Клиа Кофф

О чем говорят кости

Убийства, войны и геноцид глазами судмедэксперта

Для искателей серебряных нитей…

Clea Koff

The Bone Woman: A Forensic Anthropologist’s Search for Truth in the Mass Graves of Rwanda, Bosnia, Croatia, and Kosovo

The Bone Woman © by Clea Koff, 2004

By agreement with Pontas Literary & Film Agency

© Дудов М.Б, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Предисловие

9 января 1996 года, вторник, 10:30 утра. Здесь, на склоне холма в Руанде, я занимаюсь именно тем (внезапно!), чем хотела заниматься всегда. Осматриваюсь, оцениваю – будто хочу выстроить идеальный кадр. Взгляд вверх, щелк: банановые листья. Взгляд вниз, щелк: человеческий череп. Слева, щелк: опять банановые листья. Справа, щелк: маленький лесок. Прямо передо мной, щелк: пространство. Сижу на крутом склоне, прямо посреди банановой рощи, подтянув колени, чтобы не съехать вниз. А вот лежащий у моих ног череп не смог удержаться – он скатился сюда с вершины холма, оставив наверху остальные части тела. Такое в буквальном смысле унижение перенес не только этот череп: вокруг меня множество костей. Их владельцы были убиты полтора года назад на этих холмах. С тех пор большинство потеряло головы. Я пытаюсь воссоединить черепа с телами. После этого появится шанс определить возраст, пол, телосложение и причину смерти, а может быть, даже восстановить их имена. Я осторожно наклоняюсь и «прислушиваюсь» к черепу. Он лежит лицом вниз, и я вижу только грубый рубец на затылочной области – удар чем-то большим и острым. Смотрю на следы раны – продавленная внутрь кость, V-образный в поперечнике разрез. Надоедливо зудящий комар садится на край раздробленной кости. «Там тебе нечего ловить, парень. Кровь давно утекла», – думаю я, прогоняя его прочь.

Череп лежит так, что видны зубы верхней челюсти. Их обладателя убили, когда у него как раз начинал прорезываться один из третьих моляров. Прямо перед отъездом в Руанду мне удалили зубы мудрости, и я задумчиво провела языком по свежим ямкам в деснах. Интересно, как быстро вы начинаете искать сходство между собственным телом и трупом, лежащим перед вами. Что это – сочувствие к его ужасной участи или же облегчение от того, что мы, в отличие от этого бедолаги, живы? Эти размышления прерывает моя коллега по воссоединению тел, Роксана. Вместе с фотографом Ральфом она появляется из зарослей справа от меня. Ральф должен зафиксировать точное местонахождение и положение черепа. Мы кладем рядом с черепом фотодоску – на ней высвечивается порядковый номер, дата и стрелка, указывающая на север. В тишине дважды щелкает «Никон».

Теперь череп можно трогать. Я поднимаю его и разворачиваю лицом к себе. И вот он прямо перед глазами: вижу жесткий и глубокий разрез, по диагонали пересекающий глазную впадину и переносицу. Удар размозжил хрупкие кости, формирующие черты лица, создающие индивидуальность. Смотреть больно, я откладываю череп в сторону, берусь за блокнот с полевыми записями: в нем мы с Роксаной отмечаем состояние костей, число сохранившихся зубов, место обнаружения. Внеся все данные, мы кладем череп на то самое место, где его обнаружили, а затем поднимаемся по склону, пробираясь под низко висящими банановыми ветвями и стараясь не наступать на разбросанные повсюду выбеленные солнцем позвонки. Наверху нас ждет заросшая травой поляна, где валяются обрывки одежды. Сейчас наша задача – найти скелет нашего черепа. Расчистив лопатками траву, мы обнаруживаем под лохмотьями несколько костей, частично засыпанных землей, смытой с верхушки холма дождями. Может, это тело нашего черепа? Поиски продолжаются.

…Наши поиски продолжались с переменным успехом две недели. По склонам холма без устали бродили четверо антропологов, занятых одним и тем же делом. Параллельно на гребне холма работали два археолога, пытавшиеся определить границы объекта, на который мы в итоге потратили два месяца: массового захоронения возле церкви в Кибуе.

* * *

Мне было двадцать три года, я входила в группу из шестнадцати археологов, антропологов, патологоанатомов и прозекторов, направленных в Кибуе Международным уголовным трибуналом ООН по Руанде (МТР, International Criminal Tribunal for Rwanda, ICTR) после геноцида 1994 года. МТР был организован по прецеденту МТБЮ – Международного уголовного трибунала по бывшей Югославии, который преследовал виновных в военных преступлениях и этнических чистках в Боснии и Герцеговине, Хорватии, а позднее и в Косово. МТР и МТБЮ примечательны тем, что это первые международные уголовные трибуналы, организованные со времен Нюрнбергского процесса, проходившего после Второй мировой войны. В 1995 году тогдашний главный прокурор МТР Ричард Голдстоун сделал необычное предложение. Он обратился к бостонской неправительственной организации (НПО)«Врачи за права человека» с просьбой собрать группу судебно-медицинских экспертов для исследования массовых захоронений. На тот момент МТР уже предъявил обвинения подозреваемым в этих убийствах.

Судья Голдстоун обратился по адресу. У «Врачей за права человека» была целая сеть профессионалов в области медицины, и ранее эта НПО уже предоставляла патологоанатомов для проведения вскрытий в ходе расследований по нарушениям прав человека в Израиле, в которых было замешано правительство. Трибунал также воспользовался услугами старшего научного эксперта ООН доктора Уильяма (Билла) Хаглунда, лично отобравшего специалистов для команды.

Когда мне позвонил Билл, я еще училась в аспирантуре на кафедре судебной антропологии Стэнфорда. Но мне уже давно не давала покоя мысль: я должна что-нибудь сделать, чтобы помочь остановить нарушения прав человека. Я думала, что эта цель станет более реальной, если все потенциальные убийцы узнают, что кости могут говорить. К счастью, о моей идее знали и коллеги в университете, так что когда Билл попросил судебного антрополога доктора Элисон Гэллоуэй порекомендовать ему студентов для миссии в Руанде, она, видимо, сообщила, что единственный известный ей человек на кафедре, знакомый с судебной антропологией и одновременно интересующийся расследованием нарушений прав человека, – это я.

Человека, который стал моим вдохновителем, звали Клайд Сноу. Я узнала о нем из книги «Свидетели из могилы: истории, которые поведали кости» (Witnesses from the Grave: The Stories Bones Tell). Эта работа рассказывает о созданной Сноу Аргентинской группе судебной антропологии (Equipo Argentino de Antropología Forense, EAAF). Сейчас EAAF – это всемирно известная экспертная организация, а в 1984 году они были всего только малоизвестной группой студентов-аспирантов, у которых хватило духа эксгумировать и попытаться идентифицировать останки аргентинцев, «исчезнувших» во времена военной хунты в 1970–1980-е. Когда я читала «Свидетелей из могилы», меня переполняло желание помочь им в работе, однако для начала требовалось приобрести необходимую квалификацию. Мне предстояло не только поступить в аспирантуру по судебной антропологии, но и доучиться оставшиеся три года моего курса антропологии в Стэнфорде.

Поступая в университет, я знала, что хочу изучать человеческие останки. На самом деле мне еще с детства страшно нравились разнообразные кости и старинные вещи (странновато, не правда ли?), я лишь решила сузить область своих интересов. Когда мне было семь, я подбирала тушки мертвых птиц на улице возле нашего дома в Лос-Анджелесе и хоронила их на маленьком кладбище. Спустя несколько лет, уже в гостях у моей кенийской семьи, я собирала выбеленные солнцем кости животных в Национальном парке Амбосели – под крики обезьян, сидевших прямо надо мной на деревьях. На следующий день я вернула все кости обратно, аккуратно все очистив. В тринадцать лет – мы жили тогда в Вашингтоне, округ Колумбия, – я хоронила мертвых птиц в полиэтиленовых пакетах, а потом выкапывала – мне было любопытно, сколько нужно времени, чтобы трупы «превратились» в скелеты. Я отнесла несколько вонючих мешков своему учителю естествознания. И хотя мой презент его несколько шокировал, мы провели полное энтузиазма внеурочное исследование феномена смерти. Но в семнадцать, в последнем классе школы, мой выбор стал более определенным – остеология человека. Как-то на канале National Geographic я случайно увидела документальный фильм, в котором рассказывалось, как в Италии ученые находят в пепле вулкана Везувия останки людей, погибших почти две тысячи лет назад во время знаменитого извержения. Я была поражена, узнав, что по набору костей можно определить, кому они принадлежали, – например, молодой служанке, которой часто приходилось носить тяжести. Зачарованная, я смотрела фильм и поминутно делала заметки. Среди прочих была и такая: «Не забыть! Хочу изучать археологию в Стэнфорде».

Однако уже на следующий год я поняла, что просто исследовать древние кладбища мне неинтересно. Это понимание пришло прямо посреди раскопок, проводившихся по программе «Стэнфорд в Греции», которая долгие годы существовала под эгидой кафедры античной истории факультета гуманитарных и социальных наук Стэнфорда. На тех кладбищах люди были похоронены «нормально». Я же хотела исследовать тайные могилы, незахороненные останки жертв преступлений и тех, кто погиб случайно. Меня интересовали люди, убитые сравнительно недавно и чьи личности не были установлены. После знакомства со «Свидетелями из могилы» я знала, что этим занимаются судебные антропологи, а также что судебная экспертиза останков может помочь – и помогает! – привлечь убийц к ответственности.

Вся судебная антропология состоит из двух частей: что было до и что стало после. Судебные антропологи берут то, что осталось от человека после смерти, а затем исследуют, чтобы понять, что же происходило с ним до смерти – как задолго до смерти (antemortem), так и непосредственно перед смертью или в сам момент смерти (perimortem). Судебная антропология не только помогает правосудию установить личность, но также играет важную роль в расследованиях нарушений прав человека. Тело, нанесенные ему повреждения, может изобличить преступников даже тогда, когда они уверены, что заставили своих жертв замолчать навсегда. Эта сторона судебной антропологии вдохновляет меня больше всего, поскольку дает шанс «надрать задницу негодяям» в тот момент, когда они меньше всего этого ожидают.

Я думаю, мне так нравится судебная антропология потому, что я, еще будучи ребенком, хорошо знала, как выглядят и на чем основываются подавление и дискриминация людей. Мои родители Дэвид и Мсиндо – известные кинодокументалисты, в своих работах исследовавшие такие социальные проблемы, как колониализм и африканское сопротивление, израильско-палестинский конфликт, взаимодействие представителей различных рас и социальных классов в Британии. И они были не из тех родителей, что отправляют детей спать, когда хотят поспорить с друзьями о политике. Мой брат Кимера и я всегда были вместе со взрослыми. Мы узнали значения таких слов, как «люмпен-пролетариат», задолго до того, как посмотрели «Улицу Сезам».

Родители не боялись брать нас на съемки, и мы были полноценными участниками их проектов, а не просто туристами. Частые путешествия в таком юном возрасте (а также то обстоятельство, что телевизор нам разрешалось смотреть не часто) не то чтобы сформировали в нас сильное национальное самосознание. Не помогали в этом и родители (да и не смогли бы, даже если бы захотели): Дэвид провел многие годы за границами США, хотя он американец во втором поколении с польско-русскими корнями, а Мсиндо выросла в Британии, будучи наполовину танзанийкой, наполовину угандийкой. В общем, место национального самосознания у нас заняло самосознание семейное.

Единственный раз, когда родители не взяли нас с собой, случился из-за того, что одна бостонская телекомпания подвергла цензурным правкам их фильм «Черная Британника», и родителям пришлось срочно лететь из Британии в США и решать эту проблему. И тут мы ощутили на себе, как сильно наша жизнь зависит от их работы: они уехали на полгода, а нас с Кимерой оставили в Норфолке, на свиноферме у друга. В свой шестой день рождения, страдая от разлуки с родителями, я вдруг остро почувствовала, что произошла какая-то большая несправедливость по отношению к их фильму, а значит, и по отношению к самим родителям, и ко всей нашей семье. Похожие чувства я испытала и несколько лет спустя, когда мое сердце сжималось от страха перед мыслью, что кто-то, облеченный властью, может снова разделить нашу семью по своей прихоти. Мы были в аэропорту Найроби, когда сотрудник паспортного контроля вдруг объявил, что хочет задержать мою маму, поскольку та родилась в Танзании, а ему не нравится политика танзанийского президента. Он приказал остальным членам семьи садиться в самолет и улетать без нее. В тот день мы едва не опоздали на рейс, а я прорыдала несколько часов, почти лишившись сознания. Мне тогда было всего девять, но я до сих пор помню ухмылку на лице офицера, наслаждавшегося властью над судьбами других людей.

Так что, когда восемь лет спустя я прочла ту книгу, «Свидетели из могилы», из которой узнала о существовании Аргентинской группы судебной антропологии, мое желание созрело: я поняла, что хочу заниматься именно тем, чем занимаются они. Для меня все решила одна фотография: выступление Клайда Сноу на процессе над государственными чиновниками, ответственными за похищения и убийства тысяч людей. Камера запечатлела момент, когда Сноу демонстрирует суду слайд с фотографией черепа одной из жертв – Лилианы Перерия. Устами Клайда эта молодая женщина поведала суду, что была убита выстрелом в затылок вскоре после рождения ребенка (он появился на свет уже после ее похищения). Ее останки стали вещественным доказательством, подтвердившим показания живых свидетелей. Убийцы на государственной службе были абсолютно уверены, что они – последние, с кем она говорила, но Клайд своей работой сумел заставить их задуматься о содеянном.

Самым большим шагом к моей мечте было поступление в магистратуру по судебной антропологии в Университете Аризоны. Университетская программа включала в себя изучение и применение остеологии человека в реальной судебной практике – по договоренности со службой судебно-медицинской экспертизы округа Пима студенты привлекались для исследования всех найденных неопознанных тел. Я вспоминаю свой первый день в университетской лаборатории идентификации тел: сложенные друг на друга картонные коробки с невостребованными скелетами, влажная камера с вытяжкой для отделения плоти от костей, фотокомната для проявки рентгеновских снимков челюсти… И кофейник, тихо булькающий на столике в дальнем углу. Выходя в тот день из лаборатории, я практически плакала от счастья. Я чувствовала, что нашла свое место. На моей программе, кроме меня, было еще восемь студентов, большинство уже проучились там несколько лет. Меня окружали опытные наставники, и самое главное, программой руководил доктор Уолт Биркби, один из виднейших американских судебных антропологов. Но его компетентность – не единственная причина, по которой мне хотелось не ударить в грязь лицом: лаборатория была его базой, а сам он – бывшим морпехом, с ежиком серо-стальных волос и отрывистым командным голосом. Мне не хотелось выяснять, что он делает со студентами, не соответствующими его стандартам.

К счастью, Уолт отнесся ко мне с симпатией. Думаю, отчасти из-за моего неподдельного интереса, а отчасти из-за того, что я быстро сменила статус кабинетного ученого на роль исследователя-практика – во многом благодаря моему стэнфордскому курсу остеологии человека. Впервые увидев в помещении судмедэкспертизы мертвое человеческое тело (покрытое, в отличие от скелета, плотью), я не испугалась. Я видела трупы и раньше (хоть и не так много), когда с товарищами по курсу остеологии в Стэнфорде ходила в анатомический класс, посмотреть, как проводят вскрытия студенты-медики. В то время я особо не интересовалась «свежими» телами с плотью, мне казалось, что мягкие ткани только мешают исследовать кости. Но те «учебные» трупы очень сильно отличались от первого тела, увиденного мной в просмотровой комнате судмедэксперта. Труп женщины какое-то время пробыл в пустыне и успел подвергнуться значительной мумификации. Кожа так сильно загорела и задубела, что больше напоминала материал, из которого шьют баулы. Только небольшие участки на внутренней части бедер избежали палящего солнца. Первоначальный осмотр не выявил внешних повреждений, которые могли стать причиной смерти. «Похоже, здесь случай ПК ЧБ, – сказал Уолт и расшифровал: – Просто кончился чертов бензин».

Уолт влез на стремянку, чтобы сверху сфотографировать труп перед началом исследований, а я стала рассматривать другое тело, лежавшее в коробке на соседнем столе. Оно тоже принадлежало женщине. Она умерла в своем доме, тело обнаружили спустя несколько дней после смерти. Когда я взглянула на лицо покойной, мне показалось, что ее щеки шевелятся. «Не может быть», – подумала я и подошла ближе. Шевелились не только щеки, но и язык, реально проворачивавшийся в полуоткрытом рту. Причиной тому – опарыши, целый клубок белесых личинок. Они копошились, заставляя «ожить» мертвую плоть. Не знаю, что вызвало у меня большее отвращение: вид множества живых опарышей или эти шевеления мертвого тела. В помещении для вскрытий все сотрудники одеты в костюмы полной защиты, закрывающие, естественно, и нос, и рот, так что вы не поймете, что чувствует человек, пока он не скажет вам сам. Но от зрелища пиршества личинок мои глаза, должно быть, настолько расширились, что Тодд Фентон, один из старших учеников Уолта, тихо сказал: «Ты к этому привыкнешь». В это время Уолт уже спускался по стремянке, одновременно инструктируя и раздавая задания, касающиеся первого дела.

Независимо от степени разложения трупа судебный антрополог при проведении вскрытия должен провести ряд исследований: анализ строения отдельных костей для выяснения половой принадлежности и степени возрастных изменений, анализ элементов скелета, специфичных для разных популяций и указывающих на происхождение владельца образца, а также анализ костей, по которым можно оценить рост человека. Возраст мы обычно определяем, исследуя поверхность лобкового симфиза (лонное сочленение, соединение верхних ветвей тазовых костей), также оцениваем степень сращения эпифизов (концевых частей) длинных костей рук и ног и средней части ключичной кости. Исследуется и морфология (форма) концевых участков третьего и четвертого ребер в местах их сочленения с грудиной. Исследование зубов тоже помогает в определении возраста, поскольку их развитие происходит постепенно и коррелирует с биологическим возрастом. При определении пола у тела взрослого человека, в ситуации, когда отсутствуют внешние половые органы (или они подверглись слишком сильному разложению), объектами анализа выступает несколько костей: это все кости тазового пояса – их строение различается у мужчин и женщин; также исследуется череп и некоторые особенности длинных костей. Определение «расы», или происхождения, опять же производится исходя из интерпретации антропологом особенностей морфологии костей всего тела, помогает также исследование структуры зубов и волос. Для оценки роста тела производится измерение длины определенных длинных костей, затем полученные данные пересчитывают с помощью формулы, в которой учитывается также пол и расовая принадлежность тела.

Замечу, говоря «независимо от степени разложения трупа», я имею в виду, что даже если исследуется «свежее» тело (человек умер в этот же день), так или иначе приходится удалять скальпелем мягкие ткани с интересующих нас участков тела, чтобы добраться до кости. После того как кость обнажена, в дело идет пила «Страйкер» – этот инструмент с круглым лезвием, быстро двигающимся вперед и назад, не травмирует мягкие ткани, но хорошо пилит кости. «Страйкером» мы выпиливаем фрагмент кости для исследования. Нельзя резать или пилить как заблагорассудится: разработаны специальные методики и способы, позволяющие взять необходимый образец костной ткани с минимальным ущербом для окружающей плоти или кости. К примеру, если надо отделить от черепа верхнюю и нижнюю челюсти (проще говоря, рот) для последующей рентгенографии зубов, придется следовать определенному алгоритму выпиливания, иначе можно повредить кончики корней зубов, находящиеся в полостях пазух верхней челюсти.

Не буду притворяться, моя первая встреча со «Страйкером» была достаточно нервной. Во-первых, пила довольно тяжелая, и, если хирургические перчатки влажные, она обязательно попытается выскользнуть из рук; во‐вторых, если лезвие коснется жидкости (к примеру, крови, вытекшей в полость кишечника), то этой жидкостью будет забрызгано все вокруг. Вдобавок трудно убедить себя, что пила не травмирует тебя. Впрочем, меня подбодрила Энджи Хаксли, еще одна старшая ученица Уолта: «Ты сможешь, Клиа», – и вот пила в моих руках. Эти волшебные слова, а также здоровая рабочая атмосфера в судмедэкспертизе округа Пима подействовали на меня самым ободряющим образом. Очень важно, что все вокруг сосредоточены на своей работе, а не пялятся на то, как ты пытаешься совладать со «Страйкером», что, надо сказать, посложнее, чем запихнуть кошку в таз с водой.

Согласно рабочему протоколу лаборатории, после отделения от тела интересующих нас костных элементов мы задокументировали их изъятие в службе судмедэксперта (для обеспечения сохранности) и перевезли образцы в университетскую лабораторию. После нескольких этапов влажной очистки, в ходе которой были удалены мягкие ткани и жиры, проводился антропологический анализ, полная рентгенография зубов и последующая обработка пленки в фотокомнате лаборатории. Затем мы должны были представить службе судмедэкспертизы округа отчет с нашими выводами. Затем мы ждали, пока судмедэкспертиза пришлет нам прижизненные рентгеновские снимки людей из базы пропавших без вести, параметры которых соответствуют нашему антропологическому отчету. Получив данные, Уолт проводил сравнительный анализ по особенностям зубов и корневой системы (наличие пломб, мостов, зубных протезов и т. д.), по результатам которого выносил вердикт: наш это случай или нет.

Моя личная точка зрения на исследование скелета в целях идентификации личности состоит в том, что антрополог должен стремиться получить и проанализировать как можно больший массив данных. Одно отдельное исследование, даже вполне релевантное, не может дать надежного результата. Я думаю, что судебные антропологи – это переводчики с языка костей, и здесь опыт – это залог максимальной точности перевода. Такой опыт приходит только в конце долгого пути, в котором вы изучаете множество архивных дел и лично участвуете под руководством опытного профессионала в исследовании большого объема образцов.

В то время, когда я набиралась опыта в лаборатории идентификации, я была убеждена, что расследования нарушений прав человека могут иметь гуманитарное, общечеловеческое измерение, только если речь идет о выходящих за рамки государственных границ случаях, о резонансных преступлениях. Однако один случай в Аризоне заставил меня пересмотреть взгляды. Я вспоминала эту историю в Руанде, она оказалась для меня очень полезна. Как-то к нам в лабораторию привезли из судмедэкспертизы набор зубов и костные образцы неопознанного трупа. Мы посоветовались и решили попробовать разобраться с этим делом до конца рабочего дня. У нас была на руках рабочая версия: прижизненные рентгенограммы зубов пропавшего без вести человека, чей труп, по предположению полиции, мы исследовали. Нам удалось установить возраст, пол, расовую принадлежность, рост, а также наличие некоторых физических аномалий. Затем мы провели рентгенографию зубов и сразу же обработали пленки в фотолаборатории. Когда Уолт сравнил свежие снимки с архивными рентгенограммами зубов пропавшего человека, все встало на свои места: полицейские не ошиблись. Это был наш случай. Труп принадлежал молодому мужчине, уже более года числившемуся в базе пропавших без вести.

Когда тот день подошел к концу, я собрала свою сумку и зашла пожелать Уолту спокойной ночи. Подойдя к высокому книжному шкафу, отгораживавшему его «кабинет» от рабочего помещения, я услышала, как он говорит по телефону с судебным медиком, занимавшимся делом идентифицированного нами мужчины. Предстояло сообщить печальную новость семье погибшего.

– Скажи его родным, что на День благодарения он будет дома, – сказал Уолт, откидываясь на спинку стула. В интонации его голоса – обычно или строгой, или иронической – сейчас была гордость, гордость, которая тут же наполнила мое сердце, поскольку я тоже принимала участие в этом процессе. Наша работа выполнена: мы вернули человека его семье, близкого, кого они потеряли и вряд ли смогли бы найти и опознать без нашей помощи. Мне часто встречалась в литературе такая мысль: для семьи умершего врата печали не закрыты, пока не найдены его останки, даже если это не все тело, а лишь какая-то его часть.

Как я и предполагала еще до поступления в аспирантуру, работа с Уолтом в службе судмедэкспертизы оправдала самые мои смелые ожидания. Однако погружение с головой в настоящую работу, с реальными судебными делами, имело неожиданные побочные эффекты. Я превратилась в замкнутую домоседку, коротающую все свободные вечера за чтением старых британских детективов. Надо было как-то отвлекаться от того, с чем приходилось иметь дело каждый день на работе: тела умерших от передозировки в компании друзей (друзей настолько обдолбанных, что им не пришло в голову ничего лучше, чем просто выбросить мертвого друга в безлюдном месте), тела бывших жен (застреленных и избитых, да, именно в такой последовательности), тела нелегальных иммигрантов, умерших от обезвоживания в жаркой пустыне (где их бросили мошенники, которым несчастные заплатили за помощь в пересечении американо-мексиканской границы). Убийства, самоубийства, автокатастрофы, смерти на воде, смерти в горах и лесах, смерти, смерти, смерти…

В конце концов я стала бояться всего. Я жила одна, в жилом комплексе из сотен квартир, раскинувшемся на нескольких акрах земли у края пустыни. Я постоянно проверяла балконную дверь, желая удостовериться, что она закрыта. Я повесила прозрачную занавеску в душ, чтобы увидеть, не вломился ли кто-то. У меня был сосед, которого я редко видела, кажется, он работал продавцом, и иногда я чувствовала запах «разложения» из-под двери в его квартиру.

Как-то вечером, во время ужина, я включила телевизор посмотреть новости. В том выпуске репортер дал в эфир запись звонка в службу 911: женщина просила о помощи в момент, когда подвергалась нападению. Я вдруг поняла, что это та самая женщина, тело которой мы вместе с Уолтом осматривали буквально несколько часов назад в судмедэкспертизе. От Уолта требовалось определить последовательность, в которой были нанесены повреждения. Я помнила ее бритые ноги, помнила ее крашеные ногти, помнила, как после вскрытия выглядел изнутри ее череп с отверстиями от пуль… Но когда я услышала запись звонка, воспоминания вдруг перестали быть набором фактов, пунктами списка, которые бесстрастно перечисляешь. Я словно услышала голос кого-то, кого знала раньше. Знала уже умершим. Это привело меня в полный ужас.

В то самое время, когда я жила своими страхами, в далекой Руанде случился геноцид. Самое страшное произошло в апреле – июне 1994 года. Смотря телерепортажи, в которых массовая резня представлялась в основном как межплеменной конфликт, я уже знала достаточно, чтобы понимать, каково настоящее положение дел. Хотя журналисты не пытались вникнуть в происходящее, но телевизионная картинка говорила сама за себя. И я подумала: «Никто не хочет отправиться туда и провести опознание всех этих тел?» И так сложилось, что меньше чем через два года я сидела в самолете, который летел в Руанду.

Я была рада присоединиться к руандийской миссии – у меня теперь была возможность применить свои криминалистические навыки для расследования нарушений прав человека. Это именно та цель, о которой я мечтала и которой вдохновлялась многие годы. Поэтому меня не особо беспокоили мысли вроде «а если в Африке будет так же страшно, как в Аризоне?» Не пугала меня и перспектива того, что мы раскопаем там что-то, что разрушит мою психику, – в конце концов, я была опытным, закаленным практикой специалистом. Мне не приходило тогда в голову, что я, пускай и хорошо разбираюсь в трупах, многого не знаю о жизни.

Излишне говорить, что, когда миссия закончила работу и я вернулась домой, стрелка моего внутреннего компаса смотрела уже совсем в другом направлении. Теперь я понимаю, что причиной перемен были, с одной стороны, определенные травмирующие события, а с другой – моя личная вовлеченность в произошедшее из-за сильной идентификации с руандийцами, ведь совсем неподалеку, в трех соседних странах, жили мои многочисленные родственники. Как бы то ни было, моя удовлетворенность от работы странным образом переплелась с различными неожиданными и весьма болезненными аспектами. Из этого переплетения в итоге родилось мое желание работать только в таких миссиях и не заниматься ничем другим.

Вначале я хотела разобраться, что я буду испытывать при смене места или объекта исследований, поэтому я отправилась в Руанду во второй раз, в том же 1996 году. Затем я решила понять, как на мою работу повлияет смена страны: я поехала в Боснию вместе с миссией Международного уголовного трибунала по бывшей Югославии. Следующим шагом было участие в качестве основного эксперта миссии в работе судебно-медицинской группы ООН, исследовавшей захоронения в Хорватии и Косово. Я делала такие шаги столь часто, что работа в международных миссиях стала для меня «настоящей жизнью», более настоящей, чем все остальное. И я шла по этому пути достаточно долго, чтобы своими глазами увидеть, как развивается судебно-медицинская экспертиза на международном уровне и как это развитие меняет атмосферу в международном масштабе.

Что же касается моей каждодневной работы, проходившей среди захоронений и трупов, – я в итоге привыкла ко всему. В Руанде в одной братской могиле могли быть закопаны сотни тел, в основном женщины и дети, погибшие от тупых или колотых ран. В Боснии в одном захоронении обнаруживалось до двух сотен тел, в основном мужчины со связанными за спиной руками, погибшие от огнестрельных ранений (ОР). В Косово мы находили много групповых и семейных захоронений: где-то лежали погибшие от ОР, где-то – сожженные заживо.

Во время миссии в Косово я уже была весьма опытным специалистом и хорошо разбиралась в протоколах и тонкостях работы судебно-медицинских миссий международных трибуналов ООН. Но когда бы мне ни приходилось осматривать тела в морге (а это происходило каждый день) – среди погибших было много и молодых, и старых, – я вспоминала о Руанде. Сам морг очень сильно отличался от надувной палатки для вскрытий, которая была у нас в Руанде. Косовский морг представлял собой капитальное сооружение с водопроводом, электричеством и даже с вытяжными шкафами. Но тела, попадавшие в это здание, часто выглядели почти так же, как в Руанде: женщина средних лет с соской в руке (ее ребенка?), старик, одетый в три пары брюк, женщина с драгоценностями во внутреннем кармане. Так много людей, убитых выстрелами в спину и ягодицы, похожих на тех мертвых руандийцев со следами рубящих ударов на затылках. И там, и здесь это была история о пытавшихся убежать, спасти себя, но не смогших этого сделать, – о людях, которых догнала жестокая смерть.

Тела, обнаруженные нами в Косово, остались после ухода из региона югославской полиции и национальной армии. Они ушли до нашего прибытия и не успели забрать с собой все трупы. На некоторых из найденных тел мы обнаружили специфические повреждения, указывающие на попытки преступников замести следы, уничтожить улики, свидетельствующие о насильственном характере смерти (что на самом деле совсем не просто сделать). Такое изменение образа поведения преступников было первым результатом проникновения криминалистики в международную повестку дня. И это был не единственный результат. Я пришла к пониманию, что в международном масштабе роль криминалистики состоит не только в том, что она помогает сдерживать преступную активность, предостерегая потенциальных убийц, но и в том, что она способствует налаживанию реальных контактов между «противоборствующими сторонами» уже после окончания межнациональных конфликтов. Криминалистика способна помочь в установлении объективной истины о прошлом, рассказать, что и с кем произошло, что, в свою очередь, укрепляет отношения между людьми на локальном уровне. Несмотря на местные особенности – будь то религиозные, национальные или исторические, – разнящиеся от места к месту, к примеру от Руанды к Косово, мертвые везде взывают к нашей общей человеческой природе, роднящей всех людей мира.

Если бы кто-то спросил меня во время моей первой миссии в Руанде, в чем я вижу здесь свои карьерные цели, я бы ответила, что хочу дать слово людям – тем, кого заставили замолчать собственное правительство и армия, тем, кто был унижен самым необратимым способом – убит и тайно захоронен. С этой точки зрения моя работа в двух международных уголовных трибуналах ООН в качестве судебного эксперта кажется воплощением мечты, как бы шокирующе это ни звучало. Я остро почувствовала, что все делаю верно, уже в свой первый рабочий день в Руанде: я ползала на коленях по темной земле, подо мной был крутой сорокапятиградусный склон холма, сверху тяжелым пологом нависали банановые листья и спелые авокадо, а вокруг были разбросаны человеческие останки, которые мне нужно было помечать красными флажками. И так случилось, что у меня кончились все флажки. Той ночью я вернулась в свой номер и сделала в дневнике запись: «Мечта сбылась». И я продолжаю делать записи.￼

Часть первая

Кибуе

6 января – 27 февраля 1996 года

6 апреля 1994 года самолет, в котором находился президент Руанды Жювеналь Хабиаримана, был взорван ракетой в небе над Кигали. До сих доподлинно неизвестно, кто стоял за этим убийством, но большинство свидетельств указывает на экстремистские группы внутри политической партии самого президента. Не прошло и часа после падения обломков самолета, как президентская гвардия начала планомерное уничтожение людей, чьи имена заблаговременно – за несколько месяцев до теракта – были внесены в черные списки: от политических оппонентов президента до университетских профессоров и студентов. Убивали всех, до кого могли добраться: «простых» людей, членов семей оппозиционеров… Всех, кто был хоть как-то связан с противниками президента.

Всего за сто дней более 800 тысяч человек – а это примерно десятая часть населения Руанды – были истреблены. Не автоматическим оружием, а в основном мачете и дубинками, которыми солдаты, политики, полицейские и просто соседи орудовали под изрыгаемые радио людоедские призывы «Делать свою работу». Сутками напролет лилась ненависть из радиоприемников. Поскольку организаторы бойни ставили своей целью уничтожение определенных групп населения, пускай даже эти «группы» никогда не существовали, их действия были оценены как геноцид. Помимо прочего, за сто дней геноцида были изнасилованы порядка 70 тысяч женщин, а 350 тысяч детей стали свидетелями убийств членов своих семей. По решению Международного уголовного трибунала ООН по Руанде (МТР), первым местом совершения массовых убийств, куда была направлена для расследования группа экспертов-криминалистов, стал город Кибуе, недалеко от западной границы страны.￼

Глава 1

Кровь давно утекла

Перелет из Калифорнии в Руанду занял двадцать четыре часа. Я сменила десять часовых поясов и успела дважды позавтракать на борту самолета, но одна вещь оставалась неизменной от взлета до посадки: мои мысли о церкви в Кибуе и о работе, которая меня ждала. Я знала немного, в основном хронологию геноцида: церковь расположена в городе Кибуе, находящемся в префектуре, или округе, Кибуе. За три месяца геноцида 1994 года только в этом округе погибло или пропало без вести почти 250 тысяч человек. Несколько тысяч было убито во время одного инцидента в церкви в Кибуе.

По словам немногих выживших местных, префект, или губернатор, Кибуе приказал своим жандармам направлять людей (которых он уже решил уничтожить) по двум адресам: церковь и стадион. Префект убеждал людей, что все это делается для их же безопасности, чтобы защитить от распространяющегося по стране насилия. Однако через две недели, когда в «безопасных зонах» скопилось достаточно людей, на них напали представители полиции и милиции. К подобной тактике прибегали геноцидарии по всей Руанде: собрать побольше людей в хорошо просматриваемом строении и на прилегающей к нему территории, чтобы все входы и выходы можно было легко контролировать, а затем убить их. Всех, без разбору. В руандийских церквях было убито больше людей, чем в любых других зданиях и местах Руанды. Некоторые священники пытались защищать искавших убежища, другие оставались безучастны, а кто-то даже помогал убийцам.

Организация «Африканские права» собрала показания свидетелей нападения на церковь в Кибуе и опубликовала их в виде отчета под названием «Смерть, отчаяние и непокорность». Читать этот отчет – словно слушать шепот выживших: резня началась в воскресенье, 17 апреля, на берегу озера Киву, в церкви, что возвышается над водой. Нападавшие перед штурмом бросили гранату – прямо в собравшихся там людей (их были сотни), – а затем начали стрелять по ним, сея ужас и смерть. Два года спустя в бетонном полу все еще можно было заметить воронку от взрыва и окаймляющие ее развороченные церковные скамьи. Нападавшие вошли в церковь через двухстворчатые деревянные двери главного входа. Вооруженные мачете, они принялись рубить всех, кто попадался им под руку. Сельскохозяйственное орудие отныне косило не урожай, а людей, и «жатва» была столь обильной, что нет никаких сомнений: эта резня была тщательно спланирована.

Бойня в церкви Кибуе, а также в соседних зданиях, где искали спасения более четырех тысяч человек, продолжалась еще несколько дней. Убийцы останавливались только затем, чтобы перекусить. Они применили слезоточивый газ… Казалось бы, распространенная практика, если бы не один нюанс, от которого волосы у меня встали дыбом: с помощью газа убийцы заставляли людей выдать себя. Притворявшиеся мертвыми заходились в кашле – и их тут же хладнокровно добивали. Наконец убийцы ушли – остались только бездыханные тела.

Жители Кибуе постепенно захоронили все трупы из церкви в общих могилах на берегу озера. Международный уголовный трибунал ООН по Руанде поставил нашей команде экспертов-криминалистов задачу: обнаружить могилы, эксгумировать и исследовать останки, чтобы определить общее число жертв, их возраст, пол, характер травм и причины смерти. Трибунал на тот момент уже предъявил обвинения подозреваемым в преступлениях против человечности, и полученные нами вещественные доказательства хотели использовать в суде как подтверждение слов свидетелей.

Когда бы я ни обращалась к рассказам выживших в Кибуе, чтение неизменно заканчивалось слезами. Это были очень тяжелые истории: пускай людям удавалось избежать страшной расправы, их не оставляло горе по убитым. Родители, дети, двоюродные братья и многочисленные родственники – в английском даже нет слов, описывающих все эти степени родства. Читая эти отчеты перед самой посадкой самолета в Кигали, я пыталась скрыть слезы от сидевших рядом людей. В какой-то момент меня охватило отчаяние, и я спросила себя, а справлюсь ли я с этой работой на этом кладбище жертв геноцида? Но стоило мне покинуть самолет и сделать первые шаги по взлетно-посадочной полосе аэропорта Кигали, как все мои опасения рассеялись. Происходившее захватило меня полностью. В здании аэропорта многие лампы не горели, окна были изрешечены пулями или разбиты, и прохладный ночной воздух безо всяких преград проникал в помещение. Прямо у входа меня встретил сотрудник паспортного контроля. Он взял мой паспорт с визой и долго его изучал.

– Как вы можете быть студенткой и в то же время приезжать сюда на работу?

Я сказала, что приехала в составе команды антропологов.

– Кого?

Как он отнесется к тому, что я работаю на Трибунал?

– «Врачи за права человека», – нервно ответила я.

Его лицо посветлело:

– А! Конечно, конечно, проходите, пожалуйста.

Какое облегчение. Я спустилась за багажом. Конвейер был крошечным и вращался со скрипом, а сквозь откидные створки в стене можно было увидеть, как грузчики бросают чемоданы и сумки на ленту. Мои сумки нашлись сразу же, а вот моим коллегам Дину Бамберу и Дэвиду Дель Пино повезло меньше. В конце концов сами грузчики пробрались сквозь створки в стене и встали перед пассажирами, чей багаж потерялся, всем своим видом говоря: «Простите, но мы сделали все, что смогли».

Дин и Дэвид отправились за помощью, а я прошла вдоль сетчатого забора, отделяющего зону выдачи багажа от вестибюля, протиснулась сквозь толпу людей, дважды в неделю встречающих этот рейс, и наткнулась на Билла Хаглунда, нашего босса. Я узнала Билла, мы виделись пару лет назад на ежегодной конференции судебных антропологов в Неваде. В то время он просто купался в лучах славы, получив известность благодаря работе в качестве судмедэксперта в делах о серийных убийствах в Грин-Ривер, в Сиэтле, штат Вашингтон [1]. Однако большее впечатление на меня произвели отснятые им в Хорватии слайды. Хаглунд летал туда по заданию «Врачей за права человека». Они эксгумировали останки мирных хорватских сербов, убитых хорватской армией в 1991 году. И вот я вижу его в аэропорту Кигали, он такой же, каким я его запомнила: очки, галстук, шляпа и трехцветная бело-седо-русая слегка всклокоченная борода. Знакомым мне торопливым и тихим голосом Билл немедленно начал вводить меня в курс дела. Рассказал о плане действий и маршруте группы, как на два дня в Кигали, так и на первые этапы миссии в Кибуе. Объем работы показался мне огромным – возможно, из-за суматошных объяснений, – но я была полна решимости преодолеть любые трудности. Меня впечатлило, что Билл сделал особый акцент на том, что еще ни одной группе судмедэкспертов не приходилось работать с захоронением таких размеров. Мы были первопроходцами, и нам многому предстояло научиться и ко многому привыкнуть.

Тем временем Дин и Дэвид договорились с Биллом, что он заберет их сумки через пару дней, когда прилетит следующий самолет, и мы наконец покинули здание аэропорта. Снаружи нас ждал Эндрю Томсон, координатор всего нашего проекта.

Мы уже въехали в город Кигали, а я все никак не могла в это поверить. Вы сразу чувствуете, что вы в Африке: воздух здесь свежий, а потом сладкий, очень сладкий, как жимолость. На холмах Кигали огоньками светились окна домов. Дорожное движение было в целом хаотичным: водители не пользовались поворотниками, они просто рулили куда им вздумается, маневрируя и толкаясь в потоке. На улицах было много белых угловатых «Лендроверов» – таких же, как наш, только с черной эмблемой ООН на борту.

Мы заселились в отель «Кийову» и сразу поехали ужинать в бывший дипломатический квартал. Мягкая тропическая атмосфера этого места источала какую-то непривычную африканскую красоту, что-то вроде постколониального Беверли-Хиллз. В китайском ресторане мы встретили еще двоих человек, работавших в Международном трибунале (МТР). Из ресторана открывался вид на сад, раскинувшийся внизу на холме. Мне было очень комфортно быть там и тогда с моими коллегами. И я была счастлива находиться в Руанде. Я вернулась в Восточную Африку – место эпических по глубине и яркости воспоминаний моего детства.

На следующее утро я смогла осмотреться получше. Пригороды Кигали соответствовали моим воспоминаниям. Это были живописные места – зеленые холмы, опоясанные грунтовыми дорогами, окружали долины, заполненные маленькими домиками с красными крышами. Повсюду виднелись цветы, а контраст зеленой травы и оранжевой земли был таким же насыщенным и сияющим, как у Лоуренса Даррелла в его «Александрии». Даже территория вокруг нашего скромного отеля внушала благоговение: вьющиеся лианы с крупными лиловыми цветами, огромные, похожие на ястребов, птицы, свившие гнезда в деревьях. Через бинокль я рассматривала город и его окрестности, и вдруг перед окулярами вспорхнула стая птиц.

Следующие полтора дня мы провели в разъездах по городу, собирая по офисам Трибунала различное оборудование для эксгумации, чтобы доставить его машиной в Кибуе. Дороги в центре Кигали были отличные, так что Билл мчал во весь опор. Его стиль вождения приводил меня в ступор. Я сидела сзади и старалась просто удержаться на сиденье. Иногда это удавалось, и, бросив взгляд в окно, я успевала отметить, что городские кварталы как будто бы нарисованы топографией холмов Кигали. Дороги были заполнены людьми, кто-то нес на голове глиняные горшки, кто-то поливал олеандры, растущие на разделительных полосах.

Штаб-квартира МТР располагалась в многоэтажке. Кондиционеры не спасали от жары и влажности. Именно там, в духоте, мы занялись распаковкой множества ящиков с оборудованием, которые прибыли в Кигали пару недель назад. В процессе стало ясно, что оборудование либо не слишком подходит для наших задач, либо попросту отсутствует. Офисные принадлежности и резиновые сапоги – это, конечно, хорошо, но вот хирургические перчатки были на три размера больше, чем нужно, слишком массивные скальпели с огромными лезвиями… Я даже начала сомневаться: может, нам по ошибке прислали оборудование для патологоанатомов-ветеринаров? Сетки для просеивания никуда не годились – слишком уж крупные ячейки, с такими мелкие кости не обнаружить. Впрочем, ничего изменить уже было нельзя. Нам оставалось только уповать на собственную изобретательность: вдруг уже в Кибуе мы что-нибудь придумаем.

После позднего обеда в отеле «Меридиан» Билл попросил Дина, Дэвида и меня подумать, каковы наши цели как представителей «Врачей за права человека» и МТР. Он также напомнил, что в Кибуе мы как судебные антропологи в первую очередь должны определить возраст и пол жертв, оценить характер повреждений, полученных в ходе самозащиты, и собрать данные о причинах смерти. Разговор получился несколько беспредметным, поскольку до эксгумации еще было далеко. Мы обсуждали скорее наши ожидания, с определенной академической отстраненностью – Билл даже спросил нас, какого рода изменения в костях мы можем предполагать у людей, регулярно переносящих на голове тяжелые грузы. Постепенно тема беседы все же вернулась к правам человека, в частности к праву на достойную жизнь. Дэвид рассказал нам, как однажды в Чили ему пришлось поднимать человеческие останки из шахты, когда он помогал работе чилийской группы судебной антропологии. Он несколько часов карабкался по веревке из шахты глубиной в 200 метров, постепенно, кость за костью, извлекая оттуда скелеты, а затем утешал родственников погибших, ждавших его прямо на краю той шахты. Хотя этот разговор был самым интересным событием дня и проходил в комфортабельном отеле, я почувствовала, как холодок пробежал по моей спине.

Избавиться от этого ощущения не удалось даже во время ужина в открытом ресторане эфиопской кухни, спрятавшемся между другими домами на немощеной проселочной дороге. Неожиданно в ресторан вошли четверо мужчин, все в руандийской военной форме, правда, разного цвета. Все были с автоматами. Я не знала, чего ожидать: они пришли поужинать или кого-то арестовать? – но посетители отнеслись к происходящему спокойно. Солдаты осмотрелись, а потом просто ушли. То ли из-за стресса, то ли из-за смены часовых поясов, но я внезапно потеряла всякий аппетит. Дин с Дэвидом также почти не притронулись к еде. Нам оставалось лишь наблюдать за Биллом, энергично поглощавшим свой ужин. По пути в гостиницу Дэвид все же отметил:

– Ты так ничего и не поела… Ты осталась голодной, – и это не было вопросом.

Ночь прошла без сна – по вине поселившихся в моей комнате маленьких ящериц и звуков, которые они издавали, бегая по линолеуму, – а утром мы с Дином и Дэвидом поехали в штаб-квартиру представительства ООН за ооновскими удостоверениями и водительскими правами. Там мне довелось на себе ощутить смысл слов «международная организация» и соприкоснуться с печально известной бюрократией ООН. Штаб-квартира, расположившаяся в старом отеле «Амохоро», жужжала, как улей: через охраняемые ворота постоянно въезжали и выезжали машины, всюду сновали вооруженные военные со всего мира, по коридорам носились сотрудники, все – в щегольских ооновских голубых беретах.

Оставив наши удостоверения оформляться, мы с Дином и Дэвидом пошли за угол здания, в транспортный офис, где выдавались водительские права. Экзамен на получение прав исчерпывался тем, что надо было проехать вперед по улице, затем обогнуть кольцевую развязку и вернуться обратно. Все мы благополучно справились с заданием. Экзаменатор провел для нас инструктаж по правилам вождения автомобилей ООН, хотя бóльшую часть времени заняли его жалобы на многочисленных нарушителей, к которым он, судя по всему, причислил и нас.

Вообще, если говорить серьезно, удостоверение ООН и водительские права были нам жизненно необходимы: они гарантировали дипломатический иммунитет, свободу перемещения, защиту от личного досмотра и досмотра автомобиля. Нам полагалось носить документы на цепочке на шее. Получив наконец свежезаламинированные карточки, которые тут же прилипли к вспотевшей коже, мы вернулись на базу Трибунала. Мы погрузили в «Лендровер» и прицеп все имевшееся у нас оборудование. Пора в путь. Поскольку Биллу нужно было остаться на какое-то время в Кигали, он попросил двух следователей МТР Дэна и Фила сопроводить нас. Хотя Кибуе находится всего в девяноста километрах к западу от столицы, поездка заняла четыре часа: многочисленные блокпосты Патриотической армии Руанды (ПАР) и ремонтные работы сделали свое дело.

Свои первые впечатления от Руанды за пределами Кигали я получала под музыку группы «Абба» – именно она играла в нашей машине. Первые минут сорок наш путь пролегал по асфальту, затем были три часа более или менее ровной грунтовки, а закончилось все посреди грязи и выбоин, так что сидевшие сзади то и дело подпрыгивали на своих местах. Несмотря ни на что, я чувствовала удивительную легкость и волнение внутри – предвкушала будущие открытия – и, кажется, почти не моргала и все никак не могла сдержать легкую улыбку. Пейзаж лишь усиливал мои чувства: Восточная Африка пробудила внутри благодарные воспоминания о родителях, и я была счастлива снова видеть местных жителей, чья гордая осанка вызывала у меня желание выпрямиться. За окнами машины все было наполнено величественной красотой: по мере приближения к цели нашего путешествия местность постепенно менялась от более равнинной возле Кигали к более гористой на западе, в районе Кибуе. Холмы были заняты где под чайные, где – под банановые, а где – под кофейные плантации, одна панорама сменялась другой в калейдоскопе лоскутных склонов, усеянных хижинами с соломенными крышами и домами из необожженного кирпича. По дорогам шли люди – из одной деревни в другую, – с горшками и припасами на головах и младенцами на спинах. Дети махали нам, когда мы проезжали мимо.

У каждого города стоял блокпост, и на каждом нам приходилось останавливаться. Из маленького строения обычно выходил молодой солдат, просил сдать назад, или заглушить мотор, или что-то еще. Затем он подходил к машине и проверял документы, спрашивая по-французски, куда мы едем, откуда приехали и чем занимаемся. Спустя несколько напряженных минут солдат, видимо, решал, что с нас достаточно, приказывал своему напарнику сбросить на землю веревку, служившую импровизированным шлагбаумом, и отпускал нас.

* * *

Озеро Киву поражало воображение. Дорога спускалась с горы, проходила у самой кромки воды, а после вновь убегала наверх, и так до самого города Кибуе – настоящие американские горки. Церковь в Кибуе оказалась совсем не такой, какой я ее представляла. Позже, узнав страну получше, я поняла, что это типичный образец римско-католической архитектуры в Руанде. Здание было воздвигнуто еще в 1960-е годы бельгийскими священниками: высокое и объемное, с каменной отделкой, витражами и колокольней. Отчеты свидетелей не давали истинного представления об ее изолированности: с дороги церковь смотрелась как одинокое здание на возвышении среди небольшого полуострова, вдающегося в озеро Киву, добраться до которого можно только по воде или единственной дороге.

Проехав мимо церкви, мы отправились к базе миротворцев ООН в отеле «Иден Рок», где оставили оборудование, а затем продолжили путь к гостевому комплексу «Кибуе». От основного здания с вестибюлем, рестораном, кухней и верандой с видом на озеро бежали гравийные дорожки к девяти (или десяти) круглым хижинам с соломенными крышами. Возле каждой хижины была разбита лужайка с настурциями. Обстановка казалась идиллической – до геноцида комплекс был популярным курортом у любителей водных лыж. Я никогда раньше не бывала в подобных местах, и меня поразила его природная роскошь: пальмы и сосны среди сочной травы (подстриженной вручную чем-то вроде панги, мачете с несколькими лезвиями), небольшой пляж и плеск озерных волн…

Как только наш десант из Кигали достиг гостиницы, нас вышли поприветствовать пятеро коллег. Ральф Хартли, Мелисса Коннор и ее муж Дуг Скотт – все трое из Археологического центра Службы национальных парков Среднего Запада США в Небраске – приехали в Кибуе около месяца назад и занимались картографированием территории вокруг церкви. Четвертой была Роксана Ферллини Тиммс, антрополог из Коста-Рики. К ее персоне я отнеслась с особым любопытством, поскольку Билл был уверен, что именно с ней мы сможем поладить. Она приехала несколько дней назад вместе с пятым нашим коллегой – Стефаном Шмиттом, одним из основателей Гватемальской группы судебной антропологии. Все произвели прекрасное впечатление, особенно Ральф: без лишнего шума, вопросов и ожидания благодарности он просто взял и отнес мои чудовищно тяжелые чемоданы в номер. Гостевые хижины были разделены стеной на два полукруглых номера, каждый со своим санузлом. Удобства оставляли желать лучшего – душ не работал, в туалете отсутствовал бачок, воды постоянно не было, – но я полюбила это жилище за стеклянные французские двери, сквозь которые было видно озеро. Были там и узкая кровать, шезлонг с откидной спинкой, письменный стол со стулом и запирающийся шкаф.

Устроившись на новом месте, я почувствовала, что настало время сравнить мои первые впечатления о церкви в Кибуе с записями из прочитанных ранее свидетельских отчетов. Однако, как только я открыла эти документы, меня словно ударило током: я нахожусь в месте, где два года назад произошла настоящая бойня. Я тут же подумала: а ведь в 1994 году что-то могло происходить прямо здесь, в этой самой гостинице. Не прятался ли кто-то в моей хижине? Я нервно огляделась. Странные, странные чувства.

Той ночью я усвоила для себя важный урок: никогда не читай показания свидетелей с места убийства, когда находишься на этом месте убийства. У меня и без того живое воображение, и мне совсем не трудно представить, как могли бы выглядеть и звучать события, даже если я не была их свидетелем. Набравшись опыта в нескольких миссиях, я могла в деталях представлять, что происходило с людьми в последний момент их жизни, как выглядели их одежда, волосы, пальцы и даже ключи от дома. Опасность заключалась в том, что, пока я работала на захоронении, мне трудно было оставаться в позиции антрополога-криминалиста, для которого человеческие останки – это просто ребус. Я видела судьбы живых когда-то людей, людей, которых лишили всего, погрузили в ужас и боль, а затем жестоко убили. Я буквально переживала с ними последние минуты жизни и умирала вместе с ними. И в то же время мне, вполне еще живой, нужно было заниматься работой: вычищать землю из складок одежды, придерживать рукой (в перчатке, конечно) скальп на черепе, собирать отслоившиеся ногти в пакетик, который затем нужно определенным образом прикрепить к одежде, снятой с трупа.

Чтобы понять, что произошло с этими людьми, пока они были живы, мне нужно перестать воспринимать их тела так эмоционально, иначе я захлебнусь во всей этой печали, боли, меня затопит страх и отчаяние, а значит, я вряд ли смогу сыграть свою роль в установлении торжества правосудия. А добиваться правосудия для жертв – это моя работа и мой долг. В ту ночь в Кибуе я взяла папку с отчетами свидетелей и просто засунула ее в боковой карман чемодана. Я не прикасалась к этим бумагам, пока не уехала из Руанды.￼

Глава 2

Они убивали своих друзей, не узнавая

Еще в Кигали Билл сказал, что в Кибуе первым делом нужно заняться идентификацией незахороненных скелетов, которые во множестве разбросаны вокруг церкви – прямо на склонах холмов. Прежде чем отправить нас на задание, нам устроили короткую экскурсию: Даг провел нас через саму церковь, чуть отстоящие от нее покои священников и уборные, показал окрестности, в том числе дом Сен-Жан и бывшую обитель бельгийских монахинь, что ютилась в дальнем конце полуострова. Сразу после экскурсии мы разделились на пары и приступили к поискам останков в высокой растительности на холмах. Исключение составил только Ральф – ему предстояло перемещаться между поисковыми парами и фотографировать раскопки на различных этапах.

Расчистив склоны от растительности, мы поняли, что кости – повсюду. Мы поняли: это останки тех, кто тщетно пытался спрятаться в банановых зарослях или тайком, под покровом ночи, пронести воду раненным в церкви. Поразительно, но все скелеты лежали там же, где к их носителям пришла смерть, то есть практически по всей поверхности склона, и что страшнее – у всех были однотипные проникающие ранения головы. Как-то мы с Роксаной работали над одним скелетом – анализ посткраниальных, то есть не относящихся к черепу, элементов показал, что его возраст не более двадцати пяти лет, – и я испытала бессильную печаль: как всегда, когда сталкиваюсь со смертью, прервавшей молодую жизнь. Но мою печаль осветило осознание, что я реально нахожусь там, где хочу, и занимаюсь именно тем, о чем всегда мечтала. И черт возьми, моя работа может вернуть убитым людям их имена и помочь наказать преступников.

Позднее я часто вспоминала о своем первом дне на холмах возле церкви в Кибуе. Даже сейчас я иногда оживляю в памяти эти моменты, чтобы вновь сказать себе: эта работа – мое призвание, и вновь ощутить восторг от того, что я на своем месте. Понимаю, это звучит странно – о каком восторге может идти речь, когда ты стоишь на склоне холма, усыпанного трупами. Но я была уверена, что моя работа нужна и важна. Я хорошо понимала: я приношу пользу. Вначале я искала кости. Бывало, приходилось извлекать останки из могил – зачастую то были небрежно присыпанные ямы, нередко разоренные хищниками. Затем я исследовала свои находки и устанавливала их пол, возраст, причину смерти. На этом этапе среди прочего я восстанавливала анатомическую целостность погибших – буквально собирала скелет от макушки до пят. Пускай не всегда удавалось установить личность погибшего, но мне кажется, это помогало вернуть человеческое достоинство. В конце концов, даже если нам не удавалось идентифицировать и вернуть родственникам все останки, то по крайней мере у нас появлялось основание говорить от лица жертв резни в церкви Кибуе.

Осознание своей уместности так захватило меня, что я начала улыбаться. Многие спрашивали меня, чему я, стоя посреди огромной раскрытой могилы – не самого обнадеживающего места в мире, – радуюсь. Дело в том, что я видела вокруг не только смерть – с которой не могла сделать ничего, – но кости, зубы и волосы, с которыми я могла сделать что-то, что может помочь не только почтить память умерших, но также спасти живых – и здесь, и во всем остальном мире. Когда ты знаешь, что мертвые могут говорить – пускай устами судебных антропологов, – волей-неволей задумаешься, а стоит ли устраивать очередную кровавую бойню.

Я чувствовала, как кости помогают мне сосредоточиться на работе, и страхи и сомнения, что тревожили мой ум после прочтения свидетельств выживших в Кибуе, улетучивались. Самое сильное впечатление на меня произвели не скелеты, а кровь. Она была повсюду: кровавые отпечатки рук (крошечных рук) в покоях священников, зазубрины от мачете на дверях уборных, брызги крови на потолке – потолке! – церкви, глубокая рана на глиняной статуе Девы Марии и отрубленная нога ангела на подоконнике. Эти напоминания о насилии вызывали чувства невиданной силы.

Несколько дней мы изучали разбросанные на земле останки. Вначале мы отмечали каждую свою находку красным флажком, однако вскоре поняли – это бесполезно. Костей было столько, что проще и разумнее очерчивать границы очередного (не)захоронения с помощью полицейской ленты. Скелеты некоторых жертв оказались разбросаны на несколько квадратных метров вследствие тафономических процессов, то есть из-за различных изменений, происходящих с останками после погребения. Чаще всего причиной такого «разлета» становились сходящие с холма потоки воды, например во время ливня, но также оказала влияние активность животных и, возможно, людей, собиравших бананы и авокадо. Мы взяли в работу порядка полусотни тел, подняли их на вершину холма и разложили на столах у церковной стены. Получилось что-то вроде «вдовьей дорожки» [2], проходившей вровень с верхушками деревьев. С места нашей работы были видны солнечные блики на поверхности лежащего далеко внизу озера Киву. Для проведения антропологического анализа мы раскладывали кости в анатомически правильном положении, а затем определяли возраст, пол и примерное телосложение и выявляли причины смерти.

Как-то раз мы взяли на идентификацию большое число детских скелетов, все с проникающими и тупыми ранениями головы. В тот день я с благодарностью вспоминала уроки моего научного консультанта в Стэнфорде Лори Хейгер, вместе с которой мы исследовали множество зубов смешанного прикуса, когда молочные зубы еще выпали не полностью, а взрослые уже начали прорезываться. Повторяя раз за разом анализ зубных образцов смешанного прикуса, я смогла довольно быстро определить возраст погибших руандийских детей, хотя и чувствовала, что было бы неплохо также освежить в памяти навык «ориентирования» (определения левых и правых костей) для незрелых костей голени и малоберцовых костей, которые у маленьких детей обычно выглядят как практически одинаковые гладкие палочки.

В конце «вдовьей дорожки» Ральф установил стол, покрытый черной бархатной тканью: это была наша фотолаборатория. Здесь все найденные на земле останки фотографировали в естественном анатомическом положении, а кроме того, проводилась детальная съемка повреждений. Когда я подошла к столу, Ральф работал со скелетом, у которого на задней части дистального отдела большеберцовой кости (то есть в районе икры и ниже) была отчетливо видна колотая рана. Такие повреждения мы замечали уже несколько раз. Мы предположили, что убийцы перерезали людям ахилловы сухожилия, чтобы пресечь любые попытки к бегству. Видимо, мучители хотели спокойно, без спешки добить раненых. Очевидно, что не травмы голени были причиной смерти: они всегда сочетались с глубокими проникающими ранениями головы.

Из взрослых скелетов, с которыми я также работала в тот день, мне особенно запомнился один, принадлежавший человеку, одетому в темно-синий костюм, напоминающей те, что носят работники автозаправок. На нашивке на куртке виднелось имя «Мэтт», и ниже – полустершимися белыми буквами: «Фрау… [или Фран…] Автозапчасти» и номер телефона. Был еще ребенок в комбинезоне… Мой коллега Стефан Шмитт поднес мачете, похожий на тот, что фигурировал в обвинительном заключении по делу Кибуе, к рубцу на черепе еще одного малыша: форма изогнутого лезвия идеально совпала с двумя отверстиями на противоположных сторонах головы. «Боже…» – выдохнула я.

Чем больше мы работали, тем тяжелее мне было находиться в здании церкви. Пускай я была постоянно занята работой с телами, я вдруг поймала себя на том, что то и дело бросаю взгляд наверх, высматривая пятна крови на потолке, хоть это и заставляло меня каменеть. Ральф рассказал, что испытал нечто подобное, когда ему довелось фотографировать комнатушку на чердаке в обители бельгийских монахинь на дальней оконечности полуострова. Там тоже пытались прятаться люди. Весь потолок зиял дырами – это убийцы пытались «выкурить» несчастных.

На другой день, когда я работала с очередным скелетом, ко мне подошел Вилли, один из наших специалистов по логистике, родом из Уганды. Мы были дружны с Вилли – наша дружба началась, когда я рассказала ему, что моя бабушка по матери – моя джаджа – родилась в Кампале, столице Уганды. После этого, стоило Билли меня увидеть, он начинал хохотать, держась за свой живот: «Ха-ха! Джаджи! Хо-хо! Джаджи!» Его, видимо, очень позабавил мой суахили. Но в тот раз Вилли был серьезен. Несколько минут он молча смотрел на скелет, а затем сказал:

– Вот живет человек, у него есть машина, но ему этого мало… А вот другой человек, у которого нет даже велосипеда. И вот этот первый покупает себе вторую машину, третью… А ему все мало. Теперь ему подавай самолет. А у второго так и нет ничего, даже велосипеда… А потом приходит смерть. Вот посмотри на эти тела: при жизни кто-то был богачом, кто-то – бедняком, но смерть уравняла всех. Здесь люди, знаешь… Они убивали своих друзей, не узнавая их.

Через несколько недель меня начала одолевать сонливость. С каждым днем все сложнее было продержаться до вечера: бывало, к девяти часам я едва могла держать глаза открытыми. Я не задавалась вопросами, что со мной происходит, все и так было очевидно: дни напролет я на карачках ползаю по крутым склонам или стервятником нависаю над столами с останками – и все это под палящим солнцем. Иногда можно было освежиться: сходить в свою хижину и «принять душ» – окатить себя ледяной водой из ведра. Правда, вот незадача, воду сначала надо было набрать в озере – водопровод-то не работал. Кстати, набирать воду надо было до сумерек, если, конечно, не хочешь познакомиться поближе с местной фауной, которой кишело озеро с наступлением темноты. Окатывая себя из ведра, я думала о моей джадже. Я вспоминала, как она приговаривала, качая с сожалением головой: «Вот дела так дела», – каждый раз, когда случалось что-то неприятное или обстоятельства вынуждали пойти против своих принципов. Холодная вода никак не помогала моей спине, ноющей от постоянного ползания по склонам и неудобной позы за столом, а вот маленькая жесткая кровать стала настоящим спасением. Изредка водопровод оживал, однако мы уже привыкли для чистки зубов использовать озерную воду с растворенной в ней таблеткой для дезинфекции. Это помогало очистить воду от микробов и отбивало всякое желание ее пить.

Мы привыкли подолгу – иногда до спазмов в животе – ждать ужина, за который отвечал наш вечно усталый то ли консьерж, то ли метрдотель, то ли официант Эфрем. Дин рассказывал, что сам Эфрем во время геноцида находился в Кигали, а вот вся его семья была здесь и потому погибла. Он как-то спросил Дина, чем мы занимаемся в церкви, на что Дин ответил:

– Исследуем, что произошло.

Было видно, что Эфрем очень взволнован, но он только тихо сказал по-французски:

– Хорошо… Это хорошо.

Гистав, младший консьерж, который встречал нас в гостевом доме, когда мы приехали, предпочитал не обсуждать геноцид с Дином. Я не нашла в себе смелости спрашивать о случившемся ни Эфрема, ни Гистава, хотя с последним говорила о его учебе в школе на юге, где он изучал французский и английский. О его жизни «до того».

В тот день, когда Билл приехал в Кибуе, мы установили новую традицию: ужинать всей компанией на веранде главного здания гостиницы. Оглядывая сидевших за столом коллег, я испытывала гордость – с одной стороны, нас было мало, но с другой – мы все были учеными, специалистами. Личности моих коллег привлекали меня: Ральф – своей невозмутимостью, Стефан – грубоватой прямолинейностью, Мелисса – искренностью, Дуг – привычкой задумываться, когда его спрашивают о чем-то, с таким видом, будто он уютно устроился с трубкой и хорошей книгой в кресле. А как я смеялась, когда Билл рассказывал, как забирал багаж Дина и Дэвида в таможне аэропорта Кигали!

Таможенник:

– Откройте это!

Билл:

– Не могу. У меня нет ключа!

– Откройте!

– Говорю же, у меня нет ключа!

– Откройте!

– Не могу! Я же сказал, у меня нет ключа!

– Ладно, проходите.

Это было так по-африкански: я представила себе раздраженного таможенника и Билла, которого ситуация скорее веселила, чем расстраивала.

После ужина я любила сидеть на веранде с Дином, Ральфом и Роксаной: мы болтали, смеялись, наблюдали за озером, которое во время дождя или при сильном ветре волновалось, как море. Иногда наши тихие посиделки на веранде омрачались визитами навязчивого человека, известного нам под именем капитана Эдди из местного отряда Патриотической армии Руанды. Он подсаживался к нам, а его молодые солдаты занимали позиции у веранды и по периметру лужайки.

Был как раз один из таких вечеров – мы болтали и любовались озером, как вдруг появился Эдди. Я знала, что несколькими днями ранее он приходил к церкви, но охранявшие нас миротворцы ООН не пустили капитана внутрь. В ту ночь от Эдди разило алкоголем. Я начала нервничать – вооруженный пьяный человек не вызывает доверия. Я старалась не смотреть в его сторону, но, увы, он все равно меня заметил и решил помочь мне устроить личную жизнь. Почему бы, говорит, тебе не выйти замуж за одного из моих подчиненных. Молодой солдат не стал подыгрывать своему капитану и попытался аккуратно вывести капитана из отеля, но тот лишь раздраженно отмахнулся. Я же наконец решилась взглянуть Эдди в лицо. Его глаза были налиты кровью. Мне стало еще страшнее. И вдруг Эдди сказал, что его мать похоронена здесь и он хочет увидеть ее останки. Это объясняло многое, в том числе его нетрезвое состояние, но я не могла перестать думать о том, чем грозит признание капитана – вдруг Эдди нам угрожает.

Теоретически любую угрозу в адрес нашей группы должны были купировать примерно три десятка миротворцев ООН из ганского контингента, дюжина из которых постоянно дежурили возле церкви и в ее окрестностях. Но насколько они эффективны в качестве сдерживающего фактора? Конечно, эти люди вооружены, но из-за режима прекращения огня им дан приказ до последнего стараться не открывать огонь. Так что в стволах стояли заглушки – нелепо выглядывающие из дул автоматов комочки ваты, которые предотвращали попадание пыли и грязи. Миротворцы следили, чтобы никто – ни зверь, ни человек – не потревожил места захоронения. Когда мы вытащили кости на свет, некоторым солдатам стало не по себе. Кто-то из миротворцев признался: дежурить страшно, особенно по ночам, потому что повсюду бродят духи потревоженных раскопками усопших. Впрочем, большинство контингента ООН вело себя профессионально и дружелюбно. Командир миротворцев поинтересовался, бывала ли я раньше в Африке. Я ответила, что здесь живет часть моей семьи и я часто гощу у них. Командир обрадовался:

– О! Значит, ты настоящая сестра! Ха-ха!

Теперь при каждой встрече этот командир приветствовал меня искренней улыбкой и рукопожатием. Такое отношение мне нравилось. А вот навязчивость других солдат меня смущала. Некоторые умудрялись подсматривать, как я справляю малую нужду. Однажды заметив это, я немедленно потребовала подглядывающих уйти, в ответ они не придумали ничего лучше, чем признаться мне в любви. С тех пор я ходила в туалет только вместе с кем-то, например с Мелиссой. Пока одна справляла малую нужду, другая стояла на страже, потом мы менялись. Еще один миротворец был полон решимости во что бы то ни стало завоевать мое сердце и готов был пойти на отчаянные меры. Всякий раз, стоило мне остаться одной на холме со скелетами, он буквально вырастал из-под земли и недвусмысленно давал понять, что применит силу, если я слишком долго буду отказываться от его объятий. Какое-то время мне удавалось сдерживать героя-любовника: я использовала самые строгие французские слова, какие только знала, чтобы отогнать его. Но вот, придя однажды вечером в гостиницу, я с удивлением узнала, что меня искал какой-то солдат. Это было что-то новенькое – миротворцам не разрешалось заходить на территорию отеля. Не знаю, был ли это любитель объятий или кто-то еще, но испугалась я знатно и следующие несколько ночей спала в комнате Роксаны. Еще больше меня встревожили слова Билла о том, что он хочет попросить разместить нескольких миротворцев ООН в здании гостиницы для защиты от возможного нападения. В конце концов, наша работа действительно может не понравиться кому-то, кто хотел бы, чтобы мертвые умолкли навсегда. Но что делать, если нужна защита от тех, кто должен вас защищать? Сколь серьезно воспринимается такая угроза после того, как целый день возишься с костями людей, убитых теми, кого они принимали за своих защитников? Конечно, наши ситуации несравнимы, но осадок все равно остается…

Наш начальник Билл действительно любил свое дело. Сложная и слаженная, как часовой механизм, работа его мысли, которая поразила меня еще при встрече в аэропорту Кигали, проявлялась и здесь. Зачастую работать приходилось в спешке. Оборудование все еще прибывало и требовало ремонта, адаптации и постоянного контроля. Водяной насос упал с грузовика и разбился, мешки для тел оказались в два раза больше, чем нужно, колесо прицепа отвалилось, и мы остались без генератора, сборные итальянские туалеты пришли без химреагентов, хотя и с сидушками для унитазов, а сборные душевые кабины не приехали вовсе. Шла вторая неделя миссии, а у нас не было продуктов для приготовления пищи, кроме тех, что мы покупали на рынке в Кибуе: помидоров, моркови, лука и авокадо. У нас не было хлеба, не было даже воды, чтобы помыть руки перед едой. Но Биллу удавалось решать все эти проблемы. Ему удавалось разобраться и с полетами на вертолете в Кигали, и с неожиданными визитами церковных функционеров, требовавших заплатить за право эксгумировать могилы для Трибунала, и с кучей бытовых неурядиц. Все церковные пространства он разделил на зоны: «Вещдоки», «Рентген» и «Археологическое оборудование». Также он разбил надувную палатку на улице – это был наш морг и помещение для вскрытий.

Пятнадцатого января, когда поиски останков на холме были практически завершены, мы с Роксаной наткнулись на лежавшие отдельно от других скелетированные останки младенца. Рядом с ним была только маленькая розовая соска. Кости лишь слегка прикопали, но даже тонкого слоя земли оказалось достаточно, чтобы сохранить их неповрежденными, в анатомически естественном положении. Мы рассказали Биллу о своей находке, и он захотел сам провести эксгумацию. Он сказал, что сделает все внимательно и без спешки и что хочет чуть отдохнуть от повседневных дел. Он поручил мне ассистировать, поскольку за компанию мог научить меня технике эксгумации в полевых условиях, чего мне – после работы в лаборатории – здорово не хватало.

В моем дневнике осталась одна запись, касающаяся того рабочего дня с Биллом: «Превосходно». Сидя в зарослях банана, мы медленно и осторожно в течение нескольких часов выкапывали останки, при этом размышляя вслух, как могло случиться, что маленький ребенок, возможно всего двух лет от роду, оказался один, без опеки взрослых или детей постарше. Наша речь была очень спокойной. Что-то в словах и интонациях Билла помогало мне держаться на плаву и не давало моему разуму начать рисовать образы трагедии… Вот родственники держат ребенка на руках, вот на них нападают, вот их разлучают, и нет никакой надежды… Или: одинокий ребенок на холме, голодный, страдающий от холода, от жары… Как долго?.. Вместо всего этого мы с Биллом спокойно рассуждали, что скелет покрыт только той почвой, что принесена потоками воды с верхней части холма, из чего следует, что ребенок не был захоронен. Также мы исследовали место вокруг тела в поисках артефактов и костей, которые могли бы рассказать о других возможных участниках трагедии. За несколько часов, проведенных с Биллом, я узнала множество нового о восстановлении целостности останков, и это было необычайно плодотворное время, посвященное им лично мне, и я не знаю, повторится ли этот опыт когда-нибудь еще.￼

Глава 3

Могила

Билл обещал нам, еще когда мы были в Кигали, что через несколько недель на подмогу нашей группе приедут четыре судмедэксперта-патологоанатома. Они должны успеть провести вскрытие всех тел, на которых будут мягкие ткани, для определения причин и обстоятельств смерти. Антропологам же предстояло определять возраст, пол, телосложение и характер травм как для тел с мягкими тканями, так и для полностью скелетированных останков. Патологоанатомы должны были проработать в Кибуе три недели, в течение которых нам предстояло полностью раскопать всю братскую могилу, в которой, по оценкам, могло находиться до тысячи тел. Пока же нашей задачей было только удалить верхний слой земли, чтобы патологоанатомы могли начать работу сразу же по прибытии. Семнадцатого января, полностью закончив с поисками незахороненных останков на склонах холма, мы приступили непосредственно к вскрытию братской могилы.

Поскольку речь шла о телах, похороненных жителями Кибуе уже после геноцида, найти основную могилу не представляло трудности: это был большой, местами просевший, частично поросший травой участок, расположенный за покоями священников и частично на северном склоне холма, ближе к озеру. Парой дней ранее Стефан с помощью экскаватора снял поверхностный слой почвы, и теперь четверо членов группы, вооруженные кирками, лопатами и садовыми совками, начали раскапывать человеческие останки в верхней части могилы. Дуг занимался настройкой и запуском электронной картографической станции, с помощью которой планировали создать карту всего захоронения: с трехмерными моделями каждого тела, расположенными соответственно их реальному местонахождению в могиле. Создание таких высокодетализированных и удобных для использования в судебных делах карт было специализацией Мелиссы. Ральф постоянно бегал между захоронением и секционными столами у церкви и фиксировал на камеру рабочий процесс.

Пока Дин и Роксана заканчивали с обработкой последних найденных на поверхности скелетов, остальные уже приступили к работам по определению внешних границ братской могилы. Это делается прежде всего на основе анализа неоднородностей почвы. Опытный глаз легко заметит разницу между нетронутой, целинной землей вне могилы и «отвалами» – перекопанной землей, положенной как бы вверх ногами на останки. Некоторые захоронения не имеют четких границ, другие – наоборот: так, в хорватских Овчарах, где я работала в том же году, целинная и перекопанная почва отличались по цвету.

Важным этапом процесса определения границ захоронения является «очистка»: боковой стороной лопатки надо соскрести тонкий слой земли, затем – немного отступить и осмотреть участок на предмет любых изменений цвета почвы. Эффективно также использование зонда – длинного металлического стержня с острым концом, которым протыкают землю в местах предполагаемого нахождения человеческих останков. Если зонд вставляется без усилия, значит, скорее всего, вы попали в воздушную полость, рыхлую почву или отвалы, а значит, там могут быть останки… или нора грызунов, или рассыпавшийся в труху корень дерева. После того как зонд вытащен из земли, его стоит обнюхать – если есть запах разложения, возможно, внизу останки. Ну а если показалось, что зонд проткнул что-то мягкое – сомнений не остается, под землей точно что-то есть, копаем! Работа зондом требует сноровки и деликатности – ткнете слишком сильно, повредите останки. Так или иначе, педантично обследовав участок земли, можно определить примерные границы захоронения.

Гораздо проще установить границы захоронения, если есть какие-то предварительные данные о местонахождении могилы. Невозможно просто выйти в поле и начать тыкать зондом в землю через каждые полметра во всех направлениях – попросту не хватит сил и времени. В случае с захоронением в Нова-Касабе, недалеко от Сребреницы, у нас в распоряжении были спутниковые фотографии территорий, где во времена Боснийской войны 1992–1995 годов за короткий промежуток времени переместили значительные объемы почвы. В Кибуе мы хоть и знали, где находится могила, но ее внешние границы не были достоверно известны. Установление внешних границ позволило бы использовать экскаватор: им собирались окопать захоронение, обнажив верхний слой и существенно упростив работу антропологам – нам не пришлось бы копать вручную.

Вскрыв могилу, мы первым делом обнаружили скелетированные и мумифицированные останки: на многих была одежда, на ком-то даже сохранились украшения. На верхних уровнях тела́ лежали достаточно аккуратно, разделенные «полосками» земли. Благодаря этим «полоскам» мы могли ходить по могиле, не наступая на трупы. Многие умершие лежали в одной и той же позе: тело вытянуто, руки раскинуты в стороны.

Работать надо было быстро. Во-первых, со дня на день должны прибыть патологоанатомы, а во‐вторых, Билл хотел, чтобы мы поскорее докопались до более глубоких слоев захоронения. Он считал, что там будет больше хорошо сохранившихся трупов. Работая киркой и лопатой, Билл тихонько бормотал:

– Пройти бы этот слой… Я знаю, мы можем расчищать по слою за две минуты… Пройти бы этот слой… Еще немного…

Билл так нервничал из-за скорого прибытия патологоанатомов, что решил вдвое сократить наши четырехдневные выходные, полагавшиеся после десяти дней беспрерывной работы. В итоге мы получили всего два выходных. Часть группы отправилась на экскурсию к гориллам Парка вулканов в Рухенгери, что примерно в двух часах езды к северу от Кигали. Другим участникам миссии (и мне в том числе) пришлось остаться, поскольку представитель США при ООН Мадлен Олбрайт решила посетить могилу в Кибуе. Захоронение напоминало огромный лунный кратер, хаотично утыканный красными флажками, указывающими на то, что здесь обнаружены останки.

В день визита мадам Олбрайт мы встали в половину седьмого утра, позавтракали привезенными из Кигали пирожками-самосами и отправились к захоронению. Билл приказал продолжать работу и сказал, что сам проведет экскурсию по территории. Мы же решили несколько подготовить могилу к визиту гостей, которые не были знакомы с работой судебных антропологов. В общем, мы очистили захоронение от следов нашей обуви и разложили пластиковые таблички с номерами рядом с найденными телами и фрагментами тел. Теперь оставалось только ждать делегацию. Вскоре с востока прилетели вертолеты, один из которых прошел прямо над нами. Затем мы услышали шум автомобилей и наконец увидели приближающихся к могиле людей.

Следуя инструкциям Билла, я «продолжала работать» – освобождала от почвы платок и женский череп, найденные на моем участке у края захоронения. Женщина лежала на левом боку, спиной к стене могилы, от отверстия на левой стороне ее черепа расходились, словно линии разлома, многочисленные радиальные трещины. Ее тело было меньше засыпано землей, чем остальные, значит, здесь, похоже, пролегает западная оконечность могилы. Подтверждал мою гипотезу и тот факт, что все останки, находившиеся восточнее, были закопаны на бóльшую глубину. Я работала и все думала, сколько же еще останков скрыто под землей.

Вокруг захоронения роились мухи. Назойливые, они слетелись, как только мы вскрыли могилу. Изо всех сил я старалась не обращать на них внимания, особенно сейчас – когда к нам приехала делегация из ООН. Это было не так-то просто: мухи сновали по трупам, по моей одежде, по моим лицу и телу. Примерно в шести метрах от меня, у южного края могилы, Билл рассказывал гостям о нашей работе, кто-то вторил ему, говорил о важности эксгумации для получения вещественных улик и для подтверждения свидетельских показаний, кто-то задавал вопросы. Затем я услышала, как защелкали затворы камер. Очевидно, среди гостей были и репортеры.

Работать было сложно – попробуй по нескольку часов кряду ползать на карачках, облепленная мухами и удушающим смрадом гниющей плоти, поэтому я старалась менять положение и то стоя копала лопатой, то ползала с садовым совком. Впрочем, одна находка заставила меня позабыть о неудобстве: это был скелет с прядью волос и парой нитей розовых бусин вокруг шейных позвонков. Они полностью захватили мое внимание… Эта женщина – совсем недавно она была живой, украшала себя, носила ожерелье… Позже Ральф предположил, что обнаруженное мной украшение – это пластиковые четки, вроде тех, что уже находили на скелетах со склона холма.

Следующее, что я помню, – слова Мелиссы о том, что пора выбираться из могилы. Я вылезла и тут же присела – мне стало нехорошо: от долгого нахождения в полусогнутом состоянии кружилась голова. Придя в себя, я окинула взглядом захоронение, встала и пошла прочь. Образ женщины с розовым ожерельем не оставлял меня. Я больше не могла смотреть на землю прежним взглядом. Отныне это была не просто поверхность под ногами, но своего рода дверь, за которой скрывалось множество тайн. Или, как в моем случае, множество тел.

Я поднялась по склону, прошла мимо покоев священников и направилась к нашей зоне антропологических исследований у церковной стены. Некоторые репортеры еще не уехали, и, поскольку мы должны были «продолжать работать», пока все члены делегации не покинут территорию захоронения, мы с Роксаной занялись исследованием образцов зубов одного из незахороненных скелетов. Его владельцу было восемь лет плюс-минус два года. Нас снимали, и журналист из Швейцарии спросил, что мы делаем («Определяем стадию развития зубной ткани») и что нам даст эта информация («Возраст и пол найденных останков»). Затем к нам подошел Билл с журналисткой «Рейтер» Элиф Кэбан. Она задавала в основном личные вопросы. Каково наше отношение к смерти? Как мы общаемся с семьями погибших? Мы ответили ей, что мы – ученые, которые выполняют свою работу, пытаясь при этом помогать людям, и что на захоронении нет места для эмоций. Билл отметил, что мы не добьемся никаких результатов, если вместо работы будем скорбеть о погибших, это просто превратит нас в «плаксивых идиотов». Тогда мы практически не общались с семьями погибших – этот этап был еще впереди. Но когда Кэбан спросила меня, о чем я думаю, работая в могиле, я вновь вспомнила ту женщину с розовым ожерельем. Эти останки дали мне понять, что у каждого захоронения – свой характер, зависящий от его «содержания». Я вспомнила и то, как, пробивая верхний слой почвы над могилой и чувствуя вибрацию, задумалась, а слышат ли, ощущают ли мертвые наше присутствие. На вопрос Кэбан я ответила примерно так:

– Я думаю вот о чем: мы идем. Мы идем, чтобы забрать вас отсюда.

Стоявшие рядом коллеги молча кивнули.

Кэбан процитировала мои слова в статье для «Айриш таймс». «Врачи за права человека» сообщили Биллу, что цитата привлекла большое внимание, и многие люди звонили в их офис в Бостоне, спрашивая, как им связаться со мной. Тогда я еще ничего этого не знала, но уже успела получить поток немилосердной иронии в свой адрес. Начал Билл, пошутив, что я, видимо, подумала: «Мы идем… мы идем, чтобы позвать вас на ужин». Поначалу мне тоже было смешно, но спустя несколько недель этого карнавала (Билл даже сочинил песенку: «Клиа, Клиа, с улыбкой белозубой, все время слышит голоса оттуда!») я задалась вопросом: почему коллеги тогда согласились со мной, если мои слова столь смехотворны? Парадокс заключался в том, что внутри меня могли сосуществовать и научная отстраненность, и человеческое сочувствие, но, заявив во всеуслышание об этом втором, я почувствовала, что сказала лишнее.

Я зашла в церковь Кибуе на следующий день после отъезда мадам Олбрайт и увидела, что она оставила огромный венок – кажется, это были фрезии. Я не знаю, известно ли ей, но бургомистр, или мэр, города Кибуе еще раз возложил ее венок к мешкам для трупов, когда мы закончили свою работу. Из всех высоких гостей, что посещали те захоронения, где я работала, Мадлен Олбрайт осталась единственной, кто засвидетельствовал свое уважение к погибшим.

Что же касается меня, то, если, конечно, я не была «экскурсоводом» для очередных высоких гостей, я, следуя инструкциям, игнорировала посетителей. Сейчас я немного жалею об этом, поскольку, если честно, мне хотелось бы знать, как выглядят и что чувствуют люди, стоящие в паре сантиметров от столь очевидных проявлений смерти. Не думаю, что мои собственные слова и чувства остались бы в одиночестве.

В день визита Мадлен Олбрайт в Кибуе приехала и группа патологоанатомов и специалистов-прозекторов, так что уже на следующий день мы приступили к эксгумации. Несколько следующих недель все мы жили в весьма напряженном темпе. Я писала родителям:

Подъем около половины седьмого утра под карканье ворон, живущих на пальмах возле гостиницы. Каждое утро мы наивно надеемся, что сегодня водопроводные трубы извергнут что-то кроме разрывающих душу стонов. Иногда наши надежды оправдываются, и у нас есть вода. Не позднее половины восьмого – завтрак. Обычно мы едим на лужайке, смотря на озеро и далекие горы острова Иджви и Заира. Озеро неизменно красиво – может, из-за своих размеров и чистоты. И еще из-за того, что человек не пытался его покорить слишком уж активно.

Консьерж Эфрем приносит чай, кофе, сухое молоко, сахар и что-то из списка ниже (это зависит от того, внесена ли оплата за наше проживание – если да, можно купить больше еды): тосты (из домашнего хлеба) или, если хлеба нет, блинчики, маргарин, джем, бананы или ананасы. Мы никогда не знаем, что будем есть, если вообще будем. Иногда бывают только напитки. Обычно к восьми утра мы расправляемся с завтраком и возвращаемся в свои номера, чтобы собраться. Примерно к половине девятого тот, у кого есть ключи от одного из трех наших «Лендроверов», открывает машину, и мы грузимся. Ехать всего пять минут, но дорога грунтовая, очень ухабистая, разбитая и все время в гору. На повороте у церкви стоят местные жители в надежде подработать. Мы взяли всего семерых, они помогают нам на раскопках и стирают вещи. Дальше мы проезжаем мимо желтой предупредительной ленты – ганские миротворцы опускают ее для нас, мы подъезжаем к церкви и паркуемся возле палаток солдат.

Те, кто работает непосредственно в могиле или занимается вскрытиями, переодеваются в защитные костюмы: пропахшие потом и гнилостным смрадом разложения комбинезоны и резиновые сапоги. «Могильщики» прихватывают с собой ведра, лопаты, кирки, мачете (рубить ветки деревьев), садовые совки, щетки, наколенники, мешки для трупов и бумажные пакеты (для мелких костей, фрагментов одежды и других артефактов) и направляются к дальней стене церкви, откуда спускаются непосредственно в захоронение. Сколько-то времени уходит на то, чтобы проинструктировать землекопов, поприветствовать миротворцев и установить видеокамеры (несколько часов в день нас снимает стационарная видеокамера, фиксируя общий ход эксгумации).

Каждый день трое из нас, кроме Билла, работают на могиле. У каждого есть свой участок. Подсчет обнаруженных тел производится только по черепам – только так мы сможем получить сколько-нибудь объективные цифры по убитым людям (у каждого одна голова, поэтому тел не может быть меньше, чем голов). Но номер не присваивается телу до тех пор, пока оно не очищено достаточно – причем без фактической эксгумации – от земли и от костей, которые, возможно, принадлежат кому-то другому. Когда тело очищено и пронумеровано, нужно вызвать нашего фотографа Ральфа. Он снимает находки, положив рядом линейку, стрелку, указывающую на север, и табличку с порядковым номером. Затем Дуг, находящийся в нескольких метрах вне могилы, запускает картографическую станцию Sokkia, а мы начинаем отмечать картографическим датчиком «точки» на трупе, крича Дугу то «левое плечо», то «правое колено», чтобы он мог зафиксировать эти координаты в электронной карте. И только после всех этих манипуляций мы совместными усилиями вытаскиваем тело из могилы. Затем останки помещаются в пронумерованный мешок и транспортируются на носилках в церковь либо нашими силами, либо с помощью местных.

Работники из числа местных жителей помогают нам не только носить трупы. Они также таскают ведра с землей, которую мы счищаем с тел. Бóльшая часть местных говорит только на киньяруанда, но есть один молодой человек по имени Роберт, он знает киньяруанда, французский и английский, а потому служит своего рода переводчиком-координатором, помогая нам общаться с местными. Среди прочего наше общение сводится к обсуждению, какой выкуп потребует мой отец, если я соглашусь выйти замуж за одного или сразу нескольких из местных. (Я думала, что это шутка… Но когда назначила цену в 500 коров, через неделю мне абсолютно серьезно предложили 250 долларов и 250 коров. Я подняла цену до миллиона коров, на что услышала: «Миллион коров?! За что?!» Я ответила: «А, то есть вас заинтересовало мое предложение?»)

Около полудня мы делаем перерыв на обед, рабочие уходят поесть в город, а мы устраиваемся в подветренном месте возле церкви – раньше там была «антропологическая зона». От нас ужасно пахнет, но снимать комбинезоны нет никаких сил (вдобавок трупный смрад въедается даже в нижнее белье), так что без ветра никак. С того места, где мы сидим, открывается вид на озеро и город Кибуе и единственную дорогу в Кигали. Множество звуков сплетается в шум – шум ветра, песни рыбаков, шорох шин, обрывки разговоров… Сегодня на обед продукты, большей частью привезенные по случаю из Кигали: арахисовое масло, бисквитные печенья, плавленый сыр типа «Веселой буренки» и яблоки, – и что-то из того, что мы добыли на местном рынке, неподалеку от тюрьмы Кибуе.

К часу дня обед заканчивается, и мы вновь спускаемся в могилу и работаем до пяти вечера, если Билл в Кигали, и до шести-семи, если он с нами. Дуг и Мелисса на основании личного опыта работы с группами на долговременных раскопках назначили пять часов вечера временем окончания работы. Как показывает практика, люди лучше работают, когда больше отдыхают. По окончании рабочего дня мы накрываем тела брезентом, чтобы защитить останки от дождя и собак, и ползем к противоположной от нашей «обеденной зоны» стороне церкви, где принимаем благословенный горячий душ в прекрасных итальянских душевых кабинках, завезенных нашим британским шефом логистики Джеффом Бакнеллом.

Вернувшись в гостиницу, все обычно разбредаются по своим номерам, чтобы немного отдохнуть в одиночестве, а уже потом отправляются на веранду и заказывают ужин. Ждать ужина приходится около часа. Думаю, дело в том, что в этой гостинице есть только один повар. Эндрю Томсон, координатор нашего проекта и новозеландец, пошутил как-то, что в гостинице есть выбор из четырех блюд, два из которых недоступны для заказа. Однако все не так уж и плохо: всегда можно рассчитывать на кебаб из козлятины, спагетти и филе де бёф. Меню, кстати, занимает без малого две страницы, правда, большинство блюд и вправду недоступны для заказа. Если очень повезет, можно отведать тилапию, местную озерную рыбу. Если хочется чего-то легкого – тост с поджаренным сыром. К любому заказу дают гарнир – рис или картофель фри. Вот разве что к тосту картофеля фри не дождешься. Эфрем искренне убежден в абсолютной несовместимости этих блюд. Заказы обязательно перепутают, но никто не спорит и ест, что дают, потому что переделывание заказа – это еще час времени. Из напитков есть фанта (апельсиновая или лимонная), кола и пиво. А вот десертов нет. Вообще. Говоришь Эфрему на французском: «Можно, пожалуйста, вот это пирожное?» – и тыкаешь пальцем в нужную строку меню. Лицо Эфрема тут же принимает болезненное и виноватое выражение, он чуть склоняет голову набок и вздыхает, указывая на строчку в меню: «А-а-а, пирожное…» – и отрицательно покачивает рукой. Затем издает еще более тяжкий вздох: «Кигали…» – это значит, что в Кигали пирожные есть, а в Кибуе – нет и вряд ли появятся, потому что никто уже два года не ездил в Кигали за десертами и чем-то еще.

Ходят слухи, что нам собираются отдать какое-то количество просроченных (и именно поэтому бесплатных) армейских сухпайков. Неплохое дополнение к нашему весьма скромному рациону. Но пока это всего лишь слухи, и мы продолжаем обмениваться той едой, что добыли сами: сыром, шоколадом и другими «деликатесами». Раньше, когда нас было меньше восьми человек, мы ели за одним столом, но теперь, когда приехали патологоанатомы, стали разбиваться на небольшие группки. Вместе мы собираемся только тогда, когда Билл хочет обсудить какие-то рабочие вопросы.

После ужина одни задерживаются на веранде, чтобы поболтать, другие уходят в свои комнаты, почитать или поработать на компьютере. Здесь очень, очень красиво: спокойная, прозрачная вода, ясное небо – ночи почти такие же звездные, как в Дар-эс-Саламе, звуки журчащей воды и время от времени блеяние козленка.

Наутро все повторяется: стонущие без воды краны, завтрак, раскопки. Не меняется ничего, кроме разве что состояния тел в могиле.

Чем более глубокие слои мы вскрывали, тем чаще нам попадались мумифицированные или просто разложившиеся трупы. Из-за палящего солнца смрад усилился и стал практически невыносимым. После того как число найденных тел перевалило за несколько сотен, укладка стала очень плотной, практически без просыпки землей. Чем меньше земли, тем быстрее процесс эксгумации, и это очень важно для нас, поскольку мы не имели никакого представления, сколько еще тел мы найдем. Ограничится ли их число тысячей, как мы оценили на основании показаний свидетелей? Меньшая степень скелетирования тел также ускоряла эксгумацию, поскольку тела удавалось извлекать практически целиком: больше не нужно было тщательно собирать набор из двухсот отдельных костей. Однако многие тела оказались сцеплены друг с другом, что значительно затрудняло процесс работы. Казалось, будто их примяли бульдозером или чем-то типа того, чтобы получше утрамбовать. В результате тела оказались деформированы, а слои захоронения смещены. Еще одна проблема – «омыление» трупов, из-за которого их кожу было очень легко повредить. Если «омыленному» трупу случайно повредить кожу, из-под нее начнет сочиться масса, напоминающая то ли пену, то ли творог.

Билл волновался, что мы работаем недостаточно быстро. Одним жарким днем, даже более жарким, чем обычно, я буквально сварилась заживо уже к десяти часам, не дождавшись перерыва на водопой в половину двенадцатого. Густой смрад буквально душил меня. Вообще в захоронении главенствовали два типа запаха разложения: первый был достаточно острым и прелым, а второй – густым, чуть щекочущим. Второй я едва переносила. Я решила сделать перерыв – сказывалась и усталость, и подхваченная неизвестно где простуда. При этом я думала, что имею повод для гордости: несмотря на тяжелые условия, четверо или пятеро человек из группы успели выкопать девятнадцать тел всего за несколько утренних часов. К концу дня тел было в общей сложности тридцать два. Это на целых два трупа больше, чем цель, которую Билл поставил нам утром. В то время выполнение ежедневной нормы казалось важным принципом: это позволяло нам чувствовать, что мы держим ритм и двигаемся дальше в этом бесконечном море тел. Однако впечатляющий результат вдохновил Билла увеличить общую норму до четырех десятков тел, так что в итоге оказалось, что нам до нормы еще восемь трупов. Очень неприятное ощущение, будто кто-то отодвинул финишную ленту прямо перед вами. Гонка нас утомила, и мы решили, что раз уж не укладываемся в норматив, то не будем и стараться: хватит бежать, пойдем пешком.

В тот день все вызывало у меня раздражение: лихорадочная активность Билла; его попытки схватиться за кирку или переложить труп «более эргономично»; не пойми как и где сложенные мешки с телами – зачем складировать их штабелями между церковными скамьями, нам же не хватит места, да и вообще, мы таким образом буквально возвращаем умерших на место убийства… А еще эти проклятые перчатки, которые велики, и мерзкий комбинезон – он не только велик, но еще и воняет!.. А главный патологоанатом со своими вечными претензиями, мол, комбинезоны антропологам не положены – ну конечно, это же не мы по колено в разлагающихся телах стоим!.. А эти липкие сны об отрубленных конечностях, что лежат у меня в кровати, или о садовых совочках, которыми я скребу, скребу, скребу «омыленную» плоть… А постоянные вопли Мелиссы и Дуга в адрес местных рабочих – делайте это, нет, вот это, а нет, во‐о-он то, а нет, не делайте!.. И еще, как назло, у меня второй раз за месяц началась менструация. Я устала. Я чудовищно устала. От трупного смрада. От солнца. От криков. От смерти, которая была повсюду. Вот что я писала в дневнике:

Четверг (хотя кто его знает), 25 января 1996 года

Гостевой дом Кибуе, 21:17

Ну и денек. Вчерашнее утро началось как обычно – мы спокойно занимались расчисткой и уборкой, пока Билл бегал по делам, а вот после обеда начался адок. Билл решил «помочь» эксгумировать тела, которые мы только что подготовили. В итоге весь день все мы бегали за Биллом. Ну хорошо, не все: Дэвида миновала чаша сия, поскольку он работал на дальнем краю могилы, где тела лежат вплотную к стене церкви. А вот нам с Мелиссой досталось. Билл был как одержимый: отрывал куски плоти, стягивал вещи с тел, требовал от меня рукой ощупывать кости через остатки одежды и тому подобное. Он называет это «рождением тела». Я изо всех сил старалась поспевать: картографировала тела (хотя и недостаточно быстро по его стандартам, но не хочу пропускать картографические метки); расчищала землю лопаткой; таскала ведра («ндобо» в моем техническом словаре киньяруанда). Мелисса занималась нумерацией тел и маркировкой мешков с трупами. Полный абсурд. Слава богу, что утром мы нормально все подготовили.

Первые несколько тел были хороши, в основном очищены и «готовы на выход», как выразилась Мелисса. Однако когда мы закончили с ними, вместо того чтобы продолжить работать в нашем нормальном ритме, Билл решил подогнать рабочий процесс к скорости его мысли. Бум-бум, бум-бум. Мне даже было неловко перед рабочими. Они и так уже называют нас «вазунгу» («иностранцы», или «белые люди» на суахили). Билл почти всегда выглядит как сумасшедший профессор из малобюджетного фильма пятидесятых, но в этот раз я играла роль его помощницы. Он эксгумировал останки ребенка, а затем практически оторвал ему нижнюю челюсть, чтобы выяснить по зубам возраст, а мы смогли заполнить еще одну графу в нашей таблице. Это напомнило мне Уолта, когда я впервые увидела, как он выпиливает верхнюю челюсть в аризонском офисе судмедэкспертизы. Такое всегда шокирует. Хочу прояснить: ужасно, что нам приходится делать такие вещи – извлекать лобковые кости для идентификации пола или выпиливать кусочки из бедренной кости для взятия образцов ДНК, но наша цель – восстановить личность, пусть и такой ценой. Я понимаю, что Билл выдергивает челюсть с такой силой не потому, что ему нравится выглядеть одержимым, просто кости челюсти намертво срослись с остатками мумифицировавшихся височных мышц, а потому получить зубы для анализа и оценки возраста останков иначе невозможно. Но не является ли то, что мы творим с телами, столь же диким, как и обстоятельства смерти этих людей? Не знаю… В конце концов, мы оказались здесь только после того, как убийцы напали на этих беззащитных людей, ныне лежащих в братской могиле, пока те молили всех известных богов о помощи и защите.

С 29 января мы стали называть нашу могилу «детской комнатой», поскольку в тот день нашли множество детских трупов. Стефан взял на себя руководство и начал с того, что окопал все захоронение дренажной траншеей. Это было необходимо: во‐первых, чтобы справиться с дождевыми стоками, а во‐вторых, чтобы освободить место для засыпки извлекаемой земли (могила к тому времени стала столь глубокой, что нам попросту не хватало сил выбрасывать почву наверх). Для нас наступила новая эра – Стефан ввел перерывы во время рабочего дня. Именно перерывы. Он сам первый вылезал в дренажную траншею, затем у земляной стены раздавал сигареты рабочим, а после закуривал сам.

Поначалу я не хотела делать перерыв и продолжала работать.

– Клиа, тебе нужен перерыв. Найди минутку, сделай шаг назад, – неизменно повторял Стефан.

– Слушай, ну тебе проще. Вот ты куришь, и кажется, что чем-то занят, а я не курю и поэтому не могу просто стоять и бездельничать. Слишком много еще надо сделать, – столь же неизменно отвечала я.

– Может, и тебе стоит начать курить, – парировал он с усмешкой.

Стефан подшучивал надо мной, но вообще-то он был прав. Очень важно делать перерывы, особенно на этом этапе работы. Поясняю: мы достигли трупов, чьи кишки сохранились достаточно неплохо и источали жуткую вонь, стоило только пошевелить тело. То были испарения аммиака, и ими можно было надышаться до отравления. Трупный смрад проникал повсюду: он въелся в рабочие комбинезоны, нижнее белье, кожу и волосы. В обычной жизни я обходилась всего парой-тройкой бюстгальтеров: один – на мне, второй – в стирке, а третий – ну запасной или для тренировок. В Руанду я взяла три бюстгальтера, и их отчаянно не хватало. Один стал «могильным», его я хранила в плотно закрытом полиэтиленовом пакете, потому что даже после замачивания в отбеливателе он продолжал вонять. Второй я носила после работы, когда не было возможности нормально принять душ. Третий – «неприкосновенный» – я надевала только после горячего душа со скрабом и полной дезодорирующей очисткой. Вскоре я поняла, что этого явно недостаточно, и поклялась себе, что, если когда-нибудь поеду в подобную миссию, обязательно возьму с собой много, очень много бюстгальтеров. (Действительно в следующие миссии я брала с собой запас «рабочих» бюстгальтеров, а также бюстгальтеры-выходного-дня, бюстгальтеры-для-выхода-в-свет, бюстгальтеры-для-расслабления-в-одиночестве-в-своем-номере-когда-можно-чувствовать-себя-более-свободно и так далее).

Ну а после того как у меня дважды за месяц случилась менструация, я поняла, что буду работать усерднее: чем больше физического труда, тем легче я переносила месячные – хотя бы только потому, что у меня не оставалось времени и сил себя жалеть. Ни разу не универсальный совет, но мне действительно помогало. Так что я размахивала киркой, вгрызалась лопатой в захоронение, таскала груженные землей тачки – в общем, делала все, лишь бы не обращать внимания на спазмы внизу живота. Чуть позже моя потребность в физическом труде стала причиной некоторых проблем – когда моими коллегами по команде были мужчины, испытывавшие настоящую боль от вида женщины, размахивающей киркой. Некоторые бросали свою работу, чтобы прийти на мой участок и раскопать его, несмотря на протесты. Они не знали, что мне нужно держать свое тело именно в такой форме по очень конкретной физиологической причине. Как бы то ни было, я чувствую себя очень уверенной на своем рабочем месте: мой участок могилы – это мое дело, и я хочу сделать все как надо, начиная с удаления верхнего слоя почвы при помощи кирки и заканчивая выковыриванием палочками для суши грязи между фалангами пальцев трупа.

Всякий раз, когда из могилы поднимают на свет выкопанное лично мной тело, я чувствую некоторую радость. Этих людей кто-то захотел вычеркнуть из списка живых, их тела преступники попытались спрятать. Но я восстановила справедливость. Нравится мне и помогать уносить тело от места захоронения. Я видела и участвовала во всем, что происходило с останками этих умерших – от обнаружения до освобождения. Как антрополог с лабораторной подготовкой я получаю большое удовлетворение, анализируя останки в поисках биологической информации, поскольку эти данные становятся основанием для официальных отчетов о массовых захоронениях. Сколько мужчин, сколько женщин, сколько детей? Каков средний возраст? Как они умерли? Эта статистика важна, к примеру, для выявления преступлений против человечности. В последующих миссиях ООН, в которых я участвовала, я часто просила разрешить мне начать прямо с поля: самой выкапывать и вытаскивать тела из могил. Место захоронения необходимо исследовать, учитывая его контекстуальную связь с теми, кто там похоронен: знание этого контекста помогает лучше понять детали, которые открываются во время аутопсии в морге.￼

Глава 4

Человек с протезом ноги

Мы эксгумировали трупы, переносили их в церковь и отдавали в распоряжение патологоанатомам. Вскрытия проводили в палатке. Руководил патологоанатомами Боб Киршнер, директор международной судебно-медицинской программы «Врачей за права человека». Дин работал вместе с патологоанатомами – он определял возраст, пол и рост умерших. Однажды утром, прямо за завтраком, Билл вдруг заявил, что думает отправить в палатку для вскрытий меня, а Дина хочет послать работать в могиле. После этого Билл дважды спрашивал меня, справлюсь ли я с этой задачей:

– Я все никак не могу выбрать, понимаешь? Мне нужен кто-то, кто работает действительно быстро. Ну чтобы мог провести анализ за десять минут, ага?

Дин был единственным антропологом, которого Билл направил в палатку. Так что, наверное, Дин и вправду работал с приличной скоростью. Смогу ли я переплюнуть его? Посмотрим. В конце концов, если я что-то и умею, так это работать за лабораторным столом. Господи, меня учил сам Уолт Биркби! Правда, у судебных антропологов в Штатах обычно есть несколько часов на исследование одного тела, однако, учитывая, в каком состоянии находились тела в этой могиле, я могла значительно ускориться: разлагающиеся ткани легко отделялись от костей, благодаря чему добраться до костей не составляло труда. И все-таки в то утро меня грыз червячок сомнения – справлюсь ли я? Смогу ли доказать Биллу, что он не зря взял меня в команду?..

Палатка для вскрытий стояла на поляне между задними дверями церкви и покоями священников. Трупы попадали в палатку только после того, как в здании церкви рентгенолог делал снимок и проявлял его в обустроенной в одном из переносных туалетов темной комнате. В палатке мы оборудовали три металлических поддона для вскрытий, стол для антрополога и стол для чистки оборудования. Еще у нас был стол для хранения инструментария для вскрытий: запасных лезвий и рукояток скальпелей, медицинских ножниц и пинцетов. На столе судебного антрополога лежала деревянная остеометрическая доска для измерения длинных костей, скальпели, лезвия, мощные хирургические пинцеты для отделения мягких тканей и штангенциркуль для измерения диаметра костей. А еще – запаянные в пластик таблицы с антропологическими стандартами: мы могли, определив стадию прорезывания зубов у трупа (к примеру, по челюсти подростка), не снимая измазанных перчаток, взять таблицу, найти в ней соответствующий возрастной диапазон и тут же внести его в журнал (конечно, для окончательного определения возрастного диапазона мы изучали не только зубы). Когда патологоанатом заканчивал вскрытие, он просто спрашивал антрополога: «Какой возраст у № 291?», – и вписывал данные в отчет.

За одну смену в палатке мы вскрывали около тридцати тел, при этом внешний осмотр проводился в церкви. Иначе говоря, я подключалась к процедуре вскрытия лишь в тот момент, когда кости становились доступны для исследования. Если же мягкие ткани были слишком плотными, прозектор просто обнажал кость от мяса, а затем вручал мне пилу для костей. Иногда, если было время, прозекторы самостоятельно выпиливали костные образцы. Оба прозектора, датчанин Питер Большой Дог и шотландец Алекс Бормотун, были очень приятными и в работе, и в общении. Затем я выкладывала кости на столе, очищала от остатков тканей и приступала к исследованию. За палаткой был прокинут шланг с водой. При помощи мелкого сита и мощной струи воды кости подвергались еще более тщательной очистке от остатков тканей. Точно так же мы отмывали и свой инструментарий для вскрытий. Во время обеда или в конце дня антрополог переписывал свои заметки начисто, а затем передавал их патологоанатому для присоединения к общему отчету о вскрытии.

До позднего вечера патологоанатомы работали с бумагами в церкви, прозекторы очищали их рабочие места и оборудование, антропологи приводили в порядок заметки и отмывали инструменты. Мы заканчивали как раз к тому моменту, когда начинали возвращаться работающие на могиле, а потому старались поскорее принять душ, чтобы не задерживать остальных и не создавать толчеи.

Я смогла уложиться в десятиминутный норматив в первую же смену в палатке. Низам Пирвани, гениальный главный судмедэксперт из округа Таррант, штат Техас, восхитился:

– Клиа, как быстро ты всему научилась!

Я только рассмеялась – пусть тот факт, что я четыре года изучала остеологию человека, а с 1993 года профессионально занимаюсь судмедэкспертизой и остеологическим анализом, пока останется в тайне. Кроме того, работу здорово облегчало то обстоятельство, что всем трупам было явно меньше сорока лет, а потому фазы развития лобковых костей и ребер определялись легко, ну а на детских скелетах было множество маркеров возраста. Мне нравилось работать быстро и эффективно, ведь я была единственным антропологом в компании трех патологоанатомов, и меня здорово подстегивала постоянная необходимость искать ответы на вопросы. Дин рассказывал, что патологоанатомы его достали, но я чувствовала, что в палатке устаю меньше, чем в могиле, – здесь труд был больше умственным, чем физическим. А еще у меня теперь был понятный фронт работ: три тела за один прием, в то время как в захоронении приходилось копать от рассвета и до обеда.

В палатке работало меньше людей: всего три-четыре патологоанатома и, может быть, два прозектора, постоянно привозивших новые тела после рентгенографии. Иногда я оставалась одна и в тишине очищала и исследовала кости. Все, с кем я работала, стремились создавать атмосферу дружбы и сотрудничества. Питер Ванезис, известный шотландский патологоанатом, бывало, делал перерыв на сигаретку-другую, не переставая, впрочем, думать о работе. Низам напевал себе под нос шлягеры и мелодии из телепередач. Митра Калелкар из офиса судмедэкспертизы в Чикаго после обеда неизменно повторяла: «Чем скорее начнем работать, тем скорее закончим». Они все были очень радушны и оптимистичны. Может, потому, что не застали первый этап миссии в Кибуе, когда у нас не было практически ничего: ни водопровода, ни туалетов. Я записала тогда в дневнике, что патологоанатомы проще ко всему относятся, наверное, потому, что они всего три недели в этой миссии.

В буквальном смысле слова выбравшись из могилы, я поняла: да, захоронение находится в центре нашей миссии, однако эксгумация лишь один из элементов сложного процесса. А мы – мы тоже элементы, шестеренки или что-то типа того. Правда, мы умеем немало и без труда можем сменить «могильный» комбинезон на «палаточный». На многих из нас легли немного не те обязанности, о которых мы думали, собираясь в миссию. Например, Роксане пришлось заняться учетом одежды и предметов, найденных вместе с телами.

Каждый вечер Роксана рассказывала о своих находках. Я была ее постоянной слушательницей, потому что с тех пор, как Боб велел нам потесниться, чтобы было где разместить патологоанатомов, мы с Роксаной стали соседками. К сожалению, в начале февраля Роксана серьезно заболела. Билл c Бобом предположили, что у нее малярия, а я настаивала на том, чтобы Роксану вертолетом отправили в больницу в Кигали. Проснувшись однажды утром после очередного липкого сна о том, что делю постель с отрезанными частями тел, я услышала, как Роксана кашляет и не может остановиться. Она пыталась собрать свои вещи – Билл и Боб договорились с кем-то, кто мог отвезти ее в Кигали. Бедняге не хватало сил даже закрыть чемодан. Я ужасно злилась: как можно отправлять тяжело больного человека четыре часа трястись по разбитой дороге?! А еще мне было немного жаль, что Роксана уезжает (и стыдно за этот свой эгоизм). Я знала, что мне будет не хватать наших разговоров о жизни, ее рассказов о красоте родного Сан-Хосе в Коста-Рике, – на самом деле всего ее отношения к жизни, высказанного как-то в одном предложении: «Неужели я только потому, что весь день копаюсь в этой грязи и трупах, не могу вечером принять душ, а потом накрасить губы – просто так, для себя?»

В тот день за завтраком Билл сказал, что теперь я буду выполнять работу Роксаны и заниматься учетом «вещдоков».

Роксана работала в помещении, где все стены были испещрены кровавыми отпечатками ладоней. Я старалась не смотреть на них. Я просто сортирую принесенные мне вещи. Одежду, украшения, книги, документы – что угодно. Не смотрю на стены. Просто сортирую. Не смотрю… Любые найденные в могиле вещи могли помочь в опознании умерших, вот почему было так важно их тщательно описать и сфотографировать. Дело в том, что в нашем случае рентгенограммы зубов были большей частью бесполезны: мы почти не встречали кариеса, не говоря уже о следах работы стоматолога.

Билл сказал, что хочет организовать День одежды, чтобы выжившие после резни в Кибуе пришли в церковь, посмотрели на наши находки и, может быть, что-то опознали. Если повезет, мы возьмем у предполагаемых родственников жертв по материнской линии кровь, сделаем ДНК-анализ и сравним их митохондриальную ДНК с мтДНК, взятой у тела, чьи вещи опознали. Идея Дня одежды меня настолько воодушевила, что я тут же принялась разбирать сумки, что Роксана сложила посреди комнаты. Потом я вспомнила, что она говорила, что бóльшая часть одежды не успела просохнуть из-за дождя. Как она помнила все эти мелочи в малярийном тумане, я не знаю. Так или иначе, одежда в сумках действительно была влажная. Я сверилась со списком, составленным Роксаной, и приступила к работе.

Я выложила из сумок одежду, не сфотографированную накануне, чтобы Ральф успел отснять ее до того, как его загрузят работой патологоанатомы. Накрыв новым картонным фоном стол для фотографирования одежды, я наклеила на мешки бирки с номерами KB-G1-___ – чтобы было куда складывать одежду, снятую со вскрытых в этот день тел, – и сложила в палатке для вскрытий. Казалось, прошла целая вечность, пока я разложила одежду для сушки («отправила под солнце», как выражалась Роксана). Каждое из тринадцати тел было закутано во множество слоев одежды. Хорошо, что я работала в маске: вещи выделяли массу пыли и пахли ничуть не лучше трупов. Пока я возилась, мне принесли вещи еще четырех или пяти человек.

Роксана предупреждала меня, что «вещдоки» – это всегда хаос, что Ральфа сложно выцепить для съемки, что работа очень утомительна. Поначалу мне казалось, что Роксана сгущает краски: работать было достаточно легко, одежды поступало немного (видимо, потому, что оба наших прозектора находились в отъезде). Однако уже к обеду я начала понимать, от чего устаешь в этой работе: во‐первых, резкий запах от самой ткани, а во‐вторых, приставшие к ней разлагающиеся частички плоти пылью оседали на слизистых и вызывали ужасный зуд в носу, горле и даже в желудке. Я пыталась прибить эту взвесь к земле, но все без толку.

Мой первый день на новом месте наконец закончился, и я смогла принять душ. Из моей душевой кабинки было слышно, как рабочие из числа местных переговариваются друг с другом и с женщинами, что стирали нашу одежду. Они говорили на киньяруанда – это очень красивый язык, где долгие «э» сменяются цоканьем и щелчками. Я жалею, что мне так и не удалось упросить Роберта сказать что-нибудь на магнитофон, чтобы я могла слушать, когда буду далеко от Руанды. Теперь я лишь вспоминаю, как каждый день он здоровался со мной: «Здравствуй, сестра моя! – и добавлял на французском: – Хорошей работы…» Слушая киньяруанда, я все думала о «вещдоках». Там было много всего: удостоверения личности, спрятанные во внутренние карманы значки с портретом президента Хабиариманы – символ непокорности, сопротивления военному режиму, налоговые квитанции, что-то из церковной утвари, разнообразные записки, ключи от домов. Все эти вещи были крайне важны – они служили той самой ниточкой, которая помогала вернуть умершим имена.

Раскладывая одежду тела KB-G1–33 – мужчины с протезом правой ноги, – я думала о своей матери. Ей было интересно, как в руандийской культуре относятся к людям с инвалидностью, и мне пришло в голову, что я сейчас впервые с начала работы на захоронении в Кибуе вижу тело такого человека. И надо сказать, что в Руанде и среди живых люди с инвалидностью попадались не часто. Интерес моей матери к этой теме родом из ее детства: когда ей было четыре, она, тогда еще живя в Кампале, перенесла полиомиелит, и в результате у нее парализовало левую ногу. Годы спустя, узнав, что я еду в Руанду, мама попросила меня при случае понаблюдать, как сейчас чувствуют себя люди с инвалидностью в Африке. Она хотела знать, что изменилось со времен ее детства, каково отношение людей к этой теме, есть ли система поддержки. И вот передо мной KB-G1–33. Чтобы приспособиться к громоздкому протезу, этот человек бинтовал культю и прокладывал тканью углубление протеза, чтобы тот меньше натирал. KB-G1–33 был достаточно крупным и, вероятно, сильным мужчиной чуть за сорок. Самое странное, что он, как и многие другие из могилы, был одет в две пары нижнего белья, две пары шорт, а поверх – в брюки. Зачем? Почему?.. Видимо, эти люди не знали, надолго ли они покидают дома, и потому решили подстраховаться и взять на смену запасную одежду. Поэтому же, вероятно, многие прихватили с собой документы. Возможно, они думали, что останутся в живых, что их просто перевезут в другой город или в лагерь для беженцев. У многих ключи висели на шнурке, затянутом вокруг талии. Я слышала, если туго завязать шнурок, можно притупить чувство голода. Вновь и вновь в моих руках оказывались осколки чьей-то жизни. Вновь и вновь маленькие вещи рассказывали истории. Вновь и вновь я думала, что понять эти истории сможет лишь тот, кто знал убитых… День одежды назначили на 17 февраля. Я надеялась, что найдется достаточно живых, которые смогут узнать вещи умерших.

Все шло по плану, мы эксгумировали и запротоколировали тела, подготовили их вещи ко Дню одежды, и тут как снег на голову свалилась новость: Биллу срочно надо лететь на захоронение в Боснии. У нас три часа до вертолета – и за это время Билл должен передать мне дела, принять отчет о собранных свидетельствах для официальной передачи следователям в Кигали, а также обсудить детали отъезда остальных членов команды после закрытия миссии 25 февраля. Кроме этого, в эти же три часа Билл планировал успеть дать интервью журналистам и встретиться с префектом. В итоге все мы оказались вовлеченными в «водоворот» (термин Мелиссы для обозначения стиля жизни Билла), срочно дописывали отчеты и подбивали документы. Каким-то чудом нам удалось сделать все необходимое, и вот мы погрузились в «Лендровер» и вместе с Биллом отправились к импровизированной вертолетной площадке – просто-напросто расчищенному участку дороги. Стефан гнал на полную, и мы с трудом удерживались на сиденьях. И вот мы на месте. А вертолет – нет. Видимо, в Кигали гроза.

Спустя час с лишним вертолет появился. Перед самым отлетом Билл попросил меня присоединиться к нему в Боснии, я дала свое согласие, мы даже обсуждали детали моего перелета в Боснию. Но сейчас я была поглощена мыслями о другом – мне предстояло провести День одежды.

Билл хотел провести День одежды во дворе церкви – нам предстояло выложить для опознания только те вещи и ту одежду с яркими индивидуальными особенностями, чтобы увеличить шансы на опознание. Было решено брать одежду с тел и в тех случаях, когда было проведено вскрытие, и в тех, когда дело ограничилось внешним осмотром. Это означало, что я не могла просто взять журнал Роксаны и мои записи и выбрать из «вещдоков» подходящие по параметрам вещи. Мне предстояло изучить более 450 отчетов патологоанатомов: узнать, проводилось вскрытие или внешний осмотр (патологоанатомы обычно забывали отметить это в отчете), а затем по описанию в графе «Одежда и др.» постараться понять, было ли найдено вместе с телом что-то, что имеет смысл использовать для идентификации. После я должна была найти в мешках, сложенных в пристройке, и по биркам с номерами дел отделить те трупы, которые я посчитала перспективными. Дело осложнялось тем, что все мешки с трупами были сложены абы как, так что меня ждали буквально две кучи тел, каждая – метр с лишним в высоту.

К счастью, работала я не одна. Мне помогали четверо наших самых лучших работников: Робер, Игнас, Макомб (это кличка, его настоящее имя было Бернар) и еще один парень, чьего имени я, к сожалению, не помню. Мы вместе занялись разборкой мешков с останками: Игнас называл номер, написанный на мешке – по-английски или на киньяруанда, в зависимости от того, что приходило ему в голову, – затем мы с Робером просматривали мой список «избранных» и кричали «Йего!» (Да!) или «Ойя!» (Нет!). Макомб и четвертый парень брали нужный мешок и бросали его (да, боюсь, это был единственный способ) в кучу. Так мы перелопатили больше четырех сотен мешков. Многие из них прилично весили, а из других и вовсе вываливались личинки и текла зловонная жижа.

Каждый раз, когда попадался нужный мешок, парни выносили его и ставили на пол передо мной, а сами отходили подальше – как можно дальше, – пока я открывала его и возилась с содержимым. Это было что-то – настоящая хтонь. Меня просто сшибало с ног от густого запаха разложения и зрелища вылупляющихся и пирующих на останках плоти личинок. Я снимала одежду и перекладывала ее в приготовленный заранее пронумерованный мешок. Эта работа была намного хуже эксгумации, потому что теперь вид тел вызывал какой-то неестественный ужас. Оказавшись вне могилы, они стали прибежищем мух. Некоторые мешки не просто шевелились, они были ощутимо теплее других – все из-за личинок.

Мы работали не спеша, часто делали перерывы, во время которых обсуждали все подряд: выкуп, который предстоит отдать за меня моему будущему мужу (по всей видимости, Билл как мой «отец» обещал им, что готов принять в уплату один приличный ужин с жареной курицей); владение оружием в Штатах (они спрашивали: «Правда, что ли, каждый может иметь оружие?»); беженцы в Заире; смерть заключенного, пытавшегося накануне сбежать из тюрьмы Кибуе и застреленного охраной (эта сцена была видна даже с нашей верхотуры – залитая кровью форма убитого была заметна издалека). Робер, Игнас и я общались в основном по-французски, хотя они научили меня и некоторым словам на киньяруанда, а Макомб и четвертый парень (эти двое больше остальных пытались сбивать цену, когда мы обсуждали размер моего брачного выкупа в коровах) всегда говорили со мной на киньяруанда, а я отвечала им на английском. Они снова говорили на киньяруанда, а я вновь отвечала на английском – и так, пока все не начинали хохотать от веселого недоумения.

Вся работа заняла четыре часа: меньше, чем я предполагала, но все же достаточно. Несколько разочаровывало, что нам пришлось повозиться из-за беспорядочно сваленных мешков, но кто знал, что придется снова возвращаться к ним и сортировать? В следующих миссиях мы не делали такой ошибки и складывали мешки с останками по порядку номеров, кучами по десять или двадцать, поскольку всегда оказывалось нужно вновь покопаться хотя бы в одном мешке.

На следующее утро мы с восемью помощниками отстирали и высушили всю отобранную мной одежду и вещи. К обеду того же дня к нам на помощь, прямо с миссии на Гаити, приехал Хосе Пабло Барайбар, антрополог ООН из Перу. В нем были примечательны три вещи: он бегло говорил по-французски, поэтому ему было гораздо легче общаться с нашими работниками; он органично и без всякого напряжения вписался в наш рабочий процесс, никак не подвергнув сомнению мой стиль руководства; и, наконец, он снял рубашку. Его кожа сразу напомнила мне карамель, и я почувствовала досаду из-за отсутствия Роксаны – с кем еще, кроме нее, я могла бы пообсуждать новенького? Как бы то ни было, я обрадовалась приезду Хосе Пабло, поскольку только что узнала, что с поездкой Билла произошла какая-то заминка и он возвращается в Кибуе. Так что мне нужна была вся возможная помощь, чтобы побыстрее закончить работу, принять душ и успеть вернуться в номер до того, как Билл приедет и взвалит на меня еще какой-нибудь адский проект.

В тот вечер я чувствовала себя уверенной и собранной. Я знала точно, чем буду заниматься на следующий день: Ральф и Хосе Пабло пообещали, что помогут мне разложить на церковном дворе выбранную для опознания одежду и предметы (всего больше полусотни ящиков) и накроют все брезентом на случай дождя. Следующая суббота, 17-е число, должна была стать Большим днем, Днем одежды. После чего у команды оставалось время до 25 февраля – предполагаемой даты закрытия могилы, – чтобы очистить территорию. Ну а потом мы уедем в Кигали. Миссия подходила к концу, практически все дела были сделаны, я расслабилась и почувствовала себя хорошо. А потом все изменилось. Я изменилась.

Вечером 15 февраля команда собралась в гостевом доме, все ждали ужина. Я попросила коллег передвинуть столик к озеру, чтобы все мы почувствовали себя ближе к природе. Вода мерцала где-то рядом, а мы расслабленно болтали. Вдруг нас отвлекли какие-то тихие стоны и всплески, доносившиеся с озера. Эти звуки сразу показались мне странными и даже зловещими, но другие стали убеждать меня, что, скорее всего, местные жители решили искупаться. Я никогда не видела, чтобы люди купались в озере Киву, только ловили рыбу, да и то днем. Поэтому я продолжала настаивать, что здесь что-то не так, но от меня отмахнулись. Кто-то предположил, что это руандийская армия проводит учения в лагере на том берегу. Внезапно все стихло, и луч прожектора военного катера высветил лица двух мужчин, барахтавшихся в воде.

Секунда или две прошли в тишине, а затем ночной воздух разрезала пулеметная очередь. Пули, прилетевшие в озеро, всколыхнули его гладь множеством фонтанчиков. Одна пуля (или даже несколько) срикошетила от воды и пролетела прямо над нашим столом. Я услышала ее визг – на самом деле это больше похоже на свист или шипение – совсем рядом со мной. Несколько моих коллег поспешили укрыться за стеной ближайшей беседки, а я, пригибаясь (как будто в этом был смысл), побежала к веранде. Спустя минуту – а казалось, вечность, – стрельба затихла.

Макушки мужчин еще плавали на поверхности озера, но их лица были погружены в воду, а шеи неестественно свернуты набок. Я была в ужасе. А вдруг сейчас начнут стрелять по нам? Я не могла понять, к какой из «сторон» принадлежат стрелявшие и к какой – мы. И есть ли эти «стороны» вообще. Мы вернулись за стол, Эфрем даже принес ужин, причем он выглядел так, будто ничего не произошло, разве что хмурился сильнее обычного. Я все смотрела на озеро, а потом стрельба началась снова. Помню, я подумала: «Теперь точно всё», – и бросилась к веранде. Не знаю, как и почему, но я прихватила с собой тарелку с едой. И вот я стою у веранды, глаза широко раскрыты, в одной руке тарелка, другую руку прижимаю к груди. Помню, ко мне подошел руандийский солдат и, чтобы подбодрить меня, положил мне руку на спину, пробормотав на французском:

– Все нормально, нормально…

Это было так дико. Руандийский солдат улыбался, а головы двух застреленных мужчин поплавками качались на волнах озера. Нормально. Ничего не нормально. Я вдруг поняла, что этим вечером на лужайке необычайно многолюдно – и почти все гости были в военной форме. Они с интересом и безо всякого страха наблюдали за расстрелом. Все нормально, нормально…

В Руанде у меня всегда был хороший аппетит. Но только не в ту ночь. Помню, как я дрожала, стоя у дверей ярко освещенного главного здания гостиницы. Потом я присела за столик, и меня накрыло ощущением, что я нахожусь в параллельной реальности: только что убили двух человек, а здесь все ведут себя так, будто ничего не произошло – болтают, улыбаются, едят. Я не понимала, что мне говорят, не различала слов. Больше я ничего не помню о той ночи, но страх темноты и вздрагивания от шума лодочного мотора преследовали меня до конца миссии.

Весь следующий день мы раскладывали одежду и расстилали брезент у церкви. Я работала машинально – голова была занята совсем другим. Я размышляла о том, что некоторые из моих коллег предпочли просто отмахнуться от увиденного: «Мы даже не знаем, кто эти люди». Я не понимала, какое это вообще имеет значение: кем бы они ни были, их убили на глазах у людей, которые приехали в Руанду, чтобы помочь бороться с нарушениями прав человека. Такое равнодушие было мне чуждо. Судмедэксперты-криминалисты вроде нас обычно имеют дело с мертвыми людьми, мы крайне редко становимся свидетелями того непредсказуемого момента, когда человек – настоящий, живой человек! – получает пулю в голову и уходит на дно. Привези этих двоих ко мне в мешке для трупов, моя реакция была бы другой. Как минимум я бы не стала свидетельницей такого равнодушия коллег. Конечно, не все отреагировали так безучастно. Джефф заслужил мою самую теплую и нерушимую преданность, когда на следующий день подарил мне то, чего я не видела с самого приезда в Руанду: плитку шоколада «Кэдберри».

– Вот, после вчерашнего тебе нужно, – это все, что он сказал тогда.

Джефф не пытался меня успокоить или доказать, что «все нормально», – он просто дал мне знать: я знаю, это было ужасно, и всем нам нужна поддержка.

Мы сообщили о стрельбе послу Швейцарии в Руанде – единственному иностранному представителю, находившемуся поблизости, – но он смог добиться лишь «извинений» от армии и префекта за то, что мы стали свидетелями так называемых защитных мер, предпринятых против «повстанцев из Заира», то есть тех руандийцев, которые, предположительно, принимали участие в геноциде, затем бежали в июле 1994 года в Заир, а теперь пытались вернуться в Руанду по озеру Киву. Я ненавидела свое бессилие от невозможности сделать нечто большее, чем просто сообщить об убийствах, ненавидела страх за собственную жизнь – эти пули летели не в меня, чего же я так испугалась! И, огорчение на огорчении, я ненавидела тот факт, что могу так легко уехать из этого места. Когда я только приехала в Руанду, я была уверена в полезности нашей миссии, но эта стрельба пошатнула мою веру. Я спрашивала себя, как мы вписываемся в ситуацию в Руанде в 1996 году?

Я вновь задумалась о том, что наших усилий недостаточно. Мы делаем слишком мало, чтобы помочь людям, чьи родные и друзья погребены в общей могиле в Кибуе. Это ощущение усилилось, когда мы обнаружили труп священника. Племянница погибшего неоднократно просила у Билла разрешения посмотреть на останки и попытаться опознать тело – могло быть и так, что в облачение священника был одет не ее родственник, а кто-то другой, пытавшийся спасти себя. Наконец Билл согласился, и мы переложили останки в свежий мешок и выставили его на столе возле церкви. Осторожно расстегнув молнию, я открыла для обзора только голову, которая в этом случае представляла собой голый, без малейших фрагментов плоти череп. В ожидании племянницы я попыталась представить, каково это – по черепу, по останкам опознавать близкого человека. Это шокирующий опыт. И если к тому, чтобы увидеть тело с плотью, еще реально можно представить человека спящим или раненым, то подготовиться к тому, чтобы увидеть скелет, невозможно. Ты не можешь быть готов к тому, чтобы увидеть череп без нижней челюсти, буднично стоящий на верхних зубах. Это ненормально.

Я видела, как племянница поднимается к церкви, когда она идет к столу с мешком. Она не смогла пройти до конца. Еще издалека увидев, что именно находится внутри мешка, она рухнула как подкошенная и зарыдала. Сопровождавшая ее женщина села на землю и тоже заплакала. Она сидела, выпрямив спину, из ее глаз катились слезы. Билл и Хосе Пабло хранили молчание, сжимая руки за спиной.

Женщины ушли, стискивая в руках сумочки и едва передвигая ногами. Это опознание ничего не дало. Мы ничем не смогли помочь. Никто по-прежнему не знал, чье тело лежит в мешке. Не было никаких зацепок. Только череп. И это все, что останется в памяти этих женщин: череп и ученые вазунгу. Видевшие глубины их горя. Меня тошнило от этих мыслей, и я хотела понять, можно ли что-то исправить. Я чувствовала, что есть какое-то решение. Обязательно должно быть.￼

Глава 5

«Большое спасибо за вашу работу»

День одежды и последующие события помогли восстановить душевное равновесие. Семнадцатого февраля я встала очень рано, чтобы вместе с коллегами обработать одежду. Возле церкви уже собрались следователи МТР и переводчики, которых Билл привез из Кигали. Они пытались выйти на контакт с родственниками людей, чьи документы мы находили в могиле. Две недели ООН по радио призывало родственников объявиться и оказать помощь следствию. Тех, кто откликнется и придет на опознание, смогли бы опросить следователи. Норвежские медсестры из полевого госпиталя Красного Креста развернули станцию приема крови, где люди могли сдавать кровь для определения возможного родства с погибшими по ДНК (если они были родственниками жертв по материнской линии). Теперь нам оставалось дождаться прибытия семей: кто-то шел пешком, а жители более отдаленных районов добирались на попутках.

Раньше всех прибыли международные СМИ. Мы не были готовы к такому количеству журналистов. В итоге Биллу даже пришлось обнести могилу полицейской лентой, чтобы пришедшие на опознание люди могли хотя бы по краю захоронения пройти к одежде. Параллельно Билл раздавал интервью и проводил экскурсии по опустевшей могиле.

Вскоре начали прибывать родственники убитых и выжившие в этой бойне. Первая женщина, помню, была в брюках и длинной белой футболке навыпуск. Она быстро прошлась по рядам одежды и заявила:

– Одежда слишком грязная. Как, по-вашему, мы что-то поймем?

Ее слова меня задели: добиться даже такой степени чистоты было весьма нелегко. Во-первых, нам не хватало моющих средств, а во‐вторых, мы старались не повредить вещи, что не так-то просто, если ткань частично истлела. Как бы то ни было, эта недовольная женщина провела у церкви весь день.

Согласно отчетам, резню в церкви Кибуе пережили только тринадцать человек, однако на самом деле выживших оказалось больше тридцати. О некоторых из них МТР знал, но эти люди не попадали в поле зрения следователей. Увы, работников не хватало – и одними только силами МТР записать показания всех прибывших на День одежды не получилось бы. Поэтому я попросила Вилли, нашего логиста из Уганды, помочь – поработать переводчиком, а также записать показания некоторых людей. В итоге я получила совершенно ненаучные данные о том, как выжившие справлялись с проживанием горя. Вместе с Вилли мы опросили и записали в формуляр МТР показания одной женщины, рассматривавшей стопку одежды. На вид ей было около пятидесяти, она была одета в канге – тканевое полотнище с ярким рисунком – и трикотажную рубашку. Весь ее облик вызывал уважение и даже благоговение, будто видишь перед собой божество или духа места. Она обратилась ко мне, сказав, что узнала выставленную на стеллаже куртку. Я спросила, может ли она ответить на несколько вопросов о человеке, которому, по ее мнению, принадлежала эта куртка. Она согласилась, но весь ее вид говорил, что ей не очень-то хочется участвовать в таком «грязном» деле.

Женщина сообщила свои имя и место проживания. Затем я спросила, кому, по ее мнению, принадлежала эта куртка и что она знает о тогдашнем месте жительства ее хозяина. Она назвала мне имя человека и название города в префектуре Кибуе, добавив, что не уверена, что наличие здесь его куртки означает, что и сам он захоронен в этой могиле: он мог отдать куртку кому-то другому, кому потом не повезло оказаться в церкви Кибуе. Я кивнула, показывая, что понимаю ее. Я знала, что это правда – все возможно. По сути, наличие в могиле чьей-то одежды позволяет говорить лишь о том, что ее хозяин мог быть здесь. Иначе говоря, идентификация по одежде и личным вещам вообще – это лишь предположительная идентификация, особенно в условиях военных конфликтов, массовых убийств и вынужденных перемещений. Когда речь идет о выживании, люди запросто снимают одежду с погибших родственников – да с любых трупов, если уж честно.

Затем я спросила женщину, есть ли у владельца куртки выжившие родственники, особенно по материнской линии. Она ответила, что знает такого человека – это сестра погибшего. Я спросила, как зовут его сестру и где она живет. Не глядя мне в лицо, женщина назвала имя и адрес. Имя показалось мне знакомым, и я еще раз взглянула на первый лист формуляра, чтобы проверить себя. Так и есть, имя, которое она назвала, было ее собственным. Она говорила о себе словно о ком-то другом. Не «я его сестра», но «его сестру зовут…»

Мне стало неловко. Я все понимала. Понимала, почему эта женщина так отстраненно говорит о своем брате… И если до этого женщина избегала смотреть в мои глаза, то теперь уже я не могла смотреть ей в лицо. Взгляд сам собой упал на куртку – пустой кокон, скорлупка жизни… У меня в голове стучал всего один вопрос: «А если бы это был мой брат Кимера? Что я чувствовала, покажи мне вот так вещи Кимеры?» Конечно, конечно, все может быть, вполне вероятно, что в могиле в Кибуе лежал кто-то, кто одолжил, попросил, на худой конец украл куртку брата этой женщины… Так бывает, бесспорно. Но. Но если бы эта женщина хоть что-то знала о своем брате, разве она оказалась бы здесь – на Дне одежды? Разве ее брат не подал бы весточки, останься он в живых?

Я наконец смогла посмотреть женщине в лицо. Она смотрела вдаль, ее глаза были полны слез. Она изо всех сил держалась, и, если честно, я готовилась к другому сценарию – к истерике, обмороку, безудержным рыданиям… Ее самообладание – словно скорбящее божество – выбило мне почву из-под ног. Теперь уже я с трудом сдерживала слезы и безуспешно старалась сглотнуть комок в горле. Я не знала, что делать. Что я могу? Утешить? Но как? Никакие слова не могут унять боль этой женщины…

Наконец я решилась и положила руку на плечо женщины. Несмотря на палящее солнце, ее кожа была прохладной. Так мы молча простояли несколько минут, а потом она сказала, что хочет сдать кровь, поскольку она родственница по материнской линии. Позднее, уже после Дня одежды, я записала в своем дневнике: «Когда я стояла, касаясь плеча этой женщины, я чувствовала, что буквально нахожусь в историческом континууме руандийцев, пострадавших от геноцида. Работая с этими останками, мы становимся неотъемлемой частью процесса исцеления выживших».

Слова «исторический континуум» не пустой звук для меня – я действительно ощущаю себя внутри непрерывного исторического процесса. И для этого мне вовсе не обязательно встречаться с родственниками тех, чьи тела я эксгумировала, не говоря уже о том, чтобы прикасаться к выжившим. Я просто чувствую, будто через всю эту великую схему вещей, в которой – и я, и оставшиеся в живых родственники тех людей, чьи тела я эксгумировала, проходит единая нить. Когда я мысленно гляжу на мир из космоса, я вижу эти невероятно длинные серебристые нити, соединяющие меня, моих товарищей по команде со множеством мест на свете: в Руанде, в Боснии, в Хорватии, в Косово. Я хочу распространить эту идею еще дальше, на область индивидуальной и коллективной памяти, ведь судебные антропологи формируют такую память, эксгумируя и идентифицируя тела. Такое зримое, ощутимое присутствие тела лишает надежды на то, что этот человек жив и просто не может выйти на связь, потому что оказался в плену, в тюрьме, потерял память, тяжело ранен или что-то еще. Бывает и так, что государство лжет, выдавая погибших за «пропавших без вести». В этом случае идентификация останков из массовых захоронений помогает опровергнуть «официальную версию».

На День одежды пришла девочка лет тринадцати. Легко, будто не касаясь земли, она шла между рядами одежды. Ее сопровождал мужчина средних лет. Самым удивительным было то, как с этой девочкой общались взрослые: они разговаривали шепотом, наклоняясь к ней и словно ища ее разрешения или одобрения. На ее лице было выражение, которого я никогда раньше не видела. Ни горя, ни печали. Ни страха, ни удивления. Ни даже спокойствия. Только погруженность внутрь себя, отчего девочка казалась мудрой, как бывают мудры африканские духи.

Канадская съемочная группа, которая несколькими днями ранее взяла интервью у Билла, вела съемку на Дне одежды. Несколько лет спустя Билл прислал мне их фильм «Хроники предсказанного геноцида». Часть истории рассказывает о мужчине, чья жена была убита в церкви Кибуе. Их дочь видела убийство матери своими глазами. Девочке удалось спрятаться в церкви, а спустя некоторое время – воссоединиться с отцом. В фильме показано, как отец и дочь медленно ходят среди одежды, разложенной на брезенте. Когда я увидела, как они подошли к ступеням церкви, я внезапно поняла, что девочка из фильма – это та самая девочка, что ходила между рядами одежды, почти не касаясь земли. Картинка сложилась: я поняла, что за сцены стояли перед ее мысленным взором. Она была человеком, который пережил не просто массовое убийство, но буквально истребление. Она спаслась от смерти, которая целилась прямо в нее. И она видела, что ее мать спастись не смогла.

Позже в фильме отец говорил, качая головой, что они с дочерью не нашли одежду его жены, хотя точно знали, что она была убита здесь: дочь видела это сама. И тут меня осенило: единственная причина, по которой им не удалось найти одежду погибшей, – тот факт, что я не отобрала ее для осмотра. Мы не могли выложить все найденные вещи – нам попросту не хватило бы места, поэтому пришлось отбирать лишь те, что были в хорошем состоянии и имели яркие отличительные черты. Одежда матери этой девочки в нашу выборку не попала. Отец и дочь точно знали, что эта женщина погибла во время резни, но все равно пришли на День одежды. Зачем? Почтить память? Убедиться, что произошедшее не было страшным сном? Примириться с утратой? Не знаю… Я выключила фильм. Мне было больно оттого, что я не выставила одежду той женщины. Мне хотелось попросить прощения у ее родных. Мне было очень горько оттого, что нам не хватило места, чтобы выложить порядка пяти сотен комплектов одежды. Я заплакала.

Еще одной жертвой, опознанной на Дне одежды, стал мужчина с протезом ноги. Он был единственным человеком с инвалидностью во всей могиле, поэтому я резонно предположила, что его опознают, даже если у него не осталось выживших родственников. И действительно, почти все, кто пришел на День одежды, вспомнили этого человека. Мне сказали, что у него есть племянница. В последний раз ее видели на острове Иджви вместе с другими руандийцами. Они бежали в апреле 1994 года – прямо перед самым пиком геноцида. Несмотря на отсутствие племянницы в Кибуе и, следовательно, невозможность получить у нее кровь для сравнительного ДНК-анализа, были очень веские основания считать установленной личность этого человека. Он был хорошо известен и имел заметное отличие от других – как при жизни, так и после смерти.

* * *

Меньше чем через неделю после Дня одежды мы должны были покинуть Кибуе. Каждую ночь меня окутывал липкий страх, а тарахтение катера руандийских солдат заставляло вздрогнуть. Во вторник я проснулась с твердой уверенностью, что уже среда, а значит, вот-вот я уеду отсюда. Когда я осознала, что перепутала дни, я практически впала в истерику. Не-вы-но-си-мо. Было невыносимо оставаться здесь, было невыносимо считать дни до отъезда, было невыносимо постоянно ощущать страх. Все вокруг казалось опасным – навязчивое внимание миротворцев или перспектива того, что местные военные попытаются присвоить имущество ООН (например, автомобили)… Меня словно било током. Просто сидеть и ждать ужина два часа (теперь снова на веранде) стало настоящим испытанием – а вдруг светящаяся лампочка послужит мишенью для стрелков…

Двадцатого февраля я вышла к завтраку как раз в момент, когда ревущий катер вдруг остановился посреди озера. Тела убитых 15 февраля наконец всплыли на поверхность, и теперь солдаты затаскивали их на борт. Вообще-то члены нашей группы заранее делали ставки на то, сколько времени потребуется трупным газам, чтобы поднять тела на поверхность. Победителями стали те, кто давал им пять дней.

Некоторые из солдат, что вытаскивали тела из воды, были одеты в гражданское: брюки и рубашки. Неподходящая одежда для операций на воде. Один из солдат чуть не свалился за борт, пытаясь вытащить раздутое тело. Наконец все трупы оказались на палубе, взревел мотор, и катер умчался в сторону Заира. Когда судно вернулось, конечно же, никаких тел уже не было. Не знаю, может, солдаты спрятали трупы или вновь выбросили в воду подальше от руандийского берега в надежде, что те доплывут до Заира и послужат устрашением для местных.

В оставшиеся до отъезда дни мы занимались консервацией объекта. Нам предстояло сложить всю одежду в соответствующие мешки для тел, а потом поместить все их в покои священников, которые после будут опечатаны (двери надежно заперты, окна – заложены кирпичом). Логистикой демонтажа оборудования занимался Джефф. Поскольку других задач у группы не было, Билл собрал нашу группу на лужайке и решил подвести итоги. Был солнечный день, и бирюзовое озеро светилось за нашими спинами: Ральфа, Хосе Пабло, Дина, Стефана, Джеффа, только что прилетевшего Эндрю и Мелиссы. Сначала мы обсудили наши успехи. Мы уложились в отведенные сроки, обнаруженные нами доказательства стали надежным подтверждением показаний свидетелей, а разделение процесса на фазы – с привлечением патологоанатомов позже, чем остальной группы, – стало успешным опытом. Также мы обсудили всевозможные недоработки. Оборудование стоило проверить еще в Лондоне, чтобы не вышло так, что в Руанду приехало черт не пойми что; шефу логистики надо было приехать заранее, за две недели до антропологов, чтобы успеть подготовить площадку; нужно больше прозекторов, еще один археолог с опытом в области электронного картографирования для работы в могиле; а также длинные перчатки до локтя. Мы поговорили и о том, как в будущем стоит организовать труд патологоанатомов, как оптимизировать систему отчетов и т. п. Обсудили также наше место в Трибунале ООН как независимых исследователей и источников информации. Мы обсудили, какой вообще объем судебно-медицинских свидетельств является достаточным. Нужно ли раскапывать каждую братскую могилу в Руанде, чтобы считать доказанным факт геноцида? Мы не знали. Это определялось судьями МТР, но и они затруднялись дать ответ, поскольку это первый прецедент, когда подобные судебно-медицинские свидетельства используются в международном суде. Этой эксгумации было суждено установить стандарт.

Лично для меня было интересно увидеть, как сильно разнятся мнения: кто-то считал, что цель нашей работы для Трибунала состоит в предоставлении доказательств для его судебного расследования, другие видели более важным правозащитный аспект, полагая, что наша главная миссия – это рассказать всю историю трагедии и зафиксировать факты. Для меня эти цели являются взаимодополняющими. Я с удивлением узнала о том, что многие следователи поначалу считали, что судебно-медицинские доказательства являются излишними: «Все знают, что здесь есть захоронения, что здесь был геноцид». К сожалению, материальные свидетельства, вещдоки, необходимы: действительно существуют такие люди, которые не хотят верить в факт геноцида.

Мы чувствовали удовлетворение от проделанной работы. И хотя мы многого достигли, я все думала, как можно описать то, что мы сделали в 1996 году в Руанде. В один из наших последних дней в Кибуе мы с Биллом ехали через город, отвозя нескольких наших работников по домам, и вдруг женщина – та самая, что жаловалась на Дне одежды, что вещи слишком грязные, – увидела нас и подошла к машине. Она наклонилась к открытому окну и поцеловала меня в обе щеки, дважды.

– Большое спасибо за вашу работу, – сказала она на французском, а затем подозвала пару людей и рассказала им, кто мы и чем занимались в церкви. Во время разговора она все держала меня за руку. Ее слова изменили для меня все – я смогла взглянуть на проделанную работу по-новому.

Несколько дней спустя я уже летела домой, в Калифорнию. Я задержалась на два дня в Кигали: нужно было внести оставшиеся 112 отчетов о вскрытиях в базу данных для патологоанатомов. Моя голова была забита терминологией. Так, у Низама часто встречалась такая фраза: «разложившаяся, дурно пахнущая масса остаточных неопознанных внутренностей». Эти отчеты также дали мне повод задуматься: почему так мало тел в Кибуе имели травмы, полученные при самозащите? Я ожидала увидеть больше таких травм, они обычно локализуются на лучевых и локтевых костях и на руках. Но эти люди вообще практически не пытались защитить себя. Более того, они даже не поднимали рук, чтобы прикрыть голову.

Из первых 70 случаев, внесенных мной в базу данных, подавляющее большинство составляли женщины и дети, погибшие вследствие тупых травм, у остальных либо причину смерти не удалось точно установить, либо смерть наступила вследствие проникающей травмы. Исключением стал один человек, причиной смерти которого была названа «шрапнель». Также я узнала, что сила, с которой наносились удары взрослым и детям, была одинаковой. Я хочу сказать, что у некоторых убитых детей даже не успели срастись кости черепа, но удары наносились с такой силой, что были пробиты и внешняя, и внутренняя костные оболочки черепа, точно так же, как и у взрослых.

И вот спустя три дня после Кибуе, оставив там все эти тела, я поглощала свой ужин на борту самолета. В нескольких рядах от меня сидели Дин и Стефан (Билл летел первым классом), а я думала об отношениях, которые сложились у нас за время этой миссии. Мы вернулись во внешний мир, но эксгумация почти пяти сотен тел из одной братской могилы осталась в нашей общей истории. Две трети жертв были женщинами и детьми. Их всех убили. Мы начали со скелетов с поверхности холма, с присыпанными землей и выбеленными солнцем костями и разбросанными по подлеску ребрами (что было правильно), а затем проникли в глубь могилы: нас встретили скелетированные и мумифицированные тела с прилипшими к черепу волосами, одетые в обесцвеченные прилипшей землей лохмотья; затем, под верхними слоями, хорошо сохранившиеся тела, сложенные вповалку, практически без земли между ними, рука рядом с рукой, ресницы рядом с бородами, младенцы, привязанные к спинам матерей, в не успевших потерять яркие цвета одеждах. Мы смотрели на все это спокойно, пока работали в могиле, но теперь, в светлой и чистой кабине самолета, я испытала настоящий шок от увиденного. Перед моими глазами стояли вереницы трупов, горы одежды и костей. Меня окутала печаль – их смерть была оглушающей, ослепляющей, невыносимой в своей реальности.

Когда я наконец оказалась в воздушном пространстве Соединенных Штатов, я уже чуть успокоилась. Более того, за пару часов до этого момента я даже смогла улыбнуться, когда Билл прощался со мной и коллегами в аэропорту Брюсселя.

– Вы хорошие специалисты. Купите себе теплую одежду. У тебя тот же номер телефона, да? А у тебя? – сказал он.

Устроившись на своем месте, я смотрела фильм, шедший на экране в нескольких рядах впереди меня. Это была комедия «Достать коротышку», и я никогда раньше его не видела. В этом фильме есть такая сцена: ночь, один мужчина стоит, прислонившись к перилам. Напротив него – второй. Второй стреляет в первого, и тот падает на землю, перекувыркнувшись через перила. Даже не слыша звука и не зная контекста, я подпрыгнула на своем сиденье. Меня охватил гнев. Я думала: «Это неправильно… нельзя такое показывать!» Я оглядела пассажиров – наверняка их тоже возмутила эта сцена, – но увидела лишь людей, поглощенных чтением глянцевых журналов, желающих получить сливки вместо «просто молока» в свой кофе. Меня это ужасно взбесило, я не знала почему. И я заплакала – не оттого, что меня напугала сцена из фильма, а потому, что моя реакция на нее была непривычной. Мне не нравилось чувствовать, что я не контролирую свое тело. Но мой гнев по поводу сцены в фильме и разочарование, вызванное самодовольной отчужденностью окружавших меня людей, были, в конце концов, лишь побочными эффектами закончившейся миссии. Много позднее ко мне пришло осознание, насколько другим человеком я стала после той миссии. Я не хотела, чтобы это смятение охватило меня, а потому вдохнула, заставила себя перестать плакать и откинулась на спинку кресла. Я ощущала себя чужой в этом мире.￼

Глава 6

Жизнь после

После моей первой миссии в Руанде мне довелось поучаствовать еще в шести, и всякий раз, улетая домой, я сталкивалась с «синдромом возвращающегося». Все начинается в самолете или еще во время ожидания рейса. Я чувствую себя пришельцем, пусть даже вокруг меня одни военные, летящие в отпуск оттуда же, где я работала. Потом наступает момент первой пересадки. Меня всегда шокирует вид нового, современного аэропорта, насколько там все автоматизировано, чисто, без следов войны или иной беды. Магазины дьюти-фри – отдельная история: все эти изысканные духи и позолоченные авторучки выглядят абсурдно, после того как буквально пару дней назад я видела, с какой готовностью принимает в дар просроченные пайки группа вполне респектабельных людей.

Аэропорты – транзитные точки, через них проходит множество людей со всего мира, тогда как в тех странах, где я работала, местное население было сравнительно моноэтнично, по контрасту с многонациональным составом гуманитарных организаций.

Когда я попадаю домой, меня всегда поражают работающие уличные фонари, дороги, не изрытые гусеницами танков, и тот факт, что людям не нужно держаться обочин, чтобы избежать мин. Я благодарна за все это и чувствую себя в безопасности, хотя еще примерно неделю просыпаюсь ночью, не понимая, где нахожусь. Я не распаковываю вещи несколько дней и при этом продолжаю носить одежду «с миссии». Трудно перестраиваться.

Переход к обычной жизни замедляется из-за культурного шока – мне приходится заново привыкать к благам цивилизации. Возвращаясь из миссии, я храню ощущения, которые наполняли меня там: я смогла справиться в срок с казавшейся непреодолимой задачей, я бережно отношусь к тем, кто рядом, я осторожна в том, чтобы рассказывать о том, кто я и что здесь делаю. Но главное ощущение в каждой миссии – «Я делаю Доброе дело». Впрочем, и это еще не все: иногда я просыпаюсь ночью и долго лежу без движения, думая о том и об этом. Например, что произошло бы, будь я в Руанде, когда там разгорелся геноцид, или в Боснии, когда началось все это дерьмо? Я представляю, как испуганные соседи стучатся в мою дверь, чтобы разбудить меня и сказать, что какие-то вооруженные люди приближаются к нашему кварталу и что надо спрятаться. Такое может случиться «даже» в Штатах, и окна моего дома защитят меня не лучше, чем окна домов в Кибуе или Брчко. Где мне прятаться? А что будет с моим котом? Смогу ли я дать отпор? А что, если бы я была с мамой? Смогу ли я забрать ее, если нам придется срочно уезжать? Когда эти вопросы впервые вспыхнули в моей голове, я попыталась отмахнуться от них, но это невозможно. Мне стало трудно дышать от напряжения, вызванного попытками найти ответы, так что мне оставалось просто лежать в темноте, пока свет дня и усталость не вернули меня ко сну. Так началась моя Жизнь после.￼

Часть вторая

Кигали

3–24 июня 1996 года

Глава 7

«Все знают, что здесь был геноцид»

Проснувшись в свое первое после возвращения утро в Руанде, я обнаружила, что неровности на тканевой отделке стен моего номера – следы от пулевых отверстий. Накануне вечером я подумала, что это могут быть следы мачете, но не стала присматриваться, потому что было темно, а я страдала от джетлага. Усталость также не позволила мне увидеть обширные пятна крови на стенах, ближе к потолку. Несомненно, персонал отеля приложил героические усилия, чтобы привести в порядок эту комнату, однако именно такая картина представала перед глазами постояльца, получившего номер «с видом на улицу» в отеле «Меридиан» в Кигали в 1996 году. Двумя годами ранее, во время геноцида, людей, прятавшихся в «Меридиане», обстреляли со стороны улицы, на которую выходил фасад отеля. Лучшим выбором был бы номер с окнами на бассейн, хотя как раз один из таких номеров через коридор от меня все еще был опечатан. Мне сказали, что перед тем как он снова станет доступен для гостей, там сделают капитальный ремонт.

Я вернулась в Руанду спустя три с половиной месяца после своего поспешного бегства из страны для участия в новой судебно-медицинской миссии, организованной «Врачами за права человека» для Международного уголовного трибунала ООН по Руанде. Это была короткая миссия, которая окончилась за месяц до того, как наша команда начала первые эксгумации в Боснии для Международного уголовного трибунала по бывшей Югославии. Если бы новая миссия в Руанду означала, что нужно провести четыре недели в Кибуе, я бы вряд ли поехала. Моя первая миссия стала для меня важным жизненным опытом, но после того как в феврале я стала свидетелем убийств на озере Киву, я начала думать о западной Руанде как о месте, где не просто может случиться что угодно, но действительно случается что угодно. Поэтому, когда Билл Хаглунд рассказал, что задачей этой миссии будет исследование объекта в Кигали, я решила поехать, поскольку воспринимала столицу как часть мирной и тихой восточной Руанды.

Прилетев в Кигали, я чувствовала себя настоящим ветераном, особенно на фоне остальных пассажиров, которые с удивлением рассматривали изрешеченный пулями аэропорт. Билл радостно махал нам – кроме меня в этой миссии работали Мелисса, Дин и Оуэн Битти, научный руководитель Дина. Не мешкая, Билл начал вводить нас в курс дела уже в машине, пока мы ехали сквозь прохладную и влажную ночь Кигали. Приходилось перекрикивать шум мотора и ветер, поэтому казалось, что Билл говорит о чем-то очень срочном, но мы не смогли разобрать почти ничего из его слов.

Три события, совпавшие с нашим приездом, развеяли мое благодушное настроение: в Заире были убиты трое швейцарских сотрудников гуманитарной миссии; в Бурунди кто-то объявил награду за головы американцев; и в Кигали ребенок нашел противопехотную мину на автобусной остановке. Оглядев пулевые отверстия в моем гостиничном номере в Кигали, я вспомнила то, о чем не следовало забывать: следи за собой, будь осторожен, здесь нет безопасных регионов.

Умом я понимала, что «Меридиан» не хочет или, скорее, не может потратиться на капитальный ремонт всех номеров, но я не хотела жить на одном месте преступления, пока мы расследуем другое. К счастью, оказалось, что «Меридиан» находится в достаточно неудобном для нас месте – от него сложно добраться до объекта нашей работы, поэтому в итоге было принято решение о переезде. Наша последняя ночь в «Меридиане» была неспокойной: даже без непосредственного контакта с останками или с судебно-медицинскими описаниями погибших меня беспокоили мысли о духах, которые все еще заперты в этих стенах.

И почему я думала, что Кигали будет сильно отличаться от Кибуе? В конце концов, мы приехали в Кигали, чтобы расследовать смерть людей, убитых во время геноцида. Как и в Кибуе, людей прицельно уничтожали. Однако в сельских районах вроде Кибуе организаторы загоняли людей на стадионы и в церкви, а в «более столичном» Кигали преступники использовали блокпосты, чтобы задерживать пешеходов, водителей и пассажиров под предлогом проверки документов. В национальных удостоверениях личности, которые в то время были у каждого руандийца, содержалась информация, имевшая для убийц определяющее значение, – пункт «Этническая принадлежность». Каждый руандийский гражданин был приписан к одной из трех групп – хуту, тутси или тва. Политики, спланировавшие геноцид, дали ясный сигнал: апрель 1994 года станет переломным моментом – теперь всех тутси, а также всех, кто имеет жену или мужа тутси, и любого, кто выступает за умеренную политику в отношении тутси, ждет смерть.

Экстремистская догма вдохновителей геноцида состояла в том, что этническая принадлежность каждого может быть безошибочно определена по сочетанию соответствующих только ей физических черт. В частности, хуту описывались как коренастые, темнокожие и широконосые, а тутси стереотипно считались высокими и прямоносыми обладателями светло-коричневой кожи. По иронии судьбы эти описания были наследием европейской колонизации Руанды конца XIX века. Когда на рубеже XIX и XX столетий Германия установила здесь свою колониальную администрацию, в Руанде существовало феодальное общество, состоящее как из земледельцев, так и скотоводов, а слова «хуту» и «тутси» обозначали скорее социальное положение людей, говоривших на одном языке и исповедовавших одну религию. Эти определения были изменчивы: положение человека в обществе менялось в зависимости от того, приобретал или терял он свой скот, из какой семьи происходили его или ее супруга или супруг. Для облегчения своей колониальной политики в духе «разделяй и властвуй» колонизаторы постепенно превратили эти гибкие термины в элементы жесткой классификации, основанной на популярных в конце 1800-х идеях о расовом превосходстве.

Следующая колониальная администрация, установленная уже Бельгией, в 1934 году ввела обязательные удостоверения личности, где «этническая принадлежность» тутси обычно признавалась за теми, кто владел более чем десятью головами крупного рогатого скота. Бельгийцы также восхваляли тутси как имеющих «почти европейскую» внешность, что, естественно, означало, что они превосходят других руандийцев и имеют привилегии при трудоустройстве в колониальную администрацию.

Я часто задавалась вопросом, зачем вообще было нужно указывать этническую принадлежность в удостоверении, если и так очевидно, кто, к примеру, тутси? На мой взгляд, наличие графы «Этническая принадлежность» разрушает как представления колониальных времен, так и догмы экстремистов, ставшие оправданием геноцида. Присутствие «этнической принадлежности» в идентифицирующем человека документе означает, видимо, что ее трудно определить на основании только внешности. Даже если этническую принадлежность выявляют исключительно на основании физических особенностей человека, смешанные браки между хуту и тутси фиксируются еще с доколониальных времен, поскольку исторически разные семьи стремились таким образом укрепить положение в обществе. Естественно, в 1994 году невозможно было описать тутси только как высоких, светлокожих и тонконосых людей, а хуту – как носителей противоположных признаков. Отсюда – необходимость в определении этнической принадлежности по идентифицирующим документам, что имело решающее значение даже для организаторов и подстрекателей геноцида, несмотря на то что по радио транслировали следующее: «Вы без труда узнаете тутси по тонкому носу».

Удостоверения личности имели особенно важное значение для Кигали, поскольку в условиях относительной социальной анонимности города люди не всегда знали, кто к какой этнической группе принадлежит. В период с апреля по июнь 1994 года, если кого-то останавливали на одном из контрольно-пропускных пунктов в Кигали и в его удостоверении личности значилось «тутси», этого человека задерживали или убивали на месте.

Мы исследовали территорию за гаражами на холмах в одном из индустриальных районов Кигали. Мы успели немного осмотреть окрестности, пока подъезжали к гаражу и парковались на пятачке, свободном от мусора – ржавых автомобильных остовов, банок из-под краски, резины, одежды и обуви. Мы с трудом преодолели эти завалы и добрались до калитки, за которой виднелась бегущая вниз по склону холма дорожка. Здания остались за нашими спинами, неподалеку виднелся поросший деревьями овраг, с тропой, идущей по его дну.

С вершины холма был виден не только овраг, но и пространство далеко за ним, и мне на секунду показалось, будто я парю над миром. На уровне глаз летали вороны, откуда-то снизу доносились звуки города, и единственное, что еще напоминало о близости земли, это два отдаленных темно-зеленых холма, почти что горы, окутанные туманом. Я напрягла глаза и посмотрела вниз, на выгребную яму в овраге. Все началось с того, что Билл обнаружил несколько тел на верхних уровнях, а затем, уже вместе со следователем МТР по этому делу Пьером Хютсом, попытался исследовать яму, спускаясь в нее на веревке. Как только прибыла наша команда, Дин, имевший навыки скалолаза и привезший с собой в Руанду по просьбе Билла специальное снаряжение, начал устанавливать альпинистскую страховочную систему. Страховка позволила Биллу и Пьеру добраться до дна ямы – а это, на секундочку, восемь метров. Билл и Пьер работали по очереди: пока один спускался на пару часов вниз, другой, стоя у верхнего края ямы, делал записи и подавал вниз бутылки с питьевой водой. Несколько патологоанатомов ждали нашего сигнала, чтобы прилететь и провести вскрытия, но все найденные останки представляли собой лишенные мягких тканей скелеты. Остальные члены группы занялись исследованием территории возле гаражей в надежде обнаружить захоронение с менее разложившимися трупами, чтобы патологоанатомы не прилетали зря.

Один информатор дал наводку, что вроде бы видел части человеческих тел в ямах на площадке у гаражей, – и нам пришлось разгрести кучу мусора, прежде чем мы смогли добраться непосредственно до земли и начать раскопки. Дело продвигалось тяжело: клещи, миазмы из выгребной ямы, бытовые резиновые перчатки как единственная защита рук от ржавого железа. Мы чуть было не надорвали спины, перетаскивая кузов грузовика с места на место, чтобы получить доступ то к одному, то к другому участку двора. У нас получалось передвигать его на несколько сантиметров за раз, но вытащить его за пределы наших раскопок нам было не под силу. Мы выкопали много пробных траншей, координаты которых Мелисса нанесла на карту. Тел не было. Зато мы расчистили мусор, что, видимо, вдохновило владельцев гаражей на аналогичный подвиг, так как они тоже принялись разгребать завалы.

В буквальном смысле несолоно хлебавши – мы остались без обеда – к пяти вечера мы, измотанные и огорченные, покинули гаражи. Билл решил, что если к следующему полудню мы не найдем человеческих останков или признаков их присутствия, то займемся скелетами, которые он с Пьером вытащил из выгребной ямы. После этого можно будет расширить зону поисков и отправиться в другие регионы Руанды. Не самое безопасное путешествие – мы как раз узнали, что на дороге в Кибуе были обнаружены мины. Билл сказал, что сам он не чувствует опасности, но не хочет навязывать свои представления о комфорте кому-либо еще. Он добавил, что, по его мнению, с нами ничего не случится, если мы будем передвигаться по главным дорогам. Я смотрела на Билла и думала о том, что дорога на Кибуе – это главная дорога.

Следующее утро не дало никаких результатов кроме того, что мы послужили отличным завтраком для местных комаров, поэтому Билл отозвал приглашение патологоанатомам. Прежде чем начать работать со скелетами из выгребной ямы, мы отправились в деревеньку Нтарама, что находилась примерно в 30–40 километрах к югу от Кигали. Нтарама известна своей красной почвой и церковью, которую превратили в весьма необычный памятник жертвам геноцида. Внутри церкви тела жертв оставлены лежать именно так, как они были обнаружены в 1994 году. Церковь и прилегающую территорию охраняли двое стариков. Как только они провели нас на простой церковный земляной двор, мы потеряли дар речи.

Главное здание уступало в размере церкви в Кибуе, но здесь была большая открытая площадка, где под брезентовым навесом стояли ряды сложенных друг на друга поддонов. На поддонах лежали груды костей, собранных местными жителями в окрестностях церкви. Кости были классифицированы по принципу однотипности – все плечевые вместе, все бедренные вместе, все черепа вместе и так далее, – примерно так же, как на старых фотографиях из Камбоджи. Подойдя к зданию церкви, я не знала, чего ожидать, пока сторожа жестами не предложили нам подойти ближе к окнам и дверям и заглянуть непосредственно внутрь. Я увидела там такие же скамьи без спинок, как в церкви Кибуе… но они были буквально окутаны… обвернуты мумифицированными и разлагающимися останками множества, множества людей. Одежда где-то прилипала к телам, где-то отваливалась и падала, и вся эта масса словно растекалась по помещению. Невозможно было понять, где заканчиваются тела и начинается пол. Пола вообще не было видно. В середине комнаты лежал матрас – видимо, послуживший кроватью кому-то из укрывшихся в церкви в последние дни жизни.

Двое стариков-охранников сказали нам, что мы можем фотографировать все что захотим. А я даже не смогла вытащить фотоаппарат из сумки, хотя не думаю, что когда-нибудь вид этой церкви сотрется из моей памяти. Мне казалось, что я стала свидетелем какого-то искажения времени и попала в прошлое, но в Кибуе так мог выглядеть тот просторный церковный зал до того, как местные вытащили из него все тела и захоронили их в большой могиле, с которой мы затем работали. В моей голове стояли образы множества церквей, стоящих рядами между Нтарамой и Кибуе, в каждой из которых творилось насилие и воцарялась смерть, и это видение было чудовищно тяжелым.

Церковь в Нтараме не только памятник, но и вещественное доказательство. Доказательство геноцида; доказательство того, что убийцы не удосуживались даже спрятать улики (из высокомерия или лени?); доказательство систематического, организованного характера убийств (людей буквально свозили в церкви и на стадионы). А лежащие на поддонах выбеленные солнцем кости – доказательство того, что даже те, кто смог выбежать из здания церкви, были убиты. Смерть настигла их на улице.

Нтарама не единственный подобный мемориал жертвам геноцида в Руанде. Другие мемориалы находятся под открытым небом: на больших платформах выставлены кости, собранные с обширных территорий. Судебные антропологи назовут такое смешивание костей нескольких людей комминглингом, или смешиванием образцов. Надо сказать, что судмедэксперты и следователи избегают комминглинга, поскольку это усложняет идентификацию. Означает ли это, что Руанда не уделяет достаточно внимания опознанию и возвращению останков родственникам? Не знаю… Может, такой подход связан с тем, что в большинстве случаев у погибших не осталось родственников. В 1994-м буквально вырезали семьями. Но все-таки… Разве не осталось людей, которые требуют установления личностей всех жертв, как в Боснии и Аргентине [3]? Или же дело в том, что, несмотря на обращение в начале ХХ века большинства населения региона в католицизм и адаптации местных похоронных ритуалов, Руанда вернулась к оригинальным обрядам, предписывающим, в частности, оставлять усопших без погребения, на пустынных холмах, в болотах или пещерах?

Я смогла взглянуть на Нтараму иначе благодаря документальному фильму, в котором повзрослевшие дети одного из убитых встречаются с человеком, который считает, что знает, где лежат кости их отца. Он ведет их за церковь через заросли травы и указывает на участок земли, но они не находят там никаких костей. Дети просто стоят и плачут, уверенные, что их отец погиб именно на этом месте и что от него не осталось никакого следа. Их горе – зияющая пустота, бесконечно глубокая рана. Скорее всего, эти люди видели поддоны с костями, но все же решили увидеть то самое место, где был убит их отец. Мне кажется, что пускай церковь в Нтараме и предоставляет определенные доказательства, но это не те доказательства, что хоть как-то помогут обрести утешение родственникам пропавших без вести, будь то не вернувшихся с войны, исчезнувших вследствие природного бедствия или нераскрытого похищения в местном парке.

На следующий день после посещения церкви в Нтараме нас вызвали назад в Кигали. Нужно возобновить поиски за гаражами. Стоило нам прибыть на место, как туда прибежали следователи: информатор указал на новое место, ниже по холму от выгребной ямы. Можно ли его осмотреть? Мы принялись за работу. И, естественно, обнаружили тело. И еще одно. И еще. Как мрачно шутили в Руанде, у холмов есть трупы. Что ж, в каждой шутке есть доля правды.

Первое захоронение нашлось примерно на полпути вниз по склону, неподалеку от пешеходной тропки, поэтому было решено выставить охрану. В отличие от ганских миротворцев, охранявших объект в Кибуе, здесь эту функцию выполняли спортивные молодые люди в темно-синей форме и с дубинками – сотрудники компании KK Security («Везде, где вам нужна безопасность»), нанятые Трибуналом также для охраны ворот отеля «Амохоро» – новой штаб-квартиры МТР. Хотя совсем недалеко от нашего объекта постоянно проходило довольно много людей, лишь некоторые проявляли сдержанное любопытство относительно нашей деятельности. Все знают, что здесь был геноцид.

В течение дня мы обнаружили другие захоронения. Они были разбросаны по всему склону холма. Мы решили рассредоточиться и организовать работу: нам с Дином досталась могила у самого подножия холма, Биллу и Пьеру – выше, а Хосе Пабло – практически на вершине. К нам приставили по два помощника (в том числе Роберта, нашего диспетчера-полиглота из Кибуе): они расчищали склон от растительности, копали и выносили грунт. Оуэн фотографировал и снимал видео, а Мелисса работала с электронной картографической станцией, которую мы использовали еще в Кибуе. Только что прибывший из Сомали новый член команды, Дэйв Бьюкенен, фельдшер с Аляски, занимался «наведением картографического датчика», помогая Мелиссе наносить на карту местоположение каждого тела и очертания захоронений. Дэйв работал с большим энтузиазмом, стараясь передать все данные по контурам тела за двадцать минут – скорость, которая была невозможна в Кибуе. Результаты получались превосходные, особенно после того как Мелисса научилась с помощью компьютерной программы сглаживать края и задавать верные контуры для ног, рук и так далее. Процесс картографирования заметно улучшился. Также Мелисса начала использовать гарнитуру для связи с человеком, работающим с картографическим датчиком. Больше не надо было кричать, что, где и как лежит. В Кибуе каждый день с утра до вечера только и было слышно: «Верхушка головы!» – «Принято!» – «Шея!» – «Принято!», – и так с двадцати точек одновременно.

Когда мы работали с захоронением в Кигали, нам приходилось парковаться на улице перед гаражами, и в один из дней я обнаружила, что практически вплотную к гаражам располагается оживленный рынок. Бургомистр попросил нас производить транспортировку мешков с трупами как можно более «деликатно» – на нашем маршруте много магазинов и кафе, но как бы так сказать… Сам по себе мешок с трупом вряд ли можно назвать «деликатным», вдобавок мы были все в земле, да и пахло от нас так себе. В конце дня мы старались как можно быстрее пройти вестибюль нашего отеля, чтобы добраться до номера прежде, чем сотрудники или гости учуют нас. В эти моменты мне почему-то было очень смешно: на безупречно вежливое «Бонжур, здравствуйте, как ваши дела?» от персонала отеля мы бросали «Хорошо, спасибо» и, не сбавляя темпа, неслись в номера. Выглядело это, наверное, так себе, но обмениваться любезностями, когда ты источаешь «аромат» разложения, сдобренный нотками выгребной ямы, – так себе идея. Так что все реверансы строго после душа.

Условия работы на новом объекте также сильно отличалась от тех, что были в Кибуе. Мы находились рядом со штаб-квартирой Трибунала, и следователи часто приходили к нам – посмотреть, как идет работа и в чем вообще она заключается. Пьер был отличным переговорщиком между нашей командой и следователями, поскольку, будучи следователем-оперативником нидерландской полиции, умел объяснить важность судебно-медицинских доказательств. Благодаря этому визиты Трибунала не были слишком обременительны. Однажды несколько австралийских журналистов пришли на место захоронения, составив компанию австралийскому же следователю Трибунала. Среди нас быстро разнесся слух, что фамилия одной из журналисток – Боун, то есть по-английски буквально «Кость». Жизнь умеет шутить. Несмотря на явное волнение, журналистка мужественно спустилась по склону холма.

С нашей точки зрения, журналистка увидела «всего парочку костей»: в каждом захоронении лежало два-три полностью скелетированных тела. По этому признаку в судебно-медицинской экспертизе их можно классифицировать как «множественные могилы». В Кибуе мы спорили, сколько тел должно находиться в могиле, чтобы классифицировать ее как «массовое захоронение» или «братскую могилу». Кажется, мы решили, что более трех тел – это «массовое захоронение», а от двух до трех – «множественное». Хотя в итоге все согласились, что это вопрос, кхм, предпочтений.

Скелетированность останков, раскопанных нами в Кигали, объяснялась относительно малой глубиной захоронений, а также тем, что в каждой могиле находилось немного тел. Сразу после эксгумации у нескольких скелетов были обнаружены следы огнестрельных ранений. Мне стало интересно, что еще мы найдем в ходе расследования.￼

Глава 8

Больница для мертвых

Пока мы возились за гаражами, наш шеф логистики еще с Кибуе Джефф Бакнелл обустроил позади отеля «Амохоро» зону для антропологических исследований. Она представляла собой большую палатку, внутри которой были установлены столы и лампы. Но начало работ в палатке пришлось отложить из-за неожиданного визита на могилу за гаражами представителей местной коммуны. Они заявили, что, по их информации, мы отправляем тела в Арушу (город в Танзании, где находятся суды МТР), а также привезли из Кибуе нелегальных рабочих, которым префект Кибуе отдал приказ выбросить кости. Билл и Хосе Пабло провели для чиновников экскурсию по захоронению, желая заверить их в наших честных намерениях. В итоге они решили приехать на следующий день в «Амохоро» и посетить «больницу для мертвых», чтобы удостовериться, что наша лаборатория является достойным местом для костей.

На следующее утро перед самым приездом чиновников мы устроили в палатке уборку и расставили столы. Места внутри было много, так что свободно разместились и остеометрические доски, и измерители, и камеры, и компьютер. Среди визитеров был мужчина по имени Виатор, который ходил с тростью, а также женщина средних лет, разыскивавшая сына, пропавшего во время геноцида. Она сказала, что, по слухам, он похоронен на склоне холма. В «Амохоро» гостей встретил Билл собственной персоной, в своем обычном ураганном состоянии, но в чистом галстуке и в окружении сотрудников Трибунала. Мы в это время уже работали в палатке. Я помню, тот визит прошел очень тихо – был слышен только шепот наших гостей, осматривавших оборудование и изучавших обстановку. Они остались довольны условиями, в которых мы хранили кости, и договорились, что вернутся спустя несколько дней с более обстоятельным визитом.

Надо сказать, что времени на идентификацию обнаруженных скелетов у нас оставалось немного, поскольку Биллу и Хосе Пабло через неделю нужно было быть в Боснии. Мы следовали стандартным процедурам антропологического анализа для определения возраста, пола, роста и причин смерти, затем фотографировали весь скелет, делали детальные снимки отдельных костей для оценки возраста (в частности, лицевых поверхностей лобковых симфизов и концевых участков третьего и четвертого ребра в местах сочленения с грудиной). Также мы фотографировали все травмы и индивидуальные особенности, по которым останки могли опознать оставшиеся в живых члены семьи. В палатке царили угнетающая влажность и жара, и на меня волнами накатывала тошнота. Я думаю, что такие условия (в сочетании с некоторой сумятицей, которую Билл иногда вносил в наши рабочие планы) вызвали у меня перенапряжение, приведшее к вынужденным простоям.

Одним утром я исследовала очередной скелет. Исходя из анализа зубов, я предварительно оценила возраст погибшего как 10–13 лет и приступила уже к исследованию посткраниальных элементов – костей, что находятся ниже черепа. И тут ко мне подошел Дин. Он сказал, что, по его мнению, этому скелету 8–14 лет, поскольку некоторые посткраниальные элементы еще не заросли, то есть не оссифицировались, или не окостенели. Здесь мне нужно прояснить принципы определения возрастных диапазонов, и почему здесь разница в два года – это достойный обсуждения предмет. У детей больше индикаторов возраста, чем у взрослых. Помимо посткраниальных индикаторов важную играет роль то обстоятельство, что происходящее в детском возрасте формирование и прорезывание зубов обычно идет в определенной последовательности (за исключением третьих моляров, или зубов мудрости). По динамике формирования зубных коронок и корней выставляется возрастной диапазон, который для более взрослых скелетов может быть уточнен с помощью данных о состоянии сращений длинных костей, таза, кистей, стоп и даже пальцев рук и ног. Таким образом, если для взрослых, которым на вид больше тридцать пяти, судебные антропологи обычно используют пяти– или десятилетние оценочные диапазоны возраста, то для детей в общем случае можно брать более узкий диапазон. К примеру, можно проанализировать один индикатор и сделать вывод, что ребенку было не меньше пяти лет, а затем обработать еще три индикатора, которые укажут на возраст менее восьми лет. Имея эту информацию, можно уверенно сказать, что умершему было от пяти до восьми лет. Аналогично, если у трупа молодого взрослого мужчины обнаруживается незаросший грудинный эпифиз ключицы, можно утверждать, что погибшему было меньше двадцати пяти, а если еще и дистальные отделы бедренных костей не заросли, то диапазон сужается до 14–20 лет. Дальше предстоит провести еще более детальный анализ, цель которого – повысить шансы найти совпадение с данными пропавшего без вести человека. И здесь судебные антропологи должны помнить и учитывать различные вариации признаков, которые они наблюдали в случаях положительной идентификации трупа и установления его фактического возраста.

Что касается того скелета из Кигали, я согласилась с верхней границей возрастного диапазона, предложенной Дином, – четырнадцать лет, поскольку лобковые симфизы еще не заросли (то есть не оссифицировались). Но, с другой стороны, зубной ряд обнаружил полностью прорезавшиеся вторые моляры (а также клыки и премоляры), что подняло нижнюю границу возраста на отметку «Не менее десяти лет» независимо от пола. Я чувствовала, что нет необходимости снижать возраст до восьми лет. Дина беспокоило, что я слишком много внимания уделяю зубам. Я ответила, что уже исследовала посткраниальные элементы, и, поскольку фаланги пальцев рук и ног здесь уже полностью оссифицированы, можно говорить о том, что погибшему не менее восьми лет.

После этого Дин рассказал мне, что в Кибуе было «решено», что скелеты с «несоответствиями» между зубами и костями моложе, чем указывают их зубы. Я не помнила, чтобы мы принимали такое «решение», да и вообще, это было невозможно. У нас пока не было ни одного случая положительной идентификации ребенка или подростка из Кибуе, поэтому как мы могли знать, были ли у кого-то молодые кости и одновременно более старые зубы, или наоборот, и вообще, возможно ли такое в принципе? Я так и сказала Дину. Он ответил, что осматривал зубы у детей в гостинице в Кибуе и выяснил, что зубы «старше» реального возраста ребенка.

– Во сколько ртов ты заглянул? – спросила я.

Он ответил:

– Ну-у-у… Только в два, но…

Два случая никак не могут быть репрезентативной выборкой, и Дин, будучи аспирантом, проводящим собственное исследование доисторической ДНК, должен был знать это. Я отметила, что хотя он мог осмотреть зубы у живых детей, но точно не их кости, поэтому нам видна только половина проблемы. Дин ответил, что это правда, но затем добавил:

– Я вообще не хотел вмешиваться, это твое дело, я просто высказал свое мнение.

Я воскликнула:

– Дин! Это не «мое» дело! Мы работаем здесь все вместе, – впрочем, Дин уже ушел.

Меня немного задела эта перепалка, поскольку моя лабораторная подготовка научила меня не давать иррационально узких возрастных оценок. В свое время Стефан Шмитт, составляя антропологические базы данных по Кибуе, сказал мне, дословно:

– Мне нравится твой подход, Клиа.

Стефан понимал, что я указываю достаточно широкие диапазоны с учетом различий, существующих между индивидами внутри любой популяции. Кроме того, я вышла из традиции научного сотрудничества, установленной Уолтом Биркби в Лаборатории идентификации тел Университета Аризоны. Даже если отчет по делу составлялся каждым студентом индивидуально, обязательно следовало учитывать мнения других работников лаборатории. Если случались разногласия, мы обсуждали все вопросы (иногда очень оживленно) и всегда приходили к консенсусу (даже если это означало расширение возрастного диапазона). Возможно, дело в том, что все мы учились у одного и того же человека. Я помню, что в спорных случаях идентификация осуществлялась путем сравнения прижизненных и посмертных стоматологических данных, и у нас была возможность как выяснить точность наших оценок, так и понять, можно ли уточнить их. Увы, в Кибуе этих данных у нас и не было. Мы смогли предоставить Трибуналу статистику по примерному возрасту извлеченных нами останков, чтобы знать, сколько там было убито детей. Но здесь важно другое: у нас не было случаев точной идентификации тел, достоверно свидетельствовавших в пользу того, что зубы детей не являются надежным индикатором их возраста.

К тому моменту, как Дин отошел от моего стола, я уже и так скорректировала возрастной диапазон с учетом посткраниальных костей и была готова на компромисс в вопросе «несоответствия возраста костей и зубов», поскольку знала, что эту проблему нельзя решить без положительной идентификации детских скелетов. Меня огорчало другое: Дин даже не захотел обсудить проблему и изучить те факты, о которых он, возможно, не знал. Хосе Пабло подошел ко мне и пробормотал, что «доверяет» зубам и попытается откопать статью на эту тему, но я все равно пребывала в мрачном расположении духа.

Атмосфера становилась все более напряженной. К вечеру, на который был намечен прощальный ужин по случаю отбытия Билла в Боснию, все были на взводе. На выходе из «Амохоро» я встретила Стива Майалла, следователя МТР, с которым мы дружили. Я, не называя имен, рассказала ему об инциденте с зубами, на что он, обнажив отполированные никотином зубы, улыбнулся и с резким британским акцентом произнес:

– Знаешь, у меня девиз простой: «Не позволяй всяким гаденышам на тебя давить!»

Это почему-то очень позабавило меня и помогло немного прийти в норму.

После ужина мы с Хосе Пабло поговорили о важности командного духа: для эффективной работы нам надо работать вместе, слаженно, поддерживать друг друга. Нам надо уметь спокойно оценивать свою и чужую работу, быть готовыми обсудить возникающие разногласия, найти общее решение. Нам надо доверять друг другу. Спустя четыре года после той дискуссии Хосе Пабло стал главным антропологом Трибунала, а я – его заместителем. Мы были в морге Трибунала в Косово, это была уже не пыльная палатка, а чистое здание с водопроводом и электричеством. Но уроки, полученные в Кигали, не прошли даром: все четыре антрополога, работавшие в Косово, были проинструктированы и знали, что всегда, прежде чем дать заключение о возрасте останков, нужно выслушать второе мнение. Оценка возраста требовала особого внимания, поскольку она является совместным результатом объективных измерений биологических показателей плюс мнение квалифицированного антрополога. Как бы то ни было, мы смотрели на коллег по команде именно так. Миссия в Кигали уверила меня в том, что доверие коллегам по команде как в профессиональном, так и в личном плане необходимо.

Нам определенно очень повезло: мы расположились с максимальным комфортом – те столы, что не поместились в палатке, стояли снаружи, на них лежало девять скелетов. Погода была отличная – солнечная (а значит, достаточно света для работы) и не слишком жаркая (особенно на контрасте с душной палаткой). Пьер вносил в журнал данные о найденных вещах и фотографировал одежду, а сразу за его спиной несколько рабочих отмывали скелеты. Одетта и Беатрис из числа местных стирали нашу рабочую одежду. Прежде у нас не было такой роскоши, и мы довольствовались вечно грязной, дурно пахнущей «рабочей» одеждой и «цивильной», которую берегли как зеницу ока. Нижнее белье мы стирали сами, так что я была очень благодарна маме, которая перед второй моей миссией в Руанду подарила мне эластичную бельевую веревку с прищепками. И вот, стоя у одного из «уличных» столов, я возилась с очередным скелетом – исследовала его, попутно счищая с костей личинок, – а с высокого забора мне улыбались дети. Им было ужасно интересно, что же такое мы тут делаем. Вообще, миссия в Кигали запомнилась мне как достаточно приятная: мы работали в хороших условиях, к нам изредка приходили следователи из МТР, чтобы пообщаться на самые разные темы: от методов восстановления раздробленных пулями черепов до итальянского кинематографа. Некоторые вопросы следователей звучали весьма необычно, например: «А вы можете описать это огнестрельное ранение так, будто это рассверленная замочная скважина?»

Тем временем скелеты начали говорить. Их истории были совсем не похожи на те, что рассказывали тела убитых в церкви Кибуе. Так, один из скелетов, который я изучала в Кигали, имел множество травм: тут и перелом нижней челюсти, и сломанная ключица, и проломленная грудина, и двусторонние переломы ребер, и даже перелом обеих плечевых костей и правой стопы. Это означало, что человека забили до смерти. А еще, что он сопротивлялся. Такой характер травм контрастировал с тем, что я видела в Кибуе: здесь люди боролись за свою жизнь, а там редко кто осмеливался даже прикрыть голову. Меня вновь мучил вопрос: почему так вышло? Почему в Кибуе люди не пытались себя защитить? Неужели они смиренно приняли свою судьбу? Или быть может, там было слишком тесно, чтобы выставить руки для защиты? А что же произошло в Кигали? Было ли здесь больше места? Яростнее люди? Не знаю… Но факт остается фактом: тот, чьи кости я изучала, получил удар в подбородок, он, вероятно, упал, его начали бить по телу, а он до последнего пытался себя защитить. Рядом с ним в могиле лежали еще два мужчины: одного забили, а другого – застрелили.

Мог ли какой-то из этих скелетов принадлежать сыну той женщины, что недавно приходила к нам вместе с другими представителями коммуны? Да, вполне. Эта женщина приходила к нам не единожды, и во второй раз ее сопровождал человек по имени Виатор. Изучив мое удостоверение личности и увидев, что мое второе имя – Мсиндо (такое же, как и у моей матери), Виатор очень обрадовался. Я из своих. Теперь, завидев меня, он каждый раз выдыхал:

– Мсиндо! – и так же, как моя джаджа, делал акцент на «син» и довольно резко шипя сквозь передние зубы.

Реакция Виатора была очень похожа на ту, что я видела у капитана ганских миротворцев: «Значит, ты настоящая сестра!» Для этих людей я воспринималась как более «своя», потому что во мне не просто текла африканская кровь, но само мое имя указывало на связь с регионом. Мне казалось, что такое восприятие накладывало на меня некоторые обязательства. Я чувствовала, что должна приложить максимум усилий как личность, а не только как профессионал, поскольку есть люди, для которых практически лично ответственна за то дело, которое делаю.

Как и в Кибуе, в Кигали мы решили провести День одежды. На сей раз мы готовились без Билла – он уже улетел в Боснию. Ответственным и руководителем группы вообще был назначен Хосе Пабло. Эта роль более соответствовала его заслуженному (хотя и запоздалому) назначению на должность главного антрополога. Мы практически закончили свою работу. Среди прочего в куртке одного из убитых обнаружились водительские права, что позволило нам провести предварительную идентификацию. Теперь оставалось дождаться подтверждения со стороны родственников.

В рамках Дня одежды в Кигали мы проводили анализ крови. Если кто-то опознавал одежду и вещи и приходился умершему родственником по материнской линии, мы просили этого человека сдать кровь. Из крови выделяли митохондриальную ДНК и сравнивали ее с той, что была выделена из костей.

Одежду и вещи эксгумированных трупов мы решили разложить в старой палатке для вскрытий из Кибуе. В День одежды мы решили начать работать пораньше, однако в девять утра, когда мы прибыли на место, нас уже поджидали родственники и друзья погибших. Мы достаточно быстро разложили вещи, и я порадовалась, что рядом нет Билла, поскольку он опять бы смешал все карты своими «улучшениями». К половине одиннадцатого все было готово: вещи лежали на столах, рядом с ними стояли желтые таблички с номерами. День одежды начался.

Следующие полтора часа мы занимались только тем, что водили людей по рядам с одеждой. То и дело кто-то узнавал вещи своего брата, племянника, родителя, друга, коллеги… К обеду у нас были четыре предварительные, но достаточно перспективные идентификации, по возрасту все тела попадали в установленные анализом диапазоны. Тело с водительскими правами опознал по одежде брат убитого. На момент смерти погибшему было тридцать пять лет – наша оценка была «от тридцати до сорока».

Трое родственников еще одного пропавшего без вести мужчины вроде бы узнали его одежду, однако их терзали сомнения. Тогда мы попросили вспомнить, не было ли у этого человека каких-то особенностей – переломов, недостающих зубов, хромоты… Родственники ответили, что, да, у пропавшего был заметный скол на верхнем переднем зубе. Перед нами встала довольно сложная задача. Мы не хотели, чтобы потенциальные родственники видели черепа: это слишком тяжелое зрелище. Даже идея помещать череп за картонку с отверстием, в котором были бы видны зубы, показалась нам плохой. В результате решили, что покажем фрагменты снимков – это шокирует меньше. Мы показали родственникам снимки зубов четырех человек, в том числе того, чью одежду вроде бы опознали. Этот подход был куда гуманнее, чем в Кибуе, – я все не могла забыть племянницу священника, которая упала в обморок, увидев его череп. Родственники изучили снимки и единодушно указали на фото зубов того человека, которому принадлежала ранее опознанная одежда. Теперь мы знали, кто этот человек.

Дин брал пробы крови у родственников по материнской линии, а я раздавала пластыри и старалась как-то подбодрить пришедших. Вечером Хосе Пабло улетал в Боснию, так что транспортировка останков в офис коммуны ложилась на нас. Мы написали бургомистру и сообщили, что некоторые останки опознали родственники и кто-то может попросить забрать тело. На следующий день я получила письмо от Трибунала – оно было переведено с английского на французский одним из официальных переводчиков МТР, Франсуа. От себя Франсуа добавил, что восхищен нашей работой. Я чувствовала то же самое в отношении него, о чем и сказала: именно Франсуа приходилось выслушивать и переводить рассказы выживших и свидетелей. Мы вынесли останки из здания отеля, сложили в деревянные гробы и погрузили в трейлер, ухитрившись, правда, в процессе получить множество царапин от больших скоб, с помощью которых к каждому гробу крепились идентификационные таблички.

Бургомистр, господин Руганбаж, решил не проводить церемоний, и все же, сидя в офисе коммуны в компании трех следователей и переводчика, я чувствовала удовлетворение от проделанной работы. Это была единственная миссия, где я принимала участие в такой передаче останков. И я нашла утешение в этом ритуале. Единственное, что до сих пор причиняет мне боль, – это воспоминание о том, что женщина, искавшая сына, в День одежды в Кигали так и не нашла его одежду или вещи. И вот что еще саднит: в моем докладе о миссии в Кигали есть пометка Nota bene – «Не забыть»: та женщина сдала кровь для анализа ДНК. Каждый раз, когда я вижу эти два слова, моя печаль становится похожа на нить – длинную запутанную нить со множеством узелков, которые я никак не могу развязать.￼

Глава 9

Руанда, живая

После того как останки из Кигали были возвращены местной коммуне, миссию можно было считать завершенной, хотя предполагалось, что мы пробудем в Руанде еще неделю. Билл дал нам разрешение только на оценку объектов для проведения новых эксгумаций, но обсуждение этого вопроса привело лишь к тому, что члены команды начали ожесточенно спорить, что же считать «оценкой». Одновременно с этим несколько следователей МТР требовали начать эксгумацию уже известных мест захоронений. Их порядком утомило, что команду судмедэкспертов постоянно отвлекают для работы с Трибуналом по Югославии, и они искренне не понимали, почему одной недели недостаточно для эксгумации одного захоронения.

Один из следователей, его звали Пьер, быстро понял, как можно, не нарушая, нарушить мандат Билла на «только оценку». Вместе с Пьером и другим следователем, Хенни Куле, мы провели целый день в сельской местности к северу от Кигали. Нам пришлось преодолеть множество проселочных дорог, окруженных кукурузными полями, и всякий раз, стоило нам приблизиться к какому-нибудь городку, как к нам сбегались дети. Около шести ребятишек обычно сразу запрыгивали на задний бампер нашего «Лендровера», вскарабкивались на багажник на крыше и, вцепившись в него, ехали с нами дальше, крича от восторга. Когда мы останавливались, Хенни выходил из машины и к всеобщему восторгу надувал воздушные шарики, привезенные из Европы. Дети были заворожены – в то время в Руанде невозможно было достать воздушные шары. Особое восхищение вызывал «визжащий шарик» – Хенни придерживал горловину шарика и выпускал из него воздух, а тот забавно свистел. После этого короткого представления Хенни дарил шарики счастливым детям.

Одним из мест, которое нам предстояло «только оценить», была шахта. Здесь могли находиться останки погибших. Дин спустился в шахту для осмотра, а несколько местных женщин улеглись на траву и стали наблюдать за нами. У одной была на ноге ужасная опухоль, охватывавшая верхнюю часть стопы и поднимавшаяся вверх по голени и икре. Женщина рассказала Пьеру, что во время геноцида муж заплатил пять тысяч амафаранга – руандийских франков, чтобы спасти ее от смерти. Геноцидарии взяли деньги у мужа, однако перед тем как уйти, перерезали женщине ахиллово сухожилие. Лодыжка заживала без лечения почти два года. Женщина сидела на траве и тихо рассказывала свою историю, а я думала о Кибуе и о Нтараме. Так далеко – практически на другом конце страны – от церкви Кибуе, возле которой мы нашли скелеты с глубокими порезами на лодыжках, мы разговаривали с женщиной, сумевшей выжить после подобной операции только потому, что деньги в этой части страны ценились чуть выше крови. Перед моим мысленным взором стояли тысячи таких же женщин, мужчин, детей со всей Руанды – они ковыляли по пыльным дорогам, в то время как скелеты их близких и родных покоились под землей, поросшей зеленым подлеском.

Ко мне подошла очень красивая молодая женщина с простуженным ребенком на руках. Она сказала мне, что и ее родители лежат в этой шахте. Неожиданно из кустов позади меня материализовалась маленькая девочка, в руках она держала мяч. Видимо, я ей понравилась: она подошла ко мне сзади, хихикнула и тут же нырнула обратно в кусты, а через секунду вновь вернулась и, широко улыбаясь, стала пристально меня разглядывать. Материнские чувства неизвестной мне ранее силы охватили меня. Я пыталась сфотографировать девочку, но та, завидев поднятую камеру, мгновенно исчезала в кустах и выбиралась обратно, лишь когда я опускала фотоаппарат. Забавно, но эта девочка позволила снять ее вместе со мной. Я дорожу этим снимком. Несмотря на все оказанное мне внимание, девочка не произнесла ни единого слова… Надеюсь, ее родители не оказались среди тех, кто нашел свой последний приют на дне той шахты.

Вытащить Дина из шахты оказалось непросто. Нам пришлось привязать конец веревки к застрявшему в грязи «Лендроверу». Я довольно долго пыталась выловить раскачивающегося на веревке над шахтой Дина. В какой-то момент мы начали смеяться, поняв, что если я сначала схвачусь за Дина, а потом отпущу его, то улечу в шахту, а он так и будет раскачиваться. Тогда я не знала этого, но это был последний наш «командный момент» в руандийской миссии.

В тот вечер у нас произошло то, что я описала в дневнике как «нарушение командного духа». В отсутствие Билла и Хосе Пабло атмосфера ухудшилась. Один говорил: «Я поговорил с Биллом, и он сказал, что нужно сделать это», – а другой отвечал: «А мне он сказал, что нужно сделать вот это!» – и так далее. Разговоры все чаще велись на повышенных тонах. Дело дошло до скандала. В итоге двое из нас пяти вообще перестали разговаривать друг с другом. Существенная потеря.

Я была расстроена. Для меня очень важно чувство общности, оно помогает мне относиться к работе в миссиях чуть проще и спокойнее. Работа на захоронении – это своего рода нахождение в чем-то типа пространственно-временной петли, и только окружение помогает остаться на плаву. Хорошая команда дает очень много. Прежде чем антрополог сможет оценить состояние тел и запланировать эксгумацию, археолог должен изучить почву и составить карты. Работая в могиле, нельзя быть эгоистом: это разрушит всю цепочку. Впрочем, и вне захоронения командный дух значит очень много. Каждый вечер, выбравшись наконец из могилы, я очень хочу не думать о том, от какой травмы умер труп номер пять, сколько лет было трупу номер восемь и где, черт побери, нижняя челюсть трупа номер пятнадцать. Я хочу хотя бы ненадолго отвлечься. И здесь общение с коллегами очень помогает. Во-первых, у нас есть общий бэкграунд (еще бы – буквально полчаса назад они, так же как и я, таскали трупы и собирали «пазл» из разрозненных костей!), а во‐вторых, они тоже хотят отвлечься. В результате наши разговоры или даже молчание оказываются тем самым бальзамом, что так необходим каждому из нас вечером трудного дня. И лишиться этого бальзама очень, очень больно.

В Кигали нас было пятеро, мы жили порознь, и не у всех из нас был телефон в номере. Именно в таких условиях, когда участники живут в разных локациях, командный дух ослабевает. Пускай в Кибуе мы буквально взвывали, когда за ужином Билл предлагал обсудить рабочие вопросы, например более эффективные методы эксгумации трупов («Приятного аппетита, коллеги! Давайте поговорим, как нам ускорить вытаскивание тел из могилы. Кстати, в какой они стадии разложения?»), постоянное нахождение рядом друг с другом помогало (по крайней мере мне) сохранять сплоченность. Аналогично были устроены миссии в Боснии и Хорватии. А вот в Косово дело обстояло иначе: мы не просто жили и ели отдельно друг от друга, но даже рабочую информацию получали в индивидуальном порядке, а не в рамках общих собраний. Люди чувствовали себя скорее наемными работниками ООН, а не членами команды судмедэкспертов Трибунала.

Несмотря на важность судебно-медицинского аспекта расследовательской деятельности Трибунала, когда в команде происходит сбой – например, межличностный конфликт, – эффективность работы страдает, поскольку снижается качество общения. Конфликт в Кигали разрешился благодаря паре долгих ночных телефонных разговоров с Биллом, который выступил не только в дипломатической, но и в отцовской, опекающей роли, но последствия, увы, остались, а ведь нам как команде предстояло выполнить еще одно важное задание.

Билл пообещал префекту Кибуе, что мы предоставим церкви два скелета для создания мемориала. Это означало, что нам надо добиться встречи с префектом и найти транспортное средство с радиосвязью. Первая задача была решена посредством одного телефонного звонка: префект, господин Кабера, был очень любезен. Вторая потребовала дополнительных усилий, однако постоянно быть на связи с офисом Трибунала было очень важно: мы знали, что дороги вокруг Кибуе опасны. Несколькими днями ранее я говорила с Кусом Бартеном, нидерландским следователем МТР, во время вечеринки в доме Хосе Пабло. Он говорил, что найденные на дороге в Кибуе мины – это не старые, оставшиеся со времен геноцида, а совсем новые американские противотанковые. Борьба не утихает… Пока мы танцевали с Кусом, он успел рассказать о дороге между Кибуе и Гисеньи: она очень опасна из-за спрятанных в выбоинах мин. «Не выезжайте утром первыми на дорогу», – сказал он, когда музыка перестала играть.

Вместе с Джеффом, Мелиссой и Дэйвом я дооборудовала старый «Лендровер» Хосе Пабло. Теперь у нас была не только радиостанция для связи, но и кассетный плеер для хорошей музыки в дороге. А еще у нас появилось прикрытие: Овинд Олсен, наш знакомый по Дню одежды в Кибуе, выезжал туда со своей следственной группой через несколько часов после нас. И у них был спутниковый телефон. Команда Овинда также планировала остановиться в гостевом доме в Кибуе. Поездка прошла спокойно, нам удалось без проблем миновать все блокпосты. А я выяснила, что местным лучше не знать, что я говорю по-французски.

В гостевом доме нас встретил новый консьерж по имени Джордж. Он с энтузиазмом рассказал о внесенных им в работу отеля улучшениях: во‐первых, в номерах появилась горячая вода, во‐вторых, большинство сотрудников говорило по-английски, а в‐третьих, вскоре в каждом номере появится телефон.

Прежде чем отправиться по номерам, мы отдохнули на лужайке, попивая прохладительные напитки. На сей раз в моем номере остановился Дэйв, Мелисса заняла номер Хосе Пабло, а я – номер Боба Киршнера. Мне очень хотелось заполучить этот номер – он был дальше всех от подъездной дороги, а значит, опасность, что какой-нибудь пылкий ганский миротворец решит посмотреть, как я моюсь, ниже. В целом убранство номера не изменилось, разве что в ванной комнате появилась бутылка из-под виски с озерной водой (для чистки зубов?). Пожалуй, самым приятным сюрпризом было встретить трех сотрудников отеля, помнивших нас с прошлого раза: они широко улыбнулись нам и поприветствовали на французском.

К полудню мы пришли к дому префекта, но не застали его там, а потому отправились к нему в офис. В приемной я заполнила «Форму для посетителя». Спустя некоторое время нас пригласили в огромный кабинет. Префект любезно усадил нас в массивные кресла, стоявшие в почтительном отдалении от его рабочего стола. Господин Кабера был в пиджаке и при галстуке, на носу красовались очки, а на руке – недешевые часы. Обстановка была пугающей и сюрреалистичной. Кабера начал по-французски рассказывать о стройке, которую недавно посетил. Осталось немного, сказал он, нужны только двери, окна и цемент. Да уж, самая малость, подумала я. Что вообще у этой страны есть?.. Затем префект позвонил господину Нкурунзизе, бургомистру, попросив того отвести нас в церковь и открыть двери ключом.

Когда мы добрались до церкви, господин Нкурунзиза велел проехать в церковный двор и остановиться у подножия лестницы – на том самом месте, где мы проводили День одежды. Внутри церковь выглядела очень чистой – ни намека на удушающий смрад разлагающихся тел. Возле одной из стен стояли две витрины: ящики из необработанного светлого дерева с крышками из стекла. Мы прошли к покоям священников – именно там мы оставили тела. Заложенные кирпичом окна выглядели неплохо, равно как и дверь, выкрашенная серебристой краской. Нкурунзиза отпер дверь. Внутри все было так, как мы оставили, разве что возле тел лежал венок Мадлен Олбрайт и несколько небольших букетов.

Трупного запаха почти не было. Мы нашли два мешка с надписью «Для экспозиции» и тело ребенка, которое мы эксгумировали из могилы на холме. Все останки лежали в анатомическом положении, как мы их и оставили. Мы вынесли из комнаты два мешка, чтобы проверить состояние их содержимого, а Мелисса тем временем задрапировала черным бархатом деревянные витрины. И тут Нкурунзиза заявил, что, после того как мы закончим, нужно будет опять занести ящики в складское помещение, поскольку церковь не запирается. К такому нас жизнь не готовила. Мы были уверены, что экспозиция должна быть там, где все люди будут иметь к ней свободный доступ. Я предложила установить на витрины замки, но бургомистр ответил, что вандалы попросту разобьют стеклянные крышки. Резонно. Мы попробовали убрать витрины в складское помещение, но те не влезали. В итоге мы вернули кости в хранилище и решили на следующее утро обсудить с префектом варианты решения проблемы.

Когда мы вышли из здания, Дэйв сделал два моментальных снимка церкви на поляроид: один для бургомистра (чему тот, кажется, очень обрадовался) и один для Билла – в качестве фотоотчета. Еще одна фотография запечатлела момент, когда появилась Концесса – она помогала со стиркой во время миссии в Кибуе. Она была искренне удивлена, увидев нас снова. Мы отправились в офис Нкурунзизы, сопровождаемые взглядами, кажется, всего городка. Я слышала, как поют заключенные в тюрьме – они пели те же песни, что и во время нашей миссии. Несколько дней спустя мы вновь приехали в церковь – на сей раз осмотреть могилу. Она сильно заросла – какими-то безумными фиолетовыми сорняками и белыми цветами, – а на дне стояла вода. Мы сфотографировали эту лужу для Билла, чтобы он мог организовать откачку воды. Также я осмотрела обитель монахинь: здесь сорняки были прополоты, некоторые двери заменены, и только лишь стены и потолок хранили кровавые отпечатки – воспоминания о страшной бойне.

Если честно, мне было радостно видеть, что наше пребывание не оставило каких-то явных следов – вот разве что разрытая могила, пара завалившихся под деревья наколенников и полицейская лента, которую удачно приспособили для разметки клумб за церковью и возле гостевого дома.

А вот визит катера Патриотической армии Руанды вызвал у меня совсем иные чувства. Катер подошел к берегу как раз во время ужина. Я замерла, но быстро пришла в себя и продолжила есть шашлычки-брошетты. К счастью, ночью я спала хорошо – образы из прошлого меня не тревожили.

На следующее утро мы снова посетили префекта. Он позвонил Нкурунзизе, чтобы узнать, что можно сделать, как защитить мемориал. Найдется ли кто-то, кто может врезать замок в церковные двери. Увы. Когда-нибудь, возможно, представится случай, и слесарь из коммуны, если таковой вообще имеется, наверное, сможет приехать и что-то сделать, но это не точно. Было абсолютно ясно, что ни Кабера, ни Нкурунзиза не хотят с этим морочиться. В итоге решение вопроса было отложено до ноября – там Билл вернется и, глядишь, чего придумает. Мы расстались, обменявшись самыми теплыми пожеланиями.

Прежде чем покинуть Кибуе, мы заехали на стадион, расположенный практически в центре города. Именно здесь в 1994 году был проведен еще один ужасающий акт массового убийства. Тела погибших похоронили прямо на футбольном поле. Вокруг стихийного захоронения возвели кирпичную стену и высадили цветы. Земля вздымалась буграми, а табличка неподалеку на киньяруанде, французском и английском рассказывала о том, что здесь тогда произошло. Быть может, префект не слишком заинтересовался идеей сделать мемориал в церкви именно потому, что у него уже был один – на стадионе.

Следующие несколько дней мы составляли отчеты для Билла. А в перерывах посещали Руандийский кооператив ремесленников, где продавались образцы народных промыслов, и ювелирные магазинчики. А еще нам наконец удалось попробовать традиционную руандийскую кухню: запеченную курицу, жаренную на решетке рыбу, местный вариант картофеля фри, салат табуле, бобы со сливками, картофель и горох. За всю эту роскошь владелец ресторана не взял с нас ни цента, хотя мы очень настаивали. Мы с Мелиссой проводили много времени с Пьером и Кусом: они отвезли нас на рынок Кигали (там ножи-панги использовались только для нарезки мяса, да), где я купила для матери «африканскую» ткань (сделанную, впрочем, в ОАЭ). Мы забежали в местное кафе, где оказались единственными «иностранцами». Потом до поздней ночи (или раннего утра) мы развлекались в «Кадиллаке», самом популярном ночном клубе Кигали тех лет, где руандийцы, сотрудники ООН и работники всевозможных НПО танцевали вместе под пульсации заирских и алжирских ритмов. Я поняла, зачем иностранцы, жившие в Руанде год или больше, приезжали отдохнуть в гостевой дом в Кибуе: после рабочей недели требовался отдых, и веселое и относительно раскованное заведение вроде «Кадиллака» очень помогало выдохнуть.

Однажды вечером вся наша команда отправилась на ужин в Американский клуб, и я с удивлением обнаружила, что Эфрем, консьерж из «Кибуе», тоже идет туда. Пока мы шли, я спросила, не женился ли он, как планировал, когда мы виделись в Кибуе. Эфрем покачал головой: когда невеста увидела, что его дом «сломан» во время геноцида, она отказалась выходить за него. Не имея какой-либо собственности, руандийские мужчины не могут жениться. Он пожаловался, что у него нет ни друзей, ни семьи, ни денег. Я не знала, что сказать.

Уже в ресторане клуба я поняла, что Эфрем работает там официантом, обслуживая в основном сотрудников МТР и различных международных НПО. Многие из них часто приезжали в гостевой дом в Кибуе на выходные и хорошо знали Эфрема. Несмотря на его квалификацию метрдотеля, ему приходилось браться за любую доступную работу. Бренда Сью, прокурор Трибунала, пообещала устроить его на место охранника в своем доме.

Многие частные дома в Кигали имели охрану – я узнала это, когда Хосе Пабло предложил мне и Мелиссе поселиться в его доме, когда собирался уезжать в Боснию. Дом находился в пригороде Кигали, Кикукиро, и Хосе Пабло жил там вместе с Умбертом де Биолли, юристом Трибунала из Бельгии. Я помню первую нашу с Мелиссой поездку туда: мы ехали за Пьером и Кусом мимо заполненных людьми бистро и магазинов, а потом вдруг оказались в районе разбитых дорог и едва выглядывавших из-за высоких ворот и заборов домов. У дома Хосе Пабло стоял охранник. Несмотря на ночную темень, я разглядела, что это древний старик с большой палкой. Я не понимала, как он может обеспечить какую-то безопасность. Однако поселившись в этом доме, я начала чувствовать благодарность этому человеку за его присутствие.

Мы с Мелиссой часто шутили – «Вот это жизнь!», – сидя на задней веранде дома Хосе Пабло и любуясь садом. Мебель в комнатах была из резного дерева, а чехлы на подушках – из темно-желтой с бордовыми узорами ткани канги. Мы наслаждались гостеприимством Умберта – каждое утро, перед тем как уйти в офис Трибунала, он готовил для нас завтрак. Мне понравился тот опыт: жизнь в пригороде с ежевечерним возвращением домой после работы. Кроме того, возможность заглянуть в жизнь людей через освещенные окна и дверные проемы соседних домов – пусть на мгновение, – помогла увидеть Руанду живой. Я видела, как люди смеялись и плакали, радовались и огорчались, как стригли друг другу волосы, продавали прямо из окон домов кока-колу и фанту или пытались строить еще какой-то малый (микроскопический!) бизнес. Неожиданно, но именно с этими днями связано одно из самых моих ярких воспоминаний о Руанде.

…Умберт показался мне чем-то средним между воспитанным отличником и честным бюрократом: блондин с классической стрижкой, васильковыми глазами за строгими очками и со здоровым румянцем на щеках. И его громкое беззаботное пение во время утреннего душа вполне соответствовало сложившемуся в моей голове образу. Поэтому я была удивлена, когда однажды он пригласил нас с Мелиссой съездить с ним в одно место, адрес которого не назвал, но добраться до которого оказалось возможным, только преодолев запутанную сеть безымянных проселочных дорог. Мы приехали и увидели дом за высоким забором. Пройдя внутрь, мы обнаружили, что земляной двор чисто выметен, а нас ждут две женщины. Они пригласили нас в небольшое помещение, где собралось множество детей разных возрастов, пришедших поприветствовать Умберта, а самые маленькие даже начали соревноваться за место у него на коленях. Наконец он объяснил нам, что это приют для сирот, но не обычный. Мы вышли во двор, где для нас были установлены три стула. После того как мы устроились, все дети – от самых маленьких до подростков – выстроились в две шеренги и, преодолев некоторую робость, сначала исполнили танцевальный номер, а затем спели длинную песню на киньяруанда. Исполнение было прекрасным, слаженным и вполне профессиональным. Я улыбалась так сильно, что мои щеки начали ныть.

Когда стихли аплодисменты, Умберт начал что-то медленно вытаскивать из кармана. Ребятишки посмелее сразу ринулись к нему, а более застенчивые остались стоять поодаль, не сводя, однако, глаз с рук Умберта. Воздушные шарики! Восторг был таким же, как тогда в городке у шахты. Умберт припас шарик для каждого ребенка: я поняла, что он уже бывал в этом приюте не раз и не два. Позже он говорил мне, что любит дарить воздушные шарики – это лучше, чем сласти, от которых портятся зубы. Умберт неожиданно для себя обнаружил, что даже дома, в Бельгии, он думает о Руанде. Руанда осталась с ним, осталась в нем навсегда, как и во мне.

После геноцида в Руанде зафиксировали одно очень неприятное явление. Сирот – а их оказалось свыше ста тысяч – нередко усыновляли для того, чтобы сделать из них прислугу. Желая уберечь детей от этой страшной участи, две женщины создали приют, где дети могли жить до восемнадцати лет. Выступая на свадьбах и других торжествах, дети зарабатывали деньги на содержание приюта. Это было похоже на руандийский вариант группы «Семья фон Трапп» – австралийского семейства, выступавшего с концертами, только у африканских детей было две «матери» (их обеих называли маман).

Мы пробыли с детьми весь день, посвятив бóльшую часть времени играм. Затем мы отвезли одну из маман и ее подопечную в больницу Кигали для осмотра. Девочка очень сильно кашляла, все время смотрела на нас и застенчиво улыбалась. В больнице почему-то пахло не антисептиками, а апельсинами и тушеной говядиной.

Когда Умберт сказал нам в приюте, что мы приехали к сиротам геноцида – геноцида, с безмолвными жертвами которого я уже встречалась, – я думала, что меня накроет здесь волна горя, однако все было наоборот: я вдруг почувствовала себя лучше. Да, эти дети осиротели, и старшие вели себя тихо и серьезно, но все же у каждого ребенка было две матери – две маман, которые воспитывали их и надежно защищали от опасностей.

Покидая на следующий вечер Кигали, я чувствовала себя лучше, чем после первой миссии. Я была «наполнена» (выражение моей джаджи) той Руандой, которую, должно быть, почувствовал Умберт: живой Руандой, Руандой, идущей вперед, Руандой, заботящейся о тех, кто нуждается в помощи, Руандой будущего. Это была страна, из которой мне не хотелось уезжать. И это разительно отличалось от моего настроения после Кибуе: тогда отъезд казался спасением, и это вызывало стыд и вину. Если бы я не приехала в Руанду во второй раз, то так и не узнала бы, что вина ни к чему. Я бы не увидела этих людей, живущих и восстанавливающих Руанду-после-геноцида и ни за что не готовых променять свое зыбкое будущее в этой стране, где каждый день может что-то случиться, на билет в более благополучные и стабильные края. Их дом здесь. Их будущее здесь. И они его строят. Как умеют. Насколько хватает сил. Но на своей земле. Я вдруг увидела это предельно четко – будто моя внутренняя оптика наконец нашла точку фокуса. Передо мной была картинка потрясающей глубины: с четким передним планом, чуть более размытым – средним и полностью расфокусированным – дальним. Но фокус можно изменить, а значит, жизнь продолжается, Руанда дышит, и я точно знаю, что кроме неисчисляемого множества жертв геноцида здесь есть живые люди, и если ты улыбнешься им, они улыбнутся в ответ.￼

Часть третья

Босния

4 июля – 29 августа 1996 года

Менее чем через год после того, как в июне 1991-го Словения и Хорватия провозгласили свою независимость от Югославии, вспыхнула война в Боснии, третьей из шести югославских республик. Боевые действия начались после того, как Республика Босния и Герцеговина объявила о своей независимости от Югославии. Принято считать, что причиной войны стала жесткая позиция лидеров боснийских сербов, которые хотели остаться частью федеральной Югославии. Они создали с этой целью чисто сербскую республику, составленную из регионов, которые были разбросаны по всей Боснии и Герцеговине. В войне участвовали регулярные армии боснийского и хорватского правительств, войска Югославской народной армии, посланные Сербией, и свыше десяти различных военизированных и нерегулярных формирований.

Боевые действия продолжались три года и были отмечены военными преступлениями и преступлениями против человечности, совершенными всеми участниками конфликта. Достоверно известно о лагерях для интернированных, обстрелах мирного населения, вынужденном перемещении миллионов людей, систематических изнасилованиях более двадцати тысяч женщин, гибели двухсот тысяч человек и исчезновениях десятков тысяч мужчин призывного возраста. Впоследствии Международный уголовный трибунал ООН по бывшей Югославии (МТБЮ) направил судмедэкспертов на многочисленные места массовых захоронений. Первые эксгумации были призваны пролить свет на события, произошедшие в 1995 году на боснийско-сербской границе.

Глава 10

(Не)хорошее место для пикника

Шесть дней, семь ночей. Обычно этого времени достаточно, чтобы расслабиться, но, к счастью, не до такой степени, чтобы окончательно разрушить привычный режим. Шесть дней и семь ночей я провела дома в Калифорнии – между возвращением из Кигали и отъездом в Боснию. Я успела постирать все свои «выездные» вещи, купить термобелье и запастись зубной пастой. А моя мама успела починить мои счастливые «дорожные» носки. Я успела выдохнуть, но при этом не выйти из режима «Миссия».

Я пока не знала, где именно я, присоединюсь к боснийской миссии. Все, что мне было известно, – вроде бы нас расквартируют на военной базе НАТО в городе Власеница. Мы должны провести для МТБЮ первые эксгумации массовых захоронений, где, возможно, находятся тела пропавших без вести в городе Сребреница. Раскопки начались почти через год после того дня, когда восемь тысяч мальчиков и мужчин вышли из Сребреницы в поисках спасения – за несколько часов до того, как армия боснийских сербов захватила город. Эти люди так и не добрались до места назначения, города Тузлы на подконтрольной боснийской правительственной армии территории. Чтобы выяснить судьбу пропавших, мы отправимся из Тузлы на юг, в Сребреницу, и начнем копать. Рано или поздно мы найдем тела.

4 июля 1996 года мой самолет приземлился в аэропорту Загреба. Хосе Пабло, Стефан Шмитт и Дэвид Дель Пино, мои друзья и товарищи по миссии в Руанде, ждали меня в отеле «Дубровник». Среди нас был один новенький: Фернандо Москосо, антрополог из Гватемалы. На следующий день нам предстояли четыре часа пути до Тузлы, где нас ждал Билл Хаглунд. А сейчас нужно было заехать в штаб-квартиру ООН в Кэмп-Плесо за удостоверениями личности и водительскими правами. Плесо находился сразу за аэропортом, его охраняли чрезвычайно серьезные финские миротворцы. На обширной территории штаб-квартиры расположилось несколько кварталов-поселков, ресторан и даже заправочная станция. В транспортном отделе, приютившемся в вечнозеленом лесу, нас встретил инструктор по вождению – финн, напомнивший мне своим оживленным лицом и манерой двигаться Эркюля Пуаро в исполнении Дэвида Суше. Он радостно прыгал по офису, возможно, умиляясь тонкостям протоколов ООН по вождению автотранспорта. У пикапа, который был «тестовой» машиной, имелись серьезные проблемы с коробкой передач. «Пуаро» щедро сыпал указаниями, отпускал шутки и наконец громко поздравил каждого из нас:

– Вы успешно сдали экзамен! Впрочем, я не удивлен, вы – отличные ребята.

Как и инспектор в Руанде, он предостерег нас от нарушения правил, особенно напирая на необходимость соблюдать скоростной режим, а также объяснил, как обращаться с небольшим устройством под названием CarLog.

CarLog представлял собой небольшую коробочку, установленную на приборной панели автомобиля, и напоминал платежный терминал. Правда, вместо банковской карточки нам предстояло вставлять свои водительские права, иначе машина не поедет. CarLog позволял отследить, в каком секторе находится тот или иной водитель, соблюдает ли он правила («Не превышайте скорость!» – напомнил инструктор). При превышении скорости CarLog начинал мерзко пищать и незамедлительно отправлял информацию о нарушении в транспортное управление. Все эти меры были приняты потому, что многие сотрудники ООН разъезжали по всей бывшей Югославии, вступая в споры с местными жителями и создавая опасные для жизни ситуации. Вскоре CarLog начал являться мне в кошмарах: вот мы попадаем под обстрел, пытаемся эвакуироваться, но не можем этого сделать, потому что проклятый прибор не желает считывать наши права!

Спустя пару часов мы уже собирались покинуть Кэмп-Плесо в сопровождении нескольких машин и массивного грузовика с оборудованием для эксгумации. Для Билла у нас был припасен подарок – бутылка вина, купленная в ооновском магазинчике. И вдруг путь нам преградили – в фирменном «успокаивающем» стиле ООН – финские миротворцы. Они ни за что не соглашались выпустить нас без веских доказательств на то, что содержимое грузовика принадлежит нам. Хосе Пабло, истый сотрудник ООН, был в ярости, но чем энергичнее становились его жесты и выше тон голоса, тем суровее были финны. В конце концов мы связались с высокопоставленным офицером военной полиции. Путь на Тузлу был открыт.

Впереди колонны ехал на грузовике наш филиппинский экскаваторщик Косме – он и раньше бывал в Тузле. Поначалу дорога выглядела вполне прилично: широкое шоссе, по две полосы в каждую сторону, металлический заборчик в качестве разделительной полосы, на обочинах – кафе и автозаправки. Это была построенная еще во времена существования Социалистической Федеративной Республики Югославии (СФРЮ) трасса «Братство – Единство». Проходящая через всю бывшую республику от австрийской до греческой границы, эта трасса связывала Загреб и Белград. Во время войны она была закрыта, а сейчас по ней не ездил практически никто, кроме автомобилей ООН. Редкие «местные» машины в основном ехали нам навстречу – груженые, возможно, они направлялись к Адриатическому побережью.

…Мы ехали уже пять часов, и я задумалась, может, мы пропустили нужный поворот, а то и несколько. Когда мы наконец окажемся на границе с Боснией? Наш конвой остановился для рекогносцировки, и это вызвало у людей некоторое напряжение. Не добавил радости и Косме, который извиняющимся тоном сообщил, что бывал в Боснии всего раз и «не за рулем», поэтому ему трудно ориентироваться по неофициальным знакам, которые обозначают направление к переправе через реку в Боснию. Я решила растянуть на подольше запас вяленой говядины и шоколада, собранный мной и Дэвидом.

Карты у меня не было, поэтому, когда мы пересекли узенький временный мост через красивую широкую реку (позднее я узнала, что это Сава), я решила, что мы почти добрались до Тузлы. Американские солдаты, охранявшие мост и контролировавшие проходящий через него транспорт, приказали открыть багажник и ехать со скоростью не выше трех километров в час. На другом берегу действительно находилась Босния, но до Тузлы еще ехать и ехать.

Наконец мы вползли в какой-то городок с разбитыми улицами и разрушенными зданиями, где жило всего несколько человек, а разъезжающие по дорогам «Хамви» армии США поднимали столбы пыли. Я буквально кипела от злости. Сколько можно ползти?! Где мы вообще?! Через год я узнаю, что этот город-призрак называется Брчко, и даже поработаю в нем.

Спустя пару часов мы наконец добрались до Тузлы. Теперь надо было найти отель. Мы принялись нарезать круги по городу. С трех сторон Тузлу окружают горы, а с четвертой нависает завод, изрыгавший клубы дыма. Из заводской части города нам навстречу ехало множество машин. На главной улице стояли высокие жилые дома с магазинами на первых этажах. Когда мы наконец нашли наш «Бристоль» в маленьком переулке, я с удивлением узнала, что там забронирован номер только для Хосе Пабло, а все остальные будут жить за несколько кварталов – у женщины по имени Лори Воллен, сотрудницы «Врачей за права человека». Добравшись до Лори, мы узнали, что Билл остановился в отеле, лучшем в городе отеле. Я все крутила в голове мысли о том, кто и где живет, наблюдая, как Фернандо, Косме и Дэвид пытаются разместиться в крошечной комнатушке. Мне повезло больше – поскольку я была женщиной, мне выделили собственную комнату – каморку на чердаке, с раскладной софой и множеством книг (среди прочего обнаружился опус «Герой Тито», повествующий о диктаторе, после чьей смерти Югославия погрузилась в хаос). Собака хозяйки спала за дверью.

Во время ужина с Биллом в отеле «Тузла» Лори рассказала нам, что она американский врач и работала раньше с «Врачами без границ», а сейчас подписала контракт с «Врачами за права человека». Лори занималась созданием баз данных по людям, пропавшим без вести в тех районах, где мы планировали начать эксгумацию. Такие привязанные к определенным районам базы данных призваны облегчить работу судмедэкспертов, которым предстоит идентифицировать большое количество человеческих тел и их фрагментов после крупных аварий, авиакатастроф, обстрелов и бомбежек. Цель такой базы данных – свести всю антропологическую информацию о пропавших без вести в своего рода досье. Данные этих досье в дальнейшем можно будет сравнивать с антропологической и одонтологической информацией, полученной при эксгумации.

Мы уже знали, что основную массу тел, обнаруженных в Боснии, не удалось опознать по стоматологическим картам: большинство людей либо длительное время не обращались за стоматологической помощью, либо их карты пропали во время войны. И все-таки мы надеялись, что в деле идентификации останков достигнем хороших результатов: здесь, в Боснии, в отличие от руандийского геноцида, люди, бравшие пленных и заложников, обычно отделяли женщин от мужчин. Мужчины исчезали, а женщин, благодаря «преимуществу», дарованному им законами войны, сажали в автобусы и отправляли на безопасную территорию. По пути их часто сажали в лагеря и тюрьмы, где подвергали систематическим изнасилованиям, но все-таки многим удалось выжить. Босния и Герцеговина была страной обездоленных и травмированных женщин, несколько тысяч из которых приходились женами, матерями, сестрами, дочерями, тетями, племянницами и бабушками мужчинам, исчезнувшим из Сребреницы. Именно к этим женщинам «Врачи за права человека» и обращались за помощью в сборе информации для своих баз данных. Лори предстояло создать базу данных на основе именно этой информации, полученной от женщин, чьи родственники пропали в Сребренице. Она надеялась узнать возраст, примерный рост, вес, цвет глаз и волос, получить описание одежды и личных вещей и, возможно, указание на место, где пропавшего видели в последний раз. Когда мы встретились с Лори в Тузле, она была в самом начале пути.

Наутро меня разбудил призыв к молитве, доносившийся из ближайшей мечети. Половина пятого. Кажется, я слышала не живой голос, а магнитофонную запись, но это все равно было красиво. Я спустилась на кухню и обнаружила присоединившихся к нам ночью двух новых коллег: Бекки Сондерс, профессора археологии из Университета штата Луизиана, и Дороти Галлахер – одну из ее аспиранток. Мы вышли прогуляться по старому городу, который оказался ансамблем узких улочек, небольших парковых площадей и кольцевых развязок. Место напоминало Италию, но в слегка поношенном варианте. Молодые люди смотрелись стильно, а пожилые и старики выглядели как греки, особенно женщины: исполненные достоинства и одетые полностью в черное. Нам не потребовалось много времени, чтобы найти кафе: внутри у окна сидели две женщины и ели какую-то весьма аппетитную выпечку. На вывеске кафе было изображено то же блюдо и чашка дымящегося кофе. Мы решили зайти.

Внутри кафе обнаружилась оригинальная черно-хромовая барная стойка в стиле ар-деко. Официант, молодой человек с открытым и приятным лицом, принял заказ: все как один мы указали на выпечку, которую ели две женщины за столиком у окна. Как нам сказали, блюдо называется «чевапи», а кофе будет «кава». Чевапи оказался свежеиспеченной лепешкой, в которую был завернут обжаренный лук и обжаренные колбаски. Это была очень сытная и жирная еда, и я не смогла доесть свою порцию. Кава была густой, как теплая патока, ее подали в джезве с длинной ручкой. Рядом с кавой на подносе стояла заполненная на одну пятую сахаром маленькая чашечка и лежала маленькая ложечка. Чевапи был единственным блюдом в меню, и я приняла это.

К полудню прибыл наш последний коллега по команде – Руут Схоутен из нидерландской полиции, после чего мы в колонне из пяти машин выехали на базу армии США, чтобы присоединиться к военному эскорту и отправиться во Власеницу. После получасовой поездки по красивой проселочной дороге мы добрались до ворот базы Тузла-Майн, где нас встретили солдаты, расположившиеся за небольшим валом из мешков с песком. После того как они пропустили нас внутрь, мы свернули на грунтовую дорогу, огражденную двумя бревнами. Скорость в пределах базы была ограничена десятью километрами в час.

Эскорт ждал нас возле армейского супермаркета. Рядом с «Хаммерами» наши «Лендроверы» выглядели игрушками. Военные рассказали о порядке следования в колонне: «Хаммеры» едут перед нами и после нас, стрелки́ будут готовы открыть огонь, если это понадобится. Ехать нужно близко друг к другу, нельзя позволять машинам, не относящимся к нашему конвою, вклиниваться между, фары нужно держать постоянно включенными, если только не спустит колесо. Ни обгонов, ни превышения скорости. Я нервничала, но старалась все это запомнить. Нам предстояло ехать по территории, где жили на свободе как раз те люди, чьи преступления нам предстояло расследовать.

Мы добрались до Власеницы без приключений, но я смогла выдохнуть, лишь завидев вал из мешков с песком у въезда на очередную военную базу. Пейзажи вокруг были обманчиво мирными – природа хорошо умеет скрывать следы преступлений. Я смотрела, как солдаты освобождают оружие от боеприпасов, отстреливая патроны в контейнер с небольшим отверстием для оружейных стволов в крышке, и думала, что здесь нельзя расслабляться. Мы помахали рукой военным в знак благодарности и проехали дальше, на базу Кэмп-Лиза. Грунтовая дорога с односторонним движением вела к импровизированной стоянке. Мы аккуратно припарковали машины, передом в сторону выезда – на случай быстрой эвакуации.

На базе Кэмп-Лиза были расквартированы три тысячи солдат американского контингента IFOR – сил НАТО по обеспечению выполнения Дейтонского соглашения, положившего конец войне в Боснии. База представляла собой расположенное вокруг холма внушительное скопление камуфляжных палаток, «Хамви», танков, спутниковых тарелок и временных построек, так называемых контейнеров, соединенных друг с другом деревянными дорожками. На холме стояли и другие здания, разбомбленные во время войны: в обгоревших руинах были обустроены пункт сбора белья и армейский магазин. Солдаты, дислоцированные в Кэмп-Лизе, писали семьям, что они находятся в РС, Республике Сербской – части Боснии, переданной боснийским сербам в соответствии с Дейтонским мирным соглашением. РС расположена как на востоке, так и на западе Боснии, но восточная часть, в которой находится Власеница, граничит с большой Сербией, и, видимо, НАТО посчитало, что здесь их войска находятся в относительно большей опасности: я слышала, что солдаты в Кэмп-Лизе даже душ принимали в бронежилетах и шлемах. Одной из первых деталей, что я отметила лично, был тот факт, что солдаты старались всегда иметь при себе оружие даже во время еды: помню автоматы, лежащие у ног военных, поглощающих стопки блинчиков. Около сотни американских солдат были прикреплены к группе судмедэкспертов Международного трибунала по бывшей Югославии для постоянной защиты.

Мужчин из нашей команды заселили в большую палатку с кроватями и без перегородок. Нам, трем женщинам, достался синий контейнер на краю большого поселка. Контейнер Билла находился где-то в глубине поселка, там же были и мужские душевые и туалеты. На базе жило несколько сотен женщин и свыше двух тысяч мужчин – и никто из них не знал, где находятся женские душевые. Мы выяснили, что женские душевые расположены в отдаленной части контейнерного поселка. После этого открытия мы добрались по деревянным дорожкам до столовой, где нас ждал неплохой ужин: соленый куриный пирог с горошком. Я заметила, что Билл и Хосе Пабло питаются отдельно от остальной команды: они сидели вместе с Эндрю Томсоном, координатором нашего проекта из Руанды, и Джоном Гернсом, американским следователем МТБЮ.

После ужина мы встретились с саперами, которые на следующее утро должны были начать разминирование территории, где находился наш объект: Петер из Норвегии, Джимми из Швеции, Мозес и Стефан из Мозамбика. Все четверо представляли неправительственную организацию «Помощь от народа Норвегии» (Norwegian People’s Aid, NPA). Они работали вместе со специально обученными собаками. Саперы выдали нам брошюры с описанием наиболее часто встречающихся в этом регионе мин. Я была поражена, увидев фотографии круглых пластиковых контейнеров камуфляжного цвета, закопанных в землю, с выведенным наружу лишь небольшим датчиком-взрывателем, высотой не выше стебля скошенной травы. Я не ожидала, что здесь будут противопехотные мины, и уж точно не была готова к тому, что их практически невозможно отличить от травы и грязи, в которых мы постоянно копаемся, работая на могилах.

Перед поездкой в Боснию я смотрела фотографии мин, найденных на территории бывшей Югославии. Все они были противотанковые: металлические, размером с колпак автомобильного колеса, пухлые, как телефонный справочник, а толстые штыри-детонаторы торчали прямо из середины. Установленные через каждые несколько метров, они напоминали что-то из области современного искусства, но никак не смертоносное оружие. Более того, мимо этих мин спокойно ходили люди. Что ж, брошюра вернула меня в реальный мир. В поле каждый колосок мог оказаться детонатором. Вос-хи-ти-те-ль-но. Нет.

– Оставайтесь на асфальте, объезжайте глубокие выбоины, особенно если они заполнены водой или мусором, – инструктировали нас саперы. Но… Но… Но ведь это ваша работа – отличать «опасные» выбоины от «безопасных»!.. Это же ваша работа находить среди травинок детонаторы!.. Разве я и мои коллеги сможем хотя бы разглядеть эти маленькие ящики Пандоры?..

Инструктаж от саперов и выданная ими брошюра оставили глубокое впечатление: несколько раз мне снилось, как я наступаю на мину или иду по минному полю. В этих снах я иногда была солдатом, но чаще – самой собой. Дело никогда не доходило до собственно взрыва мины, обычно я просыпалась в тот момент, когда говорила окружающим меня во сне людям, что они должны уйти, а я попытаюсь обезвредить мину. Уже потом, через три, что ли, года, я узнала, что так, как я поступала в своих снах, делать нельзя. В Косово, в штаб-квартире ООН в Приштине я присутствовала на лекции, посвященной различным боеприпасам. Как нам сказали, если вы наступили на мину с датчиком, реагирующим на нажатие и поднятие (а не просто на давление), то лучшее, что можно сделать, – замереть и ждать помощи. Даже если стоять придется долго – например, сутки. Алгоритм действий был описан в так называемой системе СТОП: оСтановиться и предупредить (людей, что идут за вами), обдумаТь и оценить (ситуацию); сОриентироваться (на карте, чтобы запросить по рации помощь и сообщить свои координаты) и сПланировать (следующие действия). Этот курс по минной безопасности (с практическим упражнением «Найди растяжку» в заросшем дворе) был пройден мной во время моей шестой миссии. Обучение проходило нервно, поскольку все абсолютно осознали, что заметить мину или растяжку, даже если они прямо под вашими ногами, очень сложно. На этом курсе мы также узнали, что местные жители часто устанавливают импровизированные знаки, предупреждающие о минах (например, вешают коровьи черепа на близлежащие деревья). Интересно, сколько таких знаков я не заметила в Боснии?

Во время миссии в Боснии я еще не знала о системе СТОП. А вот золотому правилу саперов норвежского фонда четко следовало. Я всегда старалась оставаться на асфальте – там мины увидеть проще (если, конечно, вы не едете на машине со скоростью 70 километров в час). Кстати, о машинах: в Боснии нередко превышали скорость, машину заносило, и она уезжала в кювет. Нам везло: мы не собрали ни одной мины таким образом. Но я все думала, а если бы удача отвернулась от нас? Если бы съехавшая в кювет машина напоролась на мину?.. Пострадал бы не только экипаж этого автомобиля, но и следующего за ним.

Во время моей второй боснийской миссии в 1997 году произошел неприятный случай. В солнечные дни, проезжая между Сребреником и Брчко, мы часто замечали маленькие красные флажки на обочине дороги – здесь обнаружили мины. Флажки устанавливали различные некоммерческие группы по разминированию, медленно двигавшиеся по дорогам страны. Противопехотные мины, похожие на маленькие коровьи лепешки, лежали большей частью по лугам: трава вокруг них была скошена. Иногда прямо у дороги виднелась оградительная лента с красными и белыми полосами, изображением черепа и надписью «Мины!». Всякий раз, когда машина передо мной съезжала в кювет, меня охватывали страх и гнев. Вцепившись в руль, я изо всех сил боролась с желанием затормозить и сдать назад, помня о правиле «Машины в колонне не должны отставать друг от друга». Мои нервы и так были на пределе – вождение в Боснии требовало серьезной концентрации, а тут еще опасность подорваться на мине из-за чужой безалаберности!.. Я злилась, злилась и злилась – и наконец поняла: меня трясет от злости лишь потому, что моя жизнь находится под прямой угрозой. Такие вещи, как езда с выключенными фарами или чье-то желание приступить к эксгумации тел, не сделав прививку от гепатита, больше меня не трогали. И даже попытки поддеть местных провоцировали гнев куда более слабый, чем раньше. Конечно, очень мерзко было наблюдать, как кто-то в очередной раз вместо «До видженья», то есть «До свиданья», говорит «Дос ваджайнас», то есть «Две вагины», но подобные упражнения в остроумии хотя бы не подвергали меня прямой опасности.

Первая ночь в Кэмп-Лизе во время моей первой боснийской миссии была полна мелких беспокойств. Я напрягалась, заслышав шум винтов вертолета, разговоры около нашего контейнера, скрипы и шорохи. И хотя накануне мы договорились, что должны позавтракать к семи утра, Билл решил, что это слишком поздно: по его мнению, к семи мы должны быть у заправленных машин. Естественно, он не предупредил водителей, так что заправляться нам пришлось в спешке. К счастью, моя машина была заправлена заранее, так что я смогла нормально позавтракать. Ну а потом… А потом провести час в машине, ожидая, когда Билл и Эндрю наконец закончат совещаться с военными. Я поняла, что наша команда окончательно разделилась на «начальников» и «подчиненных». Позже я пошутила с Хосе Пабло, сказав, что теперь он питается за одним столом с боссами. Он и не пытался отрицать, признав, что разделение стало сильнее. Мне стало любопытно, как это может быть связано с тем, что мы живем на военной базе, где из соображений безопасности любой шаг приходится согласовывать с военными, и как – с появлением в команде новых людей. Как бы то ни было, атмосфера разительно отличалась от той, что царила в Руанде.

Когда Билл и Эндрю вышли с совещания, по машинам пролетел слух, что прошлой ночью американские военные оказались вовлечены в конфликт с местными жителями. Видимо, сербские СМИ распространили информацию, что IFOR собирается арестовать генерала Ратко Младича, одного из обвиняемых в массовых убийствах в Сребренице, и местные «элементы» «организовали» автобусы с гражданскими, чтобы не пропустить американских солдат. Столкновение привело к гибели одного мирного жителя, что значительно повысило враждебность местных по отношению к нам (а вот и причина ночного шума). Было непонятно, сможем ли мы вообще выехать сегодня с базы, поскольку военные не горели желанием сопровождать нас до Церски, нашего места назначения. Мы просидели еще час, наблюдая за прерывистым, но бесконечным движением солдат по базе. Солнце поднималось все выше.

Наконец Билл вернулся, и наша колонна двинулась в путь: впереди два «Хамви» IFOR, затем несколько наших машин, затем саперы с собаками, машина Хосе Пабло, затем Косме на экскаваторе и еще несколько «Хамви», замыкающих конвой. С этого момента таков был наш установленный порядок движения в колонне. Передвигались мы очень медленно – максимальная скорость экскаватора составляла всего 30 километров в час. Когда мы выехали на центральную улицу Власеницы, я с удивлением заметила, что нас снимает множество репортеров. Конвой остановился для перегруппировки, и к нам присоединилось несколько бронетранспортеров «Брэдли» с базы Кэмп-Деми. Через некоторое время мы продолжили свой путь. Экскаватор громко урчал, задавая темп, гусеницы «Брэдли» гремели по асфальту.

Дорога на Церску проходила по склону мимо леса, а затем дальше – через живописную долину, исчерченную полями, тут и там были разбросаны фермерские домики разной степени достроенности. Мы проехали небольшой городок под названием Миличи, затем – Нова-Касабу, а после свернули с асфальтированной трассы на разбитую грунтовку, тянущуюся мимо лугов и ручьев. Вскоре мы достигли места нашего назначения – полосы земли в неширокой долине. Наш путь пролегал по холму: слева склон круто спускался к ручью и рощице, а справа так же резко шел ввысь. Между этими склонами пролегала дорога, столь узкая, что на ней не разъехаться и двум машинам. Несколько «Хамви» проехали вместе с нами, а другие остались у поворота, на асфальтированной трассе. Нас проинформировали, что в этом районе, на дороге за пределами нашего объекта, а также в лесу уже размещены военные специалисты – и этих солдат мы никогда не увидим, разве что если возникнет реальная опасность. Кроме того, вертолеты на базе наготове и, случись что, эвакуируют нас быстро. Обнадеживающе, ничего не скажешь. Мы проехали мимо места, где собирались начать работу, с трудом развернулись и припарковались – опять же колонной, чтобы при необходимости быстро эвакуироваться.

Я хорошо помню тот день, 7 июля 1996 года, помню себя, стоящую на месте братской могилы в Церске. Есть особая глубина в том моменте, когда команда криминалистов приступает к работе в столь укромном месте. Ласковое солнце, приятный ветерок, журчание ручейка… Ветер колышет траву и кроны деревьев. А еще Церска находится за поворотом дороги, так что вас невозможно увидеть из приближающейся машины, а вот вы заранее услышите шум двигателя. Хорошее место для пикника, не правда ли? А для убийства? Крутые склоны холмов идеально подходят для расстрелов – поставил людей к краю обрыва, выстрелил, и вот уже тело катится вниз. А внизу – ручей, высокая трава, и надо лишь слегка припорошить труп землей. И вот уже буквально через год ничто не напоминает о массовой бойне – солнце золотит кроны деревьев, трава шелестит, ручеек беззаботно журчит. Перед вами вновь хорошее место для пикника. И вот слышится шум моторов. Неужели кто-то решил позавтракать на природе? Из военных автомобилей выгружаются судмедэксперты, они раскладывают оборудование и облачаются в перчатки. Шум лопат, писк металлоискателя, гул экскаватора – первозданная тишина долины вновь нарушена. Вместо пикника здесь решено провести эксгумацию.

Судмедэксперты, с которыми я работала, смогли за несколько дней превратить пасторальный пейзаж в место преступления. А всего-то и надо было отметить желтым шнуром царапины от пуль на деревьях, красными флажками – останки тел, лежащие на поверхности, флуоресцентной лентой – пробные траншеи, пластиковыми стрелками – направление на север. Поэтому только в первый день работы можно ощутить некую нетронутость этого места: из-под убаюкивающей внимание благости пока не выглядывали кости войны. Мы пока что обнаружили только семь непарных туфель, разбросанных по всей территории. В следующие дни оскал военных дней проступал все явственнее, и невинность все чаще казалась издевкой. Как может быть так, что ты склоняешься над тремя скелетами, а перед тобой вспархивает бабочка? Хорошее место для пикника?

Первыми мнимую невинность Церски развеяли саперы. Они сказали: «До свидания», – и вместе с собаками отправились исследовать склон холма. Мин не обнаружили. Саперы проложили для нас проходы: один к ручью, другой – к месту, которое мы решили использовать в качестве туалета. Наша группа собралась на совещание, чтобы обсудить стратегию эксгумации: первым делом, учитывая, что начали мы поздновато, было решено просто сфотографировать всю территорию, потом нанести на карту местонахождение обнаруженных на дороге пуль и гильз, а затем все это собрать. Под слоем грунта на дороге явно скрывались сотни гильз, а вот вокруг ничего подобного не обнаружилось – металлоискатель молчал. Это обстоятельство дало нам основание предположить, что боевики с дороги расстреливали загнанных на вершину холма людей. Другой холм, возвышавшийся с противоположной стороны дороги, был, по-видимому, срезан отвалом экскаватора. Возможно, боевики «позаимствовали» грунт, чтобы засыпать тела убитых.

Мы приступили к работе. Я считаю, мы неплохо справились, хотя, как и в Кигали, солнце светило слишком ярко, а питьевая вода вскоре стала омерзительно теплой. Свою роль сыграла и обычная неразбериха первого дня, усугубленная отсутствием нужного оборудования или невозможностью найти его среди того, что прислали из Загреба. Главной нашей проблемой было отсутствие одной детали в электронной картографической станции, что сделало ее непригодной для использования. Нам пришлось вручную заносить на карту координаты каждой найденной на дороге пули и гильзы, используя метод триангуляции, а также решать сложные уравнения для расчета высоты над уровнем моря. Бекки взяла на себя преодоление этого математического болота, однако нанесение одной точки на карту, которое должно было занимать меньше минуты, теперь отнимало у нас до пяти минут. Мы вернулись в Кэмп-Лизу ночью, немного раздосадованные, уставшие и голодные.

На следующий день работа продвигалась немного быстрее, хотя начало не задалось. Во время завтрака выяснилось, что даже просто ответить на приветствие – слишком большое одолжение для некоторых членов нашего «руководства». Я ела на улице, на веранде столовой, глядя на далекие холмы, наслаждаясь ветерком и думая о Калифорнии. По дороге в Церску я немного воспряла духом. Кстати, в этот раз мы ехали всего час, поскольку накануне решили оставить экскаватор на объекте.

Прибыв на место, мы не расслаблялись. Дело в том, что убийцы людей, чьи трупы нам предстояло изучать, еще были на свободе, поэтому Руут начинал утро с тщательной инспекции объекта, фотографируя каждый закуток, а солдаты IFOR неспешно убирали заграждение, увенчанное колючей проволокой, – вечером его возвращали на место. Один солдат, которого было едва заметно в кустах, попытался снять неправильно установленную сигнальную ракету, но что-то пошло не так. Мы увидели яркую вспышку и дым, а затем услышали, как он воскликнул что-то типа «Черт, черт, ЧЕРТ!» Через две минуты над нами кружил эвакуационный вертолет. Спустя мгновение я осознала две вещи: во‐первых, я отпрыгнула назад от звука сработавшей сигнальной ракеты, подумав, что это мина-ловушка, во‐вторых, вертолет прилетел поразительно быстро.

В этот день мы решили нанести на карту координаты оставшихся на дороге гильз и пуль, затем пройтись с металлоискателем по склону холма и картографировать найденные там боеприпасы. После этого мы планировали приступить к рытью траншеи над могилой, чтобы определить глубину залегания первого уровня тел. Со всеми этими задачи мы справились довольно быстро – во многом благодаря помощи саперов: они вызвались переносить грунт, и мы смогли сосредоточиться на расчистке верхней части могилы. Обещанные нам работники из Сараево не приехали, и мы тщетно пытались выяснить причины их отсутствия.

К вечеру мы обнаружили человеческие останки на вершине холма. Требовалась охрана, но из Сараево так никто и не приехал, а в IFOR еще в самом начале ясно дали понять, что они не могут либо не хотят охранять могилы. Делать нечего – придется ждать людей из Сараево. В половине восьмого вечера Билл и Джон отправили команду обратно в Кэмп-Лизу. С ними остались три «Хамви», солдаты поделились сухпайками.

Дорога назад была мучительно долгой из-за ползущего впереди грузовика с сеном, зато мы смогли получше рассмотреть жизнь окрестных городков. Проезд колонны был развлечением для местных, а в этот раз мы ехали позже, так что зевак на улицах прибавилось. Приятный вечерок, отличный повод, чтобы выйти на улицу и пропустить стаканчик-другой, глядя на нашу колонну. Мы махали зевакам, и некоторые даже отвечали. Вообще, те немногие, кто остался жить в Республике Сербской, обычно были ярыми фанатами Радована Караджича и генерала Ратко Младича, а потому, мягко говоря, недолюбливали НАТО. Еще бы – именно НАТО призывало к ответственности Караджича и Младича и считало их военными преступниками.

Нам потребовалось несколько дней, чтобы войти в привычный ритм: расчищаем местность, начиная с вершины холма, ищем останки, описываем их, повторяем. Нам нечасто удавалось успеть в Кэмп-Лизу к ужину и еще реже приехать на базу в часы работы прачечной, но во всем, что касалось непосредственно работы, мы укладывались в сроки. Наша расторопность была важна еще и потому, что, как выяснилось, местные жители перехватили наших охранников – тех самых работников, что недоехали из Сараево, – недалеко от Церски и пригрозили им смертью, если те будут работать на нас. В итоге охранная фирма отказалась иметь с нами дело. Так что теперь Биллу и Джону приходилось самим нести охрану на объекте – либо в контейнере с оборудованием, либо в «Лендровере», ну а IFOR были вынуждены усилить охрану Билла и Джона (а значит, и захоронения). Такой расклад был не слишком удачным. Еще по Руанде я знала, что Биллу для сна достаточно всего нескольких часов, что в сочетании с его непреклонной приверженностью принципу «Главное в работе – скорость» означало, что с первыми лучами солнца он выходил на траншею в могиле. Когда остальная команда приезжала на объект, нам первым делом приходилось выяснять, что Билл уже успел сделать и как это изменит наши планы. Поскольку Билл начинал рабочий день раньше всех, он отказался от утренних совещаний. Так что о том, что нам надо сделать, мы узнавали из слухов.

Через какое-то время и Хосе Пабло стал ночевать на объекте: это позволяло Биллу и Джону нормально отдохнуть. Я встретила Хосе Пабло после его первой ночной вахты на могиле. Он ужинал в одиночестве и выглядел крайне раздраженным.

– Ты в порядке? – спросила я.

Хосе Пабло молча поглощал пищу. Так прошла минута. Наконец он ответил:

– Я. Вообще. Не спал. Прошлой. Ночью.

Стараясь выглядеть как можно серьезнее, я спросила:

– Но почему?

Хосе Пабло отложил вилку:

– Ты хоть раз спала в «Лендровере»? – его губы слегка изогнулись, и на секунду показалось, будто ему невероятно понравился этот опыт, что в сочетании с предельно страдальческим тоном выглядело комично. Я чуть не прыснула от смеха.

– Ну что же, теперь ты знаешь цену власти, – хмыкнула я.

…Мы планировали задействовать сотрудников охранного агентства из Сараево в том числе и при перетаскивании снятого грунта, но раз вышло так, как вышло, то нам оставалось только порадоваться, что тела были погребены всего под полуметровым слоем земли. Даже без посторонней помощи (хотя, конечно, благодаря саперам, которые в первый день вызвались таскать землю, мы значительно ускорились) мы работали весьма эффективно. Мы сбрасывали почву вниз по склону, а вечером ее увозили. Вскоре выяснилось, что хотя тела здесь лежат всего в один или два слоя, захоронены они по всей ширине склона холма. Мы решили вначале обнажить весь верхний слой, а затем приступать к эксгумации. Уже на этом этапе стало понятно, что здесь лежат сплошь мужчины и мальчики. Работая на могиле, я вспоминала Кибуе: такая же влажность и жара, вездесущие мухи, холмистая местность. Воспоминания были яркими – может, потому, что я вновь работала на могиле. Здесь подобные воспоминания уместны. У себя дома, где чисто и тепло, вряд ли будешь думать о человеческих останках, трупном смраде и грязи. Незачем тащить могилу в свой дом.￼

Глава 11

Я здесь просто работаю

Если говорить о моей жизни в Кэмп-Лизе, то со временем я полностью обвыклась и чувствовала себя комфортно. Я узнала, где и что находится, а солдаты не проявляли к нам и нашим делам никакого интереса, за исключением, пожалуй, одного, выказавшего желание серьезно обсудить наше с ним общее еврейское культурное наследие, а также мое особое положение, которое давала мне моя работа с мертвыми, – это именно та тема, которую трудно обсуждать, когда вы работаете с мертвыми. Вечера я обычно проводила, сидя возле своего контейнера и наслаждаясь закатными видами.

Следующие два месяца мое настроение прыгало из одной крайности в другую: с одной стороны, меня расстраивало, что наша когда-то сплоченная команда стала теперь иерархичной структурой, но с другой – воодушевляло, что вновь работаю «в поле». Девять часов за расчисткой земли на могиле, сортировкой человеческих костей и упаковкой их в мешки были для меня приятным и приносящим удовлетворение временем. Каждый раз, когда меня начинала раздражать вся эта непонятная «политика руководства», я вспоминала о том, что делаю, и понимала, что моя работа – единственная причина, по которой я терплю обращение с собой как с «просто работником». Увы, всему есть предел, и моему терпению тоже, и в этой миссии я, как акробат, балансировала на грани между «работать во что бы то ни стало» и «послать все к черту». Впрочем, была от этого всего и польза: я четко понимала, что меня не устраивает, и придумывала, как это можно изменить. В будущем, когда я руководила работами в косовском морге Международного трибунала по Югославии, мои идеи очень пригодились.

Очень многое сглаживали мои новые коллеги. Бекки Сондерс показала себя превосходным археологом и именно тем человеком, который способен руководить раскопками: она не поддавалась стрессу, умела делегировать полномочия и всегда была позитивно настроена. Дороти Галлахер я прозвала Незаменимой, потому что она успела поработать везде: начав с земляных работ, она постепенно взвалила на себя всю антропологическую документацию (включая ведение полевых остеологических записей), маркировку и запечатывание мешков и даже транспортировку ведер с землей от могилы вниз, к подножью холма. Это была тяжелая работа, требовавшая вдумчивости и понимания нужд коллег, а также постоянного внимания. Однажды Дороти, никогда не позволявшая себе перерывов, получила тепловой удар, и ее пришлось срочно везти в Кэмп-Лизу. Без нее в тот день нам мало что удалось сделать. Еще мне очень понравился Руут за его сухое, почти жестокое чувство юмора и интересный акцент. Руут и Хосе Пабло сдружились, и хотя Хосе Пабло был плоть от плоти «руководства», как оказалось, он все еще стоял одной ногой в лагере «рабочего класса». Мы с Дороти испытывали особое удовольствие, отпуская колкости по этому поводу.

Благодаря достаточно слаженной работе к середине июля мы закончили с эксгумацией более 150 тел из могилы в Церске. По мере того как мы раскапывали новые останки на холме, работать стоя или на карачках становилось все труднее: мешало отсутствие свободного пространства между телами, а также крутизна самого склона. Удалив слой почвы, мы первым делом эксгумировали все тела верхнего слоя захоронения – они сильно затрудняли доступ к останкам ниже по склону. Я работала вместе с Хосе Пабло на одном краю могилы, и мы придумали свою систему транспортировки: пока один из нас сидел наготове на земле возле подготовленного к эксгумации тела, другой находился в ковше экскаватора, который Косме держал в воздухе на небольшом расстоянии от земли. В ковше был и маркированный мешок, в который нужно уложить останки. Очень важно было постараться не уронить какой-то фрагмент останков или вещдок в щель между ковшом и землей. Стоявшему на земле нужно было стараться не наклоняться вперед во время подъема тела, а находящемуся в ковше экскаватора – постараться не сорвать спину при затаскивании трупа в ковш. Эти упражнения напомнили мне возню руандийских солдат на озере Киву, когда они пытались затащить тела убитых ими людей на палубу катера.

Вскоре, как только мы приступили к работе в морге, стало очевидно, что многие люди, лежащие в могиле, были расстреляны со связанными за спиной руками. Нередко кто-то из нас, исследуя очередной труп, выдыхал: «Господи».

К нам на могилу постоянно приезжали журналисты со всего мира. Они собирались за лентой, очерчивающей границы захоронения (обычно у «нашего» с Хосе края могилы), и дежурили до вечера. Билл проводил ежедневные брифинги для прессы, а вот всем остальным членам команды общаться со СМИ было нельзя. Свой запрет он объяснял тем, что журналисты, словно пираньи, слетелись на кровь и что общаться с ними – удовольствие ниже среднего, и вообще… Бил говорил так убедительно, что в итоге мы прониклись неприязнью к работникам СМИ, о чем я сейчас сожалею. В конце концов, именно благодаря журналисту Дэвиду Роуду удалось обнаружить первые свидетельства массовых убийств в районе Сребреницы. За эту находку Дэвид поплатился собственной свободой – полиция боснийских сербов держала его под арестом больше недели. Так что можно сказать, что журналисты просто хотели быть в курсе того, как продвигается дело, которое они начали.

Когда с эксгумацией в Церске было покончено, СМИ переместились к Нова-Касабе, где нас – и их – ждала новая братская могила. Когда 22 июля наша колонна подъехала к этому городу, журналисты уже стояли со спутниковыми телефонами наготове. У нас наконец-то появились наемные работники – боснийские сербы из соседних городов, не испугавшиеся гнева местных. Они приехали в рабочей одежде, но не захватили с собой ни еды, ни воды. Некоторых мы разместили в наших джипах, а другие пристроились позади колонны на своих машинах, казавшихся на фоне «Хамви» еще более игрушечными, чем наши «Лендроверы».

Тем временем наш конвой пополнился еще одной машиной, это был «Волк» – длинный многоколесный броневик с тупым носом и крошечными прямоугольными окнами из толстого стекла. Единственная дверь была установлена сзади, а днище имело V-образную форму, что должно было уменьшить повреждения от взрыва при наезде на мину. Конкретно наш «Волк» прибыл из Южной Африки. Во времена апартеида его использовала полиция для передвижения по охваченным беспорядками черным поселкам. Теперь броневик выкрасили в белый цвет ООН, на борт прикрепили табличку с надписью «Врачи за права человека». Мы намеревались возить на «Волке» оборудование. Перемена в судьбе броневика и его новая жизнь не прошли мимо нашего внимания. Дэвид вызвался прокатиться на нем – что ж, он вылез, обливаясь потом, кабина была не только пуленепробиваемой, но ужасно душной. Зато «Волк» отбрасывал шикарную тень, так что мы предпочитали обедать рядом с ним.

В Нова-Касабе нам предстояло исследовать большой, заросший травой участок земли между заброшенным зданием и небольшой речушкой. Сперва предстояло понять, с какого конца участка начинать раскопки. К счастью, у нас были спутниковые снимки местности, сделанные еще в 1995 году, и это помогло оценить, насколько смещен поверхностный слой почвы. В зонах конфликтов смещения почвенного слоя в масштабах, видимых с воздуха или спутника, могут указывать на массовое захоронение. Конечно, полагаться только на снимки нельзя, однако в Нова-Касабе информация подтверждались свидетельствами выживших.

Мы достаточно быстро расчистили землю от растительности на первой предполагаемой могиле и выкопали траншею по ее внешним границам. Затем мы выкопали еще несколько пробных траншей на других участках, обнаружив таким образом еще две могилы. Одна совсем рядом с первой, а другая – на дальней стороне участка возле деревьев, неподалеку от дороги.

По ближнему к дороге краю поля Билл с помощью ленты обозначил «линию СМИ». По сравнению с Церской она находилась довольно далеко от объекта. Билл также сказал Косме поставить «Волка» так, чтобы тот загораживал нас от журналистов. Я не знала, зачем он решил усложнить им работу. Впрочем, представители СМИ быстро нашли способ обойти эти ухищрения. Я не могла сдержать улыбку, когда увидела, как несколько фотографов забрались на второй этаж разрушенного дома по соседству и прикрепили к камерам огромные длиннофокусные объективы. Другие журналисты, видя, как быстро продвигается наша работа, удвоили свои усилия по упрашиванию Билла подпустить их поближе. В итоге он даже согласился провести краткую экскурсию по одной из могил – правда, предварительно ее нужно было убрать, чтобы на газетные снимки не попали тела, их одежда и личные вещи. В выбранной для демонстрации могиле работали только Фернандо и Дэвид. Я присоединилась к ним, чтобы побыстрее произвести очистку и установить тела на своеобразный «пьедестал» – в анатомическом положении, но очищенные от земли.

Фернандо и Дэвид работали молча, и я тоже. Единственное, о чем мы говорили, так это о том, могло ли быть так, что этих людей застрелили прямо в могиле. Некоторые тела лежали лицом вниз, с согнутыми коленями, видимо, после падения вперед от выстрела из автоматического оружия. Руки связаны за спиной. Если бы их застрелили на краю могилы, а затем сбросили вниз, тела бы лежали в более вытянутой позе. Мужские тела сохранились довольно неплохо, поскольку покоились на большой глубине. У многих остались фрагменты тканей на лице, сохранились волосы на голове, даже бороды.

В те моменты, когда на могилу приходили представители СМИ или просто гости, у нас появлялась возможность спокойно и без суеты поработать с телами и лучше понять, что именно здесь произошло. Я очищала тела от земли в могиле у Нова-Касабы, а вспоминала женщину с розовым пластмассовым ожерельем из Кибуе, возле скелета которой я сидела, согнувшись в три погибели, пока Билл проводил экскурсию для Мадлен Олбрайт. Позже у меня снова появился повод вспомнить визит Олбрайт – в Косово, возле тела мальчика в окружении выпавших из карманов его брюк шариков, в ожидании визита делегации Совета временной администрации ООН.

История с Нова-Касабой напомнила мне Руанду еще в одном аспекте: там я видела, что у жертв геноцида с разных концов страны одинаковые травмы, и мое воображение тут же выдало мне образ бесконечной вереницы тел, покоящихся под холмами, что тянутся через всю Руанду. В Нова-Касабе я снова ощутила атмосферу смерти: мы были уже в пятнадцати минутах езды от Церски, обстоятельства изменились – не холм, а ровное поле, не случайное захоронение в яме или овраге, а специально выкопанная могила, не на дальнем конце грунтовой дороги, а в двух шагах от широкой асфальтированной трассы. А тела, наоборот, похожи друг на друга: у всех – связанные за спиной руки, все – мужчины, все – в гражданской одежде, только возраст разный. Я знала, что в Сребренице пропали тысячи людей – мы на тот момент обнаружили останки примерно двухсот из них. Как и в Руанде, я понимала, я чувствовала, что они лежат не только здесь, но и на других полях, возле других дорог… Целая страна мертвых, страна мертвых мужчин…

Меня охватывал гнев. Как вообще убийство может быть нормальным способом решения политических вопросов? Да любых вопросов! Розовые очки, через которые я когда-то смотрела на мир, лопнули стеклами внутрь, и теперь я, словно Кай, которому попал в глаз осколок дьявольского зеркала, видела везде уродство. Убивать людей – это уродливо. Сеять смерть – это уродливо. Все происходящее вокруг меня уродливо. Вопиюще неправильно, и оттого уродливо. Мальчики, юноши и мужчины в возрасте – у всех связаны руки за спиной, все расстреляны. Это неправильно. Я знала: мой единственный шанс избавиться от осколка в глазу – опознать эти тела, вернуть им имена, помочь рассказать их историю, чтобы суд смог наказать их убийц.

Мы пробыли в Нова-Касабе около недели, и с каждым днем напряженность вокруг нас возрастала: первой ласточкой стала противопехотная мина «Клеймор», обнаруженная военными на стоянке IFOR, через дорогу от нас. Они решили подорвать ее на месте, так что «не могли ли бы вы залезть в контейнер и посидеть тихо?». Мы послушались и залезли в контейнер – за исключением Джона, который, как я написала в дневнике, «слишком крут, поэтому просто стоит прямо за дверью и курит», и Билла, «который всегда хочет быть круче Джона». Взрыв мины был таким мощным, что наш контейнер покачнулся, а грохот, казалось, был слышен по всей Боснии. Капитан Босуэлл, наш любимчик из IFOR, рассказывал потом, что взрыв сильно напугал некую лошадь, тащившую в этот момент телегу со стариком, – бедное животное перевернуло телегу, отправив старика в канаву. Освободившись от ноши, лошадь ринулась дальше и перепрыгнула через корову, которая испугалась не меньше и еще долго, потерянная, бродила по окрестностям. Медики IFOR оказали старику помощь. Тот взрыв отлично продемонстрировал, сколь смертоносны мины. Так, «Клеймор» может накрыть футбольное поле градом металлических осколков. Вышедший покурить Джон не сделал ни единой затяжки.

Вскоре произошло еще кое-что. Обитателям контейнерного поселка в Кэмп-Лизе пришлось эвакуироваться прямо посреди ночи и несколько часов просидеть в палатке, служившей спортзалом. Был слышен шум вертолетов, люди громко кричали, но потом все стихло, и часам к трем утра мы вернулись в контейнеры. На следующий день мы узнали, что произошло: солдат, живший через несколько дверей от нашей, заперся в своем контейнере, зарядил боевыми патронами все оружие, которое только у него было, и стал угрожать, что застрелит своего командира. Позже он решил, что этой угрозы недостаточно, и пообещал перестрелять всех, кто попытается к нему приблизиться. Оказалось, что он вернулся на базу после нескольких дней патрулирования и разоружения боевиков, а его командир захотел, чтобы он еще и помыл свой «Хамви». Это было непросто, а солдат очень устал. В общем, он не выдержал. В конце концов бедолагу скрутили и увезли из Кэмп-Лизы. Последнее, что мы слышали о нем, – информация, что он сидит на американской военной базе в Германии и ждет военного трибунала.

Вдобавок ко всему мужская часть нашей команды уже месяц ютилась в душной палатке, где и речи не шло о какой-то приватности. Они развесили между койками полотенца, но это мало помогало. Не добавляла радости и мошкара – пластинки от насекомых приходилось жечь в таких количествах, что палатка буквально утопала в дыму. Еще хуже и теснее стало после прибытия пополнения службы безопасности: шести французских легионеров и их командира эльзасца Бена. В письме родителям я описала их как «сильно ван-даммнутых» – таких же сильных и склонных нести разрушение, как персонажи Жан-Клода Ван Дамма. Легионеры были мускулистыми, чем-то напоминали танки и практически не говорили по-английски. ООН выдала им два бронированных «Лендровера». Спустя год я поняла, что эти машины хоть и были пуленепробиваемыми, но не запирались. У них не было замков на дверях – качество от ООН.

Вместе с легионерами приехали патологоанатомы. Это несколько спутало нам карты и сбило с графика – морг возле Тузлы не успели подготовить. Было решено, что Хосе Пабло отправится в морг с группой патологоанатомов и логистов, чтобы хоть что-то там обустроить. Хосе Пабло позднее рассказывал мне, что в ответ на вопрос Билла, кого бы он хотел взять на помощь для обустройства морга, назвал мое имя, а Билл сказал, что это невозможно. По словам Хосе Пабло, Билл создал «иллюзию выбора». Во время обеда в тени нашего «Волка» Билл обмолвился, что из всех антропологов, с которыми он работал в поле, я была бы первой, кому он доверил бы работать в морге, но в то же время последней, кого он отпустит с захоронения. Потом и Бекки добавила, что для нее слишком тяжело будет остаться и без Хосе Пабло, и без меня, так что в тот день я с удивлением обнаружила, что меня, возможно, считают кем-то большим, чем «просто работником».

На следующий день, закончив эксгумацию в Нова-Касабе, мы погрузили все тела в рефрижератор и отправили их в морг. И тут нам сообщили, что саперам понадобится больше времени на разминирование следующего объекта. Джон заявил, что сможет разминировать это место, просто проехав по нему на «Волке». Как я и предполагала, «Врачи за права человека» были категорически против столь радикальных мер. В итоге у нас выдалось несколько относительно свободных дней. Мы провели его в Кэмп-Лизе, занимаясь рутинной подготовительной работой: чистили джипы и оборудование, чинили колеса и тому подобное. Я работала с Биллом в его контейнере: разбирала слайды из Кигали и готовила полный отчет по миссии в Руанде. Было немного странно возвращаться к этим материалам, находясь уже на другой миссии. Пока Билл ходил на разные встречи с важными людьми, я возилась с его аудиокассетами с могилы в Церске: надо было транскрибировать полевые записи и ввести в базу данных. Звук был вполне нормальным, пока Билл не простудился и аудиозаписи не превратились в какофонию из фырканья, кашля, перемежаемую гнусавыми описаниями предметов одежды. Иногда встречались вкрапления, напоминающие записи из личного дневника: к примеру, Билл рассказывал, как он в сумерках движется в колонне (когда мы отвозили тела из Церски в тузлинский морг), наблюдая за огнями едущего впереди рефрижератора. Мне показалось, что я проникла во внутренний мир Билла: думаю, будь у нас возможность спокойно поговорить, мы получили бы удовольствие от беседы, – как в Кибуе, когда эксгумировали тело ребенка.

В эти дни нашим главным местом сбора стал контейнер Билла – здесь мы обсуждали рабочие вопросы и просто болтали. Одним вечером он организовал для нас что-то вроде вечеринки в качестве поощрения за успехи в работе. Посреди вечеринки Биллу позвонили, сообщив, что разминирование объекта займет еще минимум три недели. Услышав эту новость, Билл решил устроить для полевой группы трехдневный отпуск на побережье Адриатики.

– Будьте готовы к восьми утра, – сказал он нам.

Я была в предвкушении – наконец-то я увижу что-то кроме мест преступлений. Нас ждало настоящее путешествие, и мы радовались как дети. Вне могил желание Билла постоянно пробовать что-то новое и двигаться дальше казалось очаровательным, а его неугомонность – забавной. Когда Билл засыпал – это было похоже на падение в беспамятство, которое могло произойти с ним в любое время дня, – я наблюдала за ним с большой долей нежности. Со времени руандийской миссии он стал проявлять ко мне больше дружелюбия, по крайней мере когда не критиковал или иронизировал.

Единственная проблема, которая возникла во время нашего небольшого отпуска, – это Билл за рулем. Он водил так отчаянно и гонял на таких скоростях, что будь на этом «Лендровере» CarLog, мы бы умерли от ее назойливого писка. Бекки и я сидели на заднем сиденье, никаких ремней безопасности не было, так что на каждом повороте мы буквально падали друг на друга. Впрочем, даже это воспринималось легко. Мы же путешествуем.

К вечеру мы прибыли в прибрежный городок Сплит и сразу же отправились в небольшой ресторанчик на площади у моря. Мы ели вкуснейшую пиццу и смотрели, как множество людей стекается к пляжу. Найти отель удалось не сразу – мы забыли карту, запутались в указателях и вдобавок не знали хорватского, а местные не то чтобы говорили по-английски. Проехав по встречной полосе сразу по нескольким мощеным улицам с односторонним движением, потом задним ходом, с разворотами на узких переулках – мы наконец нашли приют в отеле на набережной. Мы с Дороти поселились в одном номере, балкон которого, как выяснилось, выходит в стену соседнего дома, но мы так устали, что было все равно. Ванная напомнила ванную в Кигали – с зеленой плиткой повсюду, будто я в малахитовой пещере. На сей раз я не стала искать следы крови в межплиточных швах.

Наутро Билл сорвал нас с завтрака – во что бы то ни стало надо успеть на первый паром до острова Брач. День был ясный и солнечный, мы сидели на верхней палубе и загорали, причем полностью одетые: странная маленькая семья во главе с патриархом в пропахшей трупным смрадом шляпе. На пароме Билл сумел каким-то образом познакомиться с двумя местными девушками, которые обещали показать нам «лучшие пляжи Адриатики». После того как мы причалили к берегу, девушки заявили, что нам обязательно нужно попасть в город Бол: последовав их совету, мы вначале взобрались на вершину сухого и скалистого острова, а затем спустились по извилистой дороге к пляжу с чарующе прекрасной голубой водой.

В отеле «Элафуза» нас с Бекки и Дороти поселили в жаркий номер с балконом. Море скрывалось за соснами. Увы, подъем и спуск со скалы оставили нас без сил, и мы буквально рухнули на кровать. К третьему и последнему утру отпуска я почувствовала себя совсем отдохнувшей: ранние подъемы с посиделками на балконе отеля, легкий ветерок, звуки начинающегося дня – крики чаек, закипающий чайник, негромкие голоса снизу – все было прекрасно. Жаль, что не получилось в полной мере насладиться пляжем: он был каменистым и многолюдным, а из-за того, что на горизонте виднелся соседний остров, не было ощущения простора. Многие загорали топлес, и это вызывало у моих коллег-мужчин смешанные чувства. Я же никак не могла понять, злит меня такое поведение мужчин или просто огорчает.

Город Бол очаровал меня – это одно из самых живописных мест, где я когда бы то ни было оказывалась. Старые каменные здания, темно-зеленые окна со ставнями и железные балконы: по вечерам я разглядывала, что за жизнь идет в этих домах. Кто-то ужинал, кто-то готовил еду, кто-то читал… До позднего вечера люди прогуливались по улочкам. В одну из ночей полная луна взошла в компании Венеры, и я смогла различить сюрреалистический остров, мрачный и темный, с небольшим скоплением огней прямо у кромки воды.

В последнее утро отпуска я решила прогуляться по пляжу в одиночестве. Я прошла довольно много, в итоге прилично отдалившись от линии отелей, затем спустилась по камням к воде и, выставив таймер на фотоаппарате, сфотографировалась на фоне Адриатического берега. Тогда мне казалось, что я выгляжу независимой, но несколько лет спустя, когда мне снова попалась эта фотография, я пришла к выводу, что вид у меня там просто несчастный.

* * *

Билл обещал, что будет вести машину на «разумной» скорости, и мы поедем в Мостар, затем в Сараево, где, возможно, останемся на ночь, а после – отправимся в Тузлу, чтобы узнать, как обстоят дела с обустройством морга и как идет разминирование. В итоге мы не остались в Сараево, ограничившись проездом по Аллее снайперов [4], Башчаршии (старому району с мощеными улицами), посещением штаб-квартиры IFOR и старой разбомбленной библиотеки. Мы встретили Джона и вместе поужинали в понравившемся ему рыбном ресторане на берегу реки, возле полуразрушенного моста. Затем мы отправились в Тузлу. Шел дождь. Я была в машине Билла, на заднем сиденье. За окном – кромешная тьма, машин практически не было, свет фар освещал только разбитый войной асфальт и армейские понтонные мосты. Я начала говорить с Биллом, просто чтобы не дать ему заснуть. Мы хорошо пообщались: обсудили его работу, его планы, эту миссию и то, как достичь лучших результатов. Билл вел машину необычайно аккуратно для него.

В Тузле мы остановились в отеле «Бристоль», где уже жил Хосе Пабло. Номера были уютные, обжитые и хорошо оснащены разной электроникой. На следующий день, правда, Билл переселил нас в дом, арендованный «Врачами за права человека» для людей, работавших в морге. Свободных комнат там не было, но мы полагали, что это ненадолго – пока не разминируют наш объект, – и приняли временные неудобства спокойно. Ночью мужчины спали на диванах в столовой, женщины – на полу в гостиной на втором этаже. Днем все мы работали в морге, чтобы миссии не нужно было нанимать дополнительную рабочую силу. А потом, практически одно за другим, произошли три события. Первое: разминирование было отложено на неопределенный срок, поэтому меня перевели в морг на должность антрополога, поручив заниматься подготовкой материалов для суда. Второе: разминирование внезапно было возобновлено – и именно в тот момент, когда Билл уехал на две недели по срочным делам в Шотландию. Третье: в связи с отсутствием Билла Хосе Пабло принял командование нашей полевой группой, а меня назначили на его место в морге.￼

Глава 12

Морг

Морг находился в Калесии – буквально в паре минут езды от Тузлы. Он был развернут на территории бывшей швейной фабрики, сильно пострадавшей от обстрелов, следы от пуль и снарядов встречались повсеместно – и снаружи, и внутри здания. Многие окна были выбиты, и ветерок свободно гулял среди старого, заброшенного оборудования. Там были и мощные паровые утюги, и конвейерные линии с вешалками, и кухня со столовой. Водопровод не функционировал, но Джефф привез цистерну с водой и установил сборные душевые и туалеты в большом контейнере возле здания. Старые заводские душевые могли служить нам только в качестве раздевалок – дверей там не было, так что по утрам то и дело слышалось «Свободно!», когда мужчинам нужно было пройти мимо женского отделения.

Мой первый день в морге без Хосе Пабло можно описать так: глубокий вдох и погружение в лабиринты мыслей и эмоций окружающих людей. Еще когда я бывала в морге в качестве помощницы, у меня сложилось впечатление, что работающие здесь люди не успевают отдыхать, что в итоге привело к полноценному нервному срыву у троих, а один коллега вообще покинул миссию. Помню, в один из тех дней я очищала кости на улице и вдруг услышала долгий истошный крик. Я не поняла, откуда он исходит, и лишь позже узнала, что это был кто-то в самом морге, но кто именно – осталось неизвестным. Атмосфера была очень напряженной. Боб Киршнер, главный патологоанатом руандийской миссии, а также и миссии в Боснии, очень часто повышал голос, что совсем не похоже на него.

Мне не хотелось лезть в банку с пауками, чтобы узнать, что там происходит. Я не знала никого, кроме Питера Большого Викинга Кнудсена, прозектора, работавшего с нами в Кибуе, и Хуэрены-младшей Хоффман из Техаса, которая еще до меня была студенткой Уолта Биркби в Университете Аризоны. Это была разношерстная команда из шотландских, американских и турецких патологоанатомов, британских и швейцарских прозекторов, нидерландского фотографа и американских антропологов. Я просто надеялась, что все как-нибудь само устаканится, в конце концов, протокол работы морга был простым и неизменным.

Тела, подготовленные для осмотра, лежали в контейнере-рефрижераторе, стоявшем прямо у входа в здание. В начале рабочего дня прозекторы привозили партию тел в морг, причем вся партия должна была быть составлена из трупов, которые лежали в могиле рядом. Тела в мешках передавались патологоанатомам и по одному доставлялись в рентгеновский кабинет, где мешок помещали на стол, затем раскрывали, а его содержимое сканировали с помощью рентгеновского флюороскопа. Патологоанатом и прозектор в защитных свинцовых жилетах стояли около стола, а рентгенолог обследовал останки с помощью линзы флюороскопа. Рентгеновское изображение появлялось на подключенном к прибору телевизионном мониторе. Наблюдая за картинкой на мониторе, патологоанатом мог обнаруживать различные посторонние предметы внутри тел, которые затем локализировались и фиксировались при помощи ретгеноконтрастного зонда. Зонд был виден на экране черным, как и пули, шрапнель, пряжки ремней, украшения и другие металлические объекты. Коснувшись зондом объекта, патологоанатом документировал его местонахождение, затем извлекал объект и передавал специалисту по сбору вещественных доказательств.

После рентгена мешок с телом перевозили на одну из нескольких станций для вскрытия, находившихся в большом, похожем на склад, главном зале. Здесь прозекторы снимали с трупа одежду, которую затем выносили на улицу и промывали водой из шлангов. После удаления одежды специалист по вещдокам собирал все найденные артефакты. Затем патологоанатом производил вскрытие, а антрополог осматривал кости и брал образцы костной ткани, которые представляли антропологический интерес. Эти образцы вместе с черепом и костями со следами травм затем выносили на улицу, промывали и раскладывали на антропологическом столе (всего у нас было пять таких столов). Теперь наступала очередь судебного антрополога, и эта фаза процесса протекала довольно быстро. Вот как я описала последовательность действий антрополога в своем дневнике:

Взять внутри фрагменты черепа, чтобы просушить их под лампой-обогревателем перед реконструкцией [кости лучше склеиваются, когда сухие], затем выйти наружу и разложить все кости на столе в анатомическом положении, кости со следами травм – на одной стороне стола, без – на другой. Очистить лицевую сторону лобкового симфиза, концевые участки ребер, ключиц и оценить возраст отдельно для каждого случая. Получить мнение еще одного антрополога и занести информацию в базу антропологических данных.

Очистить бедренную кость, измерить максимальную длину, рассчитать примерный рост.

Затем начать реконструкцию черепа: сидя в помещении за столом с лампой-обогревателем, постараться не сжечь пальцы активатором клея – эта дрянь не просто прожигает перчатки и кожу, но вдобавок намертво «приваривает» к пальцам абсолютно все, будь то пыль или ручка. После окончания реконструкции черепа осмотреть зубы по зубной карте [для патологоанатома].

Выйти к антропологическому столу, взяв с собой реконструированный череп. Сначала осмотреть все посткраниальные травмы, обсудить, являются ли они peri– или postmortem [предсмертными или посмертными] и что могло их вызвать, затем перейти к черепным травмам. Прочесть зубную карту, от № 1 – верхнего правого третьего моляра до № 17 – нижнего левого третьего моляра, указывая для каждого имеющегося или отсутствующего зуба его состояние – это может быть кариес (или, как произносил на своем шотландском английском Джеймс Грив, один из наших патологоанатомов, «керрис» или «кериус»), либо амальгама, либо восстановленный зуб, либо удаленный при жизни, либо потерянный после смерти.

Обсудить с патологоанатомами, какие элементы скелета надо сфотографировать, отнести эти элементы вместе с черепом на фотостанцию в морге, подготовить все для съемки, а также подготовить лобковую кость, ребра и ключицы. Разместить все элементы на зеленом фоне [подойдет разложенный хирургический халат] или в ящике, в стандартном для фотографирования положении: рядом с каждым фотографируемым элементом должна находиться табличка с номером дела. Также сделать фото зубов – для семьи или дантиста [как показала миссия в Кигали, такая нетравматичная для родных и друзей идентификация по зубам оказалась достаточно эффективной]. Сфотографировать череп со всех сторон, кроме нижней, затем взять премоляр или моляр для ДНК-анализа, упаковать и отправить на склад вещдоков.

Собрать все антропологические образцы, кости скелета, череп и сложить их вместе с одеждой (которая должна была быть к тому времени уже вымыта, высушена, задокументирована патологоанатомом, сфотографирована, снята на видео и упакована) в мешок для останков. Затем отнести мешок во второй холодильник (где мешки хранятся в стопках примерно по тридцать штук). Сделать отметку в базе антропологических данных, что все образцы взяты и все параметры измерены.

Перейти к следующему телу.

Как и в Кигали, подготовка доказательной базы для суда была важной частью работы в морге. Добиться большего прогресса в нашей работе часто мешал человеческий фактор. К примеру, хотя рабочий процесс в морге был организован значительно лучше, чем в Кигали – благодаря наличию специалиста по сбору вещдоков и администратора по вводу компьютерных данных, – оставалась нерешенной элементарная проблема: у нас был только один удлинитель для питания обогревающих ламп. Этот удлинитель был очень ценен. В здании не было электричества, и все оборудование запитывалось от генератора, привезенного Джеффом. Лампы-обогреватели были незаменимы для просушки костей черепа, которым требовалась реконструкция. Поскольку почти у каждого трупа были огнестрельные ранения головы, лампы требовались постоянно. Однако иногда я подходила к столу с лампой-обогревателем и обнаруживала, что удлинителя нет. Естественно, этот чертов удлинитель нужен немедленно, потому что из-за моего промедления встанет вся работа. В итоге я бегала по всему зданию, пока наконец не обнаруживала удлинитель. Его взял патологоанатом, чтобы поработать за компьютером. Я просила отдать удлинитель, но патологоанатом неизменно отвечал, что не может этого сделать, поскольку ждет череп, работа с которым требует включенного компьютера. Хм. Патологоанатом ждал череп, который никогда не будет высушен и реконструирован, потому что сам забрал удлинитель, к которому подключается лампа-обогреватель. Вос-хи-ти-те-ль-но. Сейчас все это кажется мне мелочами, но тогда… Тогда такие происшествия ужасно выбивали меня из колеи и погружали в бездны сомнений. Мы вообще одна команда? Мы работаем вместе или каждый тянет одеяло на себя?

За пределами морга тоже было не очень. «Врачи за права человека» сняли второй дом для размещения растущей команды морга, но питаться всем приходилось в Доме № 1. Я переехала в комнату к Хуэрене-младшей. У нас появился повар, Ядренка, которая готовила завтраки (обычно тушеные баклажаны, булочки и фрукты) и ужины, а также стирала. Предполагалось, что ее работу будут оплачивать те, кто ест ее стряпню, однако ответственного за сбор денег не было. В результате почти каждый день мы слышали жалобы Ядренки на то, что ей недоплачивают. А еды на завтраках было достаточно только для тех, кто заплатил, хотя ели все. В итоге мы с Хуэреной взяли сбор денег на себя. Это отчасти помогло, но оказалось, что наша столовая – очень популярное место: уже в половине седьмого утра там сидели «жаворонки», а с ужина до рассвета ее занимали «совы». Мы, жильцы Дома № 1, не имели никакой возможности побыть в одиночестве. Наше обиталище воспринимали как нечто среднее между общежитием, отелем и местом для вечеринок. Кроме того, когда Билл приезжал в город – из Шотландии, Хорватии или с объекта (это были оплачиваемые командировки), – он ночевал на диване в нашей столовой, вместо того чтобы снять номер в отеле. В такие дни мы часто были вынуждены обсуждать с ним вопросы логистики, и прочая, и прочая – естественно, в часы, предназначенные для отдыха. Биллу, который, казалось, всегда полон сил, было плевать на усталость других.

Выходные были редкостью, и в основном мы в эти дни отсыпались. Однажды я смогла выкроить себе пару часов для дневного сна. Все было неплохо, как вдруг меня разбудила автоматная очередь прямо под окном. Я скатилась с кровати на пол и прислушалась, чтобы оценить, насколько велика угроза для меня. Я услышала крики, но эти крики были радостными. Я осторожно подползла к окну и выглянула наружу. Оказалось, местные праздновали свадьбу. Прямо напротив нашего дома мужчина – по всей видимости, жених – палил в небо из АК‐47, а все вокруг хлопали в ладоши и радостно улюлюкали. Долго потом еще дети бегали по траве и искали в ней гильзы. Мое сознание буквально взрывалось: как так? Оружие несет смерть, я своими глазами видела, как застрелили двух человек на озере Киву в Руанде. Как можно палить из автомата на свадьбе? Довольно долго я не могла прийти в себя и избавиться от ощущения, что увиденное мной ужасающе неправильно.

В один из выходных мы отправились к саперам из Норвежского фонда. Они арендовали на окраине Тузлы дом, который вполне мог сойти за итальянское или швейцарское шале, хотя со всех сторон его окружали кукурузные поля. Хозяева любезно разрешили нам воспользоваться их стиральной машинкой, а затем отвезли в пиццерию. Они уже знали многих местных и могли даже немного общаться по-боснийски. Потом саперы показали нам, как тренируют своих собак: овчарки усердно искали закопанные в земле заряды тротила.

* * *

На меня возложили обязанности водителя команды. После завтрака я сгоняла людей в наш старенький ооновский минивэн с переключателем передач на рулевой колонке и скрипящими пластиковыми сиденьями, проверяла, все ли на месте, а затем на всех парах мчалась по разбитым дорогам до морга в Калесии. После работы я везла команду домой, успевая управиться до захода солнца. Вскоре я начала понимать, что теперь на мне лежит ответственность за коллег, ведь и Билл, и Боб практически одновременно покинули нашу компанию, отправившись на миссии в других частях Европы. Поскольку я и Хуэрена-младшая уже взяли на себя вопросы питания команды, каким-то образом мы стали теми людьми, кто встречал вновь прибывающих членов команды и вводил их в курс дел в Тузле: мы рассказывали, когда бывает вода в кранах (с пяти до семи утра и с четырех до пяти вечера); объясняли, где в городе находится отделение почты, откуда можно позвонить домой; советовали держать ооновский бейдж заправленным в рубашку – просто так практичнее. Проблема была в том, что многие люди из команды стали считать, что мы с младшей обязаны заниматься всеми этими вопросами. Часто бывало, что именно в момент, когда мне очень хотелось просто полежать после работы, ко мне в комнату вбегал какой-нибудь патологоанатом (естественно, у него не было ооновских водительских прав) и говорил:

– Знаешь, там наши люди на автобусной остановке сидят. Может, съездишь за ними, заберешь?

Вот что я написала 11 августа в письме семье: «Мне лучше, но в то же самое время хуже. Чувствую, что я оторвана от реальности и тоскую по дому. А еще я стала довольно циничной в отношении слишком многих вещей». К концу августа я записала в дневнике, что забыла, каким человеком я была раньше, поскольку не могу вспомнить, какие вещи мне нравились, а если и могу, то не понимаю, почему они мне нравились. Мне очень не хватало одной из моих близких подруг, Мишель Чейз. Я считаю ее одним из своих «рефлекторов» – «отражателей». За прошедшие восемь месяцев я, кажется, так ни разу и не поговорила с Мишель по телефону. Когда мне удавалось добраться до отделения почты и позвонить домой, я начинала плакать, просто услышав голос брата в трубке. Я не понимала, почему все это происходит со мной.

Примерно в то же время ко мне подошел координатор проекта Эндрю Томсон и сказал:

– Клиа, если тебе нужно отдохнуть, просто скажи, Мы организуем лично для тебя поездку на хорватское побережье на два-три дня. Ты нужна нам, нужна сильная, на тебе держится вся команда.

Не знаю, может быть, кто-то сказал Эндрю, что я на последнем издыхании, а может, он заметил, но так или иначе, я была слишком упряма, чтобы принять его предложение. Я ответила, что ценю его заботу, но все в порядке, мне не нужен отдых, и уехала в морг.

Я объясняла свою усталость отсутствием возможности отдохнуть в одиночестве. Я даже записывала в своем дневнике количество времени, проведенного наедине с собой с момента моего прибытия в Тузлу, и надо сказать, что его было очень мало, в основном это было время, проведенное в туалете. Даже когда я могла сделать записи, мне не удавалось найти «пространство ума» и собраться с мыслями. Я была полностью загружена проблемами команды, в основном логистикой. Времени на спокойные размышления не было. Я хорошо понимала, что заплачу за эту гонку, но пока не знала, когда и чем конкретно.￼

Глава 13

В глазах двоится

Полуживая от усталости, я совсем упустила из вида, в сколь необычной ситуации оказалась вся наша команда. Еще месяц назад мы эксгумировали тела из могилы на склоне холма, а теперь работали с теми же телами в морге, что находился всего в тридцати километрах от города, где жило большинство из «внутренне перемещенных» родственников убитых. Я видела некоторых из этих людей в новостях боснийского телевидения: они организовали общественное движение «Женщины Сребреницы» и призывали провести расследование, которое поможет пролить свет на судьбу их близких. Они часто проводили акции в общественных местах, держа в руках плакаты и фотографии пропавших родных, причитая и плача, а также требовали предоставить им хотя бы одну косточку близкого человека, если это все, что от него осталось.

«Женщины Сребреницы» вошли и в нашу жизнь, когда Лори Воллен организовала им встречу с командой морга в Доме № 1. Лори довольно хорошо продвигалась в работе над базой данных пропавших без вести. Теперь у нее было несколько компьютеров, международная команда (костяк, впрочем, был из Боснии) опрашивала членов семей пропавших, расспрашивала друзей и дальних родственников. Команду Лори прозвали поисковиками, и это слово, мне кажется, было очень верным. Всегда серьезные, даже мрачные, эти люди ездили по стране и искали-искали-искали. И находили.

Когда Лори начала диалог с «Женщинами Сребреницы», она обнаружила, что те могут не только опознавать людей по фото, но и по вещам, которые чинили своими руками. Дело в том, что обитатели Сребреницы несколько лет жили в осаде, так что с покупкой новой одежды было туго, а потому женщины постоянно шили, перешивали и подлатывали те вещи, что у них были. Многие узнавали свои швы, заплатки, перешивки, помнили, кому, как и когда чинили ту или иную вещь. В морге мы нередко сталкивались с тем, что у трупа, например, уже полностью отсутствуют волосы на голове, однако треугольная заплатка на внутренней части кармана брюк все еще цела, нитки сохранили свой цвет, так что по форме стежков человек, чинивший эти брюки, может сказать, кто их когда-то носил. Данные свидетельства вместе с результатами антропологического анализа позволяли провести идентификацию тела. Как и в Руанде, одежда давала право лишь на предварительную идентификацию, однако из-за особых обстоятельств в Сребренице здесь идентификация одежды имела большее, чем обычно, значение.

Мне кажется, мое близкое и эмоциональное общение с женщинами Сребреницы вновь актуализировало мой двойственный взгляд на происходящее – как в Руанде после встречи с племянницей священника. Я поняла тогда, что тела лишь временно являются собственностью Трибунала (как свидетельства преступлений против человечности), но их законными владельцами являются выжившие родственники жертв. В Руанде это всколыхнуло во мне желание вернуть все останки родственникам, хотя по протоколу МТР ООН телам был присвоен статус вещественных доказательств Трибунала. Мне захотелось отдать родственникам хоть кусочек одежды их близких, потому что я ощутила всю полноту их утраты. Как свою. Шесть месяцев спустя, 20 августа 1996 года, меня снова затопило переживание чужой утраты.

Я была в морге в Калесии, готовила антропологические станции к приему первых тел за день. Мой коллега по команде, Майк Уоррен, отмывал костные останки, с которыми мне предстояло работать. Майк подозвал меня и указал на пулю, застрявшую в бедренной кости. Моей первой реакцией было «Аккуратно!..», поскольку пуля вошла в бедренную кость со вращением, затем перевернулась, застряв в кости, носиком к входному отверстию (выходного отверстия не было). Я забрала кость у Майка и начала ее внимательно рассматривать. Затем он принес первое ведро с отмытыми костями. Начав раскладывать их на столе в анатомическом положении, я увидела, что гребень подвздошной кости таза зарос не полностью, что указывало на то, что человеку было не больше двадцати одного года на момент смерти. Вскоре я увидела, что и головка плечевой кости, и седалищный бугорок также не заросли полностью – погибшему было не больше 16–18 лет. Обработав эту информацию машинально, я вдруг представила молодого парня там, в Церске, на склоне холма, где мы недавно копали, и буквально ощутила боль от пули чуть выше колена. Я подумала о его семье, вспомнила рассказ одной из женщин – кто-то сообщил ей, что видел, как ее сын садится в автобус вместе с другими мужчинами и плачет, и это было последнее, что она вообще слышала о нем… И я почти потеряла контроль над собой. Горе переполняло меня. Вдобавок я чувствовала, что должна помочь вернуть мертвым имена – если я этого не сделаю, я предам этих людей, их родных и саму себя.

С трудом взяв себя в руки, я отправилась на поиски Молли Райан, моей коллеги по команде и подруги. Она вводила данные в базу, но, увидев мое состояние, прервала работу и пошла со мной на задворки морга, подальше от всех. Местные мужчины, нанятые Джеффом для мойки одежды с тел, увидев мое выражение лица, почему-то немедленно перестали работать. Молли поддерживала меня и заставляла идти, одновременно давая мне выговориться и постоянно повторяя, что все нормально: я делаю свою работу так, как положено. Она рассказала мне, что и сама сломалась просто от того, что сотни раз вводила в компьютер слова «пуля, левая челюсть» и «убийство».

К тому времени, когда мы обошли вокруг здания морга (это заняло около семи минут), я почувствовала, что готова вернуться к работе, однако остаток дня я никак не могла избавиться от ощущения, что тону, в то время как остальные как ни в чем не бывало ходят по земле. Камбл, наш водитель экскаватора, остроумный, знающий несколько языков индиец, с которым мы стали настоящими друзьями, примчался, увидев меня с Молли. Он очень волновался. Молли не дала ему подойти, пока я не успокоилась. Позже он подошел ко мне и спросил, что произошло. Я сказала, что мне попал в руки труп совсем молодого человека, я оказалась не готова и теперь мне больно за него и за всех в этом мире. Камбл посмотрел на меня, приподняв печально брови, и сказал:

– Знаешь, все, что ты делаешь, ты делаешь сердцем. Ты очень хорошая девочка. Правда, хорошая.

Но я не чувствовала себя хорошей девочкой.

Мне было противно от того, что это произошло со мной: работая, я разучилась работать с трупами, сохраняя спокойствие и невозмутимость. Я разучилась соблюдать дистанцию. Пускай уже через десять минут я снова обрела этот навык, полученный опыт потряс меня. Я выбрала профессию судебного антрополога по двум причинам: во‐первых, у меня было огромное желание заставить кости рассказать о том, что произошло; во‐вторых, когда я сама впервые провела антропологический анализ трупа, я пережила эмоциональный подъем. Исследование человеческих останков вызывает у меня интерес, а не отвращение. Травма пробуждает мое любопытство, я пытаюсь понять, какое орудие ее могло вызвать. Я обычно не испытываю ужаса. Даже опарыши на трупах (пусть не моя любимая форма жизни) представляют для меня интерес, несмотря на мои ограниченные познания в области судебной энтомологии. (Судебная энтомология заставляет насекомых «рассказать» о том, сколько времени прошло с момента смерти и в какой местности она, возможно, произошла.) Не бояться костей, мертвых тел или ранений – основное требование для моей работы. Когда я в поле, меня огорчает, если раскопки долго не приносят никаких результатов, но как только мы находим человеческие останки, я становлюсь энергичной и даже счастливой. Я думала, что эти положительные эмоции возникают сами собой, и не понимала, что нужно осознанно защищать свой разум, окружая его покровом отстраненности всякий раз, когда предстоит участвовать в исследовании человеческих останков или эксгумации тел из массового захоронения. Такое случалось: после работы я бывала подавленной, погружалась в тягостные мысли о боли, страхе или чем-то еще, что могло заполнять последние минуты человека, кого я встретила уже в виде безжизненного тела. Но когда вопросы жизни и смерти вторглись болью в мой разум прямо в разгар рабочего дня, меня это подкосило.

Теперь же за набором костей на моем антропологическом столе я увидела пропавшего родственника кого-то из тех людей, которых я каждый день встречала на улице. Это было опасно, поскольку влияло на мою способность работать эффективно, особенно если такие «приступы» внезапны. Я знала, что с таким двойственным взглядом знакомы и другие судебные антропологи, особенно те, кто работают на местах массовых убийств, готовя доказательную базу для судебных процессов. Усталость, напряженная атмосфера, весьма жуткие обстоятельства смерти – все это давило на меня. Кости буквально кричали. И я кричала вместе с ними. Мне было больно.

Я очень не хотела думать о том, что же со мной произошло и почему, поэтому я все списала на усталость. Следующие пару дней в морге я работала как автомат, хотя чувствовала, что предельно устала. Потом был звонок Билла из Шотландии в офис «Врачей за права человека». Он хотел обсудить со мной, кого из антропологов следует перевести с поля в морг (мы регулярно созванивались на эту тему). Похоже, ему уже рассказали о моем состоянии. Он спросил:

– Хочу вытащить тебя, не хочешь съездить в Вуковар, в Хорватию, во вторник?

Идея показалась мне хорошей. Билл обсуждал со мной поездку в Хорватию, еще когда мы были в Кибуе. Речь шла о массовом захоронении в Овчарах, где ООН и «Врачи за права человека» хотели провести расследование в 1992 и 1993 годах, но местные власти не позволили. Теперь же это место находилось под усиленной охраной миротворцев ООН, а потому команда криминалистов была готова начать работу немедленно.

Когда Билл вернулся в Боснию – это был день, когда мы закончили исследование тел из Церски, – мы встретились в доме «Врачей за права человека», и он тут же предложил:

– Может, возьмешь выходной завтра, а в среду мы съездим в Вуковар?

– Отлично, – ответила я и пошла спать.

У меня ужасно болел живот, но я слишком устала, чтобы думать об этом. Посплю – и пройдет. Я проснулась очень рано, куда раньше, чем хотела бы проснуться в свой выходной, и пулей рванула в ванную комнату. Меня вырвало. И еще раз. И снова. К счастью, вода была, и я смогла все смыть. Все утро меня мутило, и, когда в очередной мой приступ тошноты кто-то занял ванную, я металась по всей комнате, судорожно ища хоть какой-нибудь сосуд и пытаясь не разбудить Хуэрену-младшую.

К полудню поднялась температура, я с трудом держалась на ногах, в живот словно воткнули раскаленный штырь. Иногда меня пробивало на судороги. Обеспокоенная моим состоянием младшая хотела отвезти меня в больницу, но, видимо, Боб жестко высказал ей, что автомобили «Врачей за права человека» не предназначены для «личного использования». Он был зол, поскольку большая часть команды морга утром уехала на служебном микроавтобусе на выходные в Сараево. Это напомнило мне Кибуе, когда Роксану с малярией отказались отправить в госпиталь на вертолете.

Остаток дня я провела в кровати. Температура все росла. К семи вечера я почувствовала, что еще немного – и сгорю. Билл «измерил» мне температуру тыльной стороной ладони, а Боб произвел «осмотр» и заключил:

– Нет, ну если ты настаиваешь, можешь, конечно, сходить.

Боб не мог (или не хотел?) меня отвезти, у Билла на вечер был назначен ужин с журналистами… К счастью, в доме оказался Джимми, один из саперов Норвежского фонда, и у него была машина. Вместе с младшей он донес меня до машины.

Кто-то из наблюдавших за происходившим воскликнул:

– Она не улыбается! Клиа всегда улыбается! Ей сейчас реально плохо!

В ответ на это Боб раздраженно выпалил:

– Не-волнуйтесь-ребят-все-под-контролем-нормально-все-с-ней, – и закрыл собой дверной проход, чтобы коллеги не увидели «лишнего».

Мы отправились в госпиталь Норвежского фонда. Джимми старался вести машину как можно осторожнее, но каждый трамвайный рельс и каждая выбоина отзывались болью в животе. Принявший меня после недолгого ожидания врач быстро поставил диагноз: у нее лихорадка, может, грипп, а может, малярия. Обильное питье, полный покой как минимум в течение трех дней, а дальше посмотрим.

Болезнь буквально спасла меня. Я провела два дня в постели, ко мне приходили люди, которым я была небезразлична: Хосе Пабло, Дороти и Шуала Мартин, немного поработавшая с нами в морге, – некоторые приехали прямо с поля специально, чтобы проведать меня. И как только мне стало немного лучше, я снова взялась за дневник. Я снова знала, что больше всего на свете хочу закончить эту миссию.

Окрепнув достаточно, я вернулась в морг, а еще через три дня мы с Биллом отправились в Хорватию. Работа продвигалась медленно, потому что мы начали работать с телами из Нова-Касабы и нужно было понять, в каком порядке будет правильнее проводить вскрытия. Определившись с этим, мы приготовились было погрузиться в рабочую рутину, но тут к нам заявилась съемочная группа американского новостного канала «Ночная линия». Они сняли репортаж с Бобом, проводящим вскрытие, и нам пришлось ждать, прежде чем мы смогли перейти к другим телам. Это заняло больше времени, потому что в сюжете Боб делал все сам, без помощников: не было ни ассистента-прозектора, снимающего одежду, ни специалиста по вещдокам, упаковывающего пули в пакетики, ни антрополога, занимающегося исследованием и восстановлением черепа. Перерывы в съемочном процессе Боб неизменно использовал для приведения в порядок своей шевелюры.

В мой последний вечер в доме «Врачей за права человека» Ядренка снова плакала. Я предположила, что она боится, что ей теперь опять не будут платить вовремя, потому что Хосе Пабло решил отправить младшую в поле, а Билл и Боб, несмотря на все наши попытки донести до них эту информацию, даже не знали, кто такая Ядренка и как происходит оплата ее труда. Затем команда организовала прощальный ужин для троих коллег, покидающих Тузлу. Мы поужинали в любимом ресторане Билла, и тот вечер стал самым ярким событием недели. Я помню, как обсуждала с Джеффом, сколько прощальных ужинов у нас уже было на разных континентах, когда мы провожали других, а сами оставались, и как смеялась, вспомнив, как он сказал, провожая меня из Кигали: «Если мы увидимся уже через несколько дней в Боснии, значит, ты не обнимешь меня на прощанье?» Вечер завершился тостами за уезжающих.

Мои коллеги благодарили меня за то, что я сделала их жизнь в Тузле намного лучше, за мою улыбку, которая могла скрасить самый тяжелый день, за то, что я – лучший гонщик в команде. Это излияние чувств выглядело немного по-дурацки, но в нем была теплота. Самым важным для меня было знать, что я поменяла жизнь моих коллег в ходе этой миссии. Прошло время, прежде чем я поняла, что была практически полностью погружена в оргвопросы, в то же самое время не отдавая должное собственно судебно-медицинскому аспекту миссии и тому влиянию, которое наша работа могла оказать на общество вокруг нас. Миссии в Хорватии, к которой я собиралась присоединиться, суждено было качнуть маятник в другую сторону.￼

Часть четвертая

Хорватия

30 августа – 30 сентября 1996 года

Город Вуковар находится в Восточной Славонии, регионе Хорватии, который по реке Дунай граничит с Сербией. За провозглашением Хорватией независимости от Югославии последовала семимесячная война, во время которой Вуковар подвергался сильнейшим бомбардировкам. В течение трех месяцев силы Югославской народной армии непрерывно обстреливали Вуковар с Дуная. Все это время жители города прятались в подвалах, а хорватские национальные гвардейцы и нерегулярные формирования вели оборону города. Как и в случае боснийской Сребреницы, интенсивность боев за Вуковар определялась его географическим положением: Сербии необходим был контроль над Восточной Славонией, чтобы затем через Западную Славонию выйти к Посавинскому коридору. В случае установления сербского контроля над Посавинским коридором основная масса сербского населения западной Краины получала прямое сообщение с «Матерью Сербией» на востоке. Эти стратегически важные и поэтому спорные регионы в 1992 году стали Охраняемыми зонами Организации Объединенных Наций (UNPA). Благодаря прекращению огня и появлению этих охраняемых территорий в Хорватии стала возможна относительно мирная жизнь. К сожалению, уже в 1995 году хорватские войска вошли сначала в Западную Славонию, а затем и в Краину, вынудив десятки тысяч хорватских сербов мигрировать в Сербию.

Глава 14

Искатели живых

В Вуковар я ехала в белом ооновском «Лендкрузере», забросив рюкзак за заднее сиденье. За рулем был Билл Хаглунд, рядом с ним сидел Клинт Уильямсон, прокурор Трибунала по делу, над которым нам предстояло работать. Почти всю дорогу из Тузлы до Вуковара Клинт увлеченно рассказывал об осаде Вуковара и генезисе этого восточнославянского региона. Мне казалось, что я попала на урок истории. Клинт начал говорить о железнодорожном переезде, месте, где, по мнению большинства исследователей, началась война в Хорватии (там убили нескольких полицейских), и вдруг – тук-так, тук-так, это наша машина пересекла тот самый переезд. Асфальт, конечно, был разбит, но я не увидела никаких указаний на то, что война началась именно в этом месте. Однако это место осталось в моей памяти: мне оно показалось застывшим во времени.

Выглянув из окна машины, я подумала, что мое наблюдение верно: прошло пять лет, как Вуковар был сдан Югославской народной армии (ЮНА), а обувная фабрика в Борово по-прежнему стояла заброшенная и разбомбленная. До основания были разрушены и другие здания, розовый железнодорожный вокзал в стиле барокко еще хранил следы пожара, а на белых стенах массивных многоквартирных домов коммунистической эпохи виднелись темные раны от минометных мин. Эти дома напоминали средневековые крепости, пережившие немало яростных битв. Нередко встречались дома с огромными – во всю стену – дырами. Видя эти руины, я и представить не могла, что там по-прежнему живут люди. Повсюду виднелись не только руины домов, но также отметины от пуль, раздавленные гусеницами танков тротуары, ржавые и покосившиеся ворота дворов. Однако приглядевшись, я заметила явные признаки жизни: засаженные аккуратными рядами капусты дворы, цветники, висящий на бельевой веревке большой рыжий плюшевый мишка. Здесь живут люди. Клинт указал на бельевые веревки на балконах и полиэтиленовую пленку на выбитых окнах. Когда мы ехали через город ночью, я поняла, что не вижу никаких огней. Здесь нет ни электричества, ни отопления. Но ведь скоро зима, как будут жить эти люди? Уже потом я узнала, что мы видели беженцев, а не местных жителей. Сербы, «вычищенные» из северной Боснии или Хорватской Краины, были вынуждены бросить своих мертвецов и поселиться в чужих домах – в квартирах хорватов, которые сами были «вычищены» из этого города. Переезд, которого никто не хотел. Вынужденное перемещение.

Собственность и владение имуществом – это своего рода столпы привычной нам действительности. Позже я встретила Барбару Дэвис, близкую подругу нашей семьи, работавшую в Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе и оказавшуюся в Вуковаре в одно время со мной. Она рассказала мне историю, которая, я считаю, является очень точной иллюстрацией такого понятия, как «этническая чистка». Барбара снимала дом у одной пожилой женщины. Стена дома была наполовину отделана одним видом кирпича, наполовину – другим, между ними шел шов свежей кладкой. Хозяйка дома увидела, что Барбара заметила этот недавний ремонт, и поспешила все объяснить. Она рассказала, что для отделки стены ей пришлось взять кирпичи из разрушенного дома соседей-хорватов, «зачищенных» неизвестно куда, может быть, в могилу, а может, в Загреб, как бы то ни было, они не вернулись, так что она воспользовалась их кирпичами. Ей вроде было стыдно, но в ее словах сквозил какой-то вызов. Речь шла не о политике или убеждениях, но об отчаянных попытках приспособиться к условиям. Как построить себе дом, когда ты уже пенсионер, а мир вокруг сходит с ума? Этой женщине нужна была крыша над головой. Интересно, что пережил ее дом после ноября 1991 года? Что она сказала вошедшим в город войскам ЮНА – что этот дом принадлежит сербам? Говорила ли она с людьми, обстрелявшими из минометов дом ее соседей, после чего он загорелся? Помогла ли соседям выбраться из города? Что она знает и что думает сейчас?

Через два года после нашей миссии ООН передала Восточную Славонию Хорватии, и я задалась вопросом: что если хорваты, соседи той женщины, вернутся? Будут ли они ругаться? Извинится ли она перед ними? Может, они будут избегать явных взаимных выпадов и выберут путь взаимопонимания между людьми, пережившими одну войну? Разрушение дома – это символ, особенно в таких местах, как Хорватия и Босния. Здесь люди часто возводят свои дома сами или с помощью родных и соседей. Дома обычно строятся в течение нескольких лет: по этажу за год, пока семья не накопит деньги на следующий этаж. В большинстве мест можно увидеть немало домов с кажущимися достроенными первым и вторым этажами, однако нередко оказывается, что это лишь каркас дома и внутри ничего нет. Разрушить то, что люди строили десятилетия (а может, и всю жизнь) при помощи родных и соседей, – оставив соседский дом неповрежденным, – это особый вид жестокости. Момент разрушения призван деморализовать владельцев дома и их семьи, посылая им четкий сигнал: мы сносим ваш дом, мы стираем ваш след на этой земле. Не возвращайтесь, вам не хватит всей жизни, чтобы вернуть свой дом.

Там, где показалось недостаточным лишить людей домов, их лишили жизни – даже под носом Международного Комитета Красного Креста. Красный крест на крыше больницы Вуковара не спас ее от обстрелов. Нормы международного права больше ничего не значили. Я видела кадры, сделанные в день падения Вуковара: генерал югославской армии, стоя перед больницей, отмахивается от сотрудников Красного Креста, которые просят его обеспечить безопасный выезд всем пациентам и работникам больницы. Тем временем его солдаты выводили из задних дверей больницы и загружали в автобусы почти три сотни пациентов и медперсонал, чтобы отвезти их в первую зону задержания. Во второй зоне задержания людей по очереди подвергали многократным избиениям. Двое мужчин скончались на месте от полученных травм. Остальных небольшими группами на грузовиках отвозили по грунтовой дороге к яме для мусора на краю фермерского поля. Только одному мужчине удалось выскочить из движущегося грузовика и спастись бегством. Благодаря ему мы знаем, что произошло в тот день, вплоть до того момента, когда грузовики добрались до мусорной ямы. Судмедэкспертиза рассказала нам о том, что было после.

Комиссия экспертов ООН обратилась к «Врачам за права человека» с просьбой провести обследование мусорной ямы возле Вуковара в 1992 году. Небольшую группу археологов и антропологов возглавлял доктор Клайд Сноу, первый судебный антрополог, получивший всемирную известность – основатель Аргентинской группы судебной антропологии. Археологи нашли следы от пуль на близлежащих деревьях, гильзы от патронов калибра 7.62 мм на земле с одной стороны ямы, а также три едва присыпанных землей скелета молодых мужчин с огнестрельными ранениями головы. В двух крестообразно вырытых траншеях обнаружилось несколько полуразложившихся тел. Яма теперь официально стала захоронением. Однако местные сербские власти, пригрозив оружием, выгнали всех экспертов с места преступления. Единственным выходом для ООН стало обеспечить могиле защиту от посягательств до тех пор, пока судмедэксперты не получат к ней безопасный доступ. В итоге миротворцам пришлось охранять захоронение в течение четырех лет, поскольку местные власти не давали разрешения группам «Врачей за права человека» продолжить раскопки. За это время Восточная Славония перешла под управление ООН, поскольку как Хорватии, так и Сербии не давали покоя славонские плодородные сельскохозяйственные угодья и стратегическое положение на реке Дунай, по которой проходят важные торговые маршруты. В это же время семьи некоторых захваченных в вуковарском госпитале организовали влиятельную группу «Матери Вуковара». Они были уверены, что их родные живы и находятся в лагерях военнопленных в Сербии и что политическое давление – а не раскопки мусорных ям – поможет вернуть их домой. Они фактически начали кампанию против нашего расследования: им не хотелось быть живыми, нашедшими мертвых, им хотелось быть живыми, ищущими живых.

Судебные антропологи не ищут живых – это всем известно. Я думала об этом в свой первый день на могиле. Мы не приехали «на вызов», как «Скорая». Да, у нас были носилки, но они предназначались для транспортировки мешков с трупами, а не для живых. Да, мы мчались во весь опор, но только потому, что Билл попросту не умел иначе, а вовсе не из-за того, что наше промедление грозило бы смертью. Смерть уже пришла, а осознание – нет.

Добравшись до места, где нам предстояло работать, мы увидели, что ООН огородила захоронение экраном из серого войлока, натянутого на деревянную раму. Сооружение выглядело не очень внушительно, однако было достаточно высоким, чтобы закрыть обзор зевакам. Неподалеку от блокпоста, обложенного мешками с песком, стоял бронетранспортер. Нас встретил капитан Хасан, командир миротворцев из иорданского полка, стоявшего здесь с прошлого года. Высокий, стройный, с подстриженными усами на гладко выбритом лице, Хасан неплохо говорил по-английски. Капитан всегда был неизменно вежлив и испытывал настоящую гордость за состояние «своего» участка.

За экраном я с удивлением обнаружила рабочую площадку, обустроенную куда лучше, чем в Руанде и Боснии. В покрытом гравием дворе стояли три контейнера, соединенные дощатым настилом. За всем этим стоял белый заборчик, ведущий к белой ооновской палатке тоже с дощатым настилом. Позади палатки простирался неровный участок земли, заваленный мусором и окруженный колючей проволокой: это и была могила. Еще один неприметный участок, скрывающий ужасные тайны. Пройдет всего несколько недель, и мы извлечем из земли тела и узнаем их истории. Глядя на все это, я почувствовала себя странно. Мы с Биллом бродили по участку, и я постепенно вживалась в привычную роль – подбирала кости животных, отвечала на вопросы и оценивала фронт работ. (Вскоре я научилась отличать свиные зубы – испещренные бороздами коренные зубы, высокие и острые.) Билл жаловался, что «придурки» саперы перелопатили поверхность могилы, так что нам, «вероятно», придется передвигать палатку и «наверняка» – переместить забор, и, черт возьми, эта колючая проволока прямо на могиле. Клинт отнесся с пониманием ко всем жалобам и выразил готовность оказать необходимое содействие, пообещал предоставить телефоны, факсы, офисную мебель и туалетные кабинки – все должно было прибыть на следующий день.

Клинт рассказал, что «Матери Вуковара» устроили скандал, когда им объявили о начале эксгумации: женщины требовали доказательств, что существует связь между их родственниками, которых они видели живыми, когда их увозили из госпиталя, и захоронением в Овчарах. Меня такая позиция удивила и немного озадачила. Что делать человеку вроде меня, чья цель вернуть хоть какие-то останки умершего его родственникам, если эти родственники не желают ничего знать? Если они живут только слепой надеждой на то, что их близкие чудом уцелели? Мы, судебные антропологи, всегда приходим вслед за смертью, хотим мы того или нет. И хотя эта роль меня всегда полностью устраивала, в тот момент я почувствовала, что совершаю предательство по отношению к «Матерям Вуковара». Я лишаю их надежды. Это чувство усилилось, когда на следующий день мы начали работать на могиле: снимать верхние слои почвы для определения границ и собирать гильзы от пуль.

Рабочий процесс был хорошо выстроен, и мне оставалось только включиться в него. Мы продолжали работу, начатую судмедэкспертами в 1992 году. Раскопки всегда начинаются с инвентаризации имеющегося оборудования и выяснения того, что еще нужно. Что ж, у нас в избытке было мешков для трупов (и белых британских, и роскошных зеленых американских с ручками для переноски), резиновых перчаток, тканевых перчаток, мыла, полотенец – бумажных и обычных, лопат, кирок, мастерков, кисточек, дождевиков, булавок для карты, всевозможных губок, веников, ведер и дезинфицирующих средств. Нам недоставало только зубочисток для тщательной чистки, дуршлагов, мешков для мусора, совков и маленьких веничков.

Тридцать первого августа мы заложили пробную траншею и начали первоначальное картографирование и фотографирование – под прицелами объективов британской съемочной группы, с разрешения МТБЮ снимающей о нас документальный фильм. Хотя наша команда состояла всего из четырех человек, а Билл все время мотался между нами и еще одним захоронением, Лазете, возле Ораховацы в Боснии, – все мы давно были знакомы друг с другом, поэтому работа начала спориться сразу благодаря общему пониманию целей и дружеской атмосфере внутри коллектива. Вернулись Даг Скотт и Ральф Хартли, из Америки прилетела Бекки Сондерс. Что самое важное, и Бекки, и Дуг, и Ральф были участниками групп, которые вместе с Клайдом Сноу пытались начать работы в Овчарах в 1992-м и 1993-м. Благодаря их воспоминаниям и сохранившимся документам мы уже на следующий день знали, где проходит южный край могилы. Разрез почвы рассказал свою историю: поверхностный травяной покров был нарушен, изменение цвета слоев почвы, изменение цвета, текстуры и запаха в донном слое нашей пробной траншеи. Затем Дуг и Ральф исследовали разрез почвы в другой нашей траншее и определили западный край первоначальной траншеи 1992 года. После этого мы нашли артефакт, известный как «человек в зеленой рубашке»: мы знали еще с 1992 года, что он должен быть где-то на восточном краю могилы. Эти открытия позволили оценить общие размеры верхнего слоя могилы: согласно нашим измерениям, она простиралась с севера на юг более чем на восемь метров, а ширина с востока на запад – около семи метров – была известна благодаря пробной траншее 1992 года. Естественно, о глубине могилы мы пока судить не могли.

Тем временем Клинт выполнил свои обещания относительно «той стороны забора» – так мы назвали административную зону гравийного двора и несколько чистых контейнеров, отданных под офисы. Мы получили телефон и оргтехнику, а также ключ от «санитарно-бытового» контейнера. Видимо, ООН планировала сжечь все, что мы использовали, включая палатку с деревянным настилом за шесть тысяч долларов, где мы обедали – видимо, они посчитали, что никто не захочет пользоваться тем, что взято с могилы. В общем, туалеты были вонючие, только в одном из трех было сиденье, душевые выглядели как после шторма. «И как все это чистить?» – подумала я. Всего за день мы затоптали полы так, что настоящий их цвет было не определить.

По «нашу сторону забора» тоже не все было гладко. Поскольку постоянно шел дождь, а участок был без естественного наклона, пришлось выкопать дренажную систему. Вода стекала в специальные ямы, откуда ее потом откачивали. Мы постоянно прикрывали ту или иную часть могилы брезентом, чтобы почва не превратилась в месиво. Каждое утро начиналось с откачивания воды – к счастью, преимущественно с укрывающего захоронение брезента. Вскоре мы стали настоящими мастерами в укладке брезента и защите могилы от лишней влаги. Ну и да, будь у нас лопаты получше, а земля помягче, расчистка северо-восточной части объекта продвигалась бы куда быстрее.

Нечто удивительное происходило с едой: каждое утро мы с удивлением обнаруживали, что из наших просроченных немецких сухпайков, хранившихся в палатке, что-то исчезало (обычно сласти), а еще за ночь таинственным образом уменьшались наши запасы питьевой воды. В какой-то момент Билл решил взять ситуацию под контроль и объявил покрытую гравием площадку своей территорией, сказав капитану Хасану, что теперь его солдаты должны оставаться по ту сторону ворот. Эта новость не вызвала восторга. На следующий день, прежде чем Билл добрался до объекта, остальная команда ощутила на себе последствия его решения, прождав около получаса на улице, пока Клинт и капитан Хасан сражались за контроль над территорией Билла. Небо затянуло тучами, и мы поняли, что, когда нас допустят к работе, будет уже довольно холодно. Оставалось только удивляться, что нас не пускают на наш же собственный объект, и наблюдать, как противники звонят своему начальству, грозят друг другу кулаком, грозно смотрят исподлобья, а съемочная группа все это фиксирует на камеру.

Всю неделю наша ежеутренняя скука от дороги на объект перемалывалась в столкновении с реальностью последних часов жизни людей, чьи тела мы буквально вытаскивали из безвестности. Каждое утро мы покидали наши контейнеры на бельгийской базе ООН в Эрдуте и в сопровождении военной полиции ехали тем же маршрутом, что стал дорогой смерти для всех, кто в тот день покинул первую зону задержания. Еще одна дорога – мы едем мимо фермы, где избивали несчастных, – поворот на грунтовку, идущую параллельно трассе, что ведет к могиле. Утром по дороге на объект и вечером по дороге домой я думала о разгневанных «Матерях Вуковара» и о том, что мы уже нашли достаточно свидетельств того, что эта могила заполнена телами.

Мне запомнилось одно прохладное и даже морозное утро в Эрдуте: ветер разогнал облака и выглянуло солнце. Кажется, мы впервые с начала миссии увидели солнце, и это помогло нам воспрянуть духом. По дороге на объект мы заехали к местным женщинам, что стирали нашу одежду. Я стояла посреди чистенького дворика с курами, ореховыми деревьями, собаками и геранью и наслаждалась пасторальностью этой сцены. Молодая женщина позвала меня – почувствовав аромат свежепостиранного белья, я вдруг отчетливо поняла: я очень скучаю по маме.

Тем утром я решила быть внимательнее к жизни вокруг. Я стала больше присматриваться ко всему происходящему, искать маленькие детали, что порадуют меня – красивые наличники на окнах, необычные балкончики, палисадники, блеск вод Дуная, солнечные блики… Помню внимательный взгляд черной с белым брюхом кошки, устроившейся на освещенном солнцем подоконнике небольшого домика. Она тщательно вылизывала живот, смешно растопырив в стороны передние лапы. Я заметила еще одну черную кошечку, очень похожую на «Кошку, что гуляет сама по себе»: она гуляла по полуразрушенному району Вуковара. Мы встретили ее на улице, когда свернули направо от разбомбленного кафе «Лондон», покрытого облупившейся розовой краской, с нарисованным на фасаде Биг-Беном. Кажется, когда-то это было оживленное, бойкое место.

Шестого сентября съемочная группа наконец уехала (оставив нам немного сладкого в знак признательности). Наш чешский следователь МТБЮ Владимир Дзуро отсутствовал весь день, а Билл отправился в Тузлу. На объекте остались только я, Бекки, Дуг и Ральф. Наконец-то свобода и покой – впервые за несколько месяцев я почувствовала себя счастливой, счастливой от работы, счастливой от общения со своими коллегами. Ральф, Бекки и я на четвереньках одними только лопатками очистили весь северо-восточный сектор могилы от мусора, а затем нанесли его на карту. Ральф забрался в ковш экскаватора и сфотографировал весь сектор сверху. Благодаря этой работе мы теперь хорошо представляли себе контуры могилы и могли свободнее использовать экскаватор для удаления поверхностного слоя уже юго-восточного сектора. Камбл, наш оператор экскаватора, был настолько профессионален, что мог через ручки управления чувствовать, когда консистенция почвы меняется от плотной к сыпучей. Благодаря этому он играл роль системы раннего предупреждения, давая нам знать, когда мы приближаемся к захороненным телам. Юго-восточный сектор был быстро освобожден от верхнего слоя, затем мы вручную дочищали участок, я тащила куда-то ведро с грунтом и тут… заметила торчащий из земли ботинок. Внутри были носок и пальцы, а к северу от первого ботинка торчал второй, очень убедительно намекая на анатомическую связь с первым. Мы задумались, какова вероятность, что это тело находится на краю могилы. Захоронение пока не выглядело большим, однако, возможно, оно достаточно глубокое. Оба сектора уже были очищены, а благодаря небольшим размерам на них было удобно работать, поэтому мы решили обойтись без экскаватора, пока вручную, кирками и лопатами, не докопаемся до следующего уровня. Теперь вопрос заключался в том, не пришло ли время перейти от известного к неизвестному и точно определить границы могилы. После этого можно будет поставить могилу на «пьедестал», окопав по свободной от останков земле.

Именно тогда, глядя в конце дня на очищенную от верхнего слоя могилу, я вновь почувствовала, что готова идти к цели. Пускай стыд перед «Матерями Вуковара» не отпускал меня, но я точно знала: моя задача – услышать историю этой могилы. Представьте, что вы стоите на ровном участке земли – вот-вот вы застелите его рулонным газоном, но пока перед вами чистая – очень чистая – почва. Только вот посреди всей этой идиллии из земли торчат два ботинка носками вверх. Если присмотреться, увидишь содержимое – останки ноги. Ты точно знаешь, что внутри – фаланга большого пальца, массивная, как маленькая морковка, фаланги остальных пальцев, они поменьше и напоминают фасолины или кусочки лакрицы.

Наша находка весьма жирно намекала: нас ждут и другие трупы. Во мне проснулось желание отыскать их и эксгумировать, я хотела узнать, что именно случилось с этими людьми. Я подняла голову – вдалеке маячил небольшой лесок, в котором, я знала, бежал бурный ручей, где-то за моей спиной солдаты отчаянно пытались согреться – они притопывали, стоя возле костра… Я вновь посмотрела на ботинки. То были не предвестники, но последствия. Материальный след произошедшей здесь бойни. Вновь укромное место. Вновь идиллические пейзажи вокруг. Но я знала, что скрывается под этой маской. Знала и хотела помочь другим услышать страшную историю этого места. Ни дождь, ни холод, ни сомнительные санитарные условия не остановят меня. Я буду эксгумировать эту могилу. Я сделаю так много, как только смогу. Правда, сколь бы она ни была страшна, должна быть услышана.

Итак, у нас были ботинки и общее понимание, где пролегают границы захоронения – пора серьезно заняться раскопками. Через три дня мы знали, что в могиле как минимум два слоя тел. В северо-восточном секторе Бекки откопала труп мужчины в сине-белом свитере, а под ним еще один – в бирюзово-черном. Я нашла очередной ботинок. В северо-западном секторе обнаружились отвратительно пахнущие брюки и теннисные туфли: под ними что-то разлагалось. Мы решили начать раскопки с нашей второй пробной траншеи, чтобы использовать ее как рабочую зону. Также мы подумали, что неплохо будет очистить какие-нибудь останки для Билла, чтобы, когда он приедет, у него был хотя бы один подготовленный скелет, который он при желании сможет эксгумировать.

Тем временем капитан Хасан, кажется, немного ослабил хватку. Он пригласил нас на традиционный иорданский обед – мансаф: курица в йогуртовом соусе с рисом и йогурт со специями в качестве напитка. Все невероятно острое – до слез. Мы сидели в личном контейнере капитана, возле письменного стола и кровати. По ту сторону забора. Я заметила, что на стене развешено довольно много журнальных фотографий принцессы Дианы.

Он спросил меня очень серьезным тоном:

– Вы знаете леди Ди?

– Ну-у-у да. Правда, не лично.

– Леди Ди очень сильная женщина. Очень чистая. А принц Чарльз – плохой человек.

Наша команда между тем стала еще меньше – Бекки пришлось вернуться в Штаты. Остались только Дуг, Ральф и я. Мы не снижали темпа и преодолевали все препятствия: трижды пришлось откачивать дренажные ямы – все сработали прекрасно; мы постоянно обновляли карты объекта, не забывали фотографировать и документировать вещдоки; полностью очистили территорию от мусора и разных разграничительных знаков, оставив только «линии СМИ»; Камбл запер дверь кладовой, а все пайки перенесли во второй офисный контейнер.

Поскольку Бекки уехала, а Билл еще не вернулся из Боснии, нам вызвались помочь несколько человек, которые не были знакомы с профессией судмедэксперта – Клинт и следователи МТБЮ. И так получилось, что все они начали засыпать меня вопросами, связанными с нашей работой. Это кость? Человеческая? Можешь посоветовать, что мне с этим делать? Может, расчистим этот участок? А что с тем участком? Клиа, тут съемочная группа на проводе, они спрашивают, можно им приехать пораньше? Поговоришь с журналистами? Что делать с этим брезентом? Гвозди у нас есть? Куда нам откидывать землю? Мне нравилось отвечать на вопросы и вместе с коллегами принимать решения. Так, среди прочего мы пришли к заключению, что для облегчения эксгумации нужно перестать делить могилу на сектора и начать рассматривать ее как целое, расчистить или северную, или восточную траншею, а лучше – обе. Я поняла, что мы близки к центру могилы, когда сидела в офисном контейнере и разговаривала по телефону с Полетт, журналисткой из съемочной группы. Я объясняла ей, что они «упустили» лишь начальную фазу раскопок, и тут я поняла, что мой комбинезон жутко воняет. Работая в могиле, я уже привыкла к зловонию и перестала его замечать, поэтому мысленно извинилась перед Клинтом, сидевшим в чистой одежде на другом конце офиса. На этом этапе мы не просто расчищали могилу от грунта, встречая по пути редкие скелеты, мы вплотную приблизились к сплошному массиву тел, которые за пять прошедших лет разложились не полностью.￼

Глава 15

Переводчица

Обнаружение первых тел вызвало интерес двух наблюдателей за соблюдением прав человека из Хорватии (хорвата и хорватского серба), пожелавших принять личное участие в эксгумации. Клинт попросил меня вкратце рассказать им, что нам удалось сделать. Я показала скелет, который мы раскопали и подготовили для Билла, и немного рассказала о захоронении в целом. Они задали мне несколько вопросов через нашу переводчицу, которую звали Андреа.

– Этот скелет – один из тех, что были найдены в 1992 году?

– Нет, те скелеты хранились в полиэтиленовых пакетах в траншее.

– Здесь могут быть еще тела?

– Не знаем. Все возможно. Очень многое зависит от места поисков.

– Может быть так, что все тела полностью разложились и остались одни кости?

– Нет. Некоторые останки могли сохраниться благодаря наличию грунтовых вод.

Наблюдатели приходили на объект почти каждый день и не уходили даже на обед, иногда обсуждая что-то друг с другом. Как-то один из них, долго простояв позади меня, пока я на карачках скоблила землю, произнес:

– Вы работаете по-настоящему, – и добавил, покачав головой: – Думаю, это все непросто.

По мере того как мы находили все новые человеческие останки, наш объект становился местом регулярных визитов разнообразных официальных гостей. Они обычно стояли на приставленном к могиле деревянном поддоне, чтобы не испачкалась и не провоняла трупным смрадом обувь. А еще поддон помогал четко разграничить, где заканчивается просто земля и начинается место преступления. Клинт рассказывал гостям об истории объекта, а также об открытых судебных делах, в которых оно фигурирует. Гости смотрели на могилу, затем на тех, кто в ней работает, как будто мы были экзотическими и немного отвратительными зверушками в зоопарке. Мы продолжали работать, искоса поглядывая на них и пытаясь угадать, кто они и откуда. Иногда Клинт просил нас объяснить посетителям, чем мы занимаемся. В эти моменты мы снова превращались в людей. Эти «экскурсии» оставляли у меня такое чувство, будто мы, судмедэксперты, антропологи, вместе с мертвыми принадлежим миру могилы.

Тринадцатого сентября было холодно и дождливо. Дуг заболел. Мы собрались уже было накрывать могилу брезентом и вдруг вспомнили, что именно сегодня к нам должен приехать генерал Жак Кляйн, администратор ООН по Восточной Славонии. Пришлось вновь облачаться в комбинезоны и лезть в могилу. Мы сняли брезент, хотя моросил дождь (обычно мы предпочитали так не делать), и попытались организовать дренаж. Мы барахтались в грязи, когда караван из машин и джипов с Кляйном и его свитой припарковался строем перед воротами нашего двора, разметав мощными колесами гравий. Генерал Кляйн, как сказал бы британский писатель и драматург Пелам Вудхаус, производил впечатление человека, который только что купил все вокруг. Он казался больше, чем в жизни, отчасти потому, что стоял на смотровой площадке – в кожаной куртке-авиаторке и в надвинутой на глаза темно-синей кепке, усеянной всевозможными боевыми нашивками. Он курил сигару, стряхивая пепел с куртки. Все приехавшие с ним были в офисных костюмах, что выглядело весьма комично в условиях разверстой могилы, поливаемой всеми дождями мира.

Клинт попросил меня провести экскурсию по могиле, и один из свиты генерала, американец с планшетом, спросил меня:

– Это там джинсы, что ли?

– Да.

Человек с планшетом снова спросил:

– Но ведь под одеждой ничего нет, так?

Тело, на которое он смотрел, было очень сложно не заметить. Мне с трудом удалось сдержать иронию и не ляпнуть в ответ: «Вы что, думаете, у нас тут мемориальное кладбище Гудвилл?» Вместо этого я сказала:

– Сэр, под одеждой – тело. Это всё трупы.

Я не могла поверить, что человек с планшетом не заметил тел. Но понаблюдав за ним – как он выкручивает шею, вертит головой, ища какой-то нужный ракурс и пытаясь увидеть то, о чем я ему говорила, – я осознала: он на самом деле не видит того, что вижу я. Дело было не в ракурсе или дистанции. Дело было в том, что он не может себе этого представить. И это следовало учитывать.

Одна из женщин сильно расстроилась, другая и вовсе отказалась осматривать могилу. Дождь усилился, и нам пришлось откачивать воду из могилы. Увидев это, генерал Кляйн рявкнул:

– Этим людям нужна крыша. Дайте телефон. Я достану палатку.

Половина его свиты тут же испарилась – то ли в поисках телефона, то ли в рамках имитации бурной деятельности. Клинт позже рассказывал нам, что Кляйн довел многих функционеров до нервного срыва, а телефон в нашем офисном контейнере разрывался от звонков от инженерных служб, всеми силами пытавшихся немедленно доставить нам новую палатку. Перед самым отъездом Кляйн зашел в палатку с деревянным настилом и, увидев наши просроченные сухпайки, тут же распорядился каждый день привозить нам горячий суп и свежий хлеб.

Я заметила, что у некоторых людей из генеральской свиты мой вид вызывает смущение, они с жалостью рассматривали мой мокрый и грязный комбинезон и старую лопатку. Женщина, не захотевшая выходить на улицу, стояла позади остальных, наблюдая за мной из палатки. Ее лицо выражало страдание, и это ужаснуло меня. Я поняла: она точно разглядела, что было под той одеждой. Как только все ушли, я спросила у Андреа, кто эта женщина. Андреа ответила, что это одна из переводчиц генерала Кляйна, сербка. Женщина сказала Андреа, что до этого визита верила газетам: в них говорилось, что этой могилы не существует.

В местах массовых захоронений мертвые начинают говорить еще до того, как антропологи и патологоанатомы проведут их тщательное исследование. Правительство или военные могут отрицать факт убийства, но обнаружение даже трех тел, не говоря уже о ста и более, сводит на нет все попытки замолчать смерть. Не важно, кто именно находится в захоронении. Важен сам факт его наличия. Мертвые буквально утаскивают к себе в могилу годы пропаганды. Так, в 1999 году недоверие сербской общественности известиям об обнаружении тел возле местных милицейских участков очень быстро сменилось возмущением.

Через два дня после визита Кляйна начал поступать горячий суп. Ровно в полдень два бельгийских солдата из штаб-квартиры ООН в Вуковаре привезли его вместе с хлебом и маслом. Они понятия не имели, как мы были благодарны: в холодный день просто чудесно съесть горячий куриный бульон с двумя кусочками моркови и огромный кусок хлеба, намазанный маслом.

Палатка тоже пришла. Она не было похожа ни на одну из тех, что я видела прежде. Установкой занималось порядка двадцати словацких инженеров и их бригадир – австралиец Брайан. Все словаки были одеты в темно-зеленые мешковатые брюки и бледно-голубые кепи ООН. Они потратили целый день на установку каркаса – сооружение обещало быть не меньше нашей палатки с деревянным настилом. На следующий день привезли ткань: что-то типа плотного холста, который предстояло натянуть на каркас при помощи сложной системы колесиков-шкивов. Самый некрупный инженер взобрался на самый верх будущей палатки и протащил ткань по металлическому каркасу.

Место захоронения оказалось внутри высокого ангара из плотной ткани, с дверями на каждой стороне, причем проемы были достаточно широкими, чтобы экскаватор мог добраться ковшом до края могилы и забрать землю. Приложив некоторые усилия, можно было поднять и зафиксировать небольшие створки на стенах, если требовалось больше света. Да-а-а, мы прошли долгий путь: и если в Кибуе мы мастерили навес из срезанных ветвей и брезентовых полотен, то здесь у нас была полноценная палатка. Больше никакой воды на месте работы! Генерал Кляйн помог решить многие из наших проблем.

Теперь мы могли работать, даже если шел дождь, и когда приехала Мелисса Коннор (чтобы подменить Дуга), мы вместе принялись за тщательную расчистку могилы, двигаясь от краев к центру и не разделяя больше участок на сектора, как раньше, а просто оставив одну земляную дорожку для прохода. Почва становилась все более влажной – как будто рядом был источник. Ну да, зловонный источник… Я снимала небольшой слой почвы, и на дне пузырилась жижа. Если продолжить копать, образуется лужа. Читая в конце дня полевые записи, мы все замечали, что пишем одно и то же: «Обнаружена влажная почва». Мы знали, что это значит. Я записала в своем дневнике: «Там внизу тела». Мелисса описала влажность почвы как «очень Кибуе» – дополнительных пояснений не требовалось. Быть может, из-за этого сходства я все время вспоминала Руанду… А может, все места массовых убийств чем-то похожи друг на друга…

В свой двадцать четвертый день рождения я взяла выходной и решила прогуляться по городку Эрдут, что находился прямо за воротами базы. В раскисшей земле по краям дорог копались свиньи. А вот людей я нигде не заметила. Дома были разрушены, дворы заросли бурьяном, оконные и дверные проемы зияли, словно могилы, где вместо трупов лежали чьи-то вещи, игрушки, мебель. Обломки жизни. Я вспомнила церковь в Нтараме, недалеко от Кигали. Столь же гнетущее впечатление.

Я вернулась к могиле и вновь вспомнила о Руанде. На некоторых фалангах пальцев были следы травм, что сразу наводило на мысль, что эти люди пытались защищаться. Я подумала о банановом – одном из немногих скелетов из Кибуе, у которого были порезы на пальцах, кистях и предплечьях. Могила в Овчарах начала проявлять свою индивидуальность.

В Европе работники больниц обычно носят белые сабо без задников. Подошва может быть из дерева или резины, а верх почти всегда сделан из гладкой кожи или пластика и имеет перфорацию по всей поверхности. В первый раз я надела такие сабо в 2000 году, в морге МТБЮ в Косово. Но я уже видела их раньше – в могиле в Овчарах. Вначале я откопала одну пару. И в них были ноги, хотя тело лежало на боку. Меня это удивило, ведь у сабо нет задников, они плохо держатся на ногах. Может быть, они остались на месте, потому что человека заставили лечь на землю перед расстрелом? Его, вероятно, убили одним из последних – его тело лежало поверх остальных. Что он видел перед своей смертью?..

Раскапывая дальше свой участок могилы, я обнаружила еще шесть пар обуви, и они тоже были надеты на ноги. Все люди лежали на боку. Некоторые сабо явно принадлежали медицинскому персоналу. В небольшом отдалении от этой группы лежал на спине мужчина с гипсом на левой руке, согнутой в локте и подвязанной к шее. У его ног лежала тонкая оранжево-желтая резиновая трубка. Сначала я решила, что эта трубка – случайная находка, поскольку она не была соединена с телом мужчины, но, продолжив копать, я нашла ее владельца. Он лежал прямо под человеком с гипсом на руке. Возможно, это был его катетер. Или еще что-то.

Некоторые тела были в пижамах. У одного мужчины в махровом в розово-белую полоску халате были спрятаны за спиной рентгеновские снимки. Невероятно. Эти рентгеновские снимки – словно письмо из бутылки. Увидеть их – все равно услышать запись голоса той женщины из Аризоны, чье тело я исследовала, или держать ожерелье из пластиковых бусин с женского скелета из Кибуе. Я не знала, чьи снимки обнаружила: мужчины в халате или кого-то еще, но сам факт, что они были спрятаны, ошеломлял. Зачем они ему? Чтобы показать в другой больнице, куда его якобы эвакуировали? Чтобы смягчить удар? Или он понимал, что его ведут на верную смерть и хотел облегчить задачу тем, кто найдет его тело?

Вспоминая о человеке в халате, я плачу. Эти снимки, спрятанные за спину, под халат… Эта неуместность… Она разрывает меня. Их не должно было быть там. Ни снимков, ни людей. Но они были.

Еще до того, как все тела из могилы в Овчарах прошли антропологический анализ и были идентифицированы, у нас собралось достаточно неопровержимых доказательств того факта, что там погребены по крайней мере несколько человек из сотен людей, пропавших 18 ноября 1991 года из вуковарского госпиталя. Обнаружение тел, их эксгумация и последующее постепенное накопление судебно-медицинских данных было похоже на слияние нескольких дождевых капель на стекле в одну большую и тяжелую, которая, скользя вниз, оставляет четкий след на запотевшей поверхности.

Этот ясный след вселил в меня уверенность в том, что Трибунал был прав, решившись провести эксгумацию, несмотря на возражения «Матерей Вуковара». Чем больше тел и других находок из могилы я видела, тем чаще я воспринимала их как доказательства. Эти тела одним фактом своего существования разрушали многолетнюю ложь о том, что никакой могилы нет, что пропавшие без вести мужчины, скорее всего, прожигают жизнь где-то в Италии, что пять лет назад никто не совершал преступлений против человечности. Меня поддерживало осознание того, что судебно-медицинская экспертиза вернула мертвым голоса. Имена погибших сохранятся для истории. И все-таки я не могла забыть, что «Матери Вуковара» не хотели иметь с нами ничего общего именно потому, что мы были судебно-медицинскими экспертами. По их мнению, мы выбрали неправильную сторону науки, уголовного кодекса и правоохранительной системы.￼

Глава 16

Голоса мертвецов

Спустя несколько недель после начала раскопок я все еще думала о «Матерях Вуковара», однако все чаще я чувствовала, что все делаю правильно, и даже во время коротких визитов Билла, который, как и прежде, был ужасно непоследовательным, я сохраняла эту свою уверенность. Однажды утром Билл отчитал меня перед коллегами за то, что я «допустила» следователей МТБЮ к раскопкам могилы. Его слова очень сильно задели меня, поскольку я несколько дней пыталась вытащить этих самых следователей из могилы, но не смогла этого сделать, поскольку мне казалось, будто у меня недостаточно административных полномочий – мне же никогда официально не доверяли руководство. В тот же вечер Билл, как ни в чем не бывало, поинтересовался, вернусь ли я на миссию после свадьбы моего двоюродного брата, 12 октября, и шутливо добавил:

– Мне придется забрать… Так, Патрика, Дороти… Хосе Пабло – представляешь сколько нужно народа, чтобы заменить тебя, Клиа!

Биллу требовалось многое организовывать и планировать – эксгумации проводились и в Боснии, и в Хорватии. Он физически не мог присутствовать в обоих местах одновременно, хотя, думаю, очень этого хотел. Возможно, именно поэтому он с периодичностью раз в две недели наведывался к нам, а его «Лендкрузер» оказывался иногда измазан свиным навозом – Билл срезал путь и ехал полями.

Могу предположить, что свое недовольство от невозможности раздвоиться Билл выплескивал на всех нас, и в частности на меня. Впрочем, меня куда больше волновала простуда, которую я подхватила от Дуга и которой заразила Ральфа. Бедняга в жаре отправился чистить зубы с расческой вместо зубной щетки. Билла тоже скосило простудой, так что транскрибировать его полевые аудиозаписи было настоящим испытанием: «Тело номер шестьдесят один одето в синий, э… вязаный… свитер с горизонтальными полосками и с ремнем, и с длинными рукавами». И что он хотел сказать? На трупе была рубашка? Или речь о свитере? Потребовалось свериться с бумажным полевым журналом.

Больше всего меня занимало, что скрывает могила. Я раскопала одно тело, лежавшее в позе эмбриона. Этот сам свернулся клубочком? Или его заставили принять такую позу – я видела это в Боснии, там убийцы заставляли обреченных на смерть свернуться клубочком, потому что в таком случае больше человек умещалось в могилу? На некоторых телах были похожие зеленые брюки и синие свитера, и я знала, что они были пожертвованы госпиталю в Вуковаре. У одного из трупов была перебинтована голова. Нередко нам встречались частично скелетированные останки. Например, у одного мужчины торчала из могилы свободная от мягких тканей передняя подвздошная кость, то есть передняя часть бедренной кости, в то время как торс погибшего был полностью покрыт мясом. Рядом я обнаружила голову с сохранившимися темно-каштановыми волосами. Я думала, что неподалеку обнаружится и тело. Но тела не было. Я продолжила копать, ожидая увидеть кости или омыленные ткани, но нашла бедра и ступни, принадлежащие другим телам. В конце концов я поняла, что тело темноволосого мужчины ушло вниз в могилу. Все потому, что он сидел или стоял, в то время как остальные мертвецы лежали. На его лбу виднелись маленькие круги ярко-бирюзовой плесени. Этот человек не раз возвращался ко мне во снах, причем как в хороших, так и в кошмарах. Его голова всегда была приплюснутой, толщиной всего несколько сантиметров. Однажды мне приснилось, что я протираю поверхность стола и поначалу не понимаю, что в ней застряла голова. Я просто вожу губкой по гладкому дереву, а темные пряди волос с его макушки тянутся то влево, то вправо, и так много раз. В другом сне я забралась на дерево, собирая куски тела разорванного взрывом человека, его голова висела на ветке прямо возле меня и следила за мной взглядом. Сны о мертвом человеке ушли уже после завершения миссии.

Я жила по довольно четкому графику: с утра едем на объект – я читаю «Падение Югославии» Миши Гленни и отвлекаюсь только для того, чтобы кивнуть счастливому старику, что подстригал чем-то типа большого ножа лужайку перед своим домом (прямо как фермеры в Кибуе!); приехав, я беру инструменты и начинаю работать – снимать слой за слоем почву, отделять улики от мусора, описывать найденные тела; после меня ждет ужин – горячая пища, обычно сардельки или что-то типа того и яблочное пюре; после просматриваю сделанные за день записи в журнале, стараясь не уснуть прямо за столом. Нередко я падала спать еще до десяти вечера.

Пока что могила соответствовала нашей оценке, однако, хотя площадь мы вроде бы определили верно, тел обнаружилось больше, чем ожидали. У нас уже было свыше полусотни трупов. Мы полностью сняли верхний слой почвы и теперь могли углубить траншею вокруг захоронения. Таким образом, верхний слой тел находился на уровне талии. Вскоре и могила, и техническая траншея стали очень глубокими, поэтому Камбл вырубил ступени в земле. Те два ботинка, что я нашла в самом начале работ практически на поверхности, были первыми в нескончаемой череде обуви, которую мы обнаружили позднее.

Ощущение, будто мы звери в зоопарке, становилось все сильнее. Мы почти никогда не оставались одни: по краям могилы обязательно торчали какие-нибудь наблюдатели за соблюдением прав человека, съемочные группы, официальные делегации – в основном из Интерпола или из Миссии наблюдателей Европейского сообщества (МНЕС). Все визитеры задумчиво хмыкали, качали головами и всячески «выражали озабоченность». Мы же в это время занимались тщательной очисткой всего, что находилось в могиле, – готовили ее к тому, чтобы сфотографировать перед началом эксгумации. Эти снимки в дальнейшем стали частью доказательной базы в судебных процессах над обвиняемыми в преступлениях против человечности. Мы знали о важности такой очистки еще с Боснии, но присутствие Ральфа в качестве археолога и фотографа гарантировало, что эта часть работы будет сделана на совесть: он знал, что грязные тела на фото будут выглядеть как грязь, а вот очищенные – как доказательство. Так что нам надо было очистить тела как можно лучше, чтобы на снимке были видны волосы, одежда, обувь. Одни из нас работали по краям могилы, а другие, как мы с Мелиссой, у земляной насыпи, ведшей от края к центру. Работать приходилось сидя или на корточках: постоянно тянуться вперед, откидывая счищенную землю назад и вверх, в стоящие там ведра. Это было тяжело, поэтому мы часто сменяли друг друга. Поскольку земля сначала оказывалась на насыпи, провести раскопки там можно было только после того, как мы расчистим и эксгумируем все остальное.

Мы с Мелиссой провели несколько дней, руками выгребая землю из глубоких провалов между телами. Мне вспоминается один день: было ветрено, грозного вида тучи собрались прямо над нашей палаткой. Мы работали в могиле, от ветра стены палатки колыхались в ритме песни Corazon Сильвио Родригеса – именно она играла в моем плеере. Кассету мне подарил Хосе Пабло еще в Боснии. Мы с Мелиссой довольно бодро счищали землю, собирали ее в ведра и выносили. Мне было жаль Эванджелин, филиппинского следователя МТБЮ, которую поставили очищать края могилы – работа большей частью сидячая, а потому ужасно неприятная в холодный день. Мы работаем, и вдруг я замечаю, что Эванджелин высыпала землю и мусор в провалы между телами, с таким трудом вычищенные мной и Мелиссой. Я пытаюсь сохранять спокойствие, не жалуюсь и не показываю своего разочарования – о хороших фотографиях можно забыть. Я чуть не плачу. Чтобы успокоиться, я вспоминаю, как Эванджелин случайно открыла дверцу нашего контейнера, когда я переодевалась, а она смутилась и сказала:

– Ой, прости, дорогая, – помню, мне было очень приятно от того, что меня назвали дорогой.

Утром 20 сентября случилось то, что заставило почувствовать себя героиней книги. Клайд Сноу, которому предстояло руководить работой по исследованию и идентификации тел в морге, приехал на могилу с коротким визитом, который почти совпал по времени с визитом судьи Луизы Арбур, главным обвинителем Трибунала. Билл с Клайдом были полностью поглощены дружеской беседой, поэтому Клинт попросил меня провести для судьи Арбур экскурсию по объекту, изложив ей «точку зрения антрополога». Однако стоило мне начать, как Билл не удержался и сам взялся за дело, так что мне осталось просто наблюдать за происходящим. Клайда, одного из моих профессиональных героев, представил Эрик Стовер (с ним я с большим удовольствием познакомилась на прошлой неделе) – писатель, который первым рассказал о Клайде и его работе в «Свидетелях из могилы». Именно книга Стовера помогла мне понять, чем я хочу заниматься в жизни. Я смотрела на них и думала: «Это Клайд Сноу. Это точно он! А рядом с ним Эрик Стовер! А прямо у меня за спиной, с киркой в руках, стоит Луис Фондебридер (один из основателей аргентинской группы). Он предлагает мне глоток воды из фляжки, а шапка у него такая же, какую носил мой брат, когда мы были детьми! Нет, это уже слишком». Я постоянно улыбалась, будто меня вписали в одну из последних глав «Свидетелей».

Потом Эрик о чем-то громко спросил меня, я ответила нет, и тогда Клайд сказал:

– Клиа, – он назвал мое имя! – а как насчет голов с сохранившимися волосами? Вы находили что-то такое? Эта графа есть в форме базы данных по пропавшим без вести.

Тогда я отошла и показала ему голову с множеством волос, он также спросил, не находили ли мы головы с бородами, я ответила, что мы находили такие в Боснии, но здесь пока нет. А затем он сказал:

– Я не думаю, что мы встречались раньше, – и протянул мне руку.

Я пожала руку и ответила:

– Я – Клиа, очень приятно познакомиться.

– Я – Клайд Сноу.

– Да, я знаю, кто вы! – выдохнула я.

Мы втроем продолжали общаться и обсуждать этот объект, Клайд пригласил нас поужинать с ним в Загребе, когда мы закончим здесь, но мне казалось, что я просто не могу его отпустить, не могу перестать смотреть на него. Клайд Сноу был моим кумиром на протяжении шести лет. Его способности судебного антрополога, его готовность предложить свои таланты далеко от дома и его решимость сделать аргентинскую команду независимой группой – все это вдохновляло меня. И вот он стоит передо мной, высокий, с трубкой в зубах. В тот день я почти не видела Сноу, потому что съемочная группа брала длинное интервью у него, Билла и Эрика. Работе съемочной группы время от времени мешали то шум экскаватора, то пение иорданских солдат, стоявших на крыше своего БТР «по ту сторону забора».

Что касается судьи Арбур, то в тот день она не ограничилась общей экскурсией, а пожелала лично спуститься в могилу (что вызвало легкий шок у кого-то из ее окружения) и задала много весьма ценных вопросов. Она отнеслась к этому месту с уважением и видела в нем не столько могилу, сколько хранилище ответов. Их было больно, но необходимо услышать. Я испытывала к судье Арбур искреннее уважение, а когда она взяла меня за руку, спускаясь в дренажную траншею, я почувствовала волнение. Четыре года спустя судья Арбур приехала в Лос-Анджелес, чтобы выступить перед гражданской группой, и я встретилась с ней, будучи одета в обычную одежду. Я была последней в очереди на фотографирование, большинство из тех, кто стоял до меня, были местными бизнесменами или филантропами. Когда подошла моя очередь, я, волнуясь, сказала, что я – тот человек, чью руку она держала, спускаясь в братскую могилу в Овчарах. Я подарила ей фотографию, на которой была запечатлена команда, работавшая на той могиле, и она приняла ее с большим удивлением и удовольствием, спросив, не знаю ли я Клинта Уильямсона, ее представителя на том объекте. Потом я познакомила ее со своими родителями, и она сказала им:

– Ваша дочь – очень храбрый человек.

Судья Арбур жестко и бескомпромиссно исполняла свой долг во время своего пребывания на посту в МТБЮ, и она всегда отдавала должное важности и потенциалу судебно-медицинской экспертизы. В Лос-Анджелесе она выступила с зажигательной и познавательной речью, посвященной будущему международной юстиции. Я слушала ее со слезами на глазах, испытывая гордость за то, что была в конечном итоге частью команды судьи Арбур, а также за что-то необъяснимое, произошедшее тем холодным днем на другом континенте, на вершине холма, где, как выяснилось, покоилось более чем 260 человек.

На следующий день Билл провел совещание перед работой. Это была одна из лучших встреч такого формата, которую он проводил, поскольку она прошла в палатке с деревянным настилом, а не в машине, как в Руанде, где из-за ветра ничего не было слышно, и не прямо в могиле, как в Боснии, где, как я записала в дневнике, «нам приходится не только наблюдать за хаотичными прыжками Билла по могиле, но также безуспешно пытаться разобрать, что он там бубнит себе под нос». В палатке Билл похвалил нас за проделанную работу и сказал, что ему очень нравится, как у нас все организовано. Просто нужно ускорить процесс. И с этой целью он привез нам на помощь из Боснии Фернандо Москосо, Дэвида Дель Пино и Патрика Майерса. Четверо французских специалистов также присоединятся к нам в ближайшие несколько дней, когда мы начнем более плотно заниматься эксгумацией. Пока мы говорили, фотограф Жиль Перес ходил по насыпи и фотографировал тела в могиле. Одетый в черное с головы до ног, он казался удивительно чистым.

Через неделю из Боснии прибыло подкрепление, и мы приступили к эксгумациям. Поскольку условия были почти идеальными (ровная без уклона могила на искусственном возвышении, окопанная траншеями с трех сторон), мы могли проводить наши обычные процедуры максимально эффективно. Одна команда фотографировала тела, положив рядом доску с номером, заносила их местоположение в электронную карту, записывала информацию в журнал, складывала руки или кости рук в отдельный пакет, который прикрепляли к одежде. Затем другая команда эксгумировала останки и складывала их в пронумерованный мешок, при необходимости отодвигая на время другие тела, если они мешали. Наполненный останками мешок укладывали на носилки, с большими усилиями поднимали на руки и выносили из траншеи (это стало намного проще делать после того, как Камбл построил пандус в южном конце могилы). Затем носилки транспортировали в рефрижераторный контейнер, стоявший сразу за белым забором.

Первый день с новыми помощниками прошел довольно суматошно, поскольку нам пришлось приспосабливаться друг к другу, а Билл забыл, что он сам решил, что руки будут складываться отдельно от основных останков. Он постоянно кричал: «Где рука этого парня? Где его чертова рука?», – и нам приходилось каждый раз отвечать ему: «Она в сумке, которая привязана к его поясу, Билл». Съемочная группа сидела прямо в траншее, интервьюируя Билла в разгар рабочего процесса («Но как ты себя при этом ощущаешь?»), а Билл одновременно эксгумировал, отвечал на вопросы и философствовал. Но даже он к концу первого дня эксгумации отметил, что работа продвигается даже быстрее, чем он надеялся. Я заметила, что Патрик, Дэвид и Фернандо были одеты в одинаковые темно-синие свитера, и спросила их, как так получилось, на что Патрик ответил:

– О, Биллу нравится, когда мы в них.

Вскоре мы стали называть их Мальчики Билла или Служба уборки тел Билла.

Однако, хотя мне и нравились эти ребята, я заметила, что после прибытия их «команды мечты» состояние могилы ухудшилось. Наши траншеи оказались буквально завалены использованными хирургическими перчатками, бумажными упаковками и обрывками ленты. Помимо этого, в конце дня по всей могиле валялись ведра, лопаты и кисти, застывшие в серой грязи, а также нечищеные лопатки, воткнутые в стены траншеи, за ночь они буквально «приваривались» к почве, и вытащить их было очень сложно. Однажды вечером я сказала Биллу, что пора провести уборку, на что он крикнул через всю площадку:

– Эй, парни, вы должны бросать резиновые перчатки сюда, а не на землю, – и собрал все перчатки, но остальной мусор остался валяться там, где был.

В конце рабочего дня Мелисса, Ральф и я убирали могилу за всеми, дождавшись, пока остальные уйдут переодеваться. Мы очищали и складывали инструменты вместе (лопаты с длинными ручками, лопаты с короткими ручками – отдельно штыковые и отдельно совковые, кирки, совки), чистили и убирали ведра, оттаскивали все пакеты для складывания рук, бумажные пакеты для дополнительной упаковки голов и черепов, ставили в ряд носилки и прислоняли тачки к стене, чтобы в них не попал мусор или капли дождя.

Мы делали все это не для того, чтобы настоять на своем или показать, кто тут главный. Вовсе нет. Просто невозможно было бы эффективно работать, цари на могиле бардак. Вдобавок проще простого травмироваться, наступив на кирку или поскользнувшись на лопатке. Ну и потом, чистые инструменты служат дольше, что крайне важно в условиях ограниченного финансирования.

После того как я пришла в ярость, увидев, что контейнер для переодевания превратился в вонючую, заляпанную грязью дыру, несмотря на табличку «Хранить только носки», стало понятно, что мое чувство собственности за несколько недель успело распространиться на могилу, тела и вообще все, что имело хоть какое-то отношение к ней. Но мне напомнили о том, что нельзя забывать о более широкой перспективе. Когда я помогла коллегам поднять тело, мы обнаружили под ним сломанные костыли, когда в кармане пиджака другого тела Луис нашел бумажник, который я приняла за клубок спутанных ниток, – я поняла, что опознание этих людей будет закончено всего за несколько дней. «Матери Вуковара» вскоре узнают правду.￼

Глава 17

Матери

Шуточки Билла по поводу моего неизбежного отъезда 30 сентября немного подняли боевой дух (нет).

– Двадцать девятого числа будем работать всю ночь, а часа в четыре утра выедем в аэропорт Загреба, – объявил он.

– Да, конечно, я вполне обойдусь без душа и прочих мелочей.

Билл в ответ искрометно пошутил:

– Ну-у-у, достаточно просто объяснить всем, что в радиусе десяти метров от тебя лучше никого не сажать, но, увы, вряд ли нас поймут… Так что, Клиа, прости, но тебе придется остаться здесь.

Вечером накануне моего отъезда вся команда по настоянию Билла отправилась в ресторан «Леди М» в Винковцах. Я уже бывала там вместе с Клинтом и Биллом. Пришли все, включая французских наемников и членов съемочной группы. Вечер прошел спокойно и был отмечен оживленной дискуссией на тему, как бы мы себя чувствовали, если бы нам пришлось десятилетиями дожидаться ареста и суда над обвиняемыми в преступлениях, жертвы которых лежали в раскопанных нами могилах, как это происходило с некоторыми военными преступниками времен Второй мировой войны.

Когда на следующий день мы выезжали из Овчар, количество эксгумированных тел – после утренних эксгумаций и ввода данных в электронные журналы, – почти достигло семидесяти. Был раскопан весь верхний слой и начало следующего. Ральф тоже уезжал, и мы прощались: со всей командой, с иорданцами, отдавшими нам честь, с французами, расцеловавшими меня в обе щеки, с бельгийцами, махавшими нам руками, со съемочной группой, оставившей мне визитки, с Луисом (на прощание он сказал мне: «Расслабься, ни о чем не волнуйся, наслаждайся Загребом»), с Дэвидом, который хмыкнул, что я уезжаю в хорошей компании (может, он намекал на то, что теперь его ждет долгая и утомительная эксгумация), и, наконец, с Владимиром, который попросил меня улыбнуться на прощание (в последние две недели он лично давал мне по пятьдесят пфеннигов за каждую улыбку).

Мы ехали с Биллом, и он, естественно, гнал как сумасшедший. Лежавшие на приборной панели ручки, фонарик, рулон туалетной бумаги, «могильный» галстук слетели на первом же крутом повороте. Я смотрела в окно и ждала, когда закончится трасса с высокими живыми изгородями и мы выедем на шоссе Братства и Единства. Только тогда я смогу расслабиться: Ральф сменит Билла за рулем. Я вспомнила о полученных за эту миссию повреждениях. Ушиб большого пальца, «спина могильщика», мозоль на костяшке левого кулака, синяк на внутренней стороне бедра и мозоль на указательном пальце правой руки. Достойно. Наконец Ральф сел за руль, Билл пересел назад, попытался было читать книгу, но быстро уснул. Солнце клонилось к закату, под колесами шуршал нормальный, без выбоин, асфальт. Больше не нужно было объезжать выбоины, коз, коров и свиней, стариков и детей, навстречу нам уже ни за что не попадется хромая телега или еще какая-нибудь повозка, например переделанная газонокосилка. Сейчас все это кажется как минимум интересным, но тогда… Тогда я ужасно устала от разрухи.

Ближе к Загребу Билл вновь взялся за руль – и мы немедленно заплутали. Еще бы! Билл вообще не смотрел на дорожные указатели. Было темно, но, к счастью, горели уличные фонари. Сделав запрещенный разворот через пешеходный переход и почти продырявив живую изгородь, Билл выехал к знакомому «Макдональдсу» и припарковался. Зайдя внутрь, мы почувствовали себя очень грязными по сравнению со стильными молодыми хорватами и заказали себе гамбургеры и картошку. Мы поселились в отеле «Дубровник», и у меня буквально начала кружиться голова, когда я пыталась одновременно принимать ванну, смотреть телевизор и изучать площадь под окном, где ездили старомодные трамваи, стояли крытые тележки, торговавшие блинами, и прогуливались пары.

Той ночью контраст между увиденным из окна отеля и увиденным за прошедший месяц из окна нашего микроавтобуса разом вытащил впечатления последнего времени из темницы моей памяти. Мы проехали всего несколько часов по трассе, но казалось, что здесь уже какой-то другой мир. Я вспоминала все, что еще недавно было таким обычным, каждодневным, вроде старушки, которую я видела каждый вечер: она сидела на крыльце перед своим домом рядом с пустой табуреткой, всегда в компании своей маленькой собачки. Если она сидела на табуретке, значит, у нее был гость. Я вспоминала и не очень обыденные вещи, например тот день, когда в Вуковаре забросали камнями колонну ООН, из-за чего наш военный эскорт повез нас домой другим маршрутом. Мы проехали мимо статуи, на бетонном основании которой был аэрозольной краской нарисован зеленый крест с четырьмя повернутыми буквами «С» в каждом углу: это символ сербских националистов, означающий «Само слога Србина спасава», то есть «Только единство спасает сербов». И я подумала о могиле, оставленной заботам других, о Клайде Сноу, ждущем трупы в Загребе, чтобы начать наконец их исследовать. Я вспомнила, что некоторые мужчины в могиле были одеты в две пары брюк – прямо как в Руанде. В той Руанде, где начался мой путь миссионера-судмедэксперта. Прошло всего десять месяцев после Кибуе, а я чувствовала, как будто занимаюсь всем этим уже долгие-долгие годы. И в то же самое время эти воспоминания из Кибуе – о телах в двух парах брюк или нескольких комплектах нижнего белья – были свежи, будто все произошло вчера. Они и сейчас так же свежи.

Всего группа в Овчарах эксгумировала из братской могилы более 250 тел. Клайд принимал их в Загребе и сам регистрировал. Помимо вскрытий и антропологического анализа проводилась работа по исследованию найденных вещдоков и их сравнительному анализу по базам данных по пропавшим без вести из вуковарского госпиталя. Как всегда, найденные у трупов личные вещи облегчили проведение предварительной идентификации, которую вскоре подкрепили результатами антропологического анализа по возрасту, полу, росту, цвету волос и индивидуальным особенностям каждого тела. Из Вуковара пропали тысячи человек, но найденные тела определенно принадлежали именно тем, кого вывезли из госпиталя, что подтверждалось показаниями единственного выжившего свидетеля, сумевшего выпрыгнуть из кузова едущего грузовика. Наступало время раскрыть глаза «Матерям Вуковара». Мне рассказывали, что многие из них полностью отвергали антропологическую экспертизу – ничто не могло убедить их в том, что тело принадлежит их родственнику: ни точное совпадение количества зубов, удаленных много лет назад, ни сросшиеся переломы, ни полное соответствие возраста, роста и пола. Было, однако и то, что эти женщины никогда не отвергали – это найденные личные вещи, хотя судмедэксперты считали, что эти предметы могут помочь лишь в предварительной идентификации. Одна женщина сдалась, признав, что тело мужчины принадлежит ее мужу, когда увидела ключ от входной двери своей старой квартиры, найденный в кармане его брюк. Этот факт был вначале установлен антропологическим исследованием. В конце концов «Матери Вуковара» вернулись к реальности – почти все тела были идентифицированы. Похороны проходили в течение нескольких недель, и некоторые из них показывали по телевидению. Увидев эти кадры, я не смогла сдержать слез. Мне хотелось верить, что, переосмыслив воспоминания этих женщин (и не только их) о прошлом, мы смогли изменить их будущее.￼

Часть пятая

Косово

2 апреля – 3 июня, 3–23 июля 2000 года

После того как в 1989 году президент Сербии Слободан Милошевич лишил провинцию Косово статуса автономии, косовские албанцы начали подвергаться систематическим притеснениям. Учителя, полицейские, профессора, врачи и шахтеры албанской национальности увольнялись, а на их места нанимали косовских сербов. У многих албанцев сожгли дома, немало человек убили. В 1999 году президент Милошевич отклонил ультиматум о выводе войск Югославской национальной армии из Косово и возвращении ему автономии, выдвинутый США и их европейскими союзниками. После этого НАТО начало операцию, в рамках которой подвергло бомбардировке сербские силы и военные объекты на территории Сербии и Косово. Это в некоторой мере помогло остановить массовый исход почти двух миллионов косовских албанцев, устроенный сербской полицией Косово и военными ЮНА. Когда албанские беженцы вернулись домой из соседних Албании и Македонии, теперь уже почти сто тысяч косовских сербов были вынуждены либо покинуть свои дома и бежать, либо спрятаться, опасаясь ответных репрессий. Более тысячи сербов было убито. Тысячи косовских албанцев пропали без вести. В конце 1999-го и 2000 году МТБЮ направил в Косово несколько международных групп судмедэкспертов и криминалистов в связи с выдвинутыми против президента Милошевича обвинениями в преступлениях против человечности и в военных преступлениях.

Глава 18

«Что такое МТБЮ?»

Полет в Цюрих обычно занимает пять часов. Как только самолет взлетел, я выудила из сумки журнал. В нем был опубликован репортаж двухлетней давности, посвященный месту моей новой командировки – Косово. В материале цитировались слова жителей села Рачак: они просили судмедэкспертов из других стран провести вскрытия тел недавно погибших здесь людей. Местные жители хотели доказать всем, что эти люди были убиты, а не погибли в бою, как утверждала косовская полиция. Журнал уже сильно обтрепался – я повсюду таскала его с собой и перечитывала тот репортаж. Мне было важно и, если честно, приятно, что люди, которые страдают и которых угнетают, осознают силу и важность криминалистики. Они были настолько уверены в этой силе, что требовали вначале прислать им судмедэкспертов для мертвых, а только потом – гуманитарную помощь для живых. Во-вторых, я частенько ссылалась на этот материал, когда читала лекции студентам. С этим потрепанным журналом я выступала перед сотней студентов:

– Вот провинция, где горят целые городские кварталы, где более 700 тысяч человек бежали из своих домов. Многие погибли. И чего же просят выжившие? Не миротворцев. Не военных наблюдателей. Судмедэкспертов.

Репортаж, в котором жители косовского села просили помощи судмедэкспертов, стал для меня очень личным. Он выступил своего рода лекарством от страха, поселившегося во мне после прочтения другой статьи, опубликованной несколькими месяцами ранее. В ней говорилось о судмедэкспертизе в Демократической Республике Конго. Так теперь назывался бывший Заир, переименованный генералом Лораном Кабилой после свержения им президента Мобуту. Во время захвата власти множество мирных жителей было убито или пропало без вести, в том числе 250 тысяч руандийцев, бежавших после геноцида в 1994 году. С тех пор они жили в лагерях на востоке Конго. И вот стали появляться сообщения, что многих беженцев убили солдаты Кабилы. Африка приросла братскими могилами. Организация Объединенных Наций направила в Конго аргентинскую группу судебно-медицинских экспертов для расследования, но когда группа прибыла, Кабила держал их несколько недель в Киншасе (на западе страны), а с востока пришли странные вести: военные эксгумируют могилы и сжигают тела. Прочтя эту статью, я вдруг почувствовала, что могла ошибаться, веря, будто судебная антропология и связанные науки, если применить их в расследовании нарушений прав человека, способны помочь искоренению спонсируемых государством убийств мирного населения. Репортаж из Конго доходчиво объяснял, что тираны всего мира не перестанут считать убийство кратчайшим путь к политическому триумфу. Разве что улики получше спрячут. Или уничтожат.

Подвергнуть сомнению основное представление о том, как устроен мир, уже достаточно большое потрясение, даже если оставить за скобками необходимость внесения и других коррективов. Я вернулась в аспирантуру после двух миссий в Боснии в 1997 году: проекта «Врачи за права человека» для Международной комиссии по пропавшим без вести в Сараево и судебно-медицинской миссии МТБЮ в Брчко. Через несколько дней после возвращения в Штаты я отправилась на свое первое занятие в университет Небраска в Линкольне: в полевой одежде, угрюмая и нелюдимая, в предвкушении, если у меня кто-то что-то попросит, я скажу:

– У меня даже ручки нет, – а затем рявкну: – Какой смысл в том, что мы сидим здесь и обсуждаем тонкости матрилокальности и ее влияние на гендерную идентичность, когда люди умирают по всему миру ПРЯМО СЕЙЧАС?

Однако вскоре я должна была признать, что трое моих профессоров не только хорошо эрудированны, но также отлично осведомлены о происходящих в мире вещах. Я расслабилась и признала авторитет университета, отдав должное таким его опциям, как свободный выбор тем для работы, что позволило мне исследовать такие предметы, как преколониальная Руанда, или же, воспользовавшись своим новым пониманием воздействия дисбаланса соотношения полов на популяцию эскимосов, применить его к постконфликтным группам, таким как «Женщины Сребреницы».

Как ни странно, но отдаленность от могил и моргов и в то же время постоянное погружение в тему, но уже на другом уровне, дало мне ясное понимание нужности моей работы во «Врачах за права человека» и международных трибуналах. Чем больше я читала о событиях, в результате которых было убито множество людей, чем чаще смотрела на эти гибели через исследовательскую оптику, тем большее эмоциональное наполнение приобретала моя работа на могилах. Бывало, по ночам я просыпалась от того, что мне приснилось, что я вновь в поле, вновь на захоронении. Утром я шла на занятия, речь заходила о какой-то концепции, и я думала: «О, это полностью применимо к Руанде». Потом по дороге домой я слушала по радио репортаж об аресте и отправке в Гаагу одного из обвиняемых в резне в Вуковаре. А потом была эта статья о Конго… Я почувствовала себя плохо физически. Но когда я узнала о просьбе жителей Рачака, я на секунду почувствовала, будто они обращаются лично ко мне. Журнал с репортажем из Рачака был первой вещью, которую я положила в сумку, собираясь в Косово.

В аэропорту Цюриха группа саперов из Зимбабве шагала вдоль рядов европейских туристов. Я знала, что саперы, скорее всего, добираются в Косово через Македонию, поскольку косовские аэропорты все еще не работали. Поэтому я решила последовать за саперами до выхода на посадку. Где обнаружился, конечно же, Хосе Пабло Барайбар.

Полет до Скопье показал нам страну, которая сверху выглядела вначале как Швейцария с ее альпийскими хребтами, затем как богатая пышными пастбищами и фермерскими полями Австрия и, наконец, как гористая, с пожелтевшими холмами Калифорния. Правда, вместо калифорнийских дубов здесь был ржаво-красный кустарник. Самолет начал снижаться, и я увидела еще больше фермерских полей, множество домов с крышами из красной черепицы и недостроенными верхними этажами – типичная картина для Греции, Боснии и Хорватии. С воздуха Скопье похож на дно ковша с изящно загнутыми вверх краями. Вдали виднелось Косово с его острыми заснеженными вершинами, словно нарисованными на небе.

Аэропорт Скопье напомнил мне загребский: небольшое здание с двускатной крышей, к которому просто подруливает самолет. Из здания к самолету подвозят открытый трап. Есть что-то необычное в том, чтобы выйти через заднюю дверь самолета. Это, наверное, как побывать в Африке. Внутри аэропорта нас встретили два администратора МТБЮ, приветливый американец Фил и молодая голландка Маделон Шара. На протяжении многих лет я обменивалась с Маделон факсами и электронными письмами, касающимися билетов на самолет и дат миссий, и мне было интересно увидеть ее вживую. Поначалу мне показалось, что ее красота и безупречный стиль в одежде не вполне совместимы с условиями работы в миссии, но со временем я поняла, что она умеет быстро приспосабливаться к обстоятельствам и хорошо знает свое дело. За нами в очереди за визой стоял блондин с всклокоченными волосами, и Маделон спросила его:

– Вы из МТБЮ?

Блондин растерянно посмотрел на нее:

– Простите? Что такое МТБЮ?

– Неважно, – быстро ответила Маделон и отвернулась. Это было в стиле Джеймса Бонда. Мне понравилось.

Бóльшая часть багажа еще не прибыла, в том числе вещи Жюстин Майкл, офицера из австралийской федеральной полиции. Жюстин оказалась единственной женщиной, кроме меня, купившей билет на наш самолет. Ее чемоданы остались где-то в Сингапуре, поэтому я отдала ей свой дополнительный комплект вещей: – от одежды до туалетных принадлежностей, – который лежал у меня в ручной клади. Я брала его как раз на тот случай, если меня настигнет та же участь.

Нас отвезли в офис МТБЮ, который располагался в бывшем посольстве Югославии: большой белый трехэтажный дом с видом на Скопье. Здание находилось в пригороде, со множеством домиков с розовыми кустами перед ними. Отсюда центр города с его многоэтажками, одним дорогим отелем и протекающей через весь город рекой казался несколько ирреальным. В офисе нас сфотографировали для временных удостоверений личности, мы подписали множество бумаг, а затем отправились в отель «Тасино Чесмице».

Я поселилась в одном номере с Жюстин. Она очень обрадовалась, узнав, что у меня есть фен. Когда она попыталась подключиться через свой мощный ноутбук к спутниковой связи, мой подержанный ноутбук (кажется, 1990 года выпуска) отключился. Я чувствовала себя инкогнито. Я побывала уже на пяти миссиях, но об этом было известно только Хосе Пабло. Пускай я кое-что знала со времен прошлых миссий, но многое изменилось: встреча в аэропорту со всеми формальностями (со списком имен всех участников), затем – сразу же – подписание документов. Неплохое начало. Возможно, за прошедшие четыре года МТБЮ удалось придумать, как улучшить организацию судебно-медицинских миссий. Быть может, в этот раз нам даже привезут подходящие лезвия для скальпелей.

На следующее утро к нам присоединились еще четыре археолога, один офицер полиции и несколько водителей. Мы отправились в Косово. Мы с Жюстин ехали в машине с водителем, которого звали Блерим, он был из Приштины. Наша колонна выехала из центра Скопье, заполненного «Лендкрузерами» всевозможных неправительственных организаций, и направилась к границе с Косово. Примерно половину пути трасса шла в гору, потом началась ровная дорога, пролегавшая по долине. Ожидание на границе продлилось около двадцати минут – ничтожно мало по сравнению со временем, проведенным в ожидании парома через Саву на границе Хорватии и Республики Сербской. Очередь состояла из гражданских автомобилей, нескольких пешеходов и колонны КФОР – сил НАТО в Косово – с танками. Будка пограничника была так высоко над землей, что ни сидящий в ней офицер не мог видеть нас, ни мы его. Блерим просто поднял руку с нашими паспортами и стоял так с минуту, пока из окна не показалась рука пограничника. Тот не удосужился взглянуть на нас или поставить какой-нибудь штамп, он просто забрал наши македонские визы. На этом все.

Мы продолжили свой путь. Слева вдалеке виднелись заснеженные вершины, чуть ближе – несколько домов-новостроек. Всюду лежали кирпичи, пиломатериалы и черепица. Это напоминало городки вокруг Винковци, возле Вуковара, где местное правительство раздавало бесплатно черепицу всем, кто решил вернуться и восстанавливать свой дом. Пейзаж сменился: теперь по обе стороны дороги простирались фермерские поля. Многие из них были вспаханы, видимо, люди готовились к посевной. Я увидела трех мужчин, обрабатывавших трактором темно-коричневую жирную землю. Дорога становилась все хуже, вокруг нас сновали длинные колонны КФОР с американскими солдатами на «Хамви», что сильно напоминало миссию в Боснии. Однако местность была другой – широкие долины или же равнины с видом на далекие горы, в отличие от сильно гористой Боснии.

Блерим сказал, что все население Приштины около 250 тысяч человек, хотя мне город показался более крупным. Мне вспомнился фильм «Бегущий по лезвию» – из-за сочетания высоких зданий и узких улиц, а также ощущения перенаселенности: город был переполнен машинами и людьми в черном. Множество машин ездило под знаками различных НПО – «Фармацевты без границ», «Всемирная продовольственная программа», «Аль-Харамайн», «Каритас», «Католическая служба помощи» и т. п. Все как в Кигали, пока там была ООН.

Нам надо было заехать в местную штаб-квартиру ООН за удостоверениями личности работников МТБЮ. И вот там-то я поняла, что МТБЮ пока не так эффективен, как хотелось бы. Во-первых, мы даже не смогли попасть в офис МТБЮ – охрана не пропускала никого без документов. Мы пытались объяснить, что как раз и пришли за этими самыми документами. Охраннику наше объяснение не понравилось, и мы попробовали другой подход:

– Мы вместе с Блеримом.

Ноль реакции. Похоже, охранник вообще не знал, кто такой Блерим. Это было хуже, чем быть задержанными иорданскими миротворцами у ворот объекта Овчара. Не знаю, как могла разрешиться эта ситуация, если бы не случайно проходивший мимо сотрудник МТБЮ. Он узнал нас и впустил. Охранник отреагировал невозмутимо:

– Проходите, – и махнул в сторону рамки металлоискателя.

Следующий час мы провели в холодном конференц-зале, заполняя бумаги. Наш полевой координатор ирландец Имонн Смит объяснил нам, чем мы будем заниматься в течение следующих нескольких дней (искать места для проживания в Призрене и проходить курс по минной безопасности) и вручил информационный пакет. Да, информационный пакет. Это вдохновило меня записать тогда в своем дневнике: «Все кажется более организованным, чем в предыдущих миссиях, но на деле просто стало больше бюрократии, и нам по-прежнему ничего не говорят об объектах». В подтверждение моих мыслей Хосе Пабло, главный антрополог МТБЮ, пришел в конференц-зал спустя несколько часов и заявил, что и сам ничего не знает и нам нужно просто ждать инструкций, которые поступят через пару дней. А пока нас отвезут в Призрен, город на юго-западе страны, где мы теперь будем жить.

Блерим вез нас мимо Косова Поля, заброшенного аэропорта и городка Малишево. Кое-где разрушенные дома в Малишево начали восстанавливать. Во многих зданиях, несмотря на то что они были все в копоти от пожаров, жили люди, и на каждом почерневшем от сажи балконе верхнего этажа белела спутниковая тарелка. На обочине дороги лежали сваленные в кучу овечьи шкуры, придорожное кладбище Освободительной армии Косово (ОАК) было украшено яркими венками и флагами, на поле было множество свежих могил, огородные грядки кто-то заботливо укрыл полиэтиленом, по спуску к городу Ораховац были разбиты виноградники.

В Ораховаце Блерим остановил машину перед высокими воротами и посигналил. Охранник открыл ворота, и мы припарковались перед приземистым прямоугольным зданием – это был морг МТБЮ. Я с удивлением обошла вокруг него, сравнивая с импровизированными моргами из предыдущих миссий. Внутри отремонтированного здания расположилась приемная, комната, где родственникам выдавали одежду для опознания, комнаты для хранения вещдоков, несколько ванных комнат, рентген-кабинет с освинцованными стенами, там было электричество и вода, а также – получите и распишитесь – столы для вскрытий со встроенными раковинами и вытяжные шкафы. Я была в шоке. Я понимала, что мои коллеги не смогут этого оценить: во‐первых, никто из них не был патологоанатомом или антропологом, которому предстояло работать с этим оборудованием, а во‐вторых, они не могли знать, как сильно все это отличается от палатки в Руанде или боснийского морга без окон, света и воды образца 1996 года. Затем я задумалась, какое применение может иметь такое специализированное здание после ухода МТБЮ, поскольку это последняя миссия в Косово? Смогут ли морг использовать местные судебно-медицинские группы, если будут созданы комиссии по поиску пропавших без вести, как это произошло в Боснии?

В Боснии поиском пропавших занималась Ева Клоновски, антрополог из Польши, с которой я познакомилась в 1996 году в морге в Калесии. В 1997 году она попросила меня и Бекки Сондерс провести от лица «Врачей за права человека» серию семинаров о методах эксгумации по всей Боснии и Герцеговине для сотрудников правоохранительных органов. Затем уже Международная комиссия по делам пропавших без вести обратилась к «Врачам за права человека» с просьбой оценить потребности в оборудовании для только что созданных местных групп судмедэкспертов. Мы вместе с Евой провели исследование, опросили персонал моргов, судебных и больничных патологоанатомов, и по результатам нашего отчета комиссия выделила этим группам финансирование на сумму в 250 тысяч долларов. Ева всегда находила время и возможности помочь боснийским группам судмедэкспертов. Для нее это было делом чести. Но мы только начинали работать в Косово, и я решила, что пока правильнее не задавать вопросов.

Блерим усадил нас обратно в машину, и мы продолжили путь в Призрен. К этому времени мы хотели либо есть, либо пи́сать, но увы: тот участок дороги, по которому мы ехали, был настолько разрушен войной, что, несмотря на все усилия Блерима, машина ползла как черепаха. Водители перед нами тоже еле двигались, то и дело попадая в выбоины. Чем ближе мы подъезжали к Призрену, тем хуже становилась дорога: машины, лошади, телеги и фургоны едва плелись. В воздухе висела пыль, из-за чего яркие неоновые вывески придорожных забегаловок казались выцветшими. Имонн говорил, что Призрен – это самый красивый город Косово. Я знала, что нужно подождать до утра, чтобы проверить это утверждение.

Нас заселили в гостиницу «Призрены». Я снова делила номер с Жюстин. В комнате было холодно, сетки на кроватях провисали, но это было намного лучше, чем остаться на улице под начавшимся дождем. Кроме того, в кранах была вода – и горячая тоже! – а электричество работало без перебоев. Я с благодарностью улеглась в постель, укрывшись тонким одеялом цвета лосося, согревающие свойства которого были весьма сомнительными – его в куче мест прожгли сигаретами. Перед сном я записала в дневнике пару мыслей: неужели теперь к группе судмедэкспертов стали относиться как к сотрудникам ООН – то есть примерно как к трудным детям, которых гоняют с места на место, – или мне просто показалось.

При свете дня Призрен действительно оказался очаровательным городком, украшенным протекавшей через него и заключенной в оправу из скал рекой. Старый город располагался на другом берегу, туда вели древние каменные пешеходные мосты. Увы, оценить его красоту не удалось – нам пришлось на время вернуться в штаб-квартиру ООН в Приштине, чтобы встретиться с Нэнси Барретт, координатором Транскультурной психосоциальной организации (ТПО). TПO представляла собой команду из местных и иностранных врачей, студентов-медиков и психологов, которые собирали прижизненные данные для использования при идентификации тел. Они делали свою работу до нас и собирались продолжить ее после запуска нашей миссии. Барретт обещала, что они будут поддерживать семьи жертв, живущие возле мест массовых захоронений, а также будут поддерживать нас. Я не знала, имела ли она в виду психосоциальную или административную помощь, но в любом случае это было бы полезно. По ее словам, самым важным аспектом их системы работы является то, что работники ТПО становятся частью нашей команды. Барретт была очень позитивной (но не восторженной) и независимой, и я подумала, что, скорее всего, увижу ее через три недели абсолютно разочарованной, поскольку большинство людей, с которыми она может связаться в МТБЮ, вряд ли способны разделить ее позицию «Давайте помогать друг другу». Некоторые из ее коллег представились: Амор был полевым координатором, а Бенни в прошлом году работал с «Врачами за права человека», собирая показания перемещенных косовских албанцев, бежавших в Албанию. Затем Барретт попросила Хосе Пабло представить свою команду. Он сделал это немного в стиле Билла, пробормотав наши имена, но ни словом не обмолвившись о том, чем мы занимаемся. Впрочем, Барретт это не смутило, и она решительно пригласила нас выпить по чашке кофе и познакомиться поближе в неформальной обстановке.

Мы с Бенни, Амором и Луиджи (последний изучал культурную антропологию) обсуждали важный вопрос: что делать, когда семьи хотят увидеть останки? Они заметили, что разные люди реагируют по-разному, поэтому ТПО пытается в каждом конкретном случае определить, что способен перенести тот или иной человек. Мы также поговорили, как судмедэксперт может понять, что его эмоции начинают влиять на работу. Когда я рассказывала о племяннице священника из Кибуе, о своем желании сделать что-то большее для нее, на мои глаза навернулись слезы. Я подумала: как я буду справляться с собой, если мы начнем откапывать семейные захоронения, что, по словам Хосе Пабло, весьма вероятно.

Чуть погодя мы получили самые подробные инструкции, которые я когда-либо видела: как определять мины и избегать их. Тут была своя специфика, и нам показали слайды со знаками, которые чаще всего используются в Косово для предупреждения людей о минах: бутылки на ветках, груды камней, срубленные и скрещенные ветки, тропы, расходящиеся в разные стороны, коровьи черепа, подвешенные между деревьями. После слайд-шоу для нас провели полевое занятие по программе ООН по информированию о минной опасности, где показали образцы мин, обнаруженных за последнее время. Затем нас отвели на заброшенный двор между двух зданий, где стоял кузов военного джипа, и попросили найти двадцать пять признаков мин и боеприпасов. Мы упустили большинство из них – не только растяжку, на которую наступили, но и звездообразные взрыватели на противопехотных минах, притаившихся в невысокой траве. Военный, проводивший инструктаж, ткнул телескопической указкой в точку на земле, но я так ничего и не смогла разглядеть, пока он не отодвинул в сторону несколько травинок, показав на спрятавшийся там маленький детонатор. Я редко видела, чтобы такой маленький объект выглядел столь угрожающе. Когда мы вернулись в Призрен, я заметила, что на заброшенном доме, мимо которого ходила несколько раз, нарисованы знаки, о которых нам только что рассказали: зеленая перевернутая буква V, нанесенная аэрозольной краской около входной двери.

Последним из запланированных мероприятий перед началом работ было выступление Джеймса Миллса, специалиста МТБЮ по вопросам социального благополучия. Это была моя первая миссия, где МТБЮ пригласил специалиста такого рода. Мне было очень интересно послушать его и увидеть реакцию других. Имонн сказал о Джеймсе так:

– Я думаю, все, что говорит этот человек, имеет первостепенное значение, поэтому я прошу вас, даже если вы думаете, что вам это не нужно, держите свое мнение при себе, чтобы те, кто хочет его услышать, смогли это сделать.

Джеймс начал с рассказа о различных физиологических аспектах стресса: повышенном кровяном давлении, мышечных спазмах и т. п. Он описал «стресс, обусловленный чрезвычайной ситуацией» и реакцию «бей или беги». Естественно, я вспомнила о ночи со стрельбой на озере в Руанде: тремор в руках, длившийся несколько часов, потеря аппетита, прижатая к сердцу рука, обострившийся слух. Я также вспомнила чувство облегчения – невероятного облегчения – когда смогла наконец покинуть то место.

Мои воспоминания явно коррелировали с тем, о чем говорил Джеймс: о разнице между кратковременным и длительным стрессом, об адаптации, которая работает какое-то время, пока не заканчивается истощением. Он привел в пример местных косоваров, работавших переводчиками для ООН в Митровице (север Косово). Одна женщина не могла смотреть на мужчину, после того как увидела, как его избивали; другую мучали кошмарные сны о ночи, когда она услышала через стену крики – там избивали людей. Работники офиса Трибунала в Гааге, занимавшиеся сортировкой фотографий и интервью, страдали от посттравматического синдрома. Джеймс выразил надежду, что отпуск позволит им восстановиться и продолжить свою работу.

Джеймс также рассказал, что консультировал «высокопоставленного штатного сотрудника ООН, пожелавшего остаться неназванным», работавшего в Руанде. Этот мужчина принял младенца из рук местной женщины, сказавшей, что это ее последний выживший ребенок. «Пожалуйста, заберите моего ребенка, – умоляла она, – я не могу больше видеть, как умирают мои дети». И в этот самый момент младенец умер. С тех пор человека мучило чувство вины и бессилия, а также преследовали приступы плача и ночные кошмары. Джеймс организовал для него психологический дебрифинг, после чего тот взял шестимесячный отпуск и улетел в Нью-Йорк. Думаю, этот человек все еще восстанавливается.

Я слышала о психологическом дебрифинге, но так и не поняла, что именно он собой представляет. Джеймс определил психологический дебрифинг как психологический, образовательный и когнитивный процесс, цель которого не заставить вас забыть какие-то неприятные события, но найти им такое место, чтобы они не мешали двигаться дальше. Нашей команде пообещали, что перед тем как мы покинем эту миссию, Джеймс проведет с каждым «дебрифинг по передислокации», чтобы подготовить к обычной жизни. (Увы, со мной так никто и не провел дебрифиниг. А я очень этого ждала.)

Джеймс призывал нас следить за своим состоянием – физическим и ментальным. Также он напомнил нам, что поддержка со стороны коллег имеет огромное значение: надо со вниманием относиться к тем, кто нас окружает. И если ты видишь, что коллега на грани истощения, помоги ему – поговори с ним, поддержи. Я думала, что поддерживать физическое здоровье не составит проблем – буду ежедневно прогуливаться у реки в Призрене, а вот насчет ментального… Ну-у-у, надеюсь, я справлюсь. Мне понравилась уважительная реакция моих коллег на Джеймса. С большинством из них я едва была знакома и почти не разговаривала, но начала присматриваться: с кем из них я могла подружиться, кроме Жюстин?

Мой энтузиазм немного поутих после того, как Джеймс спросил, есть ли у нас комментарии или вопросы. Один человек, американец, поднял руку, и Джеймс дал ему слово. Тот, выдержав непонятную паузу, сказал: – Как здесь пользоваться телефонами?

Джеймс спокойно ответил:

– Ну вы берете трубку, дожидаетесь гудка, а затем набираете номер. И да, стоит купить телефонную карточку. Они продаются на почте.

Думаю, все были смущены бестактностью нашего товарища по команде. Я не хотела, чтобы у Джеймса возникло впечатление, будто мы игнорируем вопросы, связанные со стрессом и эмоциями, но опасалась стать мишенью для насмешек, как в Кибуе. К счастью, Том Грейндж и Альдо Боланьос защитили нашу репутацию.

Том, бывший полицейский из Штатов, растрогал меня, сказав, что он побывал по обе стороны войны:

– В 1968 году, во время битвы за Сайгон во Вьетнаме, мы думали, что помогаем людям. Мы ошибались. Теперь я хочу помогать тем, кто не может защитить себя.

Альдо, археолог из Перу, с которым я успела поработать в Брчко, задал вопрос о сне, который он видел в Боснии в прошлом году. Он убегал от гнавшихся за ним солдат, а затем упал на колени и умолял их: «Пожалуйста, не убивайте меня», – но ему выстрелили в голову. Джеймс ответил, что Альдо, должно быть, идентифицировал себя с телом, которое видел в могиле, а во время сна его мозг просто пытался переварить эти впечатления. Я была благодарна Альдо не только с личной точки зрения, но и потому, что он показал: даже опытный археолог может испытывать стресс. Я была удивлена, что ему снились кошмары в то время, когда он был в поле. Обычно я начинала видеть кошмары уже после того, как прилетела домой, а в поле – в поле сны были похожи на какое-то марево.

В Косово мне приснилось, будто я в морге МТБЮ в Ораховаце вытащила тело из рефрижератора и повезла на вскрытие. Тело взрослого мужчины было полностью одето и сильно замерзло. Я положила его на прозекторский стол и начала готовить инструменты, собираясь снять с него одежду, и тут труп начал моргать. Я вздрогнула и уставилась на него: мужчина оказался жив, просто замерз… И вот он начал оттаивать прямо на столе. Я продолжала смотреть на его лицо, чего-то со страхом ожидая. Мужчина широко открыл глаза и медленно и хрипло произнес: «Спасибо». Я не верила своим глазам, но, вспомнив, что его семья ожидает снаружи результатов вскрытия, взяла ожившего на руки и понесла к ним. Я подошла поближе, все смотрели на меня в замешательстве. Тело для них ничего не значило. Я хотела назвать этого человека по имени, но не смогла его произнести – слишком много непривычных для англоговорящего звуков, – и поэтому просто выпалила: «Он жив. Он жив!» Мужчина улыбнулся им, слабо, но ободряюще, и через мгновение его семья начала кричать и плакать от радости и пытаться обнять его. Они поспешно забрали его из моих рук, а я просто отошла назад, чтобы предоставить их друг другу, чувствуя глубокое волнение и странную гордость.￼

Глава 19

Дедушка

Я уже месяц работала в морге, когда мне приснился сон об ожившем на столе мужчине. Я вступила в эту область, пускай я уже была опытным специалистом, но времена изменились. Изменились и условия. Если в предыдущих миссиях мне приходилось иметь дело с большими, спрятанными от лишних глаз могилами, то в Косово, согласно свидетельствам очевидцев, происходило посмертное вмешательство в захоронения, иначе говоря, могилы разоряли. Останки выбрасывали из могил или же прятали, делая все, чтобы максимально затруднить опознание похороненных. Некоторые из вернувшихся в Косово обнаруживали тела прямо на улицах и самостоятельно хоронили их. По приблизительным оценкам, останки нескольких тысяч человек были разбросаны по всевозможным тайным местам захоронения. Чтобы исполнить наш мандат, требовалось рассредоточить судмедэкспертов с нашей базы в Призрене по всему краю Косово. Хосе Пабло разделил нас на несколько полевых групп, в каждой из которых был свой руководитель и начальник службы безопасности.

Первым моим руководителем группы был Волли Волмаранс, офицер из южноафриканской полиции. Обычно все группы собирались на стоянке ресторана «Лайон» на главной дороге из Призрена, а оттуда либо выезжали одной колонной, либо сразу отправлялись на отдельные объекты – по машине на команду. Наши поездки часто были долгими и начинались рано, и в пути я пыталась учить албанский. Я решила это сделать после того, как дочь моей хозяйки, Флланца, мягко напомнила одному коллеге по команде, приветствовавшему ее словами «Добар дан», что, хотя все в Косово знают сербский, албанцы-косовары теперь говорят только по-албански. Поэтому для общения с местными жителями, работавшими с нами в поле, я выучила несколько фраз. Например, переводчик Азвен научил меня говорить Prit, ju lutem, что означало «Подождите, пожалуйста», а Флланца фразам Tung и Note e mire – «Привет» и «Спокойной ночи». Во время тех поездок я заметила, что земля выглядит мирно, будто здесь и не происходило ничего ужасного, а вот дома говорят о другом. Представьте себе: стоит ряд зданий вроде бы целых, но, приглядевшись, видишь – на месте окон зияют дыры, повсюду пятна сажи. Эти дома горели.

В день, когда я впервые попала в город Дьякова, я, кажется, поняла, что собой представляет пожар как системное явление. Мы поехали туда, чтобы забрать саперов и сотрудников службы безопасности с итальянской базы КФОР. Уже в пригороде нам начали попадаться руины огромных зданий. В самом городе разрушения поначалу показались мне менее масштабными, хотя взорванные магазины вдоль дороги с грудами обломков и мусора внутри искореженных стен наводили ужас. Проезжая через старый город, я заметила новые магазинчики и офисы на центральной улице, построенные из обработанного дерева. Однако соседние улицы и кварталы лежали в руинах. Крыши многих домов были покрыты синим брезентом. Как и в Хорватии, там жили люди.

Наша поездка в тот день закончилась в поле возле реки: во время войны здесь шли самые активные боестолкновения с сербской армией. Нам предстояло провести здесь предварительное обследование местности. Довольно скоро мы наткнулись на обрывок мужских брюк и кость голени, торчащую прямо из-под камней. Рядом обнаружился череп с огнестрельным ранением. Тем временем неподалеку, возле дома на холме, нашу колонну уже ждали военные саперы и несколько больших армейских грузовиков. Саперы обозначили флюоресцентной розовой краской границы очищенной от мин зоны. Здесь мы раскопали земляную насыпь, но нашли только слои сухой травы и плотный гравий под ней. Местные поля хорошо подчистили овцы. Пастухи, похоже, были рады нашему временному соседству. Их большие дружелюбные собаки навещали нас, а сами они играли время от времени на флейтах, и я немедленно вспомнила «Людей ветра» – документальный фильм моих родителей, посвященный кочевым пастухам Ирана. Пара военных вертолетов, пролетевших над головой, показалась чем-то совсем чуждым.

В первые две недели миссии, совпавшие с началом весны, стояла необычайно приятная погода: легкие облака плыли по небу, светило яркое, но еще не жаркое солнце, дул легкий ветерок, немного усиливавшийся к вечеру. Косово – это действительно прекрасный регион. С места нашей работы отлично были видны горы, за которыми лежала Албания. А вот прямо у наших ног пролегали окопы, в которых в 1999 году сидели сербские снайперы, стрелявшие по бежавшим в эти горы косоварам.

Вскоре судмедэкспертам пришлось переместиться с этих спокойных сельских мест на кладбища, чтобы заняться эксгумацией как известных, так и безымянных захоронений. Возле некоторых могил стояли деревянные столбики с перевернутыми чашами – по обычаю, эти чаши стояли так год после погребения.

Если какая-то семья решала, что лежащее в той или иной могиле тело принадлежит их родственнику и ставила на ней соответствующую табличку или памятник, МТБЮ, перед тем как провести эксгумацию, спрашивал у них разрешения. Семьи довольно часто соглашались, и родственники приходили и наблюдали за нашей работой. Их присутствие, вопреки моим ожиданиям, не вызывало никаких сложностей. Мы работали, они молча наблюдали: у нас не было слов, чтобы утешить этих людей, а у них не было сил, чтобы плакать.

На первом кладбище, где мы работали, обнаружилось много обрядовых погребальных предметов. Мы решили создать классификацию этих предметов, и в будущем она здорово помогла нам во время работы на других кладбищах. Когда мы находили могилу, где были останки, которые МТБЮ мог использовать как доказательства преступлений, алгоритм действий был примерно таким: наши местные работники убирали с могилы все венки, удаляли верхний слой почвы, под которым обычно лежал полиэтилен. Под полиэтиленом располагалась так называемая дрраза, навес из лежащих под углом толстых деревянных досок, он предотвращал попадание земли на крышку гроба. Как только рабочие доходили до дрразы, они уступали место археологам, которые обнажали края почвы вокруг дрразы, чтобы офицер на месте преступления мог сделать предварительную фотографию могилы. Затем можно было удалить дрразу. Сами гробы зачастую были полузатоплены грунтовыми водами и почерневшими от контакта с разлагающимися тканями трупа. После того как работники ведрами вычерпывали воду, гроб нужно было сфотографировать. Затем с гроба снимали крышку и фотографировали его содержимое. На этом этапе к археологам присоединялись антропологи, которые приступали к эксгумации тела. Трупы часто оказывались завернуты в полиэтилен или ткани. Офицер на месте преступления раскладывал пронумерованный и маркированный мешок возле могилы, а другие археологи помогали переместить в него останки. Потом мешок помещали во второй чистый маркированный мешок. Затем члены судмедгруппы вылезали из могилы и на носилках несли мешок к ожидающему у дороги грузовику-рефрижератору. Рабочим оставалось засыпать могилу землей, вернуть дрразу на место и положить сверху венки.

Когда я впервые участвовала в процедуре эксгумации на кладбище, вся система показалась мне странной и довольно неэффективной, поскольку было задействовано слишком много людей, каждый из которых выполнял лишь небольшую часть работы. Я привыкла к тому, что моим рабочим местом является достаточно большой участок братской могилы, где я одновременно работаю с несколькими телами. Во время обеда пошел дождь, и мы сидели вместе с одним из наших местных работников по прозвищу Элвис, с которым я сдружилась за время работы: мы были почти одного возраста и неплохо понимали друг друга. Я помнила, что когда он работал с нами на братской могиле, то выглядел вполне довольным и даже счастливым. Сейчас же Элвис поник. Сморщив нос и показав рукой на рефрижератор, он спросил:

– Ну вот как это вообще может тебе нравиться?

Я ответила, что работа с трупами мне привычна, я сама выбрала эту сферу и я сама решила приехать в Косово. Элвис сказал, что он совершенно не хочет работать с телами, – я ответила, что понимаю его и что мне жаль, если его попросили делать что-то сверх работы с землей. Мы сидели на корточках под деревом, намокшие и притихшие, я наблюдала за стоящими у ограды кладбища зеваками и родными тех, чьи тела мы эксгумировали.

После обеда мы вместе с археологом из Аргентины Клаудией Биссо занялись эксгумацией еще одной могилы. С нами на захоронение в углу кладбища отправились двое работников, наш переводчик Дрени и красиво одетый мужчина лет сорока – он постоянно курил и сплевывал себе под ноги. Это был брат человека, чье тело, предположительно, находилось в могиле. Вместе с рабочими мы расчистили почву до дрразы: работа шла тяжело, почва была очень влажная, вязкая и тяжелая. Сама могила оказалась глубокой, что еще больше затрудняло работу. Очистив дрразу и сделав фотографии, мы сняли доски – теперь можно добраться до гроба. Эйдан, помощник археолога из Британии, прибыл как раз в тот момент, когда мы поняли, что крышка гроба забита и вскрыть ее не так-то просто. В общем, вскрытие мы поручили Эйдану. Звук от ударов кирки по крышке гроба был так же кошмарен, как треск раскалывающихся досок. Я с тревогой взглянула на брата покойника – тот выглядел абсолютно бесстрастным.

В гробу лежало завернутое в полиэтилен тело красновато-коричневого цвета – все в опарышах, живых и мертвых. Как обычно, в могиле было не развернуться – все место занимал гроб. Так что мы с Клаудией положили несколько досок поперек могильной ямы и, встав на них, попытались поднять тело. Нам удалось, но только с помощью Эйдана. И вот мы упаковали вытащенный труп в двойной мешок. За время учебы в аспирантуре я подзабыла, насколько тяжелы и неповоротливы мертвые. Самое время вспомнить.

Шел дождь, от меня разило смрадом разлагающегося тела, рабочие начали засыпать могилу. Красиво одетый мужчина докурил сигарету, в последний раз сплюнул на землю и ушел. Я испытала удовлетворение от проделанной работы – пускай работать тяжело, но мы действовали как настоящая команда, мой любимый стиль. Вскоре я окончательно влилась в рабочий процесс и с нетерпением ждала начала нового рабочего дня.

Хосе Пабло реорганизовал нашу группу, назначив руководителем Дерика Шеманна, эксперта по взрывчатым веществам из ЮАР. В его обязанности входило непосредственное руководство, составление ежедневных отчетов и ведение фотожурналов, а также добавление в нашу базу данных новой информации о пропавших без вести. Эту информацию нам передавало ТПО. Дерик делегировал обновление базы одному старательному, но не очень расторопному коллеге. В результате я не выдержала и подсказала, как можно ускорить процесс – например, копировать и вставлять несколько элементов в разные поля базы вместо того, чтобы каждый раз заново их вводить. Узнав об этом, Дерик попросил меня составить отчет за день. Я согласилась, поскольку знала – эта работа займет у меня не так уж много времени и никоим образом не повлияет на мою работу в поле. Как же я ошибалась.

Все наши группы перебрались на новое место, где, согласно показаниям свидетелей, покоились похороненные без гробов тела. Дерик волновался, что нам будет не хватать времени на составление ежедневных отчетов, и придумал «гениальный» план.

– Знаешь, Клиа, давай-ка ты вылезешь из могилы и возьмешь работу над отчетами на себя.

Я с трудом удержалась от того, чтобы не напомнить ему, что на новом месте группа столкнется с «рыхлыми» скелетами, эксгумировать которые должным образом сумеет только антрополог, и что я – единственный судебный антрополог в его команде. Вдобавок из всех членов команды я была единственной, кто имел опыт участия в других миссиях международных трибуналов ООН. Ну да, я знаю, как эффективно заполнять отчеты и могу научить этому других, но променять работу в поле на буквоедство – увольте! Я была рассержена, расстроена и понятия не имела, как бы выразить свое недовольство вежливо. Так что… я просто сидела и составляла ненавистные отчеты. Когда работы не было, я приходила к могиле и рассказывала, как эффективнее проводить эксгумацию. Это была ценная информация хотя бы потому, что один из работников никогда раньше не видел трупы. Со своими советами о том, как надо обращаться с головой, чтобы не оторвать ее от шейных позвонков, как обследовать почву под телом на предмет выпавших зубов или личных вещей, я напоминала опытную хирургическую медсестру на операции, только вместо зажимов и скальпелей я подавала пакеты для костей, зубов и личных вещей.

Дерик так искренне расхваливал меня за скорость работы на компьютере, что я решила – если мне придется стать секретаршей, я буду чертовски хороша в этой роли. Поскольку Жюстин выполняла обязанности офицера на месте преступления в своей команде, ей тоже приходилось каждый вечер строчить отчеты об эксгумациях. Так что за обеденным столом мы сидели вместе: она предпочитала что-нибудь покрепче, я – персиковый сок. Закончив, мы шли в гостиную и заносили впечатления за день в личные дневники. Я уже работала в качестве писаря команды – в Кибуе. Тогда ближе к концу миссии выяснилось, что патологоанатомы не внесли в компьютер бóльшую часть отчетов о вскрытиях. В итоге я потратила несколько дней, добавляя недостающую информацию, что, впрочем, не помешало мне работать и на могиле тоже. В Боснии я вместе с коллегой и вовсе создала базу данных для морга. Но это было много лет назад. С тех пор многое изменилось.

На следующем объекте – кладбище в лесистой местности возле небольшой деревни – Дерику было поручено эксгумировать три могилы за день. Я, хоть и числилась писарем, на всякий случай облачилась в защитный костюм «Тайвек» – мне не составит труда взять в руки и лопату. Кладбище находилось в очень живописном месте, на невысоком холме, и солнечные лучи играли в кронах деревьев, а ветер шевелил листву. К моей радости, Дерик послал меня эксгумировать третью могилу. Вместе с двумя работниками я по лесной тропинке отправилась к дальней стороне кладбища. Мы точно знали, какую могилу эксгумировать – на нее указал дед похороненного там человека. Он рассказал, что сам закопал тело. Его внуку сначала прострелили ноги, а после добили выстрелом в спину. Дед попросил разрешения присутствовать на эксгумации, и мы, конечно же, согласились.

Барни Келли, ирландский полицейский, живший со мной в одном доме, сфотографировал место перед началом работ. Рабочие расчистили землю, почти сразу же обнажив дрразу. Благодаря тому, что края могилы выровняли и расчистили от мусора, мы смогли положить мешок для тела прямо возле ямы. Барни фотографировал дрразу, в то время как Дэйв Грин, офицер на месте преступления из Британии, через переводчика общался с дедушкой.

Я спустилась в могилу и начала разбирать доски. Вода стояла высоко – сантиметров пятнадцать минимум. Я знала, что тело должно быть завернуто в простыню (так сказал дед), но для меня оказалось сюрпризом, что ноги трупа выглядывали из-под ткани. Из воды на меня смотрели две мясистые, слегка раздутые ступни. Убрав доски, я убедилась, что тело действительно замотано с головы до лодыжек (лицо было, к счастью, закрыто) в тонкую ткань. Похороненный лежал на спине, руки сложены на животе. Я решила вычерпать воду и попросила Барни пока что не браться за камеру. Мне помогал один из работников. Минут через пять мы закончили. Дед погибшего курил и о чем-то разговаривал с парнем из ТПО. На голову трупа падали принесенные ветром листья.

Мы собрались уже поднимать тело наверх, как вдруг дед внимательно и строго посмотрел в могилу. Заметив, что я перехватила его взгляд, старик молча покачал головой. Я прикусила нижнюю губу. Мне хотелось сказать Me falni, что означает «Мне очень жаль», но я не решилась. Слишком уж много людей вокруг. Я до сих пор сожалею, что промолчала, – я бы хотела показать, что мы не бездушные машины, что мы понимаем, что вскрываем могилу его внука… Но разве было бы достаточно соболезнований?.. Не знаю. Никогда не знала. Ни в Африке, ни здесь… С одной стороны, я чувствовала глубокую личную связь с этими людьми, ведь я исследую останки их погибших родственников, но, с другой, мы для них чужие. Поэтому я предпочитаю не говорить, а делать, ведь только мои дела могут помочь.

Когда мы поднимали тело, его пальцы прорвали ткань, и я увидела, что на рубашке лежат мертвые личинки и высохшие куколки. Значит, погибшего похоронили не сразу – мухи успели отложить свои яйца. Дерик беспокоился, что у меня не хватит сил вытащить тело наверх, но мы со всем справились и даже смогли слить из мешка немало воды, наклонив его над могилой. Запаковав тело в два мешка, мы с работниками унесли его на носилках. Дедушка молча наблюдал, как маленькая процессия прошла мимо него, а затем медленно проследовал за нами.

Мои коллеги на других могилах уже заканчивали работу, и нам оставалось только собрать наши вещи и инструменты. Довольный, что мы справились раньше команды Альдо, Дерик улыбнулся мне и сказал:

– Ты знаешь, в могиле от тебя намного больше пользы, чем за ноутбуком, – услышав это, я почувствовала невероятное облегчение. Больше Дерик не отвлекал меня от полевой работы.

Колонной мы выехали из города. Грузовик с уложенными и укрытыми серебристым брезентом телами шел перед нашей машиной. Всю долгую дорогу до морга он был перед моими глазами, а я думала о дедушке, о том, как спокойно он «одолжил» нам тело своего внука. Я почувствовала себя участником торжественного договора между семьями жертв как «хозяевами» могил и Трибуналом как хранителем вещественных доказательств. Атмосфера сильно изменилась с тех дней, когда «Матери Вуковара» протестовали против эксгумации, и хотя обстоятельства тогда были иными, я спрашивала себя: может, изменение позиции «Матерей» помогло создать более благоприятную атмосферу для эксгумаций в Косово.

Я вспомнила о Суаде – хозяйке дома, в котором мы жили в 1997 году во время эксгумации братских могил в Брчко. Та миссия была первой, для которой ООН собрала команду сама, не обращаясь за помощью к «Врачам за права человека». Администраторы ООН рекомендовали говорить всем, что мы строим дорогу. Правда, любой, кто стирал наши вещи, догадывался, чем на самом деле мы занимаемся. А Суада все поняла и так.

Когда мы встретились с Суадой, я смогла даже немного поговорить с ней на ломаном боснийском языке. Меня обучил нескольким фразам наш переводчик Мирзет, когда я работала на Международную комиссию по пропавшим без вести лицам – ICMP. Мы пили чай, и вдруг Суада подошла к шкафу и открыла его. На внутренней стороне дверцы висел портрет мужчины с датами рождения и смерти. Она несколько раз постучала по портрету пальцем и произнесла: «Брчко». Оказалось, что этот мужчина – ее брат. Суада прекрасно знала, что мы тут делаем. Она знала, хотя мы всегда прятали идентификационные бейджи Трибунала в карманы, а на наших машинах стояли номера ООН, а не МТБЮ. Она знала все, хотя мы даже еще не приступили к работе.

Я не знала, в какой конкретно могиле лежит брат Суады, но чувствовала, что я должна хотя бы попытаться найти его. Я не просто работаю на Трибунал. Прежде всего я помогаю людям. И хотя я понимала, что настойчивость Суады, каждый вечер несмотря на протесты счищающей грязь с наших ботинок (уличных), это, возможно, дань балканской чистоплотности, но меня мучил вопрос: не пытается ли она таким образом почувствовать себя ближе к могиле… Лежа в постели в доме Суады, я чувствовала, что есть какое-то решение, – точно так же, как тогда, в Кибуе, когда племянница священника отшатнулась, увидев череп своего дяди. Я вновь размышляла о том, что могилы и останки это в первую очередь собственность родственников жертв и только потом – места преступления, где нужно аккуратно собрать все улики. И вот, после того как дедушка из Косово «одолжил» нам тело своего внука, мое сознание начало обретать ясность.￼

Глава 20

Мальчик с шариками

Не всех погибших в Косово хоронили родственники. Иногда это делали преступники, зачищавшие регион, иногда – сотрудники кладбищ. Идентификация таких тел была сложной. На одном из кладбищ предстояло эксгумировать больше сотни тел. На объекте работали все группы, так что колонна у нас была очень длинная: три пикапа, минивэн, рефрижератор и шесть внедорожников. Был конец апреля, погода стояла жаркая и влажная, к одиннадцати утра припекало солнце.

На некоторых могилах были надгробия или хотя бы таблички. Чаще всего датой смерти становился май 1999 года. Многие из похороненных были 1974 и 1976 года рождения. Они все моложе меня. Состав моей команды изменился: хотя Дерик по-прежнему был руководителем, а Барни – фотографом, Жюстин стала офицером на месте преступления, а еще к нам присоединились два антрополога, Кармен и Анхель. Кармен – замечательная женщина из Перу, я познакомилась с ней еще в Боснии в 1997 году; Анхель только приехала из Колумбии. «Наша» часть кладбища представляла собой практически свободную от растительности поляну со всего одним деревом и множеством свежих могил. Дерик поручил мне раскопать из захоронений одну могилу, дав в помощь Элвиса, Кармен и Анхель получили могилу рядом с моей, а Эйдан – следующую.

Сразу стало ясно, что бригады судмедэкспертов отнеслись к раскопкам недостаточно серьезно, понадеявшись, что здесь будут могилы с дрразами. Увы, на этом кладбище таких могил не было. Нам пришлось прибегнуть к более масштабным раскопкам, чтобы понять, как двигаться дальше. Если же, к примеру, левая нога «вросла» в стену могилы, нам предстояло «выкорчевать» ее оттуда. Как это часто бывает на кладбищах, могилы были вырыты очень близко друг к другу, так что холмы соседних могил ограничивали доступ к исследуемой и мешали ее расширить.

Все разрытые нами могилы требовали расширения: найденные останки ясно указывали на то, что мы недооцениваем масштабы бедствия. Тела были захоронены безо всяких саванов, одеял или простынь, не говоря уже о гробах, и процесс эксгумации требовал больше времени. Дерик был в тупике. Подойдя к нашим могилам, он заявил, что такими темпами мы будем эксгумировать эти сто пятьдесят тел три недели. Он ходил от могилы к могиле, интересуясь, не пора ли фотографировать останки, но я сказала ему, что по опыту предыдущих миссий, мы знаем, что «грязные тела выглядят как грязь».

Что касается самих тел, то в первых могилах, что я эксгумировала, лежали мужские скелеты – в одежде, но без обуви. Череп одного из мужчин был сильно поврежден, внутри него виднелись мягкие ткани и сухие куколки опарышей. Этого человека похоронили не сразу. Другое тело было скелетировано ниже пояса, а верхняя часть – покрыта омыленными тканями. В грудной клетке копошились личинки. Правая рука, правая скула и правая челюсти были сломаны во многих местах. Я помню вонь, которую начали источать остатки его мозгового вещества, когда соприкоснулись с влажным и горячим воздухом. В соседней могиле работал Эйдан, и когда я высовывала голову, чтобы глотнуть свежего воздуха, мы часто встречались взглядами и улыбались друг другу. Хотя работа была изнурительной, мы были рады выполнять свою работу.

Я вылезла из могилы, чтобы перевести дух и осмотреться, и перед моими глазами предстало сюрреалистичное зрелище: кладбище, множество людей в синих защитных костюмах «Тайвек» и десять могил, открытых ветру. Охранявшие нас солдаты КФОР всегда вели себя очень корректно, держась на почтительном расстоянии. На этом объекте переводчики и сотрудники ТПО оказались в роли отвлекающего фактора: так как останки были неопознанными, не было и родственников, которые следили бы за нашей работой, а потому переводчики маялись от безделья. Они постоянно болтали, шутили, смеялись. Когда на объекте я слышу смех или не относящиеся к делу разговоры, я начинаю еще серьезнее относиться к своей работе. Я становлюсь более мрачной и словно бы живущей в другом мире. К счастью, погода стояла такая, что к середине дня людям становилось попросту жарко говорить.

К вечеру мы ужасно уставали, но все равно следили за чистотой и порядком и аккуратно складывали инвентарь в грузовик. Более того, мы собирали мусор, который оставляли после себя наши коллеги. Иногда в роли уборщиков выступали только я, Эйдан и Сэм Браун – недавно прибывшая из Британии помощник антрополога. Мои самые первые воспоминания о Сэм запечатлели ее с поджатыми губами, осторожно держащими сигарету, так, чтобы случайно не поджечь свой защитный комбинезон, пока она складывает его в маленький мешок для мусора. Многие, закончив работу, просто вылезали из своих комбинезонов и садились в машины, не обращая внимания на то, как ветер подхватывает «тайвеки» и несет на могилы. То, что лишь немногих из нас заботило поддержание чистоты, говорило о том, что команда разделилась на мелкие группки, перестав быть единым сплоченным коллективом. Истощение запасов расходных материалов тоже не способствовало единению: когда у нас осталось порядка пяти мешков для тел (а логисты не знали, когда прибудет новая партия), группы начали спорить между собой, выясняя, кому они должны достаться.

В разгар работ на большом кладбище нас посетил первый важный гость. Я думала, что все будет примерно как в Руанде и Боснии, когда высшие чины прилетели на вертолете, а затем, пробыв положенное на объекте, улетали, но этот визит выглядел иначе. Во-первых, приехав утром на кладбище, мы обнаружили, что КФОР огородил всю территорию лентами и табличками «Только для прессы», а солдаты указали нам, где мы должны парковаться. Мы переоделись в синие комбинезоны, разобрали инструменты и в очередной раз повздорили из-за мешков для трупов. Нам приказали использовать полиэтиленовую пленку – брать мешки можно только «напоказ», когда на объект приедут гости. Нидерландский батальон КФОР, впрочем, каким-то чудом нашел и выдал нам пятнадцать мешков, так что «эра пленки» откладывалась.

Моей группе выделили для работы новый участок, на котором не было ни одного дерева. Наши могилы уже были отмечены темно-зеленой лентой, это Жюстин начала их маркировать и фотографировать перед вскрытием. Как обычно, каждому поручили отдельную могилу. С самого утра нам стали попадаться довольно причудливые гробы. У первого, что я обнаружила, была узкая верхняя часть, она расширялась к низу и соединялась с массивным основанием. Гроб был из темного дерева, похожего на вишню, а крышка была украшена черными металлическими завитками.

Со мной работал новый помощник, которого я совсем не знала. Начало выдалось непростое. Я лопатой отмечала, докуда копать, а он каждый раз говорил:

– Зачем так далеко?

В итоге примерно треть земляных работ я выполняла самостоятельно. К сожалению, по-албански я могла говорить только очень вежливо, и вместо «Копай, где я сказала!» я знала только «Пожалуйста, копайте здесь». Впрочем, со временем мне удалось сработаться с этим помощником.

Хосе Пабло позвал всех обедать. Я обедала вместе со своими соседями по дому, и мы выбрали симпатичное местечко подальше от места раскопок, под деревом и с видом на солдат КФОР. На старых кладбищах часто встречаются такие тихие тенистые уголки.

После обеда я приступила к новой могиле. Снова не было ни дрразы, ни гроба, ни савана, ни одеяла, только лежащее на спине тело, засыпанное землей. Тело было одето в два худи, куртку и спортивные штаны. Многослойность напомнила мне тела из Кибуе, а затем – больницу Вуковара. Видимо, если судить по одежде, этого человека убили в конце зимы или ранней весной. В земле над телом лежал матовый бирюзовый шарик. Я убрала находку в пакет для вещдоков.

Я очистила от земли правую голень, и тут нижняя часть кости чуть выше лодыжки выпала со своего места. «Вот черт!» – подумала я. Кажется, я не заметила перелом и неосторожно выбила сломанный кусок кости. Однако, подняв косточку с земли, я поняла – это не обломок, а неповрежденный дистальный эпифиз большеберцовой кости (закругленная нижняя часть берцовой кости, соединяющаяся со стопой). Он еще даже не начал срастаться с телом большеберцовой кости, а его верхняя поверхность была бугристой, что характерно для детей. Скелет принадлежал ребенку или подростку. Я не думала, что здесь будут дети.

Я осмотрела лодыжку второй ноги. Линия слияния берцовой кости с эпифизом и здесь была ясно видна: темная, открытая, зияющая. Я наклонилась над черепом, который уже очистила, но не очень тщательно. После удаления всей земли с зубов стало видно, что клык нижней челюсти и второй моляр нижней челюсти только прорезываются, а второй моляр верхней челюсти все еще в зубной крипте. Погибшему было от двенадцати до пятнадцати лет.

Я принялась очищать тело от земли. Я чувствовала, что в забитом грязью правом заднем кармане спортивных брюк что-то есть. Вскоре в моих руках оказалась пригоршня шариков. Множество. Внезапно я подумала о детях. Я вспомнила, как совсем недавно видела маленьких детей, игравших во что-то, напоминающее «древнюю» игру в шарики, а несколько недель назад команда судмедэкспертов устроила футбольный матч со старшими детьми из нашего района. Я наблюдала за теми маленькими детьми, когда пришла с футбольного поля на перерыв (помню, я была очень уставшей). Два маленьких мальчика так долго кидали шарики в траву, что казалось, забыли, зачем они это делают. Было здорово смотреть на играющих детей. Я задумалась, сколь сильно мальчики отличаются от девочек… Девочки изо всех сил спешат войти во взрослую жизнь, пытаясь носить бюстгальтеры, когда у них еще нет даже намека на грудь, начинают пользоваться косметикой без разрешения родителей. Мальчики отстают в этой гонке, лишь иногда присматриваясь к своему отражению в зеркале (не начали ли пробиваться усы?), но в остальном стараются как можно дольше оставаться детьми. У мальчика в моей могиле была горсть шариков в кармане, и это говорило мне о его жизни больше, чем что-либо еще.

Шарики вряд ли имели какую-то доказательную ценность для Трибунала, учитывая, что сам по себе скелет с травмой ясно свидетельствовал о том, что убитый был ребенком и не имел ни малейшего отношения к военным. Дерик выделил мне время на то, чтобы очистить тело и одежду мальчика, поскольку Хосе Пабло захотел показать эту могилу Бернару Кушнеру – одному из основателей «Врачей без границ» и тогдашнему главе Миссии временной администрации ООН в Косово (МООНК). Это его визита мы ждали.

Пока я работала, мне вспомнился приезд генерала Кляйна на могилу в Овчары, и тот человек с планшетом, не сумевший разглядеть тела, лежавшие в нескольких метрах от него. Поэтому я постаралась как можно лучше отчистить одежду погибшего, а еще уделила особое внимание его зубам: их белизна хорошо контрастировала с костями и одеждой, и они были хорошо заметны, что должно было помочь гостям сориентироваться, даже если они будут смотреть на тело под неудобным углом. В очередной раз подняв глаза из могилы, я увидела множество солдат КФОР, стоявших за надгробиями через каждые двадцать шагов. Каждый держал в руках оружие. Примерно в начале пятого на дороге показался кортеж – вот и гости. Хосе Пабло напомнил, что нужно вести себя как можно вежливее, застегнуть синие костюмы до горла (несмотря на риск теплового удара) и продолжать работу. Экскурсию он проведет сам.

Я была сосредоточена на теле и особо не смотрела по сторонам, когда услышала голос Хосе Пабло. Затем на уровне моих глаз появилось около двадцати пар ног в стильной обуви. Я сняла с головы мальчика немного только что счищенной земли, положила ее в ведро, а затем отошла к изножию могилы, чтобы показать, о чем рассказывает Хосе Пабло:

– Здесь вы можете увидеть, в каком состоянии находятся некоторые скелетированные останки, например, этот подросток.

Я подняла глаза на группу вокруг Хосе Пабло: в контровом свете я не могла разглядеть их лица. Липкие капли стекали по моим бровям и губам, волосы прилипли ко лбу. Поведя головой в попытке смахнуть пот, я встретилась глазами с мужчиной, склонившимся к Хосе Пабло. Этому человеку Хосе Пабло адресовал все свои комментарии. Меня удивило, что он не смотрит на тело в могиле. Он улыбнулся мне благодарной и извиняющейся улыбкой. Я улыбнулась в ответ, хотя моя улыбка выглядела скорее усталой гримасой. Позже я узнала, что это был Бернар Кушнер.

После того, как Барни сфотографировал тело, некоторые гости задержались, наблюдая, как мы готовим мешок для тела. Затем гости направились к машинам, а журналисты побежали за ними. Мне почему-то было жаль, что они уходят: приятно было встретить людей из внешнего мира.

Когда мы наконец на носилках перенесли тело мальчика в грузовик-рефрижератор, я вспомнила, как мне нравится эта часть процесса. Раньше я думала, что это чувство зародилось во мне в 1996 году, когда мы поднимали останки в церковь в Кибуе, или когда карабкались по склону в Церске, но на самом деле это собственническое чувство я испытывала уже в Аризоне, всякий раз, когда мы везли из службы судмедэксперта в лабораторию идентификации неопознанный скелет в багажнике машины. Уложить кости в багажник факультетского джипа или поставить мешок для трупов в рефрижератор морга Трибунала – похоже, единственный формальный ритуал, означающий начало перехода Неопознанного в статус Опознанного￼.

Глава 21

Шведка в морге

Через несколько дней после визита Кушнера Хосе Пабло перевел меня с поля в морг. Вскоре ему предстояло лететь в Гаагу, чтобы дать показания. На время его отсутствия на меня ложилось составление одонтограмм – записей о состоянии зубов у обнаруженных нами трупов и кураторство над ассистентами антропологов, для которых эта миссия МТБЮ была первой.

Я поехала вместе с Хосе Пабло в Скопье, чтобы встретиться с Патриком, одонтологом из Великобритании. Он прилетел на выходные, чтобы научить нас работать с Международной системой нумерации зубов для заполнения одонтограмм. В судебно-медицинской практике сравнение сделанной после смерти одонтограммы с прижизненными стоматологическими записями позволяет любому стоматологу определить, знал ли он умершего. В Косово одонтограммы МТБЮ также предполагалось предоставлять Комиссии по обнаружению и идентификации жертв, международной организации, которая собиралась связываться с семьями, чьи родственники, возможно, были среди эксгумированных МТБЮ тел. Если к стоматологам и стоматологическим записям невозможно было обратиться, то родственники могли описать состояние зубов пропавших близких, нам же предстояло сравнить эту информацию с посмертными одонтограммами.

Патрик научил нас фиксировать в одонтограмме все одонтологические элементы, но что еще важнее, он познакомил нас с системой записи одонтограмм Интерпола. В ней рот разделен на квадранты: с левого верхнего до правого нижнего. Система немного отличалась от той, которую я изучала в Аризоне, поэтому мне потребовалось некоторое время, чтобы воспринять новую информацию. Кроме того, Патрик дал нам список точных названий элементов архитектуры мостов и зубных протезов и научил распознавать более современные стоматологические материалы, используемые для пломбирования и склеивания зубов. К счастью, он составил для нас своего рода методичку с основной информацией, образцами одонтограмм и фотографиями клинических случаев, детальные пояснения к которым были вынесены на отдельную страницу. Патрик принял нашу делегацию во внутреннем дворике отеля «Тазино Чесмице»: он обучал нас практически весь день, а потом расспрашивал, пытаясь понять, насколько хорошо мы усвоили материал. Наконец он вручил нам методичку и пожелал удачи, извинившись, что не может участвовать в миссии в полном объеме.

Когда мы ехали назад в Косово, Хосе Пабло и Эрик Баккар, наш французский главный патологоанатом, сказали мне, что помимо копий одонтограмм Комиссия по идентификации жертв также получит специальные выписки с идентифицирующей информацией, составленные по результатам аутопсии и антропологии МТБЮ. Была надежда, что это поможет им организовать возвращение тел семьям без повторных медицинских осмотров.

Первое, что мне предстояло сделать – это не забыть взять с собой пакет с едой, потому что теперь я питалась отдельно от моих соседей по дому. Но естественно, это была не самая трудная задача. Руководящая должность и составление одонтограмм позволили мне более широко взглянуть на нашу деятельность. Теперь мне приходилось помнить обо всех телах, которыми занимались мои коллеги. Я знала, откуда привезли те или иные трупы, я могла представить, как выглядят их могилы, я общалась с гораздо бóльшим количеством живых людей, чем это было раньше. Я разбиралась с различными просьбами и жалобами от персонала, оказывала помощь больным и тем, кто страдал от стресса; я проводила экскурсии для различных гостей, постоянно оценивала работу коллег и писала горы отчетов для Хосе Пабло. Будь я просто еще одним рядовым антропологом, я бы делала куда меньше, но тогда не смогла бы увидеть картину целиком.

Работа с одним отдельно взятым телом представляет собой головоломку или задачу, к решению которой я, как антрополог, подхожу с профессиональной радостью: это требует от специалиста задействовать и руки, и голову. Дело всегда начинается одинаково: как только тело извлечено из рентгеновского кабинета и сфотографировано, а одежда снята, нужно осмотреть его с планшетом в руке, пропальпировать, чтобы определить отсутствующие кости, при необходимости обнажить и извлечь кости, имеющие значение для антропологического и патологоанатомического исследования. Затем нужно реконструировать кости, разрушенные в результате травмы, а после – обсудить эту травму с патологоанатомом. Даже если дело трудное, эти обязательные шаги гарантируют, что работа в итоге будет сделана. Затем наступает время проанализировать данные, полученные при исследовании костей, чтобы определить возраст, пол и рост.

После осмотра наступает время писать отчет. Возможно, после того как отчет будет написан, мысли о погибшем будут роиться в голове еще некоторое время. Но прежде чем эти размышления приведут к пониманию, что нынешний случай был точно таким же, как, например, в Кигали, прежде чем удастся заметить, что жена погибшего лежит в соседнем помещении, прежде чем почувствовать грусть, на стол ляжет следующий труп, с которым патологоанатом хочет закончить его до обеда. Щелк! На сей раз удалось спастись от рефлексии. В эту игру можно играть бесконечно долго – пока не вернешься из миссии. Уже дома, в десятках тысяч километрах от морга я обнаруживаю себя плачущей в подушку, потому что детали мозаики собираются воедино. Именно от этого ограждают протоколы ведения дел в морге Трибунала. Через две недели после того, как я стала заместителем Хосе Пабло, я потеряла эту защиту.

Бóльшую часть времени я проводила в морге, и здесь взаимосвязь тел друг с другом осознавалась очень остро. Здесь было много родственников. Погибали семьями – мы знали это благодаря собранной волонтерами ТПО информации. Располагай мы похожими данными в Кибуе, мы столкнулись бы с тем же: семьи бежали вместе и были убиты вместе. Выживших было немного – им повезло. В целом я нормально воспринимала все это, пока мой покой не нарушали живые. Так, одна шведка чуть было не выбила мне почву из-под ног.

Шведское правительство предоставило МТБЮ двух археологов и одного антрополога. В первый же день я повела антрополога – зрелую и умную женщину – знакомиться с моргом и нашими антропологическими протоколами работы. Я дала ей относительно чистый скелет (то есть с очень небольшим количеством мягких тканей) и поручила разложить его в правильном анатомическом положении. Она принялась за дело, а я решила не стоять у нее над душой. Несколько минут спустя один из прозекторов сказал мне, что мне лучше посмотреть на новую сотрудницу. В помещении ее не было. Я посмотрела на скелет, который я ей поручила: он был практически полностью разложен, и даже самые трудно фиксируемые мелкие кости рук находились в идеальном анатомическом положении. Выйдя на улицу, я сразу нашла ее за дверью, на крыльце. Она сидела там одна, бледная и опустошенная. Едва взглянув мне в глаза, она махнула рукой в сторону морга:

– Я никогда раньше не видела ничего подобного. Это же ребенок… Как… Почему?.. – ее голос затих, она опустила голову, и ее плечи задрожали.

– Я знаю, знаю, – ответила я, присев рядом на корточки. Мне тоже хотелось плакать. Шведка говорила то же, что говорила бы я в ее состоянии. И все же я злилась на нее, очень злилась. Почему шведское правительство отправило антрополога, никогда не видевшего «свежих» тел, на судебно-медицинскую миссию в страну, где людей убивали на улицах еще два года назад? Зачем она была здесь, если не могла этого вынести? Зачем она была здесь, если заставляла меня погружаться – во время рабочего дня – в мрачную и суровую реальность? Мне нужно войти внутрь и продолжать выполнять свои обязанности еще месяц. Почему она была в моем списке сотрудников, если она не могла выполнять эту работу? Гладя ее по плечу, я думала: «Не делай этого со мной. Не заставляй меня плакать – я не смогу остановиться». У меня не было такой работы, которой я могла бы отгородиться от этого. Я чувствовала, как меня разрывает на части.

В морг шведка больше не вернулась. Я даже не успела узнать ее имя – она уехала в тот же день. Конечно, я сейчас не злюсь на нее, потому что понимаю, она просто напомнила, что я тоже человек. Если честно, мне было очень жаль потерять такого специалиста (она специализировалась на ожогах и переломах костей) и столь чуткого напарника.

Будучи заместителем начальника, я все же не могла удержаться от слез. Плакать меня заставляли живые – я частенько спорила с нашим главным патологоанатомом и с трудом налаживала логистику.

Само здание было в полном порядке, поскольку нидерландский инженерный батальон перестроил его по спецификациям МТБЮ. Однако батальон ничего не мог сделать с нехваткой оборудования. Столы для вскрытия из нержавеющей стали со встроенными раковинами были на месте, как и бóльшая часть рентгеновского и патологоанатомического оборудования, но антропологам и специалистам по вещдокам не хватало самого нужного: у нас не было ни клея для реконструкции костных травм, ни остеометрических досок для измерения длинных костей при оценке роста. Не было кастрюль для варки костей (для отделения мягких тканей). Так что определить возраст или провести анализ костных травм было задачей не из легких. Вообще-то, у нас не было даже нагревательных элементов для кипячения воды. Специалистам по вещдокам не привезли ни пакетов для одежды, ни герметичных мешков для хранения вещдоков. Начни мы исследования в такой ситуации, патологоанатомы смогли бы практически полностью сделать свою работу, но антропологи и специалисты по вещдокам остались бы с грузом неисследованных тел, которые пришлось бы позже извлекать из рефрижератора, проводить анализ и регистрировать заново.

От Эрика, главного патологоанатома, видимо, требовали результата, так же как от руководителей полевых команд. Очевидно, Гаага ориентировалась на «показатели производительности» моргов в Боснии, игнорируя тот факт, что наши тела находились в совершенно другом состоянии. Но Эрик хотел начать в любом случае, поэтому мы договорились первым взять случай, где не было целого тела, а потому не требовалось оборудование и материалы, которых у нас либо не было, либо мы не могли изготовить из того, что имелось (Эрик даже купил что-то на свои личные средства).

Итак, у нас была лишь часть тела – только ноги, – поэтому не нужно было реконструировать черепно-мозговую травму. Мы отвезли (с некоторой помпой) наши полтела на рентгенографию. Дело поручили Джону Маккарти, нашему жизнерадостному патологоанатому из Британии. Затем из рефрижератора доставили второй труп – для Эрика. Когда его вытащили из-под рентгена, Хосе Пабло (он был там в тот день) сказал мне, что у него протез. Решив, что речь идет о протезе конечности, я подумала: «Ничего страшного, к тому же это будет полезно при идентификации». Но это был зубной протез – точнее, полный зубной протез. «Вот черт!» – думала я, вытаскивая одонтологическую тетрадь Патрика и подбирая соответствующие формы по разным лоткам, и попутно разыскивая розетку, чтобы подключить экран для чтения рентгеновских снимков.

Джон начал вскрытие еще до того, как я подготовила зону для антропологических исследований. Присутствовали оба прозектора и все четыре ассистента-антрополога. Я назначила Анхель заведовать инвентарем для исследования скелетов, а затем выделила нескольких человек в помощь Эрику в работе над вторым телом. Оно сохранилось лучше, но на лбу зияла огромная дыра, в которой виднелась розовато-серая масса. Карл Хоган, координатор по логистике МТБЮ, просунул голову в окно и сразу же спросил, почему мы не используем дорогие вытяжные шкафы, которые он поставил. Ну-у-у, наверное, потому, что они не работали. Третье тело был доставлено и поручено Джону, но оба прозектора все еще пытались снять одежду с массивного тела, над которым работал Эрик, поэтому я пошла помогать Джону в качестве прозектора. Мы начали с того, что стащили два слоя носков с мумифицированных ног. Я делала все медленно – чтобы быстро раздеть мертвеца, нужен особый талант, которого у меня нет. Пока мы раздевали труп, я заглянула ему в рот: снова протез – два зубных протеза, по одному на каждую челюсть! Я сказала об этом Хосе Пабло, который пробормотал:

– Нам лучше начать делать первую одонтограмму.

Я поручила Анхель заменить меня у Джона, Сэм – очистить голову, а сама отправилась в зону антропологии вместе с Хосе Пабло.

Сказать, что первая одонтограмма была кошмаром, означает почти не погрешить против истины. Нам пришлось отыскивать каждый символ, который мы собирались использовать: здоровый зуб, прижизненная потеря, прижизненная потеря с заменой на искусственный зуб (то есть протез), кламмер (распорка, удерживающая протез на опорных зубах), «НС» (нержавеющая сталь), коронка (сплав серебра), посмертная потеря – практически все, что было в методичке Патрика. Затем возникла проблема с отремонтированным зубным протезом: если отсчитывать номера зубов от центральных резцов на протезе, то когда вы доходили до настоящей лунки зуба, номер зуба был на один больше, чем должно быть. К этому нужно было привыкнуть. Использование нами устаревшей системы Интерпола и явное неумение Хосе Пабло точно считать также не помогали делу. У нас начались приступы истерического смеха, когда до нас дошло, что процесс обучения будет настолько быстрым, что нам понадобятся ремни безопасности. Мне нравилось отвечать на самоуверенный блеф Хосе Пабло, пристально рассматривающего какой-нибудь зуб:

– Это запломбированный канал со штифтом.

– Ну не-е-ет.

– И действительно, это не он.

Нервный смешок, и мы снова склоняемся над черепом.

На создание первой одонтограммы ушло около часа. С одной стороны, это было похоже на погружение в глубины профессии, классифицировать отремонтированный зубной протез – хорошее начало карьеры в области одонтологии, но с другой, нам не потребовалось изучать более сложные случаи, чтобы обрести уверенность в своих силах. Вскоре мы заканчивали одонтограмму либо до, либо одновременно с окончанием аутопсии. Мне даже понравилось это делать, и после ухода Хосе Пабло я обучила этому методу двух ассистентов-антропологов. Но в тот первый день мы чувствовали себя в осаде. Мысли о предстоящем отъезде Хосе Пабло в Гаагу начинали вызывать легкую панику. Мы работали над второй одонтограммой, когда он сказал:

– Думаю, я уеду рано утром… Вообще-то, завтра, – в ответ я лишь нервно рассмеялась.

Нам удалось провести три вскрытия, а к девяти вечера мы закончили убираться. Уборка заняла больше времени, чем обычно, поскольку у нас не было необходимых вещей: мы размазывали моющее средство по полу старыми использованными губками, потому что не было швабры. Пол был без уклона, и средство не хотело растекаться и уходить в стоки. Мне было интересно, что подумали бы люди, если, заглянув в морг Трибунала, они увидели бы семь человек в огромных синих костюмах «Тайвек» и белых сабо, разбрызгивающих вениками воду по полу, среди современных столов для вскрытия и вытяжных шкафов, которые не работают. К вечеру в морге стало очень холодно, а на улице пошел дождь, но мы преодолели эту трудную ситуацию, импровизируя и сохраняя оптимизм, чтобы выяснить, чего мы можем достичь вместе. Я ощущала себя по-настоящему частью команды.

Вернувшись в свой «дом четырех» (у остальных жильцов был выходной из-за дождя), я тут же рухнула на кровать, хотя сон долго не шел ко мне, потому что в голове вертелись мысли обо всем, что нам нужно переделать – переставить столы, переставить электронную доску, купить больше стульев, найти подносы для отчетов, – а также вопросы Хосе Пабло: какой из двух методов анализа длинных костей мы предпочтем? Каково окончательное решение по поводу перемешанных останков? Кому поручить документирование одежды? Я даже сделала кое-какие записи, перед тем как уснуть.

К концу следующего дня мы уже наладили часть процессов, несмотря на то что оборудования и материалов по-прежнему не хватало. Эрик настаивал на том, чтобы мы брали больше тел в работу. Том Грейндж, руководивший отделом вещдоков, Эрик и я встретились утром, чтобы обсудить, как идут дела. Том считал, что нам нужно либо продвигаться очень медленно, либо совсем остановиться. Я боялась, что если патологоанатомы уйдут далеко вперед, мы никогда не вернемся к недоисследованным телам – я не помнила, чтобы во время какой-либо из моих предыдущих миссий Трибунала темп работ замедлялся настолько, чтобы мы могли заново изучать уже осмотренные трупы. Думаю, Эрик понимал серьезность проблемы – в конце концов, начни мы спешить, его ранние дела тоже не получится закрыть. Однако в полной мере он осознал глубину проблемы, когда ассистент антрополога, работавший с одним из трупов, сварил его голову, а затем попытался реконструировать травму с помощью скотча. Лента скрывала рисунок разрушений на черепных костях и совершенно не могла скреплять фрагменты черепа – на нем оставалось какое-то количество мягких тканей. В общем, куски черепа с грохотом упали на стол как раз в тот момент, когда Эрик пришел инспектировать работу своего добросовестного и изобретательного помощника. Это стало последней каплей: в Гаагу ушел факс с нашими жалобами.

Через несколько дней прибыл груз: швабры, перчатки, комбинезоны, скрабы, стол, клей и активатор клея – точно такой же, каким мы пользовались в Боснии, в морге Калесии, только название другое. Я вспомнила «старые добрые времена», когда все, что у нас было, это нацарапанный список тел с могилы, и мы просто разбирались с ними по мере того, как их привозил рефрижератор. Здесь, в косовском морге, я уже буквально стонала от того, сколько бумаг приходилось заполнять на каждом этапе исследования. Сделали рентген – поставь галочку! Сделали антропологический анализ – поставь галочку! Сходил в туалет – поставь галочку! Я вспомнила нашу палатку для вскрытий в Кибуе, как прекрасно было работать на открытом воздухе. В Косово нас ограничивали свет, электричество и вентиляция. Когда я впервые использовала активатор клея в помещении, я думала, что задохнусь. В Калесии хотя бы вентиляция прекрасная – все окна были выбиты.

Хосе Пабло уехал, как и планировал, в конце первой недели. На выходных к нам приехали два антрополога. Я поручила им взять на себя антропологический анализ, пока я буду заниматься одонтограммами, поскольку ни один из них не знал, как работать с системой нумерации зубов, используемой Интерполом. Шуалу Мартин я знала с 1996 года, с миссии в Боснии. Мне было также интересно увидеться с Шерил Казмарчик, аспиранткой из Канады, имевшей репутацию зрелого и опытного командного игрока. Шуала и Шерил были хорошими подругами, работавшими вместе в морге в Боснии, и Хосе Пабло предупредил меня, что они, скорее всего, захотят сразу установить в лаборатории свои порядки. Так и произошло, хотя, возможно, это не было спланировано, потому что всю первую неделю они работали почти исключительно с детскими трупами, а оценка возраста большого количества детей предусматривает большой объем исследований костей и зубов. Такая ситуация требовала коллективных усилий, особенно потому, что одонтограммы приходилось корректировать вручную, чтобы вносить данные по молочным, или ювенильным, зубам. Мне попал в руки один скелет, принадлежащий ребенку от восьми до двенадцати лет, и я сразу отметила состояние его костей. Я не видела таких молодых скелетов со времен Руанды и уже успела забыть, насколько они пластичны: все концы костей несросшиеся, таз разделен на три части, зубы молодые. Мне это показалось интересным, а затем, к своему удивлению, я почувствовала, как печаль пришла на смену интересу: ребенку выстрелили в затылок, и пуля вышла через лицо.

Всю ту неделю меня преследовали яркие сны: я пыталась и не могла определить возраст костей и отвезти челюсти на рентген. Когда я просыпалась, или почти просыпалась, я злилась на себя за то, что притащила кости домой. Я раздраженно говорила себе, что сейчас время спать, а не работать. Из-за таких снов мои ночи стали продолжением рабочего дня.

С приездом Шуалы и Шерил я полностью вошла в роль заместителя начальника, потому что смогла закрыть дела, начатые мной в роли антрополога. Однако я не ожидала, что мои обязанности так расширятся. Помимо своих рутинных дел я ходила с совещания на совещание, пять раз в день меняя одежду при переходе из красной в черную зону (морг и офис), принимала внезапный визит британской судмедгруппы, приехавшей, чтобы перенять наши антропологические стандарты, общалась с солдатами КФОР, которым приспичило посмотреть, как выглядит морг, успокаивала гнев польского патологоанатома, который хотел получить тело для вскрытия прямо сейчас и считал, что мы тонем в бюрократических процедурах, успокаивала патологоанатома из Шри-Ланки, заверяя его, что он обязательно улетит вовремя (он все время повторял: «Не хочу здесь застрять»), ходила в магазины за туалетной бумагой и столиками, консультировала антропологов, занимавшихся анализом скелетов подростков, а также ругала и одновременно благодарила Хосе Пабло за то, что он не предупредил меня, чем мне придется заниматься.

Именно тогда у меня начало появляться более широкое видение нашей работы. Пусть я имела дело только с зубами и теми вещами, на которые хотели обратить мое внимание другие антропологи, я видела картину целиком: сколько женщин прошло через наши руки, сколько подростков или юношей, какие вещдоки и личные вещи были извлечены. Когда я впервые увидела зажигательную пулю, выпавшую из головы старого беззубого мужчины, и уже знакомые пули калибра 7.62, извлеченные из колена и плеча двадцатидвухлетнего парня. Последнего я эксгумировала месяц назад. Родственники нашли его тело в Ораховаце, совсем недалеко от нашего морга, и предали земле. В момент, когда я снова встретилась с ним, я подумала, что все возвращается на круги своя. Тела возвращались туда, где их нашли, а я составляю зубные карты людей, которых сама выкопала из земли. Я знала все в деталях, потому что имела доступ ко всем нашим полевым записям в базе данных. Теперь я имела полную картину. Я знала, что двадцатидвухлетнего парня в последний раз видели, когда его увозили из города Б. в Ораховац, и что с собой у него была сумочка с драгоценностями жены. Сейчас эта сумочка была пуста. Убийцы вывернули ее наизнанку и забрали содержимое. А еще у нас был труп мужчины с позеленевшим от пули с медной оболочкой плечом.

Мягкие ткани некоторых тел отлично сохранились благодаря воде, проникшей внутрь гробов или саванов, поэтому, как только прибыло все необходимое, мы смогли провести полное вскрытие, извлечь и полноценно исследовать органы. Мозг тоже сохранился. Поскольку теперь не я исследовала тела, я начала по-другому относиться к ним. Закончив одну одонтограмму, я поворачивалась и смотрела на новое тело, чтобы оценить, в каком состоянии его зубы, но вместо того чтобы сосредоточиться на зубах, я всматривалась в лицо старика с щетиной, которой, казалось, всего три дня. Или смотрела на женщину в позе эмбриона, с украшениями и с детской соской в руке. Это был не лучший способ провести свой рабочий день, я знала это по Боснии. Мне нужно было сосредоточиться на работе, но что-то изменилось со времени моих миссий в 1996-м и 1997-м. Мне больше хотелось понять, как эти тела отражают то, что произошло в Косово, – своими травмами и теми предметами, которые мы находили вместе с ними. Меня заинтриговало, что на них было много слоев одежды – как у людей в Руанде, – потому что они тоже знали, что им придется покинуть свой дом, но не знали надолго ли. Я также наблюдала экстремальный разброс возрастов: некоторые лобковые симфизы были самыми старыми из всех, что я когда-либо видела – от восьмидесяти до девяноста лет, то есть почти за пределами шкалы Суши-Брукса, и были очень юные – количество детских трупов опять заставляло вспоминать Руанду.

Вещдоки действовали на меня по-разному. Когда нашли первое тело с пулями калибра 7.62, все кричали:

– Клиа, иди скорее, посмотри!

Я лишь мельком взглянула на труп, потому что в 1996 и 1997 годах я насмотрелась на эти пули на всю жизнь. Профессиональный интерес к пулевым ранениям пропал. Осталась только печаль: все было жестоко, ужасно и болезненно. Мои коллеги по команде понятия не имели, сколько времени патологоанатомы в Калесии тратили на выковыривание пуль под флюороскопом, прежде чем просто начать вскрытие. Мы могли извлечь полтора десятка пуль из тела, а потом прозектор опрокидывал мешок для трупов, и из него выпадал еще десяток и несколько гильз.

Я продолжала испытывать ностальгию по тем дням, когда моргом нам служили палатка и разбомбленное здание, и мы обедали, не снимая полностью своих вонючих комбинезонов. Мне кажется, тогда мы были более сплоченной командой. В Косово я чувствовала себя больше сотрудником компании, ограниченным регламентом, субординацией, ящиками для бумаг и папочками с нашими именами. На наших белых сабо (таких же, как те, что мы нашли в могиле в Вуковаре) должны были быть нанесены наши инициалы, чтобы их не надел кто-то другой после того, как они остались на полке для обуви. И хотя у нас теперь было больше антропологов и почти все необходимое оборудование, возникли новые проблемы. В своих ежедневных телефонных разговорах с Хосе Пабло я старалась не говорить ему, что морг временами вызывает у меня сильный стресс, но каждый раз повторяла: «Возвращайся скорее». Наша самая свежая проблема имела фундаментальный характер и была связана с порядком передачи новых дел патологоанатомам. Существующий порядок проведения вскрытий заключался в том, что любое тело из рефрижераторного контейнера могло быть передано патологоанатому для вскрытия только после того, как руководитель полевой группы передаст его в отдел вещдоков и внесет все данные из полевого журнала в базу данных – что можно было сделать только после того, как объект полностью эксгумирован. Это делалось для того, чтобы все действия, совершенные с любым телом, были задокументированы и доступны для юридической проверки. Сотрудники морга могли узнать, когда им следует начать работу с тем или иным телом, посмотрев в обзорный лист, лежащий в особом лотке в комнате вещдоков. Если обзорного листа не было, значит, тело пока нельзя вскрывать, поскольку найденные вместе с ним предметы еще не зарегистрированы. Чтобы все шло по плану, Эрик, главный патологоанатом, должен был сам передавать тела своим патологоанатомам. Однако по утрам Эрик иногда был на совещании, или говорил по телефону с Гаагой, или занимался еще чем-то. И однажды один из его патологоанатомов, прождав в очередной раз Эрика, который должен был назначить ему тело на вскрытие, сильно расстроился и решил действовать самостоятельно. Не зная об обзорном листе, он послал в рефрижератор прозектора, чтобы тот вытащил первое попавшееся ему на глаза тело и отвез его на рентген. Примерно в это же время я вошла туда и заметила, что патологоанатом собирается вскрывать тело, привезенное совсем не с той могилы, над которой мы работали. Я только собралась выяснить, что происходит, как кто-то из отдела вещдоков ворвался в помещение для вскрытий и начал кричать, что они еще не зарегистрировали это тело и что патологоанатомы должны всегда вначале спрашивать у них, а не брать первое попавшееся тело в работу. Патологоанатом распсиховался, Эрика нигде не было. В общем, мне пришлось самой улаживать проблему. Мне даже удалось выдать патологоанатому тело. Когда я наконец нашла Эрика, я попросила его придержать патологоанатомов, чтобы те не хватали черт не пойми какие трупы и не тащили их в прозекторскую.

Через пару дней история повторилась: тот же патологоанатом приступил к работе над своим первым телом за день, и тут в прозекторскую ворвался парень из отдела вещдоков. Тут я подумала: «О нет, нет, только не снова». Оказалось, что в этот раз тело было разрешено к вскрытию, но патологоанатом опять нарушил установленный порядок уведомления. Меня начал немного раздражать этот патологоанатом, потому что он вывел из себя человека из отдела вещдоков, и тот еще примерно час кипятился – мол, его отделу не дают нормально работать. Вошел Эрик, и мы тут же устроили совещание с этим парнем, его руководителем, Эриком и мной, чтобы навести порядок в процессе передачи тел на вскрытие. А тот патологоанатом все не уходил и стоял за дверью, время от времени спрашивая:

– Могу я уже начать работать с этим телом, или вы мне дадите другое?

Эрик, решив отвлечься от происходящей в комнате дискуссии, дал своему патологоанатому отмашку продолжать. И тот начал проводить вскрытие, – в совершенно дикой спешке, которая не могла быть вызвана ничем другим, кроме предшествовавшим нервным напряжением… И тут в морге отключили воду. Ха! Я не могла поверить в это: патологоанатом решил запустить систему с пинка, но он не знал, что, хотя это выглядит как обычный морг, это – морг ООН. Не пытайтесь обойти систему – она вас остановит! Весь морг был закрыт на несколько часов, но этот перерыв позволил нам успокоиться. И как только проблема с распределением тел для вскрытий была решена, мне наконец начало нравиться мое положение заместителя начальника.￼

Глава 22

Духовная поддержка

Рабочие процессы в морге удалось наладить, а я потихоньку начала готовиться к отъезду, решив заблаговременно обучить двух ассистентов-антропологов обращаться с одонтограммами. Составлять одонтограммы нужно было постоянно – у многих трупов зубы имели следы стоматологического вмешательства. Ассистенты сначала изучили методичку Патрика, затем какое-то время помогали мне в составлении одонтограмм и наконец сами начали заниматься этим, а я только проверяла их работу. Одной из моих учениц была Сэм Браун, ассистент антрополога из Британии, которую недавно перевели в морг с полевых работ. Она продемонстрировала прекрасные способности в анализе зубных рядов и могла с первого взгляда определить даже синтетические пломбы (которые по цвету практически не отличались от натуральных зубов). Другой ассистент синтетические пломбы замечал плохо, он лучше видел золотые пломбы и мосты. Сэм заполняла одонтограммы четко и разборчиво – это было особенно важно, поскольку Комиссия по жертвам копировала их для себя и использовала затем при идентификации, в то время как на одонтограммах другого ассистента часто встречались исправления и помарки, а также пятна от физиологических жидкостей из исследуемых тел. Кроме того, Сэм легко справлялась с помехами в виде фрагментов мягких тканей или мозгового вещества на образцах, что часто имело место на этой работе.

Моргу по-прежнему требовался второй человек, свободно владеющий техникой составления одонтограмм, чтобы подменить Сэм при необходимости, но по крайней мере в ее смену я смотрела на людей в отделе антропологии и чувствовала, что корабль идет плавно, все матросы на своих местах: Шуала так быстро разбиралась со скелетами, что у нее хватало времени отдохнуть; Шерил заботилась о коллегах и помогала разбираться в некоторых тонкостях при оценке возраста по ребрам; Сэм одновременно составляла три одонтограммы. К концу дня все задания были выполнены, наша эффективность достигла показателей, позволяющих Эрику расслабиться, а мои телефонные переговоры с Хосе Пабло стали похожи на психотерапевтические сеансы, на которых он жаловался мне на адскую жизнь. Моя жизнь вне морга стала настолько рутинной, насколько это было возможно. По мере того как команда разрасталась и мы снимали все больше домов в окрестностях Призрена, люди все меньше знали своих коллег. Чтобы как-то улучшить коммуникацию внутри команды, было решено организовать еженедельные встречи. Местом сбора было выбрано крошечное местное заведение под названием Best Bar, выглядевшее внутри как грот, украшенный горящими свечами. Люди приносили с собой гитары, играли на них, кто-то танцевал, кто-то просто разговаривал. Некоторым членам команды для улучшения логистики были выданы рации, с которыми они разошлись по домам. Людям пришлась по вкусу новая форма общения («Эхо, Индия, 3–3, это Эхо, Индия, 3–5. Чем занимаетесь? Прием». «Эхо, Индия, 3–5. Смотрим телевизор. А вы что там делаете? Прием»), в то время как служба безопасности старалась держать ситуацию под контролем («Стоп, Стоп. Выйдите из эфира. Индия, Майк, База – всем Эхо, Индия. Это не телефон. Повторяю: это не телефон»). Жюстин, Сэм и я иногда совершали набеги на рестораны старого города – однако те из них, что были расположены в наиболее живописных местах и имели прекрасные террасы с видом на реку, не могли предложить никакой еды! Реклама одного из них обещала «бифштекс, ромштекс, чевапы» и еще какое-то мясное блюдо. Официант прошелся по меню сверху вниз:

– У нас есть А, но нет В, нет С, но зато есть D, – но затем начал читать меню снова, теперь снизу вверх: – У нас нет D, у нас есть B, есть С, но нет А.

Я вспомнила гостевой дом в Кибуе.

Каждые выходные я с нетерпением ждала возможности потусоваться под музыку на крыше штаб-квартиры миссии ООН в Косово. Там танцевали все: наши охранники, офицеры из Международных полицейских сил ООН, сотрудники НПО, местные ночные бабочки, – радуга всевозможных танцевальных стилей. Мне нравилось бывать на крыше миссии ООН и без вечеринок – я полюбила тамошний уютный открытый ресторанчик. Это место было особенно приятным ранними вечерами, когда можно было с высоты наблюдать Призрен, – поднявшись над пыльным смогом и какофонией звуков и позволив вездесущему ветерку унести пенку с капучино. Там, наверху, я чувствовала себя настолько далекой от работы, что могла спокойно о ней говорить. Однажды вечером я рассказала Сэм о канадском документальном фильме, где речь идет о Дне одежды в Кибуе, и в частности о пришедшей с отцом девочке, которой так и не удалось найти одежду матери. Мы находились на достаточной высоте, чтобы я могла притвориться, будто задумчиво смотрю вдаль, а не пытаюсь спрятать слезы. Впрочем, найдя опору в тактичном молчании Сэм, я быстро взяла себя в руки. Я рассказывала ей еще и еще, каждый свободный вечер, который мы проводили вместе. Мы просиживали часы на террасе кофейни в старом городе, потягивая персиковый нектар при свете свечей, потому что перебои со светом сделали кофемашины большей частью бесполезными, – хотя благодаря этим же перебоям улицы стали тихими и таинственными, наполнились гуляющей молодежью, подсвечивающей мерцающими огоньками сигарет темноту, и девчонками, держащимися за руки и хихикающими, завидев мальчиков.

Когда Хосе Пабло спросил меня, останусь ли я в Косово на следующую миссию в качестве его заместителя, когда он поедет в Гаагу в июле, и я ответила «да» – из-за всех этих разговоров по душам с Сэм, из-за здоровой атмосферы на работе, прекрасной команды, из-за того, что мы наконец получили все необходимое для работы, из-за того, что все было хорошо организовано, а также потому, что и Сэм, и Жюстин будут там еще минимум месяц.

Мои опасения по поводу того, что новая должность не обеспечит меня «психологическим зонтиком», который давала работа в качестве антрополога, полностью развеялись после двух событий. Во-первых, Комиссия по жертвам возвратила семьям и представителям общины первые тела, которые мы эксгумировали и проанализировали. Я почувствовала облегчение и удовлетворение. Второе событие также было связано с идентификацией: составляя одонтограмму для тела мужчины, которым занимался Эрик, я обнаружила два сохранившихся молочных клыка рядом со взрослыми клыками, оставшимися в альвеоле – зубной лунке. Молочные клыки были маленькими и пожелтевшими, и я думала, что по этой особой примете его родственникам и друзьям, возможно, будет легче опознать погибшего. Я вспомнила Кигали, как мы сделали снимки зубов и показали семье. Я попросила нашего фотографа Алена Виттманна сделать фото зубов образца – как они должны были выглядеть при улыбке, – и передала его в Комиссию по жертвам для облегчения последующей идентификации вместе с отчетом.

Сэм и Жюстин провожали меня в Скопье, когда я улетала из миссии, – в тот же день Хосе Пабло вернулся из Гааги. Я вручила ему записку об улучшениях, внедренных в работу морга, сказав на прощанье, что твердо убеждена в правильности того, что мы делаем, и попросила сохранять бодрость духа. Мне не терпелось поскорее вернуться назад.

Во время того месяца, что я провела дома, я занималась в основном поиском подарков для членов семьи нашего домовладельца, а также рабочих безрукавок для Жюстин, легких рабочих брюк для Хосе Пабло и швейцарского армейского мини-ножа для моего соседа по дому Дерека Конгрэма. Что касается Сэм, для нее я выпросила у своего стоматолога кучу старых зубных щеток и использованные стоматологические зонды для одонтограмм.

На обратном пути в Скопье с грузом подарков я думала о той опустошенности, которую ощущала в первые дни своего пребывания в морге. Я вспомнила, как подошла посмотреть зубы у одного из трупов. Тело было совсем свежее, и когда Эрик перевернул его на спину (плечи были приподняты, голова наклонена вперед), на секунду показалось, будто мертвец спит. Я вспомнила и одного старика. Моя чувствительность к вскрытиям, которые делали другие, была выше, чем когда-либо раньше: меня начинало тошнить, если я, к примеру, видела на столе отрезанную голову с перекошенным скальпом. Когда я готовила зубы к анализу для составления зубной формулы, мне иногда было противно вычищать клочья волос из промежутков, – а эта процедура повторялась примерно десять раз каждый день. Я чувствовала, что изменилась с 1996 года. Я вспомнила время, проведенное в 1994 году в кабинете судмедэкспертизы в Аризоне. Там патологоанатомы проводили вскрытия рядом со столами антропологов, и это было испытанием для моей нервной системы. От запаха свежей крови меня мутило гораздо сильнее, чем от запаха разлагающегося тела, а вид подростка с длинными ресницами, который несколько часов назад выстрелил себе в голову снизу, будоражил меня гораздо дольше, чем факт того, что наш очередной эксгумированный скелет был обглодан животными.

Я задумалась: не связано ли обострение моего чувства беспокойства в Косово с тем, что я оказалась в незнакомой обстановке – вначале в поле, а затем в морге? Я пришла к выводу, что все-таки виной тому была смена профессиональной роли: я больше не могла по-настоящему погружаться в свою работу. Не совершила ли я ошибку, согласившись на новую миссию? Передумывать было уже поздно, и я решила мыслить позитивно. Я вспомнила один случай. В мае Эрик обнаружил череп без зубов, для которого не нужно было делать одонтограмму. Но я все равно решила посмотреть. Когда я подошла к столу, Эрик показал мне на массивный перелом в основании черепа.

– Я не могу это объяснить, – сказал он.

Я осмотрела череп внимательнее. Непонятно… Вокруг вероятной точки удара отсутствовало много костей, не было видно очертаний перелома, по которым можно было сделать какие-то предположения о природе вызвавшего его орудия. Затем я повернула череп и увидела, что на лобной кости имеется неглубокая вмятина. Я заметила:

– Смотри, какая интересная травма от тупого орудия.

Я думала, Эрик ее уже осмотрел. Оказалось, что нет. Я указала на прямоугольный дефект с закругленными краями на лбу – типичная травма тупым предметом, не проникшим сквозь кость. Я дала Эрику стоматологический зонд из своего запаса, он несколько раз провел им по вдавленной кости и вдруг воскликнул:

– Клиа, ты невероятная!

Это не был обычный комплимент в духе «Ах, какая ты красавица», это было искренне. Эрик предположил, что перед нами след от приклада винтовки. Я взяла специальную щетку с тонкой щетиной, еще немного почистила впадину, и она проявилась прямо посередине лба. Эрик был восхищен:

– Ты действительно отличный антрополог!

Эрик позвал Алена, чтобы показать ему, как правильно фотографировать след от приклада, потом рассказал всем ассистентам, какая я замечательная, и продолжил дурачиться, заставив всех жать мне руку, хлопать по спине и всячески благодарить за то, что было просто-напросто моей работой.

Несмотря на склонность Эрика вне морга осыпать меня пылкими комплиментами – он то говорил, что я напоминаю ему девушку с этикетки рома Negrita Rhum, то называл меня прекрасной русалкой, – на работе он всегда вел себя очень профессионально.

Вернувшись в Косово, я немедленно ощутила, что за прошедшие без меня недели ситуация в морге и на объектах заметно осложнилась. На месте сбора машин конвоя возле ресторана «Лайон» на меня вдруг набросился Альдо (он все еще был руководителем полевой группы). Он был вне себя из-за какой-то кадровой проблемы. От напряжения у него даже вздулись вены на шее. Его голос тонул в кружащихся в моей голове мыслях. Я понимала: что-то изменилось и что меня теперь будут критиковать за все подряд. Альдо кричит на меня? Мы что, вернулись на несколько лет назад?

Несколько дней спустя в морге ко мне подошел наш полевой координатор Имонн и сказал, что вскоре должен приехать журналист из «Ньюсуика». Имонн уточнил, что МТБЮ разрешил этому журналисту ходить везде, где ему захочется, и попросил меня провести для него экскурсию по моргу. Когда журналист приехал, вначале я, стоя у входа, рассказала ему в общих чертах о нашей работе. Затем я решила взять его на совещание с Эриком. Прежде чем я сумела объяснить, кто это и почему он здесь находится, Эрик пришел в негодование:

– Кто этот человек?! Почему меня никто не предупредил?! Сначала надо было посоветоваться со мной! Как у вас хватило наглости привести сюда, где мы проводим вскрытия, непонятно кого?! Это недопустимо. Я здесь главный патологоанатом.

Я не могла и слова вставить и просто стояла, чувствуя, как сгораю от стыда. Когда Эрик наконец закончил свою тираду, я почувствовала, как слезы возмущения начали предательски щекотать глаза. Журналист решил вступиться за меня и попытался объяснить, что это не моя вина, что это Имонн попросил меня привести его сюда и что Гаага дала свое разрешение. Это было худшее, что бедняга мог сделать, потому что после этих слов Эрик по-настоящему взбесился. Он направился к двери, жестом приказав нам следовать за ним в чистую зону. Он собирался отчитать Имонна и позвонить в Гаагу.

Эрик шел по коридору, не оглядываясь, так что я незаметно проскользнула в женскую раздевалку, забежала в самую дальнюю туалетную кабинку и расплакалась. Вскоре подумала, что не хочу, чтобы Эрик или еще кто-то видел меня заплаканной. Я глубоко вдохнула и выдохнула. Какой вообще смысл в этой выволочке? Да, нельзя пускать в морг посторонних, но что я могу сделать с приказом сверху? И вообще, как Эрик мог подумать, что наша общая работа волнует меня меньше, чем его? Я не могла поверить, что он думает, будто я привела журналиста по собственной прихоти. Наконец я успокоилась, умылась и вышла из раздевалки.

Имонн еще до вечера извинился передо мной за случившееся, просто сказав, что я никоим образом не виновата в произошедшем, и пообещав пригласить меня на ужин. Лежа в постели той ночью, я раздумывала над вопросом: а стоит ли вообще быть «руководителем» в таких условиях? Я была готова залезть в братскую могилу на три месяца и пахать в грязи, вони и холоде, получая за это небольшие деньги. Но готова ли я терпеть весь этот бред?￼

Глава 23

Третья пуля старика

После инцидента с журналистом я стала более настороженно относиться к Эрику, хотя меня так же привлекала его манера работы. Он был врачом общей практики, и когда он работал с хорошо сохранившимися телами, казалось, будто он относится к ним как доктор к пациентам. Не знаю, понимал ли он, как выглядит со стороны: тихий, проницательный, с острым и непоколебимым интересом к делу. Я поражалась его выдержке, эмоциональной невовлеченности, но в то же время чуткости.

Стиль Эрика наиболее ярко проявился во время одного случая, который произошел во время моей второй миссии в Косово. Я снова взяла на себя обязанности антрополога – производительность морга начала отставать от производительности полевых команд. В мае все патологоанатомы поменялись, как и бóльшая часть персонала морга. Помню, с нами в тот день работал Луис Фондебридер, один из моих аргентинских героев, которого я впервые встретила возле могилы в Вуковаре. Он пришел к нам на помощь, поскольку полевые команды чуть сбавили темп. Мы работали вместе с Мареком, патологоанатомом из Польши, и Мигелем, потрясающим голубоглазым антропологом из Аргентины, занявшим в тот день место прозектора.

После обеда Мареку на стол попал труп пожилого мужчины, с хорошо сохранившимися мягкими тканями, за исключением головы и правой руки. Труп лежал на спине, левая рука на туловище, рот слегка приоткрыт. У нас было более восьми рентгеновских снимков, на которых были видны пули и дробь, застрявшие в ключице, бедрах, тазу – да повсюду. Одна дробина находилась прямо в центре лба, в зиявшей возле надбровной дуги ране. Марек тут же полез туда щупом, только заталкивая дробину еще глубже в голову. Мигель остановил его, и, осмотрев рану, заметил:

– Так ты увеличиваешь дыру.

Это был мягкий упрек. Затем Мигель предложил:

– Давайте сначала снимем одежду, а потом поищем больше железа.

Марек отступил. Мигель отвел левую руку трупа назад и чуть потянул вверх, повернув плечо так, чтобы высвободить тело из пиджака, кардигана, рубашки и майки. Мы с Луисом обошли стол, завершив предварительное исследование скелета, и встали у подножия, ожидая, пока Марек закончит, чтобы начать работать с костными образцами.

Мареку не терпелось начать аутопсию, и он решил, что его участие ускорит процесс удаления одежды. Он начал снимать слой за слоем с правой стороны тела, вытягивая руку трупа из одного рукава за другим. Я смотрела, как она исчезала в одном рукаве, затем снова показывалась, и так несколько раз. Меня поражало, как разлагающиеся пальцы, вися буквально на волоске, болтались и подпрыгивали. Меня охватило болезненное оцепенение: я чувствовала, что палец может зацепиться за рукав и упасть, и мне тогда придется его искать в одежде, и в то же время мне хотелось посмотреть, удержатся ли пальцы на своих местах. Как только Мигель закончил с левой стороной, он быстро перешел на правую и заменил Марека. Он аккуратно и умело манипулировал окостеневшей рукой, в итоге мастерски завершив работу. Каждое движение тела заставляло голову поворачиваться из стороны в сторону, при этом вытягивалась шея, однако мягкие ткани остались в целости. Затем настал черед нескольких пар брюк и пары слоев кальсон, а мы с Луисом сняли носки, обнаружив в них скелетированные кости стопы и кусок частично мумифицированной подошвы.

Раздетым мужчина показался нам еще более старым и беззащитным. Я чувствовала смущение, как в тот раз, когда услышала запись голоса умершей женщины из Аризоны. Только лак на ногтях скрывал ее беззащитную наготу, пока два детектива и патологоанатомы – Уолт и я – исследовали травмы на ее голове. К счастью для косовского морга, в тот день Мигель работал быстро. Разрезав грудь пожилого мужчины, он сразу обнажил левую ключицу, чтобы вытащить засевшую пулю. Следующая пуля была извлечена из правой стороны живота. Судя по рентгеновским снимкам, третья находилась в области таза.

Марек был полон решимости найти третью пулю, но после того как его усилия оказались безуспешными, к прозекторскому столу подошел Эрик. Его заинтересовала задача, и он решил присоединиться к нашим поискам, но сначала ему захотелось узнать мнение антропологов по поводу того, куда могла переместиться эта пуля, если взять за отправную точку ее положение, зафиксированное рентгеновским снимком. Луис, Мигель и я не смогли прийти к единому мнению по этому вопросу: рентгеновский снимок был сделан с очень близкого ракурса, и по нему нельзя было понять, что мы видим – тень подвздошной кости или тень седалищной, хотя обычно их трудно спутать, потому что первая – плоская, расширяющаяся и имеет гребень, а вторая более объемная и скругленная. Эрик начал прощупывать подвздошную область – ничего. Мы перевернули тело на живот, чтобы получить доступ к седалищной области – она находится под ягодицами. Эрик полностью погрузился в поиски пули: он сделал несколько вертикальных разрезов ткани ягодиц и осмотрел каждую складку, заглянув даже в расщелину. В этот момент Эрик больше всего походил на врача общей практики, потому что было видно, что по работе ему не раз приходилось осматривать интимные места своих пациентов, и он старался делать это тактично.

Поиски пули под руководством Эрика продолжались около получаса. Все это время мы с Луисом провели на ногах. Я очень устала, позднее на смену усталости пришла грусть. Я дважды выходила на улицу, постоять на крыльце с закрытыми глазами и поднятым к солнышку лицом. На то самое крыльцо, где я в мае успокаивала шведского антрополога.

В конце концов, Эрик решил еще раз отнести тело на рентген. Пуля нашлась. Эрик вернулся в прозекторскую с ней, лежащей на куске мяса на подносе: она была в паховой области, недалеко от седалищной кости, но ближе к копчику. Эрик показал мне, как пуля могла, возможно, задев что-то по дороге, залететь мужчине в пах. Теперь Марек смог приступить к вскрытию, а мы с Луисом вскоре получили наши образцы – лобковую кость и четвертое левое ребро, – чтобы при помощи объективных данных подтвердить преклонный возраст мужчины. Этот случай вымотал меня, потому что мне пришлось смотреть и, следовательно, размышлять о том, что это не просто очередной кейс для Трибунала, а чей-то дедушка.

В тот вечер, вернувшись в квартиру, которую мы теперь снимали вместе с Сэм, я рассказала ей обо всем – о старике, о пулях… и расплакалась. Я буквально тонула в слезах. Что произошло с этими людьми? За что вообще их убили?! Как так можно?.. Им стреляли в спину, в голову, их буквально изрешетили пулями… Их резали… Их сжигали… И вот они перед нами – на металлических столах, и что мы могли сделать? Судебно-медицинское освидетельствование, оценку их возраста, пола, причин смерти, но и всё. Это было почти то же ощущение, которое я описала в дневнике еще в Кибуе, после того как увидела Билла, с силой вырывавшего челюсти из черепов подростков прямо в могиле, чтобы произвести по этим зубам предварительную оценку возраста. В то время я чувствовала горячий гнев, но здесь, в Косово, у меня остались лишь слезы, они лились из глаз, а я молчала.

С одной стороны, такая сентиментальность тревожила меня, а с другой – давала понять, что я живая, я что-то чувствую. Я была рада, что моя старая печаль, поселившаяся в моем сердце еще в Кибуе, – когда та женщина узнала куртку своего брата, – по-прежнему со мной, несмотря на сотни тел и судеб, прошедших перед моими глазами с того времени. Но только миссия в Косово дала мне понимание того, что присутствие рядом живой души, человека, с которым можно поговорить, способно хоть как-то осушить мои слезы. Хотя я дружила с Жюстин и часто ужинала с другими моими товарищами по команде, но только с Сэм я чувствовала особую близость взглядов: это касалось не только подхода к работе, но и того, что для нас наше занятие было очень важной частью жизни. Сэм несправедливость приводила в ярость даже больше, чем меня, и она действительно видела судебно-медицинскую деятельность Трибунала в более широком аспекте: и как помощь осуществлению правосудия, и как служение обществу. Ее юридическое образование помогало ей полнее, яснее видеть происходящее, и это принесло немалую пользу и мне. Время, проведенное в беседах с Сэм, я воспринимаю как ту самую духовную и интеллектуальную поддержку со стороны коллег и друзей, о которой нам говорил Джеймс Миллс, и которая так необходима для преодоления стресса.

Без сомнений, именно преодоление и контроль над стрессом помогли мне сохранить спокойствие в этой миссии. Уже ближе к отъезду, в разгар очень напряженного рабочего утра Жуау, наш новый португальский патологоанатом, подошел ко мне:

– Эрик на улице, и ему нужен антрополог, – и со свойственным ему обаянием добавил: – Он просил позвать хорошего антрополога, поэтому, естественно, я обратился к вам.

Выйдя на улицу в халате и белом фартуке из чего-то типа полиэтилена, я увидела четыре десятка гробов без крышек, выстроившиеся на гравийной обочине вдоль подъездной дороги. В каждом гробу лежал белый мешок для останков и синий мешок для одежды. Я никогда раньше не видела гробов, подготовленных для возвращения останков семьям, они напомнили мне ланч-боксы, в которые кто-то заботливо положил по одному сэндвичу и одному печенью – всем одинаковые, чтобы никому не было обидно.

Эрика я обнаружила в рефрижераторе Комиссии по жертвам. Он рылся в содержимом одного из мешков с останками. Рядом с грузовиком стояла с папкой в руках американка со светлыми волосами, сотрудница Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ). Я подошла поближе и поздоровалась. Женщина спросила меня, в каком возрасте обычно срастается дистальный отдел бедренной кости. Я ответила:

– Лет в семнадцать-девятнадцать.

Эрик вытащил из мешка дистальную часть бедренной кости, демонстрируя нам, что она не срослась полностью. Затем он достал нижнюю челюсть в прозрачном пакете, и показал мне, что третьи моляры не прорезались, хотя этот признак не считается надежным при оценке возраста. Нам хватило взгляда на бедренную кость, чтобы прийти к общему заключению, что мы имеем дело с трупом подростка. Руководитель группы Комиссии по жертвам, другой американец, подошел к нам с папкой, в которой были протоколы вскрытий МТБЮ, а также списки тел, опознанных членами семей. Он указал на тело, которое осматривал Эрик:

– Этому человеку должно быть тринадцать лет.

Я посмотрела на его стопку бумаг с загнутыми краями и спросила:

– Так, хорошо, а какой возрастной диапазон мы указали?

– От десяти до шестнадцати, – ответил он.

– И? – не понимала я, – Тринадцать в этом диапазоне.

Он посмотрел на меня, ничего не ответив. Я продолжила:

– Что не так? Что вас беспокоит? В чем проблема?

И тут мужчина сказал нечто невероятное:

– Если ему тринадцать, почему он не помещается в гроб?

Я молча уставилась на него.

– Мне сказали, – продолжил он, – что этот гроб подойдет для тринадцатилетнего, поэтому я думаю, что труп не тот.

Меня поразило, как мы, располагая одной и той же информацией, пришли к таким разным выводам. «Проблема» не имела ничего общего с телом, а была связана только с гробом. Я с трудом сдерживала смех, потому что мужчина с каждой минутой выглядел все более печальным и озабоченным.

– Ну, – сказала я, – я не могу сказать вам, тринадцать ли ему, но точно могу сказать, что меньше семнадцати. Люди меняются, знаете ли.

Он пробормотал, что это уже второе тело, которое не помещается в гроб, и поблагодарил меня за помощь. Я посмотрела на женщину, мне показалось, что ей было неловко и стыдно. Эрика интересовало исключительно содержание мешка, так что он пропустил наш диалог мимо ушей, а зря. Сотрудники Комиссии по обнаружению и идентификации жертв подвергли сомнению правильность проведенной нами идентификации на основании того, что идентифицированные тела не помещаются в гробы, которые они для них заказали.

Я восприняла инцидент с Комиссией по жертвам как небольшую проблему. Обычно эта организация функционировала вполне успешно, и на то время они уже вернули большую партию останков семьям. Этот успех стал результатом их сотрудничества с МТБЮ, предоставившего одонтограммы и обработанные фотографии зубов, а также специальные отчеты о вскрытиях и антропологических анализах. Оглядываясь назад, я воспринимаю эту совместную работу МТБЮ и Комиссии по жертвам как ответ на мое «двойное видение». У меня была идея: в частном порядке разместить в интернете ссылки на трансляции с мест захоронений, чтобы родственники жертв могли наблюдать за эксгумацией, при этом не мешая нам на месте делать свою работу. МТБЮ организовал все проще, но и более личностно: если нельзя избежать использования тел в качестве вещественных доказательств, то пусть это будет сделано так, как положено. При этом процесс опознания и возвращения останков семьям постарались максимально ускорить и облегчить. Для этого в 2000 году была Комиссия по обнаружению и идентификации жертв.

Я уезжала из Косово в конце июля, и до аэропорта в Скопье мы с несколькими коллегами добирались по горной дороге через Тетово. Когда наш ооновский джип проезжал город Брезовица, какой-то парень, ехавший по противоположной полосе дороги, вдруг высунулся из окна своей машины, и, выкрикнув какой-то лозунг, вскинул руку в трехпалом сербском националистическом салюте. Сразу после этого нам пришлось замедлиться перед блокпостом российского контингента КФОР, мимо которого он проехал перед нами. Блокпост был установлен для защиты жителей Брезовицы, одного из немногих оставшихся сербских анклавов на юге Косово, от агрессии со стороны косовских албанцев, возвращающихся из лагерей беженцев в Македонии.

Хотел ли этот молодой человек своим жестом показать нам, что поддерживает популярную в то время в сербских СМИ позицию, согласно которой не было никаких преследований, депортаций и этнических чисток косовских албанцев в 1998 и 1999 годах? Думал ли он, что ООН и НАТО находятся в Косово безо всякой на то законной причины? Если бы он знал, что мы не миротворцы, а судмедэксперты, что он сделал бы? Указал бы на то, что тут нечего искать? Что мы покидаем Косово, не найдя никаких вещественных доказательств преступлений против человечности? Изменил ли он свое мнение в 2003 году, когда сербские команды судмедэкспертов эксгумировали тысячи трупов косовских албанцев, захороненных прямо в пригородах Белграда, возле полицейских участков и военных казарм? Знай он, сколько преступлений совершено в том числе от его имени, вскинул бы он руку в трехпалом салюте?￼

Послесловие

Спустя несколько месяцев после возвращения из косовской миссии меня пригласили в Калифорнийский университет – выступить перед студентами, которым читали курс «Внутри криминалистической лаборатории». Его вел Барри Фишер, директор криминалистической лаборатории шерифа округа Лос-Анджелес. Просматривая свои слайды с предыдущих выступлений, я подумала, что неплохо рассказать и о Косово. Например, о том, как изменился подход Трибунала к судмедгруппам. Я хотела рассмотреть явление еще глубже, но не знала, как это сделать. Я не люблю писать сценарии для своих выступлений, поэтому просто понадеялась, что все образуется само собой, как только я окажусь в аудитории. Мой брат Кимера отвез меня в кампус, мы пообедали, и я отправилась на встречу со студентами.

Презентация продлилась примерно полтора часа и лишь изредка прерывалась уместными и интересными вопросами студентов. Почему-то именно после рассказа о Косово я стала чувствовать себя более уверенно и спокойно. Я тогда еще отметила про себя, что когда я говорила о Косово – я говорила и о Руанде, когда говорила о мертвых – говорила и о живых, а когда рассказывала о себе – это относилось ко всем людям в аудитории. Связи и аналогии, как и различия, и то, что они скрывали за собой, – разговор обо всем этом оказался чрезвычайно интересным, в том числе для меня самой.

Я вдруг осознала, что прошло десять лет со времени, как я прочла «Свидетелей из могилы», десять лет с момента, как я была очарована и вдохновлена аргентинцами и Клайдом Сноу. Вдохновлена «помогать бороться с угнетением, заставляя кости говорить». И вот теперь я сама делюсь с другими людьми историями, которые рассказали мне кости. Я подумала, что если оглянуться назад, то линия моей жизни выглядит настолько правильной и естественной, что я даже не могу представить иного пути. По сути, я рассказала студентам об этой линии жизни, о том, что она состоит из надежд и чаяний, удач и разочарований, но всегда дает вдохновение и удовлетворение.

Я говорила студентам, что у меня не было больших ожиданий, когда я отправлялась на свою первую миссию в Руанду, и единственное, на что я надеялась, что условия работы будут примерно такими, к каким я привыкла в аспирантуре в Аризоне. Помню, как-то мы с Уолтом Биркби ездили забрать тело из офиса судмедэкспертизы и вошли через черный ход, а затем и вышли, уже с телом, через него же. Черный ход был далеко от главного входа, через который могли войти родственники погибшего. Направляясь в Руанду, я думала, что там тоже будет «черный ход», отделяющий нас от родственников и прочих «живых людей, имеющих интерес», – это могла быть полицейская лента, или военный патруль, или некие правила, регламентирующие медико-юридические условия хранения вещественных доказательств, которые должны быть представлены в суде. Я представляла себя частью группы судмедэкспертов, которые приедут в Руанду, соберут вещественные доказательства, идентифицируют их, передадут Трибуналу и уедут домой. Все стерильно, без малейших контактов с населением. Но все оказалось совсем не так.

Вместо этого мы жили в двух шагах от места преступления, среди «людей, имеющих интерес», что не могло не повлиять на нашу «оптику». Это было особенно актуально для судебных антропологов – мы не просто работали с мертвыми на внешнем уровне, то есть эксгумировали тела и затем, скажем так, делали замеры, но слушали, изучали и узнавали их. Я рассказала студентам, как Руанда изменила мое видение, а также упомянула, что в любом случае деятельность судебно-медицинских миссий обязательно имеет долгоиграющие последствия – как для меня, так и для семей погибших и общества в целом. Медицинский антрополог Линда Грин сказала однажды, что антропологи «выходят в поле, пытаясь объяснить противоречия и сложности в жизни людей. При этом мы, по крайней мере временно, становимся свидетелями и участниками этих жизней». Вы можете думать, что судебные антропологи не вмешиваются в жизни живых людей, однако, взаимодействуя с мертвыми, мы влияем на живых, изменяя их воспоминания и их понимание событий прошлого».

Мы понимаем, как наша работа влияет на воспоминания семей: когда сомнительное облегчение от знакомства с содержимым мешка для трупов сменяет страхи и тягостные раздумья о судьбе пропавших близких. В этот момент событие, которое они запомнили как точку отсчета временного отсутствия их близкого человека, начинает восприниматься как событие, непосредственно предшествовавшее смерти этого человека. Их воспоминания изменились – у кого-то незначительно, а у кого-то – кардинально. Когда я говорила об этом, некоторые слушатели согласно кивали, другие закрывали глаза, видимо, пытаясь представить себя в такой ситуации.

Я думала, что студентам будет сложно понять, как судмедэкспертиза влияет на коллективную память в постконфликтных обществах. Я начала с того, что попросила их представить такую ситуацию: рассказы очевидцев о каких-то преступлениях, совершенных властями или военными, отрицаются, высмеиваются или объявляются фантазиями самих очевидцев – собственным правительством, вооруженными силами или полицией, то есть теми самыми институтами, которые обвиняют в этих преступлениях. Затем я предложила представить, что эти рассказы подтверждаются самыми неопровержимыми вещественными доказательствами: к примеру, человеческими телами в могиле, в которой, по словам властей, захоронены животные. Обычно, когда в совершении преступлений замешано правительство, улики можно найти только в малоизвестных секретных докладах, которые в ближайшее время вряд ли окажутся в руках журналистов-расследователей. Не всегда такие преступления связаны с массовыми убийствами и не всегда их доказательствами являются мертвые тела, которые благодаря судмедэкспертизе могут обрести голос – предоставить информацию о том, что произошло, что стало причиной их смерти. Обнародование таких доказательств способно «бросить вызов восприятию уважаемых институтов», как выразилась историк Дебора Липштадт в 1997 году.

«Поместив» государственные институты «под увеличительное стекло», я заставила студентов задуматься. Более пристальный взгляд помогает увидеть, что эти государственные институты с самого начала отрицали свои противозаконные действия, которые были нами позже неопровержимо доказаны, и что обнаруженные после окончания самых разных конфликтов тела рассказывали очень похожие истории. К примеру, когда речь идет о Руанде, обычно утверждают, что эта страна пережила «спонтанное племенное насилие» в 1994 году, в то время как о бывшей Югославии говорят, что здесь имела место «война» между отдельными «этническими и религиозными группировками» с 1991 по 1995 год. Как такие разные конфликты могли оставить после себя мертвецов, которые рассказывают одну и ту же историю? Внутренне перемещенных лиц сгоняют вместе или направляют в определенные места и затем убивают. Как могли «спонтанное насилие» или «война» оставить вещественные доказательства, которые ясно свидетельствуют о том, что подготовка к массовому убийству мирных жителей велась заблаговременно и методично? Я думала о блокпостах, заранее расставленных по всей стране для проверки гражданских лиц, о запасах проволоки и ткани, о выкопанных с помощью тяжелой техники могилах, несмотря на острый дефицит топлива.

Как только я начала понимать, что сотни и тысячи тел, найденных на двух континентах, рассказывают одну и ту же историю, я стала задумываться, что же на самом деле происходит во время этих конфликтов? Каковы причины, порождающие столь близкие сценарии? Об одной из них говорилось в судебных залах Трибунала: в поисках простых ответов на вызовы времени правительства решали уничтожить активно выступавших против и изгнать недовольных – либо прямым давлением, либо запугиванием.

Почему? Почему власти решили уничтожить свой же народ? Почему люди буквально убивали своих друзей и родных? Я думаю, причиной тому – личные мотивы: страх или, что чаще, корыстный интерес. Интерес конкретных людей во властных структурах, скованных цепью идеологии и, что важнее, круговой поруки, практически не имеющих политических оппонентов и невероятно боящихся потерять свое место под солнцем. Такая потеря чревата для них не просто крахом карьеры, но также и свободы, а в ряде случаев и жизни. Чтобы спасти себя, власть имущие придумывали сотни поводов для репрессий. Вот, скажем, Косово: действительно ли убийства и депортации 1990-х были продиктованы желанием благородной мести косоварам за проигранную сербами битву 1389 года, как любил заявлять президент Сербии Слободан Милошевич? Или все прозаичнее? Богатое полезными ископаемыми Косово могло приносить Сербии до пяти миллиардов долларов ежегодно. А что насчет Руанды? Хуту убивали своих соседей-тутси и их детей, поддавшись пропаганде правительства? Хорошая версия, но… Но я напомню, что правительство пообещало отдать хуту земли тутси.

В каждой стране, где я работала, официальная «причина» была не более чем оправданием, причем столь халтурным, что тут и там из него выглядывали несостыковки и кости. Власти, конечно, пытались снизить градус общественного недовольства, но не то чтобы были готовы положить на это много сил. Впрочем, даже этого хватало – к сожалению, люди зачастую хотят верить в успокоительную ложь. Их можно понять: когда на твою долю выпадают столь жуткие испытания, когда ты буквально оказываешься в жерновах истории, в мясорубке чужих амбиций, ты хочешь только одного – чтобы это закончилось. А потом… Потом ты хочешь обо всем забыть, потому что иначе умрешь от боли. Но что движет чиновниками? Я не верю, что они были глубоко озабочены историческими последствиями древних сражений или религиозно-этническими противоречиями. Скорее, они попросту искали способ поддержать стабильность существующей системы. В конце концов, почему Северный сектор Косово был единственным сектором, где действовал «Черный код», то есть проходили активные боевые действия, когда я была в Косово в 2000 году? Может, потому что именно там находились запасы полезных ископаемых? Северный сектор – это не только место проживания немалого числа косовских сербов, но и крупный промышленный регион. По этой причине ни косовские албанцы, ни косовские сербы не хотели уступать эту территорию, а поскольку там жили и те и другие, боевые действия продолжались, несмотря на присутствие миротворцев.

Почему Вуковар и его окрестности все еще оставались под управлением ООН в 1996 году, в то время как соседние районы хорватской Славонии контролировала Хорватия, хотя и там было немало следов войны? Не потому ли, что, помимо своих других достоинств, Вуковар находится в одном из самых богатых нефтью и плодородных сельскохозяйственных регионов бывшей Югославии, за владение которым и Хорватия, и Сербия долго продолжали соперничать? Так что, хотя власти публично обосновывают свои сомнительные военные и политические решения соображениями защиты религии, национальной чести или исторической справедливости, фактические данные убедительно свидетельствуют о том, что на деле все оказывается завязано на контроле над ресурсами. Люди гибли, гибнут и, к сожалению, будут гибнуть за металл. Это универсальное правило. Пока мы в корне не пересмотрим свое отношение к таким концептам, как богатство и власть, это не изменится.

Я признала перед студентами, что может показаться странным, что меня привело к такому выводу участие в судебно-медицинских миссиях. Но это понимание для меня еще один инструмент, с помощью которого я прихожу к пониманию механики конфликтов, отмеченных массовыми убийствами мирных жителей. Мне потребовалось совсем немного времени, чтобы увидеть, что скрывается за заголовками медиа. Я не удивилась, узнав, что 40 % воды Израиль получает из источников, находящихся на оккупированных территориях Палестины. Неудивительно, что за эти земли ведутся ожесточенные бои. Не удивил меня и тот факт, что Израиль ограничивает доступ палестинцев к воде.

Что меня удивляет, так это то, что я практически не слышу о конкуренции за водные ресурсы, когда смотрю новости о столкновениях на Ближнем Востоке. Вместо этого я вижу, как люди бросают в танки камни, и слышу закадровый комментарий об «ответных атаках», о количестве убитых за последний месяц израильских и палестинских детей. Из новостей обычно нельзя понять, почему это насилие продолжается так долго и как в этих местах умудряются жить «обычные люди», а не только экстремисты. Аналогичное впечатление недосказанности оставляли большинство репортажей о геноциде в Руанде в 1994 году и о конфликтах в бывшей Югославии на протяжении 1990-х. Как потребитель новостей я получала салат из риторики противоборствующих сторон, пропаганды, ангажированных мини-уроков истории, приправленных кучей картинок, смысл которых я смогла понять, только обратившись к альтернативным источникам информации.

Вернувшись из Руанды в 1996 году, я часто слышала вопросы типа таких: «Разве это все не потому, что хуту и тутси ненавидят друг друга? Все убивают друг друга из-за какой-то племенной вражды? Слава богу, здесь такого не может быть!» За исключением тех власть предержащих, кто задумывал и разжигал убийства в Руанде, люди, которые жили там тогда, ничем не отличались от нас с вами – они точно так же искали любви, защиты, да просто жизни!.. Некоторых из них принудили стать убийцами, других – жертвами. Это может произойти в любой точке мира: на Западе, на Востоке, в странах первого, второго, третьего, десятого мира, в развивающихся регионах и в регионах развитых. Где угодно. Я не была бы так уверена в этом, не побывай я в Руанде. Произошедшее там не было межплеменным насилием. Решение устроить геноцид тутси было примерно таким же странным и необоснованным, как, к примеру, решение убить всех, кто в пятницу вышел из дома в рубашке с длинными рукавами. Так что… Нет никаких веских причин. Есть только интересы отдельных групп и борьба за ресурсы – природные и любые другие.

Здесь важны еще и терпимость общества к взяточничеству и моральная неразборчивость, которая позволяет без угрызений совести убивать собственных соседей – просто ради получения их земли и домов. В противном случае вряд ли в Руанде всего за три месяца погибло бы порядка миллиона человек. Вряд ли в Вуковаре разрушили бы только хорватские дома. Те, кто не попал в списки на уничтожение, должны были или поверить, или смириться с пропагандой, утверждающей, что их соседи другие, а значит, заслуживают смерти. Мои слова нашли отклик у студентов. В конце концов, все мы сталкивались с ситуациями «свой – чужой»: кто-то сам был другим, а кто-то – назначал этих других.

Если жизнь людей защищена от влияния пропаганды, тогда основные предпосылки для таких явлений, как массовые убийства, либо отсутствуют вовсе, либо, по крайней мере, не являются столь серьезной проблемой. Подтверждением тому – одна удивительная история, произошедшая в 1997 году в Руанде: боевики ворвались в школу и приказали ученикам разделиться на хуту и тутси. Дети отказались, заявив, что «здесь нет ни хуту, ни тутси: мы все – руандийцы». Боевики расстреляли почти всех детей. Этот инцидент шокирует, однако в нем скрыта и надежда: дети оказались способны на бóльшую мудрость и мужество, чем их родители. Убежденность этих детей в своей правоте, должно быть, была основана на ощущении того, что их близость друг к другу намного важнее принадлежности к какой-либо этнической группе. Важно помнить, что это случилось с постгеноцидными детьми, которые росли в условиях уже новой пропаганды о том, что же «на самом деле» произошло в 1994 году, а также преодолевали такие испытания, как страх или слепая жажда мести. Тем не менее эти дети нашли общий язык, они объединились, и мне кажется, это стало возможным в том числе потому, что их коммуникация была основана на знании правды – эти дети буквально видели геноцид – и понимании роли различных людей в этих событиях. Однако важно помнить: судебно-медицинское расследование вносит важный вклад в обнажение этой правды, поскольку ее полное раскрытие невозможно без исследования мертвых, чьи истории переводят на язык живых судебные антропологи. Не будь криминалистики, массовые захоронения безоружных гражданских можно было бы при небольших умениях выдать за братские могилы погибших в войне солдат.

Благодаря этому выступлению перед студентами я вспомнила разговор с Лесом Лайтом, старым другом нашей семьи. Я только-только вернулась из первой миссии в Руанде.

– Ты знаешь, что теперь это твоя мицва, – сказал Лес.

Его серьезный тон свидетельствовал о том, что он хочет передать мне какое-то наставление, но я не была точно уверена, что знаю смысл слова «мицва». Как я обнаружила, первоначальное значение слова «мицва», или «заповедь», включает в себя идею добродетельного поступка или обязанности нести добродетель. Лес говорил мне, что после того, что я пережила в Руанде, у меня теперь есть долг: делиться этим знанием. Как судебный антрополог я всегда понимала, что у меня есть долг перед мертвыми, что я должна помогать им рассказывать о том, что с ними произошло. Но я не осознавала, что за тем долгом последует другой.

Однажды я слышала, как кто-то сказал: «Правда не возвращает мертвых, но позволяет им быть услышанными». Работая с организацией «Врачи за права человека» и трибуналами ООН, я помогла голосам мертвых быть услышанными в зале суда и записанными в учебниках истории, и для меня это большая честь. Это было моим долгом, исполнение которого требовало отстраненности и дисциплины. Но моя мицва требует теперь, чтобы я говорила от своего лица – так, чтобы другие люди могли почувствовать, что происходило там во время всех этих событий. И я бы не выполнила этот свой долг, если бы просто показала студентам слайды и сказала: «Это то, что мы сделали» или «Это то, что я видела». Да, я попала туда, потому что я судебный антрополог, но именно потому, что я – человек, который это «делал» и «видел», – я чувствовала, думала, мечтала, плакала и принимала близко к сердцу все, что происходило.￼

Благодарности

Трудно выразить словами благодарность тем людям, чьи имена перечислены здесь, но все же хочу сказать: я абсолютно уверена в том, что эта книга появилась на свет лишь благодаря тому, что вы есть в моей жизни: Суттират Энн Ларларб, Сэм Браун, Дэвид Кофф, Мсиндо Мвиньипембе Кофф, Кимера Кофф, Джери Кофф, Пол и Гвера Мвиньипембе, Боб Кофф, ушедшая от нас Кэрол Ферри, Эми Уйематсу, доктор Лу Энн Вандснайдер, а также мой дед Гарри Н. Кофф, который дал мне книгу о Помпеях, когда мне было семь лет, а затем многие годы дарил книги о словах и их значении и об искусстве создания историй и который, увы, не дожил до сегодняшнего дня и потому не может увидеть, сколь вдохновляющими были его подарки.

Я благодарю Изобель Диксон из литературного агентства Блейка Фридмана, Пэтти Мусбругер из литературного агентства Стюарта Кричевски и Ли Будро из издательства Random House за то, что мои друзья и родные не остались в итоге моими единственными читателями.

Приложение Трибунала

Начатые и завершенные судебные процессы

ЦЕРКОВЬ В КИБУЕ

Клемент Кайишема. Врач и префект (губернатор) Кибуе. Осужден по обвинению в геноциде (4 эпизода). В 1999 году приговорен к пожизненному лишению свободы.

Овед Рузиндана. Бизнесмен из Кибуе. Осужден по обвинению в геноциде (1 эпизод). В 1999 году приговорен к 25 годам лишения свободы.

ГАРАЖ В КИГАЛИ

Жорж Рутаганда. Бизнесмен, второй вице-президент Национального комитета «Интерахамве», молодежного ополчения «Национальное республиканское движение за развитие и демократию» (Mouvement Républicain National pour le Développement et la Démocratie, MRND). Осужден за геноцид и преступления против человечности (истребление). После апелляции к обвинению были добавлены два эпизода убийства. Обвинен в убийстве по общей ст. 3 Женевской конвенции. Это был первый приговор, вынесенный МТР за военные преступления. Однако ни один из эпизодов убийства не признан преступлением против человечности. В 1999 году приговорен к пожизненному лишению свободы.

СРЕБРЕНИЦА

Дражен Эрдемович. Офицер 10-го диверсионного отряда армии боснийских сербов. Признался в участии в убийстве более тысячи человек в Пилице 16 июля 1996 года. В 1996 году признал себя виновным в преступлениях против человечности (1 эпизод). В 1996 году приговорен к 10 годам лишения свободы. В 1997 году по апелляции приговор смягчен до 5 лет. Вышел на свободу в 2000 году.

Радислав Крстич. Генерал-майор армии боснийских сербов и командир корпуса Дрина. Осужден по обвинению в геноциде (1 эпизод), обвинению в преступлениях против человечности (1 эпизод) и по обвинению в нарушении законов и обычаев войны (организованное принудительное перемещение, убийства, причинение страданий, преследования; 1 эпизод). В 2001 году приговорен к 46 годам лишения свободы. Подана апелляция.

Момир Николич. Заместитель командира разведке и безопасности 1-й Братунацкой бригады легкой пехоты армии боснийских сербов (Братунацкая бригада). В 2003 году признал себя виновным в преследованиях как преступлениях против человечности, но не признал – в геноциде. В том же году был приговорен к 27 годам лишения свободы. В 2006 году по апелляции приговор смягчен до 20 лет. В 2014 году досрочно вышел на свободу.

Драган Обренович. Заместитель командира Зворникской бригады армии боснийских сербов. В 2003 году признал себя виновным в преследованиях как преступлении против человечности. В том же году приговорен к 17 годам лишения свободы. В 2012 году досрочно вышел на свободу.

Видое Благоевич. Командир 1-й Братунацкой бригады легкой пехоты армии боснийских сербов. Обвинен в соучастии в совершении геноцида (1 эпизод), в преступлениях против человечности (истребление, убийство, преследование и бесчеловечные действия) (4 эпизода) и одному эпизоду нарушений законов и обычаев войны (убийство). В 2005 году приговорен к 18 годам лишения свободы. В 2007 году приговор смягчен до 15 лет. В 2012 году досрочно вышел на свободу.

Драган Йокич. Майор, начальник инженерного отдела Зворникской бригады армии боснийских сербов. Обвинен по 3 пунктам преступлений против человечности (истребление, убийство, преследование) и по 1 пункту нарушения законов и обычаев войны. В 2005 году приговорен к 9 годам лишения свободы. В 2010 году досрочно вышел на свободу.

Слободан Милошевич. Президент Союзной Республики Югославии. Обвинен в преступлениях в Боснии, обвинение включает 2 пункта геноцида и соучастия в геноциде, 10 пунктов преступлений против человечности (преследование, истребление, убийство, тюремное заключение, пытки, депортация и бесчеловечные действия), 8 эпизодов серьезных нарушений Женевских конвенций 1949 года (умышленное убийство, незаконное лишение свободы, пытки, умышленное причинение тяжких страданий, незаконная депортация или перемещение, массовое уничтожение и присвоение имущества), а также 13 эпизодов нарушений законов, обычаев войны (нападения на гражданское население, незаконные разрушения, разграбление имущества, жестокое обращение). Суд начался в 2002 году. В 2006 году Милошевич скончался от сердечного приступа.

ВУКОВАРСКИЙ ГОСПИТАЛЬ

Веселин Шливанчанин. Майор, офицер безопасности 1-й гвардейской моторизованной бригады Югославской народной армии (ЮНА). Обвинен по 2 пунктам обвинения в серьезных нарушениях Женевских конвенций 1949 года (умышленное причинение тяжких страданий, умышленное убийство), 2 пунктам нарушения законов и обычаев войны (жестокое обращение, убийство) и по 2 пунктам преступлений против человечности (бесчеловечные действия, убийство). В 2007 году приговорен к 5 годам лишения свободы, но уже 4 декабря 2007-го временно вышел на свободу. В 2009 году Апелляционный совет МТБЮ приговорил Шливанчанина к 17 годам лишения свободы. В 2008 году приговор был смягчен до 10 лет. В 2011 году досрочно вышел на свободу.

Миле Мркшич. Полковник, командир 1-й гвардейской моторизованной бригады ЮНА. Обвинение совпадает с обвинениями в отношении Веселина Шливанчанина. Также предъявлены обвинения по 6 эпизодам преступлений против человечности (убийство, тюремное заключение, бесчеловечные действия) и 3 эпизодам нарушений законов и обычаев войны (убийство, пытки, жестокое обращение). В 2002 году сдался правосудию. В 2007 году приговорен к 20 годам лишения свободы.

Мирослав Радич. Капитан ЮНА. Обвинение совпадает с обвинениями в отношении Веселина Шливанчанина. В 2003 году сдался правосудию. В 2007 году был полностью оправдан и освобожден из-под стражи.

Славко Докманович. Председатель муниципалитета Вуковар и министр сельского хозяйства «Сербского автономного округа». Обвинение совпадает с обвинениями в отношении Веселина Шливанчанина. Суд начался в 1998 году. 29 июня того же года Докманович, находясь в следственной тюрьме, покончил жизнь самоубийством.

Слободан Милошевич. Президент Союзной Республики Югославии. Обвинен в преступлениях в Хорватии, обвинение включает 10 эпизодов преступлений против человечности (преследование, истребление, убийство, тюремное заключение, пытки, депортация и бесчеловечные действия), 9 эпизодов серьезных нарушений Женевских конвенций 1949 года (умышленное убийство, незаконная конфискация, насилие, пытки, умышленное причинение больших страданий, незаконная депортация или перемещение, обширное разрушение и присвоение имущества), а также 13 эпизодов нарушений законов и обычаев войны (убийства, пытки, жестокое обращение, бессмысленное разрушение деревень, разрушение или умышленный ущерб, причиненный историческим памятникам и учреждениям образования или религии, нападения на гражданское население и гражданские объекты, разграбление имущества, жестокое обращение). Суд начался в 2002 году. В 2006 году Милошевич скончался от сердечного приступа.

ЛАГЕРЬ БРЧКО-ЛУКА

Горан Елисич. Механик сельскохозяйственных машин и начальник лагеря возле Луки, называвший себя сербским Адольфом. Признал себя виновным по 16 эпизодам преступлений против человечности и 15 эпизодам нарушений законов и обычаев войны. Оправдан в 1999 году по 1 пункту обвинения в геноциде, приговорен к 40 годам тюремного заключения по 31 эпизоду преступлений против человечности и нарушении законов и обычаев войны, включая убийства, пытки и грабеж собственности.

Ранко Чесич. Начальник лагеря возле Луки. В 2003 году признал себя виновным по 6 эпизодам преступлений против человечности (5 убийств и 1 изнасилование) и 6 эпизодам нарушений законов и обычаев войны (убийство, унизительное и унижающее достоинство обращение). В 2004 году приговорен к 18 годам лишения свободы.

СУДЕБНЫЕ ПРОЦЕССЫ ПО КОСОВО

Слободан Милошевич. Президент Союзной Республики Югославии и верховный главнокомандующий югославской армии. Обвинен по 1 эпизоду нарушений законов и обычаев войны (убийство) и по 4 эпизодам преступлений против человечности (депортация, убийство, преследования). Суд начался в 2002 году. В 2006 году Милошевич скончался от сердечного приступа.

Милан Милутинович. Президент Сербии. Обвинен вместе со Слободаном Милошевичем. В 2003 году сдался правосудию. В 2005 году был «временно освобожден». В 2009 году был оправдан по всем пунктам обвинительного приговора. Скончался в 2023 году.

Драголюб Ойданич. Начальник Генерального штаба югославской армии. Обвинен вместе со Слободаном Милошевичем. В 2002 году сдался правосудию. В 2009 году приговорен к 15 годам лишения свободы. В 2013 году досрочно вышел на свободу.

Никола Шайнович. Заместитель премьер-министра Союзной Республики Югославии. Обвинен вместе со Слободаном Милошевичем. В 2003 году сдался правосудию. В 2009 году приговорен к 22 годам лишения свободы. В 2014 году по апелляции приговор смягчен до 18 лет. В 2015 году досрочно вышел на свободу.

МЕЖДУНАРОДНЫЙ УГОЛОВНЫЙ ТРИБУНАЛ ПО РУАНДЕ, ОБЩЕЕ ПРОИЗВОДСТВО

Обвиняемыми по делам проходили 93 человека, в том числе премьер-министр Жан Камбанд, министр информации Элиэзер Ниитегек, а также несколько мэров.

20 задержанных предстали перед судом, в том числе несколько военачальников, несколько губернаторов, а также директор «Радио тысячи холмов» (Radio Télévision Libre des Mille Collines, RTLM).

12 обвиняемых были оправданы, 8 признали свою вину.

МЕЖДУНАРОДНЫЙ УГОЛОВНЫЙ ТРИБУНАЛ ПО БЫВШЕЙ ЮГОСЛАВИИ, ОБЩЕЕ ПРОИЗВОДСТВО

Проведено 142 судебных процесса, в том числе завершено дело Биляны Плавшич, вице-президента Республики Сербской. Не менее 10 приговоров обжаловано, в ряде случаев поданы апелляции.￼

Вопросы для ридинг-группы

1. Кофф использует термин «двойное видение», чтобы описать свое отношение к телам, которые она эксгумирует: для нее они – объекты научного исследования и одновременно люди со своей историей. Как это двойное видение помогает Кофф выполнять ее работу? А когда она оказывается не в состоянии сохранить баланс между двумя точками зрения?

2. Во время эксгумации тел Кофф внимательно записывает, во что они одеты и какие вещи были с ними. Как эти предметы помогают антропологам в их работе? Какие выводы можно сделать на основании наличия тех или иных вещей у мертвых?

3. Как книга «Свидетели из могилы» направила Кофф от ее университетских археологических исследований к судебной антропологии? Как ее родители и воспитание способствовали развитию ее интересов? Что побудило ее вступить на эту профессиональную стезю?

4. Как Кофф и ее коллеги по команде справлялись со стрессом, вызванным работой в массовых захоронениях? Как отличаются их стратегии борьбы с этой проблемой?

5. Убийство на озере, свидетельницей которого стала Кофф в Кибуе, является одним из ключевых событий в книге. Как это событие повлияло на Кофф?

6. Кофф неоднократно говорит о том, сколь важен командный дух. Какими еще качествами должны обладать судебные антропологи, чтобы добиваться успеха в своей деятельности?

7. Кофф говорит, что ее деятельность требует определенной платы. Она подразумевает эмоциональную травму. Какие симптомы травмы демонстрирует Кофф? А ее коллеги?

8. Размышляя о миссии в Кигали, Кофф отмечает, что если бы она не приехала в Руанду во второй раз, то так и не узнала бы, что винить себя нет смысла. Что она имеет в виду под этим? По мнению Кофф, чем миссия в Кибуе отличается от миссии в Кигали?

9. Как Кофф объясняет столь огромные цифры жертв массовых убийств? Каковы, по ее мнению, причины всех этих убийств?

10. Как меняется Кофф на протяжении книги? Можете ли вы сказать, как и насколько изменились ее мировоззрение, философия и эмоциональные реакции?￼

Об авторе

Клиа Кофф родилась в 1972 году. Ее мать – танзанийка, отец – американец. Родители были режиссерами-документалистами и в своих работах фокусировались на вопросах защиты прав человека. Детство Кофф провела в Великобритании, Кении, Танзании, Сомали и США. Получив степень бакалавра антропологии в Стэнфордском университете, продолжила обучение в магистратуре по судебной антропологии в Университете Аризоны. В двадцать три года стала судебно-медицинским экспертом Международного уголовного трибунала ООН по Руанде и в составе первой группы прибыла в Кибуе в 1996 году. После двух миссий в Африке Кофф участвовала еще в пяти, организованных Международным уголовным трибуналом ООН по бывшей Югославии, включая миссию в Косово (в 2000 году). Кофф получила степень магистра по антропологии в Университете Небраска-Линкольн. Живет и работает в Лос-Анджелесе (США) и Мельбурне (Австралия).

Примечания

1

Речь идет о серии убийств, осуществленных Гэри Леоном Риджуэем. В период с 1982 по 1998 год Риджуэй осуществил 49 доказанных убийств девушек и женщин. Доказать его виновность удалось благодаря анализу ДНК. Приговоренный к 49 пожизненным срокам Риджуэй считается одним из самых известных серийных убийц в США.

2

Площадка на крыше дома, откуда жены моряков смотрели в море в ожидании своих мужей.

3

Возможно, имеется в виду геноцид селькнамов и других индейских народов Огненной Земли в конце XIX – начале XX века, в ходе которого было уничтожено практически все индейское население региона. Однако более вероятно, что речь о Грязной войне – комплексе репрессивных мер со стороны аргентинских властей против «неугодных», в первую очередь против оппозиционеров и противников военной диктатуры. Пик Грязной войны пришелся на конец 1970-х – начало 1980-х; всего за время правления военной хунты в Аргентине было уничтожено не менее 10 тысяч человек, еще порядка 30 тысяч бесследно исчезло, 60 тысяч подвергнуто длительному заключению и пыткам. В середине 1980-х Национальная комиссия по делу о массовом исчезновении людей (CONADEP) под руководством писателя Эрнесто Сабато опубликовала доклад под названием «Никогда больше», посвященный жертвам Грязной войны. (Прим. ред.)

4

Улицу Змея из Боснии прозвали Аллеей снайперов потому, что благодаря обилию высотных зданий вокруг улицы здесь были наиболее выгодные условия для ведения снайперского огня, чем воспользовались боснийские сербы во время осады Сараево в 1990-е. Всего от снайперского огня по улице погибли 225 человек, преимущественно гражданские лица. Не менее 1000 человек получили ранения. Антиснайперские команды из числа миротворцев ООН пытались выявлять и уничтожать снайперов. Со снайперами пробовали бороться и местные жители, однако угроза стать жертвой обстрела существовала вплоть до конца Боснийской войны. (Прим. ред.)

Content

Клиа Кофф
О чем говорят кости
Убийства, войны и геноцид глазами судмедэксперта

Предисловие

Часть первая Кибуе 6 января – 27 февраля 1996 года

Глава 1 Кровь давно утекла

Глава 2 Они убивали своих друзей, не узнавая

Глава 3 Могила

Глава 4 Человек с протезом ноги

Глава 5 «Большое спасибо за вашу работу»

Глава 6 Жизнь после

Часть вторая Кигали 3–24 июня 1996 года

Глава 7 «Все знают, что здесь был геноцид»

Глава 8 Больница для мертвых

Глава 9 Руанда, живая

Часть третья Босния 4 июля – 29 августа 1996 года

Глава 10 (Не)хорошее место для пикника

Глава 11 Я здесь просто работаю

Глава 12 Морг

Глава 13 В глазах двоится

Часть четвертая Хорватия 30 августа – 30 сентября 1996 года

Глава 14 Искатели живых

Глава 15 Переводчица

Глава 16 Голоса мертвецов

Глава 17 Матери

Часть пятая Косово 2 апреля – 3 июня, 3–23 июля 2000 года

Глава 18 «Что такое МТБЮ?»

Глава 19 Дедушка

Глава 20 Мальчик с шариками

Глава 21 Шведка в морге

Глава 22 Духовная поддержка

Глава 23 Третья пуля старика

Послесловие

Благодарности

Приложение Трибунала Начатые и завершенные судебные процессы

Вопросы для ридинг-группы

Об авторе

Примечания