секретно-оперативного управления ГПУ, в задачу которого входила борьба со шпионажем. Через год он стал его начальником.

В 1929 году Сосновскому поручили возглавить контрразведку в полномочном представительстве Белорусского военного округа, а позже в Центрально-Черноземной области.

С 1934 года он продолжил работу на ответственных должностях в центральном аппарате в Москве, а потом в Саратове.

На всех этих участках Игнатия Игнатьевича отличали высокий профессионализм в работе и уважительное отношение к соратникам. О чем свидетельствовали его оперативно-служебные характеристики. В них отмечалось, что Сосновский:

«…Образцовый оперативник и серьезный руководитель… Прекрасно знает работу с агентурой, особенно по линии шпионажа… Политически развит и по личным качествам весьма способный… Хороший товарищ и примерный большевик…»

Шли годы. Старая гвардия революционеров постепенно уступала место молодым и не сомневающимся в слове Вождя аппаратчикам. Несогласных отправляли на «перековку» в СЛОН (Соловецкий лагерь особого назначения. — Примеч. авт.), «трудовой» лагерь на Соловки. Мрачная тень «Большого террора» поднималась над страной. Прежние заслуги уже ничего не стоили на весах новых советских вождей. Расчищая дорогу к «зияющим вершинам коммунизма» от несогласных и сомневающихся, они взялись за «косу» массовых репрессий. Всеобщий страх и подозрительность поселились в каждом доме и в каждой семье. Прошлое било по творцам революции. Она безжалостно пожирала своих «детей».

Активная работа Сосновского в далеком 1920 году против ПОВ «стараниями» руководства польской секции Коминтерна теперь обернулась против него самого. Репрессии, начавшиеся в их среде, они связывали с деятельностью Сосновского, «умело замаскировавшегося агента Пилсудского, пробравшегося в органы госбезопасности для исполнения разведзаданий», и «сигнализировали» об этом в партийные органы и НКВД.

По мере того как ширился круг арестованных поляков-коминтерновцев, тем все больше подобных «сигналов» поступало на Игнатия Игнатьевича к руководству НКВД. В то время и в той ситуации, что сложилась к концу 1936 года, когда в органах госбезопасности безжалостно «били своих, чтобы чужие боялись», судьба Сосновского была предрешена.

«Верный сталинский нарком» Николай Ежов «каленым железом выжигал измену» и в первую очередь среди чекистов. Его и усилиями услужливых подручных, как тифозные вши на теле больного, в стране множились различные «заговоры» так называемого «Троцкистско-зиновьевского террористического центра», «Московского центра», «Ленинградского центра», «Правотроцкистского блока» и др. «Польский» вполне укладывался в схему очередного «заговора», родившегося в воспаленном мозгу Ежова.

В декабре 1936 года заместитель начальника УНКВД по Саратовскому краю комиссар государственной безопасности Сосновский был арестован на рабочем месте. Следователи долго голову не ломали и предъявили ему стандартное обвинение в шпионаже в пользу польской разведки. Вслед за ним в тюремные камеры отправились другие видные соратники-чекисты: его супруга, ответственный сотрудник центрального аппарата Главного управления государственной безопасности Ю. Пшепилинская, начальник УНКВД по Саратовскому краю Р. Пилляр, бывший руководитель Контрразведывательного отдела ОГПУ Я. Ольский.

В течение трех месяцев следователь Фельдман «гуманными способами» пытался склонить Игнатия Игнатьевича к «признательным показаниям». Тот все отрицал, и тогда терпение наверху лопнуло. Сосновский вписывался как нельзя кстати в еще один «заговор» некогда «верного сталинского наркома» НКВД Г. Ягоды, арестованного 28 марта 1937 года по обвинению в участии в «Правотроцкистком блоке» и подготовке «террористического акта против тов. Сталина».

С того дня время «бесед» с Игнатием Игнатьевичем закончилось. За него всерьез взялись костоломы Ежова — следователи Минаев и Радин. Жестокие побои, после которых его на руках приносили в камеру, лишение сна и изматывающие, продолжавшиеся по нескольку суток непрерывные допросы, вскоре превратили некогда пышущего здоровьем красавца-мужчину в дряхлого старика.

Полтора месяца Сосновский стойко держался и отрицал нелепые обвинения о своем участии «в разветвленной, поразившей почти все советские военные и партийные учреждения «Польской организации войсковой». Но показания других арестованных, выбитые у них следователями-садистами, не оставляли ему выбора. Продолжать и дальше терпеть невыносимые муки уже было выше всяких человеческих сил. В мае 1937 года Сосновский «заговорил». Пытки отменили. Это была последняя «милость» палачей. 15 ноября 1937 года по решению Коллегии НКВД СССР Игнатий Сосновский был расстрелян.

Что он чувствовал в те последние мгновения своей земной жизни? Облегчение? Горечь? Сожаление? Или выжженную пустоту в душе? Об этом нам не суждено знать. Был ли ошибочным тот его шаг в далеком двадцатом году, когда он принял «честное слово» Дзержинского как пропуск в новую, тогда представлявшуюся очень многим будущую счастливую жизнь? Одно можно с уверенностью сказать: советская власть 1937 года совершенно не походила на ту, ради которой поручик польской армии отказался от родины, фамилии и своего прошлого. Сделал он это с надеждой на будущее, в котором, как ему казалось, «честное слово» будет иметь ту же цену, что и то, которое когда-то ему дал Дзержинский.

Спустя двадцать лет, в 1958 году честное имя Игнатия Сосновского было восстановлено. Его посмертно реабилитировали.

Но тогда, в 1922 году ни Сосновский, к этому времени ставший начальником 6‐го отделения КРО, ни Артузов, ни их соратники: заместитель начальника КРО Роман Пилляр (барон Ромуальд Людвиг Пиллар фон Пильхау. — Примеч. авт.), помощник начальника КРО Сергей Пузицкий, Андрей Федоров и другие в самом кошмарном сне не могли представить, что они станут жертвами системы, которую создали сами. Защищая молодую советскую власть, они смело вступили в тайную схватку с такими искушенными разведками, как британская и французская, имевшими за своей спиной столетний опыт подрывной деятельности, и матерым боевиком-террористом Борисом Савинковым, возглавлявшим за рубежом одну из самых мощных антисоветских организаций «Народный союз защиты Родины и свободы» (НСЗРиС). Она длилась не один год. В ходе нее они добились выдающихся результатов, которые нашли отражение в масштабных операциях, получивших кодовые названия «Синдикат-2», «Трест» и вошедших в золотой фонд отечественных спецслужб.

Операция «Синдикат‐2»

Ее началу предшествовал захват летом 1922 года на западной границе эмиссара «Народного союза защиты Родины и свободы» (штаб-квартира в Париже. — Примеч. авт.) Леонида Шешени. Его направил непримиримый враг советской власти Борис Савинков — бывший военный и морской министр во Временном правительстве Александра Керенского, видный деятель партии эсеров и один из основателей ее боевой организации. Он же бомбист Адольф Томашевич; поляк Кшесинский, бравший взаймы у ничего не подозревавших царских чиновников деньги на революцию; очаровательный француз Леон Роде, снимавший меблированные комнаты в Петербурге; английский инженер Джемс Галлей, представлявший в России интересы велосипедной фирмы; бельгийский подданный Рене Ток, подпоручик Дмитрий Субботин, и все это один и тот же человек — Борис Савинков. Для него революция и борьба за власть представлялись театром, в котором он, страстный игрок, видел себя только на ведущих ролях. Эту склонность Савинкова к вождизму и театральности отмечали и в царской охранке, в ее досье он проходил под кличкой Театральный.

Человек кипучей энергии и решительных действий, он, бежав от большевиков за границу, превратил НСЗРиС в самую опасную и сплоченную зарубежную антисоветскую организацию. Ее основной целью было свержение власти большевиков вооруженным путем. При поддержке британских, французских и польских спецслужб нелегальные структуры НСЗРиС вели активную разведывательную деятельность, а боевки совершали постоянные вооруженные вылазки в приграничные районы Белоруссии и Украины. Сам Савинков пользовался широкой поддержкой в правительственных кругах Польши, Франции, Великобритании и одно время был на «короткой ноге» с самим Уинстоном Черчиллем.

Впоследствии в своих воспоминаниях «Великие современники», стр. 100, Черчилль не без восхищения писал о Савинкове:

«Принимая во внимание все, что было сказано и сделано, и, учитывая все, даже неприятные моменты, мало кто так много делал, так много отдавал, так много страдал и так много жертвовал во имя русского народа».

Что касается ближайшего подручного Савинкова, бывшего сотника Шешени, то за ним тянулся кровавый след, оставленный на западных территориях Белоруссии. Оказавшись в руках чекистов, он, спасая свою жизнь, дал на допросах развернутые показания, раскрыл известную ему нелегальную сеть НСЗРиС в России и рассказал о связях с польской военной разведкой. По наводкам, полученным от Шешени, в сентябре 1922 года чекистам удалось конспиративно задержать еще двоих эмиссаров НСЗРиС Владимира Герасимова и Михаила Зекунова. У Герасимова руки были по локоть в крови, и потому над ним вскоре состоялся публичный судебный процесс. Зекунов в этом отношении оказался «чище», и будущий гений советской контрразведки и разведки Артузов решил использовать его в оперативной игре против Савинкова и НСЗРиС.

Тайная война — это прежде всего схватка умов, и в ней побеждает тот, кто более талантлив, дерзок, решителен и ищет нестандартные решения. Артур Христианович их нашел. В задуманной им многоходовой операции на первом ее этапе важная роль принадлежала, казалось бы, заклятым врагам советской власти Шешене и Зекунову. Как такое стало возможно?! Артузов прежде всего видел в них русских людей, патриотов, которые, рискуя собой, боролись за «свою Россию». На том и был построен его расчет. В результате кропотливой работы, как и в случае с Добржинским, чекисты нашли дорогу к сердцам и здравому смыслу Шешени и Зекунова. Здесь свою роль сыграли не столько угроза смерти и благополучие их родственников, проживавших в России, сколько плоды деятельности советской власти. Они оказались настолько зримы, что надо было быть слепым, чтобы не увидеть очевидного — страна стремительно поднималась из разрухи, а умами людей все больше овладевали социалистические идеи.

Первый ход в операции, по замыслу Артузова, предстояло сделать с помощью Зекунова, но здесь возникла проблема. Его и долгое молчание Шешени могло вызвать вполне законное подозрение у руководителей НСЗРиС, чтобы снять его, Артузов и его коллеги разработали убедительные легенды прикрытия. Так, Зекунову предлагалось при встрече с Савинковым или его представителями сообщить, что он был задержан милицией по подозрению в краже на железной дороге и после разбирательства отпущен. Для энергичного Шешени придумали более «героическое» объяснение: он «бежал» от преследования ГПУ, но, чтобы исключить его вызов в Париж в штаб-квартиру НСЗРиС, сотника по легенде тяжело «ранили».

В октябре 1922 года Зекунов по поручению легендированной подчиненными Артузова подпольной антисоветской «Либерально-демократической организации» (ЛД), ее костяк составляли кадровые сотрудники контрразведки, возвратился в Польшу. В Вильно он встретился с родственником Шешени, членом НСЗРиС Иваном Фомичевым. Выслушав доклад Зекунова о деятельности ЛД, Фомичев направил его в Варшаву к Дмитрию Философову, резиденту НСЗРиС в Польше. В беседе с ним Зекунов в подробностях сообщил о существовании крупной антисоветской контрреволюционной организации ЛД и передал письмо Шешени для Савинкова. В нем бывший сотник расписывал мощь ЛД и убеждал Савинкова взять на себя руководство организацией.

Во время пребывания Зекунова в Польше на него вышли представители польской разведки. И здесь оправдался прогноз Артузова, она «клюнула» на приманку из большевистской России. Зекунов не безвозмездно поделился с польскими разведчиками дезинформационными материалами военного характера. Они имели весьма правдоподобное содержание и, по замыслу Артузова, должны были сформировать у польского военного руководства представление о растущей мощи Красной армии.

Проходили дни, недели, а глава НСЗРиС так и не дал ответа на «письмо Шешени». И тогда в руководстве операции «Синдикат-2» решили активизировать ее. В Польшу под легендой бывшего царского офицера и члена центрального комитета ЛД отправился Андрей Мухин, на самом деле чекист Андрей Федоров. Он смертельно рисковал, что неизбежно в такой профессии, и риск оправдался. Здесь дала результаты кропотливая работа чекистов с Зекуновым. Он сохранил верность, и потому представитель НСЗРиС в Польше Фомичев не заподозрил в Мухине чекиста, чего нельзя было сказать о более опытном Философове. Он взял паузу, направил в Париж письмо Савинкову, в котором предлагал послать Фомичева с проверкой ЛД, и одновременно организовал слежку за Федоровым. Андрей выдержал все проверки, и только тогда Савинков дал согласие на инспекционную поездку Фомичева в Советскую Россию.

В апреле 1923 года по «нелегальному каналу ЛД», подготовленному подчиненными Артузова, он прибыл в Москву и провел переговоры с ее руководителями, роль которых успешно сыграли сотрудники и агенты советской контрразведки. После этого если у Фомичева и имелись сомнения в существовании крупной антисоветской организации, то они отпали. ЛД функционировала как швейцарские часы, машины точно ко времени прибывали к подъезду, конспиративные квартиры, где ему приходилось проживать, имели надежное прикрытие, а охрана не допустила ни одного эксцесса с милицией.

Информация о наличии в России разветвленной антисоветской подпольной организации, в состав которой входили военные и государственные чины, поступившая от Фомичева в Париж к Савинкову, поиздержавшемуся в финансах, стала весьма кстати, также, как и для его покровителей из французской разведки. Однако он, стреляный воробей, не спешил принимать предложение ЛД взять на себя руководство организацией и вызвал Федорова в Париж.

В июне 1923 года состоялась его встреча с Савинковым. На ней также присутствовали правая рука Савинкова, полковник Сергей Павловский и неугомонный ниспровергатель власти большевиков агент британских спецслужб Сидней Рейли. Федоров рассказал им о возможностях ЛД, в свою очередь Савинков посвятил его в некоторые планы борьбы НСЗРиС против большевиков. Но он не был бы Савинковым, если бы не поручил Павловскому проверку Федорова. Он ее успешно прошел, что способствовало дальнейшему успеху операции «Синдикат-2».

Позже вклад в нее Федорова был высоко оценен. В рапорте главе ГПУ Дзержинскому заместитель начальника КРО Пилляр ходатайствовал:

«…Тов. Федоров вел главную роль в разработке дела Савинкова. На работе проявил небывалую выдержку и инициативу. Посылался по нашим заданиям нелегально через Польшу в Париж к Б. Савинкову. Неоднократно подвергался риску, проявляя в опасные моменты смелость, находчивость и стойкость. Ходатайствую о награждении тов. Федорова орденом Красного Знамени».

Спустя 15 лет советские вожди ответили Андрею Федорову черной неблагодарностью. В 1937 году по ложному обвинению в троцкистской деятельности он был арестован и приговорен к расстрелу. Такая же участь постигла Пузицкого, Пилляра и ряд других участников операции «Синдикат-2».

Во время пребывания в Париже Федоров успешно прошел все испытания и не поддался на провокации Павловского, что окончательно рассеяло сомнения Савинкова в том, что ЛД — это мираж, которым советская спецслужба пытается завлечь его в западню. Дав устное согласие возглавить ЛД, он, однако, не спешил отправляться в Россию и взял паузу, чтобы провести дополнительную проверку, и поручил ее своему верному цепному псу Павловскому.

В августе 1923 года тот приехал в Польшу, провел рекогносцировку границы и, минуя канал ЛД, 17 августа, убив в перестрелке советского пограничника, прорвался на территорию СССР. Прежде чем отправиться в Москву на встречу с Шешеней и руководством ЛД, он вышел на боевку НСЗРиС в Белоруссии и, чтобы «развеять парижскую тоску», организовал несколько налетов на банки и поезда. «Тряхнув стариной», Павловский выехал в Москву и 18 сентября на конспиративной квартире КРО во время встречи с Шешеней был арестован и доставлен во внутреннюю тюрьму на Лубянке. Поставленный перед выбором: жизнь или смерть, он согласился на сотрудничество, но попытался схитрить. В письме, написанном для Савинкова, Павловский поставил условный знак, опустил точку в конце одного из предложений. Уловка не сработала, Артузов разгадал ее, и Павловский вынужден был писать текст под диктовку чекистов.

С этим письмом от имени Московского комитета НСЗРиС на встречу с Савинковым под легендой курьера отправился другой сотрудник КРО Григорий Сыроежкин. Одновременно с ним по другому каналу в Париж выехали Федоров и Шешеня. Со стороны Артузова это был рискованный ход, но он оправдал себя. Шешеня не выдал Федорова ни спецслужбам Польши, ни контрразведке Савинкова.

Они благополучно добрались до Парижа, и в апреле 1924 года состоялась их встреча с Савинковым. Но даже послание-доклад Павловского окончательно не рассеяли его сомнений в целесообразности возвращения в Россию и организации вооруженного выступления. Он настаивал на активизации ЛД террористической и диверсионной деятельности собственными силами. Федоров старался как мог убедить Савинкова в нецелесообразности их проведения, настаивал на необходимости консолидации всех антисоветских сил, чтобы в нужный момент поднять восстание. По заверениям Федорова, до начала «выступления осталось совсем немного, а при руководстве таким признанным и авторитетным вождем, каким является он (Савинков. — Примеч. авт.), оно обречено на успех». Его аргументы выглядели убедительными, и Савинков решился на поездку в Россию, но с двумя условиями: возвращением в Париж своего «верного» помощника Павловского и получением согласия на нее членов ЦК НСЗРиС.

Операция «Синдикат-2» опять оказалась под угрозой срыва. Надежность Павловского вызывала серьезные сомнения у Артузова, и тогда он разыграл беспроигрышную в психологическом плане оперативную комбинацию. Она позволяла оставить Павловского в игре и одновременно исключала его прибытие в Париж. Он исходил из психологии Савинкова, человека рискового, авантюрного и хорошо знающего натуру Павловского. В этой многоходовой комбинации главная роль отводилась ничего не подозревавшему Фомичеву.

В мае 1924 года он с очередным инспекторским визитом прибыл в Москву. Во время встречи с Павловским тот, выполняя задание чекистов, «поделился» с ним планом налета на банк в Ростове-на-Дону с целью пополнения казны ЛД. Фомичев поддержал его, громкая акция могла бы поднять акции Савинкова и НСЗРиС в глазах хозяев — французских и британских спецслужб и обеспечить дополнительное финансирование. После встречи с Фомичевым Павловский «выехал» на место проведения операции.

10 июля 1924 года «налет группы на банк состоялся и едва не стоил жизни Павловскому». Фомичев узнал об этом, находясь на заседании ЛД. Оно подходило к концу, когда поступила срочная телеграмма от Павловского. Несмотря на содержавшиеся в ней условности, присутствующим стало ясно — налет на банк провалился, а сам он ранен. Фомичев немедленно выехал в Ростов-на-Дону, но не застал там «налетчика». Встретил его «начальник партизанских отрядов ЛД Султан-Гирей», роль которого безупречно сыграл еще один чекист. Не пожалев красок, он рассказал Фомичеву об «акции», обстоятельствах «ранения» Павловского и о том, что он отправлен в Москву.

Фомичев вынужден был срочно возвращаться в столицу, где его ждал на конспиративной квартире сам «герой». Несмотря на «ранение», Павловский держался молодцом, сохранил боевой настрой и верил в возможности ЛД «осуществить давнюю их мечту» — поднять восстание в России. Закончилась беседа тем, что Павловский передал Фомичеву «личное письмо» для Савинкова и выразил надежду на скорую встречу с ним в России.

С этим «посланием» Артузова Фомичев и Федоров по «нелегальному каналу ЛД», контролируемому чекистами, покинули Россию. В конце июня 1924 года они добрались до Парижа и там встретились с Савинковым. Он, выслушав их доклады и прочитав письмо, в нем Павловский, не жалея слов, расписывал возможности ЛД, сетовал на отсутствие «твердой руки», наконец, принял решение возвратиться в Россию и возглавить повстанческую деятельность.

На это решение Савинкова повлияло и то, что западные спецслужбы, финансировавшие деятельность НСЗРиС, резко сократили расходы. Его встреча с вождем итальянских фашистов Бенито Муссолини не оправдала надежд, тот ограничился вручением ему своей книги с дарственной надписью. Для деятельной натуры Савинкова дальнейшее прозябание на вторых ролях становилось невыносимо.

«Живу в водосточной трубе и питаюсь мокрицами», — писал он в письмах своим соратникам. Такое положение для Савинкова, человека неуемной энергии, становилось все более невыносимым, и тогда он решил сорвать банк: отправился в Россию, чтобы поднять восстание против «диктатуры большевиков».

15 августа 1924 года с документами на гражданина Степанова Савинков вместе с Федоровым, Фомичевым и помощниками Любовью и ее мужем Александром Дикгоф-Деренталь нелегально перешел польско-советскую границу. На следующий день в Минске на конспиративной квартире ГПУ они были арестованы. Свое поражение Савинков встретил мужественно и с достоинством. Он заявил:

«Уважаю силу и ум ГПУ».

На том карьера ниспровергателя самодержавия, бывшего товарища военного министра в правительстве Керенского, бывшего военного генерал-губернатора Петрограда и организатора антисоветских заговоров, подошла к концу.

Оказавшись во внутренней тюрьме на Лубянке, Савинков в отличие от соратников не стал вымаливать себе прощения. Проиграв как политик и последовательный борец с самодержавной и большевистской тиранией свою самую долгую и рискованную «игру», он не стал изворачиваться и признал поражение.

27 августа 1924 года на судебном заседании, носившем открытый характер, Савинков полностью признал свою вину. Его последнее слово по своему содержанию не похоже на выступление подсудимого, скорее оно может быть названо завещанием всем тем, у кого нет и не может быть другой Родины, кроме России!

В частности, он сказал:

«…Я полностью и безоговорочно признаю только Советскую власть и никакую другую. Каждому русскому, кто любит свою страну, я, прошедший весь путь этой кровавой, тяжелой борьбы против вас, я, отрицавший вас как никто другой, я говорю ему: если ты русский, если ты любишь свой народ, ты поклонишься в пояс рабоче-крестьянской власти и безоговорочно признаешь ее».

Нет оснований не верить в искренность этих слов Савинкова. Русский патриот и борец против любой диктатуры, не раз смотревший смерти в глаза, он в такие минуты вряд ли стал бы кривить душой. Савинков, без сомнения, любил Россию не меньше, чем его противники Ленин, Дзержинский, Артузов, Федоров, но ее будущее видел не в красных тонах.

29 августа 1924 года Военная коллегия Верховного суда СССР вынесла ему смертный приговор, замененный ЦИК на 10 лет лишения свободы. Но что это означало для человека неуемной энергии, постоянного действия и великих целей, к каким всегда стремился Савинков? Для него подобное наказание было хуже самой смерти. 7 мая 1925 года он покончил с собой.

О Савинкове много написано, снято фильмов, но, пожалуй, ничто так не отражает трагедию этого неординарного и яркого человека, непримиримого борца с самодержавием и тиранией, искренне любившего Россию, но в силу политических разногласий оказавшегося по другую сторону баррикад с большевиками, как его обращение к председателю ОГПУ Дзержинскому. В нем он писал:

«…Когда меня арестовали, я был уверен, что может быть только два исхода. Первый, почти несомненный, — меня поставят к стенке, второй — мне поверят и, поверив, дадут работу. Третий исход, то есть тюремное заключение, казался мне исключенным: преступления, которые я совершил, не могут караться тюрьмой, «исправлять» же меня не нужно— меня исправила жизнь… Я обращаюсь к Вам, гражданин Дзержинский. Если Вы верите мне, освободите меня и дайте работу, все равно какую, пусть самую подчиненную. Может быть, и я пригожусь: ведь когда-то я был подпольщиком и боролся за революцию. Если же Вы мне не верите, то скажите мне это, прошу Вас, ясно и прямо, чтобы я в точности знал свое положение».

Ответа Савинков не получил. Он так и не понял, что его время, время революционной романтики, безвозвратно ушло.

В ноябре 1924 года в докладе Дзержинскому по итогам работы в рамках дела «Синдикат-2» Артузов отмечал:

«…Нам удалось поставить свою работу так, что в настоящее время главные штабы иностранных государств снабжаются на 95 % материалом, который разрабатывается КРО ОГПУ совместно с военным ведомством, по указанию Наркомвоена и НКИД. Таким образом, иностранные штабы имеют о Красной армии, ее численности те сведения, которые желательны нам».

За время проведения операции «Синдикат-2» были выявлены и ликвидированы подпольные ячейки НСЗРиС в Смоленской, Брянской, Витебской, Гомельской губерниях, на территории Петроградского военного округа, а также 23 резидентуры в Москве, Самаре, Саратове, Туле, Киеве, Харькове, Одессе и других городах.

Операция «Трест»

Следующий не менее мощный удар советская контрразведка совместно с разведкой (Иностранным отделом, ИНО) нанесли блоку монархических организаций Высшему монархическому союзу (ВМС) и Российскому общевойсковому союзу (РОВС). Во главе ВМС стоял потомственный дворянин, монархист до мозга костей Николай Марков. В РОВС входили высшие и средние чины бывшей императорской армии, руководил им человек с железной волей, твердыми политическими убеждениями и хорошими организаторскими способностями генерал Александр Кутепов. При поддержке правительств и спецслужб Франции, Великобритании и Польши обе организации вели активную разведывательную, повстанческую и террористическую деятельность, направленную на свержение советской власти в России.

В целях ее нейтрализации и введения в заблуждение иностранных спецслужб Дзержинский и Артузов приняли решение: подставить лидерам ВМС и РОВС идейно близкую им легендированную антисоветскую организацию Монархическое объединение Центральной России (МОЦР). Ведущая роль в операции, получившей кодовое название «Трест», принадлежала ответственному работнику Наркомата внешней торговли РСФСР Александру Якушеву, ранее блестяще выполнявшему другие задания контрразведчиков. По своему содержанию и характеру действий ее основных участников она была близка к «Синдикату-2». Сценарий «Треста» был настолько мастерски прописан Артузовым, что спецслужбы Великобритании, Франции, Польши и других стран не могли избежать искушения подорвать советскую власть изнутри и снова поймались на все ту же удочку.

Операция была начата в ноябре 1921 года. Первый сигнал о существовании в России крупной подпольной антисоветской организации Якушев дал во время встречи в городе Ревеле (Таллин. — Примеч. авт.) с членом ВМС, бывшим корнетом лейб-гвардии Конного полка Юрием Артамоновым. Тот живо отреагировал на это сообщение и затем доложил своим вождям. Они не оставили без внимания его информацию, а когда узнали, что в руководство МОЦР входят в прошлом генерал императорской армии, а ныне преподаватель военной академии Красной армии (позже им. М. Фрунзе. — Примеч. авт.) Андрей Зайончковский, генерал-квартирмейстер императорского Генштаба, а ныне помощник главного начальника Всевобуча Красной армии Николай Потапов, а также сослуживец Кутепова по лейб-гвардии Преображенскому полку полковник Дмитрий Зуев, то отпали последние сомнения в ее существовании. Особый вес организации в глазах Кутепова и придавало то, что бывшие однополчане действительно занимали важные посты в Красной армии.

С 1922 года между МОЦР, ВМС и РОВС начались активные контакты. По поручению Кутепова Артамонов выехал в Варшаву, чтобы быть ближе к центру событий и координировать совместную деятельность. Через него уже к концу года Якушев вышел на прямые контакты с великим князем Николаем Николаевичем, председателем ВМС Марковым, генералами Кутеповым, Врангелем и Миллером. Вслед за ним МОЦР, а точнее, советская спецслужба проникла в большинство антисоветских организаций, действовавших в Европе, и поставила под свой контроль деятельность в России разведок Финляндии, Польши, Латвии, Франции и Великобритании. Якушев и Потапов, «выполнявший обязанности начальника военного штаба МОЦР», Зуев и их соратники, роль которых играли сотрудники КРО, регулярно снабжали спецслужбы этих стран выгодной для советского руководства в политическом и военном плане стратегической дезинформацией, разработанной на Лубянке и в Генштабе Красной армии. Эти их «заслуги» были высоко оценены руководством РОВС, ВМС и западными спецслужбами, за вклад в «борьбу с большевизмом» Якушев, Потапов и ряд других участников операции «Трест» удостоились высоких наград.

В течение почти шести лет чекистам удалось сдерживать террористическую и диверсионную деятельность боевых групп ВМС и РОВС, а их вожди Марков, Врангель, Кутепов и Миллер находились в плену иллюзий, порожденных докладами руководителей МОЦР о мощи организации и ее способности взорвать Россию изнутри.

Еще одним важным итогом операции «Трест» стал захват британского «суперагента», а скорее, международного авантюриста и искателя приключений Сиднея Рейли (Зигмунда Розенблюма. — Примеч. авт.). По нему в Советской России после провала «Заговора послов» «плакал» смертный приговор, вынесенный заочно Ревтрибуналом РСФСР.

Несостоявшийся король шпионов

В 1925 году, после прихода к власти правительства консерваторов, занявшего негативную позицию по отношению к Советской России, в условиях нарастающей активности Коминтерна в Западной Европе и в самой Великобритании Рейли снова оказался востребованным. После неудач с антисоветскими заговорами он с присущей ему энергией с головой окунулся в мутные воды бизнеса, но «золотой рыбки» так и не поймал. Торговля чешским радием и «чудодейственным» препаратом «гумагсоланом» не принесли ему желанного морального удовлетворения и материального благополучия. Поэтому, услышав призывный звук «шпионской трубы», Рейли решил вернуться в строй и «тряхнуть стариной».

В апреле 1925 года по каналу РОВС он направил письмо в адрес руководителей МОЦР. В нем предлагал свои услуги и план действий. На первом этапе предполагалось проведение силами организации крупного теракта, который, как полагал Рейли:

«…Произвел бы потрясающее впечатление и всколыхнул бы по всему миру надежду на близкое падение большевиков, а вместе с тем деятельный интерес к русским делам».

Руководство ОГПУ «приняло» его предложение и поручило КРО разработать операцию по заманиванию на территорию СССР и последующему аресту уже порядком поднадоевшего ниспровергателя советской власти. Ответ МОЦР не заставил себя ждать: там «приняли» план Рейли и, обращаясь к его богатому опыту, предложили использовать в этих целях возможности организации. Тут же к этому приглашению подключился его старый приятель и подельник по «заговору послов», резидент британской разведки в Финляндии капитан Э. Бойс, курировавший по своей линии деятельность МОЦР.

В январе 1925 года он отправил в Нью-Йорк письмо Рейли, в котором предлагал ему встречу в Париже для обсуждения «предстоящего предприятия в России». Тот, не раздумывая, бросил свой чахнущий бизнес и отправился во Францию, где встретился с Бойсом и генералом Кутеповым. Последний, после ареста и суда над Савинковым, стал весьма настороженно относиться к любой нелегальной деятельности в России, в том числе и МОЦР. Он пытался предостеречь Рейли от поспешных шагов и предлагал еще раз проверить надежность нелегальных каналов организации.

Руководители операции «Трест», не желая упустить инициативу, поспешили рассеять его сомнения в могуществе МОЦР и в подтверждение своей дееспособности нелегально переправили из России в Финляндию Бориса Бунакова, брата агента Бойса — Николая Бунакова. Вслед за ним с очередным курьером МОЦР границу пересекла и его раритетная скрипка. После таких убедительных доказательств Рейли, отбросив последние сомнения, покинул Францию и 21 сентября 1925 года прибыл в Хельсинки. Не мешкая, в сопровождении Н. Бунакова и доверенного лица Кутепова М. Захарченко-Шульц, не подозревавшей, что она уже давно втемную используется ОГПУ, выехал в Выборг для встречи с Якушевым.

Импозантный вид и уверенный тон руководителя МОЦР произвели впечатление на Рейли, а рассказ о кадровом составе и возможностях организации разожгли в нем шпионский азарт. В дальнейшем разговоре Якушев, умело играя на чрезмерном честолюбии и завышенной самооценке британского шпиона, сумел убедить его совершить кратковременную инспекционную поездку в Россию и пообещал, что 30 сентября, к отходу парохода на Штеттин, он успеет вернуться в Хельсинки. Непомерные амбиции и авантюризм Рейли заставили его пренебречь опасностью, и в ночь с 25 на 26 сентября он вместе с Якушевым через «окно» на финляндской границе перешел в СССР.

Перед тем как покинуть Финляндию, британский «супершпион» оставил письмо для жены Пепиты, в котором самоуверенно писал:

«…Если в России меня вдруг арестуют, то мне, скорее всего, предъявят какое-нибудь незначительное обвинение и скоро отпустят, поскольку мои новые друзья обладают достаточной властью».

И он не ошибся: «друзья» действительно обладали достаточной властью, возможностями и умом. В течение всей поездки до Москвы и потом, во время встречи с руководством МОЦР, у такого «тертого шпионского калача», как Рейли, не шевельнулось даже тени подозрений, что его — аса разведки — все это время банально водили за нос. Он был в восхищении от увиденного и услышанного, контрразведчики, умело играя на его чувствах, склонили направить из «сердца большевизма» — Москвы открытку Бойсу. Рейли так и поступил, лишний раз подтверждая возможности МОЦР, и тем самым снял возможные подозрения, что оно является порождением ОГПУ.

Теперь, когда «шпионская миссия» Рейли подошла к концу, по дороге на вокзал его негласно арестовали. На этом операция не закончилась, в ней наступил последний и драматический акт, мастерски разыгранный контрразведчиками. В ночь на 28 сентября Н. Бунаков и М. Захарченко-Шульц залегли у «окна» на финской границе, неподалеку от деревушки Аллекул и с нетерпением ждали возвращения Рейли.

Подошло назначенное время — и тут внезапно предрассветную тишину на советской стороне взорвали выстрелы. Ожесточенная перестрелка длилась несколько минут, и когда закончилась, то перед окулярами бинокля Бунакова проплыли носилки с тремя телами. Позже советский представитель передал финской стороне материалы расследования происшествия, произошедшего на границе 28 сентября 1925 года. В числе «убитых» нарушителей оказался Рейли.

«Похоронив» Рейли таким образом, в руководстве КРО рассчитывали тем самым продлить жизнь ЛД и продолжить оперативную игру с иностранными спецслужбами. Сам он, оказавшись во внутренней тюрьме на Лубянке в качестве узника № 73, долго не упорствовал и начал давать развернутые показания о подрывной деятельности против СССР британской и финской разведок. Как и его предшественник Савинков, Рейли обратился с письмом к председателю ОГПУ Дзержинскому и, выторговывая себе жизнь, предложил свои услуги. Но они не были приняты. 5 ноября 1925 года в отношении Рейли был приведен в исполнение заочный приговор, вынесенный еще в декабре 1918 года.

«Гибель» Рейли при переходе границы на глазах свидетелей, хоть и умело разыгранная сотрудниками КРО, тем не менее поколебала веру вождей РОВС и ВМС во всесилие МОЦР. И тогда Артузов с подчиненными сделали еще один серьезный ход в игре, имевший впоследствии исключительно важный пропагандистский результат.

Ранее к руководителям МОЦР обращался видный деятель белой эмиграции В. Шульгин — тот самый, который принимал отречение у императора Николая II. Он высказывал просьбу об организации ему нелегальной поездки в Россию для поиска сына, пропавшего во время Гражданской войны. И в КРО ее организовали.

23 декабря 1925 года по «каналу МОЦР» Шульгин въехал в Россию. В поисках сына он побывал в Ленинграде, Москве и Киеве. Все это время рядом с ним постоянно находились сотрудники КРО или их агенты, но они не закрывали ему глаза и не затыкали рот. Шульгин, при всей своей ненависти к большевикам, сумел разглядеть то, что не хотели видеть многие из его единомышленников.

В 1919 году ему пришлось бежать из истерзанной войной и разваливавшейся на части, некогда могущественной империи. Спустя всего шесть лет он снова увидел отблески ее будущего величия. Среди ужасающей разрухи и бедности, смотревших на него со всех углов, Шульгин узрел то, что не могли видеть сотни тысяч русских, выброшенных революцией на задворки империи. Перед ним была новая Россия, поднимавшаяся из мглы невежества и разрухи дерзкими порывами к знаниям и гигантскими стройками.

Как истинно русский человек, Шульгин почувствовал сердцем ту могучую народную энергию, что пробудила революция в людях. Страна на глазах сосредотачивалась для фантастического рывка в будущее. Впоследствии он так вспоминал об этом:

«…Я думал, что я еду в умирающую страну, а я вижу пробуждение мощного народа… Я был глубоко потрясен всем тем, что увидел на первых порах, и той громадной разницей, которая произошла в культурном отношении».

Вынесенные Шульгиным из поездки по России впечатления, которыми он делился со своими собеседниками, а затем выступления в эмигрантской прессе, а также изданная на их основе книга «Три столицы» у одних подорвали веру в возможность свержения советской власти, а у других вызвали чувство вины и еще больше усилили ностальгию по Родине. В этом, пожалуй, и состоял главный итог операций «Трест» и «Синдикат-2». Во многом благодаря им на время удалось приостановить масштабную братоубийственную войну и дезинформировать иностранные спецслужбы о состоянии Красной армии и обстановке в стране.

Другим и не менее важным результатом работы советских спецслужб стало укрепление ее оперативных позиций на таком важном и новом направлении в ее деятельности, как разведка. Перед ней открылись широчайшие возможности для проведения вербовок в высших сферах белой эмиграции. Генералы Скоблин, Монкевиц, Дьяков, Штейфон, Ветренко, адмирал Крылов и другие добровольно и бескорыстно, из патриотических побуждений в течение многих лет выполняли ответственные разведывательные задания.

Удары, которые понесли антисоветские организации за границей, в первую очередь РОВС в ходе операций «Синдикат-2» и «Трест», вызвали приступы бешеной злобы у его руководителей. Они вылились в налеты банд с территорий Польши и Румынии на западные территории Советского Союза. Ряд террористических актов боевикам РОВС удалось совершить в центре страны. В Ленинграде они сумели проникнуть в партийный клуб и бюро пропусков управления ОГПУ, заложить бомбы и привести их в действие. В результате взрывов погибли десятки человек. Аналогичные террористические вылазки были осуществлены в отношении советских учреждений и их представителей в Варшаве и Париже.

Все это вынудило партийное руководство СССР принять решение о нейтрализации главных организаторов этих акций. Выполнение данной задачи было возложено на ОГПУ. После смерти Савинкова и Рейли главной его целью стал глава РОВС А. Кутепов. Несмотря на серьезные потери, понесенные союзом в ходе операции «Трест», генерал с маниакальным упорством продолжал верить в то, что внутри России еще остались силы, опираясь на которые ему удастся свергнуть власть большевиков. В этом заблуждении его не могли разубедить даже такие авторитетные лидеры Белого движения, как П. Врангель и А. Деникин.

В ноябре 1929 года в одной из бесед с Деникиным, когда тот пытался убедить Кутепова в невозможности существования в СССР мощной антисоветской организации, с помощью которой можно было бы свергнуть власть большевиков, он заявил:

«Великие движения распространяются по всей России. Никогда еще прежде так много людей «оттуда» не приходили ко мне с просьбой о сотрудничестве с их подпольными организациями».

Эту иллюзию у главы РОВС искусственно поддерживали агенты ОГПУ, которых хватало в его ближайшем окружении. До последнего своего дня он не подозревал о том, что правая рука и бывший начальник штаба во время Гражданской войны генерал Штейфон уже давно сотрудничал с советской разведкой. Несколько «успешных» нелегальных поездок Штейфона в СССР, из которых он привез «обнадеживающую» информацию о зыбкости режима большевиков, укрепили решимость Кутепова в возможности осуществления государственного переворота. Но генералу в отличие от Савинкова и Рейли хватило ума не совать голову в петлю, подготовленную ОГПУ. Он отклонял все предложения Штейфона о поездке в СССР, и тогда в ИНО была разработана операция по его похищению.

Общее руководство осуществлял признанный мастер оперативных комбинаций Артузов. К участию в ней были привлечены силы нелегальной резидентуры во Франции и т. н. «группы Яши». Она была создана в 1926 году. Это было одно из самых закрытых подразделений — Разведывательный центр, впоследствии Особая группа при председателе ОГП — наркоме НКВД СССР, более известная среди сотрудников органов государственной безопасности как «группа Яши». Ее основное назначение состояло в осуществлении в глубоком тылу противника диверсий на крупных транспортных узлах и в морских портах, а также проведении акций по устранению лидеров зарубежных антисоветских организаций и предателей.

Ключевая роль в операции отводилась агентуре, именно ей предстояло усыпить бдительность Кутепова и заманить его в ловушку. Для непосредственного руководства операцией в январе 1930 года в Париж прибыл сотрудник центрального аппарата ИНО С. Пузицкий, проявивший себя в предыдущих операциях «Синдикат-2» и «Трест».

Чтобы не вызывать подозрений у Кутепова и отсечь охрану, замыслом операции предусматривалось доведение до него через агентуру информации о приезде из России курьеров подпольной антисоветской организации. Их роль предстояло исполнить резиденту ОГПУ в Париже Н. Кузьмину и агенту-нелегалу А. Фихнеру. Прикрытие встречи должны были обеспечивать боевики из «группы Яши». В качестве подстраховки, на случай сопротивления Кутепова, один из них должен был сыграть роль полицейского. И когда, наконец, все было готово, Штейфон сообщил генералу о приезде в Париж двух курьеров. Тот без колебаний согласился на встречу с ними. Чтобы уйти из-под наблюдения агентов ОГПУ, о которых только и говорили в РОВС, она была назначена в такси.

26 января 1930 года Кутепов, соблюдая требования конспирации, никого не поставив в известность, вышел в город и отправился на явку с «курьерами». Такси находилось на обусловленном месте, и когда генерал стал в него садиться, то заподозрил неладное, но было уже поздно, «полицейский» запихнул его внутрь. После короткой борьбы Кутепову ткнули в нос пропитанный усыпляющим средством платок, и все было кончено. В то время как соратники Кутепова с французской полицией пытались отыскать его следы, три машины, в одной из которых находился генерал, неслись на север, в порт Гавр. Там ждал советский пароход, чтобы взять на борт «груз» и доставить на Лубянку. Но живым Кутепова не довезли: в дороге у него отказало сердце.

Окончательно добила РОВС как антисоветскую силу очередная операция советской спецслужбы, также связанная с похищением следующего его главы — генерала Е. Миллера. Ее замыслом предусматривался вывоз генерала в СССР, в последующем, в случае склонения к сотрудничеству, планировалось использовать его в мероприятиях по компрометации деятельности РОВС. Выполнение этой задачи нарком Н. Ежов возложил лично на начальника ИНО А. Слуцкого. В декабре 1936 года тот выехал в Париж, чтобы на месте оценить обстановку и спланировать оперативно-боевые мероприятия.

Обстановка вокруг РОВС и его деятелей на тот момент была непростой. Предыдущее похищение генерала Кутепова заставило белогвардейскую контрразведку быть начеку и наделало много шума на Западе. И хотя французской полиции в тот раз не удалось поймать Москву «за руку», тем не менее на сей счет у нее сохранились серьезные подозрения. Поэтому, чтобы избежать нежелательных политических последствий, Слуцкий решил в качестве дымовой завесы использовать в операции так называемый «немецкий фактор».

С 1935 года объединенные ненавистью к общему врагу — Советскому Союзу гитлеровские спецслужбы и ряд деятелей РОВС активизировали свои контакты. Сближение с немцами не всем пришлось по нраву в ближайшем окружении Миллера и раздражало французскую контрразведку. Слуцкий решил сыграть на этом и поручил резиденту в Нидерландах В. Кривицкому подобрать двух надежных агентов, способных безукоризненно исполнить роль немецких офицеров. Их дальнейший вывод на Миллера планировалось осуществить через давнего агента генерала Н. Скоблина, связи которого в штабе вермахта тому были хорошо известны.

К середине сентября все подготовительные мероприятия были завершены. Последнее слово оставалось за Миллером. И здесь расчет Слуцкого полностью оправдался: генерал, в жилах которого текла немецкая кровь, живо откликнулся на предложение Скоблина провести конфиденциальную встречу с военным атташе Германии и сотрудником посольства в Париже.

22 сентября 1937 года лидер РОВС, не подозревая, что это его последний день на свободе, вышел из штаб-квартиры. Следившая за ним группа наружного наблюдения заместителя руководителя ИНО, известного как ликвидатора перебежчиков С. Шпигельглаза, к тому времени прибывшего в Париж для координации действий всех участников операции, не заметила охраны и признаков волнения в поведении генерала.

Казалось, все развивалось строго по плану, если бы не одна мелочь, которую вряд ли могли предусмотреть Шпигельглаз и главный исполнитель Скоблин. Миллер, наученный печальным опытом Кутепова, решил подстраховаться и написал записку своему секретарю, генералу П. Кусонскому. В ней он ставил его в известность о том, что:

«…На 12.30 назначена встреча с генералом Скоблиным, после которой предстояла беседа с двумя немцами из соседней страны и сотрудником посольства в Париже».

В назначенное время Миллер поднялся в конспиративную квартиру, но там его поджидали не немецкие офицеры, а группа захвата НКВД. Связанного по рукам и ногам, усыпленного хлороформом генерала доставили на машине в порт Гавра и под видом груза переправили на борт советского судна.

С наступлением вечера в штаб-квартире РОВС почувствовали неладное. Кусонский вскрыл пакет, и когда прочел записку Миллера, то подозрения его и генерала А. Кедрова сразу же пали на Скоблина. Их тень преследовала того еще со дня похищения Кутепова, но тогда не нашлось доказательств, подтверждающих его связь с советской разведкой. Теперь же записка Миллера выдавала Скоблина с головой. Кусонский с Кедровым не стали медлить, вызвали его в штаб-квартиру РОВС и учинили допрос. Скоблин, не подозревая о существовании записки Миллера, отрицал сам факт встречи с ним и тем самым окончательно разоблачил себя. Но доставить его в полицейский участок Кусонскому и Кедрову не удалось: на пути к нему Скоблин сбежал.

В связи с исчезновением Миллера русской эмиграцией был поднят большой шум, в прессе звучали прямые обвинения в причастности к его похищению агентов НКВД. Власти Франции потребовали от советского посла Сурица в Париже возвращения генерала, но тот отрицал всякую причастность к его исчезновению. Крайним во всей этой истории оказался Кусонский, соратники по РОВС обвинили генерала в предательстве.

29 сентября Миллера доставили в Москву и поместили во внутреннюю тюрьму на Лубянке. Руководство НКВД рассчитывало с его помощью, как это уже было с другим видным противником советской власти Б. Савинковым, нанести еще один мощный удар по РОВС и в целом по белой эмиграции. Кроме того, генерал мог сыграть важную роль в той сложной политической и дипломатической игре, которая велась между СССР, Францией, Великобританией и Германией. Но Миллер на первом же допросе у следователя Власова отказался от предложения выступить с обращением к своим соратникам из РОВС. Тем не менее ему сохранили жизнь и даже позволили писать частные письма жене. В руководстве НКВД, видимо, рассчитывали, что рано или поздно генерал «сломается» и пойдет на сотрудничество.

Но Миллер остался верен генеральской чести. Он был жив и в то же время перестал существовать. В Париже его считали погибшим, а в советской тюрьме узника с такой фамилией не существовало. В камере № 110 содержался заключенный Иванов Петр Васильевич. Кто на самом деле ее занимал, знали всего несколько человек: сам нарком, следователь Власов, начальник тюрьмы Миронов и ее комендант Блохин.

Оперативная разработка генерала продолжалась, но так и не дала результатов. Не изменил он своих показаний и после допроса у наркома Ежова, который состоялся 27 декабря 1937 года. В показаниях Миллера по-прежнему содержались общие сведения о деятельности РОВС, и без того хорошо известные в НКВД, отсутствовали имена и фамилии агентов и курьеров, направлявшихся в СССР. Он ни одним словом не обмолвился о проведенных и планируемых организацией повстанческих, диверсионных акциях в СССР и против его представительств за рубежом. Однако генералу позволили жить в том политическом пасьянсе, что раскладывался в Кремле, его фигура еще что-то значила.

Так продолжалось до мая 1939 года. К тому времени на карте Европы произошли стремительные изменения. При молчаливом согласии руководителей Франции и Великобритании 12 марта 1938 года состоялся аншлюс Германией Австрии. Затем наступил черед Чехословакии. В результате так называемого «мюнхенского сговора» лидеров Великобритании, Франции и Германии она, оставшись один на один с вооруженной до зубов фашистской армией, 30 сентября 1938 года капитулировала. Призывы руководства СССР к правительству Франции выполнить союзнические обязательства и совместно защитить Чехословакию остались без ответа.

В той сложной обстановке, где каждая сторона — Великобритания, Франция и Германия — вела свою игру, Сталин вынужден был маневрировать, чтобы выиграть время перед неизбежной войной. Сдача Австрии и Чехословакии показала ему, что рассчитывать на Париж и Лондон в обуздании Гитлера не приходилось, поэтому в начале мая 1939 года между Берлином и Москвой начались интенсивные переговоры. В этой новой игре фигура генерала Миллера становилась лишней.

11 мая 1939 года новый нарком НКВД Л. Берия, сменивший на этом посту Ежова, подписал предписание. В нем содержалась следующая запись:

«Предлагаю выдать арестованного Иванова Петра Васильевича, содержащегося в камере № 110, коменданту НКВД СССР т. Блохину».

Последним документом, который подвел черту под земной жизнью генерала Миллера, стал акт, в нем было всего несколько скупых строк:

«Приговор в отношении сего Иванова, осужденного Военной коллегией Верхсуда СССР, приведен в исполнение в 23 часа 5 минут, и в 23 часа 30 минут он сожжен в крематории в присутствии: Комендант НКВД Блохин.

Начальник внутр. тюрьмы ГУГБ НКВД Миронов».

Не менее трагично сложилась судьба тех, кто многие годы находился рядом с генералом Миллером. После бегства из Парижа Скоблин укрылся в Испании и там при невыясненных обстоятельствах погиб. Его жена, известная русская певица Н. Плевицкая, была арестована французской полицией как соучастница похищения генерала Миллера и в декабре 1937 года осуждена к 20 годам каторжных работ. Скончалась она в тюрьме за несколько месяцев до освобождения Франции от фашистов.

К тому времени РОВС как военно-политическая сила уже не представлял серьезной угрозы для советской власти. В его верхушке царили разброд и шатания, а ударные структуры — нелегальные боевые резидентуры, находившиеся на территории СССР, были разгромлены органами госбезопасности. В этих условиях западные спецслужбы обратили пристальное внимание на новую силу — Организацию украинских националистов (ОУН). С приходом нацистов к власти в Германии они взяли их под свое крыло. В НКВД не остался без внимания их альянс. Руководство советской разведки приступило к разработке операции по проникновению в центральные структуры ОУН. Основным исполнителем этого рискованного и дерзкого замысла стал будущий гений специальных операций Павел Анатольевич Судоплатов.

Часть 2

В поединке с ОУН

Небывалый для средней полосы России летний зной вторую неделю не отпускал столицу и истязал москвичей. На выгоревшем добела небе за все время так и не появилось ни облачка, а на землю не пролилось ни капли дождя. Солнце, окутанное сизо-сиреневой пеленой, напоминало собой запылившуюся керосиновую лампу. Под его жгучими лучами к полудню столбик термометра забирался выше 39 градусов, крыши домов раскалялись как сковородки, асфальт начинал плавиться и превращался в студень, листва деревьев пожухла, ветки обвисли и, словно умоляя, тянулись к воде. В эти часы Москва напоминала город-призрак, вся жизнь горожан сосредотачивалась у рек и прудов, на пляжах и под кронами деревьев негде было упасть даже яблоку.

Ближе к вечеру природа, наконец, сжалилась над москвичами. Небосклон на западе затянуло тучами, они быстро набухали и вспыхивали яркими зарницами. Гроза надвигалась на Москву, ее грозным предвестником стал ураганной силы ветер, он ломал вековые деревья, срывал крыши с домов и сметал на мостовые торговые ларьки. В какой-то момент все живое замерло, прошла секунда-другая — и ослепительная вспышка молнии разорвала сгустившуюся ночную мглу, чудовищный по силе раскат грома, казалось, обрушил небеса на землю. Еще не стихли его отголоски, как водопады воды обрушились на истомившуюся по влаге землю, по тротуарам, дорогам хлынули бурные ручьи, Москва-река вскипела. Ливень продолжался около часа и вернул к жизни все живое, в воздухе, наконец, повеяло долгожданной прохладой, в ней смешались запахи листвы и земли. Но она была не в состоянии остудить жар, исходивший от прокаленных знойным солнцем стен мрачной громады Наркомата НКВД, находиться в его кабинетах становилось настоящей пыткой.

Несмотря на позднее время, стрелки часов перевалили за полночь, часть сотрудников наркомата все еще была на месте и продолжала работу. Об этом говорили блеклые полосы света, пробивавшиеся через неплотно задернутые шторы в кабинете начальника 5‐го отдела (приемник ИНО ОГПУ СССР. Советская внешняя разведка. — Примеч. авт.) ГУГБ НКВД СССР Абрама Слуцкого. Несколько минут назад закончилось совещание у нового главы НКВД СССР Генриха (Еноха) Ягоды. На нем обсуждались задачи активизации работы советской разведки по зарубежным антисоветским организациям и в первую очередь по набирающей силу Организации украинских националистов. Ягода потребовал от подчиненных принять все меры и не допустить, чтобы ОУН вплотную сомкнулась со спецслужбами Германии и усилила шпионскую, террористическую и диверсионную деятельность на западных территориях СССР.

Возвратившись в свой кабинет, Слуцкий, не мешкая, приступил к выполнению приказа наркома, вызвал к себе заместителя Сергея Шпигельглаза (оперативный псевдоним Дуглас. — Примеч. авт.) и помощника начальника 5‐го отдела Валерия Горожанина (оперативный псевдоним Гамбург. — Примеч. авт.). Они заняли места за столом заседаний и обратили вопросительные взгляды на Слуцкого. Тот, не выпуская из рук платка, смахивал с лица обильно выступавший пот и, повернувшись к вентилятору, жадными глотками хватал воздух. Это его не спасало, сказывалось больное сердце, одышка все сильнее давала о себе знать. Слуцкий поднялся из кресла, тяжело ступая, прошел к окну и распахнул настежь. Струя свежего воздуха хлестанула по лицу, он подался вперед и задышал в полную грудь, спазмы, сжимавшие сердце, отпустили. Ливень так же внезапно, как начался, прекратился. Слуцкий не стал закрывать окно; гроза, отгремев над Москвой, напоминала о себе блеклыми всполохами над Балашихой, подышав, возвратился на место, опустился в кресло, внимательным взглядом прошелся по подчиненным и задержал на Шпигельглазе. Тот рукой смахнул пот со лба и посетовал:

— Не продохнуть! Скорее бы это пекло закончилось.

— В кабине наркома было еще жарче, Сергей Михайлович. Досталось нам на орехи, — сообщил Слуцкий и пояснил: — Товарищ Ягода, — после многозначительной паузы продолжил: — И товарищ Сталин недовольны нашей работой по немецкой линии. Для этого, товарищи, у них есть все основания. С приходом Гитлера и нацистов к власти не возникает сомнений в том, что Германия снова становится на военные рельсы, и, куда они приведут, мне объяснять вам не надо.

— К нам, Абрам Аронович. Об этом Гитлер недвусмысленно писал еще десять лет назад, в своем программном опусе «Mein Kampf» (Моя борьба. — Примеч. авт.). В нем он прямо указывает направление немецкой экспансии — «Drang nach Оsten» (Натиск на Восток. — Примеч. авт.), — заметил Шпигельглаз.

— Все так, Сергей Михайлович. Поэтому наша первоочередная задача вовремя увидеть конкретные проявления этой угрозы, чтобы своевременно информировать товарища Сталина и партию.

— Все наши резидентуры, в частности берлинская, ориентированы на решение данной задачи.

— Это общие слова, Сергей Михайлович! Нарком требует от нас конкретных данных. В первую очередь это касается состояния экономики Германии! Она становой хребет ее военной промышленности. Что нам о ней на сегодня известно?

— Достаточно, Абрам Аронович. На текущий момент Германия уверенно входит в пятерку ведущих капиталистических экономик. Если говорить о такой статье, как экспорт, то она занимает третье место в мире с 9,7 % и уступает только США с 15,6 % и Великобритании с 10,7 %.

— Получается, Версальский договор (подписан в 1918 г. Фактически акт о капитуляции Германии перед Великобританией, США, Францией и др. их союзниками. Согласно нему Германия была полностью лишена заморских колоний, флота, авиации, тяжелых вооружений, а армия сокращена до 100 тысяч человек, на них возлагались чисто полицейские функции. Одновременно ею выплачивались гигантские контрибуции странам-победительницам. — Примеч. авт.), которым Великобритания, США и Франция, казалось бы, стреножили Германию, оказался фиговым листком! — заключил Слуцкий.

— Все так, Абрам Аронович! Этот европейский хищник им нужен, чтобы натравить на нас. Не прошло и семи лет после капитуляции Германии, как Великобритания и США предоставили ей кредит на полтора миллиарда фунтов стерлингов. За счет них она выплачивала контрибуции и восстанавливала свою экономику.

— Еще более масштабные вливания американцы и британцы сделали в рамках «плана Дауэса» (предложен председателем международного комитета экспертов, созданного при Комиссии по репарациям, в прошлом генералом армии США Чарлзом Дауэсом. План был утвержден 16 августа 1924 г. на международной конференции в Лондоне и вступил в силу 1 сентября того же года. — Примеч. авт.), — напомнил Горожанин.

— И сколько в итоге перепало Германии, Валерий Михайлович? — уточнил Слуцкий.

— По оперативным данным, только за первые пять лет, в основном от США, она получила кредитов на сумму около 21 миллиарда марок. Сколько всего точно, сказать не могу. Банковское дело самое темное дело.

— Это уж точно! — согласился Слуцкий и снова обратился к Шпигельглазу: — Сергей Михайлович, что тебе известно о состоянии тех отраслей экономики, которые работают на армию.

— Абрам Аронович, прежде чем перейти к ним, я бы хотел обратить ваше внимание на несколько важных аспектов. Разрешите начать с них?

— Да, конечно.

— Недавно британцы и американцы сняли с Германии финансовое ярмо. Она полностью освобождена от выплат по репарациям, установленным Версальским договором.

— Мерзавцы! Вскармливают этого пса мирового империализма — Гитлера, чтобы натравить на нас!

— Это еще не все. Когда вы были на совещании у наркома, из лондонской резидентуры поступила важнейшая информация. Она нуждается в дополнительной проверке, но…

— Сергей Михайлович, не томи, говори! — поторопил Слуцкий.

— Резидент Арон Шустер сообщает, что в Лондоне с участием немецкой стороны в глубочайшей тайне прошли консультации по заключению нового англо-германского соглашения.

— И… и что в нем?! — в один голос воскликнули Слуцкий и Горожанин.

— Оно торпедирует основное положение Версальского договора. Согласно этому соглашению Германия получит право иметь флот, составляющий 35 %, а по подводным лодкам — 45 % от английского.

В кабинете воцарилась гнетущая тишина. Им, прошедшим через испытания Первой мировой и Гражданской войн и сейчас находящимся на самом острие тайной борьбы, было дано первым узнавать о замыслах будущих войн, которые вызревали в тиши кабинетов политиков и банкиров. В последнее время информация, поступавшая в советскую разведку из разных оперативных источников, не оставляла сомнений в том, что с приходом Гитлера к власти вермахт, подобно птице Феникс, восставал из пепла.

По данным берлинской резидентуры, в планах командования вермахта намечалось увеличить число дивизий в два раза до 17, авиационных эскадрилий с 3 до 37, танковых полков с 0 до 4, артиллерийских полков с 7 до 21. Цифры говорили сами за себя, англичане, американцы и французы в лице фашистской Германии вскармливали чудовищного монстра, и Слуцкий снова обратился к Шпигельглазу:

— Сергей Михайлович, ты знаешь Германию как никто другой. Есть ли шанс без войны изменить ситуацию внутри ее в нашу пользу?

Шпигельглаз, тяжело вздохнув, ответил:

— Если только случится чудо.

— Даже так. Неутешительный прогноз.

— Абрам Аронович, я исхожу из реалий. В 1925 году нацистов было всего 17 тысяч, в 1928‐м их стало 100 тысяч, в 1929‐м — 178 тысяч, в 1930‐м — 380 тысяч, в 1931‐м — 800 тысяч, сегодня свыше 2 миллионов.

— Сергей Михайлович, цифры вещь лукавая, тем более, когда фашисты находятся у власти.

— Согласен. Но в основе их лежит нечто большее.

— И что же?

— Раздавленная Версальским договором национальная гордость немцев. Как бы мы ни относились к Черчиллю, но в уме и дальновидности ему не откажешь. Сегодня его прогноз сбывается.

— В чем?

— Черчилль говорил:

«…Германию можно разорить, ее можно обложить неограниченной контрибуцией; она может стать жертвой внутренних распрей — но все это минует через десять или двадцать лет. И тогда снова воспрянет несокрушимая мощь «всех германских племен», вновь запылают неугасимые огни воинственной Пруссии», — продемонстрировал блестящую память Шпигельглаз.

— М-да, этому мерзавцу Гитлеру и его банде в уме и изощренности не откажешь. Они нашли нужную струну в душе немецкого народа, — признал Слуцкий и заявил: — И все-таки шанс, что он не удержится у власти, остается. Рано или поздно националистический дурман, с помощью которого Гитлер дурачит народ, рассеется, и тогда рабочий класс Германии, известный своей сплоченностью, сметет эту коричневую фашистскую накипь!

Шпигельглаз промолчал, а Горожанин покачал головой.

— Валерий Михайлович, у тебя есть сомнения на сей счет? — обратился к нему Слуцкий.

— В ближайшее время рассчитывать на рабочий класс Германии нам не приходится, Абрам Аронович.

— А не спешишь ли ты с выводами, Валерий Михайлович?

— Думаю, что нет, — стоял на своей позиции Горожанин и пояснил: — После провокации фашистов с поджогом рейхстага 27 февраля 1933 года коммунисты лишились не только политических, но и гражданских прав. Чрезвычайный декрет «О защите народа и государства», подписанный 28 февраля рейхспрезидентом Паулем Гинденбургом, фактически поставил их вне закона и окончательно развязал руки нацистам. После выборов в рейхстаг 5 марта они завоевали 288 из 647 мест, но, опираясь на декрет, аннулировали 81 мандат коммунистов. 24 марта 1933 года большинством голосов, 441 за и 91 против, депутаты рейхстага предоставили Гитлеру чрезвычайные полномочия сроком на четыре года.

— Выходит, война! И в арьергарде ее пойдут РОВС и ОУН. Значит, надо ждать усиления шпионажа, диверсий и терактов. Такова логика войны, — заключил Слуцкий.

Шпигельглаз и Горожанин дружно закивали.

— В схватке с РОВС и ОУН, этими цепными псами германских спецслужб, у нас нет другого выбора, как только победить. Этого требуют товарищ Сталин и партия! — был категоричен Слуцкий.

Такая его уверенность имела под собой основания. Перед ним находились лучшие из лучших, для которых не существовало тайн в разведке. За их спинами были суровая школа жизни и несколько десятилетий службы в органах госбезопасности и не просто службы, а непримиримой борьбы с опытными и коварными врагами советской власти. Они, поднявшиеся из народных глубин, благодаря природному уму и настойчивости добились значимых высот в своей области. Путь к этим вершинам им открыла революция. Не будь ее — еврей Горожанин так бы и остался прозябать в самых низах общества, разделенного сословными ограничениями.

В далеком 1791 году власти Российской империи выделили эту тысячелетиями гонимую нацию в специальную категорию, установив для нее т. н. черту постоянной еврейской оседлости. Она определяла границы территорий, за пределами которых евреям запрещалось постоянное жительство. Но и в этих гетто им разрешалось проживать лишь в специально оговорённых городах и «местечках», в их число не входили Санкт-Петербург, Москва и Киев. С течением времени, в период царствования императора Николая I для евреев были сделаны некоторые послабления и то только для купцов 1‐й гильдии. Остальным, что касается Москвы, с 1828 года позволили проживать в специально отведенном для них Глебовском подворье, с правом выхода в город в дневное время (кроме субботы). С 19 января 1879 года евреям дозволили проживать повсеместно, но только тем, кто окончил курс высших учебных заведений, в том числе и медицинских, а также аптекарским помощникам, дантистам, фельдшерам и «изучающим фармакологию, фельдшерское и повивальное искусство». Однако на эту категорию по-прежнему продолжал сохраняться запрет на занятие должностей в государственных органах.

Горожанина, родившегося в семье страхового агента в 1889 году на окраине Российской империи, в небольшом городишке Аккерман Бессарабской губернии, где основную часть населения составляли евреи, и в восемь лет оставшегося полным сиротой, в лучшем случае ждало место приказчика в торговой лавке. Его, как и сотни тысяч других евреев, являвшихся в царской России людьми второго сорта, такая перспектива не устраивала и потому привела на путь революционной борьбы.

В 1912 году Горожанина отчислили с 4‐го курса юридического факультета Новороссийского университета (г. Одесса. — Примеч. авт.) «за участие в революционной деятельности», арестовали и после завершения следствия отправили в ссылку на три года в Вологодскую губернию. После Февральской революции весной 1917 года он вернулся в Одессу и продолжил учёбу в университете. В январе 1918 года добровольцем вступил в ряды Красной армии и сражался против интервентов. Революция пробудила в нем многие таланты, в частности литературный дар.

Острые, проникнутые революционным духом статьи Горожанина часто печатались в газете «Голос революции». Позже эти способности, как и сама его яркая и многогранная личность, привлекли внимание трибуна революции, поэта Владимира Маяковского. Вскоре они сблизились и стали друзьями. Горожанин стал частым посетителем поэтических вечеров, проводившихся Маяковским. В 1927 году во время совместного отпуска в Крыму они написали киносценарий «Инженер д’Арси» («Борьба за нефть») об истории захвата персидской нефти Англией. В том же году Маяковский под впечатлением личности Горожанина посвятил ему стихотворение «Солдаты Дзержинского».

Литературные, артистические способности, а также организаторские таланты позволяли Горожанину добиться больших высот в различных областях, но он всего себя отдал идеалам революции. В трудный час встал на ее защиту, остался в оккупированной Одессе, чтобы вести подпольную борьбу, был схвачен контрразведкой, приговорен к расстрелу и чудом остался жив. Внезапная атака на тюрьму частей Красной армии спасла ему жизнь.

1919 год стал знаковым в его жизни, в тот год он вступил в партию большевиков и поступил на службу в ВЧК, прошел все ступени от следователя по особо важным делам Одесской губернской ЧК и до помощника руководителя советской внешней разведки. В его послужном списке числился ряд блестяще проведенных операций. В ходе одной из них, «Большая войсковая рада», 17 июня 1923 года в результате хитроумной оперативной комбинации удалось выманить из Польши на территорию Украины и затем арестовать генерал-хорунжего, главаря банды украинских националистов Юрия Тютюнника.

В дальнейшем в результате кропотливой работы Горожанина ярый противник советской власти Тютюнник отказался от своих взглядов и выступил в прессе с осуждением деятельности Петлюры и Левицкого (президента УНР. — Примеч. авт.). В частности, он утверждал:

«…они (Петлюра и Левицкий. — Примеч. авт.) торговали землями украинской нации, душами миллионов украинских рабочих и крестьян, торговали, скрываясь, как воры от народного глаза и никого не спрашивали. Они же себя считали призванными освобождать украинский народ. Вот и «освобождали», отдавая Галичину и Волынь с Холмщиной под господство польского магната».

В последующем Тютюнник вышел на свободу и преподавал в Харьковской военной школе красных командиров.

Эти и другие заслуги Горожанина были отмечены 28.12.1927 года орденом Красного Знамени, 20.12.1932 года нагрудным знаком «Почетный работник ВЧК — ГПУ» № 133.

Внешне Горожанин мало походил на классический образ чекиста. По первому впечатлению невысокого роста, с хрупкой фигурой, красиво посаженной головой в шапке густых волнистых волос и мягким голосом, он походил на типичного кабинетного интеллигента. На его открытом, с правильными чертами лице выделялись глаза, в них не было того стального блеска, который можно было наблюдать у многих коллег. Манерой общения, эрудицией в области искусства и речью, в которой отсутствовали командные, жесткие интонации, Горожанин располагал к себе и скорее походил на профессора-гуманитария. Он был своим среди творческой интеллигенции советской Украины, успешно вел среди нее оперативную работу и способствовал росту талантливых писателей и поэтов.

Павла Анатольевича связывали с Горожаниным долгие годы совместной службы и большой дружбы. До конца своей жизни он сохранил о нем теплые воспоминания, которые оставил в биографической книге «Горизонты»:

«…Горожанин принес свой литературный дар в жертву государственной необходимости: он посвятил себя делу борьбы с контрреволюцией. На Украину Горожанин был прислан из Москвы. Именно Феликс Эдмундович Дзержинский, глубоко понимавший, как интеллигентность, вдумчивость, политическое чутье и неказенный подход к человеку нужны в важном деле борьбы с украинской националистической контрреволюцией, выбрал Валерия Михайловича и не ошибся. Горожаниным было сделано очень многое не только для раскрытия преступлений активных антисоветчиков, но и для привлечения на сторону советской власти заблуждавшихся людей.

Горожанин имел большое влияние на украинскую творческую интеллигенцию, с которой всегда общался: многие, кто стоял на распутье, благодаря ему вышли на широкую дорогу жизни и творчества».

Не менее яркой личностью, чем Горожанин, являлся и Сергей Шпигельглаз. Родился он в местечке Мосты Гродненской губернии в семье бухгалтера-еврея. После окончания Варшавского реального училища учился на юридическом факультете МГУ. Свободно владел польским, немецким и французским языками, обладал блестящими математическими способностями. С первого курса принял активное участие в революционном движении, несколько раз подвергался арестам.

В 1917 году с 3‐го курса университета Шпигельглаз был призван в действующую армию, окончил школу прапорщиков в Петрограде и затем служил в 42‐м запасном полку. В той революционной обстановке, напоминавшей кипящий котел, проявились такие его качества, как яркий дар убеждения, поразительное самообладание, способность расчетливо и решительно действовать в сложных ситуациях. В роковые октябрьские дни 1917 года, когда решалась судьба России, он, как и сотни других агитаторов, сумел распропагандировать своих сослуживцев по 42‐му запасному полку и убедить их перейти на сторону большевиков. Эти его качества оказались неоценимыми в будущей разведывательной работе. Ему удавалось склонять к сотрудничеству с органами госбезопасности, казалось бы, самых непримиримых противников советской власти.

В начале 1918 года Шпигельглаз вступил в РКП(б) и в том же году был принят на работу в ВЧК. За время службы в органах госбезопасности, а это двенадцать лет, он провел на нелегальной работе в Монголии, а потом в странах Западной Европы. Высокая эрудиция, свободное владение несколькими языками, находчивость и умение располагать к себе людей позволяли ему чувствовать себя как рыба в воде в любой обстановке и добывать ценнейшую разведывательную информацию. Эти качества и способности Шпигельглаза были по достоинству оценены руководством НКВД, ему поручалась разработка и реализация самых «острых оперативных заданий», связанных с ликвидацией как ярых врагов советской власти, скрывавшихся за границей, так и предателей-перебежчиков из числа бывших коллег. Тот, кто впервые сталкивался с ним, не мог даже подумать, что человек с таким благородным лицом и изысканными манерами мог быть расчетливым и безжалостным палачом, который недрогнувшей рукой приводил в исполнение смертные приговоры, вынесенные советскими партийными вождями.

В памяти Павла Анатольевича Шпигельглаз остался профессионалом высочайшего уровня, который терпеливо вкладывал все свои знания и умения в молодого сотрудника, которому предстояло стать разведчиком-нелегалом, работать в исключительно враждебной среде и вступать в поединок с самыми жестокими и многоопытными противниками: спецслужбами фашистской Германии и службой безопасности ОУН. Во многом благодаря ему Павел Анатольевич выжил и победил. Отдавая должное одному из самых опытных и талантливых своих учителей, он писал:

«…У него (Шпигельглаза. — Примеч. авт.) был большой опыт работы за границей в качестве нелегала — в Китае и Западной Европе. В начале 30‐хгодоввПариже «крышей» емуслужилрыбныймагазин, специализировавшийсянапродажеомаров, расположенныйвозлеМонмартра…» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1950 годы. С. 23).

Судьба и жизнь самого Слуцкого во многом была схожа с судьбами и жизнью Шпигельглаза и Горожанина. Внешне он был полной противоположностью им. Крупные черты лица, высокий лоб с залысинами, жесткий взгляд и долгая работа в трибунале не сочетались с его мягким и покладистым характером. Так же как и они, Слуцкий родился в бедной еврейской семье 7 июля 1898 года в селе Парафиевка Бородянского уезда Черниговской губернии. Беспросветная нужда смотрела на Слуцких изо всех углов ветхой халупы, в поисках лучшей доли они отправились в долгий, полный испытаний путь в Среднюю Азию и остановились в городе Андижане. Там он окончил смешанную гимназию, во время учебы проявил математические способности, в будущем они во многом предопределили его направление работы в органах госбезопасности. Трудовую деятельность начал в июле 1914 года в качестве ученика слесаря, затем — ученика конторщика на хлопковом заводе Потеляхова в Андижане.

В августе 1916 года Слуцкий был призван в армию в качестве вольноопределяющегося 7‐го Сибирского стрелкового полка. Долго служить ему не пришлось. Эхо Февральской революции докатилось до Сибири и Средней Азии, в августе 1917 года он уволился со службы и вернулся домой, завершил учебу в гимназии и с головой окунулся в революционный омут.

В декабре 1917 года Слуцкий вступил в партию большевиков и принял деятельное участие в установлении советской власти сначала в качестве заместителя председателя Андижанского уездного комитета — горкома РКП(б), затем председателя уездного ревтрибунала, а с октября 1919 года по июнь 1920 года члена Реввоенсовета Андижано-Ошского укрепрайона, с июля 1920 года — инструктора агитпоезда имени Сталина и заведующего бюро жалоб Главной полевой инспекции Туркестанского фронта.

В сентябре 1920 года в судьбе Слуцкого произошел крутой поворот: партийная организация направила его на службу в органы госбезопасности в Ташкентскую ЧК для борьбы «с контрреволюцией, саботажем и басмачеством». С этой задачей он успешно справился, что не осталось незамеченным руководством ВЧК. В июне 1923 года Слуцкого освободили от должностей начальника секретно-оперативной части (СОЧ) Ташкентской и Ферганской областных ЧК, по совместительству председателя Судебной коллегии, заместителя председателя Верховного трибунала Туркестанской АССР, перевели в Москву и назначили на новый и ответственный участок председателем военного трибунала 2‐го стрелкового корпуса Московского военного округа. На этом участке он прослужил три года, и снова в его судьбе произошел резкий поворот.

На Лубянке помнили о блестящих математических способностях Слуцкого и 27 июня 1926 года возвратили на службу в органы госбезопасности, но уже в качестве помощника начальника 6‐го отделения экономического управления (ЭКУ) ОГПУ СССР. На этой должности он долго не задержался и сделал стремительную карьеру. 16 июля 1929 года Слуцкий стал помощником начальника управления ЭКУ. Его оперативные способности и ряд успешно реализованных дел на вредителей и саботажников открывали путь к должности заместителя начальника управления, и тут свое веское слово сказал господин Великий Случай.

В Кремле, раскладывая новый кадровый пасьянс, рассудили иначе и 1 января 1930 года Слуцкого направили на укрепление внешней разведки. Он стал помощником начальника ИНО ОГПУ СССР и уже через год был повышен до ранга заместителя живой легенды, мастера блестящих операций «Трест» и «Синдикат-2» Артура Артузова.

Практического опыта в условиях заграницы Слуцкий набирался в Берлине, ставшем в те годы центром европейского шпионажа. Оставаясь в прежней своей должности — заместителя начальника ИНО, он под псевдонимом Маркос одновременно являлся главным резидентом по странам Западной Европы. Используя в качестве прикрытия должность сотрудника торгпредства СССР, Слуцкий осуществлял вербовки иностранцев, принимал участие в специальных операциях, проводившихся в Германии, Испании, Франции и Швеции, направленных на получение военно-технической информации и создание агентурных позиций в политических кругах.

10 июля 1934 года в Москву возвратился опытный разведчик-агентурист. Не прошло и года, как 21 мая 1935 года он сменил Артузова, направленного на укрепление Разведывательного управления Красной армии. К этому времени заслуги Слуцкого были отмечены двумя орденами Красного Знамени (23.02.1928 и 3.04.1930), двумя нагрудными знаками «Почетный работник ВЧК — ГПУ» (1927 и 1932) и именным маузером.

Слуцкий, так же как Горожанин и Шпигельглаз, оставил заметный след в жизни и профессиональной деятельности Павла Анатольевича. Опытный руководитель и профессионал в области разведки и контрразведки, он заметил в молодом сотруднике Судоплатове талант разработчика и агентуриста, помог ему развиться, а потом способствовал профессиональному росту. Отдавая должное Слуцкому в своем становлении, Павел Анатольевич писал:

«…Я глубоко уважал Слуцкого как опытного руководителя разведки. В чисто человеческом плане он неизменно проявлял внимание ко мне и Эмме (жене Судоплатова. — Примеч. авт.). Этот человек имел большие заслуги. Именно ему в свое время удалось похитить в Швеции технический секрет производства шарикоподшипников. Для нашей промышленности это имело важнейшее значение. Слуцкого наградили орденом Красного Знамени…» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 44).

…Порыв ветра ворвался в кабинет, прошелестел в документах и, задорно присвистнув, нырнул в воздуховод. Слуцкий тряхнул головой и, прежде чем продолжить совещание, бегло пробежался по аналитической справке, выделяя главное.

«…С 28 января по 3 февраля 1929 г. в Вене состоялся 1‐йКонгрессукраинскихнационалистов. НанемприактивномучастииКоновальцаиШептицкогоразрозненныегруппыобъединилисьвОрганизациюукраинскихнационалистов(ОУН). ЕеглавойизбралиКоновальца. ВкачествеосновныхзадачКонгрессопределил:

1. Борьба за «Суверенную Соборную Украинскую Державу».

2. Создание, как легальных, так и нелегальных структур в Западной Европе и Северной Америке, нелегальных в Украине и в Польше.

3. Организацию повстанческого движения в Украине и в Польше.

П. 2 раздела «Внешняя политика»:

«…полное уничтожение всех займанцев (неукраинских поселенцев) на украинских землях, которое наступит в беге национальной революции, и откроет возможности развития Украинской Нации в пределах собственного государства, обеспечит только система собственных вооруженных сил и целесообразная союзническая политика».

В разделе «Наши цели»:

«…ОУН признает наивысшим добром на земле добро украинской нации. Украина превыше всего. ОУН признает принцип — Украина для украинцев».

Особую опасность этим замыслам украинских националистов придавала все усиливающаяся их связь с германскими спецслужбами. На этой части текста Слуцкий задержал внимание.

«…в 1922 году начальник немецкой контрразведки полковник Гемпш достиг письменного соглашения с руководителем ОУН полковником Е. Коновальцем, на основании которого украинская организация получала материальную поддержку, за что передавала отделу контрразведки сведения о польской армии. Затем организация взялась за подготовку в Польше диверсионных актов. Регулярная месячная плата Коновальцу доходила до 900 марок.

В дальнейшем штаб-квартира ОУН была переведена в Германию. В предместье Берлина, Вильгельмсдорфе был построен центр специальной подготовки для украинских националистов. На его базе велось их обучение навыкам разведывательно-диверсионной деятельности. Руководили учебным процессом офицеры абвера и подручный Коновальца Рыхард Ярый, он же Ярыга-Рымарт, он же Карлаты, по оперативным данным, состоявший в штате германской разведки».

Отложив аналитическую записку в сторону, Слуцкий, смахнув платком со лба капельки пота, объявил:

— Товарищи, сегодня на совещании у наркома также было обращено наше внимание на особую опасность, которую представляют известные вам антисоветские организации РОВС и ОУН! Он потребовал от нас принять все необходимые организационные и оперативно-чекистские меры, чтобы не допустить переноса ими на территории СССР, в первую очередь в приграничные районы Украины и Белоруссии, шпионской, террористической и диверсионной деятельности! Какие есть на этот счет соображения и предложения?

Шпигельглаз переглянулся с Горожаниным и спросил:

— Позвольте мне, Абрам Аронович?

— Да, пожалуйста, Сергей Михайлович, — разрешил Слуцкий.

— Что касается РОВС, то, по моему мнению, после успешно проведенной операции по ликвидации его главы генерала Кутепова ее подрывная деятельность значительно снизилась. Я бы сказал, что в их рядах наблюдаются разброд и шатания.

— Сергей Михайлович, а не выдаем ли мы желаемое за действительное?

— Нет! Об этом сообщает наш агент Фермер (генерал Николай Скоблин. — Примеч. авт.).

— Сообщает — это хорошо! А насколько его информации можно доверять?

— Она подтверждается другим нашим агентом Фермершей (супруга Скоблина и знаменитая русская певица, известная как «курский соловей» Надежда Плевицкая. — Примеч. авт.).

— Говоришь, подтверждается… — Слуцкий хмыкнул и заметил: — Сергей Михайлович, не забывай, что муж и жена — одна сатана.

— Абрам Аронович, я исхожу из фактов, — возразил Шпигельглаз.

Его поддержал Горожанин и напомнил:

— Опираясь на ее и информацию Фермера, мы и арестовали 17 курьеров и агентов РОВС, выявили 11 конспиративных квартир. Часть из них находится под нашим оперативным контролем и позволяет отслеживать другие подпольные связи.

— Сергей Михайлович! Валерий Михайлович! У меня нет больших сомнений в надежности и важности поступающей информации от Фермерши и Фермера, — не стал настаивать Слуцкий и заявил: — Но давайте не будем забывать, оперативная информация — это не документ, в ней всегда есть доля субъективизма агента. Речь идет о другом. Надо искать качественно новые подходы в организации нашей борьбы с РОВС как внутри СССР, так, что еще более важно, за кордоном.

Шпигельглаз и Горожанин обменялись взглядами и снова обратили их на Слуцкого. Он открыл лежавшую перед ним папку, достал документ и предложил:

— Вот, ознакомьтесь.

Это было спецдонесение резидента советской разведки в Берлине. Бориса Гордона (оперативный псевдоним Рудольф. — Примеч. авт.), работавшего под прикрытием 2‐го секретаря полпредства СССР в Германии. Он, ссылаясь на агентурные данные, полученные из абвера (военная разведка и контрразведка Германии. — Примеч. авт.), сообщал о контактах гитлеровской спецслужбы с представителями РОВС.

Прочитав, Шпигельглаз, тяжело вздохнув, заявил:

— Сбывается наш наихудший прогноз, Абрам Аронович. Приход Гитлера и нацистов к власти ведет к активизации всех антисоветских сил.

— В этой связи, товарищи, нам рано праздновать победу над РОВС. Ликвидация генерала Кутепова — это наш временный успех. Об этом сегодня говорил нарком товарищ Ягода! — в голосе Слуцкого зазвучали жесткие нотки. — Мы не должны допустить того, чтобы контакты РОВС с немецкой спецслужбой получили развитие. С этой целью необходимо продолжать работу по внесению раскола в его руководство и добиться дискредитации нынешнего его главаря генерала Миллера.

— Такая работа ведется, Абрам Аронович. Есть определенное продвижение, — доложил Шпигельглаз.

— Ведется, но недостаточно. Надо срочно активизировать работу Фермера с генералом Туркулом (генерал-майор Антон Туркул командир печально знаменитой своими зверствами во время Гражданской войны в России Дроздовской дивизии. — Примеч. авт.).

— Активизировали и есть определенные результаты, Абрам Аронович.

— Какие конкретно?

— Фермер ведет с Туркулом переписку и склоняет к переезду из Софии в Париж.

— Как относится к этому сам Туркул?

— В ближайшее время он, вероятно, прибудет во Францию.

— Только не затягивайте с этим, нам надо опередить немцев.

— Есть! — принял к исполнению Шпигельглаз.

Ответ, видимо, не рассеял сомнений, владевших Слуцким, и он задался вопросом:

— Товарищи, а не слишком ли мы преувеличиваем возможности Туркула по развалу РОВС? Полагаться на его неуживчивый, взрывной характер и неприятие генерала Миллера с нашей стороны было бы слишком опрометчиво.

— Вы правы, Абрам Аронович. Я исхожу из того, что в Париж Туркул приедет не один, а со своими дроздовцами. Им надоело прозябать в Софии, и они зададут жару в Париже, — пытался рассеять его опасения Шпигельглаз.

— Жар, это хорошо, Сергей Михайлович, но одного жара будет недостаточно. Для ближайшего окружения Миллера Туркул и другие дроздовцы чужаки, и ожидаемо оно сплотится. Поэтому его надо продолжать раскалывать изнутри.

— Этим и занимается Фермер. Он готовит почву для смещения Миллера, и я думаю…

— А вот с Фермером, Сергей Михайлович, нам не стоит спешить, — перебил Слуцкий и пояснил: — Давайте не будем забывать, что он «подсветился» во время операции с изъятием генерала Кутепова. Пусть пока Фермер побудет в тени, а этим займутся другие наши источники. С их кандидатурами определись сам, Сергей Михайлович.

— Есть! — согласился Шпигельглаз.

— Итак, товарищи, подведем предварительные итоги в работе по линии РОВС, — не стал дальше углубляться Слуцкий и, улыбнувшись, обратился к Горожанину: — Валерий Михайлович, что тебе на сей счет подсказывает твоя муза?

— Абрам Аронович, можно не стихами, а прозой, — в тон ему ответил Горожанин.

— Да, пожалуйста, — Слуцкий благосклонно кивнул головой.

— Первый и очевидный результат будет состоять в том, что отъезд Туркула в Париж ослабит антисоветские организации в Болгарии.

— И не только в Болгарии, а и на всех Балканах! А если мы подогреем грызню за кресло РОВС между Миллером и Туркулом, то всей этой антисоветской нечисти будет уже не до диверсий и терактов, — пошел еще дальше в своей оценке Шпигельглаз.

— Да, это был бы самый желаемый результат, — признал Слуцкий и снова обратился к Горожанину: — Продолжай, Валерий Михайлович.

— Есть еще один важный аспект, связанный с переездом Туркула и дроздовцев в Париж. Но он не имеет отношения к РОВС.

— Очень интересно! Продолжай, Валерий Михайлович! — оживился Слуцкий.

— Общеизвестна ненависть Туркула и дроздовцев к Троцкому и всему тому, что с ним связано. И если…

— Ай да молодец, Валерий Михайлович! Одним махом двоих побивахом! — воскликнул Слуцкий, потер руки и, подумав, предложил: — Сергей Михайлович, Валерий Михайлович, продумайте, как это реализовать на практике.

Они энергично закивали головами и поднялись из-за стола.

— Задержитесь, товарищи! — остановил их Слуцкий и пояснил: — Есть еще одно важное направление в нашей работе, на него также обратил внимание нарком. Я имею в виду нашу борьбу с ОУН. В последнее время мы получаем информацию об активных контактах главарей, в первую очередь Коновальца и Мельника, с германским абвером.

— Убийство нашего дипломата Майлова во Львове и попытка покушения на наркома Литвинова, предпринятая группой Мищуги в США, — тому подтверждение! Теперь, когда абвер взял ОУН под свое крыло, они будут лезть из шкуры вон, чтобы выслужиться! — заключил Шпигельглаз.

— Уже лезут. Наблюдается активизация всех структур ОУН как нелегальных на Украине, так и легальных за кордоном, — отметил Горожанин.

— Все так, товарищи! Если говорить об Украине, то через Лебедя и других наших агентов, внедренных в нелегальные структуры ОУН, нам пока удается сдерживать их бандитско-террористическую деятельность. Но это пока, — подчеркнул Слуцкий и, не удержавшись посетовал: — Что касается зарубежных структур, то там наши оперативные позиции недостаточны. Более того, они не соответствуют требованиям нынешнего дня, и на это обратил внимание нарком.

— К сожалению, Абрам Аронович, несмотря на все усилия, нам не удалось создать надежные оперативные позиции в ближайшем окружении Коновальца, — посетовал Горожанин.

— Плохо, Сергей Михайлович! Плохо! — с трудом смог скрыть раздражение Слуцкий и заявил: — В руках немцев с их организацией и финансовыми ресурсами ОУН быстро превратится в серьезную силу. Поэтому мы должны сделать все возможное и невозможное, но не допустить этого!

Здесь Слуцкий сделал многозначительную паузу и продолжил:

— Во время моего последнего приема у товарища Сталина он обратил внимание на активизацию враждебной деятельности ОУН и потребовал не допустить ее нарастания на Украине.

Шпигельглаз и Горожанин подтянулись, их лица затвердели, они ловили каждое слово Слуцкого. Тот заговорил рублеными фразами:

— Задача, поставленная товарищем Сталиным, должна быть выполнена! Выполнена безусловно и в кратчайший срок! Для чего мы должны не просто укрепить оперативные позиции в верхушке ОУН — но этого недостаточно! Необходимо внедрить надежного и проверенного человека в ближайшее окружение Коновальца и знать о каждом его шаге! С этим ясно, товарищи?

— Так точно! — в один голос ответили Шпигельглаз и Горожанин.

Слуцкий задержал взгляд на Горожанине и обратился в нему:

— Валерий Михайлович, ты не первый год работаешь на этой линии и как никто другой владеешь обстановкой. Есть человек, который способен выполнить задание товарища Сталина?

— Если брать ближайшее окружение Коновальца, то надежного кандидата на вербовку… — Горожанин замялся.

— На него у нас уже нет времени! — не стал ждать ответа Слуцкий. — Изучение кандидата, его проверка и подготовка вербовки займут не один месяц. При этом нет никакой гарантии, что вербовка будет успешной.

— Тогда остается вариант внедрения со стороны, — предложил Горожанин.

— И не просто внедрение агента, а абсолютно надежного профессионала.

— Абрам Аронович, вы хотите сказать, что это должен быть кадровый сотрудник?

— Да! Слишком велика цена операции. Слишком! За провал придется отвечать головой, своей головой! Так есть такой человек, Валерий Михайлович? Кому, как не тебе, знать кадры чекистов на Украине!

Цена вопроса, которую обозначил Слуцкий, невидимым грузом колоссальной ответственности согнула плечи Горожанина. Он нервно сглотнул и заелозил по стулу. Пауза затягивалась, когда, наконец, его губы дрогнули и с них слетело:

— Есть такой сотрудник.

— И кто он? Кто?! — торопил Слуцкий.

— Недавно назначенный к нам оперуполномоченный 7‐го отделения старший лейтенант Павел Судоплатов.

— Знаю, если память мне не изменяет, до этого он служил в кадрах центрального аппарата. И чем же он так хорош?

— Семь лет Судоплатов провел на боевой оперативной работе, в том числе и по украинским националистам. Свободно владеет несколькими языками.

— Языки — это хорошо, Валерий Михайлович! Но ему придется работать не переводчиком, а выть в один голос с волчьей стаей. С тем, кто фальшивит, у Коновальца разговор короткий — удавка на шею!

— Понимаю, Абрам Аронович. Судоплатов справится, он смелый и находчивый человек.

— Одного этого недостаточно. Он должен быть святее Коновальца, — здесь гримаса исказила лицо Слуцкого, и он с ожесточением произнес: — Черт ему друг, а свинья — товарищ!

Шпигельглаз хмыкнул. Горожанин не смог сдержать улыбки и продолжил:

— У Судоплатова есть редкие способности, в том числе и артистические.

— И где же он их проявил?

— В детской трудовой колонии, когда руководил культурно-воспитательной частью.

— Даже так?! Тогда у меня нет вопросов, — Слуцкий развел руками и шутливо заметил: — Тебе, Валерий Михайлович, виднее, это же ты, а не я водил дружбу с Маяковским.

— Так уж сложилось, Абрам Аронович, — смущенно произнес Горожанин.

— Валера, не надо прибедняться. Не каждому Господь оказывает подобную милость… — Слуцкий осекся и, пряча глаза, продолжил: — Проклятое прошлое дает о себе знать. Нам, коммунистам, не к лицу кивать на того, кого выдумали попы. Я, конечно, имел в виду твоих родителей, Валерий Михайлович.

— Вам виднее, Абрам Аронович.

— Я так скажу, товарищи, перефразируя нашего учителя товарища Дзержинского, у чекиста должны быть не только холодная голова, горячее сердце и чистые руки, а и талант. Чем таланливее наши кадры, тем сильнее и эффективнее наша система! — заключил Слуцкий и распорядился: — Валерий Михайлович, завтра мне на стол подробную справку на Судоплатова!

Ни в тот, ни на следующий день Горожанин, несмотря на близкие товарищеские отношения с семьей Судоплатовых, с которыми познакомился во время службы в НКВД Украины, не рассказал им о разговоре, состоявшемся в кабинете Слуцкого. Таковы были суровые правила спецслужбы — знать только то, что входит в круг твоих прямых обязанностей.

Все эти дни Павел занимался бумажной рутиной и не подозревал о том, что его ждет в ближайшие дни. Неожиданный вызов в кабинет руководителя разведки Слуцкого он скорее связывал с последней информацией по ОУН, поступившей из НКВД Украины. Во время доклада Павел ловил на себе испытующий взгляд Слуцкого и терялся в догадках. Разгадка наступила вскоре и ошеломила его. Слуцкий предложил ему перейти на нелегальное положение и под легендой украинского националиста внедриться в ОУН и не просто внедриться, а войти в ближайшее окружение ее главаря Евгена Коновальца. Позже Павел Анатольевич так вспоминал об этом поворотном в жизни и в службе разговоре:

«…Слуцкий, к тому времени начальник Иностранного отдела, предложил мне стать сотрудником-нелегалом, работающим за рубежом. Сначала это мне показалось нереальным, поскольку опыта работы за границей у меня не было, и я ничего не знал о жизни на Западе…

Однако, чем больше я думал об этом предложении, тем более значимым оно мне представлялось. И я согласился. После чего сразу приступил к интенсивному изучению немецкого языка — занятия проходили на явочной квартире пять раз в неделю. Опытные инструкторы обучали меня также приемам рукопашного боя и владению оружием… Исключительно полезными для меня были встречи с заместителем начальника Иностранного отдела ОГПУ — НКВД Шпигельглазом» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 22–23).

После разговора со Слуцким Павел больше уже не появлялся на Лубянке. Специальным приказом начальника ИНО он был направлен в длительную служебную командировку. На самом деле на конспиративных квартирах советской разведки, в Москве и на служебной даче в Подмосковье, Павел под оперативным псевдонимом Андрей стал готовиться к выполнению особо секретного задания. Под руководством опытных инструкторов он осваивал радиодело, учился тогда еще новой и являвшейся секретной методике борьбы самбо, способам и приемам ухода от наружного наблюдения и многому тому, что требует профессия нелегала. В связи с тем что ОУН все более подпадал под влияние абвера, Слуцкий не без оснований полагал, что Судоплатов рано или поздно привлечет внимание гитлеровской спецслужбы. В этой связи им рассматривался вариант его внедрения не только в ближайшее окружение Коновальца, а и в абвер. Поэтому Павлу пришлось вникать в особенности организации работы гитлеровской спецслужбы и осваивать немецкий язык.

В это же самое время Шпигельглаз и Горожанин совместно с коллегами из НКВД Украины занимались подготовкой канала вывода Павла на Коновальца. В задуманной ими и одобренной Слуцким многоходовой оперативной комбинации важнейшая, ключевая роль отводилась Николаю Лебедю (Василий Владимирович Хомяк. — Примеч. авт.), фигуре во всех отношениях неординарной. Ему было дано прожить несколько жизней, и каждая из них могла стать захватывающей детективной историей.

Родился Лебедь на территории бывшей Австро-Венгерской империи в Галиции, принимал участие в Первой мировой войне, был пленен русской армией и затем содержался в лагере под Царицыном (Волгоград. — Примеч. авт.). Там судьба свела его с прапорщиком австро-венгерской армии Евгеном Коновальцем, по линии отца — украинцем, а матери — поляком. Юрист по образованию, он со студенческих лет принимал деятельное участие в националистическом движении «Просвiт». С началом Первой мировой войны пошел добровольцем в австро-венгерскую армию и дослужился до чина прапорщика.

В 1915 году Коновалец попал в плен в ходе боев в районе горы Маковка и содержался в лагерях для военнопленных в районе Черного Яра и Царицына, там сошелся с Андреем Мельником (будущая правая рука Коновальца в ОУН. — Примеч. авт.) и Лебедем. В сентябре 1917 года они выбрались за колючую проволоку и, побывав не в одной переделке, живыми добрались до Киева. Деятельные и не обделенные организаторскими способностями, Коновалец, Мельник и Лебедь за два месяца сколотили из числа бывших пленных галичан крепкий боевой кулак — курень сечевых стрельцов и подобно перекати-полю катались от одной власти временщиков до другой. Присягнув на верность Центральной раде Украины, сечевики вместе с «Гайдамацким кошем Слободской Украины» под командованием Симона Петлюры в конце января — начале февраля 1918 года утопили в крови восстание рабочих завода «Арсенал» в Киеве. Позднее при наступлении частей Красной армии на столицу Украины сечевики прикрывали отход Центральной рады в Житомир. Эти заслуги Коновальца были отмечены властью, и он сразу же был произведен в полковники.

В марте 1918 года Киев и значительная часть Украины оказались под оккупацией немецких войск. Коновалец с его сечевиками сгодился и немцам, им поручили охрану правительственных зданий и соблюдение порядка в столице. Вдохновленные такой поддержкой, они принялись формировать полк на базе куреня. Но их роман с оккупантами длился недолго и тому была веская причина. В Берлине рассматривали Украину как колонию, а Коновалец и его окружение, носившиеся со своей незалежностью и соборностью, становились только помехой давним, еще со времен канцлера Отто фон Бисмарка планам Германии.

29 апреля немцы привели к власти в Киеве свою марионетку гетмана Павла Скоропадского. В тот же день Центральная рада была разогнана, сечевые стрельцы по требованию германского командования разоружены и расформированы. Но без дела Коновалец и его окружение не остались, в результате подковерного торга в конце августа они получили от Скоропадского разрешение на создание Отдельного отряда сечевых стрельцов. Формирование проходило под Киевом в Белой Церкви, после его завершения Коновалец, Мельник, Лебедь и весь личный состав отряда присягнули на верность очередному калифу на час — Скоропадскому. Но здесь их постигла неудача, в ноябре 1918 года в Германии произошла революция, и империя Гогенцоллернов приказала долго жить. Подпорки гетмана Скоропадского — германские оккупационные войска поспешили унести ноги с Украины. Тут же подняли головы десятки удельных князьков со своими карманными армиями, и Украина превратилась в лоскутное одеяло, где каждый тянул его на себя.

Коновалец и его окружение, спеша урвать себе кусок покрупнее и пожирнее, наплевали на присягу и выступили против Скоропадского. В ходе кровопролитных боев, длившихся в течение ноября — декабря 1918 года, верные гетману войска были разгромлены, и власть в Киеве снова поменялась. 19 декабря 1918 года она перешла к Директории Украинской Народной Республики во главе со все тем же Петлюрой. Он не замедлил отблагодарить Коновальца за «верность», и в тот же день декретом Директории его произвели в казачьи атаманы.

Долго атаманить Коновальцу не пришлось. Советская власть всерьез и надолго укреплялась на территории бывшей Российской империи. Под натиском Красной армии к декабрю 1919 года практически вся Малороссия (Украина. — Примеч. авт.), за исключением ряда западных областей, была очищена от разношерстного националистического отребья во главе с новоиспеченными «момент-атаманами» и банальными грабителями. Спасая свои шкуры, Коновалец, Мельник, Лебедь и их ближайшее окружение вынуждены были искать спасения у не менее клятых, чем москали, ляхов. После отсидки в лагере для интернированных под Луцком польские власти начали использовать сечевиков по их прямому назначению, засылали вооруженные банды головорезов в приграничные области советской Украины. После их налетов от хуторов и небольших сел оставались пепелища и изуродованные трупы мирных граждан. В борьбе за якобы соборную и независимую Украину бандиты Коновальца, Тютюнника, прочих атаманов и «батек» с особой жестокостью расправлялись с представителями местных властей и сельскими активистами, их живыми прибивали к крыльям ветряных мельниц, вспарывали животы и набивали землей, нанизывали на столбы ограды. Так кроваво и безжалостно формировалась зловещая, античеловечная сущность будущей идеологии ОУН — УПА.

В 1920 году, во время очередной вылазки на Украину банда националистов под командованием Лебедя угодила в засаду органов госбезопасности. Оказавшись перед беспощадным выбором продолжать служить дьяволу на том свете либо на этом помогать чекистам бороться с ним, он выбрал чекистов. С течением времени Лебедь стал ценнейшим советским агентом в ОУН, через него чекисты Украины не только фактически полностью контролировали нелегальную сеть на ее территории, а существенно сдерживали бандитско-повстанческую деятельность.

Причину феномена перерождения Лебедя надо искать не в страхе перед смертью, а в его сознании, переформатированном чекистами, и в той новой жизни, что стремительно возрождалась на разоренной Первой мировой и Гражданской войнами земле Украины. Он был не слепой и не глухой, он видел, то, что делали большевики, находило поддержку в народе. Поэтому Лебедь не просто выполнял задания, он не за страх, а на совесть служил новой советской Украине. Подтверждением тому служило то, что каждый раз выезжая из СССР и встречаясь с Коновальцем, он возвращался обратно.

Все вместе взятое давало основания Слуцкому, Шпигельглазу и Горожанину полагать, что многоходовая оперативная комбинация с участием Лебедя по внедрению Судоплатова в ближайшее окружение главаря ОУН даст результат. Перед лицом Коновальца Павлу предстояло предстать в качестве «племянника» Лебедя под именем Павлуся.

В том, что протекция «старого друга», сидельца по лагерю военнопленных, на первом этапе сработает на Павла и сделает его выход на Коновальца относительно безопасным, а по времени коротким, у Шпигельглаза сомнений не возникало. В дальнейшем многое, если не все, зависело от самого разведчика, малейшая неточность в легенде прикрытия, фальшь в поведении и даже оговорка могли вызвать подозрение у таких матерых и искушенных в вопросах конспирации противников, как Коновалец и Мельник. Более того, Павлу предстояло вступить в поединок не только с ними, а и с асами разведки и контрразведки из абвера. Поэтому Шпигельглаз стремился передать ему все свои знания и опыт нелегальной работы, которые приобрел за многие годы. В классическом понимании его занятия с Судоплатовым мало походили на традиционные уроки, они скорее напоминали интеллектуальный поединок и затягивались на многие часы.

И на этот раз Шпигельглаз не изменил себе, допив чай, опустил чашку на стол, достал из ящика письменного стола три паспорта: английский, польский, литовский и спросил:

— С каким из них ты бы отправился в Европу?

— Конечно, с английским! — без тени сомнений заявил Павел.

— А почему?

— Потому что полиция бы меньше ко мне цеплялась. Англия — и этим все сказано!

— Логика в твоем выборе есть, — согласился Шпигельглаз и заметил: — Но при этом необходимо учитывать один важный нюанс.

— И какой? — уточнил Павел.

— Вот скажи мне, чем англичанин отличается от нас или литовцев?

— Ну… это. Да я их — англичан и в глаза не видел! Читал только про Шерлока Холмса у Артура Конан Дойла и про Айвенго у Вальтера Скотта.

Шпигельглаз улыбнулся и сказал:

— Ты бы еще вспомнил про короля Артура.

Павел насупился и буркнул:

— Книжки про буржуев не читаю.

— Не обижайся. А придется, чтобы петь одним голосом с ними. И еще запомни: груз знаний — это тот груз, который не давит.

— Извините, Сергей Михайлович.

— Да ладно, проехали. А нюанс заключается в следующем: у англичан на физиономии написано: мы — повелители мира. И еще они в отличие от нас не лезут обниматься и держат дистанцию. У них особенный юмор, порой такой тонкий, что и не заметишь. А это, сам понимаешь, за один день в себе не выработаешь.

— Тогда поляком или греком. У нас в Мелитополе их было полно. Я даже по-польски говорить умею.

— Поляк далеко не худший выбор. Но еще важнее легенда прикрытия, — подчеркнул Шпигельглаз и продолжил: — Это, как правило, чья-то реальная жизнь, но ее надо знать… — здесь он обратил взгляд на Павла.

Тот на лету подхватил фразу и продолжил:

— Ее надо знать как таблицу умножения.

— Все так. Но одного этого недостаточно, ты должен знать ее лучше, чем собственную жизнь. Это первое правило разведчика-нелегала.

— Ясно.

— Второе правило: разведчика нелегала губит… — здесь Шпигельглаз улыбнулся и продолжил: — Не пистолет в кармане плаща или парашют за плечами, а неточность в деталях. Неточность, противоречия в деталях порождают у противника подозрения, подозрения дают основания для слежки, остальное становится делом техники.

— Ясно, Сергей Михайлович.

— Самая большая сложность заключается в том, чтобы твоя настоящая жизнь не проступила в легенде прикрытия. Свое прошлое ты должен вычеркнуть напрочь! Ты обязан так вжиться в легенду, чтобы даже думать, как тот человек, жизнью которого живешь. Ты должен с фотографической точностью рассказывать о местах, где никогда не бывал, и о событиях, в которых никогда не участвовал. Манера поведения и стиль общения должны соответствовать твоему общественному статусу.

— Понял. Я постараюсь, Сергей Михайлович. А какое следующее правило нелегала?

— Оно суровое. В случае угрозы провала разведчик-нелегал не может рассчитывать на помощь своего государства. Ему остается рассчитывать только на самого себя, в крайнем случае на резидента, если на то есть разрешение Центра. Поэтому, в случае угрозы провала, первое, что он должен сделать…

— Не паниковать и не делать опрометчивых шагов, — ответил Павел.

— Правильно. Каков его следующий шаг?

— Уничтожить все улики, раскрывающие его принадлежность к разведке.

— И не просто к разведке, а к советской разведке, — поправил Шпигельглаз, сделал паузу и продолжил: — Есть еще одно важное правило, но лучше им не пользоваться.

— Это же почему… а… а, понял, — догадался Павел, и его лицо затвердело.

— Сколько всего патронов в револьвере?

— Восемь или шесть, в зависимости от модели.

— В данном случае это неважно, последняя пуля себе. Ладно не будем об этом! — положил конец тяжелой теме Шпигельглаз и продолжил учебу-беседу:

— В чем состоит основная задача разведчика?

— В своевременном получении достоверной оперативной информации! — без тени сомнений заявил Павел.

— Абсолютно верно! — согласился Шпигельглаз и подчеркнул: — Кто владеет информацией, тот владеет миром. И здесь логически возникают следующие вопросы: как ее получить и из каких источников?

— С источниками понятно, это документы и люди, которые владеют информацией. А вот как ее получить, тут надо исходить из конкретной ситуации.

— Правильно. С документами понятно, к ним требуется иметь доступ. Основной же источник информации, как ты сам сказал, — люди. И не просто люди, а люди, обладающие секретной информацией. Вся сложность состоит в том, как их вывести на нужный разговор, чтобы не вызвать подозрений и получить то, что нас интересует?

— Начинать разговор с нейтральной, но близкой этому человеку темы.

— Как вариант — да. А чтобы идти дальше и формировать основу для будущей вербовки, необходимо знать увлечения и пристрастия кандидата.

— А для буржуев важны еще и деньги.

— Далеко не всегда, — не согласился Шпигельглаз и пояснил: — Мне приходится работать с царскими генералами и, как ты говоришь, буржуями. Я тебе так скажу: среди них есть немало тех, кто нам идейно близок, любит Россию и готов помогать бескорыстно. И таких людей с каждым днем становится все больше. Они понимают, какую угрозу несет фашизм, и готовы бороться с ним. Так что деньги деньгами.

— Их всегда будет мало! — заявил Павел.

— Поэтому они далеко не лучшая основа для вербовки, — отметил Шпигельглаз и продолжил свои размышления: — Все мы люди. Да, деньги и дружеские отношения могут служить основой для сотрудничества. Но самой прочной, и это показало время, является идейная основа. Ради идеи люди шли на каторгу и эшафот.

— Идея! Революция! Они позвали меня и брата под ее знамена. За них погиб Николай. Кем я, он и знакомые хлопцы были до революции? Да никем! Первый попавшийся городовой мог запросто бросить в темную, а к заводчику Хохловкину нас бы и близко на порог дома не подпустили! А сегодня, хочешь учиться, пожалуйста, иди в институт, в военное училище, академию, главное, чтобы голова варила. Сегодня ты инженер, а завтра нарком. Я, простой парень, стал офицером разведки. Да разве при царе о таком можно было мечтать? — с жаром говорил Павел.

Владевшие им эмоции передались и Шпигельглазу:

— Все правильно, Павел! Скоро будет 17 лет, как произошла революция! Все эти годы мировой империализм борется с нами и не может победить! Возникает естественный вопрос: в чем наша сила?.. И я так скажу: в вере! В нашей вере в торжество коммунизма! И пока она жива в нас, до тех пор мы непобедимы! — в голосе Шпигельглаза звучала непоколебимая уверенность, а в глазах вспыхнул огонь.

Павел впервые видел его таким и ловил каждое слово. Оно шло из глубины сердца Шпигельглаза. Он говорил так, будто вбивал гвозди:

— Вера — это стержень для разведчика. Когда ты находишься среди заклятых врагов! Когда тебе грозит смертельная опасность! Когда ты остаешься один на один со своей совестью! То только она — вера не позволит тебе ломаться и совершить предательство! С этим мы живем, с этим мы и умрем!

У Павла не нашлось слов. Он кивал головой и загоревшимися глазами смотрел на Шпигельглаза. Тот смутился и пробормотал:

— Что-то меня сегодня понесло. Возраст, старею.

— Да какой там возраст! О чем вы говорите, Сергей Михайлович! В вас говорит мудрость.

— Хорошо, если так, — согласился Шпигельглаз и, улыбнувшись, заметил: — А то бывает так, что возраст приходит один.

— Ведь мудрость определяется не годами, а пережитым. А вы через такое прошли, что…

— Стоп! Стоп, Павел! Хватит петь мне дифирамбы, а то бронзой покроюсь, — остановил его Шпигельглаз и объявил: — Перерыв!

Перерыв наступил для Шпигельглаза, но не для Павла. После легкого завтрака ему пришлось отправиться в другое крыло служебной дачи и продолжить занятие с опытным радистом. Для него, инструкторов по рукопашному бою, физической подготовке, стрельбе, минно-взрывному делу, а также разведчика наружного наблюдения и преподавательницы немецкого языка он был просто Андреем. Особый характер задания вынуждал его изменить не только имя, а менять внешность, для этого ему служили парик и очки. В течение двух часов вместе с радистом он отрабатывал на ключе свой почерк и сигнал опасности на тот случай, если придется работать под контролем абвера, с завязанными глазами проводил замену вышедших из строя ламп, учился зашифровке и расшифровке сообщений.

Палец Павла устал нажимать на ключ радиопередатчика, когда, наконец, наступило время обеда, и он мог позволить себе расслабиться, но ненадолго. Следующее занятие с ним снова проводил Шпигельглаз. На это раз они обсуждали различные варианты выхода на Коновальца, и здесь важная роль принадлежала Лебедю. То доверие, которое к нему сохранял главарь ОУН, как полагали Шпигельглаз и Судоплатов, позволяло избежать угрозы смерти со стороны службы безопасности. Вместе с тем протекция Лебедя своему «племяннику» Павлусю не гарантировала его от проверки. Она могла начаться сразу после пересечения границы, и об этом Павлу напомнил Шпигельглаз.

— Рекомендация Лебедя, так сказать твоей родственной связи, значит многое, но не гарантирует доверия со стороны Коновальца. Он не доверяет никому. Власть, тем более такая, как у него, — это одиночество. У нее нет друзей, есть только соперники и первый из них — Бандера.

— Я то же пришел к такому выводу, — согласился Павел и заметил: — Бандера — фанатик, и рядом с ним такие же, как он, — это Стецько и Шухевич. И мне кажется, что с течением временем они станут опасней, чем Коновалец и Мельник.

— Это если они станут. Коновалец не дурак, и пока в ОУН все определяют он, отчасти Мельник, а в основном абвер, Бандера останется на вторых ролях. Поэтому твоя задача, Павел, пока присматриваться к нему и выстраивать отношения. Но главную ставку делать на Коновальца. Ты должен завоевать его доверие, а это значит успешно пройти проверку.

— Думаю, пройду. Лебедь говорит, что ему уже становится страшно от моего национализма.

Шпигельглаз, хмыкнув, сказал:

— Смотри только до смерти не напугай Коновальца, а то вся наша комбинация пойдет насмарку.

— Постараюсь.

— А если серьезно, то проверять тебя начнут, как только перейдешь границу. В Финляндии тебя встретит личный представитель Коновальца Полуведько, он еще тот фрукт.

— Думаю, не подавлюсь.

— Оптимизм — это хорошо, но в меру. Нельзя исключать и того, что через финнов они посадят тебя в тюрьму и там будут раскручивать через агентуру.

— Я готов и к этому, Сергей Михайлович. В одной уже сидел, у генерала Шкуро, живой до сих пор.

— Живи хоть сто лет, Павел.

— Сто лет?! Ну уж нет! — воскликнул Павел, на его лице появилась и исчезла лукавая улыбка, он со всей серьезностью сказал: — Когда это вдруг случится, то я бы хотел, чтобы на моей могиле произнесли: «На девяносто девятом году жизни от нас безвременно ушел…»

— Ха-ха, — дружный хохот сотряс стены.

И когда он стих, Шпигельглаз, согнав улыбку с лица, заметил:

— Длину жизни нам отмеряют там, — и ткнул указательным палец вверх, затем прокашлялся и продолжил: — Я имею в виду в нашей партии. А вот ширину своей жизни каждый из нас определяет сам.

— Хорошо сказано, — признал Павел и поинтересовался: — А кому это высказывание принадлежит?

— Уже не важно. Сегодня для тебя важнее поскорее вжиться в роль племянника Лебедя. Но не сегодняшнего Лебедя, а того, кто проливал безвинную кровь на Украине. Разбейся в лепешку, но стань своим для Коновальца. Да, и не забывай про Мельника, он еще тот жук и работает на абвер.

— Постараюсь, Сергей Михайлович! Говорят, что из меня вышел бы хороший артист.

— Слов нет, артистическими талантами ты не обделен. Но сцена, на которой тебе предстоит играть, антрактом может и не закончиться.

— Я все понимаю, Сергей Михайлович. Свой выбор я сделал еще в 1918 году и от него не отступлю. Задание будет выполнено! — заверил Павел.

— Его надо не просто выполнить, а выполнить с максимальным для нас результатом. В чем он состоит, это тебе понятно?

— В том, чтобы проникнуть в верхушку ОУН и знать ее планы.

— Это минимум. А чтобы добиться большего, ты должен чувствовать бег времени и то, как в нем преломляется националистическая идея в сознании ее носителей. Ты должен понять, во что она выльется завтра, послезавтра.

— Преломляется? В каком это смысле, Сергей Михайлович?

— Начнем издалека. Возьмем Коновальца, Мельника и их ближайшее окружение. Кто они такие?

— Ярые враги советской власти! — без тени сомнений заявил Павел.

— Бесспорно! Важнее другое, надо понять, как они ими стали, что ими движет? И здесь обнаружатся любопытные подробности.

— Какие? В чем?

— Вспомни, что в Гражданскую войну происходило на Украине?

— Сплошная махновщина. Каждый мнил себя Наполеоном!

— С Наполеоном ты хватил. Банальные лавочники, не моргнув глазом, они продавались то Петлюре, то Скоропадскому, то немчуре. Коновалец оказался самым дальновидным среди этих гетманов на час. Он быстро смекнул, что Украина может стать ходовым товаром как для поляков, так и для немцев, и успешно торгует ею.

— С этим ясно. Мне другое не совсем понятно, Сергей Михайлович?

— Что именно?

— Вот вы сказали, надо чувствовать бег времени и то, как в нем преломляется националистическая идея. Что вы под этим подразумеваете? — допытывался Павел.

— Только то, что для Коновальца националистическая идея — это не более, чем бизнес. А вот для тех, кто идет ему на смену, она становится смыслом жизни, — пояснил Шпигельглаз.

— Вы имеете в виду Бандеру, Шухевича и Стецько?

— Да. За националистическую, фашистскую Украину они уже сегодня готовы умирать.

— То есть если победят бандеровцы, то наша борьба с ними будет борьбой не на жизнь, а на смерть.

— Да! Она станет борьбой идей. И здесь кроется главная опасность для нас. Если идеи местечкового галицийского национализма овладеют умами людей, то они станут грозной силой.

— Это же что получается? Они как наши коммунистические идеи станут… — у Павла больше не нашлось слов.

— Вряд ли. Но они попортят нам немало крови. И причина в том, что их поддерживает католическая церковь. Поэтому, Павел, внимательно вникни в историю галицийского национализма, дойди до его сути, чтобы успешно выполнить задание, — закончил Шпигельглаз очередной урок в школе выживания и передал папку с документами о деятельности ОУН.

Позже Павел Анатольевич с глубокой благодарностью вспоминал о той помощи, что ему оказал Шпигельглаз при подготовке к операции по внедрению в окружение Коновальца:

«…Исключительно полезными для меня были встречи с заместителем начальника Иностранного отдела ОГПУ — НКВД Шпигельглазом…» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 22).

После ухода Шпигельглаза Павел с головой погрузился в подборку материалов по ОУН, это были не только оперативные материалы: сообщения агентуры, спецдонесения, аналитические справки, а и собственно идеологические и пропагандистские материалы ОУН. И чем больше он вчитывался в них, тем все больше находил подтверждений тому, что человеконенавистническая идея о превосходстве одной нации, украинской над другими, возникла и получила идеологическое обоснование в Галиции гораздо раньше, чем в Италии и в Германии.

Галицийский национализм, ставший питательной средой для украинского неонацизма, зародился в конце XIX века в утробе разлагавшейся Австро-Венгерской империи. Его предтечами стали адвокат Николай Михновский и литературный критик, публицист Дмитрий Донцов и, конечно же, митрополит Андрей (Роман) Шептицкий. За спиной этого далеко не святого отца стоял Ватикан, спящий и видевший православную Малороссию в лоне католической церкви.

В 1902 году Михновский одним из первых выдвинул лозунг: «Україна для українцев» (Украина для украинцев. — Примеч. авт.) и затем развил его в опусе «Самостїна Україна» (Независимая Украина. — Примеч. авт.). В нем Михновский призывал своих последователей к тому, что:

«…Усi люди твоi браття, але москалi, ляхi, угри, румуни та жиди — се вороги нашого народу… Україна для украiнцев!» («Все люди твои братья, кроме москалей, ляхов, венгров, румын да жидов — это враги нашего народа. Украина для украинцев!» — Примеч. авт.).

Михновскому вторил другой апологет галицийского национализма Донцов. Русский по крови, уроженец Мелитополя, выпускник Санкт-Петербургского университета, он под влиянием революционных идей вступил в партию эсеров. По возвращении на Украину и переезде во Львов Донцов продолжил заниматься активной политической деятельностью. В 1909 году, выступая на студенческой тусовке, он обрушился с разгромной критикой на «православных попов, которые своим мракобесием отравляют разум трудящихся» и совершенно забыл «об интернациональном братстве народов».

Спустя четыре года Донцов пошел еще дальше и заявил о себе как ярый поборник отделения Украины от России. Ответ на вопрос о столь невероятном его кульбите содержался в спецсообщении одного из ценнейших агентов русской разведки начала ХХ века полковника австро-венгерской военной разведки Альфреда Редле. По его данным, Донцова взяли под свое крыло и небезвозмездно спецслужбы Австро-Венгрии, а позже Германии, вожделенно поглядывавшие на благодатные западные земли Российской империи. Поездки Донцова в Берлин, Вену и Берн щедро финансировались германским послом Г. Ромбергом.

В дальнейшем при поддержке немцев и австрийцев Донцов организовал Союз освобождения Украины. В то время как армии Германии и Австро-Венгрии сражались с русскими войсками на фронте, Донцов готовил плацдарм для завоевания Украины на идеологическом поле.

В числе других подписантов из Союза освобождения Украины он обратился с воззванием «К общественному мнению Европы». В нем они утверждали:

«…даже самый ужасный разгром этого государства (России. — Примеч. авт.) в настоящей войне будет только слабым ударом, от которого царизм оправится через несколько лет, чтобы продолжить свою старую роль нарушителя европейского мира. Только свободная, тяготеющая к правительственному союзу Украина могла бы своей обширной территорией, простирающейся от Карпат до Дона и Черного моря, составить для Европы защиту от России, стену, которая навсегда остановила бы расширение царизма и освободила бы славянский мир от вредного влияния панмосковитизма».

В 1926 году свои русофобские взгляды он изложил в опусе «Национализм» и в манифесте «К украинскому народу России». Основная их суть сводилась к создание расово чистой украинской нации и уничтожению «москальско-азиатской империи».

Теоретические постулаты Донцова воплотились в практику, когда он познакомился с бывшим прапорщиком австро-венгерской армии, петлюровским полковником Евгеном Коновальцем. Они организовали и с 28 января по 3 февраля 1929 года в Вене провели 1‐й Конгресс украинских националистов. В стороне от него не остался и митрополит Шептицкий, не без его участия разрозненные группы объединились в Организацию украинских националистов (ОУН).

Вчитываясь в материалы Конгресса, Павел остановился на справке на Шептицкого, отражавшей деятельность этого далеко не святого отца. В ней он нашел то, на что Шпигельглаз обращал особое внимание, а именно на тесную связь галицийского национализма с Римско-католической церковью. Проводником ее интересов выступал не кто иной, как Шептицкий.

Именно тогда, на переломе эпох, XIX и XX веков дальновидный папа Лев ХIII усмотрел за сумятицей в умах, охватившей Российскую империю, зараженную идеями марксизма, перспективу духовного завоевания Малороссии-Украины. В качестве плацдарма им была выбрана Галиция, где униатская церковь имела прочные позиции. Реализовать замыслы святых отцов предстояло Роману Шептицкому.

Родился он 29 июля 1865 года в аристократической польской семье и воспитывался в духе традиций прошлого. 1 октября 1883 года поступил на службу в австро-венгерскую армию, но из-за слабого здоровья через несколько месяцев вышел в отставку. В том же году был зачислен на юридический факультет Вроцлавского университета. Обладая несомненными талантами, Шептицкий в 1888 году блестяще защитил докторскую диссертацию в области права. После завершения учебы он совершил поездку в Италию, и она стала поворотной в его судьбе. Шептицкого принял папа Лев ХIII и сумел увидеть в молодом и блестяще образованном человеке того, кто мог успешно осуществлять экспансию католицизма в Галицию. Именно после той встречи Шептицкий сделал выбор — отказался от гражданской службы и светской жизни, в 1888 году принял монашество с именем Андрей и вступил в орден Святого Василия.

С того дня деятельный «слуга Ватикана» принялся усердно распахивать «духовное поле» Западной Украины. В Ватикане это не осталось незамеченным. В 1899 году Шептицкий был возведен в сан епископа Станиславского, через год, с 17 декабря 1900 года он уже митрополит Галицкий, а с 17 января 1901 года архиепископ Львовский и епископ Каменец-Подольский.

Укрепив свои позиции в Галиции, Шептицкий обратил свой взгляд на Восток. Осенью 1908 года он, презрев Господа, нелегально по фальшивым документам въехал в Российскую империю, где имел встречи с религиозными единомышленниками, входившими в подпольные униатские общины, действовавшие в Санкт-Петербурге и в Москве. В ходе общения с ними Шептицкий продвигал идею расширения унии в западные районы Малороссии. Дальше — больше, в своих проповедях он заявлял о необходимости ее отделения от Российской империи. Эта его деятельность, далекая от религиозной, не осталась без внимания российской контрразведки.

19 сентября 1914 года во Львове Шептицкий был арестован российскими военными властями и направлен в ссылку сначала в Киев, а затем отбывал ее в Курске, Новгороде и в Суздальском мужском монастыре. За это время он только укрепился в своих антироссийских взглядах. После Февральской революции 1917 года в России Шептицкий, по предложению главы Временного правительства Керенского, был отпущен на свободу, возвратился во Львов и с удвоенной энергией взялся за реализацию своих замыслов. В лице Коновальца, Донцова и бывшего управляющего своим имением Андрея Мельника он нашел активных единомышленников.

При этом Шептицкий ухитрялся одновременно служить нескольким господам: посланнику Господа на земле — папе и… германской спецслужбе! При его непосредственном участии была организована встреча Коновальца с главой германской разведки полковником Вальтером Николаи. По ее результатам Коновалец с восторгом писал Шептицкому:

«…Предыдущие встречи с второстепенными представителями немецкой разведывательной службы настолько заинтересовали ее ответственных руководителей, что на очередное свидание прибыл собственной персоной полковник Вальтер Николаи. Шеф немецкой разведки интересовался всем: историей создания УВО (Украинская войсковая организация, создана в 1920 г. — Примеч. ред.), ее составом, направлением и масштабами ее деятельности, но больше всего — реальными возможностями УВО на Советской Украине. Он еще и еще раз возвращался к разговору о связи с засланными туда резидентами и о трудностях агентурной работы на советской территории» (Судоплатов А. Тайная жизнь генерала Судоплатова. Кн. 1. С. 149).

Все эти материалы подтверждали оценку Шпигельглаза о том, что симбиоз ОУН и католической церкви представляет серьезную угрозу не только в настоящем, а и в будущем. Каким оно может быть, Павел, пытаясь понять, обратился к подборке материалов на Бандеру. Они не оставляли сомнений в том, что в его лице советская власть имеет непримиримого врага, который ни перед чем не остановится в достижении своей цели.

Само место рождения и происхождение Бандеры предопределили его пещерные националистические взгляды. Родился он 1 января 1909 года в галицийском селе Старый Угринов на территории королевства Галиции и Лодомерии, входившего в состав Австро-Венгрии, в многодетной семье грекокатолического священника Андриана Бандеры.

После распада Австро-Венгрии отец Бандеры, забыв про Господа, принял деятельное участие в формировании из жителей окрестных сёл вооружённых отрядов. Позднее перебрался в город Станислав, стал депутатом парламента Западно-Украинской народной республики, а затем продолжил службу капелланом в Украинской галицийской армии (УГА). После ее поражения от польских войск в 1920 году бежал в Старый Угринов и вернулся на церковную службу.

Бурные события тех лет наложили отпечаток на образ мыслей и действий юного Бандеры. Война и разруха рано лишили его детства и привели в политику. В 1922 году он поступил в скаутскую националистическую организацию «Пласт» и вскоре вошел в состав руководства 2‐го куреня «Красная калина». Готовя себя к будущей борьбе за самостийну Украину, Бандера изучал опусы Михновского, Донцова и готовился физически к будущим испытаниям. По утрам он обливался ледяной водой и подолгу стоял раздетым на морозе.

Повзрослев, Бандера занялся распространением пропагандистских материалов и вовлекал в деятельность организации новых членов, позже работал в пропагандистском отделе ОУН — УВО. Во время учебы в Львовском политехе с 1928 по 1934 год вел националистическую агитацию среди студентов, знакомил их с нелегальной литературой националистического толка: «Пробуждение нации», «Украинский националист» и одновременно писал пропагандистские статьи под псевдонимом Матвей Гордон.

В 1932 году в городе Данциге состоялось его знакомство с Коновальцем. С того времени политическая карьера Бандеры резко пошла вверх, уже через год на него возложили обязанности краевого проводника ОУН в Западной Украине и коменданта боевого отдела ОУН — УВО.

Его активная антипольская деятельность не осталась без внимания полиции, только за период с 1930 по 1933 год он арестовывался пять раз. Преследования и аресты не сломили Бандеру. 22 декабря 1932 года в день казни боевиков ОУН Василия Биласа и Дмитрия Данилишина, совершивших теракт в отношении польского политика Тадеуша Голувко, Бандера и будущий капитан СС Роман Шухевич организовали дерзкую пропагандистскую акцию: в момент повешения боевиков в церквях Львова раздался колокольный звон. К тому времени на руках самого Бандеры уже была кровь профессора Бабийя, студента Бачинского, взрыв редакции львовской антифашистской газеты «Сила».

Внимательно анализируя материалы на Бандеру, Павел все больше находил подтверждение оценкам, высказанным Шпигельглазом, что в деятельности ОУН вскоре наступит новый период и ее будущее будут определять такие, как Бандера, Стецько и Шухевич. В свои двадцать четыре года Бандера проявил себя не только как матерый, безжалостный боевик, а и идеолог, предложивший наряду с проведением акций устрашения в отношении власти инспирировать среди украинского населения «массовые протесты, направленные на пробуждение национального самосознания». К их числу Бандера относил панихиды и манифестации, посвящённые памяти казненных боевиков ОУН, сооружение им символических могил, бойкот польских товаров и государственных символов, игнорирование польского языка.

Перевернув последнюю страницу подборки материалов на Бандеру, Павел с пронзительной остротой ощутил, насколько невероятно сложное задание ему предстояло выполнить. И не столько страх смерти, а сколько сомнения в том, что ему удастся перевоплотиться в таких нелюдей, как Бандера, Стецько и Шухевич, не давали покоя. Их развеяли Шпигельглаз и Горожанин. Долгие и обстоятельные беседы с ними позволили Павлу обрести уверенность в себе и вжиться в образ «племянника Лебедя». С каждым новым днем образ юного мальчишки, который в далеком 1919 году встал под знамена революции, становился все более размытым. Его место не только на словах, а и в мыслях все больше занимал ярый националист Павлусь.

Позади остались восемь месяцев напряженнейшей подготовки, когда опытнейший мастер перевоплощения Шпигельглаз посчитал, что Павел готов к выполнению задания. Помощником в предстоящей опаснейшей игре советской разведки с ОУН и абвером предстояло стать испытанному другу и соратнику — Эмме. Это было их добровольное решение, и руководство ИНО поддержало его.

Все эти месяцы одновременно с Павлом Эмма готовилась на роль связника. По легенде ей предстояло стать студенткой женевского университета. Легализовавшись в Швейцарии, она должна была, используя в качестве прикрытия учебу, поддерживать связь Центра не только с Павлом, а и с рядом агентов советской разведки, действовавших в Швейцарии и Франции. Вывод Павла и Эммы в Западную Европу предусматривался по двум разным каналам и был разнесен по времени.

Наконец наступил этот день. Заключительные встречи на конспиративных квартирах с руководством ИНО, последние инструктажи, а дальше полная неизвестность, когда Павлу и Эмме предстояло рассчитывать только на самих себя и на удачу, которая так переменчива в судьбе разведчика. Что они чувствовали в тот последний час перед тем, как расстаться и тронуться в опасный и неизведанный путь, так и осталось тайной. Свои чувства они не доверили ни близким, ни бумаге.

Первым за границу отправился Павел вместе с Лебедем. На календаре был апрель 1936 года. Все то время пока они добирались до Хельсинки, где их ждал Полуведько — личный представитель Коновальца в Финляндии, в Павле подспудно жила тревога. То, как поведет себя Лебедь, не давало ему покоя. Его опасения не подтвердились. Лебедь безукоризненно сыграл роль заботливого «дядьки», пекущегося о «племяннике», который станет «достойной ему сменой в борьбе за свободу Украины». Оставив «племянника» на попечение Полуведько, он возвратился в Москву, отчитался перед Шпигельглазом и затем выехал в Харьков, где занимал скромную должность в строительном тресте.

Отдавая должное Лебедю, Павел Анатольевич признавал:

«…Лебедь стал для нас ключевой фигурой в борьбе с бандитизмом на Украине в 20‐хгодах…ОтЛебедя, которомумыразрешаливыезжатьнаЗападв20‐хи30‐хгодахпонелегальнымканалам, намисталоизвестно, чтоКоновалецлелеялпланызахватаУкраинывбудущейвойне. ВБерлинеЛебедьвстречалсясполковникомАлександером, предшественникомадмиралаКанарисана посту руководителя германской разведслужбы в начале 30‐хгодов, иузналотнего, чтоКоновалецдваждывиделсясГитлером, которыйпредложил, чтобынесколькосторонниковКоновальцапрошликурсобучениявнацистскойпартийнойшколевЛейпциге» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 23).

Оставшись в Хельсинки, Павел ждал вызова от Коновальца. А тот не спешил, годы беспощадной борьбы за власть и собственную жизнь научили его никому не доверять и даже такому испытанному «другу», как Лебедь. В очередной раз подтверждался прогноз Шпигельглаза, Павла проверяли на лояльность. Шли дни, недели, а в его положении ничего не менялось. Неопределенность и не только она, а и поведение Полуведько все больше действовали на нервы Павла. Скупердяйство личного представителя Коновальца было запредельное. Он держал Павла впроголодь, на расходы давал всего 10 финских марок, которых едва хватало на один скромный обед, и содержал в спартанских условиях.

Такое отношение к «племяннику Лебедя» со стороны Полуведько было обусловлено не только природной прижимистостью, а и во многом его политическими взглядами. Павел настолько вошел в образ украинского националиста, что Полуведько, чтобы не дать воли своим рукам, всячески сторонился его. И тому находилось объяснение, в голове Коновальца вряд ли бы уложилось то, что Полуведько, как и Лебедь, также оказался агентом советской разведкой. В своих отчетах, адресованных в ИНО, он охарактеризовал Павла как «отъявленного националиста, которого мало убить».

Так, вольно или невольно Павел стал жертвой блестящего исполнения роли «отмороженного националиста» и за это расплачивался своим желудком. С каждым днем голод все больше давал знать о себе. Чтобы совсем не отощать, он, презрев гордость, подкармливался на явочной квартире советской разведки в Хельсинки во время встреч со своими кураторами Зоей и Борисом Зарубиными. Но и они не слишком баловали Павла, опасаясь, что его сытый вид насторожит Полуведько. Об этом, не самом лучшем периоде в своей жизни, так вспоминал Павел Анатольевич:

«…В Финляндии (а позднее и в Германии) я жил весьма скудно: у меня не было карманных денег, и я постоянно ходил голодный…»

Несколько облегчали его положение в Хельсинки Зарубины:

«…приносили бутерброды и шоколад. Перед уходом они просматривали содержимое моих карманов, чтобы убедиться, что я не взял с собой никакой еды: ведь это могло провалить нашу игру» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 25).

Жизнь Павла впроголодь и под подозрением продолжалась почти два месяца. Коновалец ждал доклада о результатах проверки «племянника старого друга». Она завершилась благополучно, подтверждением тому служило появление в Хельсинки посланцев Коновальца — Грибивского (Канцлера. — Примеч. авт.), приехавшего из Праги, и Андриевского — из Брюсселя. К ним присоединился Полуведько, и они все вместе пароходом отплыли в Стокгольм. Перед посадкой Павлу вручили литовский паспорт на имя Николса Баравскакса.

Липа, которую сляпали то ли в абвере, а скорее в литовской спецслужбе, была выполнена столь топорно, что Павел едва не погорел на паспортном контроле в Стокгольме. В паспорт была вписана фамилия ни Баравскакса, а некоего Сциборского, как оказалось, члена Центрального провода ОУН, и вклеена его же фотография. Павел оказался на грани провала. Ситуацию спас Полуведько, имевший задание от советской разведки обеспечить контроль за Павлом вплоть до вывода его на Коновальца. Он устроил скандал, обвинил портовые службы в путанице с паспортами, и это сработало. Дальнейший путь в Германию прошел гладко, незримая тень абвера оберегала их от эксцессов, подобных стокгольмскому. В Берлин они прибыли в июне 1936 года.

Столица Германии встретила Павла вылизанными до зеркального блеска улицами и площадями, бравурными маршами, колоннами марширующих коричневорубашечников и огромными красными полотнищами на фасадах зданий, где размещались государственные учреждения. Под порывами ветра полотнища трепетали, на них вздувалась и паучилась зловещая свастика. Она была повсюду: в окнах трамваев, машин и домов. Все, что наблюдал и слышал Павел, подтверждало разведывательную информацию советской берлинской резидентуры — фашизм в Германии набирал силу и уже ничто, и никто был не в силах его остановить. Некогда мощное рабочее движение фашисты обезглавили, его лидеров Эрнста Тельмана, Гейнца Неймана, Германа Реммеле и других заключили в концлагеря, а те коммунисты, что избежали ареста, ушли в глубокое подполье.

После всего увиденного и услышанного у Павла не оставалось сомнений в том, что будущая угроза для СССР исходит именно из Германии. Прогноз Слуцкого, Шпигельглаза и Горожанина, что война с ней не за горами, находил свое подтверждение. Какую роль в ней германские спецслужбы отводили ОУН, ему предстояло выяснить, но для этого требовалось войти в доверие к Коновальцу. Судя по тому, как он себя вел, «племенник старого друга» был для него «темной лошадкой». Об этом Павлу говорил «почетный эскорт» из Полуведько, Грибивского и Андриевского. В их сопровождении он отправился на явку с Коновальцем. Вот как Павел Анатольевич описывает эту первую и определяющую встречу с главарем ОУН:

«…Наша встреча проходила на квартире, находившейся в здании музея этнографии и представленной ему германской разведслужбой. Он расспрашивал меня обо всем с большим пристрастием» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 25).

Результатами беседы с «племянником друга» Коновалец остался доволен. Он увидел в нем перспективного кандидата на роль будущего личного представителя ОУН на Украине и, подключив свои связи в абвере, договорился о прохождении Павлом курса специальной подготовки. С сентября 1936 года и в течение трех месяцев уже опытный советский разведчик, всячески скрывая ранее полученные навыки, осваивал азы разведывательно-диверсионной деятельности в лейпцигской спецшколе.

Опыт, полученный Павлом Анатольевичем во вражеской спецслужбе, сыграл неоценимую роль. Спустя пять лет, когда началась Великая Отечественная война, знания, полученные им в абвере, позволили уже в качестве начальника Особой группы при наркоме НКВД СССР организовать ее эффективную деятельность в борьбе с гитлеровскими спецслужбами.

Во время учебы, как отмечал Павел Анатольевич:

«…я имел возможность познакомиться с оуновским руководством» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 27).

Подготовка в спецшколе стала серьезным испытанием Павла и могла закончиться для него провалом. Ее работу курировал один из будущих руководителей «Абвера‐2», опытный профессионал полковник Эрвин фон Лахузен. Отбирая из числа слушателей будущих перспективных агентов германской разведки, он положил глаз на Павла.

«…я отверг предложение о моей встрече с полковником Лахузеном из штаб-квартиры абвера. Вступать в прямые контакты с германской разведкой было бы рискованно, так как немцы могли принудить меня к сотрудничеству» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 28).

После завершения учебы в абвере Коновалец взял Павла с собой в инспекционную поездку для проверки структур ОУН в Западной Европе и заодно, чтобы ближе к нему присмотреться. Она заняла три недели. Одним из первых пунктов их маршрута стал Париж.

На дворе стоял декабрь. Однако зима не спешила вступать в свои права и напоминала о себе лишь легкими заморозками по утрам и изредка короткими моросящими дождями. В тот день, когда Павел и Коновалец вышли из поезда и ступили на перрон парижского вокзала, осень ненадолго возвратилась в столицу Франции. Со стороны Атлантики подули теплые ветры, и небо прояснилось. В просветах между облаками проглянули небо василькового цвета и зимнее солнце, изрядно потускневшее за знойное лето и жаркую осень. Оно нехотя согревало нежным теплом горожан, лениво плескалось блеклыми лучами в пронзительно синих водах Сены и тусклыми бликами поигрывало на бронзово-золотистом ковре из опавших листьев.

Париж предстал перед Павлом в своем самобытном и неповторимом виде. В нем самым невероятным, самым непостижимым образом, в гармоничном сочетании архитектурных линий, образов и цветов совмещалось, казалось, несовместимое. В ажурных арках мостов, соединявших берега Сены, в величественных дворцах, немых свидетелях исторических событий, под сводами которых звучали голоса гениев, и в самом воздухе вопреки неумолимому времени продолжал сохраняться неистребимый дух романтики, невероятных приключений и большой любви, воспетых с такой пронзительной силой и мощью в великих произведениях Александра Дюма и Жюля Верна.

Павел впервые оказался в Париже и не мог не поддаться магии этого неповторимого города. Он так вспоминал о нем:

«…Я был под огромным впечатлением от Парижа и остаюсь его поклонником до сегодняшнего дня» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 30).

Поселившись в отеле, Павел и Коновалец, не откладывая дела в долгий ящик, приступили к инспекции парижских структур ОУН. За чередой встреч с представителями из числа первой волны эмиграции второй половины XIX века и следующей, последовавшей после революции и Гражданской войны в Малороссии, а также французскими политиками и местными нацистами, поддерживавшими украинских националистов, Павел не забывал о главном — о встрече со связником Центра.

Улучив момент, он покинул Коновальца и, меняя транспорт: такси, автобус, метро, отправился на явку. Она была назначена на углу Плас де Клиши и бульвара де Клиши. Осмотревшись по сторонам и не заметив поблизости враждебных глаз и ушей, он, приближаясь к месту явки, гадал, кто бы мог оказаться на месте курьера, и в душе молил, чтобы им оказалась Эмма. Однако Центр был скуп в своей информации и сообщил:

«…Курьер Вам лично известен. Вам надлежит дважды в неделю между пятью и шестью вечера появляться на углу Плас де Клиши и бульвара де Клиши» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 30).

Павел строго следовал инструкции Центра: в начале шестого вышел на угол Плас де Клиши и бульвара де Клиши, прострелил взглядом по сторонам, слежки не обнаружил и задержал взгляд на окнах кафе. В следующий миг для него перестал существовать весь остальной мир. Он видел только ее — ту единственную в его жизни и ни с какой другой не сравнимую любимую женщину.

Париж, опасность и модный европейский наряд преобразили Эмму. Они придали жене и боевой соратнице еще большее очарование и необыкновенный шарм. Павел купался в любящих небесной синевы глазах Эммы и любовался ею. Чувственные губы и задорные ямочки, появлявшиеся на щеках, когда она улыбалась, притягивали к себе как магнит. Грудной голос ласкал слух, а трепет пальцев ее руки отзывался в сердце Павла сладостной, щемящей болью. Но ни он, ни Эмма не могли позволить себе дать волю охватившим их чувствам, суровая профессия разведчика не оставляла им иного выбора, как только любить глазами. В эти короткие минуты встречи вдали от Родины, в окружении врагов Павел, как никогда ранее, пронзительно остро ощутил, как дорога ему Эмма. Не задумываясь, он готов был отдать за нее свою жизнь.

Долго в кафе они не задержались. Представитель Центра, остановив на нем свой выбор, допустил ошибку. Павел Анатольевич решил исправить ее на месте:

«…Мне сразу же стало совершенно ясно: место для рандеву выбрано крайне неудачно, так как сновавшая вокруг толпа не давала возможности проверить, есть ли за тобой хвост или нет.

Опыт моей работы в Харькове против польской агентуры научил меня, что почти во всех провалах виноват был неудачный выбор места встречи» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 30).

Не сговариваясь, они отправились в недорогой отель, где Эмма снимала номер, соответствующий статусу студентки, приехавшей на каникулы в Париж. В нем им ничто не угрожало и не мешало. Павел, напрягая память и не упуская важных деталей, сообщил ей все то, что ему за девять месяцев удалось узнать о деятельности ОУН, роли Коновальца, Мельника и Бандеры в ее деятельности, противоречиях между ними, а также связях с германскими спецслужбами и замышляемых подрывных акциях, направленных против СССР и его представительств за рубежом.

В той операции НКВД то была первая и последняя встреча Павла и Эммы за границей. Он, знавший не понаслышке о возможностях, мощи и бесчеловечном характере ОУН, не намеривался дальше подвергать жену смертельному риску и настоял на том, чтобы она передала в Центр его категорическое требование по смене связника. В Москве вняли доводам Павла и пошли ему навстречу. Теперь, когда самый близкий ему человек находился вне опасности, он полностью сосредоточился на выполнении задания. Дальнейший успех во многом зависел от степени доверия к нему со стороны Коновальца.

И здесь Павлу помог случай. Он не преминул воспользоваться им. Произошло это не в лучшем месте — на кладбище, куда он отправился вместе с Коновальцем. Тот, приезжая в Париж, не упускал возможности посетить могилу своего кумира Симона Петлюры. Коновалец боготворил его и называл «нашим знаменем и самым любимым вождем». Стоя у надгробия бывшего главы Директории Украинской Народной Республики, он расчувствовался и излил перед Павлом свою душу. Находчивость и артистические способности Павла не подвели его. Он достал из кармана носовой платок, склонился к могиле, бережно сложил в него горсть земли. В ту минуту его лицо выражало благоговение перед ушедшим в мир теней Петлюрой. В эти минуты даже сам великий Станиславский без тени сомнений сказал бы: «Верю!»

Поверил и Коновалец! Он воскликнул:

«…Что ты делаешь?

— Эту землю с могилы Петлюры отвезу на Украину, — ответил я, — мы в его память посадим дерево и будем за ним ухаживать.

Коновалец был в восторге. Он обнял меня, поцеловал и горячо похвалил за прекрасную идею. В результате наша дружба и его доверие ко мне еще более укрепилось» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 32).

После случая на парижском кладбище для Павла уже не существовало ни личных тайн Коновальца, ни тайн в деятельности ОУН, ни тайн о ее связях со спецслужбами Германии. Он получил доступ к самой секретной информации, но этим не ограничился и искусно углублял раскол в верхушке националистов, сталкивал лбами «стариков» — окружение Коновальца и «молодых волчат» — Бандеру и тех, кто стоял за ним.

По возвращении из Парижа в Берлин Павел, воспользовавшись свободой, предоставленной ему Коновальцем, выехал в Вену, где ему была назначена явка со связником Центра. На этот раз на нее прибыл один из самых опытных советских разведчиков Петр Зубов. Встреча с ним не заняла много времени, встретились два профессионала, которые понимали друг друга с полуслова. Павел передал собранную информацию и получил новое задание, оно касалось выяснения характера совместной деятельности ОУН и абвера на Западной Украине.

Озабоченность Центра данным вопросом была более чем обоснованной. Угроза войны с Германией нарастала, а разведывательно-подрывная деятельность украинских националистов приобретала все более масштабный характер. В этих условиях Слуцкий и Шпигельглаз посчитали необходимым изменить статус Павла, поднять его до уровня головного представителя ОУН на Украине. И здесь снова понадобился «старый друг» Коновальца и проверенный в деле Лебедь. По каналу, организованному через Финляндию, а именно Полуведько, главарю ОУН было сделано предложение, от которого тот не мог отказаться.

В частности, Лебедь сообщал, что через соратника националистов, капитана судна загранплавания «удалось пробить для Павлуся должность судового радиста». Получив эту информацию, Коновалец ни секунды не колебался и поддержал. Он, рассчитывая оперативно получать информацию о состоянии нелегальных структур ОУН на Украине и направлять их деятельность, назначил Павла своим представителем. Замысел Слуцкого и Шпигельглаза удался, и они с нетерпением ждали возвращения Павла.

Коновалец не стал медлить и направил его в СССР. По пути до советской границы Павла сопровождал сам заместитель Коновальца — Сушко. Они благополучно добрались до Финляндии и вышли к «окну» на границе. От родной земли Павла отделяли несколько сотен метров нейтральной полосы. Он ступил на нее. Под ногами чавкала болотная жижа, каждый шаг давался с трудом, метр за метром Павел становился все ближе к родной советской земле. Впереди возник полосатый пограничный столб, на нем угадывались четыре буквы: СССР. И здесь произошло то, что не укладывалось в планы ни Сушко, ни чинов из абвера. За спиной Павла прозвучал грозный окрик, лязгнул затвор винтовки и в следующее мгновение, как из-под земли появились финские пограничники. Они задержали его и препроводили в тюрьму.

По обе стороны: в Москве и Берлине — поднялся не шуточный переполох.

«…Чтобы узнать, что со мной произошло, на границу выехали Зубов и Шпигельглаз. Все посчитали, что, скорее всего, меня ликвидировал Сушко» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 34).

В течение трех недель между Берлином и Хельсинки, абвером и финской контрразведкой шло выяснение обстоятельств происшествия и поиск козла отпущения. Все это время Павел содержался в камере и подвергался допросам. Он строго придерживался легенды прикрытия и не дал повода следователям для подозрений в причастности к советской разведке. Наконец Коновалец, абвер и финская контрразведка разобрались в ситуации, и Павел вышел на свободу. Чтобы дальше не искушать судьбу, в Берлине решили отправить его в СССР по легальному каналу. В сопровождении все того же Полуведько он добрался до Таллина. В Эстонии Павел не задержался и с новым литовским паспортом на руках по краткосрочной туристической визе въехал в Советский Союз. Через сутки он был уже в родных стенах на Лубянке и доложил о результатах выполнения задания.

Их высоко оценили не только непосредственные начальники Слуцкий и Шпигельглаз, а и в Кремле. Подтверждением тому стала встреча Павла с Васильевым — сотрудником секретариата Сталина. Тот высоко отозвался о его деятельности в ОУН и сообщил, что о ней будет доложено самому Вождю.

Это был общий успех участников оперативной разработки ОУН. И когда официальные отчеты приобщили в дела, Слуцкий пригласил к себе на «товарищеский ужин» Павла, Эмму, Шпигельглаза и супругов Зарубиных.

В тот день, по признанию Павла, второй раз за тридцать лет он выпил рюмку водки, и у него закружилась голова. Она кружилась не от спиртного, а от счастья. Он был счастлив тем, что успешно выполнил задание и вернулся живым. Его окружали не просто близкие по духу люди, а профессионалы самого высокого уровня, безоговорочно принявшие в свои ряды.

В те мгновения своего профессионального триумфа Павел не мог даже подумать, что дружеское застолье у Слуцкого через год едва не обречет его на смерть.

Все это было еще впереди. На следующий день Павел с головой окунулся в работу. Ему приходилось разрываться между оперативной работой, заниматься разработкой нелегальных структур ОУН на Украине и одновременно исполнять роль представителя Коновальца. В течение 1937 и значительной части 1938 года он под прикрытием радиста грузового судна выезжал в Западную Европу и там встречался с Коновальцем и добывал информацию о планах ОУН и стоящего за ней абвера. Они приобретали все более зловещий характер, вызывали все большую тревогу в Кремле и не оставляли советскому руководству иного выбора, как перейти к решительным действиям.

Часть 3

Задание Сталина

Усиление нацистов во главе с Гитлером у власти в Германии вело к радикальному изменению военно-политической обстановки в Европе. «Западные демократии» в лице политиков и бизнесменов Великобритании и США видели в них ту самую силу, которую можно было направить против ненавистной им власти большевиков в Советской России. В Вашингтоне и Лондоне делали все, чтобы ускорить этот процесс и выпустить из «клетки» Версальского договора матеревшего не по дням, а по часам зверя.

В 1933 году по приглашению руководства США страну посетила внушительная немецкая делегация, возглавляемая главным банкиром Германии Я. Шахтом. Она имела встречи с президентом Ф. Рузвельтом и представителями крупного бизнеса. Их результатом стало предоставление правительству Гитлера новых займов в сумме 1 миллиарда долларов. Вслед за этим американские бизнесмены активно включились в развитие экономики Германии. К началу 1940 года на ее территории действовало около 60 филиалов таких крупных компаний, как «Дженерал электрик», «Стандард ойл», «Форд» и других.

Наряду с серьезными капиталовложениями в экономику Германии США и Великобритания в 1935 году сняли с нее финансовое ярмо. Берлин полностью прекратил выплату по репарациям, установленным Версальским договором. Выпуская Германию из экономического и политического подполья, Лондон и Вашингтон преследовали далеко идущие цели. Почву для них давали приватные беседы британских и американских политиков с нацистскими функционерами. Немцы недвусмысленно намекали, что Германии необходимо расширение жизненного пространства, и убеждали, что вектор движения будет направлен на Восток — на большевистскую Россию.

Ныне в Париже и Лондоне предпочитают сегодня не вспоминать о своей позорной, соглашательской позиции с нацистами, но она была. Свидетель ее, У. Черчилль, ссылаясь на свои беседы с германским послом в Англии И. Риббентропом, позже вспоминал:

«…Он сказал мне, что ему предлагали пост министра иностранных дел Германии, но что он просил Гитлера отпустить его в Лондон, чтобы добиться англо-германского союза… Немцы, быть может, и попросят вернуть им немецкие колонии, но это, конечно, не кардинальный вопрос. Важнее было, чтобы Англия предоставила Германии свободу рук на востоке Европы. Германии нужен лебенсраум, или жизненное пространство, для ее все возрастающего населения. Поэтому она вынуждена поглотить Польшу и Данцигский коридор. Что касается Белоруссии и Украины, то эти территории абсолютно необходимы для обеспечения будущего существования германского рейха, насчитывающего 70 миллионов душ» (Черчилль У. Вторая мировая война. Кн. 1. Т. 1. С. 102).

В Лондоне — давнем ненавистнике Москвы — сигналы фашистской верхушки приняли и поспешили снять последний заслон на пути милитаризации Германии. 18 июня 1935 года было заключено новое англо-германское соглашение, которое торпедировало еще одно положение Версальского договора. Германия получала право иметь флот, составляющий 35 %, а по подводным лодкам — даже 45 % от английского. Позже на Нюрнбергском процессе Риббентроп показал:

«…Гитлер и я были весьма довольны этим договором. Гитлер был счастлив как никогда».

Берлин, получив от США, Великобритании и Франции индульгенцию, принялся готовить очередной «Drang nach Оsten» (Натиск на Восток. — Примеч. авт.). Первыми за реализацию этого замысла взялись спецслужбы Германии абвер и Главное управление имперской безопасности. Их основные усилия были направлены на получение данных об экономическом потенциале СССР, состоянии и боеспособности частей Красной армии, а также на создание нелегальных сетей на советской территории в целях осуществления диверсионной и повстанческой деятельности. Для реализации этого замысла им не пришлось долго искать услужливых конфидентов, они находились под рукой — различные антисоветские организации из числа эмигрантов и, конечно же, ОУН.

В Германии, давно поглядывавшей на один из самых лакомых кусков российской, а затем советской империи — Малороссию — Украину, не оставили без внимания деятельных, закаленных в Гражданской войне галицийско-украинских националистов. Германская разведка, реализуя давние и далеко идущие замыслы воротил крупного бизнеса А. Круппа, Ф. Тиссена, Э. Кирдорфа, Я. Шахта и других, сделала на них ставку. Подтверждение тому можно найти в «Меморандуме по украинскому вопросу». Документ был подготовлен в аппарате нацистской партии — НСДАП в 1938 году. В нем говорилось:

«…в 1922 году начальник немецкой контрразведки полковник Гемпш достиг письменного соглашения с руководителем ОУН полковником Е. Коновальцем, на основании которого украинская организация получала материальную поддержку, за что передавала отделу контрразведки сведения о польской армии. Затем организация взялась за подготовку в Польше диверсионных актов. Регулярная месячная плата Коновальцу доходила до 900 марок».

В Берлине знали, на кого делать ставку, за главарями ОУН была давняя история, в ее основе лежала ярая русофобская и человеконенавистническая идея. Руководители германской разведки, чтобы держать на коротком поводке Коновальца и его головорезов, потребовали от него перенести штаб-квартиру ОУН из Вены в Германию. С этой целью в предместье Берлина Вильгельмсдорфе был построен центр специальной подготовки для украинских националистов. На его базе велось их обучение навыкам разведывательно-диверсионной деятельности. Управляли учебным процессом офицеры абвера и подручный Коновальца Рыхард Ярый, он же Ярыга-Рымарт, он же Карлаты, к тому времени уже состоявший в штате германской разведки.

С самим Коновальцем, дабы не компрометировать его в глазах верхушки и рядовых членов ОУН, как борца за «Суверенную Соборную Украинскую Державу», абвер также установил конфиденциальные отношения и тщательно скрывал их от его окружения. По оперативным учетам германской разведки он проходил как агент «Консул-1». Подтверждение тому можно найти в показаниях от 15.10.1946 года следователю МГБ СССР капитану А. Копелянскому куратора Коновальца полковника Э. Штольце — заместителя руководителя «Абвер‐2» (отдел германской разведки и контрразведки, занимавшийся, изготовлением средств террора и диверсии, заброской агентуры в тыл противника, организацией диверсионных и террористических актов. — Примеч. авт.). В частности, Штольце показал:

«…для подрывной деятельности в Польше мы использовали украинских националистов. С целью привлечения широких масс для подрывной деятельности против поляков нами был завербован руководитель украинского националистического движения полковник петлюровской армии, белоэмигрант Евген Коновалец (Консул 1), через которого в Польше, областях Западной Украины проводились террористические акты, диверсии, а в отдельных местах — небольшие восстания…

В начале 1938 года я лично получил указания от адмирала Канариса о переключении имеющейся агентуры из числа украинских националистов на непосредственную работу против Советского Союза.

В г. Баден (Австрия) на квартире австрийского генерала в отставке Курмановича (украинца по происхождению), проживавшего по ул. Кайзера Вильгельма, была устроена первая встреча с Коновальцем. Со стороны германской разведки присутствовали начальник отдела «Абвер-2» майор Гросскурт и я, являвшийся его заместителем. Коновалец охотно согласился переключить часть оуновского подполья непосредственно против Советского Союза…» (УРАФ ФСБ РФ. Д. 20944. Т. 1. Л. 14–30).

Коновалец был не единственным германским агентом в верхушке ОУН. В начале 1939 года на конспиративной квартире (угол Берлинерштрассе — Фридрихштрассе), содержателем которой являлся офицер Кнюсман — доверенное лицо Канариса, Штольце с участием будущего руководителя «Абвер‐2» полковника Э. Лахузена привлек к сотрудничеству ближайшего соратника Коновальца А. Мельника. Ему была присвоена кличка «Консул». Вербовка, как отмечал Штольце, «прошла очень гладко». В последующем в 1939 году также гладко прошла вербовка и самого С. Бандеры. Он получил кличку «Консул‐2». Как и Коновальца, абвер не оставил без присмотра Бандеру. За ним приглядывал его ближайший подручный Я. Стецько. По агентурной картотеке германской разведки он проходил как агент Белендис. При этом проныра Стецько ухитрялся одновременно служить трем «господам»: Бандере, абверу и еще итальянской разведке под экзотичной кличкой Басмач. Другого ожидать от главарей ОУН не приходилось, и ясно почему: иностранные спецслужбы брали на себя «все расходы, связанные с их содержанием и обеспечением подрывной деятельности против Польши и СССР».

Обосновавшись в Берлине, Коновалец поручил Мельнику руководить краевой организацией УВО в Галиции, а на Ярого возложил поддерживание связи с низовыми структурами ОУН в Украине и с германской разведкой. Молодежное ее крыло возглавил молодой и амбициозный Степан Бандера.

Чтобы оправдать вложенные в них абвером деньги, главари ОУН наряду с активизацией разведывательной деятельности, направленной на получение сведений о состоянии армии Польши и СССР, развернули террористическую и бандитско-повстанческую деятельность на их территории.

15 июня 1934 года в Варшаве в результате террористического акта, осуществленного группой украинских боевиков, которыми руководили Бандера и Р. Шухевич, был убит министр внутренних дел Польши Б. Перацкий.

Ранее, в октябре 1933 года Бандерой был подготовлен теракт против советского консула во Львове. При его исполнении произошла осечка, боевик Н. Лемек не знал в лицо консула, и жертвой выстрелов стал секретарь консульства А. Майлов.

Еще более масштабный теракт спецслужбы Германии Коновалец и его окружение замышляли против главы Народного комиссариата иностранных дел СССР (НКИД) М. Литвинова (Меер-Генох Моисеевич Валлах. — Примеч. авт.) во время его официального визита в США. В Берлине делали все, чтобы не допустить установления дипломатических отношений между СССР и США, представлявших угрозу захватническим планам нацистов. Непосредственное проведение операции германские спецслужбы возложили на Коновальца. Получив деньги, он немедленно взялся за выполнение задания. Из числа проверенных в «деле» боевиков была сформирована пятерка ликвидаторов. Возглавил ее «специалист по «мокрым делам» Л. Мищуга. В октябре 1933 года его группу под легендой эмигрантов перебросили из Европы в США. В ожидании Литвинова террористы затаились на конспиративной квартире филиала ОУН в Нью-Йорке.

План теракта гитлеровских спецслужб и Коновальца так и остался планом. Его сорвал внедренный в ОУН советский разведчик И. Каминский. Он своевременно добыл информацию о готовящемся покушении. Она была доложена Сталину. Политическое руководство СССР оказалось перед сложным выбором: официально повлиять на деятельность ОУН в США оно не могло. Упреждающий удар по «группе Мищуги» мог только подлить масла в огонь противников сближения с СССР. И тогда был задействован неофициальный канал разведки. Через «Амторг» — неправительственную совместную советско-американскую торговую организацию — до президента Ф. Рузвельта была доведена информация о готовящемся теракте. Получив ее, он поступил решительно, задействовал в отношении террористов весь арсенал специальных сил и средств.

7 ноября 1933 года, когда лайнер «Беренгария» с Литвиновым на борту бросил якорь в Нью-Йоркской бухте, «группа Мищуги» в полном составе сидела в камерах тюрьмы. То была первая успешная совместная операция в истории советских и американских спецслужб. Она наглядно показала, что при наличии политической воли у руководителей могут быть решены самые сложные задачи.

После провала акции ОУН по устранению Литвинова в советском политическом руководстве обратили внимание на ОУН как на серьезную опасность. В Кремле и не без оснований полагали, что озлобленный Коновалец и его единомышленники после срыва акции по Литвинову и ареста «группы Мищуги» могут пойти на осуществление еще более дерзких террористических, диверсионных операций и активизируют бандитско-повстанческую деятельность в западных областях Украины.

Чтобы сорвать эти замыслы главарей ОУН и стоящих за их спинами германских спецслужб, советские руководители приняли как политическое, так и юридически обоснованное решение привести в исполнение смертный приговор, вынесенный Коновальцу в 1921 году Верховным судом Украинской ССР за совершенные им злодеяния во время Гражданской войны.

Выполнение столь ответственного задания было поручено очередному «верному сталинскому наркому», державшему в страхе всех врагов советской власти в своих «ежовых рукавицах», Генеральному комиссару государственной безопасности Николаю Ежову. В том, что приговор суда будет приведен в исполнение, у Сталина не возникало ни малейших сомнений. Все его предыдущие поручения Ежов выполнял беспрекословно и, как итог, занял один из ключевых постов в Советском государстве, наркома НКВД СССР. Этих карьерных высот он достиг, казалось бы, вопреки всему.

В шесть лет Ежов чудом спасся, случайный прохожий вытащил тонущего мальчугана из полыньи на Неве. Воспаление легких надолго свалило его в постель и сказалось как на здоровье, так и на росте. На улице сверстники поддразнивали: от горшка два вершка и того не видно, поэтому в школу ему пришлось пойти в десять лет. В 1905 году он с грехом пополам окончил первый класс начального училища, и на том учеба прекратилась. Причина состояла не в отсутствии у него ума, а в материальном положении семьи. Ежовы с трудом сводили концы с концами и вынуждены были отдать сына в подмастерья в слесарно-механическую мастерскую. В ней он не задержался, в нем проснулась тяга к портняжному делу, и он сменил профессию. Спустя годы навыки шитья, приобретенные в юности, пригодились Ежову в должности наркома НКВД СССР. Самые что ни на есть липовые дела, состряпанные им самим и подручными, были «шиты белыми нитками», однако проходили в судах без сучка и без задоринки. Все это у него было еще впереди. А тогда, в бурные предреволюционные для России годы он не был замечен полицией в антигосударственной деятельности. В отличие от ребят с рабочих окраин, подтаскивавших на баррикады оружие пролетариата — булыжники, юный Коля предпочитал затворничество. Книга стала его постоянным спутником и самым близким другом. Он запоем читал все подряд, за что от сверстников получил прозвище: «Колька-книжник».

Самостоятельная жизнь для него началась рано. В 1907 году в 12 лет юный Ежов отправился на заработки в Литву. До 1909 года трудился на заводе Тильманса в городе Ковно, затем возвратился в Санкт-Петербург и пять лет проработал на кроватной фабрике Путиловского завода. Возмужавший и подросший, голова уже торчала над столом — он, наконец, был замечен вожаками большевиков и вовлечен в подпольную работу. Несмотря на маленький рост в 151 сантиметр и тихий голос, бдительное око полиции разглядело в нем одного из будущих советских вождей и выслало в провинцию. Местные столоначальники не стали морочить себе голову и от греха подальше отправили его в армию.

К концу 1915 года положение на фронте складывалось не в пользу России, и Ежова в числе других новобранцев бросили затыкать бреши в обороне. В одном из боев он получил тяжелое ранение и чудом выжил, шесть месяцев провел на больничной койке, после выздоровления возвратился в армию, в команду нестроевых Двинского военного округа, где и встретил Февральскую революцию. Тогда-то и пробил его звездный час, и не только его, а и тысяч тех, «кто был никем» и кого революция сделала «всем». В марте 1917 года он вступил в РСДРП(б) (партию большевиков. — Примеч. авт.) и принял деятельное участие в создании партийной ячейки в Витебске.

С того дня начался долгий путь восхождения Ежова к вершине властной пирамиды в СССР. Уступая в росте, внешности и в голосе трибунам-революционерам и отчаянным рубакам-командирам, он, несмотря на обширные книжные знания и пролетарское происхождение, долго прозябал на второстепенных партийных и административных должностях. До конца 20‐х годов ему пришлось помотаться по периферии и заниматься рутинной партийной работой в Татарстане, Марий Эл и Киргизии.

В гору Ежова пошел, когда в стране махровым цветом расцвел бюрократический социализм Сталина. Партийный аппарат взял верх над старой «ленинской гвардией», теперь в нем многое, если не все, решала «функция». Умение «винтика» в многосложной бюрократической махине грамотно составить бумагу и подать ее наверх, вовремя уловить, в каком направлении дуют ветры во властных кабинетах, ценилось больше всего. В этом Ежов мог дать фору недавним кумирам народных масс и творцам революции. Исключительная исполнительность, красивый почерк, отработанный стиль письма, пусть медленно, но помогали ему подниматься по служебной лестнице. Его начальники, получив очередное назначение, не забывали про «скромную трудовую лошадку», безропотно везущую «воз дел», и тащили за собой.

В 1927 году Ежова выдвинули на должность помощника заведующего организационно-распределительного отдела ЦК ВКП(б), это назначение стало поворотным в его судьбе. Оказавшись в Москве, да еще в составе партийного аппарата, он почувствовал себя как рыба в воде. Смехотворный рост — злые языки шутили: «Нашего Колю можно заметить по тени или по шороху», неброская внешность и тихий нрав делали его в глазах ярких и амбициозных коллег не конкурентом в борьбе за близость к НЕМУ — Вождю. Ежов же до поры до времени терпел насмешки коллег-конкурентов, тихим сапом карабкался по аппаратной лестнице и дорос до должности заместителя председателя Комитета партийного контроля при ЦК ВКП(б) — партийной инквизиции. На ней он, возможно бы, и застрял, если бы не случай.

1 декабря 1934 года громом средь ясного неба прозвучало убийство в стенах «партийного храма» — в Смольном первого секретаря Ленинградского обкома и горкома партии, «любимца партии» Сергея Кирова. События, связанные с ним, послужили трамплином для прыжка Ежова на самую вершину властной пирамиды. 2 декабря он в составе партийно-чекистского десанта, возглавляемого Сталиным, высадился в Ленинграде. Ежову поручили по линии Комитета партийного контроля провести проверку состояния дел в ленинградской партийной организации.

В отличие от начальника УНКВД по Ленинградской области заслуженного чекиста Филиппа Медведя, расценившего действия убийцы — Леонида Николаева, приревновавшего Кирова к своей супруге — Мильде Грауде, как уголовное преступление и поплатившегося за это головой, Ежов с полунамека понял Сталина, что в Северной столице засели «враги советской власти». Он, подобно Малюте Скуратову, принялся безжалостно искоренять политическую вольницу и фронду в партийных организациях Ленинграда. Ему удалось разглядеть за спиной убийцы-ревнивца далеко идущий заговор, направленный против «товарища Сталина и проводимой им линии на индустриализацию и коллективизацию страны». И не просто заговор местных партийных оппозиционеров, а заговор, нити которого вели за границу к заклятому врагу Вождя — Троцкому и оппонентам в партии Зиновьеву и Каменеву.

Усердие, проявленное Ежовым при зачистке политического поля от конкурентов, Вождь учел в своем новом кадровом пасьянсе. Ключевое место в нем занимал нарком НКВД, действующий его глава — Генрих Ягода (Гершенович. — Примеч. авт.), руками которого он ранее расправился со сторонниками Троцкого. В последнее время тот стал заигрывать с «новой оппозицией» в лице Зиновьева (Радомысльского. — Примеч. авт.), Рыкова, Каменева (Розенфельда. — Примеч. авт.), Радека (Собельсона. — Примеч. авт.). В руках Ягоды находился не только грозный Наркомат внутренних дел, но и серьезный рычаг воздействия на армию и флот через подчиненную ему военную контрразведку. Чтобы лишить Ягоду этой опоры, Сталин использовал хорошо отработанную схему. 26 сентября 1936 года по «рекомендации» Политбюро ЦК ВКП(б) для укрепления «важной народно-хозяйственной отрасли» Ягоду перевели на должность наркома связи СССР.

В тот день хозяином Лубянки стал Ежов, и те, кто еще вчера барственно похлопывал его по плечу, теперь за версту раскланивались. С момента назначения он, как и Сталин, получил доступ к «особым материалам». Сообщения тайных осведомителей, агентов, записи телефонных переговоров, данные перлюстрации почтовой переписки и не только оппозиционеров, а и на тех, кто находился рядом со Сталиным, были аккуратно пронумерованы и подшиты в «особые папки». Годами в них копилась подноготная на партийных функционеров, героев и народных кумиров, чтобы, когда придет час, по одному движению пальца Вождя, а теперь и его — Ежова — низвергнуть их в земной ад.

Те немногие из чекистов, кто чудом уцелел во время репрессий, ставшие свидетелями воцарения Ежова, вспоминали: первым делом он спустился в расстрельные камеры внутренней тюрьмы и распорядился сменить истрепанные пулями пеньковые канаты на стене, к которой ставили приговоренных к расстрелу. Новый нарком готовился к поголовному укосу противников Вождя, известному в советской истории как «Большой террор».

Перед тем как чудовищная кровавая волна должна была накрыть всю страну и погрести под собой сотни тысяч жертв, Ежов получил от Вождя карт-бланш на уничтожение всех тех, кто сомневался в его непогрешимости. Это невиданное возвышение и полномочия были подкреплены воистину царскими подарками, о которых не могли мечтать даже заслуженные боевые генералы. 28 января 1937 года на плечи бывшего рядового 3‐го пехотного полка еще той, императорской армии, скатилась маршальская звезда — Ежову было присвоено высшее специальное звание в системе органов государственной безопасности — Генеральный комиссар, спустя шесть месяцев 17 июля на его тщедушной груди появился орден Ленина, а 25 октября того же года к нему прибавился орден Красного Знамени.

Новая должность пробудила чудовище, дремавшее в глубине черной души этого невзрачного человечка. Первым делом 28 марта 1937 года он лично арестовал своего предшественника — Ягоду. Бывший нарком, во многом преуспевший в создании машины по борьбе с контрреволюцией и антисоветским элементом, подвергнутый жестоким допросам, быстро поплыл. Ежову и его подручным не пришлось прибегать к изощренным пыткам, Ягода дал «развернутые признательные показания об участии в «Правотроцкистском антисоветском блоке», а в последующем выступил с обличением его участников на открытом судебном процессе.

13 марта 1938 года Военная коллегия Верховного суда СССР за «организацию троцкистско-фашистского заговора в НКВД, подготовку покушения на т. Сталина и Ежова, подготовку государственного переворота и интервенцию» приговорила Ягоду к высшей мере наказания, на следующий день он был расстрелян. Режиссуру «открытого судебного процесса», написанную в кремлевском кабинете Сталина, Ежов исполнил точно до буквы, до запятой. Не только Ягода, позже остальные подсудимые, участники «Правотроцкистского антисоветского блока» — Бухарин, Рыков и другие — дружно каялись в преступлениях, которых не совершали, но это не спасло их от смерти.

Колесо репрессий, запущенное Сталиным, продолжало катиться по стране, одних, давя в кровавую лепешку, других превращая в лагерную пыль. Записи в журнале посещений Сталина не оставляют сомнений в том, что главным режиссером чудовищных сценариев различных заговоров как действительных, так и в большинстве своем порожденных в его воспаленном сознании являлся он сам. За два с лишним года руководства Ежовым НКВД СССР Вождь принял его 290 раз! Общая продолжительность встреч Ежова со Сталиным составила 850 часов. Чаще, чем Ежов, с ним встречался только нарком В. Молотов.

К осени 1937 года репрессии прибрели безумный размах. Можно предположить, что большую часть времени у Сталина с Ежовым занимало не обсуждение вопросов, связанных с противодействием разведывательно-подрывной деятельности иностранных спецслужб и направляемых ими зарубежных националистических формирований, а разработка различных сценариев судебных процессов над участниками т. н. «Московского центра», «Ленинградского центра», «Троцкистско-зиновьевского террористического центра», «Правотроцкистского блока», «Военно-фашистского заговора в Рабоче-Крестьянской Красной армии», «Украинского национального центра», «Военно-офицерской организации» (дело «Весна». — Примеч. авт.) и множества других. После их завершения и ликвидации «заговорщиков, террористов и вредителей» политическое поле в СССР было полностью зачищено от оппозиции. На нем несокрушимой глыбой высился только он один — «великий и непогрешимый товарищ Сталин», и тогда его взгляд обратился на внешних врагов — Троцкого и главарей ОУН. Они должны были умереть!

Молодой сотрудник помощник начальника 4‐го отделения 7‐го отдела ГУГБ НКВД СССР Павел Судоплатов был далек от того, что происходило в высоких кремлевских кабинетах, он жил воспоминаниями о прошедшем празднике, посвященном 20‐й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции.

Выступавший на торжественном собрании коллектива управления начальник ГУГБ НКВД СССР комкор Михаил Фриновский отметил Павла в числе лучших сотрудников и подчеркнул его заслуги в борьбе с украинскими националистами. Спустя шесть дней 13 ноября 1937 года за «успешную разведывательную работу в условиях повышенного риска» старший лейтенант Судоплатов был награжден орденом Красного Знамени. Орден стал первой столь высокой наградой за 12 лет службы в органах госбезопасности.

Праздники закончились. Павел продолжал приходить на работу в приподнятом настроении, его не могла убить даже такая рутинная процедура, как приобщение документов в материалы оперативных дел. За то время, что ему пришлось выполнять задания, находясь за границей, их: разведывательных донесений из закордонных резидентур, сообщений агентуры, внедренной в ОУН, указаний руководства, накопилась целая гора. Павел часами не выпускал из рук иголку, шило, нитки и до синяков наколол себе пальцы. На незлобное подтрунивание коллег он добродушно отвечал, что самое острое оружие чекиста — это шило с иголкой, а чтобы у начальства не было претензий, дела надо шить не белыми, а серыми нитками.

Очередной рабочий день начался для Павла с этого неблагодарного занятия. После обеда он, наконец, занялся аналитической работой, перелопачивал последние донесения, поступившие из закордонных резидентур, делал из них выжимку, чтобы затем подготовить еженедельную сводку для начальника управления Фриновского.

За этой работой незаметно наступил вечер, когда зазвонил телефон внутренней связи. Павел снял трубку, в ней зазвучал требовательный голос начальника ИНО ГУГБ СССР Абрама Слуцкого, он распорядился немедленно прибыть к нему в кабинет. Сложив документы в сейф, Павел поспешил выполнить указание, но у Слуцкого не задержался и вместе с ним проследовал в приемную наркома Ежова. Там их встретил начальник секретариата НКВД Яков Дейч и попросил подождать. Те несколько минут, что Павел провел в приемной, показались ему вечностью. Голова шла кругом, он не мог себе представить, зачем Генеральному комиссару госбезопасности понадобился старший лейтенант, между ними пролегала огромная служебная дистанция.

Как сквозь вату до Павла донесся голос Дейча. Не чувствуя под собой ног, он вошел в кабинет наркома и смешался. Вблизи Ежов совсем не походил на того грозного наркома, портреты которого висели в кабинетах Лубянки и на плакатах. Карликового роста и неказистой внешности, он потерялся в огромном кабинете. Такой же неказистой была и его речь — это была не речь профессионала, а скорее дилетанта в вопросах разведки и контрразведки. Павел так вспоминал о ней:

«…Вопросы, которые он (Ежов. — Примеч. авт.) касались самих элементарных для любого разведчика вещей и звучали некомпетентно. Чувствовалось, что он не знает самих основ работы с источниками информации. Более того, похоже, что его вообще не интересовали раздоры внутри организации украинских эмигрантов…»

Дальше произошло и вовсе невероятное.

«…Выслушав мое сообщение относительно предстоящих встреч с украинскими националистами, Ежов внезапно предложил, чтобы я сопровождал его в ЦК. Я был просто поражен, когда наша машина въехала в Кремль, допуск в который имел весьма ограниченный круг лиц. Мое удивление еще больше возросло после того, как Ежов объявил, что нас примет лично товарищ Сталин…»

То была первая встреча Павла Анатольевича с Вождем, и она произвела на него неизгладимое впечатление:

«…Мне было тридцать лет, но я так и не научился сдерживать свои эмоции. Я был вне себя от радости и едва верил тому, что руководитель страны захотел встретиться с рядовым работником. После того как Сталин пожал мне руку, я не мог собраться, чтобы четко ответить на его вопросы. Улыбнувшись, Сталин заметил:

— Не волнуйтесь, молодой человек. Докладывайте основные факты. В вашем распоряжении только двадцать минут.

— Товарищ Сталин, — ответил я, — для рядового члена партии встреча с вами — величайшее событие в жизни. Я понимаю, что вызван сюда по делу. Через минуту я возьму себя в руки и смогу доложить основные факты вам и товарищу Ежову» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 37).

Павел Анатольевич собрался с духом и приступил к докладу. В ходе него Сталин в отличие от Ежова вникал в детали, расспрашивал о положении в украинском эмигрантском движении, интересовался оценками лидеров ОУН и существующими между ними противоречиями. Павел в течение двух лет выполнявший разведывательные задания по ОУН и лично хорошо знавший Коновальца, четко доложил и в заключение сделал вывод, что главную угрозу, по его мнению, представляет Коновалец, «поскольку он активно готовился к участию в войне против нас вместе с немцами».

Сталин, внимательно выслушав, поинтересовался:

«…— Ваши предложения? — короткий вопрос Сталина как бы повис в воздухе.

Ежов хранил молчание. Я тоже. Потом, собравшись с духом, я сказал, что сейчас не готов ответить.

— Тогда через неделю представьте свои предложения, — заметил Сталин…» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 38).

Сталин пожал руку Ежову, Павлу Анатольевичу, и на том встреча закончилась.

На следующий день Павел выехал в Киев, чтобы там встретиться с председателем ВУЦИК Григорием Петровским и руководством Наркомата НКВД, чтобы выслушать их мнения и предложения по нейтрализации подрывной деятельности ОУН и ее главаря Коновальца. В архивах и новых оперативных разработках, которые велись контрразведчиками Украины на нелегальные боёвки оуновцев, имелось предостаточно материалов о их шпионской, диверсионной и террористической деятельности. Страницы дел буквально сочились кровью тысяч убитых ими сотрудников НКВД, партийных работников и простых граждан, не желавших делить себя по национальному признаку. Самого Коновальца на Украине ждал смертный приговор. Он был вынесен ему заочно Верховным судом республики еще в 1921 году за злодеяния, совершенные в отношении рабочих киевского завода «Арсенал», поднявших восстание, а позже мирного населения западных областей, поддержавших советскую власть.

Одновременно с этим с участием сотрудников НКВД Украины и Лебедя, одного из самых ценных агентов в ОУН, в прошлом ближайшего соратника Коновальца, а в настоящем «координатора» местных низовых организаций, была согласована информация, которую Павлу предстояло довести до главарей украинских националистов во время встречи с ними в одной из европейских стран. Предыдущие проходили в Антверпене, Роттердаме либо в Гавре, куда заходило грузовое судно «Шилка», на котором по легенде прикрытия Павел состоял радистом. Сам Коновалец также шифровался и приезжал на встречи с ним по фальшивому литовскому паспорту, выданному на имя Новака.

По возвращении из Киева в Москву, как воспоминал Павел Анатольевич:

«…Ежов в одиннадцать часов вечера вновь привел меня в кабинет к Сталину. На этот раз там находился Петровский, что меня не удивило. Всего за пять минут я изложил план оперативных мероприятий против ОУН, подчеркнув, что главная цель — проникновение в абвер (гитлеровская военная разведка и контрразведка) через украинские каналы, поскольку абвер является нашим главным противником в предстоящей войне. Сталин попросил Петровского высказаться. Тот торжественно объявил, что на Украине Коновалец заочно приговорен к смертной казни за тягчайшие преступления против украинского пролетариата: он отдал приказ и лично руководил казнью революционных рабочих киевского «Арсенала» в январе 1918 года.

Сталин, перебив его, сказал:

— Это не акт мести, хотя Коновалец и является агентом германского фашизма. Наша цель — обезглавить движение украинского фашизма и заставить этих бандитов уничтожить друг друга в борьбе за власть.

Тут же он обратился ко мне с вопросом:

— А какие вкусы, слабости и привязанности у Коновальца? Постарайтесь их использовать.

— Коновалец очень любит шоколадные конфеты, — ответил я и добавил, что куда бы мы с ним ни ездили, он везде первым делом покупал шикарную коробку конфет.

— Обдумайте это, — предложил Сталин.

За все время беседы Ежов не проронил ни слова. Прощаясь, Сталин спросил меня, правильно ли я понимаю политическое значение поручаемого мне боевого задания.

— Да, — ответил я и заверил его, что отдам жизнь, если потребуется, для выполнения задания партии.

— Желаю успеха, — сказал Сталин, пожимая мне руку…» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 39–40).

Вариант устранения Коновальца, предложенный Сталиным, лег в основу будущей операции. Вождь знал, что предлагать, так как мог дать фору в деле ликвидации не только Ежову, но и такому признанному специалисту, как Шпигельглаз.

В прошлом в своей революционной деятельности Сталин возглавлял боевую организацию большевиков на Кавказе, занимавшуюся экспроприацией ценностей на нужды революции. К 27 годам он имел на своем счету несколько крупных успешных операций, получивших хлесткое и грозное слово «экс». Сообщение об одном из них облетело весь мир:

«…Сухум. 20 сентября. На отошедшем ночью на Батум пароходе русского общества «Георгий» 25 злоумышленников под угрозой смерти принудили капитана остановить пароход около Кодора, забрали почту и 16 000 рублей. Выстрелами злоумышленники загнали пассажиров и команду в помещение 3‐гоклассаизаняливыход. Пассажиры1‐гоклассапопыталисьоказатьсопротивлениеипроизвеливыстрел, нограбителипригрозилиубитьнаходившихсявихрукахзаложниковвлицедвухпомощниковкапитанаичетырехматросов. Потребовавшлюпки, грабители в сопровождении заложников высадились на берег».

21 сентября 1906 года данное сообщение появилось на информационных лентах Санкт-Петербургского телеграфного агентства.

За двое суток до этого события, потрясшего всю Россию, ничто не предвещало его наступления. Новороссийск, уставший от изнурительной, не по-осеннему небывалой жары, после проливного дождя нежился в освежающей прохладе. Наступил долгожданный бархатный сезон: морская вода еще не успела остыть, и сотни любителей плавания, спеша насладиться «последними теплыми денечками», толпами устремлялись к «золотым» пляжам Анапы; солнце, уставшее за долгое лето, умерило свой жар и ласкало нежными лучами; в воздухе появилась особенная хрустальная прозрачность, которая бывает только в это время года. Еще одним напоминанием местным жителям о приходе бархатного сезона стал приезд полчищ столичных светских львиц с модными в то время бархатными кошельками. Их владелицы бежали не столько от слякотной осени, пришедшей в северные и средние широты, сколько от ужасов революции, конвульсии которой продолжали сотрясать обе столицы Российской империи.

Здесь же, на беспечном юге, обласканном теплом, о ней однажды напомнил мятежный броненосец «Потемкин». Подобно грозному призраку грядущих великих потрясений в России, он появился на рейде Новороссийска, но встреченный орудийным огнем береговых батарей и верных царю кораблей, броненосец вынужден был взять курс на Абхазию. Но и там, не найдя поддержки, мятежники отправились в Румынию, чтобы сдаться на милость местных властей.

Революция в России, особенно жестоко и кроваво давшая о себе знать в старой столице, резко пошла на убыль. Московский великосветский бомонд, стремясь поскорее забыть об ее ужасах, устремился к благословенным берегам Крыма и Черноморского побережья. Особой популярностью пользовались круизы по морю в Абхазию и Батум. На один из последних рейсов, отправлявшийся по маршруту Новороссийск — Новый Афон — Сухум — Очамчира — Батум, билеты можно было достать только с боем.

18 сентября 1906 года счастливые их обладатели столпились у трапа парохода «Цесаревич Георгий». Он выглядел настоящим франтом на фоне чумазых, закопченных российских купеческих сухогрузов и утлых турецких фелюг. Под стать ему была и команда, одетая в парадную форму, она сверкала на солнце надраенными до зеркального блеска пуговицами и встречала пассажиров лучезарными улыбками. Капитан парохода Михаил Сенькевич — опытный морской волк, как и положено, занимал место на капитанском мостике. Попыхивая трубкой, он излучал собою непоколебимую уверенность в том, что его непреклонной воле подвластен не только экипаж, но и сама морская стихия. Особую торжественность моменту придавали духовой оркестр, выдувавший медь на верхней палубе, и пестрая группа цыган на причале, зажигательным танцем поднимавшая настроение пассажирам, провожающим и зевакам.

Сенькевич барственно кивнул головой. Вахтенные заняли места у верхней и нижней части трапа. Первыми к нему чинной чередой выстроились пассажиры первого класса: господа голубых кровей с чадами и домочадцами, за ними следовали заводчики, фабриканты, купцы и замыкали эту очередь довольных собой и своей жизнью мещане и пролетарии. Посадка подходила к концу, и здесь возникла заминка, у пограничной стражи появились вопросы к двенадцати паломникам, направлявшимся в Новый Афон к святым мощам апостола Христа Симона Кананита. Молодые, крепкого сложения они больше смахивали на абреков, чем на смиренных овечек. Препирательство между ними и пограничной стражей продолжалось недолго, за паломников вступился рыжеусый кавказец-монах, он так и сыпал цитатами из Библии. Конфликт завершился мирно, паломники поднялись на борт парохода и заняли свободные места на корме.

К тому времени суета на палубах улеглась, и сотни нетерпеливых взглядов пассажиров снова сошлись на капитане Сенькевиче. Тот, преисполненный собственной значимости, выдержав паузу, махнул рукой оркестру. В лучах яркого солнца медь инструментов полыхнула жаром. Музыканты выдали заключительный аккорд, и, когда затих последний звук, Сенькевич распорядился поднять трап и отдать швартовые.

В воздух взлетели канаты и шлепнулись на палубу. Вахтенные подхватили их и сноровисто закрепили на кнехтах. Заливистый гудок парохода «Цесаревич Георгий» проплыл над Цемесской бухтой. В ответ причал взорвался прощальными возгласами провожающих. Через мгновение этот радостно-оживленный гам потонул в мощном гуле заработавшего на полную мощь дизеля. Корпус парохода сотрясла крупная дрожь. Прошла секунда-другая, вода за кормой вспенилась седыми бурунами, «Цесаревич Георгий» медленно отчалил от причала, совершил левый разворот и, набирая ход, лег на заданный курс.

Сенькевич, поручив управление пароходом первому помощнику, покинул капитанский мостик и спустился в кают-компанию. Там от его имени был дан обед для петербургской и московской знати. Среди нее находилась графиня Дашкова, о которой в Москве только и было что разговоров о ее нашумевшем романе с индийским йогом и магом Похериманду. Он прославился тем, что целиком глотал не только сабли, но и ядовитых змей. Не оставался без внимания и князь Повесов. Слухи о баснословном богатстве, свалившемся на голову ловеласа после смерти старухи-скряги Жлобской, не давали покоя великосветским львицам. Сердца же юных, наивных дев больше занимал герой-красавец поручик Долбаков. В декабре в Москве, на Красной Пресне он под градом пуль бунтовщиков первым поднялся в атаку и повел своих подчиненных на приступ баррикад. Ранение не остановило поручика, он продолжал сражаться до тех пор, пока сознание не покинуло его. О тех суровых днях напоминал шрам на левой щеке Долбакова и мертвенная бледность лица. Она давала повод завистникам и злым языкам подозревать его в том, что он извел на свою физиономию не меньше пуда пудры. Поручик же не обращал внимания на злопыхателей и продолжал купаться в многообещающих взглядах пылких юных красавиц.

После завершения обеда последовал неизбежный в курортной жизни променад, сопровождавшийся перестрелкой многозначительными взглядами и легким флиртом. Опытные в делах сердечных матроны ни на шаг не отпускали от себя неискушенных дев и пытались оградить их от домогательств московских и петербургских повес, жаждущих бурных развлечений. Но все эти попытки были тщетны, в воздухе, казалось, был разлит эликсир любви и страстного желания. Он кружил головы как молодым, так и старым и порождал скоротечные бурные романы.

На нижней палубе царила иная атмосфера. Ее пассажирам было не до морских красот и любовного флирта, большинство из них, купив на последние гроши билет, бежали от беспросветной нужды и разрухи, в которые после революционных потрясений все глубже погружалась центральная часть России. Одни надеялись пережить в Грузии холодную зиму и найти хоть какой-то заработок, другие — паломники, — их оказалось немало, полагаясь на волю Божью, рассчитывали обрести душевное успокоение и надежду на лучшее будущее в святых местах Нового Афона.

Особняком от остальных пассажиров держалась дружная компания из двенадцати паломников. Собравшись вокруг рыжеусого кавказца-монаха, они что-то живо обсуждали. Обрывки разговора если и долетали до постороннего уха, то вряд ли могли сказать что-то непосвященному. Короткие распоряжения рыжеусого монаха принимались паломниками без спора и возражений. Выслушав его, компания, разбившись на пары и прихватив с собой увесистые торбы, разбрелась по пароходу.

Не успел скрыться за горизонтом Новороссийск, как погода резко изменилась. Море покрыла мелкая рябь, солнце затянула сизая дымка, в снастях сердито засвистал ветер, седые барашки вспенились перед носом парохода. Прошел час, и диск солнца, подобно запылившейся керосиновой лампе, тусклым светом залил море. Приближался шторм. Волны росли на глазах и, наливаясь свинцом, жадными языками облизывали пароход. Под их ударами корпус жалобно поскрипывал, а палуба отзывалась судорожной дрожью. Она передавалась пассажирам, великосветская публика поспешила разойтись по каютам, а простому люду на нижней палубе ничего другого не оставалось, как искать укрытия от ветра и волн за палубными надстройками.

Сенькевич вынужден был оставить гостей в кают-компании и подняться на капитанский мостик, чтобы взять управление пароходом на себя. Шторм быстро набирал силу. Море вспучилось и грозно зарокотало. Нос «Цесаревича Георгия» все глубже зарывался в волну. Бурные потоки воды раз за разом обрушивались на нижнюю палубу, злобно шипящие языки извивались под ногами пассажиров третьего класса, забирались под шлюпки и, прихватив с собой что-нибудь из вещей, скатывались за борт.

Бессонная ночь доставила немало хлопот как экипажу, так и пассажирам. Перед рассветом шторм пошел на убыль, и вскоре о нем напоминала лишь серая стайка облаков, робко кравшаяся у кромки морского горизонта. Попутный ветер позволил наверстать упущенное, после полудня слева по борту возник берег Абхазии. Она вздыбилась горными вершинами, самые дальние были покрыты вечными снегами. С наступлением темноты «Цесаревич Георгий» бросил якорь на рейде у знаменитой православной святыни на юге России — усыпальницы апостола Христа Симона Кананита.

Наступила ночь. Круглолицая луна выплыла из-за гор, и в ее призрачном свете окрестности Нового Афона с поразительной точностью стали напоминать библейские сюжеты со знаменитых полотен художников Бруни и Куинджи. Позолоченный купол колокольни центрального собора, подобно Вифлеемской звезде, загадочно мерцал на фоне величественной панорамы гор. Они, как драгоценное ожерелье, обрамляли бухту и весело перемигивались гостеприимно светящимися окошками домов, гроздьями рассыпанных по склонам.

Все вокруг дышало миром и покоем. Казалось, что само время умерило свой неумолимый бег у стен усыпальницы Симона Кананита. Две тысячи лет назад Слово Божье, произнесенное им среди этих величественных гор, оказалось крепче крепостных стен некогда неприступной Анакопийской цитадели и власти самых жестоких тиранов. Перед ним оказалось бессильно властолюбие сильных мира сего, возомнивших себя повелителями и вершителями судеб целых народов. Все они обратились во вселенскую пыль, и лишь одно здесь осталось вечным — божественная красота Нового Афона, воспетая Симоном Кананитом.

Она не могла оставить равнодушным даже самое холодное сердце. Пассажиры, все от мала и до велика, высыпали на палубы и долго любовались земным раем. Легкий ветерок, потягивавший с берега, доносил до них нежные запахи набравшего цвет осман-дерева и осенних цветов. В призрачном свете фонарей раскидистые кроны эвкалиптов и платанов в приморском парке напоминали мохнатые папахи джигитов, а пальмы походили на огромные шатры разбившего здесь свой военный лагерь грозного царя Митридата. Довершало сказочную красоту Нового Афона рукотворное чудо — монастырь Симона Кананита.

К полночи жизнь на море и на берегу замерла. Наступившую благостную тишину изредка нарушала перекличка вахтенных «Цесаревича Георгия», морского пограничного патруля, цокот копыт конных разъездов, совершавших объезд окрестностей Нового Афона, да отрывистые команды, доносившиеся с военного фрегата: его команда наводила порядок после завершившихся накануне учений. Теплая южная ночь укутала монастырь, горы, море, корабли невидимым бархатистым покрывалом, и все погрузилось в безмятежный сон.

О наступлении нового дня жителям Нового Афона, командам кораблей и пассажирам возвестил мелодичный звон колоколов монастыря. Затем под заливистую трель свистка боцмана на ноги поднялся экипаж военного фрегата. В девять часов нарядно одетая публика первого и второго класса неспешно потянулась в зал ресторана.

После завтрака к пароходу причалили десятки шлюпок, и сотни желающих отправиться на прогулку по местам, где ступала нога Симона Кананита, Андрея Первозванного, Иоанна Златоуста и двух российских императоров Александра III и Николая II, заняли в них места. К ним присоединились двенадцать паломников во главе с рыжеусым кавказцем-монахом. Команда «Цесаревича Георгия» занялась приборкой, а Сенькович взялся за проверку записей в судовом журнале.

Прогулка по горным тропам быстро утомила пассажиров первого класса, и они первыми поднялись на борт корабля. За ними потянулась публика попроще, последними возвратились двенадцать паломников с рыжеусым монахом. Судя по их оживленным лицам, мимике и исходившему от них запаху костра, они явно причащались не только святым духом. Их компания пополнилась еще восьмью человеками, все они оказались молодыми людьми крепкого сложения и имели полупролетарский вид.

Прошло несколько минут, суета на палубах улеглась, наступило время вечерней трапезы, и воздух наполнился ароматными запахами. После ее завершения пароход покинул гостеприимную Новоафонскую бухту, проплыл мимо военного фрегата, на котором шла вечерняя приборка, обогнул Эшерский мыс и взял курс на Сухум.

Столица Абхазии — Сухум, зажатая горами, изнывала от небывалой жары. Такого знойного сентября не могли припомнить даже старожилы, в полдень металлические крыши раскалялись будто сковородки, в домах стоял жар как в духовке, а на улицах асфальт превращался в студенистую жижу. Прошедший несколько часов назад короткий, но обильный дождь и наступившая ночь принесли с собой долгожданную свежесть и прохладу. Горожане спешили воспользоваться передышкой и семьями потянулись на набережную, чтобы полюбоваться последними парусниками, доживавшими свой век. На фоне величавой панорамы гор они напоминали белоснежные айсберги, каким-то чудом занесенные в южные широты.

В 10 часов вечера в Сухумскую бухту, подобно старой галоше, хлюпая винтами, вполз направлявшийся в Батум грузовой пароход «Российского общества П. и Т.» «Дмитрий». Через час он покинул порт и вышел в открытое море. Вслед за ним, напоминая лощеного франта, на рейде появился пароход «Цесаревич Георгий». Сенькевич не стал причаливать к пирсу и распорядился спустить на воду две шлюпки, в них сели гребцы и десять пассажиров.

Появление парохода вызвало оживление на набережной: торговцы потрясали вязанками знаменитой вяленой рыбешки — барабульки, сушеной хурмы и баклажками вина, собиратели древностей манили пассажиров артефактами прошлых цивилизаций. Они оставили здесь заметный след. Наивные романтики продолжали искать знаменитое «золотое руно».

Не меньший интерес к курортной жемчужине Кавказского побережья — Сухуму проявили и пассажиры «Цесаревич Георгий». Они с жадным любопытством разглядывали знаменитую городскую набережную, так ярко описанную многими известными писателями. Она вытянулась почти на две версты и, подсвеченная газовыми фонарями, напоминала собой драгоценный пояс. В нем каждый «камень» — величественные развалины древних крепостных стен Диоскурии, помнящие отважных аргонавтов, белокаменная колоннада, под сводами которой писатель Максим Горький не чурался общаться с местными босяками и абреками, был бесценен.

Поклонники творчества другого великого русского писателя Антона Чехова без труда отыскали гостиницу «Франция». В ней он останавливался всего на сутки, но и этого ему хватило, чтобы воспеть божественную красоту здешних мест.

«…Я в Абхазии! Ночь ночевал в монастыре Новый Афон, а сегодня с утра сижу в Сухуме. Природа удивительная до бешенства и отчаяния. Все ново, сказочно, глупо и поэтично. Эвкалипты, чайные кусты, кипарисы, кедры, пальмы, ослы, лебеди, буйволы, сизые журавли, а главное — горы, горы и горы без конца и краю… Сижу я сейчас на балконе, а мимо лениво прохаживаются абхазцы в костюмах маскарадных капуцинов; через дорогу бульвар с маслинами, кедрами и кипарисами, за бульваром темно-синее море…»

Стоянка «Цесаревича Георгия» в Сухуме заняла меньше часа. В кассах было продано всего 13 билетов, эта, как позже оказалось, роковая цифра и пятеро молодых абрековского вида пассажиров не насторожили местных полицейских, лениво полузгивавших семечки, ни тем более команду парохода. Она спешила сняться с якоря и выбраться из Сухумской бухты с ее коварным и изменчивым течением. Не желал медлить и капитан Сенькевич, давно положивший глаз на томную блондинку, изнывавшую скорее не от жары, а от сексуальной неудовлетворенности. Он уже предвкушал с ней бурную ночь и, проводив нетерпеливым взглядом поднявшихся на палубу пассажиров, распорядился сниматься с якоря.

Благостный покой Сухумской бухты нарушили грохот якорной цепи и заработавшего на полные обороты дизеля. Совершив правый разворот, «Цесаревич Георгий» взял курс на Очамчиру — небольшой порт, расположенный вблизи границы Абхазии с Грузией. Морское течение было попутным, через полчаса о Сухуме напоминало блеклое пятно за кормой, впереди мрачной громадой проступил Кодорский мыс. Стрелки на часах показали начало первого, когда размеренный ритм жизни команды парохода и пассажиров нарушили отрывистые команды. Сенькевич бросил недовольный взгляд на палубу, и резкое слово замерло на губах.

Хлесткий выстрел взорвал тишину, а затем серые тени, как по команде, рассыпались по палубам. Налетчики действовали стремительно и, похоже, по заранее разработанному плану. За несколько минут они перекрыли все переходы, отрезали экипаж от пароходной прислуги, а тех пассажиров, кто не лег спать, загнали в каюты и заперли.

Сенькевич лихорадочно зашарил по ящикам в поисках револьвера, но так и не успел достать. На капитанский мостик стремительно ворвались три налетчика. Возглавлял их невысокого роста молодой рыжеусый монах лет чуть больше двадцати пяти по кличке Коба. Сенькевич осекся, когда увидел грозно сверкнувший в лунном свете вороненый ствол револьвера. Рыжеусый не дал ему опомниться и объявил, что они не грабители, а революционеры и что им нужны средства на революцию. В случае сопротивления он пригрозил взорвать пароход. Его решительный вид не оставлял сомнений, что угроза будет приведена в исполнение. Сенькевич подчинился и выдал казенные деньги. Две тысячи рублей — пожертвования на строительство монастыря налетчики не взяли.

Вся операция заняла не более 10 минут и закончилась без жертв. За исключением поручика Долбакова, герой-любовник оказался единственным, кто попытался остановить налетчиков и расплатился за это выбитыми зубами. По требованию рыжеусого атамана часть экипажа была взята в заложники. Помощники капитана и шестеро моряков заняли места за веслами шлюпок и вместе с налетчиками взяли курс на берег — на Кодорский мыс.

На поиски налетчиков были брошены не только силы жандармерии, полиции Сухумского округа, но и казаки. Помимо них к облаве привлекли армейские части — по тревоге подняли 258‐й пехотный резервный полк под командованием полковника фон Бадера. Возглавил розыск сам начальник Сухумского округа князь Леван Джандиери.

Предварительные его результаты показали: налет готовился самым тщательным образом, во главе его стоял человек дерзкий, рисковый и с недюжинными организаторскими способностями. Об этом свидетельствовало то, что ни он, ни другие налетчики не допустили малейшего сбоя в операции. Они действовали как хорошо отлаженная машина, и только многолетний опыт сыскной работы подчиненных Джандиери — помощника начальника Кутаисского жандармского управления в Сухумском округе ротмистра Федора Ушинского и следователя Арнольда Цепляева — позволил предположить, что за налетом могли стоять боевики большевиков.

Почерк преступления указывал на группу некоего Кобы (подпольный псевдоним Сталина. — Примеч. авт.). Предыдущие ее эксы — экспроприация денежных и иных государственных средств, как именовал подобные акции вождь большевиков Владимир Ульянов-Ленин, также отличала особая дерзость. Но на этот раз в логику действий большевистских боевиков не укладывались два факта: первый состоял в том, что они не тронули пожертвований, предназначавшихся на строительство монастыря, а второй — рыжеусый атаман распорядился выдать нижним чинам экипажа, сидевшим за веслами, по 10 рублей на чай.

Предположения Ушинского, что к налету все-таки причастны боевики большевиков, подтвердил на допросе капитан корабля «Цесаревич Георгий» Сенькевич. В частности, он показал:

«…Боевая группа состояла из 25 человек, почти все из рабочих и несколько из интеллигентов. Вооружение: револьверы, берданки, бомбы, которыми они грозили разнести пароход в случае неповиновения. Садились группами в Новороссийске, Новом Афоне и Сухуме.

Распоряжался всем один, по-видимому атаман, с типичным восточным лицом и грузинским акцентом. Два субъекта направили на меня стволы револьверов.

— Мы революционеры с головы до ног, — обратился ко мне один из них, — мы не разбойники. Для целей революции нам нужны средства, но мы берем только казенные деньги. Подчиняйтесь нашим приказам, и дело обойдется без крови и жертв. Но беда вам, если вздумаете сопротивляться. Мы перебьем всех вас и взорвем пароход…

Я повиновался…»

Несмотря на все усилия полиции и жандармерии, им так и не удалось установить ни имен, ни фамилий налетчиков, не говоря уже о том, чтобы кого-то задержать, они как в воду канули. Спустя много лет, после революции стало известно имя организатора налета — Сталин. Захваченные его боевой группой деньги все без остатка ушли на закупку оружия для рабочих дружин и подготовку первой конференции военных и боевых организаций РСДРП.

Она проходила в Финляндии в небольшом городке Таммерфорсе с 29 ноября по 5 декабря 1906 года. Там же состоялась первая личная встреча вождя большевиков — Владимира Ульянова-Ленина с «умелым организатором и смелым руководителем боевой организации РСДРП на Кавказе товарищем Кобой». Она стала знаковой для них, и она же предопределила невероятную судьбу этого тогда еще молодого человека, настоящая фамилия и имя которого были Иосиф Джугашвили. Спустя 18 лет он стал во главе огромной страны — СССР, железной рукой собрал ее в кулак, и затем в 1941–1945 годах она сокрушила орды европейских нацистов.

Поэтому рекомендации Сталина по ликвидации Коновальца в НКВД были приняты как руководство к действию. Слуцкий и Шпигельглаз с участием Павла приступили к разработке операции, она получила кодовое название «Ставка». Исходя из того положения, какое к тому времени он занимал в иерархии ОУН, а также учитывая его близость к Коновальцу, выполнение задания Сталина, как представлялось Ежову и Слуцкому, не требовало каких-то сверхусилий. Павел, два года назад внедренный в ОУН, проявив незаурядные артистические способности и хладнокровие, выдержал все коварные проверки националистов и с течением временем стал не просто доверенным лицом Коновальца, а его глазами и ушами на Украине.

Исходя из этого, Слуцкий и Шпигельглаз остановились на двух вариантах выполнения задания. В первом, при благоприятно складывающейся обстановке, Павел должен был застрелить Коновальца из пистолета, во втором — ликвидировать с помощью взрывного устройства, вмонтированного в «ценный подарок». Взвесив все за и все против, они остановились на втором варианте. Он позволял существенно снизить риск захвата Павла охраной Коновальца. Кроме того, взрыв уничтожил бы все улики и бросил бы тень на конкурентов Коновальца за власть в ОУН. И если «подарок Коновальцу» не вызвал споров — учитывалась его «шоколадная» страсть, он виделся в виде коробки конфет, то сама его конструкция потребовала от специалистов отдела оперативно-технических средств недюжинной смекалки. Они успешно справились с этой непростой задачей, а вот с типом взрывателя им пришлось изрядно поломать голову.

Позже Павел Анатольевич так вспоминал об этом:

«…Вся проблема состояла в том, что мне предстояло незаметно нажать на переключатель, чтобы запустить часовой механизм. Мне этот вариант не слишком нравился, так как яркая коробка сразу привлекла бы внимание Коновальца. Кроме того, он мог передать эту коробку постоянно сопровождавшему его Барановскому» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 40).

Основной разработчик «шоколадной мины» и взрывного устройства, сотрудника отдела оперативно-технических средств Александр Тимашков, отказавшись от часового механизма, предложил использовать химический детонатор, который бы сработал при изменении положения коробки из вертикального на горизонтальное. После его изготовления и неоднократных проверок на специальном полигоне предложенная Тимашковым конструкция показала исключительную надежность и точность работы механизма. Но не столько результаты многочисленных успешных испытаний «шоколадной бомбы», сколько предстоящий отчет перед Сталиным заставил руководство НКВД перестраховаться и командировать на выполнение задания вместе с Судоплатовым самого Тимашкова.

Решить данную задачу для Шпигельглаза не составило большого труда. Капитан грузового корабля «Шилка» был надежным и проверенным не в одном деле человеком и все хватал на лету. Во время предыдущих выездов Павла за границу для встреч с Коновальцем капитан умело поддерживал легенду прикрытия, и за все время никто из состава экипажа «Шилки» так и не догадался об истинной роли Судоплатова и содержании выполняемых им разведывательных заданий. Тимашков, так же как и Павел, по факту исполнявший обязанности радиста, под легендой технического специалиста был включен в состав судовой команды грузового корабля «Шилка».

Непосредственно перед отъездом на задание нарком Ежов решил лично провести инструктаж Судоплатова. В сопровождении Шпигельглаза он прошел в приемную, в ней они не задержались. Помощник предупредительно распахнул перед ними дверь. Первым в кабинет вошел Шпигельглаз, за ним последовал Павел и застыл у порога. Ежов стремительно встал из-за стола, прошел к ним навстречу, энергично поздоровался за руку и затем кивнул на стол для заседаний. Они подождали, когда он сядет, и заняли места перед Ежовым. Он строгим взглядом пробежался по Шпигельглазу, задержал на Судоплатове и после долгой паузы спросил:

— Товарищ Судоплатов, вы готовы выполнить задание и уничтожить заклятого врага советской власти и наймита мирового империализма Коновальца?

Павел вскочил. Ежов махнул рукой и повторил вопрос:

— Товарищ Судоплатов, так вы готовы выполнить задание и уничтожить заклятого врага советской власти и наймита мирового империализма Коновальца?

— Так точно, товарищ Генеральный комиссар государственной безопасности! — доложил Павел.

— И не просто задание, а задание товарища Сталина! Вы понимаете всю меру ответственности, товарищ Судоплатов?

— Так точно, товарищ Генеральный комиссар государственной безопасности!

— И запомните, товарищ Судоплатов, это не просто задание! Это экзамен для НКВД. Мы должны доказать товарищу Сталину и партии, что с бандой предателя Ягоды покончено. Мы вооруженный отряд товарища Сталина и партии! Наш священный долг безжалостно уничтожать всех врагов, кто встанет на их пути! — дальше нарком сорвался на крик: — Коновалец — эта шавка международного империализма и его националистические выродки уже давно должны были быть уничтожены под корень!.. Мерзавец Ягода!.. Наймит троцкистов и фашистов он со своей бандой пробрался в органы НКВД!.. Они делали все, чтобы не допустить это!.. Они позволяли Коновальцу и его своре убивать лучших коммунистов!.. Их жертвой едва не стал министр иностранных дел товарищ Литвинов!.. Ягода готовил фашистский заговор против товарища Сталина и партии Ленина — Сталина!.. Но прозорливый товарищ Сталин вовремя заметил опасность!.. Он вырвал ядовитое жало у этой гидры мирового империализма!.. Органы НКВД должны сделать все, чтобы смыть с себя это позорное пятно предательства и измены!.. Мы должны очистить от скверны славное слово «чекист»! Оно должно снова засиять своей первозданной чистотой!..

Дальше Ежов долго и путанно говорил о важности операции по ликвидации Коновальца, о высоком доверии Сталина, которое надо непременно оправдать. Павел слушал этот бесконечный монолог, а в душе не испытывал того трепета, что ощущал в кабинете Сталина. Это не осталось без внимания наблюдательного Шпигельглаза. Покинув кабинет Ежова, он предложил:

— Павел, пройдем ко мне!

Судоплатов шел по коридору и мысленно находился не на Лубянке, а в Кремле. В его памяти с фотографической точностью возник кабинет Сталина, его сосредоточенное лицо и взгляд, обращенный к нему. Сталин словно заглядывал к нему в душу и пытался понять, способен ли он выполнить это связанное со смертельным риском задание. В ушах Павла, словно тот находился рядом, звучал голос Сталина:

«…Это не акт мести, хотя Коновалец и является агентом германского фашизма. Наша цель — обезглавить движение украинского фашизма и заставить этих бандитов уничтожить друг друга в борьбе за власть… Желаю успеха».

Скрип двери в кабинете Шпигельглаза, заставил Павла встрепенуться и вернуться из Кремля на Лубянку.

— Проходи! — пригласил Шпигельглаз.

Павел переступил порог и остановился.

— Садись! В ногах правды нет! — Шпигельглаз кивнул на стул за приставным столом, сам прошел к встроенному в стену шкафу, распахнул дверцы, достал бутылку водки, затем коньяка и поинтересовался: — Что будешь пить?

Судоплатов, помявшись, ответил:

— Товарищ майор, если можно, то лучше чай.

— Чай? И то верно. Водку или коньяк мы выпьем, когда вернешься с задания, — согласился Шпигельглаз и предложил: — На твой выбор: есть наш — грузинский, есть ихний — цейлонский, привез из последней командировки во Францию.

— На ваше усмотрение, товарищ майор.

— Да перестань ты выкать и щелкать каблуками! Мы не на плацу и не на служебном совещании, а за товарищеским ужином.

— Понял, Сергей Михайлович.

— Другое дело, — с улыбкой произнес Шпигельглаз, обратно поставил бутылки с водкой и коньяком в шкаф, достал круг копченой колбасы, буханку серого хлеба, сахар, разложил по тарелкам, пробежался по ним взглядом и посетовал:

— Извини, Павел, чем богаты, тем и рады.

— Да я не голодный, Сергей Михайлович.

— Я тоже, это так для аппетита. Колбаса отменная, не из нашего продпайка, а с рынка. Попробуй, потом не оторвешь, — заверил Шпигельглаз, взял нож и принялся кромсать колбасу.

Судоплатов подхватился со стула и предложил:

— Сергей Михайлович, давайте я порежу.

— Да сиди ты, — отмахнулся Шпигельглаз и, хмыкнув, сказал: — Начальник не каждый день предлагает подчиненному выпить, да еще и режет колбасу.

Смутившись, Судоплатов присел и молча наблюдал за тем, как Шпигельглаз сноровисто нарезает колбасу и хлеб. Разложив их по тарелкам, он насыпал цейлонский чай в заварной чайник, включил в розетку самовар, вернулся к столу, сел напротив и, пытливо посмотрев в глаза Павлу, спросил:

— Настрой как, боевой?

— Так точно, товарищ майор! — заверил Судоплатов.

— А другого и не должно быть! Далеко не каждому выпадает честь выполнить личное задание товарища Сталина!

— Я все понимаю, Сергей Михайлович! И сделаю все, что в моих силах, чтобы выполнить его.

— Нет, Павел! Ответ должен быть только один — оно будет выполнено! Понимаешь, выполнено! Выполнено, чего бы это тебе ни стоило!

— Да! Да! — твердил Павел.

— Тебе надо напрочь забыть, что перед тобой человек, с которым многое связывает! Что он относится к тебе как к близкому человеку! — Шпигельглаз говорил так, будто вбивал гвозди: — Смотри на Коновальца как на порождение зла! Как на абсолютное зло! Не дай воли своим эмоциям! В тебе не должно быть места ни чувству жалости, ни чувству мести!

— Не будет! Нет! Я понимаю…

— Погоди! — остановил Шпигельглаз и продолжил:

— Погоди! Одного понимания будет мало. Коновалец — это зверь! Он нутром чувствует опасность! И здесь важно не выдать себя! А потому смотри на него как на Сатану в человечьем обличии, и тогда рука не дрогнет!

— Не дрогнет! — заверил Павел.

— Твоей рукой наше правосудие приведет в исполнение приговор, вынесенный Коновальцу шестнадцать лет назад! — напомнил Шпигельглаз и посмотрел Павлу в глаза.

Тот не отвел их в сторону и заявил:

— Сергей Михайлович, можете не сомневаться, я выполню задание товарища Сталина! Ну, а если так случится… — Павел пытался подобрать нужные слова, не нашел и сказал: — В общем, вы меня понимаете, Сергей Михайлович.

Шпигельглаз кивнул головой и продолжил этот разговор, скорее, с самим собой:

— Понимаешь, Павел, в нашей профессия наступает такой момент, когда приходится делать выбор между делом, которому служишь, и собственной жизнью. Невероятно сложный и невероятно трудный выбор. Да, есть приказ, а есть собственная совесть. И здесь судьей выступаешь только ты сам.

— Сергей Михайлович, я сделал этот выбор 20 лет назад. Мне было двенадцать, когда я вместе с бойцами первого Мелитопольского полка ушел бить беляков.

— Говоришь, 20 лет назад. Но в этом мире нет ничего постоянного, как говорится: все течет, все изменяется. Меняемся и мы, но в одном надо остаться постоянным — в верности делу, которому служишь, и своим товарищам. Так может случиться, что операция обернется для тебя… Она может стать для тебя последней и тогда…

— Я выполню задание товарища Сталина! Я… — воскликнул Павел.

— Погоди! Погоди! В твоей решимости я не сомневаюсь. Но бывает так, что обстоятельства оказываются непреодолимыми, и тогда надо сделать этот выбор. Ты должен поступить как настоящий мужчина. Ты не должен попасть живым в руки наших врагов!

— Этого не будет, Сергей Михайлович! Клянусь вам!

— Верю! — в голосе Шпигельглаза не было и тени сомнений. Тяжело вздохнув, он открыл ящик стола, достал из него пистолет вальтер и предложил: — Возьми, на всякий случай. За все время он ни разу не подвел меня.

Павел принял пистолет, но так и не успел ничего сказать. На тумбочке сердито запыхтел самовар. Шпигельглаз подхватился со стула, взял заварной чайник и наполнил кипятком. В кабинете запахло ароматом цейлонского чая. Шпигельглаз глубоко вдохнул, а потом улыбнулся и сказал:

— Будешь за границей, ничего крепче чая не пить!

— А я не любитель выпить, — признался Павел.

— Ты нет, а наш алхимик Тимашков, он не против.

— Значит, будем пить чай грузинский.

— А вот это будет ошибкой.

— Это же почему?

— Ты уже далеко не новичок в разведке. А в ней, сам знаешь, значение имеют мелочи, — заметил Шпигельглаз, разлил чай по кружкам и с улыбкой произнес: — Поэтому в Европе надо пить чай только цейлонский.

— Курить не наши папиросы «Беломорканал», а сигареты «Pall Mall», — в тон ему сказал Павел.

— Все правильно. Ладно, соловья баснями не кормят. Давай налегай на колбаску, — предложил Шпигельглаз.

Чай оказался восхитительным, такого Павел еще не пил, а колбаса превосходной. Он вспомнил, что с утра ничего не ел, и вскоре Шпигельглазу пришлось доставать из загашника сало. Вскоре и от него остался сиротливо лежать на тарелке небольшой шматок. Бой настенных часов напомнил им, что рабочий день давно уже закончился.

Шпигельглаз встрепенулся, бросил взгляд на циферблат, стрелки показывали начало одиннадцатого, и заметил:

— Засиделись мы с тобой, Павел. Итак, давай коротко пробежимся по заданию и потом домой. Павел кивнул головой.

— Завтра вы с Тимашковым выезжаете в Мурманск. Там все подготовлено. Начальник управления НКВД поставлен в известность. Его задача вас встретить и организовать встречу с капитаном «Шилки». К вашему приезду капитан будет проинструктирован, что и как делать, так что на том этапе не должно быть никаких накладок.

— И не будет. У нас с капитаном полный контакт, — заверил Павел.

— Хорошо. Идем дальше. Берген. Там у тебя явка с нашим резидентом Антоном Волльвебером. Он представит тебе отчет о работе резидентуры. Ты передашь ему деньги и зашифрованное задание. Ключ к расшифровке у него есть. На явку пойдешь без прикрытия. Тимашков остается на борту «Шилки».

— Понял.

— Что бы с тобой ни случилось в Бергене или на встрече с Коновальцем, Тимашков не должен ничего предпринимать. Он остается на борту «Шилки» — это приказ!

— Ясно!

— Пароль для связи с Антоном помнишь?

— Да.

— Место встречи и маршрут выхода на явку представляешь?

— Можно сказать, как свои пять пальцев, — заверил Павел.

— С опознанием Антона как, не ошибешься?

— Думаю, что нет. Тем более у меня есть его фотография.

— Имей в виду, она пятилетней давности, — напомнил Шпигельглаз и заметил: — Не вздумай брать ее с собой на явку.

— Обижаете, Сергей Михайлович! Я же…

— Ладно! Ладно! Фотографию после встречи с Антоном уничтожь.

— Само собой разумеется.

— И еще, только не обижайся, но лишний раз хочу напомнить. После того как ликвидируешь Коновальца и сядешь на поезд, не вздумай ехать до самого Парижа.

— Это понятно, Сергей Михайлович. У полиции и контрразведки на железной дороге самая густая сеть агентов.

— В первую очередь это те, кто сидит в кассах. Они если не агенты, то осведомители.

— Поэтому буду чаще менять транспорт, чтобы не засветиться.

— Все правильно. Но, прежде чем уходить в отрыв, смени прическу и верхнюю одежду.

— Хорошо.

— А, вот еще что! Ты с Коновальцем встречался в основном в ресторанах, не так ли?

— Да.

— Официант — он тоже представляет опасность. У них на лица хорошая память, постарайся не бросаться ему в глаза.

— Понял.

— И последнее, по Парижу. Когда доберешься, там тебя встретит Иван Агаянц. В лицо ты его должен знать.

— Да, и хорошо, — заверил Павел.

— Он будет ждать тебя на известной станции парижского метро. Надеюсь, название не забудешь?

— Обижаете, Сергей Михайлович.

— Не обижаю, а заостряю твое внимание. В общем, через него получишь дополнительные указания. Вопросы есть?

— У матросов нет вопросов!

Шпигельглаз хмыкнул и, похлопав Павла по плечу, сказал:

— Остается пожелать тебе счастливого плавания, матрос.

— Спасибо, — поблагодарил Павел.

— Кажется, все обсудили, — подвел итог Шпигельглаз и предложил: — Расходимся! Впереди нас ждут великие дела!

Покидали они Лубянку, когда уже наступила ночь. На этот раз до квартиры Павлу не пришлось добираться на метро, служебная машина Шпигельглаза подвезла его к самому подъезду. Эмма еще не спала и быстро накрыла на стол. Тонкий и проницательный человек, начавшая службу в контрразведке раньше мужа, она почувствовала владевшее им напряжение и не удержалась от вопросов. Павлу ничего другого не оставалось, как рассказать о предстоящей командировке за границу по линии ОУН, но он не сказал ей главного — о задании Сталина. Усталость и напряжение последних дней дали о себе знать, Павел начал клевать носом в тарелку и, не закончив ужина, отправился спать.

На ноги его поднял требовательный звонок будильника. Умывшись, побрившись, наскоро перекусив, он торопливо простился с женой, подхватил «тревожный чемоданчик», в нем находилось все необходимое, начиная от зубной щетки и заканчивая парой теплых носков, спустился в двор. В машине его ждали Шпигельглаз и Тимашков. Вместе они проехали на Ленинградский вокзал.

Морозная дымка окутывала попыхивающий парами паровоз. Унылое февральское солнце тусклыми бликами отражалось на шпиле центрального здания вокзала и металлических ручках вагонов. Поземка шершавым языком стелилась по платформе и закручивалась в спираль у ног проводников, застывших у дверей вагонов. Порывы северного ветра наотмашь хлестали по лицу, Павел, спасаясь, поднял воротник пальто. Шпигельглаз проводил их до самого вагона и был немногословен. Все нужные слова он уже сказал, поэтому, крепко пожав руки, пожелал только одного: успешно выполнить задание и живыми вернуться домой. Павел и Александр поднялись в вагон, прошли в купе и оказались одни. Шпигельглаз сделал все, чтобы за время в пути их не беспокоили посторонние. Подтверждение тому служило то, что соседние купе занимали коллеги.

Оживленную суету, царившую в вагоне, нарушил задорный гудок паровоза. Выпустив клубы пара, локомотив натужился, лязгнул металлическими внутренностями, и поезд, оттолкнувшись от перрона, медленно набирая скорость, покатил вперед. Под колесами тонко пискнула выходная стрелка, позади остались запорошенные снегом станционные постройки, бетонно-кирпичные городские джунгли надвинулись со всех сторон и стиснули в своих объятиях железнодорожные пути. Локомотив, сердито попыхивая, время от времени требовательно посвистывая, рвался на простор. Вскоре о Москве напоминали только дачные поселки. Метель, бушевавшая накануне, занесла их снегом по самые крыши. Монотонный сельский пейзаж, тянувшийся за окном, изредка оживляли церквушки, напоминавшие рождественские куличи.

Приготовив постель, Павел не стал ложиться, в голове царил сумбур мыслей, вышел в коридор и приник к окну. За ним простирались бескрайние просторы, их величие вносило умиротворение в его душу. Он безоглядно отдался во власть природы и своих внутренних ощущений. В них не было места ни Коновальцу, ни его тени — телохранителю Барановскому, ни верному псу и правой руке Мельнику, ни амбициозному Бандере. В прошлом осталась и школа абвера, где немецкие инструкторы готовили из Павла боевика, а вместе с ними полковник Лахузен, выделивший его из числа националистического сброда и видевший в нем будущего суперагента.

Память возвратила Павла в трудное, полуголодное, но по-своему счастливое детство. На губах появилась медовая сладость арбуза с бахчи купца Фирисиди. Подошвы ног согревал песок с пляжей «Молочки». Ласковая волна Азовского моря покачивала под ним и братом Николаем плот, сооруженный на автомобильных камерах. Саднящая боль на сбитых после футбола коленках уходила, когда их касались заботливые руки матери.

Голос Тимашкова вернул Павла из прошлого в настоящее. Он возвратился в купе, в нем витали аппетитные ароматы. Банка с маринованными опятами, запеченная в духовке курица и квашеная капуста на столе пробудили аппетит. Павел порылся в плетеной корзинке с припасами, подготовленными Эммой, и прибавил к ним неизменное украинское сало, банку с молоком и пирожки с яйцом и луком.

Тимашков пробежался взглядом по этому изобилию, довольно крякнул, извлек из загашника бутыль первача, две стопочки, предусмотрительно захваченные из дому, и предложил выпить самогончика для душевного разговорчика. Павел попытался отказаться, но погрустневший коллега и долгая дорога вынудили принять на грудь по маленькой. Тимашков на этом не остановился, за маленькой последовал «небольшой прицеп», а сколько в нем оказалось «вагончиков», Павел вскоре сбился со счета. В конце концов он должен был признать, что Тимашков оказался мастером не только в изготовлении разных хитроумных технических штучек, а и в самогоноварении. Крепкий градус и усталость дали знать о себе, они не заметили, как уснули крепким сном.

Поднял их на ноги разноголосый шум за окном. Это была первая крупная остановка, со сменой паровоза и локомотивной бригады. Павел и Александр не замедлили этим воспользоваться и по очереди выходили из вагона, чтобы прогуляться. Возвратившись в купе, они заказали у проводника чай с печеньем и обратились к книгам. Так получилось, что у них на руках оказались нашумевшие сатирические романы Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок». Павел и Александр с головой погрузились в захватывающе интересный мир главных героев. Изобретательность и находчивость «сына турецкоподданного» Остапа Бендера вызывала у них восхищение, а злоключения незадачливых «сына лейтенанта Шмидта» — Шуры Балаганова, «великого слепого» — Михаила Паниковского и далеко не святого отца Федора, вызывали у них приступы гомерического смеха.

За этим занятием поездка незаметно подошла к концу. Столица Заполярья — Мурманск встретила Павла и Александра метелью и пронизывающим ветром. Но мерзнуть и кутаться в воротник пальто им не пришлось. И здесь их продолжала сопровождать и оберегать незримая тень Шпигельглаза. На выходе из вагона Павла и Александра встретил помощник дежурного местного управления НКВД и проводил на стоянку к машине. Ранее, в пути коллеги из соседнего купе брали на себя настойчивых парней: моряка дальнего плавания, шахтера и геолога, пытавшихся развеять их одиночество.

Тимашков бережно, как ребенка, положил рядом с собой на заднее сиденье чемодан со своим арсеналом — «игрушками». Павел занял место рядом с водителем, и тот тронул машину. Дорога до управления НКВД заняла не больше десяти минут, у дежурного они не задержались и, оставив вещи, в его сопровождении поднялись в кабинет начальника управления. Тот был не один, здесь же находился капитан «Шилки». Тепло поздоровавшись, Судоплатов представил ему Тимашкова и затем обратил взгляд на начальника управления. Тот понял все без слов, сказывалась предварительная работа Шпигельглаза. Обменявшись крепким рукопожатием, он проводил их в отдельный кабинет и распорядился, чтобы из столовой принесли чай и гренки. Оставшись наедине с капитаном, Судоплатов и Тимашков обговорили с ним как рабочие вопросы, связанные с исполнением ими непосредственных обязанностей в качестве членов команды, так и касающиеся их зашифровки и подстраховки на случай непредвиденных обстоятельств. Выпив чай и съев гренки, они расстались, чтобы через несколько часов снова встретиться, но уже на борту «Шилки».

Возвратившись в кабинет начальника управления, Судоплатов по телефону ВЧ-связи доложил Шпигельглазу о прибытии в Мурманск и результатах встречи с капитаном «Шилки». Тот, уточнив время выхода в моря и прибытия в Берген, других вопросов не задал и, завершая разговор, пожелал удачи. Теперь, когда все организационные вопросы были решены, Павел и Александр на дежурной машине управления проехали к порту и дальше пешком отправились искать причал, где пришвартовалась «Шилка». Идти долго им не пришлось, она стояла в нескольких сотнях метров от проходной. На борт Павел поднялся с чешским паспортом, тремя тысячами долларов, по тем временам огромной суммой, предназначенной для содержания резидентуры Антона, и «подарком» Шпигельглаза — пистолетом вальтер. На трапе ему пришлось помочь Тимашкову нести его чемодан «мечта оккупанта», в нем хранился особый арсенал. На палубе их встретил капитан и распорядился, чтобы старший помощник проводил в каюту. Они внесли чемоданы, распаковали и принялись обживать ее, а затем осваиваться со своими рабочими местами и знакомиться с командой, часть ее Павлу была знакома по прошлым выходам в море.

На следующий день хмурым утром «Шилка» покинула мурманский порт и взяла курс на Норвегию. Теперь Павлу оставалось надеяться на самого себя, профессиональное мастерство Тимашкова и на удачу. Первым норвежским портом, куда зашло судно, стал Берген. Здесь Павлу предстояла встреча с резидентом Антоном — Эрнстом Волльвебером, руководителем одной из самых эффективных нелегальных разведывательно-диверсионных резидентур в составе «группы Яши» (Особая группа при председателе ОГПУ — наркоме НКВД СССР, на которую возлагались задачи по осуществлению в глубоком тылу противника диверсий на крупных транспортных узлах и в морских портах, а также проведению акции по устранению лидеров зарубежных антисоветских организаций и предателей. С 1929 года и до дня своего ареста в ноябре 1938 года руководителем этого спецподразделения являлся будущая легенда отечественных спецслужб Яков Серебрянский. — Примеч. авт.).

Не без душевного трепета Павел отправился на явку с Волльвебером. О нем самом и деятельности его резидентуры в НКВД ходили легенды. В теперь уже далеком 1918 году во время революции в Германии он возглавил восстание на флоте. После его поражения военный трибунал приговорил Волльвебера к смертной казни, и ему пришлось скрыться. Вторую Родину он обрел в СССР и, оставаясь верным коммунистическим идеалам, продолжал бороться за них в рядах советской разведки. Вместе с Серебрянским они в кратчайшие сроки создали из числа коммунистов и антифашистов сеть глубоко законспирированных нелегальных разведывательно-диверсионных групп в Германии, Нидерландах, Норвегии, Швеции, Бельгии и Франции, которым, в случае войны с Германией, по замыслу советского политического руководства, предстояло срывать транспортировки военных грузов.

Время для их действий наступило гораздо раньше, с началом гражданской войны в Испании. Она стала сигналом для «группы Яши» и резидентуры Волльвебера. В течение нескольких лет они, оставаясь неуязвимыми для спецслужб Германии, Италии и Испании, успешно провели ряд крупных диверсий на судах, доставлявших военные грузы армии генерала Франко. Только в одной Франции группой Волльвебера было проведено минирование семи транспортных судов. После обнаружения минной лаборатории германскими спецслужбами ему и большинству участников диверсионной группы удалось уйти от преследования и скрыться в Норвегии. Легализовавшись, они продолжили свою работу и провели очередной диверсионный акт на грузовом судне «Стефан Баторий». Корабль так и не доплыл до порта назначения в Испании и затонул с грузом стратегических материалов в Северном море.

Позже, 10 июля 1941 года при докладе рейхсфюреру СС Гиммлеру о деятельности «лиги Волльвебера», такое название она получила в гитлеровских спецслужбах, начальник Главного управления имперской безопасности (РСХА) группенфюрер Гейдрих сообщал:

«…Наряду с созданными английской секретной службой группами саботажников, целью которых в мирное время было уничтожение немецких судов, существовала еще более разветвленная, созданная Коминтерном террористическая организация, главной задачей которой было уничтожение судов тех государств, которые в свое время примкнули к Антикоминтерновскому блоку. Доказано, что члены этой организации до конца 1940 года действовали в Дании и оттуда пытались снова перенести свою деятельность на территорию рейха. Руководителем этой организации был немецкий эмигрант Эрнст Волльвебер».

Далее Гейдрих более подробно раскрывал роль Волльвебера как главного организатора акиций:

«…Он в значительной степени несет ответственность за организацию и активную деятельность созданных по указанию из Москвы групп саботажников в Германии, Норвегии, Швеции, Дании, Голландии, Бельгии, Франции и бывших прибалтийских государствах-лимитрофах. Он осуществлял в широких масштабах закупку и транспортировку взрывчатых веществ и других материалов для саботажа и располагал большими денежными средствами, ассигнованными Коминтерном для финансирования этой организации и для оплаты агентов. После вступления немецких войск в Осло в мае 1940 года Волльвебер бежал в Швецию».

Касаясь результатов деятельности «лиги Волльвебера», Гейдрих отмечал, что:

«…Деятельность этих, распространившихся на всю Европу, коммунистических террористических групп включает в себя акты саботажа против 16 немецких, 3 итальянских и 2 японских судов, которые в двух случаях привели к их полной потере».

Проверяясь по пути, Павел не обнаружил за собой слежки и вышел на явку с Волльвебером. Она состоялась в небольшом ресторане неподалеку от порта. Среди немногочисленных посетителей он и без фотографии безошибочно бы узнал резидента Антона. Время и испытания не слишком изменили его, разве что черты лица стали более жесткими, а взгляд более тяжелым. Обменявшись паролями, они заняли свободный столик, с него хорошо просматривались весь зал, вход, и сделали заказ. Подождав, когда официант удалится, Павел передал Волльвеберу зашифрованное задание, деньги — три тысячи долларов и приготовился выслушать отчет. Он не занял много времени, содержащиеся в нем цифры потерь, понесенных фашистами при транспортировке грузов и оружия для армии Франко в Испании, говорили сами за себя. Соблюдая конспирацию, они дождались, когда официант принесет заказ и, пообедав, расстались, не подозревая, что изменчивая военная судьба снова сведет их вместе в борьбе с общим врагом — фашизмом, на этот раз на советской земле в составе Особой группы при наркоме НКВД — 4‐го управления НКВД СССР.

Эрнст Волльвебер — этот неординарный человек и пламенный коммунист оставил в памяти Павла Анатольевича заметный след. Спустя годы он так написал о нем:

«…Волльвебер произвел на меня сильное впечатление. …Организация Волльвебера сыграла важную роль в норвежском Сопротивлении. Волльвебер и его люди, вернувшиеся в Москву в 1941–1944 года, помогли нам в вербовке после начала войны немецких военнопленных для операций нашей разведки.

После окончания войны Волльвебер некоторое время возглавлял министерство госбезопасности ГДР. В 1958 году в связи с конфликтом, возникшим у него с Хрущевым, Ульбрихт (Глава ГДР. — Примеч. авт.) сместил Волльвебера с занимаемого поста» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 41–42).

Волльвебер поплатился за то, что прямо и открыто говорил в глаза партийным функционерам ГДР об ошибках в стиле их руководства, который приобретал все более авторитарный характер, работа с населением становилась все более бездушной и формальной. Он, не один раз смотревший смерти в глаза, по-другому поступить не мог и за это поплатился. Такова была благодарность партийных вождей тем, кто служил идее и народу и не рвался к должностям и материальным благам.

Выполнив первую часть задания, Павел приступил к осуществлению главной и основной его части — подготовке к ликвидации Коновальца. Здесь же, в Бергене, он по телефону связался с ним. Само начало разговора поставило под угрозу выполнение задания Сталина. Павел Анатольевич так вспоминал об этом:

«…В ответ на мой звонок из Норвегии он (Коновалец. — Примеч. авт.) вдруг предложил, чтобы мы встретились в Киле (Германии) или я прилетел бы к нему в Италию на немецком самолете, который он пришлет за мной. Я ответил, что не располагаю временем: хотя капитан судна и является членом украинской организации, но мне нельзя на сей раз отлучаться во время стоянок больше чем на пять часов. Тогда мы договорились, что встретимся в Роттердаме, в ресторане «Атлант…» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 44).

В результате Павлу удалось избежать возможного капкана германской разведки, державшей Коновальца под плотным колпаком, и тем самым увеличить шансы остаться в живых после выполнения задания.

«Шилка» покинула Берген, неспешно утюжила носом свинцовую северную волну, держала курс на Голландию. Для Судоплатова и Тимашкова потянулись дни томительного ожидания. Они не теряли времени даром, в многочисленных тренировках до автоматизма оттачивали каждое движение с макетом коробки-бомбы, до секунды отмеряли время разговора с Коновальцем и прорабатывали варианты отхода после выполнения акции. К отходу, этому одному из самых ключевых моментов в операции, Павел подходил с особой тщательностью, так как не исключал, что в самый последний момент Коновалец мог изменить место встречи:

«…Я самым внимательным образом изучал все возможные маршруты побега в тех городах, где могла произойти наша встреча с Коновальцем. Для каждого из них у меня имелся детально разработанный план» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 44).

Позади остались холодные волны Баренцева моря, справа в морской дымке возник Туманный Альбион. Нежно-изумрудный оттенок суровых прибрежных скал Шотландии говорил о наступившей весне. «Шилка» взяла курс на юго-восток. С каждым новым днем все явственнее ощущалось живительное весеннее дыхание. Вскоре небо очистилось от свинцово-серых туч и отливало нежной синевой. Солнце все выше вскарабкивалось по небосклону и своими жаркими лучами согревало экипаж команды «Шилки», на лицах моряков появился яркий загар. Свирепые шторма все реже трепали судно, и, на сколько хватало глаз, вокруг простиралось безмятежное море. Так в монотонном течении будней к концу подошел апрель, наступил май. С каждым новым днем Павел становился все ближе к конечной цели и торопил время, чтобы, наконец, сбросить со своих плеч груз колоссальной ответственности.

23 мая 1938 года на горизонте в утренней дымке за лесом портовых кранов проступил Роттердам. Экипаж высыпал на палубу и приготовился к швартовке. Прошло несколько минут, гребные винты вспенили воду за кормой, в воздух взлетели швартовые, судно, ответив мелкой дрожью на работу дизеля, замерло у причала. На борт поднялись представители портовых служб. Проверка длилась недолго. Проводив чиновников до трапа, капитан распорядился приступить к разгрузке судна. Одна часть команды заняла свои места согласно штатному расписанию и приступила к работе, а другая, наиболее отличившихся во время рейса моряков, прошла в кают-компанию на инструктаж к помощнику капитана по политической части. В их числе оказался и Павел. Ему и остальным шестерым матросам, прежде чем сойти на берег и отправиться в увольнение, пришлось в течение двадцати минут выслушать подробные наставления помполита о том, как должен вести себя советский человек в чужом иностранном городе, чтобы не уронить его честь перед лицом буржуазной Европы.

Выслушав наставления помполита, Павел прошел в каюту к капитану, тот был один и понял все с полуслова.

«…Я сказал капитану, который получил инструкции выполнять все мои распоряжения, что, если не вернусь на судно к четырем часам, ему надлежит отплыть без меня. Тимашков, изготовитель взрывного устройства, сопровождал меня в этой поездке и за десять минут до моего ухода с судна зарядил его» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 45).

В эти последние минуты, перед тем как ему покинуть «Шилку», нервы Павла дали о себе знать. Он облизывал внезапно пересохшие губы и нервно сглатывал колючий ком, застрявший в горле. Что не осталось незамеченным Тимашковым, тот и сам был на взводе, но старался этого не показать и бодро заявил:

— Паша, у меня все готово! Сделано лучше, чем в аптеке.

— Надеюсь, доктора не придется вызывать, — пытался шутить Павел, а у самого на душе скребли кошки.

Нет, это был не страх перед возможной смертью, он давно уже воспринимал ее как должное. Его мучила одна и та же мысль, что при встрече с Коновальцем и Барановским, обладавшими звериным чутьем на опасность, ему не удастся совладать со своими нервами. Он выдаст себя с головой, и тогда усилия десятков людей в разных странах, объединенных единой целью и подчиненных непреклонной воле Сталина, пойдут прахом.

Избегая взгляда Тимашкова, в нем смешались боль и тревога, Павел проверил вальтер — «подарок» Шпигельглаза, механизм работал исправно, подсоединил к нему магазин с патронами и спрятал в карман пиджака. Здесь уже нервы сдали у Тимашкова, и с вымученной улыбкой он сказал:

— Паша, вальтер тебе не понадобится. Моя игрушка сработает безотказно.

— Да?.. Саня, а ты ничего не напутал? — пытался сохранять спокойствие Павел.

— В смысле?

— А ты случайно в нее не самогон ли налил?

— Еще чего! Такое добро на этого гада изводить. Залил то, что надо. Рванет так, что от его поганых потрохов ничего не останется! — заверил Тимашков и напомнил: — Максимум отклонения две-три секунды.

— Знаю. Но я с ним засиживаться не собираюсь.

— И правильно. Его черти давно уже в аду заждались.

— Ладно, Саня, они и без нас разберутся, на какой круг этих мерзавцев отправлять. Давай свою игрушку! — поторопил Павел.

Тимашков вытащил из зажимов коробку-бомбу. Павел отработанным движением, сохраняя ее в вертикальном положении, осторожно положил в специально сшитый на пиджаке внутренний карман, вторую коробку с конфетами опустил в другой, крутнулся на месте и спросил:

— И как?

— Нормально! Ничего не заметно! — оценил Тимашков.

— Вот теперь все. Мне пора!

— Удачи тебе, Паша! У тебя все получится! До встречи в Москве!

— Удача, говоришь? Ох, как она мне нужна, — согласился Павел и решительно направился на выход из каюты.

Тимашков проводил его до трапа. Павел сошел на причал, обернулся и бросил прощальный взгляд на корабль. Сердце внезапно защемило, при любом исходе операции ему категорически запрещалось искать спасения на этих нескольких сотнях квадратных метров советской земли. С этой минуты тысячи километров отделяли его от Москвы, где ждали Шпигельглаз, товарищи по службе и Эмма, ничего не подозревавшая о смертельно опасном задании — задании самого Сталина. Павел поискал взглядом среди экипажа Тимашкова. Он так и остался стоять у трапа. То ли воображение, то ли на самом деле большой палец Тимашкова был поднят вверх, и это придало уверенности Павлу. Он решительно направился на выход из порта, возможно, в свой последний земной путь, но старался не думать об этом. Его пальцы коснулись затаившейся смерти — коробки-бомбы, и здесь в памяти, как заклинание, прозвучало напутствие Шпигельглаза:

«…Забудь, что перед тобой человек, с которым тебя что-то связывает! Смотри на Коновальца как на порождение зла! Не дай воли своим эмоциям! В тебе нет места ни ненависти, ни жалости! Коновалец — это зверь! Он нутром чувствует опасность! Ты не должен выдать себя! Смотри на него как на Сатану в человечьем обличии, и тогда твоя рука не дрогнет, она приведет в исполнение справедливый приговор!»

— Да, приговор! Он должен свершиться! А там будь что будет! Задание Сталина должно быть выполнено! — сорвалось с губ Павла.

Он невольно замедлил шаг, бросил взгляд по сторонам, на него никто не обращал внимания, и направился к ресторану «Атлант».

После короткого дождя яркое весеннее солнце щедро заливало теплом улицы и площади Роттердама, веселыми зайчиками поигрывало в лужах и в витринах магазинов. Павел, опасаясь оступиться, осторожно ставил ногу на скользкую мостовую и крепко придерживал рукой коробку-бомбу. Одно неловкое движение — и неизвестно, как поведет себя заложенная в нее адская машинка.

Стрелки часов приближались к двенадцати, впереди разноцветными бликами сверкнула вывеска ресторана «Атлант». Прежде чем войти, Павел внимательно осмотрел подходы к нему и не обнаружил признаков опасности. На входе лениво позевывал швейцар, за окнами зала бестелесными тенями скользили официанты, за столиками оживленно переговаривались редкие для этого часа парочки. В одном из окон Павел увидел Коновальца, и сердце радостно встрепенулось. Коновалец, не ступавший и шага без своей «тени» — телохранителя Барановского, известного в узких кругах как Пан Инженер, на этот раз был один.

«…Время без десяти двенадцать. Прогуливаясь по переулку возле ресторана «Атлант», я увидел сидящего за столиком у окна Коновальца, ожидавшего моего прихода. На сей раз он был один» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 45).

Удача, которую Павлу пожелал Тимашков, в тот день сопутствовала ему во всем. Он решительно пересек улицу и вошел в ресторан. Время обеда еще не наступило, и в зале было немноголюдно. Коновалец издалека увидел своего «посланца» с Украины, поднялся навстречу, расплылся в широкой улыбке и растрогался, когда появилась коробка шоколадных конфет киевской кондитерской фабрики. Страхуясь от случайности, Павел первой подал ту, где были конфеты, открыл ее и пододвинул к Коновальцу. Тот ответил благодарным взглядом, не избежал искушения и съел несколько штук. И только после этого Павел достал из внутреннего кармана пиджака вторую коробку с взрывным устройством и положил перед Коновальцем. С этого мгновения механизм взрывного устройства начал неумолимый отсчет времени. Секунды складывались в минуты. Последние полчаса земной жизни Коновальца подходили к концу, а он продолжал с жадным интересом расспрашивать курьера о ситуации на Украине и положении боевки ОУН.

До взрыва оставалось всего несколько минут. И только предупреждение Павла, что опоздание на корабль может вызвать осложнения с капитаном и тот не отпустит его в увольнение, вынудили Коновальца прервать встречу и перенести ее на 17 часов вечера. Но этого вечера у главаря ОУН уже не было. Спустя 17 лет пришло время отвечать Коновальцу за злодеяния, совершенные в отношении рабочих киевского завода «Арсенал» и мирного населения западных областей Украины.

Павел на непослушных ногах вышел за дверь ресторана и с трудом сдерживал себя, чтобы не сорваться на бег. Позади осталась парковка для машин, он перешел на другую сторону улицы, когда за спиной громыхнул взрыв. 23 мая 1938 года личное задание Сталина было выполнено. Тот, кто пытался уничтожить министра иностранных дел СССР Литвинова, на ком была кровь тысяч безвинных, сам угодил в ту яму, что рыл для других.

Павел Анатольевич так описывал то, что он испытывал в те мгновения, которые определяли его и жизнь Коновальца:

«…Мы пожали друг другу руки, и я вышел, сдерживая свое инстинктивное желание тут же броситься бежать.

Помню, как выйдя из ресторана, свернул направо на боковую улочку, по обе стороны которой расположились многочисленные магазины… Выходя из магазина, я услышал звук, напоминающий хлопок лопнувшей шины. Люди вокруг меня побежали в сторону ресторана…» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 45–46).

При всей важности задания Сталина и длительной морально-психологической подготовке к его выполнению Павел Анатольевич прежде всего оставался человеком. Убить даже преступника, на котором немерено безвинной человеческой крови, приговоренного судом к смерти, было и остается тяжелым испытанием для человека, ценящего свою и чужую жизнь.

«…Возле бельгийской границы я заказал обед в местном ресторане, но был не в состоянии притронуться к еде из-за страшной головной боли» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 45).

В конце концов профессионализм взял верх над эмоциями, Павел собрал волю в кулак и дальше действовал по инструкции Шпигельглаза:

«…В первом же из них (магазине), торгующем мужской одеждой, я купил шляпу и белый плащ… Я поспешил на вокзал, сел на первый же поезд, отправлявшийся в Париж, где утром в метро меня должен был встретить человек, лично мне знакомый. Чтобы меня не запомнила поездная бригада, я сошел на остановке в часе езды от Роттердама» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 45).

Сойдя с поезда и нигде не задержавшись, Павел взял такси, на нем пересек голландско-бельгийскую границу, доехал до Брюсселя и там сел на ближайший поезд, идущий на Париж. С этой минуты он уже был недосягаем для голландской полиции. Она же разрабатывала ложный след и подвергла интенсивному допросу «тень Коновальца» — телохранителя Барановского. И на то у нее имелись веские основания. «Тень Коновальца» — Пан Инженер в тот роковой для главаря ОУН день не оказался рядом. Барановский был арестован, но после первых же допросов его отпустили. У него имелось железное алиби — железнодорожный билет на поезде из Берлина в Роттердам, который прибыл к месту, когда Коновалец был уже мертв, а также показания нескольких свидетелей.

Оставив Барановского в покое, полиция принялась разрабатывать другую версию — о причастности к ликвидации Коновальца советской спецслужбы. Полицейские ринулись в порт и подвергли тотальной проверке все советские суда и экипажи, но так и не обнаружили того, кого описал официант из ресторана «Атлант». И тогда все усилия полиции и спецслужбы сосредоточились на поиске молодого человек, запечатленного наружкой германской контрразведки на фотографии во время его встречи с Коновальцем в Берлине. Она поступила в Роттердам из столицы Германии поздно вечером, когда Павел был уже на пути в Париж. Качество фотографии было невысоким, и вряд ли бы с помощью ее удалось бы установить ликвидатора. Поиски загадочной связи Коновальца, с которой он встречался в тот роковой для себя день, затянулись и не дали результата. «Шилка» покинула порт Роттердама без своего радиста, для команды он стал предателем-невозвращенцем.

К этому времени Павел уже находился в столице Франции — Париже и, наконец, вздохнул с облегчением. Теперь он был не один и мог рассчитывать на поддержку сотрудника разведки Ивана Агаянца, работавшего под «крышей» третьего секретаря советского посольства. До явки с ним оставались вечер и вся ночь. Чтобы лишний раз не светиться перед полицией, Павел не стал останавливаться на ночлег в отеле, решил прогуляться по вечернему Парижу, а когда ноги загудели от усталости, зашел в ночной кинотеатр и все сеансы напролет проспал. С наступлением утра следующие несколько часов он прогулялся по Парижу и, прежде чем отправиться на явку с Агаянцем, привел себя в порядок в парикмахерской. После бритья и стрижки его окончательно покинуло гнетущее чувство того, что ему пришлось совершить в отношении Коновальца. С ног словно сняли невидимые гири, и Павел всей душой отдался очарованию Парижа. Прогуливаясь по улицам и заглядывая в магазины, он не заметил, как пролетело время, и опоздал на явку с Агаянцем. Стрелки часов перевалили за 10.00. Угроза остаться без связи, один на один в малознакомом и враждебном городе становилась реальной. Срываясь на бег, он спустился в подземку, взглядом поискал Агаянца и с облегчением вздохнул.

«…Он уже уходил, но, заметив меня, тут же вернулся и сделал знак следовать за ним» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 46).

На выходе из метро Агаянц взял такси, они проехали в ресторан, располагавшийся в Булонском лесу, и там позавтракали. Павел, строго соблюдая одно из важнейших правил разведки: коллега должен знать не больше того, что должно, ни словом ни обмолвился о выполнении задания, передал Агаянцу вальтер и попросил срочно шифром сообщить в Москву записку следующего содержания:

«Подарок вручен. Посылка сейчас в Париже, а шина автомобиля, на котором я путешествовал, лопнула, пока я ходил по магазинам» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 46).

После завтрака Агаянц отвез Павла на явочную квартиру советской разведки в пригороде Парижа. В ней ему пришлось провести около двух недель в ожидании дальнейших указаний Центра и новых документов прикрытия. Теперь, когда угроза жизни миновала, его интересовало только одно — результаты акции по Коновальцу.

В местных газетах не было ни одного слова об «инциденте в Роттердаме». И только спустя десять дней наступила ясность, в прессе появились сообщения «о странном происшествии в Роттердаме» — гибели при взрыве на улице лидера ОУН Коновальца. Журналисты выдвигали три версии: первая — его устранили большевики, вторая — конкуренты из соперничающей группировки ОУН и третья — месть поляков за убийство украинскими националистами своего министра внутренних дел Б. Перацкого.

Тем временем полиция и спецслужбы продолжали поиски загадочного человека, запечатленного на фотографии, поступившей из Берлина. Но ни они, ни Барановский, ни СБ ОУН так и не смогли опознать неизвестного, не говоря уже о том, чтобы выйти на след этой загадочной связи Коновальца. Все, что им удалось установить, состояло в том, что 23 мая 1938 года в ресторане «Атлант» имела место конспиративная встреча Коновальца с одним из:

«…курьеров — радистом с советского судна, появлявшимся в Западной Европе» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 47).

В конечном итоге подозрения пали на «своих» и в верхушке ОУН началась беспощадная грызня за власть. Замысел Сталина — столкнуть лбами окружение Коновальца — полностью удался.

Сам Павел, находясь в Париже под надежным крылом советской разведки, старался без нужды не покидать явочной квартиры, а если и выходил, то ненадолго. Короткая отлучка в ателье, где он заказал себе два костюма, а затем попросил Агаянца после исполнения заказа переслать их в Москву. Эта кажущаяся мелочь, пустяк, имела самые неожиданные последствия для Павла. Пройдет всего полгода, и эта история с костюмами обернется для него большой бедой. Она едва не приведет к крушению карьеры, к потере жизни. Подобного он не мог представить себе даже в самом страшном сне. Все это было еще впереди, а пока в те майские дни 1938 года за его спиной словно выросли крылья: ему удалось выполнить задание самого Сталина и остаться живым. Павел торопил время и с нетерпением ждал встречи с Родиной, товарищами и женой и, конечно же, мечтал о заслуженной награде. Разыгравшееся воображение рисовало ему захватывающую дух картину: Кремль. Георгиевский зал и сам товарищ Сталин вручает ему второй орден Красного Знамени.

Подходила к концу вторая неделя вынужденного затворничества Павла, когда, наконец, он мог покинуть Париж и отправиться в долгий, кружной путь домой. Сменив чешский паспорт на польский, Павел занял место в машине Агаянца, выехал из Парижа, сошел на ближайшей железнодорожной станции и направился в здание вокзала.

Густой туман, поднимавшийся над рекой, кисельной пеленой окутывал станционные постройки, перрон, мелкими бисеринками оседал на крышах и тонкими струйками стекал на мостовую. В тусклом свете осветительных фонарей поезд напоминал огромную ядовито-зеленую гусеницу. Она сердито попыхивала парами и время от времени сиплыми гудками напоминала о скором отправлении. Из приоткрытых дверей тамбуров вагонов бледными полосками пробивался свет и рассеивался в тумане. У ступенек лестниц заспанные проводники переминались с ноги на ногу и, помахивая фонарями, выкрикивали номера вагонов.

В этот ранний час на посадку в поезд, следовавший в направлении Испании, где третий год шла кровопролитная гражданская война, охотников было немного. О ней напоминали усиленные полицейские патрули, прохаживавшиеся по привокзальной площади и перрону. Цепкими, придирчивыми взглядами они прощупывали немногочисленных мужчин-пассажиров и искали среди них отчаянных добровольцев-интернационалистов, отправлявшихся на помощь республиканскому правительству Испании.

Павел посмотрел на часы, до отправления поезда оставалось всего несколько минут, нащупал в кармане рубашки свои новые документы — польский паспорт; он не должен был вызвать подозрений, над ним работали лучшие специалисты оперативно-технического отдела советской разведки, мысленно повторил свою новую фамилию и двинулся на выход. В дверях, пропустив вперед даму с ребенком, вышел на перрон, стрельнул взглядом по сторонам, и в следующее мгновение холодок окатил спину. Несмотря на то что туман скрадывал очертания, высокие тульи на фуражках и тусклый отблеск металла на плечах кителя не оставляли сомнений — это был полицейский патруль. От них Павла отделяло всего несколько метров, и они с трудом дались ему.

«Один… два», — он мысленно отсчитывал шаги, и когда поравнялся с патрульными, то они приняли сторожевую стойку. Долговязый что-то сказал коренастому, тот в ответ кивнул головою. Леденящий холодок снова окатил Павлу спину.

К этому времени эхо взрыва в Роттердаме, у ресторана «Атлант» докатилось и до Франции. Первые полосы местных газет пестрели кричащими заголовками: «Загадочное убийство у ресторана «Атлант», «Грызня за власть среди верхушки Организации украинских националистов», «Расплата за убийство министра внутренних дел Польши Перацкого», «Куда ведут следы после убийства Евгена Коновальца?»

Для спецслужб это не составляло большого секрета: следы могли вести в два города — в Берлин либо в Париж. В тот последний, предвоенный год перед началом Второй мировой войны обе столицы стали центрами политических интриг, заговоров и шпионажа. Разведчики наружного наблюдения и полицейские патрули не знали передышки и сбились с ног в розыске агентов из тайной армии соперничающих разведок.

Фотография в газетах и чемодан с брендом голландской фирмы «March» выдавали Павла с головой.

«Уходить! Уходить немедленно!.. Но куда?» — он лихорадочно соображал в поисках выхода.

Взгляд коренастого полицейского обшарил его с головы до ног. Прошло мгновение, он что-то сказал своему долговязому, и его правая рука легла на кобуру с пистолетом.

«Первым валить долговязого!» — решил Павел. Его тело сжалось как пружина, пальцы нащупали в кармане пиджака металлическую расческу, в умелых руках она превращалась в грозное оружие. Он изготовился к короткому разящему выпаду, и здесь пронзительный свисток, донесшийся с противоположного конца платформы, сорвал полицейских с места. Павел с облегчением выдохнул и быстрым шагом направился к поезду, по выкрикам проводников нашел свой вагон, поднялся в купе и оказался единственным пассажиром. Закрыв дверь, он забросил чемодан на верхнюю полку, опустился на нижнее сиденье, и в следующее мгновение обезоруживающая слабость разлилась по всему телу. Оно стало невесомым, а в душе возникла пустота. Остановившимся взглядом Павел смотрел в окно, за ним мелькали размытые тени и раздавались приглушенные голоса. Еще один барьер на пути к далекой Родине был преодолен.

Резкий толчок заставил его встрепенуться. Сиплый свисток паровоза потонул в лязге металла, клубы густого пара окутали перрон, полицейских и немногочисленных провожающих. Поезд тронулся и, набирая ход, устремился на юг, и только тогда с плеч Павла словно гора свалилась. Под мерное покачивание вагона он не заметил, как уснул, проснулся, когда было далеко за полдень. Озорные солнечные зайчики скакали по купе, лицу и заглядывали ему в глаза. Павел потянулся до хруста в костях, приятная истома разлилась по телу, и несколько минут пролежал без движения. На ноги его подняли ароматные запахи кофе и вина, доносившиеся из коридора, в соседнем вагоне находился ресторан, они пробудили в нем зверский аппетит. Он привел себя в порядок и отправился на обед.

В вагоне-ресторане было немноголюдно. Несколько семейных пар и небольшая молодежная компания были заняты самими собой и не обращали внимания на то, что происходило вокруг. Два официанта, не обремененные работой, убивали время, разгадывая кроссворды. Павел выбрал столик, с которого просматривались оба входа в вагон-ресторан, заказал луковый суп, на второе — телячью печень по-лионски, круассаны, крепкий кофе и обратил взгляд за окно.

За ним тянулись пасторальные пейзажи Южной Франции. Среди тенистых дубрав, напоминая пасхальные куличи, суровыми стражами застыли средневековые замки. В лучах яркого летнего солнца, отливая бронзой, уходили за горизонт расчерченные словно по линейке бескрайние поля пшеницы, ячменя и ржи. Тенистые сады привольно раскинулись по склонам пологих холмов. По этому гигантскому рукотворному ковру растекались жемчужными нитями десятки рек и речушек. В знойном мареве пейзажи, тянувшиеся за окном, напоминали Павлу живописные полотна кисти непревзойденного мастера Франсуа Буше. Такую невероятную гамму цветов: от нежно-голубого и золотистого, которую создала искусница природа, было под силу запечатлеть только ему.

Уединение Павла нарушил официант, он принес заказ. Суп оказался замечательным, а телячья печень по-лионски таяла во рту. Утолив голод и отпивая кофе мелкими глотками, Павел обратил взгляд на окно и снова отдался во власть природы. Вскоре земля вспучилась отрогами гор, их склоны покрывали виноградники сортов: Шато Лафит-Ротшильд, Шато Латур, Шато Мутон-Ротшильд и Шато Марго. Они напоминали застывшие на марше полковые колонны. Вскоре плантации виноградников остались позади, и на востоке из сиреневой дымки проступила зубчатая стена Французских Альп. Их суровый величественный лик, испещрённый глубокими ущельями-морщинами, напоминал лицо старого воина, прошедшего через множество испытаний. Над горами в небесной вышине диковинными воздушными кораблями плыли розово-золотистые облака. Все вокруг дышало миром, покоем и было исполнено радостью жизни.

Ощущение радости жизни и бытия, витавшее в воздухе, передалось и Павлу. Приказ заместителя начальника 5‐го отдела ГУГБ НКВД СССР Сергея Шпигельглаза — «застрелиться в случае провала операции и угрозы захвата охраной Коновальца» ему не пришлось выполнять. Умница Тимашков не подкачал и рассчитал заряд до долей секунды. Их хватило Павлу, чтобы не сорваться на бег, неспешным шагом выйти за дверь ресторана «Атлант», прежде чем внешне безобидная коробка конфет киевской кондитерской фабрики превратилась в бомбу.

Приказ Сталина: «обезглавить движение украинского фашизма и заставить этих бандитов уничтожить друг друга в борьбе за власть», был выполнен. И не просто выполнен, Павел не оставил даже малейшей зацепки, которая бы вывела цепного пса Коновальца — Барановского и его головорезов на след советской разведки. Мощный взрыв разметал на куски тело Коновальца и уничтожил главную улику — коробку из-под конфет. В полиции Роттердама и сам Барановский посчитали ликвидацию Коновальца делом рук «молодых волчат» — Бандеры и его ближайшего окружения. В последние месяцы они все чаще показывали зубы и уже не считали нужным скрывать своих амбиций на верховную власть в ОУН.

После гибели Коновальца среди верхушки украинских националистов началась безжалостная грызня. Его правая рука и по совместительству агент абвера Консул — Андрей Мельник (завербованный в начале 1938 года заместителем руководителя отдела «Абвер‐2» полковником Шольце на берлинской конспиративной квартире, содержателем которой являлся офицер Кнюсман. — Примеч. авт.) стал новым главой ОУН, но не смог удержать власть. Заматеревший Бандера вместе со Стецько и Шухевичем, не без помощи все того же абвера, исповедующего известный принцип «разделяй и властвуй», меньше чем за год начисто переиграли потерявшего нюх Мельника. Тот не смирился, и за верховную власть в ОУН разгорелась настоящая война не на жизнь, а на смерть. В ход пошла не только излюбленная боевиками боевки удавка, а ножи, взрывчатка и пистолеты с автоматами. К 1942 году сторонники Бандеры уничтожили почти всех ближайших сподвижников Мельника: Барановского, Сциборского, Грибивского, Сушко, Лемека и ряд других. Самого Мельника абвер не позволил тронуть, он все еще был нужен для того, чтобы держать в узде амбициозного Бандеру.

Так, «осколки» взрыва, прозвучавшего 23 мая 1938 года в ресторане «Атлант», спустя четыре года все еще продолжали уносить жизни ближайшего окружения Коновальца. Замысел Сталина ослабить ОУН перед грядущей войной с фашистской Германией удался.

И только спустя четыре года после смерти Коновальца в гитлеровских спецслужбах и ОУН выяснили, что ликвидация Коновальца была осуществлена НКВД, и, наконец, установили исполнителя.

19 июня 1942 года из Берлина в низовые органы гестапо и абвера поступил циркуляр с описанием примет Яценко (под этой фамилией П. Судоплатов был известен в ОУН. — Примеч. авт.) по его розыску и уничтожению.

Но это было потом, а пока Павла больше занимала мысль: «Как поскорее добраться до Испании?»

Там шла война и не просто война, в ней воевали все против всех. Павел Анатольевич так вспоминал об этом:

«…в Испании шла, в сущности, не одна, а две войны, обе не на жизнь а на смерть. В одной войне схлестнулись националистические силы, руководимые Франко, которому помогал Гитлер, и силы испанских республиканцев, помощь которым оказывал Советский Союз. Вторая, совершенно отдельная война шла внутри республиканского лагеря. С одной стороны Сталин и Советский Союз, а с другой — Троцкий, находившийся в изгнании: оба хотели предстать перед миром в качестве спасителей и гарантов республиканцев и подчинить своему руководству испанское революционное антифашистское движение» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 55–56).

Такова была Испания, напоминавшая адский омут противоречий, в который предстояло окунуться Павлу. В новой столице Испании Барселоне ему была назначена явка в отеле «Гэйлорд» с резидентом советской разведки — Шведом — Александром Орловым-Фельдбиным. Тот уже более двух лет успешно использовал в качестве прикрытия для своей деятельности должность атташе по политическим вопросам при полпредстве СССР в Испании и оставался неуязвим для германских, итальянских и спецслужб генерала Франко. Центр возложил на Орлова важную задачу: снабдить Павла новыми документами и обеспечить безопасную отправку в СССР морским транспортом.

Путь в Барселону таил немало опасностей, поэтому Павлу приходилось рассчитывать только на самого себя и удачу. В душе он не раз благодарил Ивана Агаянца за то, что тот снабдил его надежными документами и дал несколько дельных советов, как вести себя, если к нему будут придираться полицейские.

Избежав опасности попасть в засаду фалангистов и погибнуть под бомбежками, Павел, наконец, добрался до Барселоны. Она встретила его палящим зноем и надрывным воем сирен воздушной тревоги. Прошло несколько минут, и над головой появились хищные стаи «хейнкелей» и «мессершмиттов». Навстречу им поднялись юркие советские истребители И‐15 и И‐15 бис. В небе завязался воздушный бой, а на земле разверзся настоящий ад. Под взрывами тяжелых авиабомб рушились здания вековой постройки, пламя пожарищ охватило целые кварталы, зловещие черные тюльпаны взметнулись к небу. Этим не преминули воспользоваться боевики из «пятой колонны», они, стремясь посеять панику и хаос, совершали террористические акты и разбрасывали листовки, содержащие призывы к вооруженному выступлению против законной власти — власти республиканцев.

Налет также внезапно окончился, как и начался. Павел выбрался из подвала дома, не успел сделать и нескольких шагов, как был задержан комендантским патрулем. Не столько его документы, сколько несколько фраз, произнесенных по-русски, стали самым надежным пропуском. Так от патруля к патрулю он добрался до отеля «Гэйлорд», ставшего временным штабом для советской разведки. В холле его встретил немногословный дежурный-часовой. Внимательно выслушав, он долго изучал документы, затем вызвал коменданта, и только тогда Павел решил раскрыть себя, сообщил, что является не просто добровольцем, а прибыл в распоряжение товарища Шведа.

Комендант, ничего не сказав, распахнул дверь и шагнул к лестнице. Они поднялись на этаж, проследовали в конец коридора и вошли в просторный номер. Обстановка в нем больше напоминала рабочий кабинет: стену занимала карта крупного масштаба центрального региона Испании, алым цветом ее уродовали шрамы фронтов, удавкой сжимавшиеся вокруг Барселоны; большой двухтумбовый стол располагался между окон, справа и слева от него выстроились в шеренги стулья; в углу на металлической подставке стоял несгораемый сейф. Дополняли эту военную обстановку висевшие на вешалке американский пистолет-пулемет Томпсона, бинокль и полевая офицерская сумка.

Навстречу Павлу поднялся из кресла крепко сбитый с правильными чертами лица и с пронзительным взглядом мужчина лет 35–40. В нем он узнал Наума Эйтингона, с которым познакомился в 1933 году в Москве. С тех пор тот мало изменился, время будто не было властно над ним, в густых и черных как смоль волосах не было ни одного седого волоска, а в живых карих глазах по-прежнему скакали лукавые чертики.

Эйтингон, поздоровавшись с Павлом, кивнул коменданту, тот понял все без слов, попятился к двери и оставил их одних. В тот день, в далекой, опаленной гражданской войной Испании, было положено начало крепкой, проверенной временем и испытаниями мужской дружбе будущих выдающихся советских разведчиков и гениев специальных операций. Под псевдонимом полковника Котова, советника по вопросам безопасности республиканского правительства Испании действовал заместитель резидента советской разведки капитан госбезопасности Эйтингон Наум Исаакович (Наумов Леонид Александрович).

Павел и Леонид прощупывали друг друга изучающими взглядами, разведка не терпит суеты и поспешных действий. Возникла долгая пауза, первым ее нарушил Павел. Субординацию никто не отменял, он представился, назвал пароль и, извинившись, доложил:

— Товарищ полковник, Центр предписал мне поступить в распоряжение товарища Шведа и дальше действовать в соответствии с его указаниями.

— Товарища Шведа сейчас нет на месте, — сообщил Эйтингон.

— А когда он будет? — уточнил Судоплатов и поспешил пояснить: — В Москве товарищ Шпигельглаз ждет моего доклада о выполнении особого задания.

— Я в курсе. В шифровке Центра перед нашей резидентурой поставлена задача: оказать вам всю необходимую помощь и с первым же судном отправить на Родину.

— Спасибо, — поблагодарил Павел и, не сдержавшись, признался: — Честно говоря, очень соскучился по дому.

Эйтингон улыбнулся и сказал:

— Понимаю вас, как добрались?

— Если не считать нюансов, то, можно сказать, нормально

— И что за нюансы? — насторожился Эйтингон.

— Скорее, их можно отнести к игре моего воображения. Главное, я нигде не засветился и не оставил за собой хвоста, — поспешил рассеять его опасения Павел.

— Да, это самое важное в нашей работе, — согласился Эйтингон и предложил: — Присаживайтесь. Я распоряжусь, чтобы из ресторана принесли покушать.

— Спасибо, не откажусь. Честно говоря, со вчерашнего вечера ничего не ел.

— В таком случае вам непременно надо отведать паэлью — блюдо из риса, подкрашенного шафраном, с добавлением оливкового масла. Здесь ее великолепно готовят, — порекомендовал Эйтингон.

— Спасибо. В таком случае положусь на ваш вкус, — согласился Павел.

— Я распоряжусь. А вы пока отдыхайте, — предложил Эйтингон и покинул номер.

Павел, оставшись один, расположился на диване и сморенный усталостью не заметил, как задремал. Разбудили его приглушенные голоса и аппетитные запахи. Он открыл глаза, пробежался взглядом по столу, в желудке засосало, о себе напомнил голод, и задержал на высоком, худощавом брюнете лет тридцати. Это был сотрудник советской резидентуры, командир разведывательно-диверсионной группы, старший советник Особого отдела Мадридского фронта старший лейтенант госбезопасности Лев Василевский.

Судоплатов подхватился с дивана и, смущаясь, принялся приводить себя в порядок.

— Перестань, Павел, мы не на приеме у британской королевы. Здесь все свои, — пошутил Эйтингон и представил коллегу: — Познакомься, Лев Василевский. Настоящий лев, в нашем деле он съел не одну вражескую собаку.

— Ну, перестань, Леонид Александрович, — смутился Василевский.

— Ладно, соловья баснями не кормят. Паэлья стынет, прошу к столу, — пригласил Эйтингон.

Паэлья действительно оказалась великолепной, Павел оставил после себя чистую тарелку, на шакшуку — блюдо из яиц, жаренных в соусе из помидоров, острого перца, лукa и приправ, у него уже не осталось сил, глаза снова начали слипаться. Эйтингон и Василевский не стали утомлять его разговорами. Лев сопроводил Павла до номера, а Эйтингон занялся подготовкой донесения в Центр новому руководителю советской разведки старшему майору государственной безопасности Зальману Пассову. Оно уложилось всего в одной строке:

«Андрей» (оперативный псевдоним Судоплатова. — Примеч. авт.) прибыл. Жду дальнейших указаний».

Ответ не заставил себя ждать. Пассов был краток:

«Готовим канал вывода «Андрея». Время и место будет сообщено дополнительно. Прошу обеспечить личную безопасность «Андрея» и ограничиться привлечением его только к разработке операций».

Павлу ничего другого не оставалось, как запастись терпением. В тот и на следующий день он так и не дождался резидента Шведа. Тот так и не появился в отеле, и, чтобы не стать обузой для Эйтингона и Василевского, Павел активно включился в работу и первым делом постарался вникнуть в оперативную обстановку в Испании. В те июньские дни 1938 года она напоминала готовый взорваться паровой котел. В нем смешались коммунисты, социалисты, троцкисты, фалангисты и нацисты, в этом военно-политическом вареве действовали все какие возможно разведки. Пытаясь во всем этом разобраться, Павел вынужден был обратиться к изначальным событиям, превратившим Испанию в пороховую бочку Европы.

Часть 4

Испанский урок

Палящий июльский зной, от которого, казалось, плавились пески в испанском анклаве Марокко, а в столице метрополии Мадриде иссякла вода в фонтанах, еще больше подогрел градус противостояния между победившими на недавних выборах в кортесы (парламент) сторонниками Народного фронта и их непримиримыми противниками из правых партий — фалангистами. В воздухе запахло порохом, сердца миллионов испанцев сжались в предчувствии неминуемой войны, и она грянула.

Ранним утром 17 июля 1936 года руководитель военного заговора генерал Х. Санхурхо направил генералам Ф. Франко и М. Годеду шифрованные радиограммы: «17‐го в 17». План государственного переворота, который еще весной разработал командующий войсками в провинции Наварра Э. Мола, был приведен в действие.

Франко, накануне прибывший в Марокко чартерным британским рейсом, опираясь на верные ему части, быстро и без больших потерь взял власть в свои руки. Его поддержали Иностранный легион и Африканский корпус. На следующее утро радиостанция города Сеуты (Марокко) передала в эфир условный сигнал к остальным мятежникам:

«Над всей Испанией безоблачное небо».

Мятеж, подобно лесному пожару, охватил территорию метрополии, но Санхурхо не получил той поддержки, какую имел молодой и амбициозный Франко в Марокко. Центральная Испания, Каталония и Страна Басков сохранили верность законно избранному правительству. Заговор грозил обернуться провалом, и тут вовремя вмешался то ли случай, то ли чья-то опытная рука: генерал Санхурхо погиб в авиакатастрофе.

Энергичный Франко, к которому перешло командование мятежниками, не стал медлить и 22 июля обратился за военной помощью к правительствам Германии и Италии. Его противник, премьер-министр республиканцев Х. Хираль, тоже не терял времени даром и принялся искать поддержки во Франции. Но правительство умеренного социалиста Л. Блюма заняло нейтральную позицию и ограничилось тем, что запретило ввоз в Испанию всех видов вооружений и военных материалов.

В отличие от Парижа в Берлине и Риме немедленно откликнулись на обращение Франко. По распоряжению фашистских вождей Гитлера и Муссолини на военных аэродромах Марокко тайно приземлились 20 транспортных самолетов «Юнкерс-52» и 12 бомбардировщиков «Савойя-81» с оружием и боеприпасами на борту. Воздушный мост помощи мятежникам заработал на полную мощь, но 30 июля, после вынужденной посадки итальянского бомбардировщика в Алжире, эта тайна раскрылась. В Париже и Лондоне подняли шум, а затем французский премьер-министр Блюм выступил с новой инициативой о подписании всеми заинтересованными сторонами «Пакта о невмешательстве». Позднее, 23 августа советское руководство официально присоединилось к нему, его также поддержали Германия с Италией. Но эти договоренности не просуществовали и месяца, уже в сентябре Берлин и Рим возобновили поставки боевой техники и направили инструкторов в части генерала Франко.

Война набирала обороты, Испания все больше разделялась не только территориально, но и по духу. Социалистические идеи столь популярные в то время в мире и активно продвигавшиеся советским руководством, столкнулись на испанской земле в жестком противоборстве с неоконсерватизмом, густо замешанном на фашизме. Масла в огонь противостояния поспешил подлить Троцкий. Его сторонники занимали далеко не последние позиции в республиканском правительстве, и он, желая отомстить Сталину, видимо, лелеял в душе планы построения в Испании «своего социализма». Троцкисты боролись за власть не столько с мятежниками, сколько со своими «союзниками» — социалистами и коммунистами.

В Кремле уже одно только упоминание имени Троцкого вызывало приступ бешеной ярости. Сталин не мог позволить своему заклятому врагу перехватить пальму первенства в Испании и начал действовать. После неудачных попыток совершения социалистических революций в Венгрии в 1918 году, в Германии и Болгарии в 1923 году и в Эстонии в 1924 году в советском руководстве не хотели упускать шанс разорвать кольцо враждебного капиталистического окружения вокруг страны и с позиций далекой Испании решили снова пойти на штурм капиталистических твердынь. О том, что это было именно так, лишний раз свидетельствует телеграмма Сталина лидеру испанских коммунистов Х. Диасу, направленная в его адрес 16 октября 1936 года. В ней он писал:

«…Испанская война— это не частное дело испанцев. Это общее дело всего передового и прогрессивного человечества…» (Царев О., Костелло Д. Утраченные иллюзии. С. 290).

Позиция Сталина была подкреплена и конкретными действиями. На третий день после начала мятежа состоялось закрытое заседание Политбюро ВКП(б). В ходе него обсуждалось положение в Испании и был принят ряд организационных решений, направленных на оказание помощи республиканскому правительству. На первом этапе советское политическое руководство предпочло действовать через подконтрольный ему Коминтерн. Его разветвленные структуры, существовавшие во многих странах, должны были взять на себя выполнение деликатной задачи — вербовку в ряды республиканской армии добровольцев из числа коммунистов и социалистов. Такой подход позволял Сталину избежать со стороны европейских стран обвинений в нарушении положений «Пакта о невмешательстве» и в разжигании войны в Испании.

Руководство Коминтерна оперативно откликнулось на просьбу Политбюро ВКП(б). 26 июля в Праге на заседании Бюро Профинтерна (одна из структур Коминтерна) было принято решение о формировании нескольких интернациональных бригад из числа добровольцев. С того дня по всей Европе, а также в Америке функционеры Коминтерна развернули масштабную агитационную работу. Тысячи коммунистов и просто честных, смелых людей, ненавидевших фашизм, оставив теплые квартиры, работу и семьи, отправились в дальний и рискованный путь. Их не могли остановить ни французские пограничники, перекрывшие границу с Испанией, ни коммандос фалангистов, рыскавшие у горных перевалов и троп, по которым добровольцы прорывались на помощь республиканцам, ни налеты фашистской авиации, топившие морские суда на подходах к порту Картахены.

К концу 1937 года в Испании уже находилось свыше тридцати тысяч добровольцев. Из них были сформированы семь интернациональных бригад: 11, 12, 13, 14, 15, 129, 159‐я. Они стали основной ударной силой республиканской армии и во многих сражениях с фалангистами решали исход сражений. В этом не было ничего удивительного: ими, романтиками-идеалистами, двигали не корысть или жажда славы, а политические убеждения и ненависть к фашизму, растущая угроза которого становилась очевидной для них.

С каждым днем война в Испании приобретала все больший размах и ожесточение. Несмотря на то что республиканское правительство поддержало больше половины населения, а значительная часть армии сохранила верность присяге, оно, в силу амбиций и противоречий среди своих лидеров, не смогло организовать достойный отпор фалангистам и уступало одну позицию за другой. В Кремле не могли дальше безучастно наблюдать за тем, как развивались события в Испании, и поручили руководителям военных ведомств и органов государственной безопасности обеспечить в кратчайшие сроки подготовку и последующее направление в помощь республиканцам военных советников и специалистов. По линии Наркомата обороны им стал опытный командир Г. Штерн (генерал Клебер), от военной разведки (4‐е управление Генштаба Красной армии. — Примеч. авт.) — ее бывший начальник Я. Берзин, а от НКВД — А. Орлов (Швед), личность яркая и незаурядная, оставившая в советской разведке заметный и противоречивый след.

Родился Орлов 21 августа 1895 года в белорусском городе Бобруйске, в семье Лазаря и Анны Фельдбиных. Дед был крупным лесопромышленником и глубоко верующим человеком. Еще в 1885 году, во время поездки в Землю обетованную, он прикупил на будущее значительный участок земли и назвал его «Врата надежды». Но его внук, Лейба, при обедневшем отце, предпочел искать надежду не на берегах Мертвого моря, а в России, в мутных водах революции.

В марте 1917 года, после отречения от престола императора Николая II и с приходом к власти Временного правительства во главе с А. Керенским в отношении граждан еврейской национальности бывшей Российской империи были отменены «черта оседлости» и другие ограничения, касавшиеся службы в полиции, жандармерии и армии. Л. Фельдбин, у которого еще в юности проявились лидерские качества и стремление к военной карьере, наконец, смог себя реализовать. После года службы в качестве рядового в резервном полку в марте 1917 года он успешно сдал экзамены в школу прапорщиков, а спустя некоторое время вступил в РСДРП. Вскоре начинающий революционер познакомился с будущим генсеком Профинтерна С. Лозовским и с его «легкой руки» стал быстро подниматься по ступенькам карьерной лестницы.

С ноября 1917 года и до середины октября 1918 года Фельдбин занимал не последнюю должность в СНК — руководил информационной службой Верховного финансового совета, но вскоре возвратился в Красную армию на офицерскую должность. И там в его судьбе произошел резкий поворот, определивший всю дальнейшую жизнь. Весной 1920 года «преданного бойца партии» назначили на ответственный участок работы — сотрудником Особого отдела ВЧК по 12‐й армии, сражавшейся против войск белополяков на Западном фронте. И здесь Фельдбин показал себя не только храбрым человеком, но и способным организатором разведывательных и диверсионных акций. Под его командованием и при непосредственном участии был проведен ряд дерзких операций в тылу противника. В результате одной из них удалось захватить в плен командира польских разведывательно-диверсионных групп полковника К. Сеньковского.

На инициативного, находчивого и с неординарным умом сотрудника обратил внимание будущий руководитель советской разведки, в то время особоуполномоченный Особого отдела ВЧК по 12‐й армии А. Артузов, и рекомендовал его в центральный аппарат. В Москве 26‐летний, обстрелянный в боевых операциях и бегло говоривший на английском и немецком языках Фельдбин долго не задержался. В начале 1921 года его выдвинули на самостоятельный участок работы — начальником секретно-оперативной части (СОЧ) ВЧК в Архангельск.

В те дни северный форпост был буквально наводнен шпионами, завербованными англичанами при оккупации города. Кроме того, в нем продолжали действовать миссии ряда западноевропейских государств. Молодой начальник, к тому времени сменивший фамилию и ставший Никольским, сделавший это, чтобы скрыть свое еврейское происхождение и тем самым облегчить вербовки среди бывших царских офицеров, негативно относившихся к лицам этой национальности. Свои и усилия подчиненной ему СОЧ он направил на оперативное проникновение в иностранные миссии, являвшиеся центрами шпионажа, и на вербовки агентов в британских и американских спецслужбах. И эта тактика оправдала себя: вскоре один за другим последовали разоблачения вражеских агентов.

Достигнутые им успехи не остались незамеченными руководством ВЧК, и уже осенью Никольский возвратился в Москву. Прежде чем окунуться в оперативную работу, ему пришлось пройти переподготовку в Школе правоведения. После окончания учебы он в течение непродолжительного времени поработал помощником прокурора и в 1923 году возвратился на службу в органы государственной безопасности во вновь созданное экономическое управление (ЭКУ). Прошло еще два года, и перспективный, инициативный работник был брошен на ответственный участок — укреплять советскую границу в Грузии и бороться с происками местных меньшевиков и националистов. Под его началом находилась бригада в 11 тысяч штыков. С присущей ему напористостью молодой комбриг быстро усмирил непокорных, загнал в горы абреков и перекрыл пути контрабандистам.

Расчетливый, амбициозный и самоуверенный щеголь у многих сотрудников вызывал неприязнь и зависть. Но в Москве на эти недостатки не обращали внимания, в центральном аппарате ОГПУ больше ценили его организаторские способности, железную хватку и знание иностранных языков. В 1926 году Никольского перевели в разведку и сразу же назначили на должность легального резидента ИНО под «крышу» советского торгпредства в Париже.

В очередной раз сменив фамилию и став Николаевым, он активно взялся за новое для себя дело и первое, что сделал, так это провел ревизию агентурной сети. Она произвела на него удручающее впечатление. Одни агенты оказались «засвеченными» перед французской контрразведкой и по факту являлись дезинформаторами, другие, бездарно растранжирив оперативные средства, отпускаемые Центром на создание прикрытия — различных коммерческих фирм, работали вхолостую. Но главные причины низкой результативности резидентуры, по его мнению, заключались в слабой профессиональной подготовке сотрудников и уязвимости агентуры, работа с ней в основном велась с официальных позиций. В своих предложениях, направленных на Лубянку, он настаивал на укреплении резидентуры профессионалами, а не партийными назначенцами и переносе центра тяжести в разведывательной работе на нелегальную сеть. Однако в Москве не спешили прислушиваться к мнению новичка, пока сами обстоятельства не заставили руководство ИНО и ОГПУ пересмотреть свою позицию.

В марте 1927 года в Варшаве польская контрразведка накрыла почти всю советскую разведывательную сеть, что привело к грандиозному политическому скандалу. Не успело ОГПУ оправиться от провала, как снова оказалось в центре нового скандала. На этот раз под каток турецкой контрразведки попало торгпредство в Стамбуле. В результате большинство оперативных позиций в Турции оказались утерянными. Спустя месяц, 6 апреля китайская полиция совершила налет на советское консульство в Пекине и ее добычей стала значительная часть секретной документации, раскрывавшая содержание агентурно-оперативной работы резидентуры. Но наиболее серьезный урон разведка понесла в Лондоне. Там ей пришлось полностью свернуть работу.

Эти следовавшие один за другим провалы резидентур сопровождавшиеся громкими скандалами в прессе, подрывали и без того не безупречную политическую репутацию СССР. В связи с чем, а также учитывая возросшие требования со стороны советского руководства к качеству и содержанию добываемой разведкой информации, руководство ОГПУ вынуждено было перестраивать свою работу. Время настойчиво требовало, чтобы на смену «идейно убежденным» партийцам и «кавалерийским рубакам» пришли интеллектуалы-профессионалы. Но и среди них далеко не всем была по плечу работа в качестве резидента-нелегала.

Фельдбину-Николаеву это было дано. Разносторонние знания, обаяние, хладнокровие и тонкий расчет при определенной доле авантюризма с течением времени сделали его одним из лучших вербовщиков в советской разведке. Он мог найти «ключ» как к рафинированному денди, так и к убежденному противнику коммунистических воззрений. Ряд проведенных вербовок из числа троцкистов, представителей белой эмиграции и французских общественных деятелей, а также добытая ценная разведывательная информация заставили говорить о нем в Центре.

После года работы в Париже в январе 1928 года его перевели под «крышу» торгпредства в Берлин, в те годы ставшего центром европейского шпионажа. Здесь под фамилией Фельделя, используя в качестве прикрытия торгово-коммерческую деятельность, он продолжал заниматься своим прямым делом — разведкой. Напор и щедрость в средствах, выделяемых по статье оперативных расходов, позволили ему быстро обзавестись нужными связями среди промышленников, политиков и приступить к их вербовкам.

Наряду с получением традиционной информации о замыслах белой эмиграции Центр требовал от него материалы, касавшиеся технических новинок. В Советском Союзе приступили к выполнению грандиозного и амбициозного плана первой пятилетки, но на одном только энтузиазме трудовых масс прорыв к индустриальным вершинам был невозможен. Для их достижения требовались новейшие научные разработки, имевшиеся в избытке в компаниях «Сименс», «АЭГ», «И.Г. Фарбен», «Юнкерс», «БМВ», на которые нацелилась советская резидентура. В результате ее деятельности в этой области, по данным германского «Бюро по борьбе с промышленным шпионажем», действовавшим при «Рейхсфербан дер дейчен индустрии», нанесенный ущерб составил около 250 млн долларов. Центральная и местная пресса пестрела заголовками о засилье советских шпионов. Не дремала и контрразведка, вскоре над Фельделем, игравшим далеко не последнюю роль в добывании промышленных секретов, нависла угроза расшифровки. Чтобы ее не допустить, в апреле 1931 года он был отозван в Москву и назначен на должность начальника только что образованного 7‐го отделения, в задачу которого входило проведение экономической разведки.

В течение двух лет ему пришлось налаживать работу на новом и весьма специфическом участке работы. В это же время он совершил ряд разведывательных поездок за рубеж. В одной из них, в США, сумел обзавестись подлинными документами: 23 ноября 1932 года официальным путем получил паспорт № 566042 на имя Уильяма Голдина.

В 1933 году, по предложению руководителя ИНО Артузова, его снова направили в Париж, на этот раз для руководства нелегальной резидентурой. С точки зрения будущей карьеры это было перспективное назначение. После того как в Германии к власти пришли фашисты и начали охоту на коммунистов и представителей других левых движений, служивших основной вербовочной базой для советской разведки, ее центр переместился из Берлина в Париж. Перед молодым резидентом была поставлена сверхзадача: путем проведения вербовок проникнуть в самое сердце французского Генерального штаба — во Второе бюро (разведка. — Примеч. авт.). С добытым во время поездки в США подлинным паспортом на имя Голдина теперь уже резидент Швед с женой, связной Жанной, отправились в Швейцарию, чтобы оттуда двинуться на приступ цитадели французской разведки.

Оперативная группа «Экспресс» (такое кодовое название она получила в Центре. — Примеч. авт.) в составе всего четырех человек и с 1500 долларов в кармане резидента приступила к операции. Но вскоре ее пришлось свернуть, поскольку предыдущее пребывание в Париже под «крышей» советского торгпредства «подсветило» Шведа. Несколько случайных встреч со старыми знакомыми грозили расшифровкой, в Центре, решив не искушать судьбу, переориентировали работу резидентуры на Великобританию, Данию и Швецию. И там пробил «звездный час» Фельдбина-Шведа.

15 июля 1934 года в порту Гарвич на Восточном побережье Великобритании на берег сошел американский бизнесмен Голдин. Прибыл он на Туманный Альбион для открытия импортной конторы по поставкам холодильников американского производства, но главная и истинная его цель состояла в том, чтобы принять на связь у резидента А. Дейча агентурную сеть и затем заняться наращиванием разведывательных позиций. В наследство Шведу перешло несколько ценных агентов, работавших в лондонском университете и государственных учреждениях, а также ряд перспективных кандидатов на вербовку, в числе которых оказался и Гарольд (Ким) Филби. Первым его изучение начал в 1933 году резидент Т. Малли, затем продолжил А. Дейч, а окончательное решение о привлечении к сотрудничеству с советской разведкой принял Швед. И он не ошибся. В последующем Филби занял один из ключевых постов в британской разведке (МИ‐6) — руководителя секции 9, занимавшейся проведением спецопераций против СССР и стран Восточного блока. Кроме него Швед привлек к сотрудничеству еще двоих из ставшей впоследствии знаменитой «великолепной кембриджской пятерки». Будущие дипломаты Д. Маклейн и Г. Берджес с течением времени далеко продвинулись по служебной лестнице и сделали многие тайны британского внешнеполитического ведомства явными для советской разведки. Кроме них советской резидентурой в Великобритании был привлечен к сотрудничеству Э. Блант, советник королевы, хранитель Королевской картинной галереи и заодно тайн двора ее величества. Последний и долго находившийся в тени член «кембриджской группы» Д. Кернкросс работал в шифровальной службе и добывал секреты прямо со стола британского премьер-министра. Все пятеро имели не только прямой доступ к ним, но и сыграли важную роль в расширении советской разведывательной сети среди британского истеблишмента. Их оперативные наводки позволили следующим после Шведа резидентам провести еще ряд успешных вербовок и добывать ценнейшую стратегическую информацию.

Курс руководства ИНО на создание разведпозиций среди чуждых социальных слоев, в том числе и аристократии, с течением времени оправдал себя. В этом отношении Швед одним из первых смог найти наиболее убедительную основу для привлечения к сотрудничеству «сэров» и «пэров» с представителями рабоче-крестьянской власти. Она представляла собой удивительную смесь марксистских и анархистских взглядов, густо замешанную на нигилизме «устаревших буржуазных ценностей и традиций». Филби, Берджес, Маклейн, Кернкросс, Блант и другие молодые британские аристократы задыхались в пропитанной фальшью атмосфере «Пит клуба», прочих элитных заведений и, как то свойственно большинству молодежи, жаждали борьбы и острых ощущений. В атмосфере 1930‐х годов, когда западные страны охватила Великая депрессия, а дерзкий «русский эксперимент», о котором одни говорили с ненавистью, а другие с восхищением, вряд ли мог оставить равнодушными пылкие сердца, которые еще «для чести живы». С приходом Гитлера к власти в Германии и попустительстве его захватнической политике и националистической идеологии со стороны руководителей Великобритании и Франции мотивы к сотрудничеству с советской разведкой получили дополнительное политическое и моральное подкрепление для ее будущих и действующих агентов.

В Испании, в условиях гражданской войны, где их проверка проводилась боем, вербовочные возможности советской разведки стали практически неограниченными. Защищать молодую республику и социалистические идеалы ринулись десятки тысяч добровольцев. Именно они на долгие годы стали неисчерпаемым резервом пополнения для нелегальных советских резидентур. Данное обстоятельство учитывалось руководством ИНО и НКВД при определении кандидатуры будущего резидента. Для этих важных задач Швед подходил как никто другой, в его пользу говорили: несомненное обаяние, без которых невозможен высококлассный разведчик, результативная работа в Великобритании, Германии и Франции, а также опыт в организации повстанческой деятельности, приобретенный еще во время гражданской войны.

16 сентября 1936 года майор государственной безопасности теперь уже под фамилией Орлов Швед прибыл в Мадрид. В качестве прикрытия для своей деятельности им использовалась должность атташе по политическим вопросам при полпредстве СССР в Испании. К его приезду обстановка в столице и на фронтах была близка к критической. В Мадриде царил хаос, а на передовой разобщенные части республиканской армии терпели от фалангистов одно поражение за другим. В сложившихся условиях ему пришлось на ходу налаживать работу разведки и контрразведки, чтобы обеспечить выполнение задач, поставленных руководством НКВД. А оно требовало от него, а также резидентур во Франции, Италии и Германии:

«…1. Незамедлительно предоставить советскому руководству объективную информацию о состоянии и перспективах развития ситуации в Испании.

2. Оказать помощь республиканскому правительству в создании собственных органов безопасности.

3. Обеспечить бесперебойную работу нелегальных каналов поставки в Испанию оружия, боеприпасов и добровольцев.

4. Организовать на базе создаваемых специальных центров обучение разведчиков-диверсантов и руководителей повстанческого движения.

5. Приступить к проведению диверсий в портах и на судах, доставлявших вооружения и военные материалы фалангистам.

6. Заняться подбором, изучением и последующей вербовкой перспективных источников разведывательной информации из числа испанцев и добровольцев-интернационалистов.

7. Не допустить прихода к власти «троцкистов» и нейтрализовать их лидеров…»

Швед и Берзин быстро вошли в обстановку и доложили о ее реальном состоянии в Москву. Их первые сообщения, поступившие в НКВД и 4‐е управление (разведывательное) Генштаба Красной армии, мало чем отличались друг от друга. В обоих констатировалось удручающее состояние не только в области разведки и контрразведки, которых фактически не существовало у республиканского правительства, но и в управлении разрозненными армейскими частями.

Последующий ход боевых действий подтвердил обоснованность и объективность выводов Шведа и Берзина. Несмотря на превосходство республиканских войск в живой силе и технике, они значительно уступали в организации ведения войны и под ударами фалангистов все ближе откатывались к Мадриду.

В сложившейся критической ситуации 13 сентября правительство уполномочило премьер-министра Л. Кабальеро и министра финансов Х. Негрина вывести из столицы золотой запас страны (четвертый в мире по своему объему) — золотые слитки стоимостью около 600 млн долларов — в безопасное место. Таковым оказались пещеры в Южной Испании, вблизи порта Картахена, находившегося под надежной охраной верных республиканцам воинских частей.

К концу сентября положение на фронтах стало и вовсе угрожающим, а после падения обороны Толедо прямая угроза нависла и над Мадридом. Власть республиканцев держалась на волоске, и тогда Кабальеро с Негрином обратились к правительству Советского Союза с просьбой принять золотой запас страны на временное хранение. Сталин с готовностью откликнулся на их предложение.

20 октября на имя резидента Шведа за подписью наркома Ежова поступило подлежащее личной расшифровке спецсообщение. В нем содержалась ссылка на приказ самого Хозяина — Ивана Васильевича (оперативный псевдоним Сталина, использовавшийся в секретной переписке. — Примеч. авт.), который требовал:

«…Вместе с послом Розенбергом договоритесь с главой испанского правительства Кабальеро об отправке испанских золотых запасов в Советский Союз. Используйте для этих целей советский пароход. Операция должна проводиться в обстановке абсолютной секретности. Если испанцы потребуют расписку в получении, откажитесь от этого. Повторяю: откажитесь подписывать что-либо и скажите, что формальная расписка будет выдана в Москве Государственным банком. Назначаю вас лично ответственным за эту операцию. Розенберг проинформирован соответственно» (Царев О., Костелло Д. Утраченные иллюзии. С. 293).

«Швед тут же отправился на встречу с Розенбергом. Посол не стал задавать ему лишних вопросов, упоминание одной только фамилии Сталина заставило его действовать немедленно. Вместе они отправились на прием к министру финансов Негрину. Беседа с ним не заняла много времени. Угроза захвата золотого запаса фалангистами становилась все более реальной. Она исходила не только от них, а и от троцкистов с анархистами, которые никому не подчинялись. Поэтому Негрин не долго колебался и принял решение о вывозе золотого запаса Испании в СССР. Его предложение использовать помощь республиканской армии в доставке золота из пещер Картхены на борт советского парохода Швед, опасаясь утечки информации, не принял и выдвинул альтернативный вариант: задействовать экипажи советских танкистов. Негрин с ним согласился. Чтобы избежать серьезного внутреннего конфликта в самом лагере республиканцев, в котором имелось немало противников все более усиливавшегося советского влияния на внутренние дела, Негрин и Кабальеро решили довести до них легенду-прикрытие операции — вывоз золота в США.

После согласования последних деталей плана операции Швед уже на следующий день прибыл в Картахену и там встретился с советским военно-морским атташе Кузнецовым, но даже ему не раскрыл тайны, связанной с вывозом в СССР золотого запаса Испании. До него он довел другую легенду-прикрытие — вывоз никелевой руды. Кузнецов удовлетворился ею, немедленно связался с командиром военно-морской базы Тогоресом и договорился с ним о выделении 60 человек для охраны груза. Ни сам Кузнецов, ни тем более Тогорес с его подчиненными так и не узнали, что в тяжелых деревянных ящиках, которые предстояло погрузить на борт советского парохода, находилась не никелевая руда, а золотой запас Испании.

Одновременно со Шведом сотрудники резидентуры Василевский и Савченко занимались отбором из числа только что прибывших в Испанию экипажей советских танкистов опытных водителей. Работу они выполнили меньше чем за сутки, скомплектовали группу из двадцати человек. Теперь, когда люди и техника — грузовики — были готовы, наступила самая ответственная часть операции. Несмотря на то что временное тайное хранилище с золотом находилось всего в восьми километрах от порта, помимо опасности возможного авианалета или атаки диверсантов в буквальном смысле «золотой конвой» поджидала и другая вполне реальная угроза: с наступлением дождей крутой горный серпантин превратился в настоящий каток. Погода не долго капризничала и смилостивилась над участниками операции, ненастье прекратилось, дорога подсохла и «золотой караван» начал движение.

В течение трех безлунных ночей, при строжайшем соблюдении светомаскировки 7800 ящиков общим весом 51 079 529,3 грамма, итоговой стоимостью 518 млн долларов были перевезены в порт и затем погружены на борт четырех советских пароходов. Чего это стоило Шведу и сотрудникам резидентуры, знают только они. Колоссальный груз ответственности, который лег на их плечи, вероятно, был потяжелее страха перед вражеской бомбежкой. Несмотря на все меры предосторожности, им не удалось избежать ЧП. На одном из поворотов тяжело груженный грузовик не удержался на дороге и свалился под откос. Не успела закончиться эпопея с ним, как Орлову, Василевскому и Савченко пришлось пережить настоящий стресс. В установленное время в порт не прибыли четыре грузовика. Всю ночь они рыскали по окрестностям в их поиске. Следы грузовиков отыскались только под утро, как оказалось, в темноте водители сбились с дороги. И только когда золотой запас Испании оказался на борту советских кораблей, Орлов и его подчиненные смогли, наконец, перевести дыхание.

Спустя неделю 6 ноября «золотой караван» прибыл в порт Одессы и дальше на специальном поезде под надежной охраной был переправлен в Москву. Там посол Испании М. Паскуа передал его по акту в Народный комиссариат финансов СССР. С советской стороны подписи поставили заместитель наркома иностранных дел Н. Крестинский и заместитель министра финансов Г. Гринько.

После войны, в 1952 году, Орлов опубликовал в Нью-Йорке свою книгу «Секретная история Сталинских преступлений» (The Secret History of Stalins Crimes), в которой рассказал о тайне «золотого каравана». Она вызвала волну обвинений со стороны западных стран о присвоении советским руководством золотого запаса Испании. Излагая свою версию, Орлов, видимо, желая себя обелить, постарался переложить всю ответственность за «совершенное преступление» на Сталина.

Но преступления как такового не существовало. В действительности, по согласованию с республиканским правительством, в течение трех лет войны «испанское золото» использовалось на закупки вооружений, поддержку испанских эмигрантов и финансирование разведывательной деятельности, направленной против фашистских режимов. Более того, в ходе развернувшейся в СССР кампании солидарности в поддержку борьбы испанского народа против фашистской агрессии советскими гражданами только за август — декабрь 1936 года, по отчетам ВЦСПС, было собрано 115,5 млн рублей. И эта помощь продолжалась и в дальнейшем. Окончательно вопрос с «золотым запасом» перед правительством Испании был закрыт в 1960 году поставками нефти из СССР по клиринговым ценам.

Но тогда, в 1936 году, Орлов и не помышлял уличать Сталина в «воровстве» золота и других преступлениях. Указания, поступавшие от самого Хозяина, несомненно, тешили его честолюбие, и он лез из кожи, чтобы выполнить любое задание, исходившее от Ивана Васильевича. Майор государственной безопасности, имевший «счастье» раз в году, в годовщину образования ВЧК — НКВД, лицезреть в президиуме советских вождей и часами дожидавшийся приема у начальника управления, теперь в роскошном номере отеля «Гэйлорд», расположенного неподалеку от знаменитого дворца Прадо, в окружении вооруженной до зубов охраны, вкусив всю сладость почти неограниченной власти, спешил воспользоваться ею сполна. Его модный, надраенный до зеркального блеска ботинок бесцеремонно открывал двери в самые высокие кабинеты испанского правительства. Премьер Л. Кабальеро, министр финансов Х. Негрин, лидеры партий Х. Диас и другие ловили каждое слово самого «представителя Сталина» — так, без лишней скромности, представлял себя Орлов. Его слово весило гораздо больше других советских высокопоставленных советников — Штерна и Берзина, елозивших животами по переднему краю обороны, так как звучало не только в кабинетах наркомата, но и в Кремле.

Из многочисленных воспоминаний современников Орлова о том периоде его жизни наиболее яркие и достоверные оставляют впечатления бойца интербригады, впоследствии сотрудника советской резидентуры в Испании К. Хенкина. В числе других добровольцев он по нелегальному каналу прибыл из Франции в Испанию. После бессонной ночи, проведенной в душном, битком набитом добровольцами вагоне поезда, голодный и усталый он добрался до Валенсии и отыскал отель «Метрополь», куда переместилась штаб-квартира советской разведки. Пароль, полученный в Париже от ее негласного сотрудника С. Эфрона, открыл ему доступ на особо охраняемый шестой этаж, где проживал Орлов.

Дальше слово лучше предоставить самому Хенкину:

«Когда мы (Хенкин с телохранителем. — Примеч. авт.) вошли в комнату, Орлов сидел довольно далеко от меня. Я поразился, насколько тщательно он ухаживал за собой. Он только что побрился и сбрызнул себя одеколоном. На нем была утренняя одежда: фланелевые брюки и шелковая сорочка без галстука. На поясе, в открытой замшевой кобуре, виднелся «Вальтер» калибра 7,65…» (Царев О., Костелло Д. Утраченные иллюзии. С. 316).

Усталый и голодный доброволец, горевший желанием поскорее сразиться с фалангистами, видимо, ожидал увидеть перед собой изможденного и пропахшего порохом аскета-коммуниста, отдававшего всего себя фронту и победе. И чем дольше продолжался этот прием, тем во все большее изумление приходил Хенкин:

«…Я был заворожен и парализован видом роскошного завтрака, накрытого на сервировочном столике, который вкатил слуга в белой униформе. Орлов намазал маслом подрумяненный ломтик хлеба, откусил кусочек и занялся яичницей с ветчиной, время от времени прихлебывая кофе. Он слушал меня рассеянно, иногда задавая вопросы, чтобы смутить меня, но большую часть времени он меня не перебивал. Что касается меня, то я изо всех сил старался не пялиться на еду — не для того, чтобы скрыть, что я голоден, а чтобы не утратить достоинство. Целые сутки у меня не было крошки во рту. Подобрав яичный желток и допив свою чашку кофе, Орлов вынул пачку «Лаки страйк», зажег сигарету и, показывая, что разговор завершен, сказал: «Мы с вами свяжемся» (Царев О., Костелло Д. Утраченные иллюзии. С. 316–317).

Удивлению Хенкина есть вполне понятное объяснение. Система власти, которой Орлов до поры до времени служил, вероятно, больше не по совести, а из карьеристских побуждений, с течением времени превратила его в циничного, расчетливого и высокомерного по отношению к тем, кто был ниже по своему положению, бюрократа. Оказавшись вдали от московского начальства и имея почти диктаторские полномочия, он упивался свалившейся на него почти неограниченной властью.

Тем временем ситуация на фронтах резко осложнилась. К концу октября 1936 года войска Франко, не встречая на своем пути серьезного сопротивления, четырьмя колоннами стремительно продвигались к Мадриду и 6 ноября уже стояли у его стен. В самом городе активно действовала т. н. «пятая колонна» из числа фалангистов, они были повсюду: в армии, милиции и правительстве. Республиканская власть напоминала головку швейцарского сыра, готовую вот-вот свалиться в пасть фашистского дракона, все сильнее сжимавшего кольцо осады вокруг столицы.

В этих условиях Орлову, его заместителю Эйтингону, а также Василевскому, Цветкову и другим сотрудникам резидентуры совместно с советскими военными советниками и бойцами из интербригад приходилось предпринимать титанические усилия, чтобы организовать разношерстные войска республиканцев и удержать фронт, трещавший по всем швам под ударами мятежников. В те горячие ноябрьские дни казалось, что еще одно усилие фалангистов — и Мадрид падет к их ногам, а вместе с ним и власть республиканцев, но этого не произошло.

В Москве не стали медлить. На внеочередном заседании Политбюро ВКП(б) было принято решение об оказании республиканскому правительству Испании более масштабной помощи. Операция получила кодовое название «Х». Первые пароходы с танками Т‐26, самолетами СБ, И‐15 и военными специалистами на борту вышли из Одессы и взяли курс на Испанию. В начале ноября караван из 16 советских судов пришвартовался в порту Картахены, и обескровленная республиканская армия пополнилась сотнями военных советников и бойцов-коминтерновцев. Вместе с ними поступило стрелковое оружие, артиллеристские системы, танки, минометы, сотни тысяч тон боеприпасов, без которых республиканская армия задыхалась.

Помощь подоспела вовремя, и бригада генерала Клебера — Штерна, ядро которой составляли около 500 бойцов-коминтерновцев, не только выстояла перед натиском во много раз превосходящих сил противника, но и перешла в контрнаступление. Войска генерала Франко вынуждены были отступить. Блицкрига не получилось, война приобрела затяжной характер. Но в силу своей разобщенности республиканское правительство не смогло воспользоваться плодами победы и погрязло в политических склоках и борьбе за власть.

Орлов-Швед, к тому времени создавший разветвленную агентурную сеть в республиканском правительстве и армии, полностью контролировал обстановку и 27 февраля 1937 года в очередном докладе в Центр сообщал следующее:

«…Правительство Испании обладает всеми возможностями для победоносной войны. Оно имеет хорошее вооружение, прекрасную авиацию, танки, громадный резерв людей, флот и значительную территорию с базой военной промышленности, достаточную для такой «малой войны» (заводы Испано-суизо и другие), продовольственную базу и прочее. Численность правительственных войск значительно превосходит войска неприятеля. Вся эта машина, все эти ресурсы разъедаются:

1. Межпартийной борьбой, при которой главная энергия людей употребляется на завоевание большего авторитета и власти в стране для своей партии и дискредитирования других, а не на борьбу с фашизмом.

2. Гнилым составом правительства, часть которого ничего общего с революцией не имеющая, пассивно относящаяся к событиям и думающая лишь о своем бегстве в случае крушения.

3. Притуплением у правительства чувства подлинной опасности положения в результате пережитых не раз тревог и чрезмерных паник. Настоящая угроза судьбе республиканской Испании, нависшая сейчас, воспринимается ими как обычная тревога.

4. Безответственностью и саботажем правительственных аппаратов и штабов по обеспечению армии и ее операций.

5. Не использованием сотен тысяч здоровых мужчин, проживающих в городах (Мадриде, Барселоне, Валенсии и ряде других), для тыловых работ и возведения укреплений.

6. Отсутствием подлинного штаба с авторитетным и крупным советником с нашей стороны. Горев военного опыта не имеет. Для такой войны он — младенец. Гришин — хороший партиец, но не специалист, а это — головка нашего командования. При таком руководстве сводятся на нет способности ряда подчиненных им наших специалистов. (Хороши только авиация, танки и их героический личный состав, но они не могут заменить армию).

7. Внутренней контрреволюцией и шпионажем…» (Царев О., Костелло Д. Утраченные иллюзии. С. 300–301).

Констатируя столь удручающее положение дел, Орлов не остался сторонним наблюдателем, а будучи человеком действия, предпринимал энергичные меры по противодействию разведывательно-диверсионной и террористической деятельности фалангистов. Как профессионал, он хорошо понимал, что в затяжной гражданской войне, когда трудно определить, где заканчивается тыл, а где начинается фронт, значительно возрастает роль спецслужб. Орлов сделал ставку на диверсионную и повстанческую деятельность резидентуры, которые, по его расчету, должны были истощить силы противника и перевесить чашу весов в пользу тех, кто окажется более искусным. Он принялся энергично создавать из разобщенных «карманных» служб безопасности партий единую и централизованную структуру. Выполняя волю Сталина и имея почти диктаторские полномочия, Орлов со свирепостью восточного сатрапа взялся насаждать подходы и методику НКВД в организацию работы республиканских служб безопасности. Война придала его изворотливому уму еще большее коварство, а в поступки привнесла еще больший цинизм и пренебрежение к человеческой жизни.

Первая его попытка провести задуманную реформу оказалась неудачной. Начавшийся под его давлением на республиканское правительство процесс создания центрального аппарата службы безопасности и структурных подразделений на местах так и не завершился. Во время ноябрьских боев, когда фалангисты были близки к тому, чтобы захватить Мадрид, многие ее сотрудники попросту разбежались, а самого главу Хустинианосу арестовали за сотни километров от столицы, в Барселоне. При обыске в его машине обнаружили около 500 килограммов золота и несколько ценных картин. Швед еще раз утвердился в мысли, что с такими кадрами, как Хустинианоса, испанскую спецслужбу не создать и 29 декабря 1936 года с горечью доложил в Центр:

«…Советы, которые мы даем центральному аппарату госбезопасности, и вся наша помощь в виде инструктирования и оперативного руководства на места пока не доходят. Там политическими партиями создаются свои органы контрразведки, ими руководят местные комитеты Народного фронта» (Царев О., Костелло Д. Утраченные иллюзии. С. 298).

Выход из положения он видел в том, чтобы взять испанскую службу безопасности под свой полный контроль и иметь в ней на ключевых постах свои «глаза и уши». В начале 1937 года по его настоянию руководство НВКД дополнительно направило в Испанию группу сотрудников, которые в качестве советников вошли в центральный аппарат СИМ (Службы военных расследований) и ее отделений в Барселоне, Бильбао и Альмерии.

Наряду с этими кадровыми мерами для осуществления акций ликвидации крупных фигур из числа фалангистов Орлов, по типу так называемых «летучих групп НКВД», создал спецподразделения из числа наиболее проверенных и обстрелянных на фронте командиров и бойцов интербригад. Одновременно в Мадриде, Бенимамете, а затем в Барселоне, Бильбао и Архене в короткий срок были образованы и начали действовать центры по подготовке специалистов минно-взрывного дела, радистов, организаторов повстанческой деятельности и боевиков. На этом Орлов не остановился и организовал секретные тюрьмы, в которых содержались не только пленные фалангисты, но и «неверные» союзники: социалисты, анархисты и троцкисты.

Главные же свои усилия Орлов и другие сотрудники резидентуры направляли на приобретение высококлассной агентуры. Как истинный профессионал, он прекрасно понимал ее исключительную роль и значение не только в настоящей, а и в будущей войне с нацистами. Только она могла обеспечить доступ к самым сокровенным тайнам противника. Под его руководством сотрудники резидентуры действовали дерзко, с размахом и сумели добиться значительных успехов в этом направлении. Им удалось создать надежные оперативные позиции в лагере генерала Франко, в руководстве ПОУМ (Рабочая партия марксистского единства), где первую скрипку играли троцкисты, а также среди многочисленных иностранных представительств, в журналистском корпусе, не говоря уже об испанском правительстве.

Все вместе взятое позволило советской резидентуре, несмотря на слабость испанского правительства и ее спецслужбы СИМ, добиться ощутимых разведывательных и контрразведывательных результатов.

Так, в результате оперативного проникновения в разведпост Второго бюро французского Генштаба агенту советской резидентуры удалось «сфотографировать 6000 документов».

Позже, 5 марта 1937 года Швед доложил в Москву об очередном успехе:

«…В Мадриде при нашем участии раскрыты две организации фашистов: 27 и 32 человека. В Валенсии на основе архива итальянского консула арестованы итальянцы, братья Богани и Карлоти Полити, и 13 испанцев. Полити сознались, что вели разведывательную работу в Валенсии по поручению итальянского консула» (Царев О., Костелло Д. Утраченные иллюзии. С. 304).

В июне 1937 года советской резидентуре удалось вскрыть несколько разветвленных разведывательных сетей, в их числе английскую и немецкую. По итогам этой работы Швед коротко сообщил шифровкой в Центр:

«…Арестован шпион-лейтенант интербригады Максим Стар, член НСДАП, агент гестапо, бывший член штурмового отряда, провокатор в компартии Германии. Арестованы немецкие шпионы Эрнест Клемент и Мюллер. Взят радиопередатчик.

В голландском посольстве обнаружен и арестован руководитель германского шпионажа в Испании, бывший атташе посольства Алекс.

В результате агентурной разработки по нашему указанию арестован племянник короля Альфонса подполковник Хосе Бурбон де ла Торе. Следствие выясняет его фашистские связи.

В Валенсии выявлен подпольный склад оружия и 400 бомб. Разоблачен и арестован крупный аферист Маркенштейн, получивший от Прието 5000 фунтов на поставку оружия…

Арестован агент Интеллидженс сервис индус Эрик Эдуард Дут, прибывший из Саламанки в Валенсию по заданию И.С.

В Саламанке Дут был связан с руководителем гестапо Фишером. При обыске у Дута найдена копия секретного доклада, посланного из Саламанки в И.С., о его деятельности за время пребывания на территории Франко.

На основании имевшихся агентурных данных арестован также английский разведчик Кинг, у которого обнаружен вопросник Интеллидженс сервис для заполнения данными о состоянии республиканских войск. Арестованный по этому делу информатор Кинга немец Рудольф Ширман состоял в Интернациональной бригаде» (Царев О., Костелло Д. Утраченные иллюзии. С. 304–305).

Но настоящей головной болью для республиканского правительства и резидентуры являлась не столько шпионская деятельность противника, сколько само существование ПОУМ (политическое движение троцкистского толка. — Примеч. авт.) и ее лидера А. Нина. Они дезорганизовывали деятельность правительства Кабальеро и вносили разлад в его ряды. Более того, Нин обвинял советскую сторону во всех смертных грехах и для исправления «допущенных провалов в тылу и на фронте» пригласил в Испанию своего кумира Троцкого, чтобы вместе «свергнуть поддержанную коммунистами буржуазную демократию Народного фронта». Тем самым он подписал себе смертный приговор. Сталин, помнивший Нина еще по работе в Москве в качестве одного из ближайших соратников Троцкого и опасавшийся, что последний решится возглавить левые силы в Испании, потребовал от Орлова головы несговорчивого испанца.

Выполняя задание Ивана Васильевича, Швед разработал дьявольски изощренную многоходовую оперативную комбинацию. На первом ее этапе он рассчитывал с помощью вождя испанских коммунистов Х. Диаса и поддерживающих его левых группировок сместить с поста премьера Кабальеро, выступавшего против устранения ПОУМ с политической арены, и тем самым убить двух зайцев. Но Кабальеро не поддался нажиму коммунистов, Нин устоял и сохранил свои позиции в правительстве. Опытный и искушенный политик, он понял, откуда дует ветер — с советской стороны, принялся готовить ответный удар и проиграл.

К тому времени Орлову и сотрудникам резидентуры удалось приобрести в руководстве ПОУМ и в непосредственном окружении Нина надежную агентуру. Она своевременно сообщала о всех его замыслах. Он и его сторонники в правительстве Кабальеро настаивали на отставке министра финансов Негрина, ориентировавшегося на Москву. В своем стремлении добиться этой цели Нин и его окружение опускались до грязных оскорблений и заявляли:

«Франко — фашист. Фашистом является и Негрин».

Они пошли даже дальше и впрямую подвергали нападкам советскую сторону. Они обвиняли ее в предательстве интересов народа Испании и заигрывании с антисоциалистическими силами. В апреле на улицах Барселоны активисты ПОУМ открыто распространяли листовки антисоветского содержания, в них содержались клеветнические измышления:

«…Испанские рабочие! Не доверяйте помощи СССР. Задумайтесь хорошенько над подлинными целями этих новоявленных друзей», «Долой вмешательство в испанские дела со стороны Германии, Италии и СССР! Все они торгуют нашим народом…»

Подобные действия ПОУМ обострили до предела и без того непростую ситуацию внутри республиканских сил. Попытки коммунистов и социалистов найти компромисс, напрочь отвергались Нином. Положение становилось все более нетерпимым, и Центр требовал от Шведа решительных действий. Он прекрасно понимал политическую цену вопроса и в ожидании подходящего случая проявил поразительное терпение и ждал подходящего случая, и тот вскоре представился.

4 мая 1937 года в Каталонии возник вооруженный конфликт между анархистами и республиканцами. Поводом для него послужила гибель семи анархистов. Перестрелка быстро переросла в вооруженный мятеж, к нему присоединились сторонники ПОУМ.

5 мая газеты троцкистского толка, выходившие в Барселоне, пестрели обращениями:

«…Покончить с марксистами и мирно соединиться с войсками Франко на арагонском фронте».

В тот день по всему городу начались и в течение трех дней шли кровопролитные бои. В ходе которых погибло около тысячи человек и еще несколько тысяч получили ранения. После всего происшедшего премьеру Кабальеро и его министрам ничего другого не оставалось, как подать в отставку. Ему на смену пришел социалист Негрин, лояльный Москве.

И тогда Орлов решил, что пришел его час, и начал действовать. По наводке агентуры советской резидентуры республиканская служба безопасности вскрыла подпольную фашистскую сеть в Мадриде и Барселоне. В результате совместно проведенной операции удалось арестовать 270 человек, захватить две радиостанции с шифрами и изъять большое количество взрывчатки. Успех был несомненный. Но Орлов не стал почивать на лаврах, его изобретательный ум искал дальнейшее развитие операции и нашел — в голове родился дьявольски коварный план: как не только нейтрализовать Нина с ПОУМ, но и окончательно политически скомпрометировать движение троцкистов в Испании. По своему замыслу он был прост, но весьма эффективен по возможным будущим результатам. Орлов решил, используя захваченные коды немецкой разведки, подготовить зашифрованное письмо, в котором раскрывалась бы связь руководства ПОУМ с «испанской фалангой», а через нее — с Франко и спецслужбами Германии.

23 мая свой замысел по компрометации Нина и ПОУМ Орлов сообщил в Центр:

«…Ввиду того, что это дело (на фашистскую разведсеть в Мадриде. — Примеч. авт.), по которому большинство созналось, произвело серьезное впечатление на военные и правительственные круги, и что это дело крепко документировано и обосновано полным сознанием обвиняемых, я решил использовать значимость и бесспорность дела для того, чтобы вовлечь в него руководство ПОУМ» (Царев О., Костелло Д. Утраченные иллюзии. С. 326–327).

Далее Орлов подробно описал технологический процесс подготовки фальшивки, начиная с того, какие будут использованы симпатические чернила, и заканчивая тем, как «документ» попадет в контрразведку республиканцев. В конце докладной им был сделан следующий вывод:

«Ждем от этого дела большого эффекта. После той роли, которую ПОУМ сыграла в Барселонском восстании, изобличение прямой связи одного из его руководителей с Франко должно содействовать принятию правительством ряда административных мер против испанских троцкистов и полностью дискредитировать ПОУМ как германо-фашистскую организацию» (Царев О., Костелло Д. Утраченные иллюзии. С. 327).

На Лубянке, получив предложения Шведа, одобрили их без оговорок. Имея на руках санкцию наркома Ежова, он немедленно приступил к выполнению задания. Все прошло согласно разработанному им плану: полиция, проводившая обыск в штаб-квартире ПОУМ, обнаружила множество улик «враждебной деятельности», в том числе то самое «письмо», и передала в СИМ. В республиканской контрразведке с помощью специалистов расшифровали текст «письма». Его содержание не оставляло сомнений в связях руководства ПОУМ с фалангистами и спецслужбами Германии. Дополнительным подтверждением тому служило то, что зашифровка материала осуществлялась тем же самым ключом, который использовался фашистскими агентами, захваченными на радиоточках в Мадриде и в Барселоне в конце мая. Само содержание текста носило откровенно шпионский характер. При таких «доказательствах» судьба Нина и его ближайших соратников была предрешена.

16 июня генерал Р. Бурильо, ответственный за общественный порядок в Барселоне, выполняя указание генерального директора безопасности полковника А. Ортеги, приказал арестовать лидера ПОУМ и еще сорок видных функционеров. В тот же день республиканские газеты вышли с сенсационными сообщениями о том, что «полиция захватила в штаб-квартире ПОУМ шифры, телеграммы, коды, документы, касающиеся финансов, закупок оружия и его контрабанды». Были так же обнаружены изобличающие документы, указывающие на то, что руководство ПОУМ, а именно Андрэу Нин, замешано в шпионаже.

В барселонской тюрьме лидеры ПОУМ долго не задержались. По указанию Ортеги, опасавшегося, что троцкисты могут предпринять попытку по их освобождению, 18 июня арестованных перевезли в Мадрид и поместили в строго охраняемый дом в пригороде Алкала-де-Энарес.

Первую часть задания по политической дискредитации Нина и ПОУМ Швед успешно выполнил, но вторую часть — его ликвидацию — Центр не отменял. И здесь он снова проявил изобретательность. 21 июня спецгруппа, некоторые ее участники говорили на немецком языке, проникла в дом на Алкала-де-Энарес и «освободила» Нина. Последующие его поиски, которые вели СИМ и полиция, ни к чему не привели. Им удалось выяснить только то, что арестованных освободили немцы, что дало лишний повод для новых обвинений руководства ПОУМ в сотрудничестве с фашистской разведкой, рискнувшей пойти на проведение спецоперации ради «спасения своего ценного агента».

Впоследствии, во время допросов в ФБР и на слушаниях в сенатской комиссии, Орлов категорически отрицал свою причастность к операции (кодовое название «Николай». — Примеч. авт.), связанной с похищением и ликвидацией Нина. Его позиция понятна, ведь «мокрые дела» в такой «сверх демократической» стране, как США, не прощаются даже самым высокопоставленным перебежчикам. Поэтому ФБР не стало «раскручивать» столь скользкую тему, а бывший советский предатель-резидент, конечно, предпочел дальше не распространяться, так как это грозило его свободе. И тогда вместо Орлова «заговорили» бесстрастные секретные документы, хранившиеся в досье на Орлова-Шведа, также в материалах операции «Николай». Они недвусмысленно раскрывали не только его организаторскую роль в похищении Нина, а и прямо указывали на непосредственное участие в убийстве.

24 июня 1937 года в очередном отчете в Центр Орлов-Швед сообщил:

«…Об участниках дела «Николай». Основные участники — это 1) Л. и 2) А. Ф., И.М. был самым косвенным пособником. Когда он приносил кушать в адресное помещение и ему открывали ворота, наши люди прошли во двор…

Полтавский должен был вам сообщить из Парижа о выезде к вам последнего участника операции — «Юзика»…

Его рукой был написан основной известный вам шифрованный документ. Он служил мне переводчиком по тому делу, был со мной в машине у самого помещения, из которого вывозили объект…

Его значком полицейского мы избавлялись от слишком внимательного осмотра машины со стороны дорожных патрулей, когда мы вывозили груз».

Что это был за «груз» и какая его постигла судьба, можно понять по одному, но весьма красноречивому документу, приобщенному к первому тому досье Орлова-Шведа на странице 164. На нем имеется следующая запись, выполненная карандашом:

«Н. из Алкала-де-Энарес в направлении Перане-де-Тхунья, на полпути, в ста метрах от дороги, в поле. Присутствовали: «Бем», «Швед», «Юзик», два испанца. Водитель «Пьера» «Виктор» (Царев О., Костелло Д. Утраченные иллюзии. С. 330–331).

Нин являлся далеко не единственной жертвой Орлова и его подчиненных. Война, в том числе тайная, не обходится без потерь. Их противники действовали не менее жестоко и безжалостно. Поэтому если отрешиться от вполне уместных здесь эмоций, а рассматривать разведку как инструмент в руках политиков, позволяющий конспиративными способами обеспечить защиту национальных интересов, то основная доля ответственности за неоправданные жертвы ложится именно на них.

Ликвидируя Нина и отдавая приказы на уничтожение других политических противников, Орлов вряд ли испытывал муки совести. Выросший и воспитанный в системе, которая с пеленок вбивала в головы беспрекословную преданность только ему, «великому, непогрешимому товарищу Сталину», требовала от сотрудника органов госбезопасности беспрекословного выполнения приказа и девальвировала в его глазах ценность человеческой жизни.

После того как руками республиканской полиции и СИМ с политической арены была убрана ПОУМ, Швед основные усилия резидентуры сосредоточил на борьбе со шпионажем, организации диверсионно-повстанческой деятельности в тылу войск генерала Франко и вербовках перспективной агентуры. На первых порах им удалось добиться определенных успехов, но к концу 1937 года разведка и контрразведка фалангистов при прямой помощи многочисленных советников из спецслужб Германии и Италии, пользуясь разбродом и прямым предательством в рядах республиканцев, восстановила паритет. Теперь тайная война шла с переменным успехом.

Летом 1937 года диверсионной группе фалангистов удалось проникнуть в порт Картахены и подорвать линейный корабль республиканского флота «Хаиме 1». Еще более масштабная диверсия была проведена 10 января 1938 года на центральном артиллерийском складе, оборудованном в Мадридском метро. Чудовищный взрыв унес жизни 173 человек и полностью разрушил станцию.

К середине 1938 года несмотря на то, что положение на фронтах и в самой столице, где все более дерзко действовала «пятая колонна», продолжало ухудшаться, позиции самого Шведа казались непоколебимыми. Однако в его душе нарастала неясная тревога. В далекую Испанию просачивалась тревожная информация об исчезновении одного за другим резидентов, отозванных в Москву якобы для консультаций, назначения на новую должность или получения награды. Среди них оказались и те, с кем он не один год работал и дружил, а это был дурной знак. Еще один все более «тревожный звонок» прозвучал в конце 1937 года, когда коса репрессий задела и родственника Шведа В Киеве арестовали его зятя — А. Канцельсона, занимавшего далеко не последнюю должность в наркомате внутренних дел Украины.

Последний «тревожный звонок», как посчитал Швед прозвучал 9 июля 1938 года. В тот день на его личное имя из Центра поступила шифрованная телеграмма № 1743. Она предписывала ему незамедлительно выехать в Париж, там встретиться с советским генконсулом Бинюковым, а затем вместе с ним 14 июля прибыть в порт Антверпен и найти пароход «Свирь». Следуя распоряжению, содержащемуся в телеграмме, Швед должен был подняться на борт судна и принять участие в совещании «с одним неназванным человеком, которого вы знаете». Этим человеком был не кто иной, как С. Шпигельглаз, известный «охотник на предателей».

Все вместе взятое возбудило в Шведе с еще большей силой прежние страхи о готовящейся его ликвидации.

Память услужливо подсказывала ему и другие настораживающие факты, которые складывались в пугающую цепочку. Ранее, в августе 1937 года, Центр неожиданно проявил трогательную заботу о его безопасности. В очередной шифровке начальник ИНО А. Слуцкий известил о выделении ему охраны из двенадцати человек. В связи с чем, как позже писал в своей книге Швед-Орлов, «мне сразу же подумалось, что эти телохранители, возможно, получили приказ ликвидировать меня».

Но, пожалуй, больше всего его насторожил неожиданный приезд в Мадрид в октябре 1937 года самого Шпигельглаза. Свое появление тот объяснил необходимостью подготовки условий для вывода агента Фермера (Скоблина) из Франции после завершения операции, связанной с похищением генерала Миллера. Возможно, Швед и не придал бы этому большого значения, если бы не одно обстоятельство. По своим каналам ему стало известно о конспиративной встрече Шпигельглаза с агентом НКВД Болодиным, руководившим «летучей группой ликвидаторов». Тот, как то положено, не доложил своему начальнику-резиденту, о чем с ним говорил Шпигельглаз. Швед расценил это как непосредственную угрозу для себя и решил действовать на опережение. Первым делом, чтобы обезопасить жену и дочь от ликвидаторов, он тайно вывез их во Францию и поселил на известной только ему вилле.

Шифрованная телеграмма № 1743 Центра стала для Шведа тем самым последним сигналом к совершению решительного шага — спасению собственной жизни. Позже в своих воспоминаниях, а также в показаниях ФБР и на слушаниях в сенатской комиссии США он мотивировал свои последующие действия тем, что подозревал:

«…Это судно должно было стать моей плавучей тюрьмой».

Но то было лишь его предположением. Несмотря на холодное в последнее время отношение к нему Ежова, тот каких-либо письменных указаний на сей счет не давал. Их следы в архивных документах отсутствуют. Видимо, у страха Орлова глаза оказались слишком велики. В его воспаленном воображении, вероятно, рисовалась картина того, что как только он поднимется на борт парохода «Свирь», так в тот же момент «неназванный человек» (Шпигельглаз) защелкнет на его руках наручники. Сам Шпигельглаз тоже оказался в затруднительном положении и не решался сойти на берег. Он и не без оснований опасался быть арестованным полицией, перед которой засветился ранее при похищении генерала Миллера.

В пепельнице медленно догорали остатки телеграммы Центра. Вместе с ней Орлов сжигал за собой последние мосты, связывавшие его с НКВД и Советским Союзом, где осталась мать. Не став искушать судьбу, 12 июля 1938 года он, прихватив с собой несколько десятков тысяч долларов, предназначавшихся для оперативных расходов, бросился в бега. На границе с Францией расстался с телохранителем и продолжил путь с водителем в Перпиньян. Там в «Гранд-отеле» его ждали жена с дочерью. Оттуда всей семьей ночным поездом они выехали в Париж, и потом на целых четырнадцать лет следы бывшего советского резидента Шведа затерялись.

Его неожиданное исчезновение вызвало переполох в Мадриде и Москве, а после того, как обнаружилось отсутствие жены и дочери, он перерос в панику. Резидент-перебежчик, державший в своих руках нити всех операций и не только в Испании, знавший тайну исчезновения ее золотого запаса, работавший с ключевыми агентами в Великобритании, осведомленный о пикантных деталях жизни «кремлевских небожителей», на стороне противника мог оказаться пострашнее любой бомбы.

В Кремле и на Лубянке пришли в ярость и потребовали от Шпигельглаза доставить иуду в Москву живым или мертвым. Тот рыскал по Европе, его «волкодавы» сбились с ног, разыскивая высокопоставленного перебежчика, но безрезультатно. На этот раз они имели дело не просто с профессионалом, а с мастером, в активе которого были десятки операций, связанных с ликвидацией агентов-двурушников, троцкистов, и который, как никто другой, умел путать следы.

Что касается самого Орлова, то он не питал иллюзий в отношении своей неуязвимости, так как хорошо знал систему изнутри. Всех его предшественников рано или поздно настигали пуля либо нож боевиков из «летучей группы». Он ясно отдавал себе отчет в том, что руководство НКВД не пожалеет ни людей, ни средств, чтобы добраться до него, и потому первым сделал неординарный ход. Его обращение с личным письмом к Сталину, поступившее к Ежову, вызвало у того приступ бешеной ярости. Зарвавшийся предатель предложил торг: в обмен на свою жизнь, жизнь семьи и престарелой матери сохранить все известное ему о деятельности советской разведки в тайне от иностранных спецслужб. В противном случае Орлов грозил предать огласке секретные материалы, которые предусмотрительно передал на хранение адвокату.

Достоверно неизвестно, дошло ли письмо до Сталина, поскольку на нем отсутствует его резолюция. Но, вне всякого сомнения, содержание стало известно Вождю. В противном случае как Ежов, так и потом Берия без санкции Сталина не решились бы отменить «охоту» на высокопоставленного перебежчика.

Орлов оказался единственным резидентом НКВД, которому удалось не только унести ноги от «летучих групп», но и спасти от расправы семью. Позже, из далекой Америки, когда умерли его главные враги — Ежов, Берия и Сталин, — перебежчик позволил себе смелость обвинить их во всех смертных грехах, которых на собственной совести имел предостаточно. И как бы он ни пытался обелить себя, от одного ему никогда не отмыться. Разведчика, позже раскрывшего имена агентов, доверивших ему свою честь и жизнь, в лучшем случае можно считать сумасшедшим, а в худшем — банальным предателем.

Причем очередное предательство Орлов совершил уже вскоре после своего побега. Он нарушил молчание, что едва не привело к срыву одной из самых важных операций советской разведки того периода — операции «Утка» — ликвидации самого непримиримого противника Сталина, в прошлом ближайшего соратника вождя большевиков Владимира Ульянова-Ленина, создателя Красной армии и главного идеолога глобальной социалистической революции Льва Троцкого (Лейба Бронштейн. — Примеч. авт.).

В феврале 1939 года Орлов направил в его адрес анонимное письмо. В нем он предупреждал:

«…Лев Давидович, будьте на страже, не доверяйте ни одному мужчине или женщине, которых провокатор может прислать или рекомендовать».

Троцкий воспринял это как провокацию. Он не мог знать, что замысел «Утки» только еще вызревал в голове Сталина. Раскольническая деятельность троцкистов в Испании во многом стала причиной поражения социалистических сил. Фашизм утвердился в этой истерзанной гражданской войне стране, а в Германии и в Италии он уже рвался за пределы своих границ. Аншлюс Германией Австрии, произошедший 12 марта 1938 года, не оставлял у Сталина сомнений в дальнейшем векторе экспансии — «Drang nach Оsten» — натиске на Восток. В предвоенной ситуации, складывавшейся в Европе, позиция глобалиста Троцкого и его окружения, пытавшихся создать свой альтернативный Коминтерну «Четвертый Интернационал», вела к расколу международного коммунистического движения, несла серьезную угрозу для СССР и ослабляла его позиции перед лицом неминуемой схватки с фашизмом. В складывающейся ситуации Троцкий стал еще более опасен, чем ликвидированный глава ОУН Коновалец. Логика последующих событий не оставляла ему места на политической доске Сталина. Эйтингон, не говоря уже о Судоплатове, пока были далеки от этих, зреющих в голове Вождя замыслов. Тем более они не могли знать о той ключевой роли, которую им предстояло исполнить в ходе операции «Утка», их все больше тревожило отсутствие резидента.

В тот день 13 июля 1938 года ни Эйтингону, ни Василевскому даже в самом страшном сне не могло присниться, что их начальник, один из самых успешных руководителей советской закордонной разведки, информация которого докладывалась самому Сталину, к которому благоволил грозный нарком НКВД Ежов, мог изменить Родине и совершить побег. Тщательный осмотр гостиничного номера, что занимала семья Орлова, беседы с его телохранителем и водителем машины однозначно говорили им, что резидент Швед совершил тягчайший грех — изменил делу, в верности которому поклялся двадцать один год назад.

В сложившейся ситуации Эйтингону ничего другого не оставалось, как временно взять на себя руководство советской резидентурой в Испании. Окончательное решение оставалось за Центром. В далекой Москве поверили ему и утвердили назначение. Свою преданность революционным идеалам Эйтингон подтвердил делами и самой жизнью. На тот момент одному из самых результативных советских разведчиков исполнилось всего 37 лет. К тому времени за его спиной были годы полной риска нелегальной работы в качестве резидента в Шанхае, Пекине и Харбине. В 1930 году он прошел боевую обкатку в качестве заместителя Серебрянского в «группе Яши». Наиболее полно и ярко раскрылись способности Эйтингона как разведчика-агентуриста и блестящего организатора именно в Испании. Разносторонний человек, ироничный и тонкий собеседник, хороший психолог, он обладал уникальным даром увидеть в кандидате на вербовку будущего политического или военного деятеля, крупного ученого. Многие из приобретенных им в Испании агентов и не только из представителей левых движений, а и из числа троцкистов и фашистов вошли в «золотой фонд» советской разведки и еще долго служили ее интересам.

Архивы спецслужб пока открыли только некоторых из них: Рамона Меркадера и его мать Каридад Меркадер, сыгравших ключевую роль в операции советской разведки под кодовым названием «Утка», связанной с ликвидацией главного врага Сталина Троцкого. Другой агент, Гай Берджес, входивший в состав «великолепной кембриджской пятерки», с полным правом занимает центральное место в «Зале славы» Службы внешней разведки России (СВР). Еще один агент, де Куэста, основавший испанскую фашистскую партию Фалангу, также успешно много лет работал на советскую разведку.

Путь Эйтингона в органы государственной безопасности, как и для многих его сверстников, начался с приобщения к марксистской идеологии. Во время учебы в Могилевском коммерческом училище он познакомился с революционной литературой и в феврале 1917 года вступил в партию эсеров. Касаясь того периода своей политической деятельности, Эйтингон в своей автобиографии, написанной 14 ноября 1946 года, прямо указал:

«…Это была моя единственная политическая ошибка за всю мою жизнь. В эсеровской партии я пробыл всего лишь несколько месяцев. В августе или сентябре 1917 года (до Октябрьской революции) я из партии с-р вышел, так как на ряде фактов (отношение к войне, защита помещичьих усадеб и прочее) убедился в ее контрреволюционной сущности».

Вся дальнейшая его жизнь и работа была связана с партией большевиков. В гомельском отделе ВКП(б) «Губкомпродукта», где Эйтингон работал в составе продотряда, обратили внимание на смышленого, деятельного паренька и в апреле 1919 года направили на учебу в Москву на курсы при Всероссийском совете рабочей кооперации. По возвращении в Гомель в октябре 1919 года его приняли в члены ВКП(б).

К тому времени на Западном фронте сложилось угрожающее положение, войска Польши захватили значительную часть Белоруссии. Молодой коммунист Эйтингон ни минуты не колебался и отправился добровольцем на фронт, чтобы воевать в рядах Красной армии. В боях с белополяками он сражался мужественно, проявил твердую волю и поразительное самообладание. Эти его качества не остались незамеченными старшими товарищами. В мае 1920 года партийная организация направила «преданного бойца» Эйтингона на работу в местный Особый отдел ВЧК. Службу он начинал в качестве оперуполномоченного и занимался борьбой с контрреволюцией и саботажем в частях Красной армии. После расформирования части и последовавшей ликвидации особого отдела Эйтингона откомандировали в распоряжение Могилевской губернской ЧК.

Опытный, обстрелянный работник, агентурист от Бога, Эйтингон стремительно поднимался по служебной лестнице и в конце года уже занимал должность заместителя начальника. Занимаясь разработкой чекистских операций, он не отсиживался в кабинете, а вместе с подчиненными принимал непосредственное участие в их проведении. Как отмечалось в его служебной аттестации:

«…В 1920 году на Гомельщине организовал и руководил борьбой с бандитизмом. Принимал личное участие в разгроме банд. Агентурно разрабатывал и лично участвовал в поимке известного савинковского эмиссара Оперпута и в ликвидации савинковской организации в Гомельской губернии (агентурное дело «Крот»).

Столь самоотверженная и результативная работа Эйтингона была замечена руководством ВЧК, и вскоре последовало новое назначение. С учетом полученного им практического опыта в проведении чекистско-войсковых операций в 1921 году его направили в Башкирию, чтобы подавить поднявшее голову националистическое отребье. Там он также проявил себя с наилучшей стороны. Несмотря на высокую должность, принимал личное участие в нейтрализации главарей банд. Во время одной из таких операций получил ранение. После лечения снова возвратился в боевой строй и продолжил непримиримую борьбу с бандподпольем.

В 1922 году Эйтингона вызвали в Москву и назначили на должность помощника начальника отделения центрального аппарата ГПУ. Через три года в его судьбе и службе произошел резкий поворот — он перешел в разведку. До момента встречи с Судоплатовым из восемнадцати лет службы большую ее часть ему пришлось провести на нелегальном положении за кордоном. Все это время Эйтингон оставался недосягаем для контрразведки десятка стран и создал в них мощные агентурные сети. В той же служебной аттестации на него подчеркивалось:

«…Разведывательную и специальную работу за кордоном ведет с 1925 года. За кордоном в общей сложности пробыл в общей сложности около 14 лет. За эти годы им проведена большая работа по созданию кадров агентуры за кордоном. Лично осуществил в условиях закордона много ценных вербовок агентов. Многие из завербованных им людей и сейчас работают в нашей разведке.

Заслуживает особо быть отмеченной работа тов. ЭЙТИНГОНА с троцкистами за кордоном. Это относится прежде всего к представителям так называемого 4‐гоИнтернационала, ПОУМвИспанииитроцкистскиморганизациямвдругихстранах.

Имел серьезные успехи в работе по разложению белоэмигрантских организаций в Китае, Европе и пресечению враждебной работы против нас отдельных белоэмигрантов…

Смелый, инициативный, вдумчивый, опытный оперативный работник, хорошо знающий условия закордонной работы, умеющий быстро ориентироваться в обстановке, принимать соответствующие решения и энергично эти решения осуществлять.

За кордоном и внутри страны повседневно занимается вопросами подготовки молодых кадров чекистов. Умеет прививать людям вкус к агентурной работе.

Партии ЛЕНИНА — СТАЛИНА, нашей Родине предан…»

Там, в далекой Испании в лице Эйтингона Павел встретил настоящего аса разведки, для которого не существовало тайн в этой особой сфере деятельности. Далеко сам не новичок в таком сложнейшем искусстве, как разведка, он не считал зазорным учиться у него мастерству организации зафронтовой разведывательно-диверсионной деятельности малыми, мобильными оперативно-боевыми группами.

Именно там, в Испании были заложены основы будущего успеха и феноменальных результатов, которых под руководством Судоплатова и Эйтингона добились легендарные Особая группа при наркоме НКВД СССР — 4‐е управление НКВД — НКГБ СССР в годы Великой Отечественной войны, а также возникла крепкая мужская дружба, которой они не изменили в самых сложных ситуациях и остались верны до конца жизни.

Все это было еще впереди, а пока Павел с головой ушел в работу и под надежным крылом Эйтингона не замечал времени. Закончилась третья неделя его пребывания в Испании, когда, наконец, от руководителя советской разведки Залмана Пассова, сменившего на этом посту Слуцкого, поступило распоряжение. Оно предписывало резиденту Котову обеспечить:

«…надежное сопровождение «Андрея» (оперативный псевдоним Судоплатова. — Примеч. авт.) в порт Франции Бордо и посадку на борт советского торгового судна. Название судна и пароль для связи сообщу дополнительно».

Выполнение задания Центра Эйтингон взял лично на себя и сопроводил Павла до самого трапа советского торгового судна. За этим стояло нечто большее, чем исполнение приказа, который мог выполнить и Василевский, хорошо владевший обстановкой во Франции. Прощаясь, Павел испытывал противоречивые чувства — чувство невольной вины, что оставляет товарища в один из самых трудных периодов, когда падение правительства республиканцев становилось все более очевидным, а с другой — он рвался на Родину. Поднявшись на палубу, Павел еще долго провожал взглядом чужой берег пока он не скрылся в морской дали. Под его ногами покачивалась не просто палуба, а кусочек родной, советской земли. Необыкновенная легкость охватила все тело, оно стало невесомым, ему казалось, что он парит в воздухе. Он вдыхал в полную грудь и не мог надышаться воздухом безграничной свободы.

Эйтингон возвратился в Мадрид и с присущей ему энергией принялся за дело. В вопросах диверсионно-повстанческой деятельности он был далеко не новичок. Во время предыдущей работы в составе шанхайской и харбинской резидентур ему не раз приходилось организовывать и лично участвовать в проведении ряда спецопераций.

Опираясь на помощь Л. Василевского, Н. Прокопюка, И. Старинова, Г. Сыроежкина, К. Орловского и других, основное внимание сосредоточил на подготовке разведывательно-диверсионных групп для действий в тылу противника на базе уже созданных двух центров подготовки в окрестностях Мадрида и Валенсии. Через месяц в дополнение к ним было создано еще четыре центра: три в Барселоне, Бильбао и Архене. В общей сложности за годы войны через них прошло около 3000 человек.

Изменившийся характер боевых действий, в них все больший перевес получали войска под командованием Франко, вынуждал Эйтингона и Василевского искать новые тактические формы действий разведывательно-диверсионных групп. Они отказались от так называемых «кавалерийских наскоков» на передовые боевые порядки и перешли к проведению долговременных и более масштабных операций в глубоком тылу противника. Хорошо организованные и вооруженные отряды со своими средствами связи численностью до 50 человек проникали на территорию, занятую фалангистами, на глубину до нескольких сотен километров. После чего в труднодоступных местах оборудовали основную базу и затем с ее позиций мелкими группами по 10–15 человек осуществляли диверсионные рейды.

С течением времени характер деятельности разведывательно-диверсионных групп все более приближался к классической разведке с ее неизменным арсеналом: агентами, резидентами, явочными и конспиративными квартирами, а уровень добываемой информации в ряде случаев имел стратегическое значение. Такая схема построения и тактика действий разведывательно-диверсионных отрядов способствовала существенному росту повстанческого движения. С течением времени они становились их организационным ядром. В последующем, в годы Великой Отечественной войны эта тактика успешно применялась Судоплатовым и руководством 4‐го управления НКВД — НКГБ СССР в борьбе против фашистских войск на оккупированной советской территории и в странах Восточной Европы.

Наряду с подготовкой мастеров в области диверсионно-повстанческой деятельности Эйтингон и его подчиненные самое серьезное внимание уделяли вопросам подбора и подготовки будущих кадров для стратегической разведки. Они быстро оценили те уникальные возможности, которые открылись перед ними в Испании, — это неограниченный выбор кандидатов в агенты и возможность их «обкатки» в боевых условиях.

В этих целях в обстановке строжайшей секретности был образован нелегальный разведывательный центр, получивший кодовое название «Строительство». Он стал первой заграничной разведшколой НКВД, где из наиболее подготовленных бойцов интербригад, с соблюдением всех правил конспирации, по особой программе велось их обучение с перспективой последующего внедрения в политические, военные круги и спецслужбы тех стран, из которых они прибыли в Испанию. После бегства Орлова ее работа, а также сама программа «Новый набор», целью которой являлось развертывание агентурных сетей на территории тех стран, где, по мнению руководителей советской разведки, наиболее вероятно ведение боевых действий с фашистской Германией, были свернуты.

В последние недели существования республиканского правительства на Эйтингона и его подчиненных, «группу Яши», испанскую и французскую резидентуры легла тяжелая ноша, связанная с выводом из Испании членов республиканского правительства и добровольцев из состава интербригад. Эту задачу они успешно выполнили. Контрразведка генерала Франко не смогла захватить в плен сколь-нибудь значимых фигур.

7 февраля 1939 года Н. Липовка, радист резидентуры, к тому времени уже действовавшей в полевых условиях, из пригорода Барселоны в последний раз вышел в эфир. Он передал сообщение Эйтингона о сворачивании деятельности ее сотрудников и их выводе из Испании.

С революцией в Испании было покончено. Оставшиеся в живых Эйтингон, Василевский, Орловский, Прудников, Савченко и десятки других разведчиков с тяжелым сердцем возвращались на Родину. Несмотря на неутешительный военный результат, они свою тайную войну не проиграли, и это подтвердило время. В далекой Испании был сформирован «золотой фонд» отечественной разведки, обеспечивший на многие годы вперед ее преимущество в борьбе с западными спецслужбами. Идеалисты-романтики, прошедшие через горнило борьбы с фашизмом, они во время Второй мировой войны и потом, с наступлением холодной войны продолжали успешно вести войну на тайном фронте.

В ходе испанской кампании советская разведка наряду с существенным расширением и укреплением агентурной сети приобрела огромный опыт в организации и проведении диверсионной и повстанческой деятельности в условиях полномасштабной войны. В ходе нее на практике было доказано, что мобильные, хорошо организованные оперативно-боевые группы, действующие в тылу противника, в руках грамотных руководителей могут стать грозной силой.

Окончательные итоги испанской кампании предстояло подводить партийным функционерам, и здесь последнее слово оставалось за Сталиным.

Часть 5

Печальный итог

Поражение разобщенных прокоммунистических сил в Испании стало закономерным итогом почти трехлетней гражданской войны. Республиканское правительство, этот во многом искусственный и недолговечный союз коммунистов, социалистов, анархистов, который всячески стремились подорвать троцкисты, в силу политических противоречий и непомерных амбиций своих вождей был обречен на поражение.

Военная и политическая неудача социалистических сил в Испании явилась болезненным и тяжелым ударом для советских вождей. Идеи социализма так и не смогли прорасти на выжженной палящим южным солнцем и опаленной порохом испанской земле. Вставить «революционный фитиль старухе Европе» на этот раз тоже не удалось, и тогда начались поиск «козлов отпущения» и наказание невиновных. Долго искать их не пришлось. Бегство на Запад такой крупной фигуры, как резидент Швед-Орлов, видимо, стало той последней каплей, которая переполнила чашу терпения советского руководства и предопределила трагическую судьбу многих разведчиков и контрразведчиков.

После октябрьского 1938 года заседания Политбюро ЦК ВКП(б), на котором НКВД подвергся жестокой критике за провалы в Испании, Ежов и пришедший ему на смену Берия вместе со своим ставленником в ИНО В. Деканозовым после зачистки центрального аппарата взялись за резидентуры. Под различными предлогами: «переназначение» или «награждение», было отозвано из-за границы и арестовано подавляющее число резидентов и агентов-нелегалов, в том числе и заслуженные коммунисты, члены зарубежных компартий.

В результате репрессий 1937–1938 годов были утрачены ценнейшие агентурные позиции в Германии, Франции, Польше, Италии и других странах Европы, на Ближнем и Дальнем Востоке, так необходимые для обороны страны. Урон, который понесли органы государственной безопасности после чистки кадрового состава и агентуры, по мнению авторов сборника «Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне», том 1, страница 3, составленного на основе архивных документов НКВД — ФСК РФ в 1995 году:

«…был несравним с ущербом, нанесенным спецслужбами зарубежных государств».

Красноречивым подтверждением тому могут служить воспоминания руководителя 1‐го управления НКГБ — НКВД — МГБ СССР Павла Фитина (руководил советской внешней разведкой в период с 26 февраля 1941 по 15 июня 1946 года). В частности, он отмечал:

«…После захвата в сентябре 1938 года Чехословакии фашистской Германией руководство советской разведки в течение 127 дней не представило ни одного доклада в Политбюро ЦК ВКП(б)».

«Меч Лубянки» — разведка — был брошен Ежовым под молот репрессий. Одним из первых под него попал ее многолетний руководитель А. Артузов. Он был арестован по абсурдному обвинению — «в связях с вражескими разведками и попытках организации антисоветского заговора», а затем расстрелян.

Не избежал этой печальной участи и видный руководитель разведывательно-диверсионных резидентур в Западной и Восточной Европе, на Ближнем Востоке и в США, «охотник» на перебежчиков, заместитель руководителя ИНО Шпигельглаз. По возвращении в Москву его арестовали и предъявили стандартное обвинение — «измена, сокрытие связи с «врагами народа» (своими непосредственными начальниками — руководителем ИНО Слуцким и наркомом НКВД УССР В. Балицким, объявленных врагами народа. — Примеч. авт.). «Вину» Шпигельглаза не могли смягчить ни участие в организации наиболее важных «активных акций», связанных с ликвидацией перебежчиков: бывшего резидента военной разведки И. Рейсса (Н. Порецкого. — Примеч. авт.), бывшего резидента ОГПУ в Стамбуле Г. Агабекова и других, уничтожением лидера ОУН Е. Коновальца, похищением генерала Е. Миллера, ни успешно проведенные диверсии на судах, доставлявших оружие войскам генерала Франко. Для следователей, «не нюхавших пороха», но зато научившихся «выбивать» признания из самых упрямых, все это ровным счетом ничего не значило, если наверху на жертве было поставлено клеймо «предатель».

В течение многих дней, лишая сна, они подвергали Шпигельглаза жестоким пыткам, стараясь добиться признания в «шпионской и террористической деятельности». В абсурдности своих обвинений зашли так далеко, что инкриминировали ему связь с заклятым врагом Троцким. Поводом к этому послужил срыв операции по его ликвидации в 1937 году, за подготовку которой отвечал Шпигельглаз. Несмотря на его стойкость и отсутствие каких-либо фактов, свидетельствующих о «предательской деятельности», следствие по уголовному делу закончилось стандартным приговором. Особым совещанием при наркоме НКВД он был осужден к высшей мере наказания и расстрелян.

Подобная участь постигла и ветерана органов государственной безопасности Г. Сыроежкина, блестяще проявившего себя еще в первых операциях, проводившихся ВЧК. В Испании ему принадлежала видная роль в организации повстанческого движения в тылу франкистских войск и в руководстве разведывательно-диверсионными группами. По возвращении в Москву он также был арестован и приговорен Особым совещанием при наркоме НКВД к высшей мере наказания — расстрелу.

Вслед за ними волна репрессий накрыла и многих других «испанцев». Отчаянный и лихой командир разведывательно-диверсионной группы, проведший в тылу франкистов не одну боевую операцию, а до этого добывший информацию о подготовке оуновцами покушения на министра иностранных дел Литвинова, И. Каминский был арестован по обвинению в «польском шпионаже» и приговорен к длительному сроку заключения.

Н. Прокопюку, имевшему на своем счету десятки успешно проведенных операций против фалангистов, это нисколько не помогло. При рассмотрении его кандидатуры на должность начальника отделения в центральный аппарат НКВД УССР она была отклонена Первым секретарем ВКП(б) Украины Н. Хрущевым. Причиной для отказа послужило то, что брат Прокопюка, бывший член коллегии Наркомата просвещения, «оказался польским шпионом», был репрессирован и затем расстрелян.

Р. Фишер, впоследствии ставший знаменитым и более известным под именем Рудольфа Абеля, по возвращении из-за границы в Москву чудом избежал смерти. Его работа в качестве радиста у резидента-перебежчика Орлова, казалось, не оставляла шансов на жизнь, но он уцелел. Коса репрессий прошла над головой Абеля — его уволили со службы.

Будущий руководитель разведывательно-диверсионных резидентур 4‐го управления НКВД — НКГБ СССР (опергруппа «Митя» и партизанский отряд «Победители») Герой Советского Союза Д. Медведев также отделался сравнительно «легко». После проведения расследования 3 ноября 1939 года его уволили из органов государственной безопасности «за массовые необоснованные прекращения следственных дел».

Не лучшая доля ждала и добровольцев коммунистов-коминтерновцев: болгар, немцев, поляков и других. С началом войны в Испании И. Винаров, Ц. Радойнов, Д. Димитров, Г. Янков, А. Николов, Л. Партынский, Ф. Кропф и сотни других по зову сердца отправились воевать на стороне республиканского правительства. Многие начинали службу рядовыми бойцами и с течением времени стали командирами разведывательно-диверсионных групп и войсковых подразделений. Возвратившись в СССР, те из них, кто уцелел от пуль и не попал в тюрьмы НКВД, устраивали свою жизнь как могли. Простые «винтики» в гигантской и бездушной государственной машине, которая, по замыслу вождей, должна была перемолоть человеческий материал во имя эфемерного «светлого будущего», их мало интересовали.

Красноречивым подтверждением тому может служить судьба выдающегося мастера разведывательно-диверсионных операций Я. Серебрянского. На протяжении десяти лет он успешно руководил деятельностью Особой группы при председателе ОГПУ, а затем при наркоме НКВД. За эти годы им были созданы в крупных портах и на транспортных узлах ряда стран Западной Европы, Ближнего Востока и США 12 разведывательно-диверсионных резидентур из числа агентов-нелегалов коммунистов-коминтерновцев и патриотов, «не засвеченных» в публичной деятельности.

Во время войны в Испании ими осуществлялась нелегальная переброска оружия бойцам интернациональных бригад и спецгруппам НКВД, проводились диверсии на транспортных судах, направлявшихся с грузами для армии Франко, был захвачен ряд новейших образцов военной техники. И «награда» не заставила себя долго ждать. По возвращении в СССР Серебрянского ждало не повышение по службе, а камера во внутренней тюрьме и абсурдные обвинения в предательстве и сотрудничестве чуть ли не со всеми разведками стран, где действовала «группа Яши», а затем приговор к расстрелу с отсрочкой исполнения.

В последний момент что-то остановило руку Берии — в то время уже полновластного хозяина Лубянки — над расстрельным списком. Вряд ли всесильный нарком руководствовался человеческими чувствами. Будучи профессионалом, дальновидным и практичным человеком, он отдавал должное таланту разведчика Серебрянского и, предчувствуя грядущую войну, отложил его смерть про запас. В данном случае он мало рисковал. Серебрянский в отличие от Артузова со Шпигельглазом не был политической фигурой и не засветился в пасьянсах, которые раскладывались в Кремле. Кроме того, за ним не водилось таких «грехов», как за Шпигельглазом, «завалившим» операцию по Троцкому и упустившим Орлова с Кривицким. Последний наделал немало шума на Западе своими выступлениями во французской прессе, обличающими Сталина.

Сам же Серебрянский, находясь в одиночной камере, в течение двух лет встречал каждый новый рассвет с одной и той же мыслью — «это моя последняя ночь». И как бы кощунственно подобное ни звучало, от смерти его спасла война.

Таков был печальный итог военной компании для многих чекистов, который подвели партийные функционеры.

Вскоре это почувствовал на себе и Павел Судоплатов. А пока, покинув французский порт Бордо на борту советского парохода, он жил одной только мыслью — поскорее вернуться домой. В ту последнюю ночь перед прибытием в Ленинград ему с трудом удалось усидеть на месте. Ноги сами выносили его на верхнюю палубу, он напряженно всматривался в горизонт на востоке и силился разглядеть в предрассветном полумраке родные берега. Но перед ним по-прежнему простиралась бескрайняя гладь моря, серебрившаяся лунной дорожкой, уходящей в бесконечность к тускло мерцавшему Млечному Пути. В конце концов нервное напряжение и свинцовая усталость сморили Павла, и он забылся в коротком сне. Разбудили его грохот якорной цепи, громкие голоса и топот ног. Торопливо умывшись, на ходу одевшись, он выскочил из каюты и, перескакивая через ступеньки, поднялся на верхнюю палубу. В следующее мгновение блаженная слабость охватила Павла.

Перед ним в легкой дымке проступила захватывающая дух панорама, созданная императором Петром I и великими зодчими Трезини, Монферраном, Растрелли, Воронихиным и Баженовым. От бешеной радости сердце Павла готово было выскочить из груди. Он плохо помнил, как спустился в каюту, как собрал чемодан с вещами, кубарем скатился по трапу на причал, как добрался до Московского вокзала, как занял место в купе поезда и торопил встречу с ней, той единственной, что жила в его сердце — женой и боевой соратницей Эммой.

До глубокого вечера Павел не отходил от окна и не мог оторвать взгляда от родных русских пейзажей. Они вносили в его душу умиротворение и покой. Все то, что ему пришлось пережить за последние шесть месяцев, теперь представлялось каким-то фантастическим сном. После ужина он забрался на вторую полку и впервые за последнее время быстро уснул. Подняли его на ноги запахи кофе и оживленная суета в коридоре. За окном тянулись пригороды Москвы. Павел, забыв про завтрак, уже не мог найти себе места и мысленно отсчитывал минуты до долгожданной встречи.

Поезд сбавил ход, по сторонам потянулись станционные постройки, справа возникла железнодорожная платформа Ленинградского вокзала. Павел, не дожидаясь полной остановки вагона, ринулся на выход, протиснулся вперед, выскочил из тамбура, сделал несколько шагов и замер. Он не замечал начальников Пассова и Шпигельглаза. Отдавая должное подвигу своего подчиненного, они отложили все дела в сторону и, сияя улыбками, спешили ему навстречу. Но Павел видел только ее — Эмму.

Она будто возникла из пьянящего голову воздуха, бесконечного неба и ярких солнечных лучей. Летящей походкой она спешила к нему навстречу. Под легким дуновением ветерка простенькое ситцевое платьице, плотно облегавшее точеную фигуру, подчеркивало ее достоинства. Волнистая прядь золотистого оттенка волос озорно ниспадала на высокий лоб. В небесной голубизны глазах плескалась безудержная радость. В этот счастливый, сладостный миг Павел не чувствовал под собой земли и не видел никого, кроме нее. Легкое, подобно дуновению ветерка прикосновение губ Эммы к щеке опалило его жаром. Пришел он в себя, когда вместе с женой, Шпигельглазом занял место в машине Пассова.

В тот день Судоплатовы были предоставлены самим себе, а на следующий Шпигельглаз и Пассов в кабинете на Лубянке заслушали доклад Павла не только по результатам выполнения задания в отношении Коновальца, а и о состоянии работы резидентур, руководимых Волльвебером и Эйтингоном. Блеск в их глаза и короткие одобрительные реплики говорили сами за себя — его работа была признана блестящей. Окончательную оценку он услышал от недавно назначенного на должность первого заместителя наркома НКВД СССР Лаврентия Берии. Это была их первая встреча.

На нее Павел шел со смешанным чувством тревоги и любопытства. Назначение 22 августа 1938 года Берии, в прошлом первого секретаря Закавказского крайкома ВКП(б) первого секретаря Тбилисского горкома КП(б) Грузии на должность первого заместителя наркома НКВД СССР — начальника ГУГБ НКВД СССР для большинства руководителей и сотрудников центрального аппарата наркомата стало полной неожиданностью.

Его назначению предшествовал ряд зловещих событий, произошедших в стенах Лубянки. Одним из них стала внезапная смерть начальника 7‐го отдела (разведка) ГУГБ НКВД СССР комиссара госбезопасности 2‐го ранга Абрама Слуцкого, якобы скончавшегося от «сердечной недостаточности». Произошло это 17 февраля 1938 года в кабинете первого заместителя наркома НКВД СССР — начальника ГУГБ НКВД СССР командарма 1‐го ранга Михаила Фриновского.

Появившиеся было слухи о насильственной смерти Слуцкого развеял траурный некролог, опубликованный в центральном печатном органе ВКП(б), газете «Правда». В нем сообщалось:

«17 февраля с.г. умер на боевом посту один из видных солдат нашей партии орденоносец-чекист, начальник отдела ГУГБ НКВД, комиссар госбезопасности второго ранга товарищ Слуцкий Абрам Аронович, — говорилось в некрологе. — Имя его знали во всех концах необъятной Родины. Враги боялись этого имени…

…До последней минуты своей жизни он беспощадно боролся со злыми врагами нашей Родины.

Образ Абрама Слуцкого, верного сталинца, навсегда останется в памяти товарищей, знавших его…»

Слуцкий был похоронен со всеми воинскими почестями в Москве на Новодевичьем кладбище.

Прошло немного времени, и слухи о его насильственной смерти нашли подтверждение. Гром грянул на Лубянке 8 сентября 1938 года. В тот день был арестован Фриновский. На нем аресты не закончились, ряд соседних с ним кабинетов также опустел. Все это вместе взятое, как полагали некоторые хорошо осведомленные в аппаратных играх долгожители с Лубянки, расчищало дорогу для Берии к креслу наркома. К тому времени оно закачалось и под самим Ежовым. Зачистив политическое поле от оппонентов Сталина и уничтожив фальсификатор различных «антисоветских заговоров» из числа чекистов, он стал не нужен и потому был обречен. Его все реже приглашали в Кремль, последняя встреча со Сталиным состоялась 23 ноября 1938 года. С нее на Лубянку Ежов возвратился мрачнее тучи. Незадолго до нее Сталин провел конфиденциальную беседу с Берией, о чем они говорили, так и осталось тайной.

Тем временем маховик очередного «антисоветского заговора», во главе которого на этот раз стояли Фриновский, комиссар госбезопасности 1‐го ранга Леонид (Генрих) Заковский (Штубис. — Примеч. авт.) и врид начальника 2‐го спецотдела (оперативная техника) НКВД СССР майор госбезопасности Михаил Алехин (Смоляров. — Примеч. авт.), набирал обороты. Не выдержав изощренных пыток, они заговорили и начали давать показания.

В частности, Алехин на допросе показал, что 17 февраля 1938 года Фриновский пригласил его к себе и распорядился спрятаться в смежной комнате, а затем вызвал Слуцкого. Тот прибыл для доклада и занял место за приставным столиком. Прошло несколько минут, и вслед за ним в кабинет вошел Заковский, расположился на диване за его спиной и сделал вид, что читает газету.

Вслед за Алехиным заговорил и сам Фриновский. По его словам, в кабинете произошло следующее:

«…Улучшив момент, Заковский набросил на лицо Слуцкого маску с хлороформом. Последний через пару минут заснул и тогда, поджидавший нас в соседней комнате Алёхин, впрыснул в мышцу правой руки яд, от которого Слуцкий немедленно умер. Через несколько минут я вызвал из санотдела дежурного врача, который констатировал скоропостижную смерть Слуцкого».

В официальном рапорте, представленном Фриновским и дежурным врачом, в качестве причины смерти Слуцкого была указана сердечная недостаточность. Справедливости ради надо признать, что ранее со Слуцким случались сердечные приступы.

Версия насильственной смерти Слуцкого вполне обоснованна. Позже ее подтвердил и сам Ежов. После своего ареста 10 апреля 1939 года на допросе у следователя он показал, что:

«…Имел от директивных органов указание не арестовывать, а устранить Слуцкого».

Каких именно директивных органов, Ежов так и не сказал.

Но и без его показаний за всем этим усматривается рука настоящего Мастера — Сталина. В результате многоходовой комбинации он устранил всех тех, чьими руками уничтожил всю внутреннюю оппозицию, и расчистил поле для новых политических игр. Теперь главным исполнителем его новых замыслов предстояло стать Берии, с которым Сталина связывали не просто давние, а еще и земляческие отношения…

Спустя десять лет после рождения в городе Гори Тифлисской губернии в семье сапожника Виссариона Джугашвили мальчика, в крещении названного Иосифом, за несколько сот километров от него на обласканной солнцем и ласковым Черным морем земле благословенной Абхазии 17 марта 1899 года в отдаленном горном селе Мерхеули Сухумского округа Кутаисской губернии, в семье переселенцев из Мингрелии — Павле Берии и Марты Джакелии, появился на свет другой мальчик. Ему, как и Иосифу, будет суждено войти в историю будущего Советского государства.

Родители назвали его Лаврентием — увенчанный лаврами. Назвав его так, они и не предполагали, какого рода лавры увенчают их сына. Тем более, они не могли знать сколь яркое и неоднозначное будущее ждет кроху — будущее Генерального комиссара государственной безопасности, Маршала Советского Союза, Героя Социалистического Труда, «отца» советской ядерной бомбы и организатора одной из самых эффективных спецслужб мира.

С рождением Лаврика, казалось, что для семьи Берии все несчастья остались позади. Их дом нельзя было назвать полной чашей, но и нищета не смотрела на гостя изо всех углов. Щедрая абхазская земля дала им не только кров, а и надежду на лучшее будущее. Но это только казалось, над семьей словно довлел злой рок. Первый муж Марты из-за болезни рано ушел из жизни, она осталась одна с тремя детьми на руках. Спас их от беспросветной нужды ее брат, взявший ребят на воспитание в свою семью. Второй брак Марты с Павле Берией также оказался неудачным, в двухлетнем возрасте от оспы скончался первенец, а дочь после тяжелой болезни потеряла слух и речь. Из всех Берия только к Лаврентию судьба проявила благосклонность, наделив его любознательным умом, крепкой памятью и отменным здоровьем.

Умная, волевая Марта оценила способности сына как дар божий и жертвовала всем ради того, чтобы вывести его в люди. Мир оказался не без добрых людей, ей помогали односельчане кто деньгами, кто продуктами. Юный Лаврентий не разочаровал ни мать, ни друзей семьи, в 1906 году без труда поступил в сухумское высшее начальное училище и в 1915 году окончил с отличием. В свои неполные 16 лет он обнаружил способности к рисованию, математике, проявил твердый характер и, что было удивительно для сельского паренька, тонкий вкус.

Будучи еще подростком, Берия понял, что трудом праведным не нажить палат каменных, тем более не сделать быстрой и блестящей карьеры. Провинциальный Сухум, где утро начиналось с чашки кофе, жаркий полдень проходит в ленивой дреме и бесцельном трепе все за той же чашкой кофе, а вечер завершался вальяжной прогулкой по приморской набережной, был не тем местом, где можно было добиться успеха. Амбиции подвигли его на смелый шаг, Лаврентий дерзнул отправиться в Баку. В те годы город представлял собой индустриальный и интеллектуальный центр всего Кавказа, в нем энергичные и хваткие быстро делали миллионные состояния и стремительно поднимались по карьерной лестнице.

По приезде в Баку Лаврентий поступил в среднее механико-строительное техническое училище и одновременно занимался подработкой. Смышленого юношу, в руках которого горело дело, подрядчики охотно брали в поднаем. Стремясь к успеху, Лаврентий не забывал про мать с сестрой и, встав на ноги, перевез их к себе. Казалось бы, перед семьей Берии открывались новые и обнадеживающие перспективы. Но их определяли не его деловая хватка, знания и природные способности, а обстоятельства, не подвластные воле человека. Некогда могущественная Российская империя доживала свои последние дни. Революционные идеи, будоражившие юные умы, завладели и Берией. Он сблизился с членами марксистского кружка, в марте 1917 года вступил в партию большевиков (РСДРП(б) и принял активное участие в пропагандистской деятельности среди бакинских рабочих. Соратники по партии оценили не только его ораторские способности, а также скрупулезность и ответственное отношение к делу — ему доверили кассу кружка!

В 1917 году революционные вихри смели старую — самодержавную, а затем и новую — власть Временного правительства сначала в Петербурге, а затем и в Баку. Мелкие хищники — десятки партий и мировые акулы — Германия, Англия и Турция повели войну не на жизнь, а на смерть за главное богатство Азербайджана — бакинскую нефть. О ее ожесточенности говорили обезглавленные, изуродованные тела, ежедневно десятками всплывавшие в водах Каспийского моря, и ожесточенные ночные перестрелки. Большевики, оказавшись в меньшинстве, ушли в глубокое подполье. Лаврентий, смертельно рискуя, остался на легальном положении и возглавил подпольную ячейку большевиков. В дальнейшем по заданию партии «Гуммет» он поступил на службу в мусаватистскую контрразведку. Проявив смелость и находчивость, он успешно справился с заданием.

В 1920 году в Азербайджане всерьез и надолго установилась советская власть. Ее представитель на Кавказе — видный большевик Сергей Киров по достоинству оценил разведывательные способности молодого большевика Берии и решил использовать его для организации подпольной работы в Грузии. В апреле по нелегальному каналу Берия под фамилией Лакербая проник в Тифлис и занялся созданием большевистских подпольных структур. Меньшевистская контрразведка не дала ему развернуться; среди грузинских подпольщиков действовали ее провокаторы, Берию и ряд членов ЦК РСДРП(б) Грузии арестовали и выдворили за пределы республики. Но это не остановило его, в мае того же года он возобновил подпольно-разведывательную деятельность на ее территории, но снова был арестован и после двух месяцев отсидки в камере кутаисской тюрьмы выслан в Азербайджан.

В Баку Берию ждала важная должность управляющего делами ЦК КП(б) Азербайджана, на то время ему едва исполнился двадцать один год. Занимаясь партийно-хозяйственными делами, он одновременно учился в бакинском политехническом институте. В апреле 1921 года по предложению Кирова Берию направили на службу в органы госбезопасности в качестве заместителя начальника секретно-оперативного отделения ЧК Азербайджана. Уже на первом году для молодого чекиста она могла закончиться плачевно. Коллеги по работе обвинили его в якобы превышении полномочий и фальсификации дел. Было ли это интригой конкурентов или недоброжелателей, комиссия, занимавшаяся расследованием, так и не довела его до конца. В ход расследования вмешался влиятельный член ЦК ВКП(б) Анастас Микоян. Берия не только остался в органах, а и получил более высокое назначение, он стал заместителем председателя ЧК Азербайджана и сделал блестящую карьеру.

После назначения на должность заместителя председателя Закавказской ГПУ Берия без труда подмял под себя ее руководителя Станислава Реденса, тот часто заглядывал в стакан и не проходил мимо хорошенькой юбки. Но не это сгубило Реденса, а отсутствие умения колебаться с генеральной линией ЦК ВКП(б) и товарища Сталина, которого в избытке хватало у Берии. Заняв кресло председателя Закавказской ГПУ, он развернулся в полную силу и в короткие сроки выкорчевал последние остатки оппозиции. На Лубянке высоко оценили его работу и 18 августа 1931 года ввели в состав Коллегии ОГПУ СССР.

Но одного этого Берии было уже мало. С непомерными амбициями и неукротимой энергией ему стало тесно в кресле главного чекиста Закавказья. Он стал поглядывать на место местного партийного вождя, но на то требовалась воля Сталина. Путь к нему Берия принялся искать через земляков: члена Политбюро ЦК ВКП(б) Серго Орджоникидзе и главу совнаркома Республики Абхазии Нестора Лакобу, находившихся на короткой ноге с Вождем.

В 1929 году на озере Рица они подвели перспективного чекиста к Сталину, но тот не воспринял их протеже. В широченных галифе, худой, нескладный, в пенсне, постоянно сползшем на кончик птичьего носа, Берия выглядел нелепо и не произвел впечатления. Казалось бы, он мог навсегда забыть о дальнейшей карьере, но помог случай. Любимец Вождя — Лакоба насмерть разругался с первым секретарем Закавказского крайкома ВКП(б) Иваном Орахелашвили. И тогда, чтобы ослабить позиции Орахелашвили, Лакоба предпринял еще одну попытку через Сталина пропихнуть Берию на должность второго секретаря крайкома. На этот раз она зашел к Вождю с другой стороны. В октябре 1931 года, когда тот приехал на отдых в Абхазию и остановился на госдаче «Холодная речка», близ Гагры, Лакоба вместе с Ворошиловым отправился к нему в гости и вместе с собой прихватили Берию.

На даче они появились перед завтраком и не с пустыми руками. Берия подсуетился и привез бочонок «Хванчкары» с виноградников родины Вождя — Гори. На первых порах он не высовывался и скромно держался в тени Ворошилова и Лакобы. Те, предвкушая застолье, косились на чайный домик, из него доносился звон посуды и голоса прислуги. На летней террасе пыхтел пузатый самовар, а в глубине комнаты тускло отсвечивал зеленым сукном и манил к себе великолепный бильярдный стол.

Ворошилов не утерпел и подтолкнул плечом Лакобу, тот то же загорелся: оба были отменными игроками и не упускали возможности сразиться. Сталин не поддержал их предложение; погожая погода и благоухающий осенний сад не располагали к бильярду, и пригласил на летнюю террасу, чтобы полюбоваться восхитительной панорамой. Гости последовали за ним.

После ливневых дождей в Абхазии установились погожие дни. Изнурительная жара, стоявшая в сентябре, спала, воздух стал кристально чист и прозрачен. В сине-бирюзовой дымке причудливыми замками угадывались вершины Главного Кавказского хребта. Склоны гор полыхали багровым пожаром увядающей листвы. Привольно раскинувшаяся Бзыбская долина напоминала огромный персидский ковер, щедро усыпанный золотистым цветом созревающей хурмы и мандарин. Безмятежную гладь залива морщил неугомонный дежурный катер-сторожевик.

Легкий ветерок доносил со стороны поселка запахи мамалыги, чурчхелы и копченого мяса. В верховьях речки монотонно скрипело мельничное колесо. Из глубины леса веселым звоном отзывалась пила. В ответ раскатистым эхом звучали удары топора. Все вокруг было исполнено покоем и неизъяснимой неги.

Сталин потер ладони и, бросив насмешливый взгляд на наглаженных и благоухающих одеколоном гостей, строго заметил:

— Ну, что, бездельники, как насчет того, чтобы поработать?

Лакоба и Ворошилов оборвали смех и переглянулись. Берия насторожился и нервно затеребил пояс.

— Коба, о чем ты? — спросил Ворошилов.

— Давайте уберем дикий кустарник, он мешает саду! — предложил Сталин.

Гости дружно поддержали его предложение. Охрана принесла метлы, топоры, грабли и садовые ножницы. Сталин взял ножницы и принялся срезать ветви дикого орешника. Его примеру последовали остальные. Ворошилов, как в кавалерийской атаке, лихо рубил топором сучья, Нестор, как заправский дворник, подметал метлой дорожку к чайному домику.

Берии достались грабли. Работа у него не заладилась, зубья цеплялись за расщелины, корни и грабли выскальзывали из рук, это выводило его из себя. Рядом охранник лупил топором по узловатому корню кизила. Берия отшвырнул грабли в сторону, отобрал у него топор и громко, так громко, чтобы слышали все, воскликнул:

— Мне под силу рубить под корень любой кустарник, на который укажет хозяин этого сада — Иосиф Виссарионович!

Топор со свистом опустился, и корень отлетел в сторону.

— Смотри, Лаврентий, между ног не зацепи, — поддел Ворошилов.

Берия хмыкнул и, опустив топор на плечо, с вызовом посмотрел на Сталина

В последние годы так дерзко смотреть на него мало кто отваживался. Берия серьезно рисковал, но, как расчетливый игрок, понимал: без риска добиться успеха в политике невозможно. Он впервые попал в ближний круг Вождя, и это произошло не в Кремле, где сотни партийных секретарей проходили безликой массой перед «живым богом», а на земле Кавказа. Где веками жили их предки, где родились и выросли они сами. Роднило их не только это, а и неуемная жажда власти.

В то октябрьское утро 1931 года бесстрастный объектив фотоаппарата запечатлел участников «субботника» на госдаче «Холодная речка»: Сталина, Ворошилова, Лакобу, Берию и двух сотрудников охраны. В руках Берии зловеще поблескивал огромный топор. Злой рок, властвовавший над его семьей, уже тогда предопределил ему роль всесоюзного палача и одновременно жертвы в борьбе за власть с «товарищами»-соперниками. Все это было еще впереди, а тогда за завтраком у Сталина в судьбе Берии произошел очередной и важный поворот.

Эту занимательную историю рассказал мне известный абхазский историк Станислав Лакоба и продемонстрировал фотографию, запечатлевшую участников того «субботника».

Не прошло и месяца после той знаменательной встречи на «Холодной речке», как 31 октября 1931 года Берия был избран вторым секретарем Закавказского крайкома ВКП(б). Деловая хватка и организаторские способности, а также знание подноготной партийных коллег-конкурентов, полученное во время службы в органах госбезопасности, обеспечили ему быстрое продвижение к вершине власти. В октябре следующего года он стал полновластным хозяином в республике, занял пост первого секретаря. При нем в Грузии воцарилось политическое единодушие. Что касается экономики, то в этой области он проявил себя как деятельный и умелый организатор. За семь лет его руководства Грузией объем промышленного производства возрос в 10 раз по сравнению с 1913 годом, а сельского хозяйства в 2,5 раза, появились новые, динамично развивающиеся отрасли, такие как энергетика, металлургия и курортная сфера. Его заслуги были высоко оценены в Москве, он стал одним из самых заслуженных орденоносцев среди руководителей союзных республик. Одно только перечисление наград занимает целый абзац.

Первый свой орден — Красного Знамени Грузинской ССР он получил 02.07.23 г., за ним последовали орден Красного Знамени 03.04.24 г., орден Трудового Красного Знамени Грузинской ССР 10.04.31 г., орден Трудового Красного Знамени Азербайджанской ССР 14.03.32 г., нагрудные знаки «Почетный работник ВЧК — ОГПУ 5» и «Почетный работник ВЧК — ГПУ 15» и орден Ленина № 1236 17.03.35 г.

В 1938 году Берии исполнилось всего 38 лет, когда в его карьере произошел очередной крутой поворот, он вышел на всесоюзный уровень. 28 августа 1938 года он вошел в здание № 2 на площади Дзержинского и занял кабинет первого заместителя наркома НКВД СССР.

Сталин раскладывал новый кадровый пасьянс и посчитал, что пришло время менять караул в наркомате, убрать Ежова и его команду, сделавших свое дело — устранивших политических конкурентов; тысячи невинных, которые попали под косу репрессий, были не в счет, как говорится: лес рубят, щепки летят. В новой политической реальности потребовался именно Берия, земляк, понимавший все с полуслова, чтобы обрубить «ежовские хвосты», а народу, натерпевшемуся страха в «ежовых рукавицах», показать виновников и дать перевести дыхание.

С Берией судьба связала Судоплатова на долгие годы. Спустя пятнадцать лет это самым роковым образом отразится на нем и его семье. А пока, с трудом справляясь с волнением, он вслед за Пассовым переступил порог кабинета первого заместителя наркома и, застыв по стойке смирно, представился. Берия как-то буднично поздоровался и кивнул на кресла за приставным столиком. Первым присел Пассов, напротив него занял место Павел и стрельнул взглядом в того, о ком в последнее время было столько разговоров в кабинетах на Лубянке.

Внешне Берия ничем особенным не выделялся и походил на обыкновенного советского служащего, пройдешь мимо такого и не заметишь. Одет он был в неброский костюм, держался просто, но за этой внешней простотой в движениях властных и энергичных, во взгляде глаз, прятавшихся за стекляшками пенсне, угадывались твердая воля и твердый характер. Они проявились с первых же минут беседы. Берия не позволял отвлекаться на второстепенные вопросы и сосредоточился на главных, принципиальных, но при этом не давил на собеседника и позволял свободно высказывать свою точку зрения. Несмотря на то что в новой должности он пребывал всего несколько недель, обнаружил хорошее знание обстановки в ОУН. Его вопросы носили сугубо профессиональный и конкретный характер, что лишний раз свидетельствовало о стремлении досконально разобраться с существующей проблемой и найти оптимальные и эффективные пути ее решения. В отличие от Ежова Берия показал не только высокую профессиональную подготовку, а детальное знание работы с агентурой в условиях нелегального положения, которые он приобрел во время выполнения заданий по проникновению во вражескую муссаватистскую контрразведку, а позже во время подпольной работы в Грузии.

Встреча с Берией произвела на Павла Анатольевича сильное впечатление. Позже он так писал о ней:

«…она продолжалась, кажется, около четырех часов. Все это время Пассов хранил молчание. Берия задавал мне вопрос за вопросом, желая знать обо всех деталях операции против Коновальца и об ОУН с начала ее деятельности…»

При этом Павел Анатольевич отмечал скрупулезность будущего наркома и стремление досконально разобраться в проблемах. В частности, он вспоминал, что:

«…Спустя час Берия распорядился, чтобы Пассов принес папку с литерным делом «Ставка», где были зафиксированы все детали этой операции. Из вопросов Берии мне стало ясно, что это высококомпетентный в вопросах разведывательной работы и диверсий человек. Позднее я понял: Берия задавал свои вопросы для того, чтобы понять, каким образом я смог вписаться в западную жизнь.

Особенное впечатление на Берию произвела весьма простая на первый взгляд процедура приобретения железнодорожных билетов, позволявших мне беспрепятственно путешествовать по всей Западной Европе. Помню, как он интересовался техникой продажи железнодорожных билетов для пассажиров на внутренних линиях и зарубежных маршрутах. В Голландии, Бельгии и Франции пассажиры, ехавшие в другие страны, подходили к кассиру по одному — и только после звонка дежурного. Мы предположили, что это делалось с определенной целью, а именно: позволить кассиру лучше запомнить тех, кто приобретал билеты.

Далее Берия поинтересовался, обратил ли я внимание на количество выходов, включая и запасной, на явочной квартире, которая находилась в пригороде Парижа. Его немало удивило, что я этого не сделал, поскольку слишком устал. Из этого я заключил, что Берия обладал опытом работы в подполье, приобретенным в закавказской ЧК…» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 66–67).

Пассов и Шпигельглаз, как отмечал Павел Анатольевич, были «в восторге от моей встречи с Берией». Они настолько прониклись уважением и симпатией к своему подчиненному, что отправились провожать его на Киевский вокзал, откуда он в отпуск отъезжал на Украину. Спустя четыре месяца эти теплые отношения начальников дорого обошлись Павлу Анатольевичу.

В отпуске Павел навестил мать, жившую в Мелитополе, а затем родителей жены в Харькове. И пока он проводил время у родных, Пассов подготовил три представления: к назначению старшего лейтенанта Судоплатова на должность своего помощника — начальника 5‐го отдела ГУГБ НКВД СССР, досрочному присвоению воинского звания «капитан» и к награждению орденом Красного Знамени.

25 сентября 1938 года на погон Павла Анатольевича скатилась еще одна звезда — третья. В тот момент, казалось своего профессионального триумфа, он и не подозревал, что эти три документа могут сыграть роковую роль в его судьбе и судьбе жены и послужить основанием для вынесения смертного приговора.

До очередного испытания оставался один месяц и 28 дней, а пока Павел с головой окунулся в работу. Времени на отдых почти не оставалось, из закордонных резидентур к ИНО поступала все более тревожная информация, Она не оставляла сомнений в том, что заматеревший хищник — фашистская Германия готовится к большой войне. В это же самое время в СССР полным ходом шла кампания по изобличению троцкистов и «врагов народа», с каждым новым днем она приобретала все более безумные масштабы.

В душе Павла нарастала тревога, ее усиливали обмолвки коллег из подразделений военной контрразведки. В последние недели они сутками пропадали на службе, а руководитель-комбриг Николай Федоров по нескольку раз в день прибывал с докладами в кабинет Ежова. Профессиональный опыт и интуиция подсказывали Павлу Анатольевичу, что что-то неблагополучное происходит в самой армии. Громом средь ясного неба для него прозвучало сообщение в советской печати о раскрытии «военно-фашистского заговора в Красной армии», во главе которого стояли прославленные полководцы времен Гражданской войны Маршалы Советского Союза Михаил Тухачевский, Василий Блюхер, Александр Егоров и другие военачальники. Их обвиняли в том, что они, «вступив в сговор с Троцким и нацистской Германией, готовили военно-фашистский переворот». Приговор им был суровый — расстрелять!

Маховик репрессий, запущенный Сталиным, набирал обороты. Вслед за ними:

«…Из 108 членов Военного совета при наркомате обороны к ноябрю 1938 года от прежнего состава осталось только 10 человек. В 1937–1938 годах были осуждены Военной коллегией Верховного суда СССР 408 человек из числа руководителей и начальствующего состава РККА и ВМФ. К высшей мере — 403 человека, 7 — к разным срокам наказания в исправительно-трудовых лагерях. Всего за этот период в РККА, ВМФ и НКВД было арестовано 28 тыс. 62 военнослужащих» (Военная контрразведка. История, события, люди. Кн. 1. С. 81).

В ноябре 1938 года нарком обороны маршал Семен Тимошенко, выступая перед руководящим комсоставом Красной армии, назвал общую цифру тех, кто по тем или иным причинам был исключен из рядов Вооруженных сил СССР. В частности, он заявил:

«…из Красной армии «вычистили» 40 тысяч человек, то есть было уволено, а также репрессировано около 45 % командного состава и политработников РКК» (Военная контрразведка. История, события, люди. Кн. 1. С. 81).

Для людей военных эти цифры скажут все, если подразделение имеет некомплект личного состава 30 %, то оно считается не боеготовым. Здесь же надо вести речь не просто о некомплекте, а о катастрофическом некомплекте командных кадров, от которых в бою зависит многое, если не все.

Такое же положение с кадрами, как в Красной армии, сложилось и в органах госбезопасности. Практически с момента назначения на должность наркома Ежов со свирепостью восточного сатрапа принялся «очищать ряды НКВД, от проникших в них троцкистов и других враждебных элементов». К концу 1938 года со своих должностей были сняты все 18 комиссаров государственной безопасности. Они были либо расстреляны, либо посажены в тюрьмы, за исключением Слуцкого, «скончавшегося» в кабинете Фриновского. Из 122 высших офицеров центрального аппарата НКВД на своих местах остался только 21 человек.

Одновременно с разоблачением главных заговорщиков в Москве и Ленинграде в республиках, краях и областях, подобно тифозным вшам на теле тяжелобольного, десятками множились свои «параллельные» и «резервные» «левые» и «правые заговоры». Ретивые первые секретари и начальники управлений НКВД, демонстрируя свою преданность Вождю, стремились перещеголять друг друга в достижении чудовищных показателей по количеству уничтоженных и осужденных «врагов народа», не подозревая, что вскоре сами станут жертвами.

Безумие, исходившее от Сталина и его окружения, по-другому это никак нельзя назвать, привело к тому, что система органов безопасности стала сама себя пожирать. Вчерашние палачи вскоре сами становились жертвами. Примером тому являлась судьба одного из них — комиссара госбезопасности 3‐го ранга Генриха Люшкова. Его, как и многих его современников, к вершинам власти и последующему падению привела революция…

Убогая каморка в бедняцком квартале Одессы. В ней в 1900 году в семье еврея-портного родился третий ребенок — мальчик. Бог любит троицу и, кажется, полюбил Геню. С его рождением у отца появились денежные заказы, с того дня по большим праздникам семья могла позволить себе роскошь намазывать масло, пока еще тонким слоем, на толстый ломоть хлеба. Выбившись из нищеты, родители постарались дать детям начальное образование. Больше всех преуспел в учебе Геня. Смышленый, хватающий все на лету, он без труда окончил шесть классов казенного училища и одновременно успевал помогать отцу в работе. Со временем Геня, возможно, шил бы не только толстовки и косоворотки на чужое плечо, как это делал отец, а стал бы владельцем швейной мастерской, если бы не случилась революция.

Подобно стремительному весеннему половодью, она захлестнула Одессу шумными, многолюдными митингами и собраниями. Город превратился в один огромный театр, в котором все смешалось: драма, комедия и буффонада. Деятельный, жаждущий действий Люшков забросил швейную машинку «Зингер» и безоглядно окунулся в омут революционной стихии, вместе с братом мотался с одного митинга на другой, расклеивал по городу большевистские листовки и одним из первых записался в боевую рабочую дружину. С приходом в Одессу частей Красной гвардии вступил в ее ряды, а когда к городу приблизились немецкие и французские войска, по решению бюро «Союза социалистической молодежи Одессы» остался на подпольной работе. Во время одной из акций в феврале 1919 года он был арестован, но сумел бежать из-под стражи и пробиться к частям Красной армии, отступавшим к Николаеву.

Службу Люшков начал рядовым, но в этой должности не засиделся. Природный ум, хватка, ораторские способности были замечены командованием, и он получил назначение на должность политработника 1‐го Николаевского советского полка. Спустя десять месяцев, в декабре 1919 года 19-летний Люшков уже возглавлял политотдел 2‐й бригады 57‐й стрелковой дивизии. И здесь в его судьбе произошел резкий поворот, на энергичного и беспощадного к врагам революции комиссара положили глаз военные контрразведчики.

В июне 1920 года Люшков перешел на службу в Особый отдел ВЧК по 57‐й дивизии, но она у него не задалась. К 1924 году он сменил одиннадцать рядовых должностей, помотался по уездным городкам Юго-Западной Украины, но так и не добился высоких чинов, пока судьба не свела его с Израилем Леплевским. Сын официанта из харьковского ресторана, тот, как и Люшков, поднялся на гребне революционной волны. Но волна Леплевского катилась по более высоким кабинетам новой советской власти, и потому на момент встречи с Люшковым он уже занимал значимую должность в ГПУ Украины, а на его груди сверкал орден Красного Знамени.

Встретившись, они поняли друг друга с первого взгляда: тому и другому требовались «резонансные дела», которые бы прогремели наверху. Препятствием на пути к ним был давний недоброжелатель и начальник Люшкова Лютый, не скрывавший своей лютой неприязни к евреям и державший его в черном теле. Но он убыл к новому месту службы. Люшков, получив свободу рук, развил бурную деятельность по выявлению и изобличению контрреволюционеров. Из Проскуровского окружного отделения ГПУ (с 1 августа 1925 года — отдел), который он возглавил, валом повалили перспективные дела. Он знал, как «развернуть показания» арестованных, чтобы «дело получило резонанс». На совещаниях в Подольском губернском отделе ГПУ Леплевский все чаще приводил в пример «результативную и творческую работу товарища Люшкова, отмечал его как способного агентуриста и умелого разработчика контрреволюционного элемента».

В Харькове (до 1939 года столице советской Украины. — Примеч. авт.), в центральном аппарате ГПУ заметили перспективных работников. В октябре 1925 года Леплевского первым выдвинули на более ответственный участок, назначив начальником губернского ГПУ в Одессу. Он, в свою очередь, не забыл «способного агентуриста-разработчика» Люшкова и рекомендовал в центральный аппарат ГПУ Украины: «свои люди» наверху всегда нужны. В должности начальника информационно-осведомительского отдела (ИНФО) ГПУ Украины Люшков пробыл пять лет. Несмотря на то что ему, сидя в кабинете, удалось раскрыть «террористическую группу», готовившую покушение на председателя Всеукраинского Центрального исполнительного комитета (ВУЦИК) Григория Петровского, эта заслуга не была оценена, Люшков в круг соратников председателя украинской ГПУ не входил.

Все изменилось с приходом в Харьков старого покровителя — Леплевского. Возглавив Секретно-оперативное управление (СОУ) ГПУ Украины, он принялся подтягивать к себе надежные и проверенные в прошлой совместной работе кадры. Люшков был в числе их. 3 мая 1930 года его назначили начальником секретного отдела СОУ. Под руководством Леплевского он принимал самое активное участие в оперативной разработке подпольных «контрреволюционных, повстанческих организаций»: «Украинского национального центра», «Военно-офицерской организации» (дело «Весна») и других. Их работа не осталась незамеченной начальством.

Председатель ГПУ УССР Всеволод Балицкий так оценил вклад в нее Люшкова:

«…Личные выезды т. Люшкова в районы, руководство агентурой, результативные допросы ряда крупных фигурантов во многом способствовали раскрытию и ликвидации упомянутых организаций».

Не обошел стороной Балицкий и покровителя Люшкова Леплевского. В его адрес он также не жалел громких слов и особо подчеркивал:

«…Благодаря исключительной энергии, четкости и оперативному руководству и непосредственному участию в практической работе со стороны т. Леплевского были ликвидированы крупные контрреволюционные организации».

Спустя шесть лет Леплевский и Балицкий, стравленные Сталиным и Ежовым, терзали друг друга, как пауки в банке. Но тогда, в начале 30‐х годов Украина и они «гремели» в НКВД СССР своими результатами в борьбе с контрреволюцией. И этот гром услышали в Кремле.

Первым взяли в Москву Леплевского. Вслед за ним 17 августа 1931 года в центральный аппарат ОГПУ СССР отправился Люшков. За короткий срок он вырос до заместителя начальника одного из ведущих отделов — Секретно-политического отдела (СПО) Главного управления госбезопасности (ГУГБ) НКВД СССР, занимавшегося оперативной разработкой политической внутрипартийной оппозиции. За пять лет совместной работы с начальником отдела Георгием Молчановым, игравшим одну из ключевых ролей в планах Сталина по ликвидации оппозиционеров, у Люшкова сложились с ним приятельские отношения. Впоследствии эта близость с Молчановым и Леплевским сыграла роковую роль в его судьбе, а пока он шел в гору. 29 ноября 1935 года Люшкову было присвоено генеральское звание «комиссар госбезопасности 3‐го ранга». Он стал одним из самых молодых генералов в наркомате, и перед ним открывались захватывающие дух перспективы.

Люшкова принял сам Вождь. Прием у Сталина занял чуть больше девяти минут. Рядом с земным богом Люшков не замечал времени, оно будто остановило свой бег. Он ловил каждое слово, каждый его жест и старался отвечать на вопросы лаконично, с глубоким знанием дела. Это понравилось Вождю. В его тоне зазвучали теплые нотки. Он уже не просто наставлял молодого руководителя одного из важнейших управлений Наркомата внутренних дел, а по-житейски советовал и рекомендовал. Что вызвало у Люшкова необыкновенный духовный подъем, в те минуты он готов был не раздумывая отдать за Вождя свою жизнь и свернуть горы. Ему казалось, что он соприкоснулся с чем-то сокровенным и недоступным для обыкновенного смертного.

В приемную Люшков вышел сам не свой и от счастья находился на седьмом небе. Он не чувствовал под собой ног и смутно помнил, как вместе с наркомом Генрихом Ягодой спустился к машине и занял в ней место. В себя Люшков пришел, когда они приехали на Лубянку и поднялись в кабинет Ягоды. Тот тоже был доволен, его протеже не только не подкачал, а и произвел самое благоприятное впечатление на Вождя. Лишним подтверждением тому служил его личный подарок Люшкову — часы с дарственной надписью. Ягода поднял рюмку за хорошее начало в новой должности и в завершение разговора предоставил Люшкову краткосрочный отпуск.

До конца Люшков его не отгулял. 28 августа 1936 года он вынужден был прервать отпуск, чтобы выехать в Ростов-на-Дону и вступить в должность начальника УНКВД громадного Азово-Черноморского края, площадь которого занимала территорию от Дона до Черного моря. По прибытии к месту службы он первым делом заехал в представительство НКВД СССР на Северном Кавказе и представился Евдокимову. Тот был сама любезность: пел ему дифирамбы и обещал всяческое содействие в становлении на новом месте службы. И тому были причины, нарком Ягода, направляя Люшкова в Ростов, преследовал личную цель — ослабить позиции своего возможного соперника — полпреда НКВД СССР на Северном Кавказе Евдокимова. Но этот его ход уже ничего не решал, Сталин раскладывал новый кадровый пасьянс. 26 сентября 1936 года Ягоду освободили от должности и назначили наркомом связи, а его место занял не чекист, а партийный выдвиженец Сталина Николай Ежов.

Новый нарком не только не потопил Люшкова, но и оставил на плаву, поручив ему убрать секретаря крайкома Бориса Шеболдаева и зачистить местные партийные организации, «засоренные троцкистским и оппортунистическим элементом». И здесь Люшкову волей-неволей пришлось вступить в борьбу с Евдокимовым. Тот всячески выгораживал Шеболдаева, с которым поддерживал приятельские отношения. Но не выполнить приказ наркома Люшков не мог и потому вынужден был всячески изощряться. К Шеболдаеву он решил подобраться со стороны и начал плести плотную осведомительскую сеть вокруг его заместителей Белобородова и Глебова. Осведомители ловили каждое неосторожно оброненное ими слово в адрес Сталина и критические высказывания в отношении «генеральной линии партии».

Сын портного Люшков знал, как «шить» политические дела, и к ноябрю 1936 года «троцкисты-зиновьевцы Белобородов и Глебов» безнадежно запутались в паутине доносов. Оказавшись в тюремных камерах, они, не выдержав пыток и истязаний, оклеветали себя и своих сослуживцев. Вслед за ними в тюрьму УНКВД отправилось свыше двухсот человек руководящего партийно-хозяйственного актива Азово-Черноморского края.

Результаты проделанной Люшковым «работы» оценили не только в Наркомате НКВД, а и выше. 2 января 1937 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло специальное постановление «Об ошибках секретаря Азово-Черноморского края т. Шеболдаева и неудовлетворительном политическом руководстве крайкома ВКП(б)». После такого разгромного постановления судьбы Белобородова, Глебова и остальных «коммунистов-перерожденцев» были решены — они были исключены из партии и осуждены. Их участи не избежал и Шеболдаев. Сработала известная схема: сначала его «задвинули» в Курский обком, потом сняли с должности, исключили из партии и репрессировали.

Казалось бы, Люшков снова «на коне». И здесь судьба в очередной раз подставила ему подножку, на место Шеболдаева назначили Евдокимова. В довершение ко всему на февральском пленуме ЦК ВКП(б) Ежов обвинил бывшего его покровителя Ягоду в том, что тот позволил «предателям» и «вредителям» проникнуть в центральный аппарат органов госбезопасности. Грозовые тучи не просто сгустились над Люшковым, его судьба повисла на волоске. Страхуя себя от обвинений в связях с «врагами народа», он сделал ловкий ход: одним из первых выступил застрельщиком в изобличении перерожденцев-предателей в рядах чекистов и «развернул» дела на своих подчиненных, начальника Таганрогского горотдела УНКВД Баланюка и Новочеркасского райотдела УНКВД Шаповалова.

Но не только это спасло Люшкова от репрессий. Наряду с политической задачей — «очисткой парторганизаций края от троцкистских и оппортунистических элементов» — перед ним стояла еще одна, не менее важная задача, связанная с оперативным обеспечением безопасности Сталина во время его пребывания на спецобъектах — черноморских госдачах. Одна из них строилась в Сочи — «Сосновая роща». Перед ее сдачей Люшков оттуда не вылезал и вместе с архитектором Мироном Мержановым подчищал последние «хвосты». Хозяин, посетивший спецобъект, остался доволен, и награда не заставила себя ждать. 3 июля 1937 года Люшков был награжден орденом Ленина.

Судьба снова улыбнулась ему, трамплин в Москву был готов, но пришла беда, откуда он ее вовсе не ждал. На объект «Сосновая роща» прибыл с проверкой начальник охраны Сталина Николай Власик и прибыл не в духе. Люшков с Мержановым решили поднять ему настроение и приготовили сюрприз. На площадке перед дачей Власика ожидал загадочный шатер. Люшков махнул рукой рабочим. Они дернули за веревки, полог слетел на землю, открылся фонтан, и затем заработали насосы. Да так заработали, что на Власика обрушился настоящий водопад. Он взбеленился и долго гонял Люшкова с Мержановым по даче, тыкал мордами в цветочные вазы и в задницы статуй древнегреческих богов, грозил отправить обоих туда, куда Макар телят не гонял.

С того дня неудачи одна за другой стали преследовать Люшкова. Его давние покровители Леплевский и Балицкий не смогли поделить между собой власть в Киеве. Ежов принял сторону Леплевского. В мае Балицкого сняли с должности наркома внутренних дел Украины и направили с понижением начальником УНКВД по Дальневосточному краю. Леплевский, заняв его кресло, вспомнил прошлые обиды. К августу 1937 года были сняты с должностей и затем арестованы все заместители Балицкого, большинство начальников отделов центрального аппарата и областных управлений на Украине. В своей мести Леплевский зашел так далеко, что бывших выдвиженцев Балицкого оперативные группы арестовывали по всей стране. В далеком Ташкенте отыскали начальника второстепенного 3‐го отдела Рахлиса. Вскоре был арестован и сам Балицкий.

Люшков на первый взгляд мог не опасаться, Леплевский находился в фаворе, и волна репрессий миновала его. Зато новый выдвиженец Сталина — начальник Главного управления госбезопасности (ГУГБ) НКВД СССР Михаил Фриновский, тесно связанный с Евдокимовым и много лет проработавший в органах на Северном Кавказе, не простил Люшкову разоблачений «чекистов-перерожденцев» в УНКВД по Азово-Черноморскому краю и начал копать под него. Вывел Люшкова из-под удара Фриновского сам Ежов. С ним Люшков познакомился в Ленинграде во время работы по расследованию дела об убийстве Кирова. Тогда, по поручению Сталина, по линии партии Ежов как ее представитель курировал ход расследования, а Люшков с позиций органов вел оперативную разработку. В результате их «активной работы» свыше 20 тысяч питерских партийно-хозяйственных и чекистских кадров попали под репрессии. Ежов помнил об этом и, не желая столкновений Фриновского с Люшковым, «развел» их по дальним углам.

31 июля 1937 года Люшков получил назначение на должность начальника УНКВД по Дальневосточному краю, сменив на этом посту комиссара 1‐го ранга Дерибаса. Приступив к работе, он всячески старался отвести от себя нависшую опасность и с учетом «ростовского опыта» рьяно взялся за «выкорчевывание» в партийных организациях края и органах госбезопасности троцкистов, зиновьевцев и прочих «замаскировавшихся врагов».

Первым, в ком Люшков распознал «врага», был не кто иной, как его предшественник Дерибас. Он оказался «главным организатором в крае «правотроцкистского Дальневосточного центра». Выбить из Дерибаса нужные показания для команды костоломов Люшкова не составило большого труда. После чего оставалось только заполнить схему заговора исполнителями. Их долго искать не пришлось, все они были под рукой — заместители Дерибаса Семен Западный и Иосиф Барминский; последнего попутно сделали «японским шпионом». «Заговорщики», естественно, действовали не в одиночку и «втянули в свою преступную деятельность перерожденцев-предателей» — начальников областных управлений НКВД Леонида Липовского, Сергея Сидорова, Александра Лавтакова и других. Волна репрессий докатилась до последнего опера.

Под руководством Люшкова очистка органов госбезопасности и партийного аппарата Дальневосточного края от «врагов народа» и «изменников» шла такими темпами, что лимиты на приговоры «троек» по «первой категории» — расстрел (2000 человек) и «второй категории» — осуждение к длительным срокам (4000 человек) были исчерпаны к октябрю 1937 года. В наркомате пошли навстречу его настойчивым просьбам и пересмотрели их в сторону увеличения.

От такой работы Люшкова был в восторге первый секретарь Дальневосточного крайкома ВКП(б) Иосиф Варейкис. В письме к Сталину от 8 сентября 1937 года он писал:

«…После приезда в край нового начальника НКВД Люшкова было вскрыто и установлено, что также активную роль в правотроцкистском Дальневосточном центре занимал бывший начальник НКВД Дерибас … — и далее отмечал: — Только среди работников железных дорог были выявлены и расстреляны 500 шпионов».

В конце письма Варейкис заверял товарища Сталина в том, что «партийные организации и дальше будут беспощадно бороться с «перерожденцами».

Когда он писал эти строки, то вряд ли предполагал, что «новый начальник НКВД Люшков» уже копает яму и под него. Не прошло и месяца после письма Варейкиса Сталину, как его освободили от должности и вызвали в Москву для объяснений в ЦК ВКП(б). До столицы он так и не доехал, был снят с поезда и арестован. Объяснения ему пришлось давать не в ЦК ВКП(б), а в камере на Лубянке. Следователь НКВД не стал их слушать, а предъявил Варейкису обвинение в организации «правотроцкистского Дальневосточного центра». Того самого центра, который еще недавно тот громогласно громил с партийных трибун и утверждал расстрельные списки на его участников.

В результате «активной разоблачительной деятельности» Люшкова в Дальневосточном крае подверглись репрессиям помимо славившего его Варейкиса второй секретарь крайкома партии Владимир Птуха, председатель Далькрайисполкома Михаил Вольский, первые секретари Приморского обкома партии Павел и Николай Мякинен, первый секретарь Хабаровского обкома Илья Слинкин, первый секретарь Сахалинского обкома Павел Ульянский, начальник штаба Приморской группы войск Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армии (ОКДВА) Алексей Балакирев, командующий ВВС Приморской группы войск ОКДВА Иван Флеровский, а также предшественники Люшкова начальники УНКВД по Дальневосточному краю комиссар 1‐го ранга Терентий Дерибас, комиссар 1‐го ранга Балицкий и многие другие.

Маховик репрессий, раскрученный Люшковым, набирал обороты, и здесь он совершил ошибку. Ему изменило чутье, Он не уловил, что из Кремля повеяли другие ветры. Было ли это связано с отдаленностью от Москвы, то ли с тем, что под давним его покровителем Леплевским закачалось руководящее кресло начальника 3‐го управления военной контрразведки НКВД СССР и тому стало не до своего протеже. Как бы там ни было, но оказалось, что Люшков зашагал не в ногу с партией.

С наступлением 1938 года Сталин начал раскладывать новый кадровый пасьянс и сметать с политического поля лишние фигуры. 14 января 1938 года на Пленуме ЦК ВКП(б) с докладом выступил член Политбюро Георгий Маленков. Он подверг резкой критике «перегибы» и «перекосы» в работе партийных организаций, связанные с «необоснованными исключениями коммунистов». По итогам заседания было принято постановление «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии».

Сталин посчитал, что пришло время осадить своего «цепного пса» Ежова, а стране и народу в очередной раз явить «врагов» — виновников чудовищных злодеяний и преступлений. Одним из первых «козлов отпущения» стал Леплевский, наиболее рьяный исполнитель предыдущих разоблачений «военно-фашистского заговора в Красной армии» и в партийных организациях Украины. Выправлять линию партии в органах госбезопасности взялся новый ставленник Сталина Михаил Фриновский. Он со своей командой, поработав как следует в Киеве, подготовил «схему заговора» и подобрал в нее исполнителей. И когда все было готово, настал черед самого Леплевского. 26 апреля 1938 года его арестовали и предъявили стандартное обвинение: «участие в правотроцкистской антисоветской организации и проведение контрреволюционной деятельности».

Арест Леплевского, а затем Молчанова послужил сигналом для Люшкова, что и над его головой сгущаются тучи. Холодная логика говорила: следующим в этой цепочке арестов станет он. Поэтому вызов в Москву для него мог закончиться в камере внутренней тюрьмы на Лубянке. Лишним подтверждением тому являлся предстоящий приезд в Хабаровск ставленника Фриновского и Евдокимова начальника УНКВД по Западно-Сибирской области майора госбезопасности Григория Горбача. В телефонном разговоре он что-то плел насчет того, что по указанию наркома едет изучать положительный опыт работы управления по Дальневосточному краю в выявлении и изобличении заговорщиков. Но это не ввело в заблуждение Люшкова.

Он без сил рухнул в кресло и долго не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Им овладело полное безразличие ко всему происходящему. Как сквозь вату до него доносились телефонные звонки, но он не брал трубки. Все его существо замирало в ужасе от одной только мысли оказаться в руках следователя-садиста Хвата или Влодзимирского — начальника следственной части по особо важным делам НКВД СССР. В сравнении с их пыточным арсеналом тот, что Люшков и его подчиненные применяли к подследственным: «бутылочка», когда несчастного заставляли часами сидеть на горлышке бутылки, «шкатулка» — сутками держали в стенном шкафу или «пианино» — крошили пальцы ящиками письменного стола, выглядел детской забавой.

Люшков в ужасе вжался в кресло. Его воспаленный мозг терзали нечеловеческие крики, стоны и мольба замученных им жертв; хруст сломанных костей и треск рвущейся на куски кожи; рев, истеричные вопли и мат озверевших от пролитой крови садистов-следователей и их подручных из комендантской роты; монотонная дробь пишущей машинки, и шелест накрахмаленной блузки секретаря-машинистки.

Люшков ринулся к сейфу и принялся перебирать документы, остановил выбор на особой важности материалах: Алфавитной книге пофамильного учета внутренней и закордонной агентуры, шифркодах, обобщенной справке на арестованных и находящихся в оперативной разработке японских резидентов и агентов, карте с расположением частей Особой Краснознаменной Дальневосточной армии, и запихнул в портфель. Подумав, добавил к ним две гранаты, запер кабинет, спустился к дежурному по управлению и объявил, что выезжает на явку с особо ценным агентом.

Водитель предупредительно выскочил ему навстречу и распахнул дверцу. Люшков швырнул портфель на заднее сиденье, сам занял место впереди, остановившимся взглядом смотрел перед собой и ничего не замечал. Он жил только одной мыслью: «Вперед к границе!» Позади остались пригороды Хабаровска. Вскоре шоссейка сменилась проселочной дорогой, и суровая тайга подступила к обочине. Машину затрясло на ухабах. Люшков не обращал на них внимания, торопил время и подгонял водителя. Незадолго до рассвета они подъехали к воротам 59‐го Посьетского погранотряда. Часовой-рядовой впервые увидел столь высокого начальника, как комиссар государственной безопасности 3‐го ранга, растерялся, забыл спросить пароль и открыл проезд. Машина вкатилась во внутренний двор. На гул мотора из штаба выскочил капитан — начальник погранотряда. Одернув на ходу гимнастерку и чеканя шаг, он направился к машине. Люшков открыл дверцу и ступил на землю. Капитан вытянулся в струнку, вскинул руку к козырьку фуражки и обратился с рапортом:

— Товарищ комиссар госбезопасности 3‐го ранга… — и осекся. Его лицо исказила судорожная гримаса.

— В чем дело, капитан?! Это что за доклад? — рявкнул Люшков, и его пронзила страшная догадка: «Сволочи, неужели доперли?! У него приказ на мой арест!»

Подтверждение ей он нашел в глазах капитана. В них плескались растерянность и страх. Его рука дернулась к кобуре с пистолетом, а с побелевших губ сорвалось:

— Т-товарищ комиссар госбезопасности 3‐го ранга, у-у меня приказ арестовать вас.

«У-у, б… очухались! Что делать?! Что?! Не дай ему опомниться! Сбивай с толку!» — и Люшков обрушился на начальника погранотряда:

— Ты чо несешь, капитан?! Ты чо, не видишь, кто перед тобой стоит?!

— В-вижу, но у меня приказ, — лепетал тот.

— Какой, на хрен, приказ?! Это деза врага, а ты уши развесил!

— Никак нет.

— По каким средствам связи получил приказ?

— По телефону, товарищ комиссар госбезопасности 3‐го ранга.

— Телефону?! Дурак! А ты не подумал, что это японские агенты вклинились в линию! Идиот, на кого работаешь? Война на носу! Я тебя под трибунал отдам! — грозил Люшков.

— Я-я разберусь. Я-я разберусь. Я… — потерял голову начальник погранотряда.

— И немедленно! Высылай наряд на линию и пусть ищет подключение. Сам поступаешь в мое распоряжение и обеспечиваешь «окно» на границе! У меня важная встреча с закордонным агентом. Ты меня понял?

Капитан продолжал топтаться на месте.

— Ну, чо стоишь, лом проглотил? Давай, давай шевелись, а то под трибунал загремишь! — подгонял Люшков.

Начальник погранотряда встрепенулся и на негнущихся ногах затрусил к штабу. Люшков, не выпуская из рук портфель с документами, не отставал от него ни на шаг. Поднявшись к дежурному, капитан распорядился поднять «В ружье» группу подвижного резерва и направить на обследование линии связи, потом взял двух бойцов из бодрствующей смены и присоединился к Люшкову. Возвратившись к машине, они выехали к границе. Через несколько километров хорошо укатанная лесная дорога перешла в лежневку. Под колесами потрескивали бревна, хлюпала вода, а скорость упала до черепашьей. У Люшкова иссякло терпение, и он спросил:

— Капитан, сколько осталось до границы?

— По прямой около километра, а по дозорной тропе где-то полтора, — доложил тот.

— Миша, остаешься здесь и ждешь нас! — распорядился Люшков.

— Есть! — принял к исполнению водитель.

— Наряд, к машине! — приказал начальник погранотряда.

Два пограничника заняли позицию у дозорной тропы. Капитан присоединился к ним и вопросительно посмотрел на Люшкова. Тот выбрался из машины, под ногами утробно чавкнуло болото, размял затекшие ноги и поторопил:

— Чо стоим, капитан, веди к границе!

— Есть! — ответил тот и спросил: — Разрешите уточнить, товарищ комиссар госбезопасности 3‐го ранга, к какому участку?

«Вот же, зараза! Откуда ты такой дотошный выискался?» — костерил его в душе Люшков и сердито буркнул:

— Веди к нейтралке, а там видно будет.

— Есть! — произнес капитан, обернулся к пограничникам и приказал: — Наряд, слушай мою команду: младший сержант Сергеев возглавляет движение, рядовой Иванов замыкает движение. Расстояние между основной группой не более 20 шагов. При обнаружении опасности подать условный сигнал: дважды крякнуть уткой и взять оружие на изготовку. Стрелять только по моей команде. Ясно?

— Так точно, товарищ капитан! — в один голос ответили Сергеев и Иванов.

— Наряд, по местам!

Пограничники заняли свои места согласно боевому расчету. Капитан стал перед Люшковым и дал команду:

— Шагом марш!

«Слава богу, теперь они меня не догонят! — с облегчением вздохнул Люшков, шагнул вперед и спохватился: «А портфель?!» Обернувшись, он окликнул водителя:

— Миша!

— Я, Генрих Самойлович! — откликнулся он.

— Тащи портфель!

— Щас, Генрих Самойлович! Щас! — Михаил нырнул в машину, схватил портфель и напролом через кусты ринулся к Люшкову.

Забрав у него портфель, Люшков занял место в строю, и они двинулись к границе. Через сотню метров под ногами появилась твердая почва. Дозорная тропа вывела к сопке и змейкой запетляла по ее восточному склону. У ручья головной дозорный остановился. Люшков насторожился. Справа, как ему показалось, раздался шорох и под неловкой ногой треснул сучок. Его рука скользнула к кобуре с пистолетом. В блеклом лунном свете словно из-под земли возникло два силуэта и в воздухе прошелестело:

— Пароль!

— Хабаровск, — назвал Сергеев.

— Амур, — ответил старший секрета.

— Как обстановка, Зайцев?! — спросил начальник погранотряда.

— Товарищ капитан, за время несения дежурства нами не обнаружено признаков нарушения государственной границы СССР, — доложил тот.

— Хорошо, продолжайте службу! Обращаю ваше внимание…

— Капитан, не время для инструктажа! Я опаздываю на явку! — перебил его Люшков и потребовал: — Давай вперед!

— Есть! — принял к исполнению начальник погранотряда и распорядился: — Сергеев, продолжаем движение!

Они прошли еще около двухсот метров, лес расступился и впереди в предрассветном полумраке возник пограничный столб. Люшков забыл про страх и усталость, ноги сами несли его к границе. Ему оставалось сделать всего каких-то двести шагов, чтобы избавиться от смерти, ее леденящее дыхание он ощущал на своем затылке. Забыв об осторожности, Люшков оттолкнул начальника погранотряда в сторону и устремился к границе.

Тот бросился за ним вдогонку и, не решаясь остановить, срывающимся голосом повторял:

— Вы куда, товарищ комиссар госбезопасности 3‐го ранга?! Вы куда?! Там может быть засада!

Люшков налетел на Сергеева, едва не свалился на землю и отрезвел. С трудом взяв себя в руки, он внезапно осипшим голосом произнес:

— Капитан, я ж тебе русским языком говорил: у меня явка с агентом срывается! А ты ползешь как черепаха.

— Товарищ комиссар госбезопасности 3‐го ранга, но я же…

— Кончай болтать, давай вперед! — прорычал Люшков.

— А-а куда, товарищ комиссар госбезопасности 3‐го ранга?

— Ну, не к япошкам же!

— Так куда?

— На кудыкину гору! Доложи основные ориентиры на участке, и я скажу куда!

— Справа, в двухстах метрах течет ручей Безымянный. Слева — распадок. Прямо по ходу движения, на маньчжурской стороне — сопка Плоская. Если взять…

— Достаточно, капитан, идем строго на сопку Плоская.

— Есть, товарищ комиссар 3‐го ранга! Разрешите уточнить, а куда именно?

— Много будешь знать, рано состаришься, — отрезал Люшков и поторопил: — Давай, капитан, вперед, а то скоро светать начнет!

Выстроившись в цепочку, теперь ее возглавил начальник погранотряда, они двинулись к нейтральной полосе. Люшков с трудом сдерживал себя, чтобы не сорваться на бег. Приближался рассвет. Бледно-розовая полоска зари робко окрасила горизонт на востоке. Звезды трепетно мигнули и поблекли. Воздух стал недвижим. Стихли все звуки, и через мгновение яркая вспышка разорвала предрассветный полумрак. Из-за сопки показалась алая кромка солнца. Все ожило и пришло в движение. В кустах защебетали птицы. Порыв ветра зеленой волной прокатился по бескрайнему морю папоротника. На озере заиграла рыба, и зеркальную гладь покрыли сотни больших и малых кругов. Новый день вступил в свои права.

Остановившись перед нейтральной полосой, Люшков распорядился:

— Все, капитан, дальше я один!

— Товарищ комиссар госбезопасности 3‐го ранга, разрешите лично обеспечить ваше прикрытие? — предложил тот.

— Нет, оставайтесь здесь и займите позицию! — приказал Люшков.

— Товарищ комиссар госбезопасности 3‐го ранга, а если засада? Потом же с меня голову снимут!

— Не сцы, капитан, я свою голову ценю не меньше твоей. Жди меня здесь!

— Товарищ комиссар госбезопасности 3‐го ранга, это опасно! Японцы в последнее время совсем обнаглели.

— Ты чо, глухой? Я же тебе русским языком сказал: жди здесь! Меня прикроют мои разведчики.

— Разведчики?! Я про них ничего не знаю!

— Тебе и не положено! — отрезал Люшков и шагнул вперед.

— Товарищ комиссар госбезопасности 3‐го ранга, когда вас ждать обратно? — бросил вдогонку начальник погранотряда, но так и не услышал ответа.

Густая стена из папоротника скрыла начальника УНКВД Дальневосточного края — грозу шпионов, вредителей и антисоветского элемента комиссара госбезопасности 3‐го ранга Генриха Люшкова.

Начальник погранотряда и наряд напряженно вслушивались в тишину и ловили каждый подозрительный шорох. Характерный металлический звук заставил их насторожиться. Прошла минута, и на маньчжурской стороне, на дозорной тропе возникли два серых силуэта патрульных японской погранполицейской службы. Они приближались. Над Люшковым нависла смертельная опасность, и здесь выдержка изменила пограничникам. Несмотря на его категоричный приказ обеспечивать прикрытие явки с дальних позиций, они ринулись к нейтральной полосе. Японцы заметили их движение, один из них сбросил с плеча винтовку и взял на изготовку. Это не остановило пограничников, ими двигал ужас того, что комиссара могли захватить в плен. Они бежали с одной только мыслью: опередить японцев и спасти Люшкова. Заросли папоротника закончились, перед ними метрах в сорока возникла знакомая фигура, в следующее мгновение она исчезла в густой пелене тумана.

Молочной рекой он выплеснулся из распадка на нейтральную полосу, серебристой росой оседал на высокой траве, голенищах сапог, прохладными струйками тек по пышущему жаром лицу Люшкова. Пограничники продолжали что-то кричать вслед, а он упорно шел вперед, страшась оглянуться назад и увидеть вспышку выстрела. Закончилась полоска вспаханной земли. Их, проклятой земли! Он не выдержал и сорвался на бег. Прочь от ненавистного Ежова, живодера Фриновского и проклятой советской власти! Власти, которая выпила, высосала из него все соки. Власти, которой он отдал всего себя без остатка. Еще один шаг, еще одно усилие, и Люшков стал для них недосягаем…

Предательство Люшкова новой волной прокатилось по сотрудникам органов госбезопасности.

Авторы историко-документального сборника «Лубянка» приводят следующие данные по их зачистке:

«…За период с 1 октября 1936 года по 1 января 1939 года по Центру и периферии убыль руководящего и оперативного состава при общей численности в 24 500 составила 5898 человек. Из них: арестовано— 1373, уволено вовсе и в запас— 3048, переведено в другие организации — 1324, умерло— 153. Количество арестованных по руководящим должностям соответственно составило: нач. УНКВД, наркомы, их замы и помы— 59; нач. отделов УГБ, их замы и помы— 98; нач. ОКРО, ГО РО, их замы и помы— 23; нач. райгоротделений— 194; нач. отделений, их замы и помы— 157; нач. оперпунктов 6‐гоотдела–29» (Лубянка 2. С. 204).

Такова была изнанка сталинского социализма. Но это нисколько не умаляет самоотверженного, подвижнического труда миллионов рядовых коммунистов, комсомольцев и простых советских граждан, которые верили в светлую идею и яркую звезду социализма, которую для них зажгла революция. Подтверждение тому я находил не у кабинетных историков, наглотавшихся архивной пыли, и краснобаев из литературных салонов, а в беседах с живыми свидетелями той трагической и одновременно героической эпохи. В частности, руководителем военной контрразведки КГБ при Совете Министров СССР с 1970 по 1974 год генерал-лейтенантом Иваном Лаврентьевичем Устиновым, его первым заместителем генерал-лейтенантом Александром Ивановичем Матвеевым и начальником Особого отдела КГБ СССР по Московскому военному округу генерал-майором Леонидом Георгиевичем Ивановым.

К своим высотам они пришли из самых низов — из семей рабочих и крестьян. С 22 июня 1941 года и до последнего дня Великой Отечественной войны воевали на фронте. За долгую жизнь повидали всякого, но не олицетворяли советскую власть с карьеристами, приспособленцами и партийными функционерами. Не они, а школьный учитель, вырвавший их из мрака невежества и открывший мир знаний, командир учебного взвода, учивший выживать и побеждать на поле боя, управдом, вручавший ключи от бесплатной квартиры, представляли родную и близкую им власть.

Они голодали, мерзли, теряли друзей, жертвовали здоровьем и бились насмерть за свою дерзкую мечту — мир, в котором бы правили справедливость, свободный и творческий труд.

При обсуждении с Иваном Лаврентьевичем его будущей книги «На рубеже исторических перемен» («Крепче стали» ее первый вариант) он, возвращаясь ко временам своей молодости, вспоминал:

«…ушедшее из жизни и еще оставшееся в ней старые поколения воспринимали советскую социалистическую систему не из-за страха, а как прогрессивную необходимость, как новый шаг к дальнейшему совершенствованию государственности, общественного устройства. На ее базовой основе советский народ не только формировал образ своего мышления, жизненные принципы, строил великое государство, но и отдал миллионы своих жизней в кровавых боях по его защите. При всех ее недостатках она была признана всем миром достойным оппонентом капиталистического устройства, являла собой силу, с которой считалось все мировое сообщество… Система социализма удивляла мир не только сплоченностью и трудолюбием народа, военной силой, но и выдающимися достижениями научной мысли, своими великими успехами в создании уникальной техники, в спорте, литературе и искусстве…»

Не без горечи, с тревогой он говорил о сегодняшнем дне:

«Наша страна в послереволюционный период, после 1917 г. при всех трудностях, бедах, кровопролитных войнах, жестокостях и нарушениях правовых норм не была в столь бедственном положении как сейчас. Полное отсутствие идейных основ, противоречивость законов и решений вызывают всеобщее неуважение… В миролюбивом характере нашего народа отчетливо стали проявляться массовое недоверие к власть имущим, озлобленность, нетерпимость, национальная враждебность и классовая обособленность».

Об этом же, с присущей ему прямотой, заявлял Леонид Георгиевич:

«…произошло это из-за перерождения руководящих советских кадров. Их жажда наживы, боязнь принять на себя личную ответственность, конформизм привели к разрушению великого государства. Они пристроились сами, пристроили свою челядь, расплодили целый класс особенно наглых, ловких и беззастенчивых воров — так называемых олигархов…

Пьянице Ельцину были устроены дорогостоящие пышные похороны, объявлен конкурс на проект памятника. Уверен, история разберется с этой одиозной фигурой — место ее на свалке истории».

На эти суровые оценки он имел полное право:

«…только благодаря советской власти я получил высшее образование, стал генералом, имею прекрасную квартиру в престижном районе, которую получил бесплатно. Если, скажем, родился бы я в настоящее время, то мог ли я из беднейшей семьи, из тамбовской глухомани, не имея денег, добиться всего этого? Да никогда».

Волна репрессий безжалостной косой прошлась не только по рядам Красной армии и контрразведки, а и по подразделениям советской разведки. Позже ее руководитель Павел Фитин, до марта 1938 года работавший заместителем главного редактора второразрядного издательства «Сельхозгиза», докладывал наркому НКВД:

«К началу 1939 года в результате разоблачения вражеского руководства Иностранного отдела почти все резиденты за кордоном были отозваны и отстранены от работы. Большинство из них затем было арестовано, а остальная часть подлежала проверке. Ни о какой разведывательной работе за кордоном при таком положении не могло идти и речи. Задача состояла в том, чтобы, наряду созданием аппарата самого отдела, создать и аппарат резидентур за кордоном».

Павел Анатольевич оказался одним из немногих кадровых сотрудников разведки, которого, как казалось, репрессии обошли стороной, но это только казалось.

День 23 ноября 1938 года для него мало чем отличался от предыдущих. За час до начала рабочего дня он уже был в кабинете на Лубянке, открыл сейф, достал донесения из закордонных резидентур, поступившие накануне, и приступил к изучению. В большинстве из них ему так и не удалось найти материалы, которые бы можно было включить в ежедневную сводку для первого заместителя наркома НКВД Берии. После прошедшей зачистки аппарата закордонных резидентур, от проникших в него троцкистов, зиновьевцев и другого враждебного элемента, в большинстве из них не осталось даже последнего опера, способного представить доклад. Партийные назначенцы, пришедшие с улицы на смену профессионалам, с трудом могли выговорить слово «агент». Поэтому Павлу ничего другого не оставалось, как снова обратиться к тем нескольким донесениям резидентов, в надежде выжать из них хоть что-то для доклада, когда из коридора донесся голос секретаря парткома 5‐го отдела ГУГБ НКВД СССР Леоненко:

— Товарищи коммунисты, прошу отложить все дела и срочно прибыть на партийное собрание! Оно состоится в актовом зале! Явка для всех строго обязательна!

Павел, чертыхнувшись в душе, смахнул донесения в папку, сложил в сейф, закрыл на ключ и вышел в коридор. Впереди мелькнула и скрылась за дверью актового зала спина Благутина, из противоположного конца коридора, срываясь на бег, спешил Дудукин. Павел прибавил шаг, одним из последних вошел в зал, протиснулся на свободное место, бросил взгляд на президиум собрания, и недобрые предчувствия охватили его. Привычную картину в президиуме в лице Леоненко нарушало присутствие представителя парткома ГУГБ НКВД Филатова и отсутствие на столе кумачовой скатерти.

— Сам Филатов?.. Он-то, что здесь делает? — обронил Павел.

— Как что? Будет добивать Пассова, — буркнул сидевший рядом Пудин.

— Да куда уж дальше, он уже арестован.

Пудин перешел на шепот:

— Ты что, разве не понимаешь? Враг народа не может быть коммунистом. Будем исключать мерзавца из партии, чтобы не поганил наши ряды. Мне в первом кабинете рекомендовали…

Окончания Павел не расслышал, его заглушил голос Леоненко.

— Товарищи коммунисты, попрошу тишины!

Движение в зале прекратилось, и все взгляды обратились на президиум. Леоненко, выдержав паузу, обратился к аудитории:

— Товарищи коммунисты, кто за то, чтобы открыть наше собрание?

Он еще не успел закончить фразы, как в воздух взметнулся лес рук.

— Погодите! Погодите, товарищи! Попрошу вас голосовать партийными билетами!

По залу прокатилась легкая волна, и в руках появились красные книжицы — партийные билеты.

Филатов приподнялся, пробежался взглядом по рядам и объявил:

— Единогласно!

— Погодите! Погодите, товарищ Леоненко! — остановил его Филатов и, ткнув рукой куда-то за спину Павла, поинтересовался:

— Вот вы, товарищ, как вас там?

— Вы имеете в виду меня, товарищ Филатов? — Дудукин приподнялся и, наливаясь пунцовой краской, представился.

— Да! Да, именно, вас, товарищ Дудукин. Так вы против или воздержались?

На Дудукина обратились десятки взглядов, в одних читалось удивление, в других — осуждение, в третьих — гнев. Он съежился, стал как-будто меньше и потерянно пролепетал:

— И… извините, я забыл партийный билет в сейфе. Разрешите сбегать?

Лицо Филатова затвердело, а в голосе появился металл:

— Товарищ Дудукин, должен вам напомнить, что настоящий коммунист должен всегда иметь при себе партийный билет и не просто иметь, а носить его рядом с сердцем.

Дудукин побледнел как полотно и пролепетал:

— Я… я сейчас сбегаю… Сбегаю.

— Ладно, сидите! Семеро одного не ждут. Не так ли, товарищ Леоненко?

Тот тоже чувствовал себя не в своей тарелке, ожег Дудукина испепеляющим взглядом и, прокашлявшись, севшим голосом произнес:

— Товарищ Филатов, мы разберемся с проступком товарища Дудукина и дадим ему соответствующую оценку.

— Да! Да! Подобное поведение Дудукина не должно остаться без последствий, — сурово произнес Филатов и поторопил: — Не затягивайте, товарищ Леоненко, начинайте собрание!

Тот нервно сглотнул и севшим голосом объявил:

— Итак, товарищи, полагаю, что собрание партийной организации 5‐го отдела Главного управления государственной безопасности можно считать открытым. В повестке дня всего один вопрос: об антипартийной, вредительской деятельности коммуниста Пассова…

Филатов, перебиравший лежащие перед ним проекты документов, встрепенулся, повернул голову, с недоумением посмотрел на Леоненко и ледяным тоном спросил:

— Какого еще там коммуниста Пассова?.. О чем вы?

Леоненко смешался и скороговоркой произнес:

— Врага партии и народа Пассова, который обманным путем проник в наши ряды и занимался вредительской деятельностью!

Филатов барственно кивнул головой, и Леоненко продолжил:

— Товарищи, сегодня вы обязаны дать принципиальную, большевистскую оценку этому вопиющему факту! Каждый из вас с партийной прямотой и принципиальностью должен высказаться по факту мерзкого предательства, произошедшего в наших рядах…

— И не только по факту предательства Пассова, — перебил Филатов, бросил взгляд в зал и заявил: — А также самокритично оценить: почему ваша партийная организация длительное время не замечала его преступной деятельности?

— Совершенно верно, товарищ Филатов! Наша партийная организация и впредь будет каленым железом выжигать измену в рядах чекистов! Я требую от вас, товарищи коммунисты, честности и принципиальности в своих в оценках! Партия Ленина — Сталина будет и дальше решительно освобождаться о перерожденцев и таких, как враг народа Пассов! Итак, товарищи, кто желает выступить? — спросил Леоненко и, смахнув со лба испарину, присел на стул.

В зале воцарилась гробовая тишина. Прошла секунда-другая, никто не решался нарушить ее. Филатов подался к Леоненко и что-то сказал. Тот дернулся как от удара электрическим током, гневным взглядом прошелся по аудитории, остановил на Благутине и звенящим от напряжения голосом произнес:

— Товарищи коммунисты, вам что, нечего сказать? Где же ваша принципиальность? Вы…

— Разрешите мне? — подал голос Благутин.

— Да, конечно! Конечно! — оживился Леоненко.

— Можно с места?

— Нет, товарищ Благутин. Проходите сюда, к трибуне! — потребовал Филатов и задержал на нем взгляд.

Благутин смешался, тяжело ступая, будто к ногам были привязаны пудовые гири, прошел к трибуне и, пряча глаза, с трудом выдавил из себя:

— Товарищи… Я… я…

— Смелее! Смелее, товарищ Благутин. Говорите прямо, вы среди своих товарищей! — поторопил Леоненко.

Переступив с ноги на ногу, Благутин севшим голосом произнес:

— Товарищи коммунисты, мне трудно об этом сказать. Я не буду юлить перед партией и вами, товарищи.

— Правильно, товарищ Благутин! Так должен поступать настоящий коммунист! Продолжайте, мы вас слушаем! — поддержал его Леоненко.

— Я не снимаю с себя ответственности, что допустил притупление политической бдительности. Я не рассмотрел в Пассове затаившегося врага народа. Он хитрый, коварный и ловко маскировался, но это не оправдывает меня. Я готов понести за это заслуженное наказание. Клянусь, что докажу свою преданность партии и смою с себя позорное пятно.

— Время покажет, товарищ Благутин, — многозначительно заметил Леоненко и распорядился: — Можете занять свое место!

Собрание продолжилось. Вызывать к трибуне новых обличителей Леоненко не пришлось, к ней выстроилась очередь из желающих покаяться и обвинить во всех смертных грехах «врага народа Пассова». Те, кто еще вчера пели ему дифирамбы, сегодня не жалели худых слов, чтобы заклеймить его позором. Все происходящее казалось Павлу театром абсурда. С каждым новым выступлением звучали все более тяжкие обвинения в «сотрудничестве с иностранными разведками и участии в троцкистском заговоре в органах НКВД» не только в адрес Пассова, а и Шпигельглаза. Последнего 2 ноября отстранили от должности, с того дня он больше не появлялся на Лубянке и, по слухам, был арестован.

Павел со все возрастающим изумлением смотрел на своих, как ему казалось, соратников и не узнавал их. В его голове не укладывалось, как они, кто еще вчера ловил каждое слово Пассова и Шпигельглаза, обласканных самим наркомом и представленных к самым высоким наградам за операцию по ликвидации Коновальца, вдруг стали злейшими врагами советской власти. Власти, ради которой Пассов и Шпигельглаз не один раз рисковали собственными жизнями. С каждым новым выступлением рос список обвинений в их адрес, и в представлении Павла они становились все более абсурдными. В президиуме собрания даже не считали нужным вникать в их суть. Леоненко и Филатов своими репликами только распаляли выступающих. Атмосфера всеобщей ненависти к Пассову и Шпигельглазу, подобно ядовитому облаку, заполнила все свободное пространство актового зала. Павел был уже не в силах все это слушать и попытался замкнуться в себе. В какой-то момент сквозь звон тысяч невидимых молоточков, звучавший в ушах, ему показалось, что кто-то произнес его фамилию. Он встрепенулся, поднял голову и с недоумением посмотрел на очередного выступающего — Сенькина.

В недавнем прошлом партийный работник, присланный из ЦК ВКП(б) для «оздоровления рядов чекистов, засоренных троцкистскими элементами», он не стремился познать тонкости и сложности разведывательно-агентурной работы и рассматривал свое назначение как очередную ступеньку в карьере. Требования своего непосредственного начальника Судоплатова должным образом организовать оперативную работу Сенькин рассматривал как мелочные придирки.

Не выдержав удивленного взгляда Павла, он отвел глаза в сторону и, обращаясь к президиуму собрания, продолжил:

«…взаимоотношения Судоплатова с работниками отделения были ненормальные. Он явился в отделение не руководить, а командовать. Он не интересовался работой сотрудников отделения и использовал их не по прямому назначению. Судоплатова имел чрезвычайно большое высокомерие по отношению к людям, стоящим ниже его. Он не замечал их. Судоплатов поддерживал вражескую линию Пассова на удаление из отдела честных вновь присланных работников, и он сделал бы многое, если бы Пассова не убрали из отдела. У Судоплатова нет ничего партийного и ему не место в партии, ибо он ничем не оправдал звание члена партии…»

Еще более чудовищным по своему содержанию стало выступление Чернонебова. Он, покаявшись в притуплении политической бдительности, а именно в том, что просмотрел врагов в лице Пассова и Шпигельглаза, затем обрушился с нелепыми обвинениями на Павла:

«…Товарищи, и это надо признать, мы закрывали глаза на поведение коммуниста Судоплатова. Судоплатова нужно рассматривать с точки зрения его партийности в нашей организации. Судоплатов не принимал никакого участия в разоблачении врагов народа, он молчал. Этим молчанием он укрывал их и это не случайно, товарищи, ибо Судоплатов был тесно связан с целым рядом ныне разоблаченных врагов, он сросся с ними и был для них удобным человеком…»

Здесь Чернонебов сделал паузу, метнул взгляд на Леоненко, тот кивнул головой, и продолжил:

«…Судоплатов игнорировал отдельных членов партии, выступавших с разоблачением врагов народа, а когда мы выступили с разоблачением врага народа Соболь, то большинство из ныне разоблаченных врагов обвинили нас в клевете, в том числе был Судоплатов и Каганова. Мне кажется, что у Судоплатова была тесная связь с врагом Горожаниным, который принимал участие в переброске Судоплатова на работу в Москву.

Судоплатов, потерявший партийное лицо, ничем не оправдал звание члена партии, и ему не место в партии…»

Вслед за Сенькиным и Чернонебовым в обличении новой жертвы принялись соревноваться и другие сотрудники. Спасая себя, они искали «крайнего» и припомнили Павлу Анатольевичу все: «преступную связь» с бывшим начальником ИНО Слуцким; старую дружбу с семьей Соболь, в свое время рекомендовавшей его на службу в органы госбезопасности; пассивное участие в работе редколлегии стенной газеты, клеймившей на своих страницах «врагов народа». В приступе «шпиономании» они припомнили ему даже пребывание в плену в течение нескольких дней у генерала Шкуро. При этом никого не интересовало то, что добровольцу Красной армии Павлику Судоплатову шел всего тринадцатый годок, это уже было не важно. Не имело значения даже то, что совсем недавно, смертельно рискуя собой, он выполнил важнейшее задание советского правительства — ликвидировал второго по важности после Троцкого врага — лидера ОУН Коновальца. Система требовала новых жертв, а кто, как не он, выдвиженец «врагов народа» Слуцкого, Шпигельглаза и Пассова подходил на такую роль.

С каждым новым выступлением грозные тучи сгущались не только над головой Павла, а и его женой. В них шла речь уже не о его проступках как коммуниста, а о враждебной деятельности, которую он осуществлял совместно с Пассовым и Шпигельглазом. В этом Павла обличал Прудников:

«…Судоплатов — старый работник отдела, знал многих из ныне разоблаченных врагов, но он ничего не сделал, чтобы помочь партии. Он не выступил с разоблачением и тем самым оказал услугу врагам, давал им возможность творить их гнусные дела. Вражеское руководство отдела в лице Пассова видело это и старалось втянуть Судоплатова в свое болото, приблизить его к себе, для чего Судоплатову создавались привилегии. Он был на особом положении у врагов.

Вокруг Судоплатова и его жены Кагановой группировались все бывшие работники отдела, ныне разоблаченные враги, и создавали этим самым круг особых лиц, не переваривавших новых товарищей, пришедших на работу в отдел. Судоплатов был на особом положении у Слуцкого, ибо он был нужен Слуцкому. Слуцкий тянул на работу в отдел Судоплатова и, очевидно, это было неспроста. Судоплатов посещал вечеринки на квартире у него, где собирались все ныне разоблаченные враги. Судоплатов ничем не оправдал звание члена партии и ему не место в партии».

Прудникову вторил Пудин. Он пошел еще дальше и обвинил Павла ни много ни мало, а в том, что тот в составе группы «врагов народа» с давних пор вел враждебную деятельность. Пудин утверждал:

«…Защита троцкиста Горожанина Судоплатовым не случайна: не может быть, чтобы Судоплатов, будучи членом парткома ГПУ УССР, не знал о троцкистском прошлом Горожанина. Он должен был знать это, и он, безусловно, знал Горожанина как троцкиста, ибо не зря Горожанина принимал такое горячее участие в переброске Судоплатова на работу в Москву. В этом вопросе Судоплатов не искренен. Взаимоотношения Судоплатова со Слуцким довольно странные. Возьмите его участие во встрече Нового года на квартире у Слуцкого, которая по существу являлась просто прикрытием для сбора врагов. Мы знаем, что на этих встречах Слуцкий высказывал свое удовлетворение подбором аппарата и его сработанностью. А кто же остался из этих участников встречи на сегодняшний день? Никого. Все они оказались врагами народа. У Судоплатова нехорошие отношения с работниками отделений Сенькиным, Нагибиным. Спрашивается — почему? Почему Судоплатов не смог сработаться с этими товарищами, присланными на работу из ЦК? Почему у Судоплатова чиновничье отношение к этим товарищам? Очевидно, Судоплатов стремится к тому, чтобы скомпрометировать этих товарищей и убрать их из отдела.

Для меня кажутся совершенно странными отношения Судоплатова со Шпигельглазом и заявление последнего о том, что он, Шпигельглаз, шпион, причем это было сказано в моем присутствии. Это для меня остается непонятным. Почему Шпигельглаз не сказал этого никому другому, а именно Судоплатову. Делая вывод, я должен сказать, что у Судоплатова нет ничего партийного, он не ведет никакой партийной работы, он не оправдал звания члена партии, и я думаю, что ему не место в партии».

После такого заявления дал себе волю другой выходец из ЦК ВКП(б) Нагибин. Он обрушился на Павла с новыми еще более тяжкими обвинениями:

«…Судоплатову я не доверял и не доверяю. Его мы еще не раскрыли до конца. Судоплатова держала рука Слуцкого. Судоплатов держал себя высокомерно. Он считал себя выше всех— героем, а остальных — пешками, толпой, массой. Все эти качества у Судоплатова воспитывала та банда врагов, которая долгое время орудовала в отделе. Судоплатов не искренен в своем заявлении, что у него с Соболь были только безобидные дружеские отношения, он также нагло врет и о своих взаимоотношениях с Быстролетовым, с которым работал вместе, а пытается уверить партком, что он его совсем не знал, и, наконец, все сводит к тому, что он, видите ли, забыл это. Судоплатов скрывал имеющийся у него компрометирующий Быстролетова материал, он не ставил вопрос об аресте Быстролетова. Судоплатов не был искренен и на парткоме при разборе заявления о приеме в партию его жены Кагановой…»

Нагибин продолжал бить в самое уязвимое и больное место Павла — по жене.

«Судоплатов не поставил в известность партком, что друзья Кагановой Соболь и Коган арестованы. Судоплатов также врет, что не знал о троцкистском прошлом Горожанина и о том, что он подписал «платформу 83» и выступил на собрании с защитой Горожанина. Я не верю этому. Судоплатов знал о троцкистском прошлом Горожанина, и выступление его на собрании было заранее продуманным. Судоплатов не был на высоте своего положения как партиец и как чекист. Он использовал свое служебное положение, получал вещи из-за границы, используя методы врага Ягоды и других, и по существу занимался контрабандой. И, наконец, возьмите его отношения с врагом Шпигельглазом и заявление последнего Судоплатову о том, что он (Шпигельглаз) является шпионом, и чтобы ему помогли разыскать обвиняющий его материал. Судоплатов, зная это заявление Шпигельглаза, не поставил об этом в известность партком, сославшись на то, что материал на Шпигельглаза находится у товарища Берии. Это поведение Судоплатова было прямой помощью врагу. И не зря враг народа Каминский, характеризуя взаимоотношения Судоплатова с Пассовым и Шпигельглазом, назвал его «удобным человеком». Все это ставит Судоплатова вне рядов партии, он не оправдал доверия и должен нести ответственность. Судоплатова нужно исключить из партии».

В заключение этого партийного собрания-судилища Леоненко предоставил слово Павлу. Он не стал каяться, отмел абсурдные обвинения, выдвинутые против него, и сказал:

«…Заявляю, что никогда никаких преступных связей с врагами народа не имел. Со Слуцким был связан исключительно делом, которое я проводил, и у него на квартире был два раза: один раз — на встрече Нового года и второй раз — по делу, когда Слуцкий был болен. Для партии был честен и предан ей. Никаких преступлений перед партией не совершал. Оставался и остаюсь честным и преданным партии и для партии человек не потерянный».

Выступление Павла Анатольевича уже ничего не решало, конвейер, запущенный партийными бюрократами, перемолов Пассова со Шпигельглазом, породил еще одну безвинную жертву. По результатам заседания партийного комитета 5‐го партколлектива ГУГБ НКВД СССР было принято постановление. Его зачитал Леоненко, за него проголосовали почти единогласно, за исключением одного человека — Павла Фитина, недавно назначенного на должность заместителя начальника 5‐го отдела. Свою позицию Павел Михайлович объяснил тем, что:

«Судоплатов мне абсолютно неизвестен».

По итогу обсуждения партийное собрание приняло следующее постановление:

«…1) за притупление большевистской бдительности, выразившееся в том, что СУДОПЛАТОВ, работая на протяжении ряда лет в отделе, находясь в близких взаимоотношениях с быв. нач. отдела СЛУЦКИМ, быв. зам. нач. отдела ШПИГЕЛЬГЛАЗОМ, быв. сотрудницей 5‐гоотделаСОБОЛЬиеемужемРЕВЗИНЫМ, непыталсяинесумелразоблачитьихкаквраговнарода;

2) за то, что находился в близких взаимоотношениях с ныне разоблаченным врагом народа ГОРОЖАНИНЫМ, с которым работал до прихода в ИНО на Украине, и когда парторганизация разоблачила ГОРОЖАНИНА как скрытого троцкиста, СУДОПЛАТОВ выступал с защитой ГОРОЖАНИНА;

3) за то, что не принял мер к разоблачению эсера-белогвардейца БЫСТРОЛЕТОВА, материалы о котором находились у СУДОПЛАТОВА с 1933 года и он, БЫСТРОЛЕТОВ, в 1937 году работал в отделе и привлекался СУДОПЛАТОВЫМ к оформлению стенгазеты;

4) за то, что СУДОПЛАТОВ не принимал активного участия в борьбе парторганизации за очищение отдела от предателей и шпионов, пробравшихся в отдел, за использование служебного положения в личных целях:

П.А. СУДОПЛАТОВА из рядов ВКП(б) исключить.

Секретарь парткома 5‐гоотделаГУГБНКВДЛЕОНЕНКО».

Сегодня, когда читаешь пожелтевшие от времени страницы протокола того партийного заседания, хранящиеся в архиве № 1 РГАСПИ (г. Йошкар-Ола. — Примеч. авт.), то с трудом представляешь, как одним только словом можно было вычеркнуть человека не просто из рядов ВКП(б), а лишить свободы и даже жизни. В то суровое и безжалостное время, когда во имя призрачных идеалов приносились в жертву тысячи человеческих жизней, одна из них на весах партийных вождей ничего не стоила. Награды и прежние заслуги также не имели значения, если на тебя пала тень подозрений в «отходе от генеральной линии партии» или недостаточной преданности Вождю. Мимолетно оброненное неосторожное слово, поездка на дом, пусть и деловая, к заболевшему руководителю, как оказалось, «врагу, пробравшемуся в орган», пара костюмов, присланных Агаянцем из Парижа (тех самых, что Павел заказал в ателье), и даже пассивное участие в работе редколлегии стенной газеты могли послужить веским основанием для обвинений в пособничестве изменникам.

В тот день, 23 ноября 1938 года капитан госбезопасности Павел Судоплатов, блестяще выполнивший личное задание Сталина, из героя в мгновение ока превратился во «врага народа». Безжалостный маховик репрессий, запущенный партийными функционерами, не знал остановки. Карающий меч, изображенный на эмблеме НКВД, был занесен над головами Павла Анатольевича и его жены. Со дня на день они ожидали ареста. Позже он так вспоминал о том проклятом для его семьи времени:

«…Я чувствовал себя подавленным. Жена тоже сильно тревожилась, понимая, что над нами нависла серьезная угроза. Мы были уверены, что на нас уже есть компромат, сфабрикованный и выбитый во время следствия у наших друзей. Но я все-таки надеялся, что, поскольку был лично известен руководству НКВД как преданный делу работник, мой арест не будет санкционирован. В те годы я еще жил иллюзией, что несправедливость может быть допущена к члену партии лишь из-за некомпетентности или в силу простой ошибки…»

И далее:

«…Сталин виноват не только в преступлениях, совершенных по его указанию, но и в том, что позволил своим подчиненным от его имени уничтожать тех, кто оказался неугоден местному партийному начальству на районном и областном уровнях… То была целенаправленная политика. На руководящие должности назначались некомпетентные люди, которым можно было отдавать любые приказания. Впервые мы (с женой) боялись за свою жизнь, оказавшись под угрозой уничтожения нашей же собственной системой» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1959 годы. С. 98–99).

А она, угроза смерти, напоминала о себе каждый день и каждый час. Тревожный шепоток об очередном аресте знакомых или сослуживцев, гулявший по коридорам Лубянки, все более сгущал жуткую атмосферу вокруг семьи Судоплатовых. Он приходил на работу и:

«…сидел у себя в кабинете за столом, ничего не делая. Новые сотрудники не решались общаться со мной, боясь скомпрометировать себя. Помню, что начальник отделения Гаранин, беседуя со своим заместителем в моем присутствии, переходил на шепот, опасаясь, что я могу подслушать» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1959 годы. С. 99).

Горечью и досадой на своих соратников пропитаны эти строки. Но Павел Анатольевич не упрекал их в слабости, поскольку каждый выживал как мог. Теперь не только его судьба, но и жизнь жены висели на волоске. Исключение из партии для сотрудника органов госбезопасности в то время было равносильно смертному приговору не только ему самому, а родственникам, в лучшем случае грозило ссылкой

Логического, разумного объяснения тому, что произошло с Судоплатовым, тысячами других сотрудников органов госбезопасности, с полководцами и командирами Красной армии, найти трудно. Можно лишь предположить, что годы непримиримой борьбы за власть над партией и огромной страной с идейными противниками Троцким, Зиновьевым, Радеком и другими в горячечном сознании Сталина «породили чудовищ». Их первыми жертвами стали представители т. н. «ленинской гвардии», за ними наступил черед сотрудников органов госбезопасности, руками которых Сталин расправлялся со своими политическими оппонентами.

В наши дни, когда этот документ-выписка из протокола № 15 заседания партийного комитета 5‐го партколлектива ГУГБ НКВД СССР от 23 ноября 1938 года стал достоянием гласности, даже самый пристрастный к Павлу Анатольевичу критик не обнаружит в нем ни одного факта, дающего основания подозревать его в тех абсурдных обвинениях, которые пытались инкриминировать ему выступавшие. В них звучали раздражение и зависть к его успехам, быстрой карьере и несомненному таланту, который так ярко проявится в грядущей войне. Обыкновенная серость всех этих гукасовых, нагибиных и дудукиных только и может, что существовать, испачкав в грязи тех, кто ярок и независим.

Приняв решение об исключении Судоплатова из партии, они поторопились поставить на нем крест, но судьба распорядилась иначе. Главный «режиссер» Сталин решил, что очередной «мавр», Ежов, сделав свое дело, должен быть удален. 25 ноября 1938 года с назначением «дикорастущего» земляка Вождя Лаврентия Берии на должность наркома НКВД СССР «конвейер репрессий» приостановился.

Задыхающимся в тисках террора стране и народу требовалось объяснить, кто виновен в чудовищных злодеяниях, что творились последние годы. Искать долго не пришлось — «козлом отпущения» в очередной раз оказались «враги, пробравшиеся в органы государственной безопасности» во главе с Ежовым, как позже выяснилось, «готовившими заговор и убийство товарища Сталина».

К тому времени «главный режиссер» Сталин посчитал, что пришел час опустить занавес во всесоюзной драме, получившей название «Большой террор». Сделал он это с присущим ему блеском. 17 ноября 1938 года по его инициативе было принято совместное постановление Совета народных комиссаров (СНК) СССР и ЦК ВКП(б) «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия». В нем в очередной раз партийные функционеры постарались обелить себя и лицемерно представить народу, что все случившееся с ним есть не что иное, как результат действий троцкистов — врагов молодого Советского государства — и их «пятой колонны», существующей в стране. В частности, в постановлении подчеркивалось:

«…СНК СССР и ЦК ВКП(б) отмечают, что в 1937–1938 годах под руководством партии органы НКВД проделали большую работу по разгрому врагов народа и очистке СССР от многочисленных шпионских, террористических, диверсионных и вредительских кадров из троцкистов, бухаринцев, эсеров, меньшевиков, буржуазных националистов, белогвардейцев, беглых кулаков и уголовников, представлявших серьезную пищу для иностранных разведок в СССР, и в особенности разведок Японии, Германии, Польши, Англии и Франции…

Очистка страны от диверсионных, повстанческих и шпионских кадров сыграла свою положительную роль в деле обеспечения дальнейших успехов социалистического строительства…

Массовые операции по разгрому и выкорчевыванию вражеских элементов, проведенные органами НКВД в 1937–1938 годах при упрощенном ведении следствия и суда, не могли не привести к ряду крупнейших недостатков и извращений в работе органов НКВД и Прокуратуры.

Больше того, враги народа и шпионы иностранных разведок, пробравшиеся в органы НКВД, как в центре, так и на местах продолжали вести свою подрывную работу, старались всячески запутать следствие и агентурные дела, сознательно извращали советские законы, проводили массовые и необоснованные аресты, в то же самое время спасая от разгрома своих сообщников, и в особенности засевших в органах НКВД».

В постановлении не была упомянута фамилия наркома Ежова, но посвященным было и так ясно, что тот обречен. 25 ноября 1938 года его освободили от должности и позже переместили на второразрядный пост наркома водного транспорта СССР. Опытный режиссер Сталин, прежде чем отдать свою жертву под топор палача, на время ее «подвешивал».

10 апреля 1939 года Ежова арестовали. Вслед за этим началась очередная зачистка органов от ставших уже ненужными и опасными исполнителей воли Вождя. В камеры внутренней тюрьмы один за другим последовали другие руководители НКВД: Михаил Фриновский, Израиль Леплевский, Николай Николаев-Журид, Николай Федоров и Исаак Шапиро. К середине 1939 года были сняты со своих должностей почти все наркомы внутренних дел союзных и автономных республик, большинство начальников УНКВД краев и областей.

Так сами разоблачители «врагов народа» пополнили собой их списки. Специальные комиссии из ЦК ВКП(б) и сотрудников наркомата, назначенных Берией, занялись пересмотром тех дел, что фабриковали подчиненные Ежова. По результатам проверки часть жертв была реабилитирована, а те, кто уцелел после «следственного конвейера ежовщины», вышел на свободу из тюрем и лагерей. Таких оказалось свыше двухсот тысяч человек.

Не обошли стороной эти перемены и Павла Анатольевича. Партийное расследование «о его враждебной деятельности» было приостановлено. Теперь все зависело от того, куда качнется чаша весов в руках нового наркома Берии. А тому, похоже, пока было не до Судоплатова, так как приходилось разгребать «завалы врага народа Ежова». Затихли и злопыхатели Павла Анатольевича. Молчал и «большой партком» — ГУГБ НКВД СССР, где в течение восьми месяцев пылились материалы персонального дела бывшего коммуниста Судоплатова.

14 июля 1939 года, наконец, состоялось заседание бюро парткома ГУГБ НКВД СССР. Началось оно с заслушивания Павла Анатольевича по существу обвинений, предъявленных ему на партийном собрании 5‐го партколлектива ГУГБ НКВД от 23 ноября 1938 года. Вот что он сказал членам бюро:

«…В части отношений с разоблаченным врагом народа СОБОЛЬ и ее мужем. Мы с ней дружили, в особенности после того, как моя жена с ней познакомилась в доме отдыха, с ее мужем я не дружил. О ее преступной деятельности я ничего не знал.

Вопрос о ГОРОЖАНИНЕ: вся эта история тянется долгое время. Надо сказать, что, когда я приехал в прошлом году из командировки, меня везде поздравляли с успешным выполнением задания партии и правительства, а вот в ноябре меня исключают из партии.

По существу личных отношений с ГОРОЖАНИНЫМ: у меня не было сведений о том, что он подписывал «платформу 83». Я не знал, и это даже меня поразило, ибо я его знал как ответственного работника. На Украине он руководил операциями по троцкистам, и для меня было непонятно, как он может вдруг сам оказаться троцкистом, поэтому я выступал на партсобрании и говорил, что это дело нужно расследовать. Когда мне разъясняли все это дело, я согласился с этим и на партсобрании голосовал за его исключение.

О БЫСТРОЛЕТОВЕ: сначала мне говорили, что я никакого участия не принимал в розыске и аресте БЫСТРОЛЕТОВА, несмотря на то, что имеются на него мои докладные записки и рапорта. Могло случиться так, что я в это время писал о БЫСТРОЛЕТОВЕ спецсообщение, а мог работать, так как мы знаем людей по кличкам.

Я неоднократно ставил вопрос об аресте БЫСТРОЛЕТОВА перед ШПИГЕЛЬГЛАЗОМ. По тем данным, которыми я располагаю, ПАССОВ пришел к нам в отдел в апреле, а он был уволен в январе. Следователь ПАССОВ не мог знать этого человека. Между тем, я все время твердил, что этот человек не арестован.

Как-то я зашел к ШПИГЕЛЬГЛАЗУ, смотрю: он бегает по комнате взад-вперед и кричит: «Я — японский шпион, я — японский шпион». И тут же мне сказал, что ему передали ключи от сейфа и в нем обнаружили материалы, в которых он изобличается как японский шпион. В это время следствие шло полным ходом, и если бы я подал заявление, оно бы ничем не помогло, поэтому ничего и не писал. ШПИГЕЛЬГЛАЗ тут же вызвал одного из начальников отделения и дал ему распоряжение, чтобы он принес ему дело, в котором имеются материалы о его борьбе с японской разведкой на ДВК.

Я считаю, что все эти обвинения, которые мне приписывают, я их не заслуживаю, единственно то, что я действительно дружил с СОБОЛЬ…»

После разъяснений Павла Анатольевича последнее слово оставалось за членами бюро «большого парткома». Оно, вероятно, уже было предопределено сверху. На этот раз Павлу Анатольевичу не пришлось выслушивать вздорных обвинений. Заслушивание покатилось не по обвинительной колее. И здесь лучше снова обратиться к беспристрастным строчкам протокола.

«Вопрос СУДОПЛАТОВУ:

— Вот вы говорите, что дело ГОРОЖАНИНА вас ошарашило, в каком году это было?

— Это было в 1936 году.

— Когда вы разговаривали с ПАССОВЫМ о БЫСТРОЛЕТОВЕ, что он высказал?

— ПАССОВ мне сказал, что он арестован, и тогда я никаких мер не принимал. Но вдруг через несколько дней раздается звонок по телефону и мне говорит свою фамилию БЫСТРОЛЕТОВ, что вот, мол, он работал у нас, у него сейчас нет военного билета, послужного списка и так далее и спрашивал, как это можно получить. Я ему сказал, чтобы он позвонил мне через пару дней».

Дальше слово взял член «большого парткома» Кравцов:

«…У т. СУДОПЛАТОВА было много времени, чтобы подумать, в чем он виноват, а вот здесь, на бюро парткома НКВД, он снова заявляет, что все это неправильно. 4‐йпараграфимбылпризнанправильным, аздесьотрицает. Напартсобраниипризналиегоошибкикакполитические, нонекриминальные. ОтносительноШПИГЕЛЬГЛАЗА: ШПИГЕЛЬГЛАЗвприсутствииСУДОПЛАТОВАвызвалксебеначальникаотд. ЯРИКАиемудалраспоряжение, чтобыонподбиралматериалы, реабилитирующиеегокакшпиона. СУДОПЛАТОВнесообщилпарторганизацииобэтом или наркому. У меня сейчас впечатление, что СУДОПЛАТОВ все отрицает, кроме связи с СОБОЛЬ. В 1937 году СУДОПЛАТОВ выступал на партсобрании с положительной характеристикой на ГОРОЖАНИНА в то время, когда этот вопрос был для всех ясен. Т. СУДОПЛАТОВ совершенно справедливо гордится своими заслугами, много он сделал для партии и правительства и поэтому ему и предъявляют обвинение не криминального порядка и политического…»

Видимо, здесь Павел Анатольевич перевел дыхание. Выступление Кравцова стало первым сигналом, говорившим, что его положение не столь уж безнадежно. В последующих выступлениях также не было той агрессии, с которой он столкнулся при обсуждении его персонального дела 17 ноября 1938 года на партсобрании 5‐го отдела ГУГБ НКВД СССР. Не звучало больше и нелепых обвинений, что он, покрывая «врагов народа», уклонялся от работы в стенной печати, а два костюма, присланные ему Агаянцем из Парижа, не могут свидетельствовать о буржуазном перерождении. Дальнейшее обсуждение носило скорее нравоучительный характер.

Другой член «большого парткома», в частности ПИНЗУР, сказал:

«…Вообще это дело т. СУДОПЛАТОВУ непростительно. Это можно квалифицировать как политическую беспечность. Особенно в 1938 году, после прихода Лаврентия Павловича Берии, когда это время характеризуется как период чекистских событий, когда требовалась от каждого чекиста-коммуниста настороженность. Я имею в виду факт со свидетелем. Ни для кого не секрет, что 5‐йотделбылзасорен. Ввашемприсутствииявляетсячеловек, онемуприказываетподобратьреабилитирующийматериалнаяпонскогошпиона. Т. СУДОПЛАТОВ, выдолжны были понять это и сделать соответствующие выводы, к тому, мне кажется, что у вас здесь играет ваш гонор. То, что вы сделали для партии и нашего правительства — это очень хорошо, ведь вы — коммунист, но, вместе с тем, вы должны понять свои ошибки и элементы зазнайства.

Дело с ГОРОЖАНИНЫМ было в 1937 году. Так как т. СУДОПЛАТОВ на партсобрании признал свою ошибку, голосовал за исключение его из партии, это дело отпадает.

Дело по обвинению его в связи с врагом народа СОБОЛЬ он признал.

О БЫСТРОЛЕТОВЕ: здесь видно, что СУДОПЛАТОВ приложил много усилий к аресту БЫСТРОЛЕТОВА.

Самое тяжкое то, что он знал, что на ШПИГЕЛЬГЛАЗА имеются материалы как на крупного шпиона, и никому ничего не говорил, а события в наркомате в это время должны были насторожить всех чекистов.

Вот если учесть его основные моменты и то, что все же он признал за собой вину, можно будет ограничиться вынесением не строгого выговора, а выговора…»

Предложение Пинзура поддержал и следующий выступающий Буланов. К нему присоединился Семенов. Он упрекнул Леоненко — секретаря партийного комитета 5‐го партколлектива ГУГБ НКВД в его непоследовательности и недостаточной принципиальности, заявил:

«…Я знаю историю всего этого дела. Вот, например, пишут справки на СУДОПЛАТОВА (зачитывает справку, а также выдержку из справки на БЫСТРОЛЕТОВА). Вот такого рода справки и документы пишутся на человека и, безусловно, такие документы могут вывести человека из колеи. Я себе представляю положение СУДОПЛАТОВА на собрании, но в таких случаях нужно всегда быть принципиальным во всем. Я считаю, что товарищи 27.12. 38 г. неправильно составили справку, представили наркому, которая не соответствует действительности. Пишут справки про одно, а через некоторое время ставится уже вопрос о его исключении. Правда, товарищ допустил грубую ошибку, в то время как это дело было недостаточно проверено. Я считаю, что серьезным политическим обвинением СУДОПЛАТОВА является то, что здесь было сказано выше товарищами, он не имел никакого права этого допускать. Видя, что враг мечется из угла в угол, и ничего никому не говорить. У меня остается мнение, что т. СУДОПЛАТОВ сегодня не осознал до конца своих проступков. То, что вы допустили беспечность в отношении ШПИГЕЛЬГЛАЗА — это верно. Почему вы не пришли в парторганизацию и не рассказали, что слышали от ШПИГЕЛЬГЛАЗА? Это разве не называется политической беспечностью?

В деле с ГОРОЖАНИНЫМ я ничего не вижу компрометирующего т. СУДОПЛАТОВА: он голосовал за его исключение из партии тогда на собрании, а сейчас ему это инкриминируют.

Т. ЛЕОНЕНКО не хочет признать, что они тогда неверно поступили с этими справками и так далее. Вина СУДОПЛАТОВА еще и в том, что, будучи в близких отношениях с СОБОЛЬ, он не смог распознать врага. Я согласен с предложениями т. БУЛАНОВА и ПИНЗУРА: за проявление политической беспечности объявить выговор с занесением в личное дело».

Леоненко ничего другого не оставалось, как следовать новой линии партии, направленной на искоренение «перегибов и ежовщины». Он вынужден был изгибаться вместе с нею.

Позиция Семенова нашла поддержку у остальных членов бюро «большого парткома», и они постановили:

«…За притупление политической бдительности т. СУДОПЛАТОВУ объявить выговор с занесением в личную карточку.

ВЕРНО: пом. секретаря парткома ФИЛАТОВ».

Показательная и поучительная для остальных сотрудников 5‐го отдела ГУГБ НКВД порка Судоплатова состоялась. Потом он не один раз вспоминал ироничное высказывание своего будущего соратника и друга Эйтингона. Тот говорил:

«Чтобы не угодить под репрессии, надо быть не евреем и не генералом госбезопасности».

В словах Эйтингона, на самом деле, была немалая доля истины. Павел был капитаном госбезопасности, по национальности украинцем, и потому не только остался в партии, а и продолжил службу в окружении очередного «партийного набора», направленного на оздоровление органов госбезопасности.

К тому времени большинство профессионалов, прошедших «школу» в Испании и нелегальных резидентурах «группы Яши», было расстреляно, а те, кто уцелел, «мотали» двузначные сроки в лагерях ГУЛАГа (Главное управление лагерей. — Примеч. авт.) НКВД СССР, редкие счастливцы, оставшиеся на свободе, с «волчьим билетом» перебивались случайными заработками. Их детище — резидентуры и спецгруппы в странах Западной Европы и на Ближнем Востоке — были ликвидированы.

Из штатной численности ИНО — 5‐го отдела ГУГБ НКВД СССР подверглось репрессиям около 70 % ее сотрудников, из них 92 были арестованы, а 87 уволены. Фактически советская разведка как таковая перестала существовать. Документы на имя членов Политбюро зачастую подписывали рядовые сотрудники.

Комиссия ЦК ВКП(б), работавшая в январе 1939 года в ИНО — 5‐м отделе ГУГБ НКВД СССР, констатировала:

«…НКВД не имеет за рубежом практически ни одного резидента и ни одного проверенного агента».

После такого разгрома отечественной разведки, казалось бы, уже не подняться с колен. И тем удивительнее, что спустя короткое время она снова смогла восстановить свои оперативные позиции за рубежом и обеспечить получение важной политической, экономической и военной информации.

В чем причина этого? Ответ надо искать в том, что у представителей левых движений, интеллектуалов, а также значительной части патриотично настроенной аристократии соглашательская позиция ведущих западных держав США, Великобритании и Франции с захватнической политикой фашистской Германии вызвала резкое неприятие. После «мюнхенского сговора» 1938 года Чемберлена и Даладье с Гитлером и Муссолини, в результате которого на растерзание вермахта была отдана Чехословакия, а спустя год пала Польша, антифашисты видели в Советском Союзе своего единственного защитника. И нет ничего удивительного в том, что бывшие царские генералы и отпрыски из аристократических русских семей, потомки сэров и пэров, они, в подавляющем своем большинстве, бескорыстно шли на сотрудничество с советской разведкой.

Несмотря на весь трагизм положения — репрессии 1930‐х годов — предвоенные годы можно по праву назвать «золотым веком» советской разведки. Идеи социализма и борьбы с фашизмом окрасили ее деятельность самым привлекательным для горячих сердец цветом — цветом патриотизма и романтики. В противном случае английские аристократы Ким Филби, Энтони Блант, Гай Бёрджес, Дональд Маклин и Джон Кернкросс из «великолепной кембриджской пятерки», знаменитый мексиканский художник Давид Сикейрос, звезда немецкого театра, русская актриса Ольга Чехова, крупные физики-ядерщики Клаус Фукс, супруги Розенберг и многие другие, имена которых до сих пор хранят в тайне архивы отечественных спецслужб, вряд ли бы стали сотрудничать с советской разведкой.

Разведка — это прежде всего интеллектуальный союз между разведчиком и агентом. Он возможен в том случае, если есть доверие, основанное на взаимном уважении и близости во взглядах. Зависимость, страх и деньги — это не самый прочный и лучший фундамент, на котором зиждется успех в разведке, рано или поздно он дает трещину. Фундаментом такого негласного сотрудничества выступают идеология и успехи в экономике. В конце 30‐х годов Советский Союз обладал и тем и другим.

На фоне деградации буржуазных демократий и продажности правителей фантастический рывок СССР из вековой отсталости и разрухи многолетней Гражданской войны выглядел впечатляющим. К 1939 году его экономика вышла на второе место в мире, а достигнутые ею результаты поражали воображение самых закоренелых скептиков. Еще ни одному народу и ни одной идее не удалось сделать то, что свершилось тогда в Советской России.

Разгадку этого невероятного феномена можно найти не у апологетов социализма и Сталина, а у их противников, в частности, у конкретного капиталиста, председателя правления британского банка «Юнайтед доминион» Гиббсона Джарви.

В октябре 1932 года он посетил СССР, перед ним были открыты многие двери. И он не через замочную скважину, а воочию мог увидеть все то, что происходило в СССР. По возвращении в Англию Джарви поделился своим впечатлениями в прессе. Они заслуживают того, чтобы привести их:

«…Я хочу разъяснить, что я не коммунист и не большевик, я — определенный капиталист и индивидуалист… Россия движется вперед, в то время, как слишком много наших заводов бездействует и примерно 3 млн нашего народа ищут в отчаянии работы. Пятилетку высмеивали и предсказывали провал. Но вы можете считать несомненным, что в условиях пятилетнего плана сделано больше, чем намечалось… Не пытайтесь недооценивать русских планов и не делайте ошибки, надеясь, что Советское правительство может провалиться… Сегодняшняя Россия — страна с душой и идеалом. Россия — страна удивительной активности… Быть может, самое главное, важное — в том, что вся молодежь и рабочие в России имеют одну вещь, которой, к сожалению, недостает сегодня в капиталистических странах, а именно — надежду» (История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 годов. Т. 1. С. 55. М., 1963).

Джарви — до мозга костей капиталист, но которому не откажешь в уме и прагматизме, увидел главный стержень советской России — новый дух нации и мобилизационный характер экономики. Именно «вся молодежь и рабочие», воспитанные в любви к Отечеству и свято верящие в идеи социализма, в час тяжких испытаний 1941–1945 годов спасли страну от порабощения и уничтожения.

Подтверждение тому можно найти и в воспоминаниях Павла Анатольевича. В частности, он писал:

«…Мое восприятие событий того времени (революции. — Примеч. авт.) можно считать типичным для семей с низким достатком, которым нечего было терять. Вполне естественно, я всей душой поверил, прочтя «Азбуку революции», что общественная собственность будет означать построение справедливого общества, где все будут равны, а страной будут управлять представители крестьянства и рабочего класса в интересах простых людей, а не помещиков и капиталистов» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 16).

Оказавшись в полной изоляции, в кольце врагов, власть большевиков не капитулировала перед ними, так как опиралась на доверие и поддержку подавляющей части населения. Рабочие, крестьяне и значительная часть интеллигенции видели в ней свою кровную власть. Она вместе с ними воплощала в жизнь мечту-надежду о справедливом обществе с равными возможностями для всех. Она пробудила дремавшую в народе колоссальную созидательную и творческую энергию. И он — народ — совершил невозможное, нашел в себе силы киркой и лопатой поднять страну из ужасающей восьмилетней разрухи после Первой мировой и братоубийственной Гражданской войны. Своим самоотверженным трудом он опроверг все пессимистические прогнозы ненавистников советской власти, отводивших ей не более нескольких лет. Она утвердилась на гигантской территории всерьез и надолго. То, что за двадцать с небольшим лет совершили наши деды, отцы и матери, иначе, как историческим подвигом не назовешь

Таков был феномен того времени и таков был феномен той советской власти. Пережив чудовищные репрессии и одновременно добившись невиданных успехов в экономике и духовной сфере, страна в раздвоенном состоянии подходила к своему главному испытанию — Великой Отечественной войне. Ее грозные всполохи все более отчетливо вспыхивали как на восточных, так и на западных границах. Угрозу грядущей агрессии фашистской Германии и ее сателлитов усиливал раскол в международном коммунистическом движении. Идеолог глобальной всемирной революции Троцкий и его окружение, ослепленные ненавистью к Сталину и опираясь на финансовую поддержку магнатов из США, готовы были на все, даже на союз с дьяволом ради того, чтобы сокрушить его и разрушить модель «сталинского социализма».

В Кремле отдавили себе в этом отчет. Уничтожив так называемую «пятую колону», в чем Сталин был убежден, он сосредоточился на подготовке страны к войне с Германией и Японией. В ее неизбежности у него не существовало ни малейших сомнений. Позже он рассказал об этом при личной встрече с премьер-министром Великобритании У. Черчиллем. Она имела место в Москве и проходила с 12 по 17 августа 1942 года. Как вспоминал Черчилль, в разговоре с ним Сталин прямо заявлял:

«…Мне не нужно было никаких предупреждений. Я знал, что война начнется, но я думал, что мне удастся выиграть еще месяцев шесть или около этого» (Черчилль У. Вторая мировая война. Кн. 2. Т. 4. С. 522).

Как искушенный политик, Сталин почувствовал эту угрозу гораздо раньше, когда в Германии к власти пришли нацисты во главе с Гитлером. О неизбежности военного столкновения он впервые открыто сказал 21 мая 1937 года на закрытом совещании руководства наркоматов НКВД и обороны. Сталин обращал их внимание на то, что:

«…Необходимо полностью учесть урок сотрудничества с немцами. Рапполо, тесные взаимоотношения создают иллюзию дружбы. Немцы же, оставаясь нашими врагами, лезли к нам и насадили свою сеть» (Смерш. Исторические очерки и архивные документы. С. 13).

При этом Сталин и не подозревал, что в тени двух «империалистических хищников» таился третий еще более коварный.

Часть 6

«Drang nach оsten»

Во второй половине апреля 1939 года британское правительство подбросило советскому руководству затравку — проект Декларации, который определял бы меры по обеспечению мира и европейской безопасности. Одно из ее положений гласило:

«…В случае акта агрессии против какого-либо европейского соседа Советского Союза, который бы оказывал сопротивление, можно будет рассчитывать на помощь Советского правительства, если она будет желательна, каковая помощь будет оказана путем, который будет найден более удобным» (АВП. Дело англо-франко-советских переговоров 1939 г. Ф. 069. Оп. 23. Д. 1. П. 66. Л. 33).

При этом британская сторона не брала на себя каких-либо встречных обязательств и, видимо, не намеривалась. 28 марта 1939 года министр иностранных дел Великобритании Э. Галифакс через своего посла в Вашингтоне конфиденциально информировал госдеп США об истинной позиции британского правительства на предстоящих переговорах с Советским Союзом. Она сводилась к тому, что:

«…Англия, приступая к переговорам с СССР, не намерена устанавливать с ним действительное сотрудничество» (Документы британского МИДа 1919–1939 гг. 3‐е издание. Т. 5 С. 649).

Что касается позиции правительства Польши, вокруг которой ломалось столько копий, то она нашла отражение в телеграмме ее министра иностранных дел Ю. Бека, адресованной 14 мая 1939 года послу в Лондоне Э. Рачинскому. В частности, он ориентировал его на то, что:

«…наша позиция по вопросу об англо-французских-советских переговорах не может быть ни отрицательной, ни положительной, поскольку в этих переговорах мы участия не принимаем… Мы по-прежнему придерживаемся той точки зрения, что договор о взаимной польско-советской помощи ускорил бы конфликт» (Станкевич М. Сентябрьская катастрофа. М.: Иностранная литература, 1953. С. 215).

Грязные «игры»

В Москве не знали об этой закулисной политической кухне и оперативно отреагировали на предложения Лондона и Парижа. В течение апреля — мая 1939 года по дипломатической линии между Советским Союзом, Великобританией и Францией шел интенсивный обмен проектами будущего трехстороннего соглашения. Но дальше слов дело не шло, и тогда 23 июля советское руководство сделало практический шаг — оно предложило организовать в Москве трехсторонние переговоры военных миссий, которые бы оценили угрозы безопасности в Европе и на этой основе определили бы меры по ее уменьшению.

Несмотря на то что ситуация вокруг Польши обострялась с каждым днем — угроза нападения на нее Германии становилась все более реальной, ее союзницы Британия и Франция прислали своих представителей только 11 августа. Примечательно, что руководители делегаций адмирал Р. Дракс, до этого призывавший к войне с СССР, и генерал Ж. Думенк не были уполномочены подписывать каких-либо документов. Перед отъездом в Москву Ж. Думенк был ознакомлен с директивой Генштаба Франции. В ней ему предписывалось:

«…Не в наших интересах, чтобы он (Советский Союз. — Примеч. авт.) оставался вне конфликта, сохраняя нетронутыми свои силы» (АВП. Дело англо-франко-советских переговоров 1939 г. Ф. 069. Оп. 23. Д. 1. П. 66. Л. 240. Документ был обнаружен советскими представителями среди трофейных материалов германского Министерства иностранных дел).

Переговоры в Москве продолжались до 18 августа и напоминали скорее разговор слепого с глухим. В то же самое время в Лондоне министр внешней торговли Британии Р. Хадсон проводил тайные встречи с посланцем Берлина крупным специалистом в области экономики Г. Вольтатом. На них обсуждались вопросы будущего разграничения «жизненных пространств» между Британией и Германией.

За двое суток до их встречи, ранее 16 августа в Берлине состоялась другая не менее важная беседа полномочного представителя правительства Великобритании Г. Роппа и идеолога нацистской партии А. Розенберга. На ней фактически была предрешена судьба Польши. В лице Роппа Германия получила важный сигнал: ее агрессия против Польши не встретит со стороны Великобритании решительных военных действий. Он дал понять Розенбергу:

«…Возможен такой вариант, что Германия быстро покончит с Польшей. Хотя к этому времени война (с Англией и Францией будет объявлена. — Примеч. авт.), в тот период она будет вестись обеими сторонами как оборонительная… поскольку из-за государства, которое уже практически прекратило бы свое существование в первоначальном виде, ни Британская империя, ни Германия не поставили бы на карту собственное благополучие» (ADAP. Serie D. Bd. 7. S. 68–69).

В Москве о двойной игре британских и французских партнеров по переговорам начали догадываться и все-таки до последнего рассчитывали на их благоразумие. Для Берлина она не составляла секрета, но опасение, что в ходе переговоров Москве удастся склонить к своему варианту соглашения Лондон и Париж, вынудили Гитлера играть на опережение.

Хорошо зная коварство британских правителей и помня уроки прошлого, когда война Германии на два фронта привела ее к поражению, он решил на время нейтрализовать одного из будущих противников.

15 августа 1939 года германский посол Ф. Шуленбург в устной форме довел до советских руководителей позицию Гитлера. В частности, в беседе с министром иностранных дел СССР В. Молотовым он сказал:

«…В настоящее время они (Британия и Франция. — Примеч. авт.) вновь пытаются втравить Советский Союз в войну с Германией. В 1914 году эта политика имела для России худые последствия. Интересы обеих стран требуют, чтобы было избегнуто навсегда взаимное растерзание Германии и СССР в угоду западным демократиям» (Архив МО РФ. Ф. 1. Оп. 2082. Д. 14. Л. 405–406).

Одновременно с действиями Шуленбурга в Москве в самом Берлине в глубочайшей тайне готовился визит Геринга в Великобританию для встречи с Чемберленом. Она была назначена на 22 августа и должна была состояться в загородной резиденции премьера в Чеккерсе. На ней предстояло согласовать детали будущего германо-британского соглашения.

Чаши весов в судьбах Европы и мира на время застыли. Игра политиков перешла в эндшпиль. Всего один неверный ход, и она могла ввергнуть собственный народ и народы других стран в бездну немыслимых страданий либо дать надежду на мирный исход драмы, разворачивавшейся в Европе. К сожалению, в очередной раз непомерные амбиции и цинизм британских и французских политиков взяли верх над здравым смыслом и уважением к человеческой жизни. Они не сделали решительных шагов навстречу советской стороне в поиске компромисса по спорным позициям в Декларации.

Сталин все еще надеялся добиться прорыва на переговорах с британской и французской делегациями и потому предложение Шуленбурга отклонил. Однако эти надежды советского руководителя не оправдались. В этой грязной игре западных политиков им подыгрывала Польша. Несмотря на растущую угрозу нападения Германии, ее политики высокомерно отметали все предложения советской стороны о допуске на территорию Польши частей Красной армии для отражения возможной агрессии. Эта их недоговороспособность привела к тому, что переговоры в Москве с французской и британской сторонами были отложены до 21 августа.

Паузой не замедлили воспользоваться в Берлине. Сталину сделали предложение, не оставлявшее ему выбора.

20 августа 1939 года Гитлер направил в адрес советских руководителей секретное обращение. По своему содержанию оно больше напоминало ультиматум:

«…В отношениях Германии с Польшей может каждый день разразиться кризис, в который будет вовлечен Советский Союз, если он не согласится безотлагательно на подписание договора о ненападении. Поэтому я (Гитлер. — Примеч. авт.) еще раз предлагаю Вам (Сталину. — Примеч. авт.) принять моего министра иностранных дел во вторник 22 августа, самое позднее, в среду 23 августа. Имперский министр иностранных дел будет облечен всеми чрезвычайными полномочиями для составления и подписания пакта о ненападении» (Weltgeschichte der Gegenwart in Dokumenten. Bd. 111. S. 161).

Политическая схватка в Европе достигла своей кульминации. Счет в будущей войне уже шел не на дни, а на часы. Сталин из двух зол, как ему казалось, выбрал наименьшее. В ситуации, когда Великобритания и Франция завели переговоры в тупик, а Красная армия вела ожесточенные бои с японцами на реке Халхин-Гол, советским руководителям ничего другого не оставалось, как начать свою игру, чтобы оттянуть неизбежную войну на западных границах СССР.

23 августа 1939 года в Москве Молотов и Риббентроп подписали советско-германский пакт о ненападении сроком на 10 лет.

Известно — пакты и договоры заключаются для того, чтобы затем их нарушать. Опытные дипломаты Молотов и Риббентроп, ставя свои подписи под документами, это хорошо знали и потому не питали иллюзий в отношении долговечности мирных отношений между Советским Союзом и Германией. В сложившейся ситуации договор с Германией был необходим советской стороне как воздух. Вести войну на три фронта: против Японии, захватившей весь северо-восток Китая и грозовой тучей нависавшей над советским Дальним Востоком, против Германии на западе и… против Франции с Великобританией — на юге, было бы равносильно самоубийству.

До определенного времени открытие третьего фронта в Закавказье на фоне переговоров с британской и французской делегациями представлялось в Кремле верхом цинизма и безответственности западных политиков. В Москве отказывались верить сообщениям своих разведчиков о подготовке Франции и Великобритании к нападению на СССР. Советское руководство не допускало мысли о том, что партнеры по переговорам вели двойную игру и втайне планировали нанести удар под дых — по Закавказью.

Донесения в Центр, поступавшие из нелегальных резидентур, возглавляемых Ш. Радо и А. Дейчем, о том, что в глубочайшей тайне, в тиши армейских кабинетов узким кругом французских и британских офицеров разрабатывается план военных действий против СССР в Закавказье, до определенного времени воспринимались Сталиным как провокация.

Однако новые данные, поставляемые ему по разведывательным и дипломатическим каналам, все меньше оставляли сомнений в том, что война в Закавказье может стать реальностью. Подтверждением тому служили конкретные факты. Летом 1939 года в Турции появились группы французских и британских специалистов. С их участием в восточных провинциях в спешном порядке создавалась сеть военных аэродромов. После завершения работ на них были переброшены эскадрильи бомбардировщиков ВВС Франции и Великобритании.

Таким образом, план военных действий коварных французов и англичан в советском Закавказье приобретал все более осязаемые очертания и не был игрой воображения советских разведчиков. Во французском Генштабе он получил кодовое название «Южный план». Его непосредственной разработкой занимались генерал М. Гамелен и адмирал Ж. Дарлан. Планом предусматривалось нанесение массированных бомбовых ударов по нефтепромыслам Баку с территории Турции. Он не был отменен даже после того, как под ударами вермахта пала Польша.

С приближением весны 1940 года война в Закавказье против СССР становилась все более реальной.

«…В первой половине апреля французское правительство трижды обсуждало доклад генерала М. Вейгана о подготовке нападения на Советский Союз, и это несмотря на то, что Германия уже вторглась в Данию и Норвегию. Премьер-министр Франции П. Рейно, сменивший Даладье, требовал, чтобы все приготовления к нападению на Баку были завершены в двухнедельный срок» (История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 1. С. 275).

После доработки Вейганом «Южного плана» правительство Франции утвердило его. Срок нападения на Советский Союз был установлен на конец июня — начало июля 1940 года. Но военная операция Франции так и осталась на бумаге. Фашистская Германия, этот заматеревший хищник, почувствовавший запах большой крови, набросился на тех, кто его вскормил.

Сила, не принесшая радости

8 мая 1940 года в рамках специальной операции «Утренняя заря», разработанной в недрах абвера, бойцы разведывательно-диверсионного батальона «Бранденбург‐800», под прикрытием туристического агентства «Сила через радость», провели разведку фортификационных сооружений на территории Нидерландов, Люксембурга и Бельгии. Их турвояж радости бельгийцам и люксембуржцам не доставил. Спустя сутки головорезы из 3‐й роты батальона «Бранденбург-800», усиленные боевиками из спецподразделения «Нидерланды», переодетые в форму голландских военнослужащих, приступили к захвату важнейших мостов и переправ. В дальнейшем, смешавшись с беженцами, боевые группы просочились в Гаагу, блокировали резиденцию королевы и ключевые министерства. Фашистский военный каток играючи раздавил Бельгию с Нидерландами и покатил дальше на запад — на Францию.

10 мая диверсанты, облаченные во французскую форму, почти без выстрелов захватили, казалось бы, неприступный форт Эбен Эмаль, а затем мост через реку Шильда. Прошло еще несколько суток, и серии взрывов прозвучали в Абвиле, Реймсе, Дувре и в самом Париже. Французам, находившимся в растерянности, неуловимые и вездесущие гитлеровские диверсанты чудились повсюду. Дальше в дело вступил вермахт.

Реализуя военно-политические цели плана «Рот», танковые колонны вермахта вторглись во Францию. Ее армия, считавшаяся одной из лучших в Европе, проигрывала одно сражение за другим и стремительно откатывалась в глубь страны. Помощь союзников-британцев не спасла положения. К 26 мая 1940 года основные их силы, а также остатки французских и бельгийских войск были заперты вермахтом на узкой прибрежной полосе у порта Дюнкерка. Над ними нависла угроза уничтожения, и тогда Черчилль, сменивший на посту премьер-министра Чемберлена, принял горькое для чести британцев, но вынужденное решение. Чтобы избежать полного разгрома собственного экспедиционного корпуса и сохранить остатки французских войск, он дал команду на проведение операции «Динамо» — их эвакуацию в Великобританию.

Дни Франции были сочтены. В сложившейся ситуации, как и в случае с Чехословакией, когда Польша, воспользовавшись вторжением вермахта на территорию суверенного государства, урвала себе Тешинскую область, так союзница Франции Великобритания поспешила отхватить свой кусок от очередной агонизирующей жертвы фашистов.

3 июля 1940 года, в то время, когда несколько тысяч французских и бельгийских военнослужащих стояли насмерть, прикрывая эвакуацию из Дюнкерка, британская эскадра под командованием вице-адмирала Д. Соммервилла в далеком Оране (порт в Алжире. — Примеч. авт.) блокировала французский флот. На его предложение сдать корабли или потопить их французы ответили отказом. Завязался бой, в ходе которого они потеряли 1300 моряков, три линкора и вынуждены были сдаться. Таковой оказалась истинная цена союзничества между «империалистическими хищниками».

22 июня 1940 года французская армия бесславно капитулировала перед вермахтом. Чтобы окончательно унизить руководителей Франции и ее граждан, гитлеровцы разыграли издевательскую сцену. Они вручили условия перемирия французской стороне в том самом вагоне, в котором 11 ноября 1918 года маршал Ф. Фош принимал капитуляцию кайзеровской Германии. Спустя 22 года Гитлер отыгрался за унижение Версаля.

Британцам повезло больше. Военная операция вермахта «Морской лев» против Великобритании не увенчалась успехом. Гитлер, как следует потрепав шкуры сэров и пэров, решил оставить их на закуску и снова обратил взор на Восток — на Россию с ее несметными природными богатствами и на юг Европы — через Грецию и Югославию открывался путь к теплым морям и мировой нефтяной кладовой — Ближнему Востоку.

Подготовка к главной схватке

18.12.1940 года Гитлер подписал печально знаменитую директиву № 21 (план «Барбаросса». — Примеч. авт.), предписывавшую вермахту завершить подготовку к нападению на СССР к 15 мая 1941 года. Исходя из ее требований, абвер перенес центр тяжести разведывательной и диверсионно-повстанческой деятельности к советским границам.

Исходя из стратегического замысла плана «Барбаросса» — разгрома и покорения Советского Союза в ходе летне-осенней кампании 1941 года — руководители абвера: адмирал В. Канарис, генерал-лейтенант Ф. Бентивенья, адмирал Л. Бюркнер, генерал-майор Г. Остер, полковник Г. Пиккенброк, полковник Э. Лахузен основной упор сделали на оперативно-тактическую разведку и масштабную подготовку диверсионно-повстанческих подразделений. Именно последним, по замыслу Канариса и его подчиненных, в первые дни войны предстояло выполнить одну из важнейших задач: парализовать главный нерв любой армии — систему боевого управления войсками, посеять панику среди отступающих частей и тем самым облегчить частям вермахта достижение стратегических целей.

В этой связи в кратчайшие сроки на базе уже существующих разведывательно-диверсионных групп, прошедших обкатку при захвате Польши, Франции, Югославии и Греции, началось развертывание сверхштата печально знаменитого полка специального назначения, впоследствии — дивизия «Бранденбург-800». Но одних этих сил для решения столь масштабных задач на будущем Восточном фронте явно не хватало, и потому гитлеровские спецслужбы задействовали в полном объеме националистов всех мастей, начиная с ОУН и заканчивая армянской «Дашнакцутюн». Их планировалось использовать не только для проведения повстанческой и террористической деятельности в ближайших тылах Красной армии, а и для осуществления крупных диверсий в глубоком тылу на стратегически важных объектах — нефтепромыслах Баку и Майкопа, а также для организации восстаний в национальных республиках Северного Кавказа.

Накануне войны, 20 июня начальником отдела «Абвер-2» (подготовка диверсионно-террористической агентуры и заброска ее в тыл противника, организация диверсионных и террористических актов. — Примеч. авт.) полковником Лахузеном было издано распоряжение «О создании из числа грузинских эмигрантов диверсионно-подрывной организации «Тамара». В нем предписывалось следующее.

«…Для выполнения полученных от 1‐гооперативногоотделавоенно-полевогоштабауказанийотом, чтобыдляиспользованиянефтяныхрайоновобеспечитьразложениеСоветскойРоссии, рабочемуштабу «Румыния» поручаетсясоздатьорганизацию «Тамара», накоторуювозлагаютсяследующиезадачи:

1. Подготовить силами грузин организацию восстания на территории Грузии.

2. Руководство организацией возложить на обер-лейтенанта доктора Крамера (отдел 2 контрразведки). Заместителем назначается фельдфебель Хауфе (контрразведка 2).

3. Организация разделяется на две оперативные группы:

а) «Тамара 1» состоит из 16 грузин, подготовленных для саботажа (С) и объединенных в ячейки (К). Ею руководит унтер-офицер Герман (учебный полк «Бранденбург-800», ЦБФ 800, 5‐ярота);

б) «Тамара 2» представляет собой оперативную группу, состоящую из 80 грузин, объединенных в ячейки. Руководителем данной группы назначается обер-лейтенант Крамер.

4. Обе оперативные группы, «Тамара 1» и «Тамара 2», представлены в распоряжение 1‐ЦА(главногокомандованияармий).

5. В качестве сборного пункта оперативной группы «Тамара 1» избраны окрестности г. Яссы, сборный пункт оперативной группы «Тамара 2» — треугольник Браилов — Калараш — Бухарест.

6. Вооружение организаций «Тамара» производится отделом контрразведки 2.

С подлинным верно. Лахузен» (Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 1. Кн. 2. С. 360–362).

Одновременно в те же сроки форсированно создавались и другие разведывательно-диверсионные подразделения. В частности, из числа выходцев из республик Северного Кавказа было организовано так называемое «предприятие Шамиля» под командой капитана В. Ланге. Перед ним были поставлены две основные задачи: вывод из строя нефтепромыслов под Майкопом и организация восстаний в республиках Северного Кавказа. Позже в этих же целях был создан так называемый «Калмыцкий легион».

Главную же ставку гитлеровские спецслужбы сделали на украинских националистов и их лидера Бандеру. После оккупации Польши он был освобожден из тюрьмы, где отбывал наказание за подготовку террористического акта против министра внутренних дел Польши Б. Перацкого. Выйдя на свободу, Бандера начал энергичную борьбу за власть в ОУН с ее руководителем, полковником А. Мельником, «унаследовавшим» ее после ликвидации в 1938 году прежнего лидера и ярого врага советской власти Коновальца. Опираясь на поддержку «молодых» националистов и проявив недюжинное мастерство в «подковерной дипломатии», Бандера 11 февраля 1940 года на партийной конференции ОУН в Кракове сумел переиграть потерявшего «нюх» старого агента германской разведки Мельника (псевдоним Консул-1. — Примеч. авт.). Последний не хотел так просто отдавать власть, и борьба продолжилась. И только спустя девять месяцев, 11 ноября, на совете «Революционного провода ОУН» был утвержден ее новый состав: Бандера — руководитель, члены: Р. Шухевич (будущий капитан войск СС. — Примеч. авт.), позже оставивший о себе на Украине и в Польше зловещую память организацией массовых убийств евреев и лиц, заподозренных в связях с партизанами, а также Н. Лебедь, В. Стецько и другие.

Гитлеровским спецслужбам такая грызня между вождями украинских националистов была только на руку. Придерживаясь старого и испытанного принципа «разделяй и властвуй», они не оставили Мельника без работы. С их помощью он создал «Национальную раду Украины», боевики которой с не меньшей жестокостью, чем бандеровцы, расправлялись с непокорными.

Осенью 1940 года и весной 1941 года в Берлине с Бандерой был проведен ряд конспиративных встреч заместителем начальника отдела «Абвер‐2» полковником Э. Штольце, в ходе которых была достигнута договоренность о формировании «повстанческой армии для борьбы с большевизмом».

Получив такую мощную поддержку, Бандера и его единомышленники рьяно взялись за выполнение поставленных перед ними задач. Они готовы были сотрудничать не только с фашистами, а и с самим дьяволом ради вожделенной власти. О теснейших связях лидеров ОУН с фашистами и их прямом участии в подготовке агрессии против СССР и собственного украинского народа красноречиво свидетельствует запись беседы начальника абвера адмирала Канариса с рейхсляйтером Розенбергом о планах захвата и расчленения территории Советского Союза и порабощения его народа в предстоящей войне.

Она состоялась 30 мая 1941 года. В ходе нее шел разговор о «… расчленении русского пространства на четыре государства…, чтобы раз и навсегда освободить Германию от кошмара возможной угрозы с Востока».

В пункте № 4 протокола Канарис подтверждал готовность к сотрудничеству:

«…Я обещал рейхсляйтеру Розенбергу полное содействие в этом деле со стороны моего ведомства и, в частности, упомянул о том, что я мог бы из состава моих агентов, работающих на Абвер, назвать соответствующих лиц из числа эстонцев. Далее, я обещал распорядиться о том, чтобы также из состава учебного полка особого назначения «Бранденбург‐800», атакжеукраинскихдобровольческихформированийбыливыделенылюди, которыевнужныймоментмоглибыиспользоватьсявкачествепереводчиков, управляющихслужащих, уполномоченных и тому подобное…» (Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 1. Кн. 2. С. 351).

О том, как они должны были управлять, красноречиво говорят скупые строчки многочисленных докладных записок руководителей органов государственной безопасности Украинской ССР, которые накануне войны поступали в НКВД СССР и высшие партийные инстанции.

Так, в апреле 1941 года в докладной записке НКГБ УССР секретарю ЦК ВКП(б) Украины Н. Хрущеву «О ликвидации базы ОУН в западных областях Украины» сообщалось:

«Материалами закордонной агентуры и следствия по делам перебежчиков устанавливается, что немцы усиленно готовятся к войне с СССР, для чего концентрируют на нашей границе войска, строят дороги и укрепления, подвозят боеприпасы…

Известно, что при ведении войны немцы практикуют предательский маневр: взрывы в тылу воюющей стороны («пятая колонна» в Испании, измена хорватов в Югославии). Материалы, добытые в процессе агентурной разработки и следствия по делам участников «Организация украинских националистов» (ОУН), в том числе и воззвания в листовках организации, свидетельствуют о том, что во время войны Германии с СССР роль «пятой колонны» немцев будет выполнять ОУН. Эта «пятая колонна» может представлять собой серьезную опасность, так как она хорошо вооружена и пополняет свои склады путем переброски оружия из Германии. Так называемый Революционный провод ОУН, руководимый Степаном Бандерой, не дожидаясь войны, уже сейчас организовывает активное противодействие мероприятиям Советской власти и всячески терроризирует население западных областей Украины. Об этом свидетельствует ряд известных Вам террористических актов против сельских активистов, работников милиции и советских работников. Основную силу ОУН составляет ядро нелегалов, которых в настоящее время в западных областях УССР учтено около 1000 человек.

Население некоторых сел настолько терроризировано, что даже советски настроенные люди боятся выдавать нелегалов. Например, террористический акт против председателя сельского совета села Лапшин Бережановского района Тарнопольской области Ковара В.М. был совершен в его собственной хате двумя бандитами в присутствии шести соседей. Эти соседи не только не воспротивились убийству, но даже «не опознали» бандитов. Председатель сельсовета с. Козивка того же района Тарнопольской области Гороховский, преследуемый бандитами, вбежал в хату своего родного брата, где и был зверски убит. Будучи запуган, брат Гороховского не выдал бандитов…

Нарком государственной безопасности УССР Мешик» (Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 1. Кн. 2. С. 99—101).

И чем меньше времени оставалось до роковой даты — 22 июня 1941 года, тем все чаще в докладных записках органов государственной безопасности приводились подобные страшные примеры. Даже спустя много лет невозможно без содрогания читать их скупые строчки. Тысячи заживо сожженных, закопанных в землю, распятых на крестах сельских активистов, партийных функционеров, работников милиции, сотрудников НКВД стали жертвами националистов. Лютую смерть от их рук приняли сотни агентов органов государственной безопасности и кадровых сотрудников, внедренных в банды, на которых пала тень подозрений.

Собственно, чего было ожидать от Бандеры, Мельника, Шухевича, если их наставник, заместитель начальника «Абвера‐2» полковник Штольце, которого трудно заподозрить в обиде или ненависти к своим наиболее удавшимся «ученикам», во время допроса в Международном военном трибунале о связях лидеров ОУН с фашистской разведкой сообщил следующее:

«…В марте 1941 года, выполняя указания своего руководства, лично отдал приказ руководителям украинских националистов, германским агентам Мельнику (кличка «Консул-1») и Бандере организовать сразу после нападения Германии на Советский Союз провокационные выступления на Украине с целью подрыва ближайшего тыла советских войск, а также для того, чтобы убедить международное общественное мнение о происходящем якобы разложении Советского Союза…» Далее Штольце дает характеристику главарю ОУН: «Бандера по характеру — деятельный и энергичный, карьерист, фанатик и бандит» (Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне. Т. 1 Кн. 2. С. 285).

Именно такие и требовались гитлеровским спецслужбам: грязные дела в белых перчатках не делаются.

Второй мощный удар по тылам частей Красной армии гитлеровские спецслужбы планировали нанести с помощью прибалтийских националистов в Литве и Латвии. Тот же Штольце в показаниях Международному военному трибуналу поведал:

«…Нами были подготовлены также специальные диверсионные группы для подрывной деятельности в Прибалтийских советских республиках. Например, германской агентуре, предназначенной для заброски в Литву, была поставлена задача захватить железнодорожный туннель и мосты близ г. Вильно, а германские диверсионные группы, предназначенные для Литвы, должны были захватить мосты через реку Западная Двина. Все захваченные таким образом не разрушенные противником стратегические объекты должны были удерживаться нашими диверсионными группами до подхода регулярных германских войск» (Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 1. Кн. 2. С. 35).

О размахе диверсионно-повстанческой деятельности гитлеровских спецслужб накануне войны красноречиво свидетельствует отчет НКГБ Литовской ССР от 14 мая 1941 года.

«…Так, органами государственной безопасности Литовской ССР за период с июля 1940 года по 14 мая 1941 года было «вскрыто и ликвидировано 75 нелегальных антисоветских организаций и групп, созданных литовскими националистами, которые ставили своей задачей подготовку вооруженных антисоветских выступлений к моменту возникновения войны между Германией и СССР». Координатором этой деятельности выступал «Фронт литовских активистов», созданный «в начале 1941 года литовскими буржуазными националистами по заданию германской разведки. «Фронт» ставил перед собой задачу восстановления в союзе с Германией «независимого» литовского фашистского государства и в этих целях организовывал по всей Литве повстанческие банды, именовавшие себя партизанами» (Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 1. Кн. 2. С. 141).

Эти, а также разведывательные данные, поступавшие из берлинской, лондонской, швейцарской и токийской резидентур НКВД, не оставляли сомнений в близкой войне с фашистской Германией. Большинство из них были известны Сталину, и он, как опытный политик, видимо, не строил иллюзий на этот счет. О неизбежности войны с фашистской Германией он говорил еще 21 мая 1937 года на закрытом совещании руководства наркоматов НКВД и обороны. В частности, Сталин «…дал прямые указания наркомам Н.И. Ежову и К.Е. Ворошилову об усилении разведывательной и контрразведывательной работы спецслужб…»

И обратил особое внимание на то, что им «необходимо полностью учесть урок сотрудничества с немцами, Рапполо, тесные взаимоотношения создают иллюзию дружбы. Немцы же, оставаясь нашими врагами, лезли к нам и насадили свою сеть» (Смерш. Исторические очерки и архивные документы. Гл. «Трудные дни военной контрразведки». С. 13).

Однако в мае — июне 1941 года Сталин все еще продолжал упорно верить, что провидение отпустило ему еще полгода до решающей схватки с фашизмом. В чем его убеждала тонко сработанная специалистами гитлеровских спецслужб дезинформация, которая умело подавалась по различным каналам: разведывательным, дипломатическим и иным. В определенной степени этому способствовали и существенные противоречия по срокам нападения, силам и средствам, сосредоточенным вермахтом вдоль границ с Советским Союзом, имевшие место в разведсведениях, поступавших к Сталину из НКВД и ГРУ.

Часть 7

Если завтра война, если завтра в поход…

В то время, когда Германия и ее сателлиты укрепляли свои спецслужбы и наращивали их оперативно-боевую мощь, политическое руководство Советского Союза в лихорадочной подготовке к войне затеяло кадровую и организационную чехарду в НКВД. Вместо репрессированных профессионалов на места пришли далекие от разведки и контрразведки партийные назначенцы. Наряду с кадровой чисткой осуществлялась бездумная организационная перестройка. В связи «засильем предателей в закордонных разведывательных сетях» было ликвидировано большинство разведывательно-диверсионных резидентур («группа Яши»).

Организационная чехарда в советских органах государственной безопасности

Приграничные управления НКВД полностью свернули многолетнюю работу, связанную с оборудованием тайных баз, складов с оружием, подготовкой резерва агентуры и глубоко законспирированных разведывательно-боевых групп из числа партийно-комсомольского актива на период войны. Их организационные структуры и часть кадров, которые не подверглись репрессиям, были переданы в войска НКВД и во вновь создаваемые в Красной армии воздушно-десантные части.

Очередной и еще более разрушительный удар партийные вожди нанесли по разведке и органам государственной безопасности в целом 3 февраля 1941 года. В тот день на заседании Президиума ЦК ВКП(б) его члены приняли решение о разделении НКВД на два наркомата. По его результатам было принято следующее постановление:

«…Разделить Народный комиссариат внутренних дел СССР на два наркомата:

а) Народный комиссариат внутренних дел СССР (НКВД);

б) Народный комиссариат государственной безопасности СССР (НКГБ)…»

Из единого ведомства НКВД были выведены все разведывательные, контрразведывательные и оперативно-технические службы и сведены в НКГБ СССР. В целом это было оправданное, но крайне запоздалое решение. К тому времени монстр НКВД, распустивший гигантские щупальцы ГУЛАГа от Мурманска до Магадана, превратился в громоздкую и неповоротливую бюрократическую махину, которая работала больше на внутренние политические нужды советских вождей, чем на обеспечение внешней безопасности государства. Организационная перестройка затянулась на несколько месяцев. На Лубянке между созданными наркоматами делились этажи, кабинеты и «враги народа», никто не хотел остаться безработным. Вновь назначенные начальники тянули к себе «своих» и «топили чужих».

Следующий шаг по реорганизации органов государственной безопасности еще более ослабил их боеспособность в таком важном звене, как военная контрразведка. В соответствии с постановлением Правительства Союза ССР от 8 февраля 1941 года Особый отдел ГУГБ НКВД СССР, на который возлагались задачи «борьбы со шпионажем, диверсией, вредительством и всякого рода антисоветскими проявлениями в Красной армии, а также информирование высших инстанций о состоянии войск», был выведен из состава НКВД, преобразован в 3‐е управление и переподчинен наркому обороны и наркому Военно-морского флота. Как показало время и главный экзаменатор — война, то было крайне ошибочное решение, а его последствия имели самые пагубные последствия.

Как результат, военная контрразведка превратилась в «карманную» при командирах и во многом зависела от их воли и желаний. Теперь все назначения, даже оперативного состава, начиная с оперуполномоченного полка, утверждались приказами по военному ведомству, а по поступающей от них оперативной информации решения принимались абсолютно некомпетентными людьми. Наряду с этим многие командиры, не желая «выносить сор из избы», каждый на своем уровне «гасил» информацию, касавшуюся недостатков в организации боевой подготовки, мобилизационной готовности и т. д. Все месте взятое вело к тому, что высшее политическое руководство страны утратило один из важнейших каналов получения объективной информации об истинном положении в войсках. Кроме того, вывод Особых отделов из единой системы обеспечения государственной безопасности тут же резко сказался на результативности их работы по таким основным направлениям, как агентурное проникновение в спецслужбы противника и борьба со шпионажем.

Неизбежное под нажимом командиров смещение акцентов в работе особистов от контрразведки в сторону хозяйственно-бытовых проблем, когда им приходилось заниматься проверкой продовольственных складов и расследованием банального воровства, вело к их профессиональной деградации. К этому также примешивался и личностный момент: те из командиров, кто пережил массовые репрессии, теперь отыгрывались на особистах за свои прежние страхи и нередко ставили их в общий строй или гоняли как «сидоровых коз» на учебных полигонах.

Осложнявшаяся с каждым днем оперативная обстановка, особенно на западных границах, требовала внесения корректив в работу военных контрразведчиков. 19 апреля 1941 года было принято новое постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР о Третьих управлениях НКО и НКВМФ. В нем констатировалось следующее:

«…Практика применения постановления ЦК ВКП (б) от 8 февраля 1941 года «О передаче особого отдела НКВД СССР в ведение Наркомата обороны и Наркомата Военно-морского флота СССР» показала, что в этом постановлении не учтена необходимость взаимной информации органов госбезопасности и 3‐гоуправленияНКОиНКВМФицелесообразностьединствадействийэтихоргановпротивантисоветскихэлементов, подвизающихсяодновременно, каквнутрисистемыАрмиииВоенно-морскогофлота, такивнеее».

В развитие требований постановления в штаты органов Третьих управлений в Центре и на местах: в округах, на флотах и флотилиях, в армиях и корпусах, дивизиях, укрепленных районах и гарнизонах — были введены должности заместителей начальников Третьих управлений, отделов и отделений с непосредственным их подчинением соответствующим НКГБ — УНКГБ по территориальности. Содержались они за счет штата НКГБ — УНКГБ и назначались на эти должности их приказами.

Но и это решение носило половинчатый характер. Военная контрразведка по-прежнему действовала вне общей системы государственной безопасности. Более того, такая двойственность положения усиливала межведомственные трения. Окончательно все на свои места расставила война.

Накануне

Несмотря на субботний день, заместитель начальника 1‐го управления НКВД — НКГБ СССР (разведки) майор госбезопасности Павел Судоплатов с тяжелым сердцем покинул кабинет наркома Берии. Беседа с ним и последние информационные сообщения из западных пограничных округов, все больше напоминавшие боевые сводки с линии фронта, усиливали ощущение неумолимо надвигающейся большой беды. Это ощущение подтверждали сведения, поступавшие из Токио от Рихарда Зорге (оперативный псевдоним Рамзай) и из Берлина от Арвида Харнака (оперативный псевдоним Корсиканец) и Харро Шульце-Бойзена (оперативный псевдоним Старшина), они говорили Судоплатову, что со дня на день провокации немцев могут перерасти в крупномасштабную войну. По факту она уже шла на всем протяжении границы от Балтийского и до Черного моря. На отдельных участках немцы применяли минометы и артиллерию, счет жертв среди пограничников и мирных жителей шел на десятки. И только выдержка советских командиров и бойцов позволяла сохранять хрупкий мир, который мог рухнуть в любой миг.

Надеждам Судоплатова, на то, что дипломатам все-таки удастся остановить колесо грядущей войны, оставалось все меньше места, горькое подтверждение тому содержалось в докладе Эйтингона и его оперативной группы, вернувшейся накануне из инспекционной поездки по западным пограничным округам. Даже ему изменила его железная выдержка. Он с трудом подыскивал слова, чтобы выразить негодование той благодушной обстановке, которая сложилась во многих приграничных частях. И ему было от чего негодовать. Немногие командиры на свой страх и риск решались заниматься подготовкой личного состава в условиях, приближенных к боевой обстановке. Авиация, танки и остальная техника в большинстве своем не были рассредоточены на полевых аэродромах, позициях и замаскированы. Баки для горючего не были заправлены. Комиссары и политруки на политзанятиях твердили о дружбе и добрососедстве с Германией, а особисты — военные контрразведчики решительно пресекали всякие разговоры о грядущей с ней войне. Последние донесения, поступавшие к Судоплатову из берлинской и швейцарской резидентур, говорили об обратном.

«Неужели война?.. Неужели война?!» — эта мысль сверлила ему мозг. Судоплатов не находил себе места и, чтобы как-то избавиться от нее, пытался сосредоточиться над материалами на агентов Гейне (разведчик Александр Демьянов. — Примеч. авт.) и Колониста (разведчик Николай Кузнецов. — Примеч. авт.). Их внедрение в германскую спецслужбу — абвер, действующую с позиций посольства Германии в СССР, прошло успешно, добываемая ими информация представляла существенный интерес. Но это сегодня, а завтра, с началом войны на ее весах она мало что уже стоила бы. С закрытием посольства Германии в Москве связи, наработанные Гейне и Колонистом с его сотрудниками, неизбежно обнулялись. И эта грядущая суровая реальность вынуждала Судоплатова искать пути, как в таких условиях использовать возможности агентов для продолжения дальнейшей разведывательной работы. Он снова и снова перебирал различные варианты активизации оперативной игры, и каждый раз короткое слово «война» сводило все на нет. Окончательно измотав себя, Судоплатов сложил документы в сейф, опечатал, включил сигнализацию и сдал кабинет под охрану дежурному по управлению. Тот опустил тубус с ключами в ячейку хранилища, снял трубку телефона и связался с гаражом, чтобы вызвать машину.

— Не надо! — распорядился Судоплатов и пояснил: — Голова трещит, пройдусь пешком.

— Да, сейчас прогуляться одно удовольствие. После дождя на улице посвежело, — согласился дежурный.

— До свидания. Спокойного дежурства, — пожелал Судоплатов.

— Спасибо. Но покой нам только снится. Час назад немцы снова обстреляли наш пост на участке 91‐го погранотряда, — доложил дежурный и, не сдержавшись, в сердцах сказал: — Ну сколько это можно терпеть, товарищ майор? Пора уже всыпать!

— Придет время, всыпем, — буркнул Судоплатов и поспешил к лифту, спустился на первый этаж, через центральный подъезд вышел на площадь Дзержинского и бросил взгляд по сторонам.

Москва продолжала жить своей обычной жизнью, и ничто не говорило о той надвигающейся страшной беде, что еще несколько минут назад Судоплатов ощущал каждой клеточкой своего тела в стенах служебного кабинета. Здесь, на улице, на лицах многих прохожих светились улыбками, а в воздухе звучал задорный смех. В сквере перед Политехническим музеем играл духовой оркестр, музыканты исполняли снова вошедшую в моду мелодию «Амурские волны». В такт ей несколько пожилых пар грациозно вальсировали. Все вокруг дышало миром, покоем и было исполнено радостью жизни.

После прошедшей грозы покой установился и в природе. Ветер стих, его легкие порывы шаловливо поигрывали листвой кленов и лип. Луч заходящего солнца жаром блеснул на колокольне Ивана Великого и померк. Вечерние сумерки опустились на Москву. После проливного дождя жар, исходивший от мостовой и стен зданий, спал, в воздухе появилась бодрящая свежесть, и город ожил. Пестрые, разноголосые людские ручейки захлестнули улицы. В парках и скверах на танцевальных площадках молодежь самозабвенно отдавалась новым модным танцам — фокстроту и тустепу.

Судоплатов в полную грудь вдыхал бодрящий вечерний воздух, в котором смешались запахи цветов и сирени, спустился к Театральной площади и оказался в людском водовороте. Во МХАТе только что закончился спектакль «Мертвые души», игра актеров вызвала у зрителей бурю эмоций. Судоплатов безоглядно отдался во власть людской реки, и она вынесла его на улицу Горького, бывшую Тверскую. Отсюда рукой было подать до дома, в квартиру он поднялся, окончательно овладев собой. Супруга Эмма, тонко чувствовавшая его настроения, не уловила той бури чувств, что еще недавно бушевала в нем. И тому была причина, ее отметили в числе лучших по итогам работы подразделения в первом полугодии, и она находилась в приподнятом настроении.

Оно передалось Судоплатову, и тревога отошла на второй план. За поздним ужином он старательно избегал разговора на тему отношений с Германией, в последние дни ставшую злободневной, и поддержал предложение провести первую половину воскресенья на пляже Водного стадиона. Разговор прервал стук в дверь — это подошла соседка — жена наркома Меркулова. Она не удержалась, чтобы не продемонстрировать Эмме новое платье, сшитое в ателье у модного модельера Мишкина. Они уединились в гостиную. Судоплатов прошел в спальню и, по уже сложившейся традиции, обратился к изучению немецких газет. На первых полосах в глаза бросалось заявление ТАСС о том, что:

«…Несмотря на очевидную бессмысленность слухов о войне, ответственные круги в Москве все же сочли необходимым, ввиду упорного муссирования этих слухов, уполномочить ТАСС заявить, что эти слухи являются неуклюже состряпанной пропагандой враждебных СССР и Германии сил, заинтересованных в дальнейшем расширении войны…»

Он не стал читать комментарии, свинцовая усталость дала знать о себе, и лег спать.

В эти самые минуты за тысячи километров от Москвы на протяжении всей западной границы вооруженная до зубов армада вермахта и европейских сателлитов фашистской Германии изготовилась для вероломного нападения. Баки самолетов, танков и машин были заправлены под завязку, орудия расчехлены, личный состав обеспечен трехдневным сухим пайком, а фляжки наполнены шнапсом. Командиры частей заняли места на наблюдательных пунктах и ждали наступления часа «Ч». То, что они видели в последние дни на советской территории, вызывало неподдельное изумление.

Опытный взгляд тех, кто имел за спиной три года войны, не замечал признаков подготовки подразделений Красной армии к боевым действиям. Их служебно-хозяйственная деятельность подчинялась распорядку предвыходного дня. На спортивных городках гудел задорный людской муравейник, у бань царило веселое оживление, перед клубами, на летних площадках киномеханики натягивали экраны, вокруг них вился рой неугомонной ребятни.

День подошел к концу. Вечерние сумерки быстро сменились июньской ночью. Она длилась недолго. Порывистый ветер сорвал молочно-белую вуаль, укрывавшую Буг, и мелкая рябь сморщила зеркальную поверхность. Звезды трепетно мигнули и растворились в иссини бездны неба. В кустах робко защебетали птицы. Хрустально-чистый воздух, в котором смешались запахи полевых цветов, стал недвижим. Предрассветные сумерки сгустились, и через мгновение восток озарила яркая вспышка. Из-за горизонта появилась алая, как кровь, кромка диска солнца. Последний мирный день вступил в свои права.

Командующий 3‐й танковой группой генерал-полковник Г. Гот приник к стереотрубе. В окуляре отчетливо просматривались огневые точки Брестской крепости. На берегу Буга сквозь маскировку проглядывала тонкая паутина траншей и окопов. Гот внимательно вглядывался в оборонительные позиции, но так и не обнаружил признаков усиления постов. Жизнь гарнизона крепости и пограничной заставы шла своим повседневным чередом.

За стенами крепости также царила почти идиллическая, пасторальная благодать. Начался первый укос сочного, ароматного разнотравья. Село опустело. На заливных лугах пестрым цветником рассыпались косари. У реки, на сходнях, женщины стирали и полоскали белье. В мелководной заводи плескалась и смеялась беззаботная ребятня.

Личные наблюдения генерала подтверждали данные войсковой разведки — русские не подозревали о грядущей войне. Позже, в своих мемуарах Гот так описал тот последний мирный день.

«…21 июня я находился в передовых частях моих корпусов, проверяя их готовность к наступлению. Тщательное наблюдение за русскими убеждало меня в том, что они ничего не подозревают о наших намерениях. Во дворе крепости Брест, который просматривался с наших наблюдательных пунктов, под звуки оркестра они проводили развод караулов. Береговые укрепления вдоль Западного Буга не были заняты войсками».

Роковые иллюзии вождя

Война стояла на пороге СССР, а Сталин продолжал находиться в плену иллюзий. Он полагал, что до решающей схватки с фашизмом у него оставалось несколько месяцев, и жестоко ошибся. Накануне решающей схватки его, искушенного и опытного политика, Гитлер начисто переиграл в дипломатическом и военном плане. Он сделал беспроигрышный ход и усыпил бдительность Вождя.

14 мая 1941 года специальный курьер из Берлина доставил Сталину личное, строго конфиденциальное послание Гитлера. Оно служило искусной дымовой завесой, прикрывавшей план «Барбаросса» — нападения на СССР, и ввело в заблуждение Сталина. Фюрер хорошо знал, на какой струне души советского Вождя надо сыграть — на подозрительности, и не ошибся в своем коварном замысле. В памяти Сталина были свежи воспоминания о «военно-фашистском заговоре в Красной армии», разоблаченном органами НКВД в 1938 году. Поэтому он с пониманием отнесся к «опасениям и тревогам» Гитлера. Тот «доверительно» делился:

«…Я пишу это письмо в момент, когда я окончательно пришел к выводу, что невозможно достичь долговременного мира в Европе — не только для нас, но и для будущих поколений без окончательного крушения Англии и разрушения ее как государства…

Вы наверняка знаете, что один из моих заместителей, герр Гесс, в припадке безумия вылетел в Лондон, чтобы пробудить в англичанах чувство единства. По моей информации, подобные настроения разделяют несколько генералов моей армии… В этой ситуации невозможно исключить случайные эпизоды военных столкновений…

Я хочу быть с Вами абсолютно честным. Я боюсь, что некоторые из моих генералов могут сознательно начать конфликт, чтобы спасти Англию от ее грядущей судьбы и разрушить мои планы…

Я прошу о сдержанности, не отвечать на провокации и связываться со мной немедленно по известным Вам каналам. Только таким образом мы можем достичь общих целей, которые, как я полагаю, согласованы.

Ожидаю встречи в июле. Искренне Ваш,

Адольф Гитлер…»

Сталин, похоже, больше полагался на «искренность» Гитлера, чем на донесения собственной разведки. Резиденты в Токио Рамзай — Рихард Зорге, в Берлине Старшина — Харро Шульце-Бойзен, не только докладывали о подготовке Германии к нападению на СССР, а и называли его сроки. Однако Вождь упрямо верил, что ему удастся оттянуть начало войны, страна получит мирную передышку, а советский народ успеет завершить строительство несокрушимой цитадели социалистического государства в одной отдельно взятой стране.

И он, советский народ, полагаясь на прозорливого товарища Сталина и несокрушимую мощь Красной армии, продолжал жить мирной, полной житейских забот и радостей жизнью. Эта радость жизни была гениально воплощена в знаменитой музыкальной комедии «Волга-Волга». Она который уже месяц шла в кинотеатре «Ударник», а билеты на нее невозможно было достать. Те счастливцы, что стали его обладателем, заняв места в зале, с нетерпением ждали начала волшебства.

Наконец свет в зале погас. Яркий луч разрезал темноту и упал на экран. На нем возник белоснежный пароход, и в зал полилась чарующая музыка композитора Исаака Дунаевского. Приключения героев фильма перенесли зрителей в будущий счастливый и безоблачный мир, о котором они мечтали. Вместе с озорницей и певуньей почтальоном Дуней Петровой из самодеятельного ансамбля и руководителем симфонического оркестра Алексеем Трубышкиным они негодовали, радовались и смеялись до колик над туповатым бюрократом Бываловым.

Волшебный, удивительный мир, созданный гением Григория Александрова и Николая Эрдмана, в котором властвовал дивный голос Любови Орловой, где правили доброта, искрометный юмор и радость жизни, не оставлял у зрителей сомнений в том, что они живут в самой великой и самой могучей стране. Они твердо верили, что ни один враг не отважится напасть на СССР. А если вдруг решится, то несокрушимая Красная армия во главе с великим товарищем Сталиным разобьет его наголову.

Таким же мирным вечер казался и за тысячу километров от Москвы, на западной советской границе, в расположении Сокальской комендатуры 90‐го пограничного отряда. Жизнь и служба ее командиров и бойцов шла своим, установленным распорядком дня, чередом. После ужина дежурная смена заступила на посты. Одни новобранцы под присмотром старшины учились подшивать подворотничок к гимнастерке, другие — в Ленинской комнате, поскрипывая карандашами, писали письма на родину. Старослужащие собрались на спортивном городке, кто занимался на гимнастических снарядах, а кто-то травил анекдоты.

День подходил к концу. Уставшее за день солнце, обагрив алым отблеском прибрежные скалы, спряталось за гору. По полянам заскользили длинные, зубастые тени. Над Бугом клубился туман и косматыми языками пополз на берег. Замолкли цикады. Сонно прощебетав, в гнездах затихли птицы. На землю опустились вечерние сумерки, и все вокруг утратило привычные очертания. Воздух наполнился таинственными звуками. Тренированное ухо пограничника пыталось различить среди них те, что выдавали нарушителя.

В последнее время они действовали все более дерзко и нагло. Дня не проходило без задержаний и стычек с диверсантами и шпионами. Предстоящая ночь не обещала быть спокойной. Накануне, по данным закордонной разведки погранотряда, в расположении немецких частей происходила перегруппировка сил. Тяжелая техника: танки и самоходные орудия, переместились на новые позиции.

Все вместе взятое говорило и не только командованию, а и рядовым пограничникам: гитлеровцы затевают крупную провокацию. Поэтому на передовых постах внимательно вслушивались в звуки леса и ловили каждый подозрительный шорох. Громкий всплеск в затоне реки нарушил убаюкивающее журчание воды в камышах. Через мгновение он повторился и не походил на игру рыбы, это был крупный зверь либо человек.

Порыв ветра развеял туман, клубившийся над рекой. На берегу, среди редкого подлеска возник размытый человеческий силуэт. Нарушитель на мгновение замер, а затем от дерева к дереву стал осторожно продвигаться вперед. От наряда его отделяло не больше десяти шагов, сержант-пограничник вскинул автомат и приказал:

— Стой! Стрелять буду!

— Найн! Найн! — воскликнул нарушитель.

— Оружие на землю! — потребовал сержант.

— Найн! Найн! — повторил нарушитель и вскинул руки вверх.

— Кто ты? Зачем нарушил государственную границу СССР?

— Комрад! Комрад! — голос нарушитель срывался.

Выражение лица немецкого солдата — это был ефрейтор, его энергичная жестикуляция и отдельные фразы: комрад Тельман, комрад Сталин, комрад Ленин, говорили пограничникам — перед ними коммунист.

— Чо случилось? Чо?! — торопил с ответом сержант.

С губ ефрейтора срывалось:

— Пуф! Пуф!.. Гитлер! Гитлер!

— Неужели война?! — в один голос воскликнули пограничники.

Подтверждение тому они получили через мгновение. С сопредельной стороны донесся приглушенный гул мощных моторов. Из капониров на исходные позиции выдвигались танки и самоходные орудия. На правом берегу Буга тут и там вспыхивали и гасли зловещие всполохи. Ощущение грядущей катастрофы витало в воздухе.

— В-война! За мной! — севшим голосом потребовал старший наряда.

Не ощущая боли от веток, хлеставших по лицу, спотыкаясь о коренья, он, напарник и немец-перебежчик помчались на заставу.

На часах было 21.00. До начала войны оставалось 6 часов 30 минут.

В это самое время в Москве, в кремлевской квартире Сталина собрались близкие к нему люди, члены Политбюро ЦК ВКП(б) Вячеслав Молотов, Анастас Микоян и Климент Ворошилов. За ужином разговор шел об отношениях с Германией и напряженной обстановке на западной границе.

Сталин, по воспоминаниям Микояна, стоял на том, что «Гитлер не начнет войны». Но последние доклады, поступавшие из погранвойск НКВД, в которых сообщалось об интенсивных перемещениях немецких войск, поколебали его уверенность. Сталин дал указание Молотову получить у посла Германии Ф. Шуленбурга разъяснения, а затем распорядился вызвать наркома обороны СССР Маршала Советского Союза Семена Тимошенко и начальника Генштаба Красной армии генерала армии Георгия Жукова.

Прибыв в кремлевский кабинет Сталина, они подтвердили данные пограничников о подозрительных перемещениях войск вермахта вдоль всей западной границы СССР. Вождь на этот раз не оставил без внимания доклад руководителей Наркомата обороны и распорядился подготовить указание для частей Красной армии о приведении их в полную боевую готовность. Особое внимание Тимошенко и Жукова он обратил на то, чтобы «войска своими действиями не провоцировали германских генералов». Сталин помнил о предостережении Гитлера «…не поддаваться провокациям, которые могут стать делом рук тех из моих генералов, которые забыли о своем долге».

Покинув Кремль и возвратившись к себе, Тимошенко и Жуков занялись подготовкой директивы, сегодня известной как № 1. В ней командование советских войск предупреждалось о возможном в течение 22 и 23 июня внезапном нападении Германии, которое «может начаться с провокационных действий». Директива требовала от командующих военными округами и флотами привести подчиненные части в полную боевую готовность и в случае осложнения обстановки «…не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения». Передача директивы на места в зашифрованном виде началась после 23 часов 21 июня и закончилась в 00 часов 30 минут 22 июня.

Вслед за Тимошенко и Жуковым в кремлевский кабинет Сталина был вызван нарком НКВД Лаврентий Берия. В его докладе также содержались данные, указывающие на приближающуюся войну. Один из наиболее ценных агентов советской разведки «ХВЦ» — сотрудник германского посольства в Москве Г. Кегель сообщал:

«…во внутреннем дворе, в Леонтьевском переулке в спешном порядке уничтожаются документы».

Их было такое количество, что столб дыма поднялся над крышами домов. Несколькими часами ранее он уже информировал своего куратора — полковника Леонтьева из 5‐го управления (военная разведка) Генштаба Красной армии о том, что посол Шуленбург «…получил телеграмму из Министерства иностранных дел в Берлине… из которой следовало, что война Германии против СССР начнется в ближайшие 48 часов».

Сталин принял информацию к сведению и после ухода Берии, оставшись один, некоторое время работал над документами. О чем он думал в те роковые для страны и советского народа часы, так и останется тайной. Около 1.00 Вождь покинул Кремль, выехал на «ближнюю дачу», в Кунцево и лег спать.

В ту ночь в Берлине Гитлер и его ближайшее окружение не сомкнули глаз. В имперской канцелярии царила напряженно-возбужденная атмосфера. Все, кто в ней находился, бросали нетерпеливые взгляды на часы. Стрелки неумолимо приближались к роковым цифрам 22 июня, 3.30. Не выдержав напряжения, Гитлер покинул кабинет и совершил короткую автомобильную поездку по городу. Рейхсминистр народного просвещения и пропаганды Й. Геббельс, находившийся при нем, позже записал в своем дневнике:

«…Итак, наступление начинается в 3.30. 160 укомплектованных дивизий. Линия наступления протяженностью в 3 тысячи километров. Самое крупное во всем мире сосредоточение войск. По мере того, как приближается час решения, фюрер все более освобождается от давившего на него страшного бремени. Он просто оттаивает…

Сталин должен пасть…

Сделано все, что вообще можно было сделать. А теперь решить все должно военное счастье…»

Да начала войны оставалось меньше двух часов.

Стрелки показывали 0.30. В эти самые минуты комендант Сокальского участка капитан Бершадский на грузовой машине доставил перебежчика, им оказался ефрейтор Лисков Альфред, военнослужащий 221‐го саперного полка 15‐й дивизии вермахта, в город Владимир-Волынский, в штаб 90‐го погранотряда. В ходе допроса, проводившегося начальником отряда майором Бычковским, Лисков сообщил:

«…перед вечером командир роты лейтенант Шульц заявил, что сегодня ночью после артиллерийской подготовки часть начнёт переход Буга на плотах, лодках и понтонах…»

Бычковский немедленно доложил результаты допроса Лискова дежурному штаба погранвойск бригадному комиссару Масловскому, вслед за этим сообщил командующему 5‐й армией генерал-майору Потапову. Потапов оперативно передал информацию Бычковского в Генштаб в Москву. На весах войны она уже ничего не весила.

Нам сообщили: Севастополь бомбили

Время неумолимо отсчитывало последние минуты в жизни сотен тысяч советских и германских солдат и офицеров. Военная машина вермахта пришла в движение. Предрассветную тишину взорвал гул мощных авиационных моторов. С аэродромов в Восточной Германии, Польше, Венгрии и Румынии самолеты дальней авиации поднялись в воздух и взяли курс на восток. Первые бомбы упали на Севастополь в 3.15. Спустя пятнадцать минут рев десятков тысяч артиллерийских орудий, казалось, обрушил небеса на землю. Ночь превратилась в день. Огненный, смертоносный вал, сметая на своем пути пограничные заставы, военные гарнизоны, покатился на восток. После завершения артподготовки ударные части вермахта поднялись в атаку, в их числе 134‐й пехотный полк под командованием полковника Бойе. Пройдет несколько часов, и он запишет в своем дневнике «История 134‐го пехотного полка, или Борьба немецкого мастера против Советов». (В январе 1943 года в Сталинграде Бойе был захвачен в плен. При нем военные контрразведчики обнаружили этот дневник. Впоследствии он был приобщен в дело на военного преступника Бойе, совершившего массовые злодеяния над советскими военнопленными и гражданскими людьми.) (Дело на Бойе хранится в ОРАФ УФСБ РФ по Республике Марий Эл. — Примеч. авт.)

«…22 июня полк занимает укрепления, еще одна ночь и тогда начнется невиданная борьба порядка против беспорядка, культуры против бескультурья, хорошего против плохого. Как мы благодарны фюреру, что он вовремя заметил опасность и неожиданно ударит. Еще только одна ночь!

…За рекой Буг стоит враг. Стрелки часов медленно движутся. Небо розовеет. Три пятнадцать! Ударила наша артиллерия. Огонь ведется из сотен стволов. Передовые группы бросаются в лодки и переправляются через Буг. Бой начался! Неожиданный удар удался — другой берег наш! Звучат выстрелы. Здесь горит дом, там соломенный стог. Первое сопротивление сломлено. Теперь вперед, дальше!..»

Подспудный страх перед мощью Красной армии и вождем «азиатских орд» — Сталиным, точивший души Бойе, Гота и других гитлеровских военачальников и командиров, быстро улетучился. Фюрер, как им казалось, был прав, Россия, действительно, оказалась «колоссом на глиняных ногах». Его гений и воля, как им представлялось, вели вермахт к величайшей победе, которую когда-либо знал мир. К ногам «тысячелетнего рейха» должна была пасть огромная, с неисчерпаемыми ресурсами советская империя.

Танковые клинья генералов Гота и Гудериана прошли через передовые рубежи обороны советских войск, как нож через масло, и, сокрушая все на своем пути, устремились в глубь СССР. На земле хозяевами положения были моторизованные части вермахта, в воздухе господствовали асы люфтваффе. В первые часы они уничтожили на земле почти всю фронтовую авиацию Западного и Киевского особых военных округов, склады с оружием и боеприпасами.

Прошло несколько часов с начала войны, а командующему авиацией Западного особого военного округа, прославленному Герою Советского Союза генерал-майору авиации Ивану Копецу некого и нечего было поднимать в воздух. Его авиация сгорела на земле. От безысходности и отчаяния он застрелился. Копец был далеко не единственным, кто покончил с собой. В тот роковой для Красной армии день десятки советских командиров, расстреляв весь боезапас, направляли свои машины: самолеты и танки на таран с врагом. Но ни бесстрашные «сталинские соколы» и «экипажи машины боевой», ни мужественные защитники Брестской крепости, ни отдельные смелые и инициативные командиры, которые, не дожидаясь приказов сверху, на свой страх и риск приняли бой с гитлеровцами, были не в силах противостоять вероломному, превосходящему в силе и организованности противнику.

Это была не их вина, а беда командования западных военных округов, Генштаба Красной армии и политического руководства СССР. Они не только недооценили потенциал вермахта, подлость правителей Германии, а и, к сожалению, в час испытаний не смогли обеспечить эффективное управление войсками.

Существенную роль в том первом успехе вермахта сыграли разведывательно-диверсионные подразделения абвера, прежде всего полк специального назначения «Брандербург-800», насчитывавший в своем составе несколько тысяч отборных головорезов. Наряду с ним при основных военных группировках «Север», «Центр» и «Юг» действовали оперативные команды численностью 600–700 человек. Они были оснащены передвижными средствами связи, легковыми, грузовыми, специальными автомобилями, мотоциклами, в том числе и советского производства.

Помимо этих спецподразделений широко использовались многочисленные диверсионные отряды, сформированные из числа украинских, белорусских, прибалтийских националистов и белоэмигрантов. Большинство их участников прошло «обкатку» в составе боёвок, действовавших в предвоенный период в западных областях Украины, Белоруссии и республиках Прибалтики.

Мобильные, хорошо организованные и четко координировавшие свои действия с наступающими частями вермахта, они вовремя оказывались в нужном месте и в нужный час. Пользуясь неразберихой и растерянностью, диверсанты действовали дерзко и решительно: взрывали и разрушали транспортные коммуникации, безжалостно уничтожали командный состав Красной армии и сеяли панику в ее рядах. В первый день войны им и авиации удалось вывести из строя основные каналы и пункты связи советских войск. В результате был парализован основной нерв любой армии — система боевого управления войсками.

В Кремле и Генштабе не представляли того чудовищного масштаба катастрофы, что постиг Красную армию. Все попытки Тимошенко и Жукова добиться от командующих западными военными округами внятного доклада о положении в подчиненных им войскам не дали результата. Из тех скудных сведений, что поступали в Генштаб, им стало ясно, происходящее на западной границе — это не очередная крупная провокация немецких генералов, «вышедших из-под контроля» Гитлера, а настоящая война. Дальнейшее промедление было смерти подобно. Решение такого уровня — объявление войны в СССР — мог принять только один человек — Сталин. Тимошенко, поручив Жукову доложить Вождю о начале масштабных боевых действий с Германией, снова попытался прояснить обстановку у командующих военными округами.

Георгий Константинович поднял трубку телефона правительственной связи. На звонок долго никто не отвечал. Наконец он услышал сонный голос начальника личной охраны Сталина генерала Николая Власика.

«…Кто говорит?

— Начальник Генштаба Жуков. Прошу срочно соединить меня с товарищем Сталиным.

— Что? Сейчас? — изумился начальник охраны. — Товарищ Сталин спит.

— Будите немедля: немцы бомбят наши города, началась война. Несколько мгновений длится молчание. Наконец в трубке глухо ответили.

— Подождите.

Минуты через три к аппарату подошел И.В. Сталин. Я доложил обстановку и просил разрешения начать ответные боевые действия. И.В. Сталин молчит. Слышу лишь его тяжелое дыхание.

— Вы меня поняли? Опять молчание.

— Будут ли указания? — настаиваю я. Наконец, как будто очнувшись, И.В. Сталин спросил:

— Где нарком?

— Говорит по ВЧ с Киевским округом.

— Поезжайте с Тимошенко в Кремль. Скажите Поскребышеву, чтобы он вызывал всех членов Политбюро», — позже вспоминал об одном из самых тяжелых разговоров в своей жизни Георгий Константинович.

Через несколько минут после разговора с Жуковым кортеж с Вождем на бешеной скорости мчался по еще мирным улицам Москвы. В столь ранний час москвичи и большинство советских граждан еще нежились в утренней свежести и не подозревали о страшной беде, что пришла в их дом.

Она пришла и в дом Судоплатовых. На ноги его поднял требовательный звонок телефона. Он бросил взгляд на часы, стрелки показывали начало пятого, сердце екнуло, а сознание обожгло:

«Неужели… Неужели война?!»

Страшную, чудовищную догадку подтвердил срывающийся голос дежурного по управлению:

— Товарищ майор, вас срочно вызывает на службу нарком…

— …Война? — после долгой паузы решился спросить Судоплатов.

— Э… э, пока трудно сказать… Немцы перешли нашу границу. Идут бои. Машину за вами я уже направил, — каждое слово с трудом давалось дежурному

— Понял. Сейчас буду…

— Что случилось, Павлуша? — встрепенулось Эмма.

В ее сонных глазах расплескалась тревога.

— Да, как обычно, нарком решил потренировать, — чужим голосом ответил он.

— Я сейчас что-нибудь приготовлю, — порывалась Эмма пойти на кухню.

— Не надо. Я позавтракаю у нас в столовой, — остановил ее Судоплатов, здесь выдержка изменила ему, и голос дрогнул: — С… спи милая.

Это не осталось незамеченным, и Эмма спросила:

— Что-то произошло, Павлуша?

— Приеду на место, там разберусь — ушел Судоплатов от ответа, подхватил со стула рубашку, брюки, галстук и поспешил в прихожую. На ходу оделся, непослушными руками открыл замок на двери и сбежал по лестнице во двор. В этот ранний воскресный час, кроме дворника, наводившего порядок на детской игровой площадке, и двух рыбаков, возившихся с мотоциклом, не было никого. Судоплатов не замечал ни их, ни голубей, шнырявших под ногами, нервными шагами ходил из угла в угол, торопил время, а в голове билась только одна мысль: «Как там наши?.. Как?!»

Визг тормозов заставил его встрепенуться. Распугав голубей и заставив дворника шарахнуться в сторону, во двор влетел ГАЗ‐61. Не успела машина еще остановиться, как Судоплатов распахнул дверцу и втиснулся на переднее сиденье. Водитель, не дожидаясь команды, развернулся, через арку выскочил на улицу Горького и на бешеной скорости помчался к Лубянке.

На улицах было пустынно. Навстречу Судоплатову промчалась кавалькада правительственных машин и свернула в сторону Кремля. Еще одним признаком войны служил вооруженный автоматом часовой в подъезде Лубянки. В фойе Судоплатов столкнулся со своим непосредственным начальником Павлом Фитиным, вместе они поднялись к дежурному по управлению. Он и помощник разрывались между телефонами, они не замолкали.

— Товарищи офицеры, вас ждет товарищ Меркулов, — объявил дежурный и снова склонился к телефону.

Судоплатов и Фитин поспешили в кабинет наркома госбезопасности, комиссара государственной безопасности 3‐го ранга Всеволода Меркулова. В нем помимо самого Меркулова находился его заместитель комиссар госбезопасности 3‐го ранга Богдан Кобулов. Оба были возбуждены. Коротко поздоровавшись, Меркулов, нервно теребя в пальцах карандаш, объявил:

— Товарищи офицеры с этого часа вы и весь личный состав переводитесь на военное положение! Я уже дал команду вызвать на службу всех ваших подчиненных. Вопросы?

— Это война, товарищ нарком? — решился спросить Фитин.

— В 3.15 немецкая авиация бомбила Севастополь. Бомбежке подвергся ряд городов Белоруссии, Украины и республик Прибалтики, — сообщил Меркулов, поиграл желваками на скулах и задохнулся от негодования.

— Войска Германии и ее сателлитов перешли нашу границу на всем ее протяжении. Идут упорные бои. Мерзавцы! Подло! Вероломно напали на нас. Вот же… — Кобулов выругался и грохнул кулаком по столу.

— Что наши войска?.. Как они? — с трудом произнес Судоплатов.

— Пока ясности нет. Но скоро узнаем. Лаврентий Павлович сейчас находится в Кремле. Товарищ Сталин проводит совещание, — сообщил Меркулов и, взяв себя в руки, потребовал: — Павел Михайлович! Немедленно! Сейчас же направить с грифом «молния» шифровки в первую очередь в берлинскую, швейцарскую, лондонскую и токийскую резидентуры! Ориентировать их на организацию работы в условиях военного времени!

— Есть! — приняли к исполнению Фитин.

— Павел Михайлович, с этого часа связь с ними поддерживать по каналам на особый — военный период! — дополнил Кобулов и уточнил: — Прежде всего это относится к берлинской резидентуре!

— Понял! Есть! — принял к исполнению Фитин.

— Основное внимание резидентов и находящихся у них на связи агентов сосредоточить на получении информации о том, где и какими силами немцы сосредотачивают свои основные удары! — продолжил Меркулов.

— Разрешите вопрос, товарищ нарком? — обратился Фитин.

— Да.

— На что ориентировать Рамзая?

— В первую очередь он должен выяснить, какова позиция Токио в вопросе поддержки Германии? Это вопрос, можно сказать, жизни и смерти!

— Я понимаю всю его важность, товарищ нарком, — заверил Фитин.

— Что касается тебя, Павел Анатольевич, — Меркулов обратился к Судоплатову. — Надо обобщить все материалы, что наработаны Эйтингоном во время поездки в приграничные районы. В нынешних условиях обстановки воссоздание специального разведывательно-диверсионного подразделения актуально как никогда!

— Такая работа уже начата, — доложил Судоплатов.

— Молодец, что не ждешь команды и работаешь на упреждение! — отметил Меркулов и потребовал: — Через три, нет, через два дня жду от тебя конкретные предложения по организации разведывательно-диверсионной деятельности в тылу противника, структуре подразделения и кадрам.

— Есть представить предложения! — коротко ответил Судоплатов.

— У меня все. Какие есть вопросы, товарищи?

— Вопросов нет. Задачи ясны, товарищ нарком! — последовал короткий ответ.

— Тогда за работу, товарищи! Война проверит, чего мы на самом деле стоим! — закончил совещание Меркулов и ждал возвращения Берии из Кремля.

В эти минуты Берия присоединился к Молотову, Тимошенко, Жукову и начальнику Главного политического управления Красной армии Льву Мехлису, они робкими тенями в 5.45 вошли в кабинет Сталина. Он как заведенный ходил из угла в угол. Их недоуменные взгляды были обращены к нему — непогрешимому, великому товарищу Сталину и вопрошали: «Как такое могло произойти? Что делать?» — и не получали ответа. Он не произнес ни слова. Трагизм произошедшей катастрофы давил на него гигантским прессом.

Таким Вождя соратники видели впервые. Он на глазах постарел. Рябое лицо осунулось, кожа приобрела землистый оттенок, губы кривила болезненная гримаса. В эти, одни из самых трагических минут в своей жизни Сталину нечего было сказать товарищам по партии.

В кабинете воцарилась невыносимо тягостная тишина. Прошла бесконечно долгая минута, и все заговорили одновременно. Одни проклинали Гитлера, другие обвиняли его в вероломстве и грозили самыми страшными карами. Сталин молчал и ушел в себя. Наконец эмоции утихли. Лицо-маска Вождя ожило, пошло трещинами и чужим голосом, в котором отчетливо звучал акцент, произнес:

«— Не провокация ли это немецких генералов?

— Немцы бомбят наши города на Украине, в Белоруссии и Прибалтике. Какая это провокация? — ответил Тимошенко.

— Если нужно организовать провокацию, то немецкие генералы бомбят и свои города, — сказал Сталин и, подумав немного, продолжал: — Гитлер наверняка не знает об этом. Надо срочно позвонить в германское посольство» — так отложился в памяти Г. Жукова тот короткий разговор.

Звонить в немецкое посольство не пришлось. Шуленбург сам прибыл в Кремль. Молотов принял его в своем кабинете. Германский посол объявил, что ему поручено передать советскому правительству ноту следующего содержания:

«Ввиду нетерпимой далее угрозы, создавшейся для германской восточной границы вследствие массированной концентрации и подготовки всех вооруженных сил Красной армии, Германское правительство считает себя вынужденным немедленно принять военные контрмеры…»

Ноту подписал министр иностранных дел Германии Риббентроп.

Молотов вернулся в кабинет Сталина и сообщил присутствующим:

«Германское правительство объявило нам войну».

Иллюзии Вождя, что Провидение отпустило ему полгода на подготовку к решающей схватке с фашизмом, окончательно развеялись. Жестокая реальность заставила участников совещания собрать волю в кулак и заняться решением конкретных вопросов. Выслушав предложения Тимошенко, Жукова и Мехлиса, Сталин распорядился подготовить и направить в войска новую директиву. Она предоставляла командирам право вести ответный огонь, но не переходить советско-германскую границу. В Вожде еще теплилась наивная надежда на то, что Гитлеру удастся обуздать своих зарвавшихся генералов.

В те роковые для страны минуты Сталин все еще заблуждался как политик, но и военные — руководители Наркомата обороны также оказались не на высоте. Тимошенко и Жуков, подготовив директиву № 2, в 7.15 отправили ее в войска. Они требовали от командующих западными военными округами, черноморским и балтийским флотам совершить то, что уже было не в их силах.

«…Мощными ударами бомбардировочной и штурмовой авиации уничтожить авиацию на аэродромах противника и разбомбить основные группировки его наземных войск…»

В то время как Тимошенко и Жуков командовали несуществующими авиадивизиями и корпусами; при первом налете люфтваффе уничтожили на земле свыше тысячи самолетов и значительную часть бронетехники, стоявшую без маскировки под открытым небом, политики Сталин, Молотов и присоединившиеся к ним Микоян, Каганович, Вышинский, Ворошилов, Кузнецов и глава Коминтерна Димитров занялись организационными вопросами. Гнев и шок, вызванные вероломством германских правителей, прошли. Одним из первых их решений стало создание Ставки Главного командования во главе с Тимошенко. В ее состав вошли: Жуков, Ворошилов, Кузнецов, Буденный, Молотов и сам Сталин. По предложению Сталина Президиум Верховного Совета СССР принял Указ о проведении мобилизации в стране, а западные округа стали фронтами.

Оставался еще один важный вопрос — гражданам страны требовалось объяснить, что происходит на западной границе и кто виноват в том, что агрессия фашистской Германии стала для руководства СССР полной неожиданностью. Молотов предложил Сталину выступить с обращением и снова не получил ответа. В эти мгновения величайшей личной трагедии и трагедии страны у Вождя не нашлось нужных слов. Предложение Молотова поддержали остальные. Сталин отказался и глухо обронил:

«…Пусть Молотов выступит. Мы все возражали против этого: народ не поймет, почему в такой ответственный исторический момент услышат обращение к народу не Сталина — Первого секретаря ЦК партии, Председателя правительства, а его заместителя… Однако наши уговоры ни к чему не привели. Сталин говорил, что не может выступить сейчас, это сделает в другой раз», — вспоминал Микоян.

В то время как в Кремле разбирались с тем, что происходит на западной границе и лихорадочно пытались организовать отпор агрессору, в Берлине подводили первые итоги блицкрига. Его результаты превзошли все ожидания. На северо-западном направлении германские войска продвинулись на 15–25 километров в глубь советской территории. На юго-западе, на отдельных участках они вклинились в боевые порядки Красной армии до 40 километров. Наибольший успех был достигнут на минском направлении, танковые и моторизованные части генерала Гота оторвались от границы на 50–60 километров и развивали наступление на столицу Белоруссии.

Оборона советских войск была сокрушена, сплошная линия фронта отсутствовала, в плен попали десятки тысяч солдат и офицеров Красной армии. Трофеи пока не подсчитали, они представлялись огромными.

В рейхсканцелярии царила эйфория. Гитлер не стал ждать окончательных итогов первого дня войны и выступил по радио:

«…После тяжелых размышлений, когда, я был вынужден молчать в течение долгих месяцев, наконец, наступил момент, когда я могу говорить с полной откровенностью. Москва предательски нарушила условия, которые составляли предмет нашего договора о дружбе…

Ночью 18 июня русские патрули снова проникли на германскую территорию и были оттеснены лишь после продолжительной перестрелки.

Теперь наступил час, когда нам необходимо выступить против иудейско-англосаксонских поджигателей войны и их помощников, а также евреев из московского большевистского центра…

Принимая на себя тяжелые обстоятельства, я служу делу мира в этом районе, обеспечивая безопасность Европы и защиту всех стран Европейского континента. Сегодня я решил передать судьбу государства и нашего народа в руки наших солдат. Да поможет нам Бог в этой важнейшей борьбе!»

Ответное слово советских руководителей прозвучало в 12.15 22 июня с Центрального телеграфа. С обращением выступил Молотов:

«…В 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну…

Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством. Нападение на нашу страну произведено несмотря на то, что между СССР и Германией заключён договор о ненападении…

Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наши доблестные армия и флот и смелые соколы Советской авиации с честью выполнят долг перед родиной, перед советским народом, и нанесут сокрушительный удар агрессору…

Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!»

Особая группа при наркоме НКВД СССР

В тот и на следующий день Судоплатов занимался тем, что готовил и направлял в закордонные резидентуры указания, в которых ориентировал их на проведение агентурно-оперативной работы в условиях военного времени. На особом контроле у него находилась группа Эйтингона, занимавшаяся разработкой предложений для наркома, они касались организации разведывательно-диверсионной и террористической деятельности в тылу противника.

24 июня Судоплатова вызвал к себе Берия. Помимо него в кабинете присутствовал Меркулов. На их осунувшихся лицах, казалось, жили одни только глаза. Шел третий день с начала вероломного нападения Германии, и ни у кого из присутствующих уже не возникало сомнений в том, что это никакая не крупномасштабная провокация «отвязавшихся немецких генералов», а настоящая война. На некоторых участках фронта войска вермахта продвинулись на десятки километров в глубь советской территории. Потери Красной армии не поддавались подсчетам, так как отсутствовала связь не только с корпусами, а и целыми армиями. В воздухе безраздельно господствовала авиация люфтваффе, а на земле бронированная армада.

Трагизм положения на фронтах становился все более очевиден, так же как и полный крах концепции ведения Красной армией войны на территории противника. Эту суровую реальность отразил в своем дневнике полковник Бойе. В частности, он писал:

«Рай Советов.

Что мы видим в раю Советов? Народ не имеет религии и души. Церкви разрушены или служат амбарами. Культуры не видно и следа. Тупо сидит население у своих разрушенных домов. И это называется рай Советов?!

С этим сбродом вскоре будет покончено. У каждого из нас лишь одно чувство — это счастье, что фюрер решил радикально изменить эту порочную систему».

Осознание трагизма положения, сложившегося на фронтах, читалось на лицах Берии, Меркулова и Кобулова. Кивнув головой на приветствие Судоплатова, Берия устало махнул рукой на стул за приставным столом и распорядился:

— У нас мало времени, Павел Анатольевич! Давай сразу по существу!

— Есть! — принял к исполнению Судоплатов, открыл папку, достал первый документ и пояснил: — Здесь я и Эйтингон изложили основные задачи будущего подразделения.

Берия поправил пенсне, достал из подставки остро отточенный красный карандаш и обратился к документу. Судоплатов подался вперед и внимательно следил за реакцией наркома. Острие карандаша задержалось на названии:

Особая группа при наркоме НКВД СССР. После паузы Берия заметил:

— Все новое — это хорошо забытое старое. Правильно! Нечего изобретать велосипед. Согласен.

Судоплатов откинулся на спинку кресла и расслабился. Дальше острие карандаша наркома скользнуло по перечню задач:

1. Организация и проведение диверсий на коммуникациях, промышленных предприятиях, сооружениях, транспортных коммуникациях и аэродромах противника.

2. Сбор военно-разведывательной и политической информации для Красной армии.

3. Организация партизанских отрядов и помощь в развитии партизанского движения.

4. Учет, выявление и уничтожение представителей оккупационных властей, германской агентуры, предателей, пособников оккупантов…

Здесь рука наркома остановилась и затем вписала:

Борьба против антисоветских националистических формирований.

Отложив документ в сторону, Берия поправил пенсне и обратился к Судоплатову:

— Предложения по организационно-штатной структуре группы проработаны?

— Так точно! — доложил Судоплатов, достал из папки следующий документ и положил на стол.

Берия склонился над ним, задержал внимание на той части схемы, где было обозначено одно из основных звеньев будущего специального подразделения, которое значилось как «Разведывательно-диверсионная резидентура» (РДР), поставил восклицательный знак и заметил:

— Павел Анатольевич, это основное оперативно-боевое звено группы. Его необходимо самым тщательным образом проработать как структурно, так и в вопросе комплектования профессионально подготовленными кадрами.

— Товарищ нарком, именно с этих позиций мы с Эйтингоном и подходили к данному ключевому вопросу.

— Каков принцип кадрового комплектования?

— Командир РДР — кадровый сотрудник органов госбезопасности. Три заместителя: по диверсионной и разведывательной деятельности, третий заместитель — кадровый сотрудник контрразведки.

— Х-м, — хмыкнул Берия и спросил: — Это что же получается, ты, коммунист, а исходишь из того, что Бог троицу любит?

Судоплатов, выдержав испытующий взгляд наркома, не изменил своего мнения и пояснил:

— Товарищ нарком, при комплектовании этого важнейшего звена РДР мы с Эйтингоном исходили из двух основных принципов: максимальной эффективности действий группы и ее защиты от проникновения агентуры противника.

— Павел Анатольевич, а не слишком ли много начальников на такой небольшой штат? Где я вам столько кадровых работников найду? А тут еще контрразведчик! У Абакумова их дикий некомплект, почти 30 % выбыло из строя.

— Товарищ нарком, я понимаю всю сложность ситуации с кадрами. И все-таки разрешите изложить свои соображения?

— Излагай.

— Опыт деятельности подобных РДР в Испании, которыми руководили Орлов, показывает…

— Орлов?! — перебил Берия и сказал как отрезал: — Чтобы фамилии этого мерзавца я больше не слышал!

— Прошу прощения, товарищ нарком, оговорился, — смешался Судоплатов, но быстро собрался и продолжил: — Опыт работы товарища Эйтингона с РДР в Испании показал, что после того, как в их состав включили кадровых сотрудников контрразведки, провалы почти полностью прекратились.

— Согласен. Логика в этом есть. Но не сегодня, когда немец прет без остановки.

— Понял.

— Раз понял, то пошли дальше. Где планируется размещать базы РДР?

— Есть два варианта: первый — в лесах и горах, второй — городах. Мы с Эйтингоном склоняемся к первому варианту. В этом случае у РДР будет больше поле для маневра, а вероятность провала значительно…

— Только в городах! — был категоричен Берия и заговорил рубленными фразами: — В нынешней военно-политической обстановке время становится определяющим фактором. Надо любой ценной, повторяю, любой ценой замедлить продвижение германца. В этих условиях для РДР нет и не может быть более важной задачи, чем осуществление диверсий на коммуникациях противника и уничтожение их штабов!

— Понял! Будем базировать РДР в городах, — на лету поймал мысль наркома Судоплатов.

— И не просто в городах, Павел Анатольевич! А в крупных портах и на транспортных узлах. А потери среди личного состава, что поделаешь, они неизбежны. Война идет не на жизнь, а на смерть.

— Ясно, товарищ нарком.

— А раз ясно, то пошли дальше. Что же касается контрразведчика, то подход верный. Этот вопрос будем решать исходя из оперативной обстановки и задач, стоящих перед конкретной РДР.

— Понял. А по остальному составу РДР, вы как, утверждаете?

Берия снова обратился к ее штатной структуре. Его рука остановилось, острие карандаша хищно нацелилась на позицию — комиссар РДР, а с губ сорвалось:

— Там воевать надо, а не языком молоть.

Судоплатов промолчал, и жирный крест лег на эту позицию в штатном расписании РДР. Остальные категории: радиста и его дублера, минера, санинструктора, разведчика, снайпера, повара не вызвали у наркома вопросов. Поставив размашистую роспись на документах, Берия встал из-за стола прошелся по кабинету и остановился у окна. Судоплатов подхватился из кресла, не спускал с него глаз и с волнением ожидал реакции на основной — кадровый вопрос, связанный с комплектованием руководящего звена Особой группы и командования РДР. При его проработке он и Эйтингон немало рисковали не только будущими, а и нынешними своими должностями. Берия каким-то необъяснимым образом почувствовал это и, возвратившись к столу, смерил Судоплатова строгим взглядом и заявил:

— Товарищ Сталин говорит: кадры решают все! И в этом не может быть никаких сомнений!

— Так точно! — поспешил заверить Судоплатов.

— Каковы ваши предложения по кадрам, Павел Анатольевич?

Сказано это было таким тоном, что невольно холодок окатил спину Судоплатова. Избегая пристального взгляда Берии, он подал список и, затаив дыхание, ждал его реакции. Первые фамилии из списка не вызвали у наркома возражению, а дальше брови поползли на лоб. Не дочитав до конца, он грозно блеснул стекляшками пенсне, поднял голову, вперился в Судоплатова немигающим взглядом и, делая акцент на каждом слове, спросил:

— А ты не боишься, Павел Анатольевич?

Судоплатов не отвел глаз в сторону и звенящим от напряжения голосом ответил:

— Товарищ нарком, я ручаюсь за каждого человека из этого списка!

— И что, своей головы не жалко? В твоем списке через одного враги народа.

— Так меня тоже чуть во враги не записали. И если бы не вы, товарищ нарком…

— Оставь это! — отмахнулся Берия и повторил вопрос: — Значит за всех ручаешься? Головой ручаешься и за Серебрянского, и за Каминского, и за Золотарева то же?

— Да, товарищ нарком. Они делом доказали свою преданность советской власти и партии. Все, как один, профессионалы самого высшего класса.

Реакция Берии на это предложение, по воспоминаниям Павла Анатольевича, была лишена эмоций:

«…В начале войны мы испытываем острую нехватку в квалифицированных кадров. Я и Эйтингон предложили, чтобы из тюрем были освобождены бывшие сотрудники разведки и госбезопасности. Циничность Берии и простота в решении людских судеб ясно проявились в его реакции на наше предложение. Берию совершенно не интересовало, виновны или невиновны те, кого мы рекомендовали для работы. Он задал один-единственный вопрос:

— Вы уверены, что они нам нужны?

— Совершенно верно, — ответил я.

— Тогда свяжитесь с Кобуловым (майор госбезопасности Амаяк Кобулов, соратник Берии по работе по работе в ОГПУ по ЗСФСР, начальник оперативного отдела Главного управления по делам военнопленных и интернированных НКВД СССР. — Примеч авт.), пусть освободит. И немедленно их используйте…

Двумя этими предложениями Берия решил судьбу тех, кто должен были «превратиться в лагерную пыль», и снова обратился к списку руководителей Особой группы при наркоме НКВД, внес в нее: майор В.А. Какучая, и объявил:

— Ты требуешь контрразведчика, вот тебе и контрразведчик. Лучшего ты не найдешь. Целый нарком НКВД Грузии! Варлаама я знаю много лет! Не пожалеешь.

— Так точно, товарищ нарком!

— Приказа по группе не жди, он будет на днях! Немедленно за работу! — потребовал Берия.

— Есть! — принял к исполнению Судоплатов, покинул кабинет наркома и возвратился к себе, где, сгорая от нетерпения, его ждал Эйтингон.

В ситуации с будущими кадрами Особой группы Павел Анатольевич проявил не только смелость, а и человечность.

«…После освобождения некоторые мои близкие друзья оказались без жилья в Москве: их семьи были выселены из столицы. Все они поселились у меня на квартире, на улице Горького, где находился спортивный магазин «Динамо» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 199–200).

Радостный, возбужденный вид соратника и друга заставил Эйтингона с облегчением вздохнуть. Все их опасения, связанные с кадровыми предложениями по комплектованию Особой группы при наркоме НКВД СССР, остались позади. Выполняя указание Берии, они занялись решением неотложной задачи — составлением списка, оставшихся в живых профессионалов разведки и контрразведки, которых предстояло освободить из тюрем и лагерей. Первым в нем стоял Яков Серебрянский, основатель и бессменный руководитель Особой группы при наркоме НКВД, с которым длительное время работал Эйтингон. Следующим стал Иван Каминский, сорвавший покушение боевки украинских националистов на министра иностранных дел СССР Литвинова во время его первого официального визита в США в 1933 году. Его Судоплатов знал лично по совместной нелегальной работе. Не вызывала сомнений и третья кандидатура — Золотарева. Он доказал свою надежность предыдущими делами.

— Остальных ребят установим через руководство ГУЛАГа и запросим их освобождение отдельным списком, — предложил Эйтингон.

— Да, — согласился Судоплатов и собрался уже поставить под списком свою подпись.

— Погоди, Павел Анатольевич!

— А чего годить? Время не ждет! Нарком ясно сказал: свяжитесь с Кобуловым, пусть освободит. И немедленно их используйте.

— Наши начальники, они, конечно, молодцы. Но это сегодня, а как будет завтра, знают только в Кремле. Сейчас Серебрянский и другие — молодцы, а завтра глядишь — опять подлецы. Как говорится: милует царь, да не жалует псарь.

— Хорошо, что ты предлагаешь, Леонид?

Эйтингон улыбнулся и затем заметил:

— Пока продлить собственную жизнь. Ее длину определяем, конечно, не мы, а наверху, на самом что ни на есть верху. Но ее ширину определяет каждый сам.

— Леонид, ты можешь говорить яснее! — начал терять терпение Судоплатов.

— Пусть этот список подпишет наш непосредственный начальник — Фитин. С него взятки гладки. Он без году неделя в нашем строю, сменил свою «Мурзилку» на нашу дробилку.

— Не «Мурзилку», а «Сельхозгиз».

— По большому счету нет никакой разницы. Максимум в чем его обвинят, так это в некомпетентности. А вот тебя, Павел Анатольевич, можешь не сомневаться, в измене Родине.

Эйтингон как в воду смотрел. Через двенадцать лет на допросе у следователя МГБ, а потом КГБ Павел Анатольевич убедился в прозорливости и дальновидности своего друга:

«…когда меня обвинили в том, что я способствовал освобождению своих друзей, являвшихся врагами народа, я имел возможность сослаться на подпись Фитина.

В судьбе Серебрянского мое ходатайство о его восстановлении в партии в 1941 году сыграло роковую роль: в 1953 году его обвинили в том, что он избежал высшей меры наказания только благодаря заступничеству такого изменника, как я» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 201).

Это было уже потом. А тогда, в роковые для страны и советского народа дни, война, как шелуху, смела с Серебрянского, Каминского, Золотарева, Медведева и еще с десятка других будущих руководителей и разведчиков разведывательно-диверсионных резидентур абсурдные обвинения в «предательстве» и отменила «драконовские» приговоры. С первого дня своего существования руководители и рядовые этого уникального по подбору кадров и характеру решаемых задач органа многократно словом и делом доказали верность девизу: «Жизнь — Родине! Честь — никому!»

5 июля 1941 года совершенно секретным приказом наркома НКВД СССР № 00882 для проведения разведывательно-диверсионных операций в тылу фашистских войск была создана Особая группа при наркоме внутренних дел СССР. В тот же день ее руководитель майор государственной безопасности Павел Судоплатов и его заместители Леонид Эйтингон, Варлаам Какучая и Николай Мельников приступили к полнокровной работе.

В те июльские дни 1941 года, когда для Родины наступил час тяжелых испытаний, опытные бойцы вновь собрались вместе, но не по милости Сталина и Берии, а благодаря смелости и настойчивости верных друзей. Суровое военное время востребовало не холуйствующих политиканов, а профессионалов своего дела. Уже на следующий день после своего образования руководители и сотрудники Особой группы при наркоме внутренних дел СССР приступили к подготовке резидентур для направления в Болгарию и Румынию. Им, первым разведчикам, русским, болгарам и румынам, предстояло совершить невозможное. По замыслу руководства НКВД, они должны были поднять народное восстание в глубоком тылу врага и сорвать план его наступления.

Фотоматериалы

«Будьте зорки и бдительны!» Советский плакат

Чекисты-красногвардейцы железнодорожного узла ст. Златоуст. 1919 г.

Командиры Карельского погранотряда. Около 1925 г.

Председатель ВЧК при СНК РСФСР Ф.Э. Дзержинский и заместитель председателя ВЧК И.К. Ксенофонтов

М.С. Кедров

Я.Х. Петерс

Э.П. Берзин

А.Х. Артузов

С.М. Шпигельглаз

И.В. Джугашвили (Сталин). Тюремное фото

Г.Г. Ягода

Н.И. Ежов в 1937 г.

П.А. Судоплатов с женой Эммой

В.М. и Е.Ю. Зарубины

М.П. Фриновский

Н.И. Эйтингон

И.И. Агаянц

И.В. Сталин и Н.И. Ежов

Л.П. Берия

А.С. Орлов

Г.С. Люшков в Японии

И.Г. Старинов

А.Г. Дейч

Я.И. Серебрянский

П.М. Фитин

Шандор Радо

Давид Альфаро Сикейрос

Ким Филби

Клаус Фукс

Бой пограничников 23 июня 1941 г. Художник П.П. Соколов-Скаля

В.Г. Меркулов

В.С. Абакумов

Content

Николай Николаевич Лузан
Становление спецслужб советского государства
1917–1941 гг

Приоткрывая завесу тайны

Часть 1 Железной рукой

Щит и меч революции

«Англичанка» снова гадит

Заговор послов

Честное слово чекиста

Операция «Синдикат‐2»

Операция «Трест»

Несостоявшийся король шпионов

Часть 2 В поединке с ОУН

Часть 3 Задание Сталина

Часть 4 Испанский урок

Часть 5 Печальный итог

Часть 6 «Drang nach оsten»

Грязные «игры»

Сила, не принесшая радости

Подготовка к главной схватке

Часть 7 Если завтра война, если завтра в поход…

Организационная чехарда в советских органах государственной безопасности

Накануне

Роковые иллюзии вождя

Нам сообщили: Севастополь бомбили

Особая группа при наркоме НКВД СССР

Фотоматериалы