Послание из прошлого. Петля времени

Пролог

1984 год

Диссертация продвигалась медленно. Кирилл Мягков сидел в узкой вытянутой комнатке, полностью заваленной книгами — стеллажи теснились и нависали с двух сторон, а его стол приютился между ними, словно бедный родственник. Тусклая лампочка освещала гору распахнутых талмудов с разбросанными по страницам закладками. Вторая гора опасно застыла на подоконнике. Окно, выходящее во двор, было закрыто плотной черной тканью, поэтому он понятия не имел, какое снаружи время суток, — светло, или осенняя хмарь уже опустилась на город, поглотив собою все вокруг. Окно замуровали не просто так — напротив находился какой-то режимный объект, то ли следственный изолятор, то ли еще что-то похожее и за его темными решетками порой можно было увидеть обитателей камер, разглядывающих от нечего делать дом напротив.

Впрочем, Кирилл не обращал на это внимания. Два месяца назад он договорился с руководителем сектора новейшей истории, что, если понадобится, будет работать до утра и так как после защиты он становился ведущим научным сотрудником сектора, к тому же самым молодым и перспективным, Анатолий Вячеславович пошел ему навстречу.

Откровенно говоря, он души не чаял в Кирилле и всячески ему помогал. В коллективе ходили слухи, что после ухода на пенсию он будет ходатайствовать о назначении Кирилла руководителем сектора. Редкий случай, когда все были этому только рады.

Кирилл снова пробежался по исписанному от руки листу белой бумаги. Он терпеть не мог печатать на машинке — мысли сбивались, он не успевал за их полетом, к тому же треск клавиш сильно отвлекал. Поэтому Кирилл пользовался шариковой ручкой «Бик», набор которых вместе со стержнями Анатолий Вячеславович привез ему из заграничной конференции в Берлине.

Застыв над столом, он не мог сообразить, как начать новый параграф. Диссертация была посвящена Великой Отечественной войне, а именно — использованию разведывательных сообщений в ходе осуществления боевых действий Красной Армии.

Несмотря на то, что тема работы, в общем-то, была сугубо исторической, она до сих пор не утратила актуальности. Как доверять разведывательным данным в сложных условиях, как их проверять, какие судьбоносные решения и прорывы были основаны на донесениях советских разведчиков и почему некоторые из них, несмотря на явную ценность, так никогда и не были использованы — вот что являлось предметом научного интереса.

Анатолий Вячеславович даже намекнул, что его работой интересуются очень серьезные люди из Комитета государственной безопасности и если он получит существенные результаты, диссертация может быть засекречена. Этот слух быстро разошелся среди коллектива и придал его работе таинственный и даже героический ореол. Впрочем, сам Кирилл смотрел на это дело проще — он просто хотел понять некоторые странные, на его взгляд, вещи, на которые обратил внимание, будучи аспирантом истфака МГУ.

Теперь же, когда его пригласили в Институт истории СССР младшим научным сотрудником сектора Новейшей истории, у него появилась возможность все это проверить самым тщательным образом.

Кирилл вдруг чихнул. В кабинете, который ему выделили для написания диссертации книжная пыль витала словно смог. Он положил ручку на чистый белый лист, потянулся и вспомнил, что давно хотел выпить чаю.

Кипятильник находился в отдельной комнатке в конце коридора, там же стояла посуда, маленький холодильник, стол и два стула. На холодильнике располагалась хлебница, в которой лежал каменная половинка батона. Он так и не сбегал в гастроном, а теперь, наверняка было уже поздно. Придется размачивать батон в чае.

Кирилл вздохнул, встал с неудобного твердого стула и потянулся. Медленным шагом, покачиваясь, он направился по темному коридору. Снаружи здания стояла тишина. Еще один воскресный день на благо науки, — подумал Кирилл, вошел в комнатку, воткнул кипятильник в розетку, налил воды из чайника в кружку и скрестил руки на груди, глядя как в кружке пузырится вода.

Когда до его слуха долетел странный звук, он подумал, что это проделки старого холодильника «Снайге», который урчал, бурчал и разговаривал сам по себе совершенно не стесняясь окружающих.

Вода в кружке зашипела, стала белесой.

Кирилл прислушался. В здании сектора Новой истории он находился совершенно один — в этом не было сомнений. К тому же это было не главное здание, а примыкающее к нему научно-исследовательское крыло с отдельным входом, закрытым прямо сейчас на ключ, который лежал у Кирилла в кармане джинсов.

На всякий случай он проверил — ключ был на месте.

Звук повторился. И шел он явно не от холодильника, а откуда-то из глубины старого, еще довоенного здания.

Парень насторожился.

Кто-то влез в окно на первом этаже? Тогда бы он услышал звон разбитого стекла, звуки шагов, — ходить беззвучно по стертому скрипучему паркету могла только уборщица Анна Николаевна и никто не знал, как это у нее получается. Да и кто полезет в институт истории, что тут брать? Бюсты Маркса-Энгельса? Книги?

Впрочем, кое-что все-таки было, только об этом никто не знал.

Кирилл медленно протянул руку к розетке и дернул шнур кипятильника. Вилка выпала, шипение в кружке почти тут же прекратилось.

Звук, похожий на работу печатной машинки. Только печатал, кто бы это ни был, очень тихо и буквально по одной букве за несколько минут.

КЛАЦ.

Кирилл почувствовал, как по спине медленно поползли мурашки.

Привидение? Ну это и вовсе смешно в двадцатом-то веке. Он попытался усмехнуться в подтверждение своих слов, но вышло криво.

Короткие стуки, эти клацанья, отдающие эхом в пустом здании, так напугали его, что он на мгновение почувствовал панику.

Телефон находился на первом этаже на вахте, но туда нужно спускаться, что, разумеется, привлекло бы внимание… конечно, в приемной и кабинете директора тоже был телефон, но сейчас эти кабинеты закрыты.

Кирилл автоматически взял салфетку со стола и промокнул лоб, покрывшийся испариной.

КЛАЦ.

Черт возьми! — ругнулся он про себя. Не могла же Наина Иосифовна, секретарша директора прийти в воскресенье вечером, чтобы поработать. Это невозможно. Она обязательно заглянула бы в его каморку, тем более что приказ о выделении кабинета печатала именно она.

Кирилл осторожно выглянул из комнатки. Под дверью приемной было темно — оттуда не выбивалось ни единой полоски света.

КЛАЦ. КЛАЦ.

Новый звук заставил его подпрыгнуть на месте. Казалось, источник звука был совсем рядом, буквально в нескольких метрах. Но из-за высокого потолка и широких сводов эхо разносило резкие пугающие шорохи по всему этажу и определить направление было трудно — звук словно бы шел из самих стен, отовсюду.

И вдруг Кирилла осенило.

Он покачал головой, словно бы не поверив в свою догадку, но другого объяснения не находилось.

— Но ведь этого не может быть! — тихо воскликнул он и ступил в темный коридор.

Чтобы проверить предположение, нужно было перейти на другой конец этажа, свернуть налево — там, рядом с его комнаткой находилась лаборатория, где сотрудники изучали различные исторические свидетельства — от берестяных грамот до предметов быта разных эпох. Разумеется, все самое ценное прятали в сейфы, но… кое-что и оставалось.

Кирилл остановился, замер и прислушался.

КЛАЦ, КЛАЦ, КЛАЦ…

Сердце его забилось так быстро, что он пошатнулся.

Этот предмет не смогли поместить в сейф, слишком уж большой он оказался. Привезли его на прошлой неделе — ходатайствовал сам Анатолий Вячеславович и с трудом, с огромными бюрократическими препонами, все-таки им это удалось.

Кирилл миновал свой кабинет, свернул налево и посмотрел на белую дверь, над которой висела табличка с черными буквами «ЛАБОРАТОРИЯ».

Разумеется, внутри никого не могло быть. Он целый день работал буквально за стеной и не слышал ни единого звука.

Он подошел ближе, снова прислушался.

Ни шагов, никакой активности, выдающей присутствие человека — в данном случае, потенциального вора, он не расслышал. Зато очередное

КЛАЦ

заставило его вздрогнуть так, что он ударился лбом о косяк.

Кирилл резко нажал ручку и распахнул дверь.

В комнате стояла кромешная тьма и ему не сразу удалось сориентироваться. Спустя пару секунд он бросил взгляд вперед и влево, в угол комнаты. Там, на большом деревянном столе стоял аппарат, напоминающий пишущую машинку. Крышка его была откинута, и клавиатура с большими клавишами светилась тусклым желтым светом.

Он вспомнил, что пробовал включать аппарат днем и, видимо, забыл извлечь вилку из розетки.

Хлопнув себя по лбу, Кирилл быстрым шагом направился к столу, но на полпути замер как вкопанный.

КЛАЦ.

КЛАЦ, КЛАЦ.

КЛАЦ, КЛАЦ.

КЛАЦ.

КЛАЦ, КЛАЦ, КЛАЦ…

Аппарат заработал быстро, словно испугавшись, что Кирилл сейчас уйдет.

Это были не просто нажатия клавиш. Кто-то пытался передать сообщение.

Глава 1

1941 год

— Ч…что вы так д…долго⁈ — Спросил Петя, стуча зубами так сильно, что этот звук перекрывал даже вой ветра в облетевших ветвях черного леса. Раздвинув ветви поваленной сосны, он некоторое время вглядывался в лица друзей, пытаясь понять, все ли в порядке или нужно немедленно дать стрекача — неважно куда, лишь бы подальше. Однако кругом стеной стояли высоченные сосны и бежать было некуда.

Катя опустила ящик со вдохом спущенного шарика, села на него, вытирая пот, хотела было что-то ответить, но лишь махнула рукой — да и то, взмах этот, был скорее жестом полностью обессиленного человека.

Ее правая рука безвольно повисла вдоль тела и на мягкий дерн посыпались банки — круглые, большие и блестящие. Катя смотрела на них, будто бы не понимая, что происходит.

Лена охнула и тут же выскочила из-за вздыбившегося корня сосны, напоминающего в ночи какое-то мифическое чудовище с гигантскими щупальцами. Витя подумал, что она начнет собирать банки, но вместо этого она обняла девушку и принялась поглаживать ее по спине, что-то нашептывая на ухо. Только тогда он заметил, что Катины плечи мелко дрожат и в ту же секунду почувствовал жуткую усталость. Будто целая огромная гора свалилась с его плеч и упала под ноги в виде тяжелых консервных банок.

— Я думала… думала не донесу, — еле слышно всхлипнула Катя. — Очень… очень тяжело было.

Лена на мгновение подняла взгляд на Витю, может быть, хотела спросить, почему он не взял хотя бы половину консервов, но увидев его, ссутулившегося на другом краю ящика, промолчала.

— Вы справились. Вы молодцы, — Лена поглаживала Катю по спине. — Мы так долго вас ждали, уже начали волноваться и хотели пойти в ту сторону, куда вы ушли. Но решили все-таки ждать здесь. Тяжелее всего — ждать. В следующий раз обязательно пойдем вместе. Заодно больше бы унесли.

Катя, казалось, не слушала ее, но судя по незаметным движениям руки, она соглашалась. Конечно, будь они вместе, утащили бы три или даже четыре коробки консервов. Но и опасность гораздо больше.

Витя посмотрел на свои руки. Ладони саднило от множества заноз — он только теперь почувствовал их колючие искры на ладонях, пальцах и запястьях. Конечно, больший вес приняла на себя Катя. Она тащила коробку с консервами, хотя Витя не понимал, зачем — он все еще пребывал у мирном и уютном будущем, где в любой момент о двадцати двух часов можно сбегать в универсам и купить все, что угодно — хоть хлеба, хоть картошки, пусть и не совсем хорошей, хоть… он подумал про конфеты и вдруг вспомнил, что сунул большой «Гулливер» в карман спортивной кофты под курткой.

Осторожно расстегнув замок, он нащупал твердый прямоугольник.

«Ура! На месте, не потерялась!» — едва не вскрикнул он. Тут же, словно опомнившись, заурчал живот. Только теперь Витя почувствовал, насколько голоден. У него задрожали руки и потребовалось гигантское усилие, чтобы унять эту дрожь.

Витя достал конфету, мельком взглянул на улыбающегося великана и протянул Лене.

— Вот, возьми напополам с Катей.

Лена прервала свой тихий монолог, замерла, обернулась. Витя поймал ее благодарный взгляд.

— Спасибо, Вить.

Она взяла конфету и осторожно, точно какую-то драгоценность, развернула ее.

Коричневый прямоугольник выглядел так аппетитно, что Витя поспешил отвернуться.

— Катя, кусай.

Катя не отреагировала, но, когда Лена сунула конфету ей под нос, она встрепенулась, принюхалась, уголки ее губ чуть приподнялись — и она осторожно откусила маленький кусочек. Немного пожевала и повернулась к Лене.

— Мамочка… как вкусно-то! — произнесла Катя. Румянец постепенно возвращался на ее лицо. — Откуда это у вас?

Лена кивнула на Витю.

— У него было про запас.

— А что там в ящике? — рядом появился Денис, который казался свежее и бодрее остальных. Он присел на корточки и несмотря на отсутствующую линзу в очках, стал вчитываться в надписи черным цветом, нанесенные прямо на доски.

«Spezialbehandlung. Nicht werfen. Nicht schlagen. Bleib trocken».

«Особая осторожность. Не бросать. Не ударять. Держать в сухом месте»

— Мы этого не проходили еще… кажется, тут написано, что-то про осторожно, нельзя бросать. И мелким шрифтом еще, — сказал он, щурясь.

— Хрусталь, что ли? — вырвалось у Пети, который, цепляясь в темноте за ветки, в конце концов выбрался из-за корня сосны.

Увидев разбросанные по земле консервные банки, он беззлобно чертыхнулся и тут же бросился их собирать.

— Это вы молодцы! — выпалил он. — Не знаю, кто из вас догадался, но еда — это самое главное. — Тринадцать штук, банки по 400 граммов. Отличная тушенка!

Витя быстро прикинул: оказалось, Катя сверх тяжеленного ящика, тащила еще и килограммов пять консервов. Он оглянулся на нее и будь у него еще одна конфета, тут же бы отдал и ее. Но у него была только одна и та, — каким-то чудом.

— Зачем вы его тащили? — снова спросил Денис. — Наверное, очень тяжелый!

— Не то слово, — сказал Витя и устало пожал плечами. Он понятия не имел — зачем и всецело полагался на Катю. Она, видимо, что-то знала и вообще была «местная», если можно так выразиться. Местная — в смысле места и, что более важно — времени. Может быть, в ящике какая-то важная штуковина, которую они передадут Советской Армии и это поможет нашим как можно скорее победить? Или, например, без этого устройства немцы не смогут зарядить пушку, передать важное сообщение — да мало ли что, любая диверсия на фронте в отношении врага так или иначе нанесет ему ущерб. Он это понимал и разумеется, как и все советские школьники читал об этом в книгах и смотрел в кино.

— Так нужно, — буркнул Витя. Денис, кажется, удовлетворился этим ответом.

После «Гулливера» Катя ожила. Она привстала с ящика, потянулась, охнула, а потом неожиданно сказала:

— А, черт… велик-то я свой забыла у вас за домом… Придется возвращаться.

Она вдруг замерла, прислушалась, немного повернулась в одну сторону, потом в другую. Витя насторожился, но как он ни старался, ничего кроме отдаленной канонады и шума ветра расслышать не смог.

— Хватай! — резко сказала Катя, обращаясь непонятно к кому. — Быстро, быстро! Они, наверное, обнаружили пропажу!

Лена беспомощно обернулась и посмотрела на Витю. В ее глазах застыл страх.

— Петька, собирай консервы! — прошептал Витя. — Скорей! — и принялся сам распихивать холодные банки по карманам. В каждый влезало не более одной, и одежда сразу стала неимоверно тяжелой и неудобной.

— Взялись! — скомандовала Катя.

Денис посмотрел на Витю. Они вместе схватились за ящик с двух сторон, а Катя подняла его спереди.

Выглядывающая сквозь быстро летящие тучи луна то и дело освещала их напряженные лица. Шумящий лес вокруг казался нереальным, ненастоящим и оттого еще более пугающим. Внезапно до них долетел гортанный крик, потом еще один и стало ясно — позади точно погоня. Витя почувствовал, как в ушах застучало, дышать стало неимоверно трудно. Проклятый ящик превратился в чугунный — но Катя упорно шла, точнее даже, волоклась, потому что нижняя часть ящика била ей по ногам.

И тут, сквозь шум ветра слух резанул злобный, какой-то срывающийся, лязгающий лай собак.

— Мамочка… — задрожал голос Лены. — Мамочка, я так боюсь собак…

Вите довелось столкнуться с овчарками, охраняющими овощебазу и он запомнил ту вылазку на всю оставшуюся жизнь — но то было дома, а здесь спрятаться было некуда.

Денис, запыхавшись, то и дело оглядывался — зубы у него стучали, но не от холода, как можно было подумать, а от страха и напряжения.

Катя слегка притормозила, втянула влажный прохладный воздух ноздрями, глянула через плечо и глаза ее сверкнули. В этот момент она походила на какую-то ведьму — в глазах заплясали огоньки злобы и Вите почему-то от этого стало легче, он словно бы прикоснулся к пылающему огню ненависти и подзарядился от него.

— Быстрее, к ручью! — она резко изменила направление и потянула отряд в чащу — такую непроходимую и колючую, что идти было практически невозможно. По лицу хлестали упругие ветви, иголки царапали щеки, норовя попасть в глаза. На руках не осталось живого места, — все они были изрезаны и исколоты, колючки просачивались сквозь штаны, скребли и впивались в кожу. Отряд, молчаливо и отчаянно, упрямо продирался вперед. Собачий лай позади подстегивал, гнал, страх бился в их жилах — одни в огромном лесу, на войне, а позади головорезы, которые готовы на все.

«Вот тебе и Зарница, — подумал Витя, холодея. — Самая что ни на есть, настоящая». И когда ноги вдруг резко ушли вниз, тело заскользило по влажной траве, он вцепился в ящик, как в спасательный круг, не представляя, что их ждет дальше.

Так, впятером, даже не успев понять и осознать, что происходит, они съехали прямо в ручей.

Ноги тут же погрузились в ледяную воду по колено, однако ящик вдруг полегчал и поначалу утонув почти наполовину, всплыл, медленно переваливаясь с одного бока на другой.

Катя оглядела их и виновато буркнула:

— Другого выхода не было. Собаки обязательно бы на нас вышли. А спускаться медленно — слишком долго.

Витя посмотрел под ноги. Темные стебли какой-то травы оплели его штаны и, медленно покачиваясь, вытянулись вдоль течения. Вода была очень холодной, он прекрасно понимал, что долго они так не протянут.

Хорошо, что мама этого не видит, — подумал он.

— Наш дом там, — указала Катя куда-то налево. — А вы меня встретили вон там, — она кивнула в сторону пологого бережка, который в темноте выглядел совершенно незнакомо. — Можно, конечно, выйти прямо здесь, но они увидят наши следы. Поэтому некоторое время, может быть метров пятьсот, придется идти по воде. Держитесь друг друга, иногда тут попадаются ямы.

Она взяла ящик за доску для переноски и пошла вперед — он плыл с ней рядом, словно ручной.

Витя нащупал руку Лены, ледяную и какую-то скрюченную. Девушка дрожала как осиновый лист. Лицо ее было совершенно белым.

— Нужно идти, — тихо сказал он.

Она кивнула.

— Дэн, ты как там?

Денис не ответил, только мотнул подбородком, мол, давайте уже, идите.

Петя замыкал строй. Его тихий басок расслышали все:

— Говорил мне папа, обливайся по утрам холодной водой. А я все думал, где это может пригодиться? Ну вот… теперь понятно, где.

— Теперь будешь обливаться? — спросил Денис дрожащим голосом.

— Думаю, мне этого до конца жизни хватит.

— А я люблю холодную воду, — тихо сказала Лена. — Она какая-то особенно чистая.

И правда, когда Луна выползала из-за туч, дно ручья проявлялось до последнего камешка и травинки, а иногда — буквально на мгновение из-под ноги вырывалась и мгновенно исчезала в темноте серебристая спинка мелкой рыбешки.

Катя шла впереди и постоянно оглядывалась, не произнося ни слова. Можно было подумать, что она вообще не чувствует холода, но Витя знал, что она точно такая же, как и они сами, только более, что ли подготовленная. Хотя как к такому можно подготовиться, он понятия не имел. Разве что следовать совету Петькиного отца. Но теперь уже было поздно.

Лай сначала усилился, по крайней мере так казалось, потом сместился назад, за спину и постепенно начал отдаляться. Немцы явно потеряли след.

Небольшая группа шла против течения, которое было не сильным, но все равно ощутимым — ноги то и дело цеплялись за коряги, приходилось друг друга поддерживать.

В какой-то момент Витя перестал ощущать пальцы ног. Икры стали каменными. Он боялся взглянуть на Лену и лишь отсвет лунного света от ее лица, да ладонь-ледышка в его руке говорили, что она еще рядом. Два раза она оступилась и упала, намокнув почти полностью. Денис с Петей помогли поднять ее — они забрали у нее консервы и кое-как тащили их.

— Здесь! — Катя остановилась, указав на кусты и темнеющий проход между ними. — Выходим.

Из последних сил, хлюпая по земле, они выбрались на берег и вместе вытянули ящик, который теперь стал почти неподъемным. Избы отсюда не было видно; от бессилия и усталости у Вити на глаза навернулись слезы.

Руки перестали дрожать — он их просто не чувствовал, как и остальное тело.

— Хватайте, хватайте! — яростно зашептала Катя, а ему хотелось все бросить, улечься на мокрую землю и лежать, уставившись в черное небо. — Не спать! Еще немного! Давайте, вы же пионеры! Ребята! — Она говорила что-то еще, про войну, про фашистов и про то, что скоро мы победим, а потом они вместе поедут в парк аттракционов, купят по десять мороженых и будут кататься до упаду на каруселях. Но это потом, хотя и совсем скоро, но, чтобы оно наступило, это скоро, нужно прямо сейчас пересилить себя, взять ящик, консервы и снова идти.

Когда они отошли от ручья метров на двадцать, Катя вернулась, руками подняла примятую траву и камыш, замела следы.

— Теперь можно идти, — сказала она.

Витя закрыл глаза и взялся за ручку ящика.

Когда он снова открыл их, они были уже возле дома, у самых его ступеней.

Он думал обрадоваться, но не смог.

Вчетвером они втащили ящик в дом — потом он взял Лену за руку и подвел ее к печке — та была еще теплая. Уперевшись ладонями о шершавую стену, они стояли, боясь шелохнуться, пока жизнь не начала к ним возвращаться.

Катя очнулась первая. Нехотя отошла от печки, скинула мокрую одежду, оставшись в одной майке и длинных, черных, похожих на солдатские трусы, кальсонах.

Хотя в доме почти ничего не было видно, Витя стыдливо отвел взгляд от ее голых ног, однако, похоже она ничего не заметила. Или сделала вид, что не заметила.

— Быстро, ребята, раздевайтесь пока печка не остыла, нужно просушить одежду. Печку по новой мы затопить не сможем — дым сразу увидят немцы.

Витя взглянул на Лену. Она стояла, не шелохнувшись, и, кажется, оторвать ее от печки было невозможно. Тогда он осторожно прикоснулся к вороту куртки, опустил одну ее руку и принялся снимать. Лена поддавалась без звука.

— Пусть лезет на печку, — сказала Катя. — Там еще осталось тепло.

Витя снял с Лены куртку, стащил с нее спортивную кофту — все было мокрое и холодное и остановился в нерешительности. Снять штаны с девушки он не мог.

— Давай я помогу, — Катя отстранила его легким движением. — А ты пока развесь мокрую одежду.

— А если немцы? — вырвалось у Пети.

— Вешай быстрее!

Витя принялся развешивать одежду Лены и краем глаза заметил, как Денис отыскал в углу дома какое-то покрывало и протянул Кате. Та укутала Лену с ног до головы и помогла ей забраться на печку.

— Грейся, — скомандовала она.

Лена не сопротивлялась.

Там же в углу Денис нашел несколько старых мужских штанов, рубашек, свитеров и какое-то подобие полушубка. Скинув свою одежду, он без сомнений облачился в это старье и кивнул друзьям.

— Давайте, одевайте, сразу теплее станет.

— А вдруг там… пауки? — спросил Витя.

— Ну как хочешь.

Витя разделся и с отвращением посмотрел на протянутую одежду. От нее пахло пылью, потом и ядреным табаком, выглядела она так, будто бы год пролежала на мусорке — иногда по дороге в школу он замечал свисающие с грязного бака штаны или свитер. Но делать было нечего. Скрипя зубами, он сунул ноги в просторные штанины, содрогаясь, надел майку и поверх — старый толстый, изъеденный молью и весь в дырах свитер. И только когда стало тепло, он вдруг подумал, что лучше уж с жуками и пауками, молью и, даже мышами в карманах, но в тепле — и с благодарностью подумал о мужчине, который когда-то носил все это.

Петя еще минут пять сидел в мокрой одежде, но потом, словно решившись, кивнул самому себе и облачился в рванину.

— А что… — сказал он, когда почувствовал тепло. — Может быть, это не так уж и модно, зато по сезону.

Витя улыбнулся.

— Кто носит фирму «Адидас», тот будет мокрый как… — не закончил Денис свой экспромт, явно намекая на спортивный костюм Пети.

— Тот будет мокрый как баркас! — вдруг сказала Катя.

Они засмеялись все вместе.

Катя достала из-за пазухи складной нож и взрезала консерву. По избе пошел запах мяса — настолько ароматный и вкусный, что Витя чуть не упал в обморок.

Покачав головой, Катя открыла еще одну банку.

— Будем экономить. Неизвестно, сколько нам придется тут сидеть.

Денис залез в свою сумку и вытащил оттуда четвертинку черствого хлеба и вилку.

Разломил хлеб на пять частей, каждому досталось совсем по маленькому кусочку.

Такой вкусной тушенки Витя давно не ел. Сверху консервы виднелась прослойка белого жира, его было не очень много и раньше бы он просто выбросил эту гадость в мусорку, но теперь даже и не думал — с маленьким черствым куском хлеба тушенка казалась божественно вкусной.

С Денисом и Петей они разделили банку поровну. Мясо кончилось очень быстро. Витя с сожалением подумал, что добавки попросить нельзя.

Судя по лицу Пети, у того были похожие мысли.

— Никогда не думал, что консерва может быть такая вкусная, — сказал Денис.

Петя кивнул.

— Я тоже. Все время этот жир раньше выбрасывал.

— И я, — сказал Витя. — Вообще не понимал, кто его ест.

Они посмотрели на дно пустой банки и улыбнулись друг другу.

— Может попробовать чай разогреть? — предложил Витя.

Катя стояла у входной двери и всматривалась в приоткрытую щелку.

— Только воды много не набирай, — сказала она, увидев, как Витя взял посудину и направился к выходу. На ногах его были большие кирзовые сапоги, которые нашлись под печкой. — И не греми ведром.

Проходя мимо стола, Витя увидел, что в банке тушенки для девочек осталось больше половины. Для Лены, — подумал он и глянув на Катю, зауважал ее еще больше. Несмотря на абсолютную внешнюю схожесть с современными девчонками, было в ней что-то особенное, что сразу и не разобрать. Какая-то твердость духа, что ли.

Катя достала из печки несколько тлеющих угольков, настругала с досок от немецкого ящика щепок и закинула все это в самовар.

Через десять минут они уже пили горячий чай, точнее кипяток с несколькими оставшимися крошками чая и капелькой варенья, и этот чай казался чем-то неземным.

Катя тем временем разбудила Лену и та, покачиваясь, завернутая в покрывало, присела на скамью у стола. Глянув на тушенку, она сначала отказалась, но попробовав кусочек, уже не могла остановиться.

Катя постоянно бегала к двери и подолгу всматривалась в щелку, а когда они допили чай, девушка подтащила ящик к столу и кивнула:

— Ну что, посмотрим наши трофеи? Надеюсь, мы несли его не зря…

Глава 2

1941 год

— Ну наконец-то! — Денис не мог сдержать своих эмоций. Он то присаживался на скамью у стола, на котором в блюдечке горела свеча, то вставал и отходил к печке, чтобы погладить еще теплую стенку, то замирал возле ящика, буквально впиваясь в надписи на немецком языке. При этом он шевелил губами, будто пытаясь вспомнить то или иное слово, качал головой и сокрушенно вновь вскакивал.

— Говорила Наина Вячеславовна, учи слова, пригодится. Зачем, спрашивал я у нее, помните? Помните⁈

Все, кроме Кати, конечно, помнили. Дотошный Денис вечно доводил училку по немецкому своими вопросами и в конце концов она как-то выпалила (хотя никогда вообще не позволяла себе повышать на учеников голос):

— Вот попадёшь на войну, Крутов, тогда узнаешь зачем. И вспомнишь мои слова.

Класс рассмеялся — негромко, но вполне отчетливо. Ни о какой войне и речи не шло. По крайней мере, с немцами. А вышло вон оно как.

— Был бы у меня сейчас хоть маленький словарик и все стало бы ясно, — сказал он, глядя как Катя обошла ящик, обдумывая, как его открыть.

Петя взял свечу и поднял ее выше.

— Руками его не сломать, — сказал он задумчиво. — Если уж он с горы упал и хоть бы хны… Крепкий, зараза!

Катя вытащила раскладной нож, попыталась подковырнуть металлическую ленту, скрепляющую доски, но это было все равно, что пилить перочинным ножом сосну — плотно подогнанные доски даже не шелохнулись.

— Может попрыгать на нем? — предложил Петя.

— Только если тебе, тогда точно проломится, — сразу же ответил Денис, намекая на полноту одноклассника, но тот даже ухом не повел.

— Как думаешь, что там? — опять спросил Денис, обращаясь к Пете, который со свечкой ходил вокруг ящика.

— Может оружие? — предположил Петя.

— Было бы хорошо.

— Как будто вы будете стрелять, — заметила Катя, но не в укор, а мягко, не вызывающе. — Это только в кино легко.

Петя вздохнул:

— Это точно. В кино все легко.

— Кажется, я нашел! — послышался голос Вити из чулана, который располагался возле входной двери.

Он вышел, перекидывая в руках небольшой топорик, такие обычно применяются для разделки мяса.

— Пойдет, — согласилась Катя. — Давай я попробую.

Лена сидела за столом, обхватив теплую кружку с чаем ладошками и молча наблюдала за происходящим.

Витя на мгновение замешкался, — ему хотелось самому разделаться с ящиком, к тому же он имел на это право, как нашедший инструмент, но он почти сразу протянул инструмент девушке. Никто и не заметил этой заминки.

Катя взяла топор, легко махнула им в сторону, будто примеряясь, затем слегка отстранила Петю и вонзила топорище между досок. Напряглась. Плотно подогнанные доски сначала даже не сдвинулись. Тогда она налегла на ручку своим весом, ящик угрожающе заскрипел, что-то внутри его лопнуло.

Она поддела стальную ленту и та, зазвенев сорвалась с ящика.

Петя инстинктивно отошел еще на шаг.

— А вдруг там бомба? — спросил он с тревогой в голосе.

Катя покачала головой.

— Даже если так, то она не заряжена. Зарядим и вернем ее фрицам в целости и сохранности!

Денис негромко засмеялся, но тут же замер, потому что одна из досок сорвалась с крепления, чуть не ударив его по ноге.

— Посвети, что там! — попросила Катя.

Петя нетвердым шагом подошел ближе, но внутри, сколько хватало неяркого света свечи, ничего не было видно. Какая-то черная упаковка, промасленная бумага или ткань выглядывали из рваной щели.

— Придется ломать целиком, — сказала она. — Ну и хорошо, все равно дрова понадобятся.

Витя подошел ближе, ему тоже не терпелось увидеть содержимого ящика, к тому же, что ни говори, а именно он и Катя вытащили трофей из грузовика и волокли его, сгибаясь под тяжестью груза.

— Вот бы там был магнитофон, — вдруг вырвалось у него помимо воли.

Лена удивленно посмотрела на одноклассника. Денис усмехнулся, а Петя развел руками:

— Самое время танцевать…

Только Катя не поняла сказанного.

— Магнитофон? Так ты сказал? Что это такое?

Витя подумал, что допустил оплошность, но было уже поздно.

— Это такая штука… чтобы слушать песни и… вообще, что угодно.

— А, типа радио, что ли?

— Ага. Типа радио. Только передача идет не по радиоволнам, а записывается на специальную магнитную пленку.

Катя покачала головой.

— Чудная штука какая-то. Никогда о таком не слышала.

Ребята переглянулись. Судя по всему, Катя до сих пор не приняла всерьез их объяснения. Хотя по-настоящему ведь они так и поговорили — все куда-то бежали, спасались от налета, потом шли в ее деревню, которая оказалась занята фашистами, а теперь вот заняты вскрытием трофея.

Витя замолчал, опасаясь, как бы кто из ребят не продолжил тему — тогда волей-неволей придется что-то рассказывать. Хотя его так и подмывало поведать странную историю про магнитофон и то, что таким же образом он мог бы попытаться передать сообщение в будущее, чтобы предупредить родных и близких и попросить помощи. Он был уверен, что парень, который с ним общался (Витя, конечно, не поверил, что это был он сам), наверняка что-нибудь бы придумал даже в такой непростой и даже вовсе фантастической ситуации. Но как об этом расскажешь, не вызвав смех и дружеские подзуживания? Он был уверен, что историю с магнитофоном сочли бы нелепой байкой.

Скорее всего, магнитофоны еще не изобрели, раз Катя о них не слышала.

Она отковырнула еще одну доску, за ней еще — ящик нехотя раскрывал свое чрево, расползался на части, но казался все еще крепким. Теперь даже Лена слегка приподнялась из-за стола, чтобы лучше видеть происходящее посреди избы, будто бы Катя открывала не обычный деревянный ящик, пусть даже и трофейный, а самый настоящий ящик Пандоры. Неизвестно, что спрятали туда фрицы и какая тайна хранится за этими плотно подогнанными досками.

Наконец последняя доска отвалилась, едва не полоснув Петю по ноге и на деревянном поддоне-основании появился черный предмет. Черным он был из-за очень плотной промасленной бумаги, похожей на ткань, обтягивающей скрытый под ним предмет.

— Во запаковали! — удивился Денис. — Точно какая-нибудь полезная штуковина. Зуб даю!

— Я даже в кино такого не видел, — признался Петя. — Хотя пересмотрел, наверное, все фильмы про войну.

Катя искоса взглянула на него, хотела что-то сказать, но передумала, снова вынула свой ножик и вонзила лезвие в ткань.

Черное полотно сухо зашелестело. Ребята замерли. Лена не выдержала и вышла из-за стола, склонившись над ящиком.

Наступила тишина. Беспрерывно воющий в разбитых стеклах ветер вдруг умолк. Даже отдаленная канонада стихла.

— Ну что там? — едва слышно прошептал Денис.

Витя нащупал руку Лены и сжал ее. Она была теплая. Он чувствовал, как в груди быстро бьется его сердце, будто бы от содержимого этого ящика зависело их будущее.

Нож пропорол плотную ткань, она распалась на две половинки, обнажив внутренности трофея.

На блестящей серебристой подставке, в жесткой металлической клетке находился еще один ящик, только сделанный уже из какой-то ценной породы дерева, отполированный, притягивающий взгляд как магнит. На его торце блестел открывающий механизм в виде элегантной щеколды.

— Ни фига себе… — прошептал Витя.

— Вот это да… — свеча в Петиных руках слегка задрожала.

— Я же говорил! — возбужденно присвистнул Денис.

Катя шмыгнула носом.

Ее рука потянулась к защелке, но Петя остановил ее.

— Давай на стол поставим, — предложил он. — А то свечу держать неудобно.

Катя секунду подумала и кивнула.

Промучившись еще минут пять над защитной клеткой, они извлекли содержимое и водрузили его на стол.

— Ну что, открываем? — тихо спросила Катя. Теперь, когда предмет стоял на столе ее решительность вдруг будто бы испарилась.

— Конечно! — Петя поставил свечу на стол. Его руки наконец-то освободились, и он сделал нетерпеливый жест.

— Возможно, лучше бы это не трогать, — задумчиво сказала Катя.

— Да ну! Ты чего⁈ — чуть ли не закричал Денис. — Вы рисковали жизнью, чтобы его достать! И мы тоже… — добавил он, — когда тащили его. А теперь еще и заболеем ангиной из-за переохлаждения, это сто процентов. Открывай!

— Я согласен. Открывай, — повторил его слова Петя.

Катя посмотрела на Лену.

— Мне тоже не нравится этот ящик. Что-то в нем… странное.

— Значит, два голоса за и два против, — сказала Катя. — Остался решающий. Ты, Витя. Что ты скажешь?

Все глаза устремились на него, и он вдруг почувствовал, что именно сейчас, в эту секунду решается их будущее. Почему так — он сказать не мог, но бывают в жизни моменты, когда ты уверен, — время икс наступило. Именно от того, какое решение ты примешь в эту секунду, будет зависеть вся твоя будущая жизнь.

Что же такого в этом моменте? — подумал он. Ладони вдруг вспотели. Что-то произойдет, когда они откроют ящик. Но что именно? Обязательно ли это приведет к чему-то плохому?

Он попеременно смотрел то на блестящую защелку на лакированном ящике, то на лица друзей.

Лена медленно качала головой, как бы говоря ему — «Скажи — нет. Умоляю тебя, просто скажи нет, потому что…»

Он не смог прочитать в ее глазах ответ, причину ее страха. Она боялась будущего и в их ситуации это было абсолютно естественно. Но ведь не каждый выбор приводит к плохому исходу. Иногда нужно решиться на то, чтобы шагнуть в неизведанное. Открытыми глазами посмотреть вперед. Сделать выбор.

Витя склонил голову. Плита времени словно нависла над их маленьким отрядом, — хмурая, безрадостная и жуткая, такая, что он физически ощущал ее тяжесть. Витя переступил с ноги на ногу, сунул руки в глубокие карманы штанов и вдруг нащупал там спичечный коробок, который тихо, но настойчиво вибрировал. Он переложил его из мокрой одежды и совсем забыл про него. Шершень пытался выбраться на волю. Витя вспомнил, что еще утром насекомое было сухим и мертвым. А теперь вдруг ожило. Почему?

Он подумал и тихо сказал:

— Открывай.

Глава 3

1941 год

— Идем в раздевалку, здесь небезопасно, — сказал отрывисто мужчина и, не оборачиваясь направился к низенькому строению, располагавшемуся позади основной чаши стадиона.

Шаров оглянулся. Ловушка? Но кто мог знать, что он направлялся сюда? Еще есть пара секунд, чтобы убежать. Мысли теснились в голове. Мужчина продолжал идти к темной двери, не оборачиваясь.

Шаров вздохнул. Он проделал этот сложный и опасный путь, едва избежал задержания, вылез из окна, попал под пули — и все это зря? Нет, он должен получить ответы. Или, по крайней мере, понять, что делать дальше.

Нехотя он тронулся вслед за мужчиной. Тот уже подошел к приземистому строению, вынул из кармана ключи, вставил один в замочную скважину, повернул два раза и дернул дверь на себя. Дверь отошла с легким скрипом. Петли давно не смазывали.

У Шарова забилось сердце.

Сколько раз он видел открытую дверь раздевалки и сосредоточенные лица соперников внутри? Десятки? Сотни? Кажется, он даже чувствовал запах пота из темного проема, хотя конечно этого не могло быть — довольно сильный и холодный ветер дул без устали и единственный запах, который он сейчас ощущал был запах пороха.

— Проходи, — сказал мужчина сухо. Странно, но в его голосе Шаров расслышал если и не одобрение, то намек на него. — Честно говоря, я думал, ты убежишь, — раздался его голос из темноты, когда они прошли внутрь и дверь закрылась, отрезав путь к отступлению. Они оказались в черной обволакивающей и сырой пустоте, напротив друг друга, так близко, что Шаров ощущал дыхание этого человека на своем лице. Легкие нотки табака, смешанные с едва заметным коньячным ароматом.

В памяти вдруг всплыла коробка кубинских сигар, которые Шаров протягивает человеку, лицо которого скрыто развевающимся красным флагом — вокруг какое-то празднество, шум толпы, громкая музыка, вокруг красивые девушки и атмосфера всеобщего веселья… ему всегда казалось, что это сон.

А теперь и эта раздевалка, запах которой он узнал бы из миллиона. Ему не было страшно, скорее любопытно. Шаров прикрыл веки и представил…

Справа шкафчики спортсменов, слева длинная скамейка, над ней два небольших окошка. На стене большой календарь соревнований в виде таблицы с названиями первенств, городов и стадионов, под ним столик с несколькими бутылками минералки и высокой изогнутой вазой, в которую ставили цветы, подаренные поклонниками по дороге в раздевалку.

Чуть дальше за шкафчиками еще одна дверь и небольшая душевая на трех человек. Вот и все спартанское убранство.

Пол дощатый, стены выкрашены белой краской. На потолке две лампочки, но их почти никогда не зажигали, потому что соревнования проходили днем и света из окошек как правило, хватало.

— Представил? — спросил тренер.

Шаров вздрогнул.

Откуда он мог знать, о чем я думаю? — мелькнула у него мысль.

— Все как прежде, — прошептал Шаров.

— Да.

Раздался щелчок выключателя и в раздевалке вспыхнул неяркий и какой-то дрожащий свет.

Шаров инстинктивно глянул на окна. В обороняющейся Москве он пробыл менее суток, но уже прекрасно знал, что ни один луч света из помещений и зданий не должен вырваться наружу. Вражеские самолеты-разведчики кружили над городом словно грифы-падальщики. Попадаться по такой глупости ему не хотелось.

— Не бойся, я все зашторил, — усмехнулся мужчина. — Но навлекать беду и тратить электричество не будем. Надеюсь, ты сравнил свои ощущения с увиденным.

Шаров огляделся. Комната удивительно походила на ту, что нарисовало его воображение. Разве что шкафчики спортсменов были закрыты, а ваза на столе пуста. Только пара увядших лепестков лежало возле нее.

Или все же это было не воображение? Тогда что? Он потряс головой, пытаясь смахнуть наваждение и в это мгновение свет в раздевалке погас.

— Я тебе свою часть рассказал… — послышался голос в темноте. — Теперь твоя очередь. Раз уж пришел, говори.

Далеко на западе протяжно ухнуло, взвыл сигнал тревоги, снова заработали зенитки. Пытаясь успокоиться и найти подходящие слова, Шаров сжал кулаки. Потом разжал их, но слова не приходили. Он попросту не знал, что сказать, как объяснить свою ситуацию этому человеку. Он не знал, в каких они были отношениях и что связывало их. Единственное разумное объяснение, которое пришло в голову состояло в том, что, вероятно, тот парень был очень похож на него, может быть даже, какой-то дальний родственник, о котором он никогда не слышал. Однако, насколько он знал, никто в его семье никогда не увлекался спортом и уж тем более не достигал вершин. Будь иначе, он, разумеется, знал бы об этом.

Но даже если кто-то и бегал, мало ли — какое лично он, Илья Шаров имеет к этому отношение. Если какой-то его дальний родственник, когда-то в прошлом напортачил, подвел этого мрачного мужчину — он к этому не причастен — те времена давно прошли, а стадион вообще изменился до неузнаваемости и теперь называется «Локомотив».

— Ну что молчишь? — тяжелым голосом спросил тренер. Почему-то Шаров про себя называл мужчину тренером.

— У меня за городом дети. — Шаров почувствовал, как нелепо звучат его слова, но продолжил без паузы: — Отряд детей… я тренировал их… и нас… в общем, мы оказались без еды и без помощи… так получилось, что мне нужно позаботиться о них. Вернуть их родителям. И я… не знаю, что делать. Поэтому пришел сюда. Наверное, зря.

Хотя Шаров почти не различал лица мужчины, он увидел, как мрачное выражение его изменилось. Ему показалось, что тренер удивился.

— Ты? О ком-то заботишься кроме себя⁈ Это что-то новенькое…

Шаров пожал плечами.

— Как есть… я не знал, куда идти и кому обратиться, вот и пришел… Они там голодные и я боюсь, чтобы кто-нибудь не нашел их и не причинил вреда. Насколько я понимаю, там совсем рядом линия фронта, и она быстро… приближается к Москве. Я отвечаю за них. И еще… если хотите правду, я не знаю, кто вы. Я не помню ничего из того, о чем вы сказали. Я никогда… — с языка едва не сорвалось утверждение, что он никогда не делал ставки на результаты спортивных событий, в том числе и с собственным участием. — … никогда здесь не был. — Он обвел взглядом раздевалку.

Тренер уставился на него немигающим взглядом. В комнате повисла напряженная тишина, которую нарушала лишь далекая канонада.

— Мда… Что за дети? — коротко спросил мужчина.

Шаров вздохнул и переступил с ноги на ногу.

— Отряд пионеров. Мы проводили «Зарницу» в школе… это военно-патриотическая игра, когда…

— Все давно эвакуировались… какая игра?

Шарову нечего было на это ответить.

— Если бы не они, я бы сюда не пришел.

— Если бы я не знал тебя, я бы тебе не поверил. Но… по голосу слышу, что сейчас тот редкий случай, когда ты говоришь правду. Странную, какую-то несуразную, но… правду. Понятия не имею, откуда там дети, да и знать не хочу, но… ты разговариваешь… как-то не так, выглядишь будто-то бы по-другому. А еще у тебя обувка странная. В этом все дело?

— Да, — тихо сказал Шаров.

— Я надеюсь, ты не шпион?

— Нет. Если хотите…

— Нет, — отрезал мужчина. — Я уже ничего не хочу. Ты эту кашу заварил, тебе и расхлебывать. Кем бы ты ни был в прошлом, сейчас ты какой-то другой. Я понятия не имею, где ты мотался все эти годы, тебя искали такие люди, которые найдут иголку в стоге сена. А раз тебя не нашли, значит, ты был где-то очень далеко.

Шаров молчал, не зная, что сказать.

Мужчина тоже замолчал, поднял руку и достал из внутреннего кармана бумажник — так, по крайней мере, показалось Шарову.

Он открыл его, что-то вынул и подошел ближе. В его руках появился маленький фонарик. Тонкий желтоватый луч едва выхватил из темноты потрепанную фотокарточку, напечатанную на тисненой фотобумаге.

Шаров всмотрелся в счастливые лица людей. У арки под надписью «Стадион имели И. Сталина» рядом стояли два человека, высокий мужчина лет сорока пяти, и он сам, молодой, вихрастый, в черных спортивных трусах и белой майке с эмблемой «Динамо». В руках он держал бутылку лимонада.

Шаров покачал головой. В груди кольнуло, будто бы он услышал отголоски того прекрасного вечера, когда была сделана фотография.

— Помнишь? — коротко спросил тренер.

Он покачал головой.

— Нет.

Мужчина перевернул фото.

На обороте аккуратным почерком было написано:

«Любимому тренеру Александру Андреевичу от Андрея Емельянова. 1937 год»

— Это за неделю до того, как… все случилось. Ты выиграл какой-то старт, я уже не помню, был довольный и счастливый. У тебя под мышкой сумочка светлая… она не очень большая… ты прости, я заглянул в твой шкафчик, когда ты еще не вернулся. Помнишь, что там было, в сумочке?

Шаров снова покачал головой, но его пробил холодный озноб. Хорошо, что в темноте этого не было видно.

— Нет.

— Понятно, — вздохнул тренер. — Там были деньги, Андрюша. И это была не зарплата, не премиальные. Мы столько никогда не зарабатывали, сколько у тебя там лежало.

Шаров не выдержал:

— А здесь, на фото, вы уже знали, что в сумочке или нет?

Тренер откашлялся. Вопрос застал его врасплох.

— Да, — наконец ответил он. — Знал.

— И сделали вид, что все нормально.

— А что я должен был сделать? У нас чемпионат СССР через неделю. Выяснять, откуда взялась такая сумма? Ты был уже взрослым человеком. Конечно, все это нелегально, но — это твоя жизнь.

— И сколько же там было?

Мужчина шмыгнул носом. Очевидно, ему было неловко отвечать на эти вопросы. Однако, Шаров не отступал. Он чувствовал, что зачем-то он должен это знать.

— Около пяти тысяч. Кажется, сотни не хватало.

— Это ведь приличная сумма.

— Десять моих зарплат, — сказал тренер.

— И что я с ними сделал?

— Это уж тебе лучше знать…

— Но я не знаю…

Тренер пожал плечами, потом протянул фотографию Шарову.

— Видишь там под колонной, левее тебя, поодаль, стоит человек в белом костюме и смотрит прямо в объектив? Это он. Ты наверняка должен его знать. Он дал тебе эти деньги. Он потом устроил это… со мной.

Шаров взял фото в руки, всмотрелся в лицо человека, на которого показал тренер. Если не приглядываться, то его почти не было видно — за толпой размахивающих руками болельщиков, скрытый по пояс пышными кустами, он смотрел из-за колонны холодным колючим взглядом. Шаров хотел было повторить то, что произнес уже много раз — «нет, не знаю, не помню». Но этот человек был ему знаком.

Он почти не изменился, только сменил костюм и фасон шляпы стал более современным, а так — то же самое лицо, холодное, жесткое, словно вырубленное из куска мрамора. От его прищуренных глаз за версту веяло опасностью. Несомненно, это был тот же самый мужчина, который заходил к нему в раздевалку перед последним стартом. Это был он. Не похожий на него человек, не двойник, а он самый.

По спине Шарова побежали мурашки. Как такое могло быть?

— Вижу, что узнал, — усмехнулся мужчина. — Как бы то ни было, это теперь твои дела. Я не знаю, чем могу тебе помочь. — Тренер колебался. — Через час я ухожу на призывной пункт и больше мы никогда не увидимся. Скорее всего, я не вернусь… поэтому… — он снова опустил руку в карман. — Возьми.

Шаров протянул руку и на его ладонь лег ключ.

— Ты помнишь, где я живу?

— Нет.

Тренер назвал адрес.

— Там никого нет. Все соседи на фронте или уехали в тыл. На первом этаже осталась баба Ира, она глухая и плохо видит. Можешь там переночевать или… в квартире есть небольшие запасы. Если приведешь своих пионеров, на первое время вам хватит. Но долго там оставаться тоже нельзя. Мне кажется… этот человек наблюдает за домом. Не всегда. Но пару раз мне казалось, я видел за углом его лицо. Жуткое… такое не забудешь.

Он покачал головой.

— Не знаю, Андрей… или как там тебя сейчас зовут… во что ты вляпался… но… будь осторожен. Этот гад способен на все. — Мужчина вдруг коротко обнял Шарова, странно всхлипнул, распахнул дверь и быстро вышел.

— Прощай, — бросил он перед тем, как дверь захлопнулась. — Не поминай лихом.

Шаров в оцепенении стоял еще с минуту, потом бросился за ним, но мужчина уже исчез в темных зарослях.

— Тренер… — прошептал Шаров. — Александр Андреевич… простите меня… за все. — Он почувствовал, как сжимается его грудь и слезы наворачиваются на глаза. Остановился, вздохнул, посмотрел в темное небо. Белесые облака, сминая друг друга, летели с востока на запад и не было им ни конца ни края.

Глава 4

2010 год

— Почему никто из нас ничего не помнит? — Лиза брезгливо смахнула крошки со старого, покрытого сплошными царапинами стола. — На мой взгляд, это самый главный вопрос. И пока мы не найдем на него ответ, вряд ли сможем продвинуться в… — она запнулась, обвела взглядом кабинет со старой мебелью и тусклой лампочкой, когда-то принадлежавший командиру части, затем продолжила: — … в этом… в этом странном деле. И если так, если на этот вопрос на найдется ответа, я просто заберу свой перстень — она выразительно посмотрела на Шарова и уйду, как мы и договорились. Надеюсь, никто не будет на меня за это в обиде.

За окном кабинета воинской части № 22653 наступила ночь. Пустынный плац, на котором они когда-то стояли, радостно ожидая свистка, оповещающего о начале «Зарницы», утопал в кромешной тьме, но Виктор то и дело вздрагивал, будто бы уловив голос или шарканье сапог или звук мотора какого-то транспорта. Он заметил, что одноклассники, да и сам Шаров тоже периодически бросают взгляды на занавешенные створки.

— Насчет Витя и Лены еще как-то можно понять… вас обработали в психуш… простите, больнице, может быть, гипноз или другие методы. Сейчас действительно существуют способы заставить забыть что угодно… — она посмотрела на Петра, который молча сидел рядом с ней и потягивал чай из пластикового стаканчика. — Но как быть с нами? Я, Петя, Денис, Давид… нас никто не обрабатывал, мы избежали инквизиции…

Вопрос повис в воздухе.

Виктор посмотрел на Лену. В больнице девушке досталось сильнее остальных, но вряд ли она знала ответ. Однако… что-то она однозначно помнила. И он помнил. Не все, урывками, вспышками, фрагментами. А эти четверо — нет. Ничего.

Она взглянула на Шарова, но тот лишь пожал плечами.

Битый час они потратили, пытаясь воскресить в памяти события двадцатишестилетней давности, но пришли к одному выводу — после взрыва гранаты, брошенной Червяковым в озеро, память словно обрывается. Черная звенящая пелена в ушах, жуткая невыносимая боль и яркие вспышки в глазах. Все это признаки контузии. Но что было потом?

— После взрыва я пришел в себя в санатории в Сочи, — сказал Петр. — Кажется, через неделю. На стене висел календарь, на котором было написано «Санаторий „Металлург“. г. Сочи 1984 г.» А до того момента какие-то светлые и темные пятна, перед глазами сплошная карусель. Сейчас иногда, когда засыпаю, я будто что-то вижу, причем знаю, что это — оно, то, что от меня скрыто. Мелькнет и исчезнет. Хотел бы вам помочь, но… все это так нечетко и расплывчато! — Он развел руками. — В санатории меня всячески ограждали от любой информации — ни радио, ни телевизора, даже «Пионерскую правду» и мой любимый журнал «Юный техник» и те запретили читать. Единственная отрада — огромный бассейн со сводчатым потолком и я плескался там до упада.

— Ты тоже любил «Юный техник»? — удивился Денис. — По тебе я бы не сказал.

Петр вскинул брови, но явно не обиделся. Легкий характер, которым он обладал с детства, сохранился до сих пор и скорее всего, именно этот характер помогал ему сносить бесконечные смешки одноклассников по поводу его излишнего веса.

— Я даже получал особенное приложение к нему! Ты вот, например, знал, что такое было?

— Это какое еще приложение? — воскликнул потрясенный Денис. — У меня дома до сих пор хранятся все выпуски, но ни о каком приложении я не слышал! — Денис мотнул головой. От капитана гигантского контейнеровоза в нем не осталось ни следа — сейчас это был тот самый шестиклассник, готовый до хрипоты спорить о вечном двигателе и полетах на Марс.

— Странно, что ты не знал! Но его простым мальчикам не доставляли. Сказать, как называется?

— Ну, — насупился Денис.

Петр выждал несколько мгновений и его полное лицо расплылось в довольной улыбке:

— Много ты потерял, Дэн. А приложение это называлось «Юный толстяк»!

Все сидящие за столом ухнули от смеха — засмеялась даже Лиза. Шаров тот и вовсе поперхнулся чаем.

Денис понял, что его разыграли. Да не кто-то, а целый депутат Государственной Думы. Лицо сначала стало серьезным, но через секунду засмеялся и он.

— Ну ты Петр даешь! Я почти что поверил!

— Короче… заняться было нечем. Я ходил на процедуры, а в перерывах… между дикой головной болью и редким ее отсутствием вспоминал наши приключения и… даже признаться, хотел их повторить, пройти заново. Разумеется, до того момента, когда Червяков пульнул гранату в озерцо, — продолжил Петр. — Помню еще, что за дверью шушукались медсестры — мол, месяц прошел, а память к нему так и не возвращается и голова не проходит. А еще… — он помолчал, постучал костяшками пальцев по столу, будто бы этот жест помогал ему вспоминать: — … в палату приходил довольно неприятный тип в сером мятом костюме и спрашивал меня, что я видел, где мы были, что заставлял нас делать физрук. Особенно много вопросов было про вас… — Петр повернулся к Шарову.

Полицейский, восседающий за командирским столом, ухмыльнулся.

— Куда вы нас вели, какая карта была у вас и видел ли я обозначения на ней. Не разговаривал ли физрук на иностранных языках при нас? Не упоминал ли столицы иностранных государств? Может быть, на что-то намекал или отходил в сторонку с кем-то. Оставлял нас одних, даже на короткое время, отлучившись, например, в кустики. Эти моменты я четко помню, наверное, потому что тот мужик был… слишком уж настойчивым. И мерзким. Он по сто раз повторял одни и те же вопросы, а я все думал, что у него, наверное, что-то с памятью, но не решался спросить. И я все время отвечал ему: «нет, нет, нет, нет», — и так до бесконечности. А еще от него плохо пахло. Папа даже поругался с ним, мол ему наплевать на здоровье ребенка. Я слышал, как они спорили и этот тип в плохом костюме говорил, что я однозначно что-то скрываю и меня нужно вернуть назад в Москву к докторам, и что он сделает все для этого.

Но, видно, не получилось, и у папы крыша была сильнее. — Петр отхлебнул чая, лицо его стало серьезным. — Так что… Лиза, не знаю как ты, а я уверен, что мы там были. Там, в смысле — там. Вопрос не в том, почему мы не помним, это как раз ясно — шок и все прочее, а в том, что было первее — курица или яйцо. Иными словами… — он кивнул на страницу книги, которая лежала ровно посреди стола, — исчезнет ли крест, если мы каким-то образом попытаемся спасти себя.

— Крест не исчезнет, — вдруг сказал Давид. — Но мы здесь, потому что кто-то нас спас. И если этот кто-то — мы сами, значит, мы должны сделать это.

— То есть… если я правильно понимаю, мы одновременно и живы, и мертвы? Как пионеры Шредингера, так что ли? — Лиза покачала головой.

— Ты же видишь книгу, — повернулся к ней Виктор. — Или ты сомневаешься в ее подлинности?

На самом деле, она, конечно, не знала, что прежде, чем согласиться куда-то ехать, Петр позвонил в Ленинку, то есть, в Российскую государственную библиотеку и через час директор лично привезла совершенно новый, будто бы только отпечатанный экземпляр книги под названием «Лабиринты войны» авторства В. А. Прокопьева.

Губы женщины сжались. Вероятно, она очень хотела бы сказать, что это подделка, но книга и фотография были настоящими, запах серых, чуть пожелтевших страниц, клееный переплет, выходные данные — сомневаться в подлинности не приходилось. Это сейчас можно что угодно подделать и намалевать в фотошопе, а в книге, изданной в тысяча девятьсот шестьдесят первом году фотографии были настоящими, она это понимала.

Лиза взяла потрепанный томик в руки, перевернула его, задумчиво прочила фамилию автора:

— Владислав Прокопьев… — на лице ее отразилось воспоминание. — Знакомое имя… Кажется, у нас в школе… был кто-то с похожим… — она посмотрела на Виктора.

Его вдруг словно током ударило — Шершень! С того момента, как они собрались вместе, Влад куда-то запропастился. А ведь у них должен был состояться важный разговор.

— Да… — медленно сказал Виктор и посмотрел на Шарова. — В старших классах был парень с таким именем и фамилией, но… это конечно же не он, однофамилец. В шестьдесят первом году тот Прокопьев, что учился в старших классах, еще не родился, не то чтобы книгу написать. — Он продолжал в упор смотреть на Шарова, но тот лишь едва заметно качнул головой. Спрашивать при всех, куда подевался Влад, Виктор, разумеется, не стал.

— Мне повезло больше, — сказал Денис, — мой отец буквально на следующий день или через день, я точно не помню, взял билет на самолет, и мы вылетели во Владивосток, там жили бабушка и дедушка по маминой линии. Дед был капитаном дальнего плавания, наверное, я в него пошел. Один единственный раз к нам домой пришел какой-то человек, что-то спрашивал про мое здоровье, но дед сказал, что я ничего не помню, на том дело и заглохло. Я и впрямь ничего не помню. Даже эту гранату — и то не помню. Единственное, часто снится будто я ослеп на один глаз — ни черта не вижу и это так страшно, что я постоянно просыпаюсь. А еще… — он посмотрел на Лизу и в полутемной комнате стало вдруг совсем тихо: — А еще мне все время казалось, будто с тобой что-то случилось… что-то не очень хорошее.

Лиза поджала губы.

— И поэтому ты ни разу не позвонил, не написал… чтобы узнать.

Денис наклонил голову.

— Прости. Я пошел в другую школу, в другом городе, закрутилось, завертелось… только изредка, где-нибудь посреди Тихого океана я смотрел на звезды и думал, — что же все это было? Но боялся даже начать вспоминать. Мне казалось, стоит погрузиться в эту яму и можно оттуда не выплыть, бездна засосет меня.

— А я знала, что тогда что-то было, — вдруг сказала Лиза и все разом посмотрели на нее. — Да, не удивляйтесь.

Она резко отодвинула стул, встала, отошла к выцветшей стене с изображением идиллической лесной картины, повернулась и резким движением стянув просторно теплый свитер, обнажила плечо.

— Господи, — прошептал Петр.

У Давида глаза стали круглыми, он даже отодвинулся слегка и поднял руки, будто прикрываясь ими.

На тонком изящном плече, спадая на предплечье был наколот кинжал, увитый розой с острыми шипами и пронзающий череп. Рядом с этим рисунком, выполненным синей допотопной тушью, красовались две буквы — «ЧК». Манера, в которой была сделана татуировка говорила о низком уровне мастерства исполнителя. Неровные линии, непропорциональные элементы и какая-то допотопная простоватость явно не соответствовали возможностям заказчицы.

— Кто ж тебе такие партаки наколол? — хриплым голосом спросил Шаров. Он повидал немало зековских наколок, но эта явно была словно из другого времени.

Зная, насколько богата эта женщина, даже в голову не приходило, как она могла умудриться сделать настолько ужасную наколку и что заставило ее пойти на этот шаг, когда сейчас даже в недорогом тату-салоне сделают в тысячу раз красивее, современнее и лучше.

— Ты что, срок мотала? — не выдержал Виктор. Он видел отдаленно похожие рисунки в колонии и как правило их носили очень старые зэки.

Лиза отрицательно покачала головой и вернула рукав на место.

— Это то, что я привезла на себе с «Зарницы», — сказала она.

— Ни фига себе… — потрясенно сказал Денис. — Как это так⁈ Ты шутишь?

— Нисколько не шучу. Я много над этим думала и как вы понимаете, никому и никогда до сих пор не показывала. Откуда она появилась, я не знаю.

— А что такое ЧК? Чрезвычайный комитет? — спросил Петр.

Лиза вздохнула и направилась было к своему стулу, но тут Виктор привстал и жестом остановил ее.

— А можешь еще раз показать?

Странное, давно забытое воспоминание пронеслось в его голове — оно явно было вызвано этой спонтанной демонстрацией, и он испугался, что не сможет удержать его в памяти.

Лиза решительно мотнула головой.

— Нет.

— Погоди, Лиза! Пожалуйста. Это очень важно.

Лиза остановилась в нерешительности, копна ее роскошных рыжих волос колыхнулась, а на ушах вспыхнули маленькие бриллиантовые сережки.

— Ладно. Две секунды. Каждый раз, когда я вижу ее, мне хочется ампутировать руку, — сказала она несвойственным ей тихим голосом.

— Чего же ты ее не закрасишь, или не выведешь? — удивился Денис. — Сейчас ведь запросто такое делают.

— У нас есть что-нибудь выпить? — вдруг спросила она.

Прикрыв одну руку другой, Виктор незаметно нажал кнопку затвора телефона. Даже если фото выйдет нерезким, этого будет достаточно, чтобы изучить тату позже. Что-то ему подсказывало, что Лиза больше никогда не покажет зловещий рисунок.

Виктор посмотрел на Шарова, но тот лишь пожал плечами.

— Вроде… кроме чая…

Петр развел руками.

— Ну ладно, уговорили. Я взял бутылочку на всякий случай. Как знал… — он нагнулся, расстегнул спортивную сумку с эмблемой хоккейного клуба НХЛ «Washigton Capitals» и покопавшись в ней, извлек закупоренную бутылку виски «Чивас Регал».

— Что было в сейфе, то и взял… — смущенно сказал он, заметив устремленные на него взгляды.

— Ну, Петя… — восхищенно выговорил Денис. — Ты в своем духе!

— Ну… ладно. — Петр снова нагнулся, достал две плитки шоколада и пачку сушеных бананов.

Когда все, кроме Давида выпили по пятьдесят граммов и Петр снова разлил виски в пластиковые стаканчики, Лиза вдруг сказала:

— Наверняка ведь никто из вас не заметил, почему я с третьей четверти шестого класса носила майки и блузки с длинными рукавами.

Все, кто сидел в кабинете, переглянулись.

— Вроде бы ходили какие-то разговоры… что у тебя… прости, лишай какой-то, или герпес… да что только мы там не выдумывали в туалете на перекурах, — начал было Петр. — Но потом, насколько я помню, все решили, что ты стесняешься. И как-то устаканилось.

Лиза кивнула.

— Это был кромешный ужас. Ад. Мои родители чуть с ума не сошли. Они думали, что я вступила в какую-то банду, что меня завербовали зеки, что я стала преступницей… короче мне стоило огромных трудов уговорить их, чтобы они не рассказали про это тому мужику… который, в общем, вы поняли. В сером костюме. Я пообещала, что до конца школы не получу ни одной четверки. И это был наш уговор, который пришлось соблюдать. Мне было дико трудно. Вы даже не представляете… — Виктор заметил, как в уголках ее глаз блеснули слезинки. Железная женщина, миллиардерша, которая создала с нуля крупнейшую российскую игровую империю, сейчас сидит и чуть ли не плачет перед ними. А тогда… все шушукались и смеялись над ней исподтишка. Над ее странным поведением. Хотя… если вдуматься, каждый, кто там побывал, что-то скрывал.

— Я не знаю, готовы ли они были выполнить свою угрозу, если бы я провалилась и получила хоть одну четверку. Наверное… да. Они были такими людьми… — она впилась пальцами в столешницу. — В общем, это и не важно. Я не провалилась. Но… чего мне это стоило…

Петр медленно налил виски в ее стакан и замер с бутылкой в руке. Лиза даже не заметила его движения.

— Вот же черт… — прошептал он. — Ведь я тоже… говорил всякое… — рука его слегка дрожала.

Лиза положила свободную руку на его плечо.

— Ничего, Петя, дело прошлое. Вы спрашиваете, почему я не свела татуировку. Во-первых… тогда, в восьмидесятые относительно безопасных способов сделать это не существовало — только операция, после которой моя рука была бы навсегда обезображена. Родители так и хотели поступить, им было все равно, лишь бы не видеть этого позора. Но я каким-то чудом руку все-таки отстояла. Хотя проклятая татуировка жгла и свербила ежедневно, не давая мне ни секунды покоя.

— Бедная девочка… — едва слышно произнес Давид. — … не делайте нарезов на теле вашем и не накалывайте на себе письмен. Я Господь Бог ваш.

Лиза повернулась к нему, сверкнула глазами и кивнула.

— Да, об этом я узнала позднее. Впрочем, и без того было понятно, у девочки-отличницы не может быть татуировки. Это не просто из ряда вон выходящее событие, это конец света, если хотите. Вряд ли современным школьникам или их родителям можно объяснить, чтобы тебя не подняли на смех.

Я перечитала все косметические советы по выводу пигментных пятен, изучала химические журналы и учебники, втирала в кожу лимонную кислоту и перекись водорода. Где-то даже прочитала, что помогает кошачья моча… как вспомню, так вздрогну. Но все тщетно. И каждое утро, перед тем как идти в школу, я тщательно забинтовывала это место. — Она посмотрела на плечо и горько усмехнулась.

Витя с ужасом слушал ее слова и вдруг ясно представил, — будто бы створки времени приоткрылись и он смог увидеть то, что было скрыто — трех хулиганов, которые избивают лежащего на школьном дворе Шершня. У одного из них на руке был точно такой же череп. Только без розы. И без букв. Он мог в этом поклясться. Но… как?

Словно услышав его мысли, Лиза замерла, опрокинула стакан с виски и продолжила:

— И… нет, Петя… ЧК — это не чрезвычайный комитет. Я смотрела в специальных книгах, такой аббревиатуры не было, ее никто не колол. Это совсем другое.

В кабинете повисла мертвая тишина. Было слышно, как в лампочке на потолке гудит нить накаливания.

— Это то, о чем я думаю? — негромко спросил Виктор.

Лена вздрогнула — она сидела рядом с ним, они будто бы в унисон подумали об одном и том же. Виктор оглядел одноклассников. Кажется, все знали ответ, который повис в воздухе, только не произносили его вслух.

Лиза чуть заметно кивнула.

— Да. Это его инициалы. Червяков Константин.

Глава 5

1941 год

Они шли долго.

Сначала ее поддерживал адреналин, бушующий в крови, злость и обида на ребят, которые оказались столь глупы, что не поняли, как их легко обвели вокруг пальца взрослые. Затем, когда первоначальный запал иссяк, Лиза решила, что так или иначе добьется своего и шла, стиснув зубы.

Именно с таким выражением лица она сидела дома, сгорбившись за тусклой лампой, когда какой-то домашнее задание никак не хотело решаться. Она знала, что даже если задача нерешаемая, она все равно добьется своего — вопрос времени и сил. И ни разу не было иначе. Во чтобы то ни стало, она должна быть первой. К примеру, такой же как Червяков, только он первый по храбрости, наглости… — она задумалась. Наглость — не совсем то качество, которое стоило бы прилюдно одобрять, но она точно знала, что в глубине души все мальчишки в классе хотели быть такими же уверенными в себе как Костя. Да только у них не получалось. А девочки хотели бы также отлично учиться. Но это не так уж и просто.

В этом с Костей они были похожи. Или не только в этом?

Они шли по узкой тропе, петляющей в мрачном лесу. Не видно ни зги, а он идет хоть бы хны, — подумала Лиза. Ни страха, ни сомнений. Вот бы мне так уметь!

Ноги намокли. Она почувствовала, что сильно устала. Радость от того, что скоро она увидит обомлевших взрослых прошла. Никаких взрослых в лесу даже не намечалось, хотя они шли уже больше часа.

Червяков молчал. Поначалу он отвесил ей несколько сомнительных комплиментов, мол, как она уделала всех и как они теперь сидят там и мечтают тоже пойти с ними, но уже поздно, поезд ушел. Сказав эти слова, они загоготал, и Лиза впервые ощутила, что допустила ошибку. Она не должна была с ним идти. Но теперь поздно. Оставалось сомкнуть зубы и брести через этот бесконечный мрачный лес.

— Долго еще идти, как думаешь? — спросила она, когда ноги стали деревянными.

Не оборачиваясь, Червяков отрывисто бросил:

— Уже не очень.

Он был выше на две головы — второгодник, а на самом деле она даже не знала, сколько ему лет, может быть, он и в прошлом году оставался на второй год и тогда получается…

Ее оптимизм испарился без следа.

— Костя, может, нам лучше вернуться… — вдруг вырвалось у нее.

Червяков резко остановился, повернулся. Глаза его были какие-то оловянные, страшные, безжизненные.

— Вернуться?.. — процедил он. — Куда? К этим детишкам? Пусть сидят и ждут, пока их немцы сцапают.

Лиза похолодела.

Он сошел с ума? Судя по глазам, так оно и было. Широко раскрытые, точно безумные — они настороженно шарили по лесу.

— Какие еще немцы, Костя? Ты что?

Он вдруг улыбнулся — той широкой белозубой хулиганской улыбкой, которая заставляет девчонок замирать от волнения.

— Да я пошутил, Лиза! Мы уже почти пришли, слышишь шум вдалеке? Это трасса, нам туда.

Она прислушалась. Шум действительно был, впрочем, не только спереди, но и сзади, и с неба, которое будто бы буравили десятки самолетов. Что это могло быть?

Она спросила у него.

И он снова засмеялся, теперь беззаботно и как-то успокаивающе, словно не просто знал, а был уверен в своих словах.

— Я же говорил, ты забыла? Это военный аэродром Кубинка, ночные учения. Наши птички отрабатывают взлет и посадку в сложных метеоусловиях.

Она подумала, кивнула и снова успокоилась. Так оно, наверняка, и было, а ее мнительность выглядит смешно. Но… почему он сказал «немцы», если они уверены, что это все розыгрыш? Но та девочка… Катя, кажется… она тоже говорила странные вещи…

Скорее всего, оговорился, — решила она и припустила за парнем, который теперь не просто широко шагал, а почти бежал, будто бы чувствуя близость финиша.

'Какая же я пугливая дурочка! — снова и снова корила она себя. — Вот с кого нужно брать пример, ни капли сомнений и страха, хотя ведь они, можно сказать, одни в темном холодном лесу — не считая, конечно, тех людей, которые все устроили и сейчас прячутся в брезентовой палатке. Но как они успели так далеко зайти, ведь ей казалось, будто бы отряд проделал максимум пять километров, не больше, а скорее всего и того меньше.

Вдруг Костя резко остановился, и она налетела на него, едва не повалив. Он удержал ее своими сильными руками и без сомнений, руки его задержались на ее талии намного дольше, чем нужно. В темноте она не разглядела выражения его лица, но ей показалось, что он снова улыбается.

— Осторожно, — тихо сказал Червяков, отпуская ее. — Дорога, смотри!

Лиза всмотрелась в темноту, но ничего не увидела. На всякий случай она кивнула.

— Бежим? — шепнула она.

— Нет. Тихо, — прошипел парень. — Там едет грузовик, нужно подождать.

Она вдруг увидела, как по лесному склону проскользили лучи фар, рваный силуэт кустов перед ними вспыхнул ярким светом, она даже успела заметить капельки воды на голых ветвях, а в следующее мгновение Червяков резко надавил ей на плечи. Лиза рухнула на мокрую землю. Сладковатый запах прелой листвы ворвался в легкие и она с удивлением, почти сразу переросшим в отвращение обнаружила его пятерню у себя на щеке.

— Т… ты ч…то? — прохрипела она, пытаясь выдавить хоть слово.

— Тш…ш… молчи…

Она попыталась сказать что-то еще, но крепкая рука держала ее голову так, что челюсть отказывалась двигаться.

Паника вдруг заволокла ее мозг. Если это дорога и по ней едет автомобиль, следует, наоборот, бежать как можно быстрее, а он прижал ее к земле и сам затаился, словно дикий зверь.

ДИКИЙ ЗВЕРЬ… — с ужасом подумала она.

Холодная, аналитическая часть мозга, обычно главенствующая в сознании, вдруг куда-то исчезла и на смену ей пришла незнакомая, чуждая, странная и трепещущая.

Внезапно хватка его ослабла, Лиза отняла лицо от земли. Она вдруг почувствовала, что весь первоначальный гнев улетучился и все что она хотела выплеснуть ему в первые секунды унижения, растаяло без следа.

Она вся дрожала от холода, страха и стыда.

— Вставай! — бросил ей Червяков. — Они уехали.

Лиза медленно поднялась. Ноги отказывались слушаться.

— П… почему мм…мы не побежали? — выдавила она из себя.

— Ты что… дура? — выпалил он. — Это же военные, если нас поймают, тут же отправят… — он осекся, — … отправят в комнату милиции как минимум. Мы не имеем права здесь находиться. Это запретная территория.

Что-то в его голосе заставило усомниться, что он говорит правду.

— А где же… где люди, которые нас… ждут?

— Люди? — и вдруг он расхохотался. — Ты правда еще не врубилась? После всего что мы увидели, ты не видишь, где мы? Ну ты и правда… дура!

— Где мы?.. — сквозь слезы проговорила Лиза.

Он схватил ее за руку и потащил к дороге — через кусты, ямы и рытвины, через поваленные деревья и овраги, а когда наконец ее ноги коснулись твердой поверхности — отпустил так, что она чуть не упала.

— Можешь оставаться здесь, можешь вернуться назад, если найдёшь дорогу, конечно. Но если хочешь жить, идем со мной. Осталось немного, километров десять.

— Десять километров? — прошептала она, не в силах даже осознать эту цифру.

Он махнул рукой и зашагал по дороге, не оборачиваясь.

Лиза онемела от страха. Она взглянула на темную волнующуюся стену леса и поняла, что выбора нет. Она не найдет дорогу назад и… наверное, больше никогда не увидит своих друзей. Милого и доброго очкарика Дениса, который сох по ней словно Пьеро, весельчака Петьку, тихоню Лену, ершистого Витю и странноватого новичка Давида.

— Постой, подожди меня… я иду! — из ее груди раздался птичий клекот.

Червяков махнул рукой.

— Догоняй.

Когда Лиза поравнялась с ним, он вдруг слегка приобнял ее.

— Ты, наверное, замерзла.

Она мотнула головой, боясь сбросить его руку.

— Я сейчас тебя согрею. Просто… понимаешь, здесь все по-другому. Я хочу как лучше. Ты должна понять. Или ты или тебя. Не то что там. Если будешь слушаться, все будет хорошо. Только и всего.

Лиза кивнула.

Она уже решила, что как только увидит малейший намек на присутствие взрослых, вырвется и побежит что есть мочи.

Минут через двадцать, на дороге вдруг появились странные конструкции, — она видела похожие в кино, раньше их кажется называли противотанковые ежи. Они преграждали дорожное полотно и тянулись от самого леса на другую сторону дороги. Ежи были стянуты колючей проволокой.

— Видишь, тут военная территория, — сказал Червяков. — Запретная зона.

Она переступила через колючку, зацепившись штаниной. Червяков поддержал ее, иначе бы она свалилась прямо на грязную грунтовку.

— А знаешь, я ведь сразу понял, что мы… больше, чем просто друзья. Еще год назад, как только я у вас появился. Ты ведь тоже меня заметила, что я… лучше их всех. Да?

— Да… — тихонько сказала Лиза, вдруг вспомнив, как Червяков постоянно пялился на Лену и доводил ее своими тупыми шутками, отчего ей самой было иногда даже смешно — скромная одноклассница краснела и бледнела, тайком поглядывая на Витю, но тот либо не замечал, либо ничего не мог поделать.

— Ну вот… видишь, как все хорошо получилось. Потерпи…

Лиза с трудом волочила ноги, а Червяков почти беспрерывно хвастался и точно также постоянно оборачивался, будто бы чего-то ожидая. Однако, к ее сожалению, больше машин не было. Примерно через полчаса за поворотом грунтовки мелькнул какой-то огонек. Лиза приободрилась и пошла даже быстрее, но Червяков остановил ее.

— Быстро в лес, — приказал он и крепко сжав ее руку, по едва заметной тропке нырнул в чащу.

— Но там же…

— Это патруль, нас схватят…

Лиза была готова сдаться любому патрулю, лишь бы все это закончилось.

— И потом будет педсовет, пригласят родителей, им напишут на работу…

Он попал в точку.

Услышав эти слова, она вдруг поняла, чего он так боится. Она боялась того же самого и, наверное, еще сильнее, чем он. Почему же она сразу не догадалась и обвинила его во всем, когда он старается провести их так, чтобы не вляпаться?

Извещение на работу и вызов родителей на педсовет означал конец всего. Это было худшее, что только можно придумать. Даже двойка в дневнике не так страшна, как то, что могло с ними произойти.

ПО ЕЕ ГЛУПОСТИ.

И правда, какая же я дура, — сказала она сама себе, закусила губу и сжала его руку сильнее.

Червяков удивленно повернулся.

— Извини, — прошептала она. — Я точно дура.

Перед глазами возник полный актовый зал школьников и учителей. На сцене директор, завуч и представители милиции в форме и погонах, которые зачитывают сухое официальное сообщение о том, как их задержали на территории охраняемой воинской части, куда они не имели вообще права заходить. А на первом ряду в креслах с красной обивкой сидят белые от стыда родители.

Они прошли лес по дуге и вышли, когда пост скрылся из виду. Лизе даже показалось, что она заметила военного в ярком свете прожектора, который стоял у шлагбаума — он был с винтовкой, хотя вроде бы давным-давно в армии стреляют из автоматов.

Вскоре деревья по бокам поредели, слева стали появляться ветхие лачуги, сараи — но вокруг было так темно, что она толком ничего не могла разобрать. Ни единого огонька.

Они свернули на проселочную дорогу — от усталости Лиза совершенно потерялась и не ощущала ни расстояния, ни времени. Тело выло от боли и усталости.

Сбоку что-то брякнуло, он втолкнул ее в узкую калитку, по лицу хлестнули ветки, а нога ступила в глубокую лужу и вмиг промокла.

Перед собой Лиза разглядела темный силуэт — это был довольно большой дом со стеклами и верандой.

Червяков поднялся по ступенькам, прислонил ухо к двери и прислушался. Его лицо осклабилось.

Слегка отстранившись, он резко постучал — Лизе показалось, будто бы каким-то кодом, два длинных и два коротких удара.

Сначала ничего не происходило. Тогда Червяков постучал снова, более настойчиво.

Занавеска на окне дернулась, за ней мелькнула белесая тень, а через мгновение лязгнул засов, провернулся ключ и дверь приоткрылась буквально на какой-то сантиметр.

Лиза услышала дыхание человека по ту сторону, он явно был взволнован.

Потом из темноты раздался мужской голос:

— Черва? Ты что ли? Ты откуда взялся?

Червяков пнул дверь ногой и говорящий отлетел внутрь. В доме загрохотало, полетели ведра, что-то тяжелое упало со стены с глухим звуком. Она испугалась, что сейчас поднимется весь дом, родители, бабушки, дедушки — все, кто наверняка спал там внутри и инстинктивно попятилась назад.

— Разве так нужно встречать старых друзей? — довольным голосом крикнул Червяков. Он обернулся, заметил пятившуюся девушку и лицо его расплылось в довольной улыбке. — Эй, заходи, не стесняйся, — крикнул он девушке. — Мы наконец-то дома.

Глава 6

«Дома?» — подумала Лиза, но остановилась и замерла, ожидая, что же будет дальше.

К ее удивлению, никто не выскочил на веранду, не закричал, что всех разбудили и вообще — ничего не произошло.

Дом, перед которым она стояла, был похож на обычную дачу или деревенскую избу — она, по правде говоря, не смогла бы отличить одно от другого. Неказистый, однако, довольно большой с виду, окна обрамляли белые резные наличники и все они (кроме одного) были прикрыты ставнями. Свет внутри не горел.

Лиза оглянулась. Чуть дальше по проселочной дороге она увидела еще один похожий дом, за ним метрах в ста еще парочку — поменьше. Между ними вразнобой теснились кривые сараи — однако, никаких грядок или теплиц, что указывало бы на дачный поселок, здесь не было.

Может быть, в доме есть телефон, и она сможет позвонить родителям, которые, разумеется, уже сходят с ума, — подумала она и эта мысль придала ей решимости.

Тем не менее, заходить в незнакомый дом, пусть и в компании с одноклассником она не решалась, пока Червяков не спустился на пару ступенек и не взял (точнее, схватил) ее за руку.

— Мы дома, — повторил он, глядя ей прямо в глаза. — Тебе нечего бояться. Ясно?

Она кивнула, чувствуя легкую тошноту и дрожь в коленях. Никогда еще она не была одна где-то за городом в незнакомом доме, да еще и ночью.

Лиза повиновалась, к тому же сопротивляться гораздо более сильному Червякову было просто невозможно.

В конце концов, ЧТО МНЕ МОЖЕТ БЫТЬ? — подумала он, постаравшись отбросить не раз слышанные от родителей ужасающие в своей детализации истории, что МОЖЕТ БЫТЬ С ДЕВУШКАМИ, КОТОРЫЕ ПОЗДНО ВОЗВРАЩАЮТСЯ ДОМОЙ.

НО ОНА ЖЕ НЕ ОДНА, да, поэтому сейчас все будет иначе.

Лиза поднялась по ступенькам и вошла в дом.

Человек, который упал, уже вскочил на ноги. Лица его почти не было видно, но Лиза поняла, что он почему-то сильно испуган, может быть даже больше, чем она сама и этот факт придал ей сил.

Если этот парень так боится Червякова, то пока она с ним, можно не беспокоиться, — решила она, хотя внутренний критик вопил о полной несостоятельности ее рассуждений.

Парень — высокий, на голову выше Червякова, с редкими, торчащими в разные стороны волосами, одетый в старое тряпье — пятился к белой двери позади себя. Он мотал головой, будто бы отказываясь поверить в увиденное, а Червяков тем временем продолжал улыбаться, как Чеширский кот. В этой улыбке не было ничего хорошего и доброго ни для кого.

— Но… ты же уехал… — лепетал длинный, — тебя же менты… тебе же вышку дали…

— Уехал, да приехал, — осклабился Червяков. — Или ты не рад меня видеть?

— Я? Я конечно… рад… — длинный икнул, Лиза почувствовал запах перегара, такой иногда шел от отца по воскресеньям и сморщилась.

Она ничего не понимала в их односложном разговоре, а длинный тем временем продолжал пятиться и оглядываться на дверь.

— Ты что, не один? — вдруг спросил Червяков, резким движением отодвинул длинного и рывком открыл деревянную дверь, на которой висел старый календарь — Лиза увидела портрет Сталина и мелькнувший год — «1937».

Дверь скрипнула и отскочила в сторону. И хотя в большой комнате, открывшейся перед ними, было довольно темно, свеча, стоявшая посреди стола в большом и каком-то несуразном подсвечнике, отчетливо высветила напряженные лица четверых парней, замерших словно гончие на старте.

Головы их были побриты. В недобрых глазах полыхал отсвет оранжевого пламени. Перед самым крупным из них, сидящим во главе стола стояла большая мутная бутыль и лежал здоровенный нож. Один его глаз был закрыт бельмом.

Лиза покачнулась. Одного взгляда ей было достаточно, чтобы понять, куда она попала. Родители называли это ужасающим словом ПРИТОН.

Трое других парней были какими-то одинаковыми, невыразительными. Они походили на сбежавших подростков из колонии для несовершеннолетних преступников, а этот самый здоровый, был явно их предводителем.

Похоже, их никто не ждал.

Глаза Червякова превратились в щелки, но сам он, на удивление, не выказал никакого испуга. Даже наоборот.

— Вот так на те… — процедил он. — Кого мы тут видим…

Здоровяк поднял тяжелый взгляд и впился в Червякова, трое его спутников заметно напряглись.

— Черва… — Ты ведь…

— Со мной все в порядке, Бугор, — резко сказал Червяков. — Это я, собственной персоной, ты не ошибся.

— Я слышал… тебе вышку дали…

— Дали, да забрали, — снова хохотнул Червяков. — Чего вы заладили, как истуканы, дали, дали! Или не рады меня видеть?

Что такое вышка? — промелькнуло у ней в голове, но сразу ответ не нашелся, а размышлять над этим было не самое подходящее время. Лиза застыла, вслушиваясь в напряженные голоса.

Парни за столом переглянулись.

— Конечно, рады… — за всех ответил здоровяк, которого Червяков назвал Бугор.

Точно, как в фильмах про сбежавших преступников, — подумала Лиза, едва удерживаясь на ногах. Ее словно столбняк схватил, тело и лицо парализовало, она еле дышала и чувствовала, что вот-вот упадет в обморок от страха.

— Но…

— Я ненадолго… мы переночуем и уйдем утром. Сильно вас не стесним, да Лиза?

Внимание парней переключилось на девушку. В этот момент она была готова провалиться куда угодно, только не быть в перекрестье голодных волчьих взглядов, ощупывающих ее фигуру.

— Кто она такая? — спросил Бугор, покачивая головой.

— Меньше будешь знать, крепче будешь спать.

— Ничего такая тетя, — процедил один из парней, слегка приподнявшись с табуретки.

— Только она странная какая-то, — добавил второй.

— А еще кто-нибудь скажет, что за нее, легко и непринужденно сделаю улыбку шире… — Червяков медленно направился к столу.

Лиза подумала, что сейчас все кончится — быстро и скорее всего, не в их пользу. А потом… Она закрыла глаза.

Наступила тишина. Позади скрипнула половица, длинный попятился, предчувствуя схватку и замер у стены, затравленно наблюдая за происходящим в комнате.

Сердце ее оборвалось. Сейчас они убьют Червякова. Четверо… нет, пятеро против одного. Ее в расчет можно не брать. Что она сделает против здоровых парней? Растерзают его, как стая голодных диких псов — она как-то стала свидетелем подобной расправы, только собаки разорвали не человека, а такую же собаку — возле мусорки, сражаясь за еду или территорию. Этот жалобный вой, превратившийся в длинный, несмолкаемый скулеж на фоне злобного лая она не забудет никогда.

А потом хулиганы примутся за нее, теперь в этом не было сомнений.

Она чуть приоткрыла глаза, отыскивая в потёмках дверь — если длинный не помешает, и она сможет отодвинуть засов, то, возможно…

В этот момент Червяков молниеносно прыгнул вперед и оказался возле парня, сидящего полубоком. В руке его что-то блеснуло — сам парень даже не успел шелохнуться, как его дернувшийся кадык оказался прижат опасной бритвой.

— Ну что, ты первый? — Червяков был абсолютно спокоен и это больше всего поразило Лизу. Он улыбался, а свободной рукой гладил парня по лысой голове.

— Да что ты, Черва… — примирительно сказал Бугай. — Уймись. Мы же пошутили. Да, ребята?

Кадык дернулся, и маленькая капля крови потекла по худосочной груди.

Бритва исчезла так же быстро, как и появилась. Лиза даже не заметила, куда Червяков ее спрятал.

— Так и я пошутил! Неужели вы поверили, что я своих-то… собственными руками могу вот так запросто… — Червяков отошел на метр и кивнул в сторону стола: — Пожрать-то есть что? Мы притомились, издалека едем, да Лиза?

Девушка не ответила. Побег не удался, и она теперь жалела, что не сбежала в первую же секунду, когда была такая возможность.

Бугор облегченно расправил плечи:

— Эй, Длинный, достань из печи картошки нашим друзьям. Извини, Черва, чем богаты. Времена сейчас… сам понимаешь…

Оказывается, его так и называли — «Длинный», — отметила про себя Лиза. Парень очнулся, юркнул в темноту и вскоре вернулся с черным горшком, из которого шел пар.

Только сейчас Лиза почувствовал, как голодна. К своему ужасу, она поняла, что к тому же очень сильно хочет в туалет — но как сказать об этом в присутствии шестерых парней?

— И еще стульев притащи, там в кладовке вроде были, — приказал Бугор.

Длинный повиновался и через две минуты они уже сидели за столом.

Бугор взялся за бутылку, покосился на Лизу и сказал:

— Какая-то она молодая у тебя. Ничего?

— Ничего, — ответил Червяков, схватив горячую картофелину голыми руками. — Наливай.

Звякнули рюмки. Они выглядели почти как те, из которых пил отец по субботам, а иногда и среди недели.

— Класс, да? — похвалился Бугор. — Хрустальные!

— Угу! — отозвался Червяков, выдыхая от жгущей рот картошки.

Он наполнил рюмки до краев. Одна из них оказалась прямо перед Лизой. На большую тарелку посреди стола Длинный высыпал из банки здоровенные соленые огурцы.

— В погребе нашел, — сказал он.

— Ладно, харэ, садись уже, — остановил его Бугор и Длинный сел рядом с Лизой, потом подумал и отодвинул свой стул подальше — благо место позволяло. Она облегченно вздохнула. Они с Червяковым сидели напротив остальных пятерых парней — друг против друга.

— Ну что, Черва, за встречу! — поднял рюмку Бугор. — Обычно, оттуда, где ты был, не возвращаются. Значит, фартовый…

Червяков посмотрел на Бугра, потом перевел взгляд на Лизу и кивнул.

— А я тебе говорил, — сказал он ей. — Со мной не пропадешь.

Он махнул рюмку в рот, сощурился, выдохнул и взял с тарелки огурец, шумно втянув воздух ноздрями.

— У-ух!!! Забористый!

— Ну тык! — крякнул Бугор и тоже опрокинул рюмку. За ними последовали остальные.

Делать нечего, — подумала она и поднесла рюмку ко рту. От запаха замутило, она зажмурилась и слегка пригубила, тут же закашлявшись. На глаза навернулись слезы.

Парни весело засмеялись.

— Семьдесят градусов! — сказал тощий с порезанным кадыком. — Это тебе не газировочку попивать!

Она поставила рюмку на стол.

— Ничего, потом распробуешь! — похвалил Бугор. Потом он вдруг резко стал серьезным. — Все это хорошо, конечно, Черва. Но ты нам скажи, как старый знакомый, ты так, проездом, или дело какое есть?

Червяков сразу не ответил. Он откусил еще от полыхающей паром картошки, смачно хрустнул огурцом, тщательно пережевал, оглядывая дом и лишь тогда сказал:

— Есть тут несколько штуковин не так далеко, по сравнению с которыми ваш хваленый хрусталь — полная туфта. И самое главное, что взять это можно запросто. Вещички бесценные, вы таких даже никогда не видели.

Глаза здоровяка загорелись.

— Например?

Червяков покачал головой.

— Например? — Он посмотрел на Лизу, которая сидела рядом, не шелохнувшись. — Например, маленький портативный радиоприемник размером в половину книги.

Рот бугая открылся:

— Таких не бывает…

— Еще как бывает, сам слушал, — нагло усмехнулся Червяков.

Лиза повернулась к нему и замерла, не в силах поверить. Она, разумеется, понимала, что за фрукт этот Червяков, и что раньше он учился в какой-то спецшколе для трудных детей. Но это… Она не ослышалась? Он предложил ограбить своих друзей, своих одноклассников? И это… в открытую… или он шутит? Но, похоже он не шутил. Приемник, про который он говорил, это Петино радио, да, совершенно однозначно — как раз размером в половину книги. Какой ужас… Она вздрогнула, будто бы ей дали пощечину.

— Лиза тоже его видела, да? — он уставился на нее холодным пронизывающим взглядом.

Крикнуть «нет» и убежать, как это сделал бы любой герой в книжке или фильме? У нее резко заболел живот и воздух в груди закончился. Лицо сковала судорожная маска. Если она скажет «нет», ее убьют… или того хуже.

Лиза почувствовала, как из уголка глаза выкатилась маленькая слезинка. Она быстро ее смахнула, вздохнула и не своим голосом, понимая, что совершает чудовищную ошибку, сказала:

— Да.

Глава 7

1984 год

После того как наглый мент, рывшийся в шкафу и чуть не сломавший ему пальцы исчез, растворился в темноте, Николай Гапеев, школьный сторож еще с полчаса не мог унять дрожь в руках. Он присел на диванчике в канцелярии, ожидая, что опер вернется, наверняка вернется, потому что они всегда возвращаются, но прошло пять минут, потом десять и после пятнадцатой Николай не выдержал. Он встал и покачиваясь, направился по длинному пустому коридору к подвальной двери. Там, в ящике с ветошью у него была припрятана заначка для долгой тоскливой ночи — 0,75-литровая бутылка крепленого вина «Агдам».

Проходя мимо школьной стенгазеты, он невольно оглянулся — Красная Звезда, нарисованная чье-то неумелой рукой в шаткой, расплывчатой полудреме просторного фойе выглядела зловеще. Тень, отбрасываемая от створок окна, за которыми качался на ветру желтый безжизненный фонарь, маячила под стенгазетой покосившимся бесплотным крестом.

Николай на миг замер, занеся ногу над крестом, потом чертыхнулся и обошел его справа.

Он постарался припомнить разговор с опером и, хотя детали вылетели из памяти напрочь, он был уверен — лично его странный визит, вроде бы, не касался. Или же?.. Он покосился на подвальную дверь, едва видневшуюся в конце длинного коридора. Там, справа под лестницей, за ящиком с вожделенным «Агдамом», надежно укрытые ждали своего часа три электрических счетчика. Другие два он вынес неделю назад и отдал покупателю. Сегодня после трех часов ночи, когда город погрузится в сон, предстояло довершить начатое. К тому же денежки за приборы, целых сто рублей, уже были получены. Он намеревался потратить их на импортные джинсы «Монтана».

Николай ненавидел ходить по гулким ночным коридорам школы, — несмотря на свой внушительный внешний вид, сторож испытывал здесь какой-то инстинктивный страх — за каждым углом чудилась притаившаяся завуч из бурного школьного юношества — старая карга с косящим куда-то вверх одним глазом. Хулиган и драчун, гроза школы, он буквально оказывался парализованным, если вдруг она случайно (или специально, этого он так и не узнал), бросала на него свой жуткий взгляд и он застывал перед ней, как кролик перед удавом.

Оказавшись возле двери, ведущей в подвал, он вздохнул, покосился на утопающий во тьме коридор и распахнув ее, сделал шаг вперед.

Заначка была на месте. Он откупорил пробку, понюхал содержимое — полные губы растянулись в улыбке. Хоть что-то приятное за день. А ведь этот гад все-таки унюхал, но пообещал, что не расскажет директрисе. Но разве ментам можно верить? — подумал он и поднес горлышко ко рту.

В этот момент в канцелярии, откуда он вышел пять минут назад, раздался телефонный звонок.

Николай замер, прислушиваясь. Может быть, это опер решил его проверить? Словно испуганные светом тараканы, в голове засуетились мысли-предположения.

Конечно, такое случалось, что в его дежурство звонил телефон. В том числе, в вечернюю и даже ночную смену.

Инструкция на этот счет говорила, что он должен ответить, записать просьбу или вопрос звонящего и его номер телефона, а утром передать сообщение секретарю.

Однако на практике Николай никогда не брал трубку. Во-первых, звонки поступали достаточно редко, может быть, три или четыре раза за все его ночные смены, а во-вторых, какая может быть важность в школе? Потерпят до утра, — говорил себе Николай, терпеливо глядя на содрогающийся от настойчивых трелей аппарат.

Но сегодня неистово дребезжащий сигнал заставило его вздрогнуть.

— Да чтоб тебя! Одни нервы с этой школой! — выругался он вполголоса, ожидая с поднятой ко рту бутылкой, когда же проклятый аппарат прекратит звонить и можно будет спокойно промочить горло.

Однако… тот и не думал замолкать. Он трещал словно полоумный, оглашая пустой коридор своим мерзким дребезжащим, как голос старой карги, звуком.

Сторож повернулся и посмотрел назад — вдали виднелась открытая дверь канцелярии. В коридор из нее кривым прямоугольником падал свет и было в нем что-то мистическое, потустороннее. Он медленно опустил бутылку на пол и вдруг, не ожидая сам от себя, перекрестился.

В этот момент, словно заколдованный, зазвонил второй телефон — в кабинете директора, потом третий в приемной, а за ним и в учительской — дальше по коридору.

Остолбенев, Николай уставился перед собой, пытаясь понять, что происходит. Однако, выпитое вино не давало ему трезво рассуждать.

Он попытался вспомнить, сколько времени — но не смог, должно быть около одиннадцати вечера, не больше.

«Если это выходка подрастающего хулиганья, то мало им не покажется», — подумал он, сжимая кулаки.

Не заметив поставленной под ноги бутылки, он ринулся вперед, чтобы как можно быстрее обесточить телефонные аппараты. Располовиненный «Агдам» со звоном упал на бетон подсобки. На полу тут же растеклось черное, будто бы кровавое, пятно.

Он чертыхнулся, кинулся за бутылкой, снова задел ее ногой, она отлетела к лестнице и покатилась вниз, в подвал, оставляя за собой благоухающий темный след.

Николай озверел. Тяжело дыша, он плюнул в ее сторону, повернулся и побежал к канцелярии.

Его грузное тело раскачивалось в стороны, ноги, налитые свинцом, едва повиновались, но душераздирающий телефонный перезвон неумолимо и настойчиво тянул вперед.

Когда он ворвался в канцелярию, аппарат еще звонил, хотя у него была надежда, что звонящий сдастся первым.

Пока бежал, он живописал в уме, как схватит сумасшедший прибор и разобьет его со всей силы об пол, но, когда Николай остановился у стола, ярость почти полностью выплеснулась. Он тяжело дышал, сердце гулко стучало, отдавая барабанным боем в виски. Вместо казни, дрожащей рукой он поднял трубку и сказал:

— Школа, слушаю…

— Алло! — раздался в ответ женский голос, и он сразу же понял по тону, что лучше бы он не поднимал эту трубку. — Алло! Вы тут⁈ Почему вы трубку не берете? Кто… Вы знаете где наши дети? Шестой бэ! Уже половина одиннадцатого, они должны были вернуться в шесть часов вечера, но никого нет! Вы меня слышите? Алло!

— Я слышу, — глухо ответил он, пытаясь отдышаться. Воздух с противным свистом вырывался из легких.

— Почему вы молчите⁈ — взорвалась женщина. — Я требую сказать, где наши дети!

— Я не молчу, — ответил он, не представляя, о чем вообще речь.

— Что⁈ Вас плохо слышно! Дайте мне директора! Или кто там есть в школе! Немедленно!

— Ну ка дай трубку! — после звуков возни послышался мужской голос. — Алло! С кем я разговариваю?

Николай посмотрел на свое отражение в зеркале. Красное лицо, круги под глазами, синеватый нос, свисающее пузо, стянутое коричневым свитером.

— Со сторожем.

— С кем? Вы шутите⁈

Он не шутил. В закрытом на замок кабинете директора, в учительской, что дальше по коридору телефоны продолжали звонить как полоумные.

И вдруг откуда-то из глубины школы раздался глухой настойчивый стук, заставивший его вздрогнуть. Барабанили в дверь, не жалея сил, и эти звуки разлетались по школе как тревожный набат.

— Алло! Алло!!! — заверещала трубка. Он отнял ее от уха, посмотрел на ровные дырочки, откуда вырывался возмущенный воздух и положил на рычаг.

Дверь сотрясалась под ударами неизвестных и это была не милиция. Никто не будет тратить свой воскресный вечер на розыск нескольких несчастных электрических счетчиков.

Может быть — бывший ее новой подруги привел друзей, чтобы с ним поквитаться? — проскочила вдруг шальная мысль. Анюта, его новая любовь, с которой он познакомился в очереди за колбасой, недавно призналась, что человек, с которым она рассталась, преследует ее, звонит и даже угрожает…

Но откуда он узнал, где я работаю? Впрочем, она сама могла сболтнуть. Вот же глупые бабы! — рассердился он, направляясь ко входной двери.

Решимость вернулась к нему, а странный звонок с ополоумевшей мамашей, которая не может разыскать своего загулявшего отпрыска, вылетела из головы.

Николай подошел к двери, хотел было открыть, но потом, подумав, шагнул в угол входного тамбура. В руке оказался увесистый стальной совок с длинной ручкой. Дворник оставлял свои инструменты здесь, чтобы не тащиться в подвал с утра. Этим совком можно было кабана перешибить при желании.

Коля улыбнулся, представив как широкое полотно ложится прямиком на темечко обидчику Анюты и повернул ключ, толкнув дверь ногой.

Дверь натолкнулась на что-то мягкое, и он злорадно хрюкнул, открывая ее шире.

С той стороны раздался приглушенный сдавленный голос, кажется женский, ему тут же ответил мужской — грубоватый и возмущенный.

— Чего пихаешь⁈ Открывай!

— Я сейчас кому-то башку откручу… — грозно зарычал Николай, поднимая совок над головой и выскакивая площадку центрального входа в школу.

Глаза не сразу привыкли к темноте, а когда он смог различать окружающее пространство, его прошиб холодный пот.

Человек пятнадцать, а может и того больше стояли на ступенях школы и под самой дверью.

— Кто вы такой? — резко спросил подтянутый мужчина в светлом болоньевом плаще, внезапно вышедший из-за двери.

— Я? — нервно оглянулся Николай. — Я… сто… рож. А вы… кто?

— Почему не отвечаете на звонки? — голос мужчины был строгим. начальственным.

— Э… я… обход делал.

— Обход? Теперь это так называется? — незнакомец потянул носом воздух и махнул рукой. — Нам нужно пройти в школу, вызвать директора, завучей, милицию, кого угодно. Понятно? Немедленно пропустите!

Николай сделал шаг назад, намереваясь захлопнуть дверь перед носом наглого посетителя, но тот успел подставить ногу. Женщина, стоящая рядом с ним, поперла вперед, словно танк. Толпа позади ее заволновалась, кто-то выкрикнул уже знакомые ему слова:

— Где наши дети⁈ Вызывай директора сюда!

— Пропустите!

Мужчина оторвал его руку от двери и, аккуратно удерживая за локоть, протолкнул в холл.

Николай и глазом не успел моргнуть, как вся эта волнующаяся и возмущенная толпа направилась в канцелярию. Тревожные женские голоса разлились по пустынным коридорам. Мужчины, их было человека три или четыре, в основном, молчали.

Один из них, в модной кожаной куртке подошел к стенгазете, встав прямо на крест под ней и замер, вчитываясь в корявые строчки.

— Вам туда нельзя! — Николай проследил взглядом, как толпа заполняет канцелярию, потом махнул рукой.

Вечер на задался, он понял это совершенно ясно, как и то, что скорее всего, будет уволен по статье. А значит, деньги за счетчики придется вернуть.

Лицо, покрытое крупными градинами пота, исказила гримаса мучительной боли.

Глава 8

1941 год

— Что мы с этой штуковиной будем делать? — зачарованно прошептал Денис и вытянул пальцы, чтобы потрогать черные кнопки странного аппарата.

Катя тут же шлепнула его по руке.

— Не трогай!

Но он все равно коснулся клавиши — она была холодной, чужой и на его прикосновение ответила упругим движением.

— Вот это да! Похоже на печатную машинку, но… это не она, — сказал Петя, разглядывая аппарат. — Здесь какие-то лампочки, штеккеры, выключатели… и бумагу некуда засовывать.

Лена заинтересованно смотрела на кнопки, будто бы примериваясь, сможет ли она заставить бегать их под ее пальцами. Она занималась в кружке машинописи в Доме Пионеров, но таких аппаратов тоже не видела, хотя огромные печатные машинки «Ятрань» чем-то напоминали механизм, застывший сейчас перед ними на столе.

— Тут есть шнур… — вдруг сказал Денис, вытащив черный провод с вилкой на конце. — Она электрическая…

— Значит, запустить точно не получится, — пожала плечами Катя. — Электричества в доме нет.

— Я, кажется, знаю, что это такое, — вдруг сказал Витя, до того молча стоявший по другую сторону стола.

Головы ребят одновременно повернулись к нему.

— Это шифровальная машина. Кажется, она называется… — он напрягся, пытаясь вспомнить название. — Загадка… по-гречески — энигма.

Денис всмотрелся в заднюю панель машины уцелевшим стеклом на очках.

— Точно… — медленно сказал он. — Тут так и написано, смотрите, «ENIGMA».

Витя продолжил:

— Я видел в каком-то фильме про войну, как с помощью похожей штуки немцы зашифровывали сообщения, которые передавали по рации, чтобы их никто не мог прочитать. А потом наши разведчики смогли один такой аппарат переправить через линию фронта и почти полгода немцы были уверены, что наши не могут прочитать, что они пишут. А код расшифровали и потом даже начали вести двойную игру!

— Ни фига себе! — прошептал Петя. — Значит, нужно как можно быстрее доставить ее в штаб! И тогда… война не продлится так долго, аж…

Он быстро взглянул на Катю. Девушка заинтересованно слушала его и покачивала головой.

— Аж?..

Он сжал губы.

— Война еще долго будет идти…

— Ничего не долго, — парировала Катя, будто бы вообще не услышав ни слова. — Товарищ Левитан говорил, что враг вот-вот будет разгромлен.

— Ты же видела их… в своей деревне, — сказал Витя. — Оборона Москвы будет долгой, — он наморщил лоб, вспоминая урок истории по этой теме. — Кажется… если я правильно помню, только весной сорок второго года, в апреле их отбросят…

— Да что за чушь? — всплеснула руками Катя. — Какой еще весной? Сейчас наши войска как следуют ударят и, может быть, в конце недели все закончится.

— Угу… — мрачно сказал Денис. — Мы должны как можно быстрее…

Она покачала головой.

— Как ты себе это представляешь? Заявитесь в Москву, к товарищу Сталину и скажете, вот, мы нашли… — она взглянула на таинственный, поблескивающий в свете свечи аппарат: — Секретную машину, с помощью которой фашисты шифруют свои сообщений. Возьмите, пожалуйста!

Ребята переглянулись. Предложение и правда было так себе. В мыслях оно звучало легко и просто, а стоило произнести вслух и тут же появились вопросы.

— Во-первых, на первом же посту нас схватят, отправят на Лубянку, где будут долго допрашивать. Знаете сколько сейчас шныряет диверсантов в лесах, и я слышала, фашисты используют даже детей!

— Но мы же скажем правду, чего нам боятся, — пожал плечами Денис. — Наши точно разберутся. А потом еще, может, и… наградят.

— Посмертно… — попытался пошутить Петя отрывком из известной кинокомедии, но Катя взглянула на него так, что он сразу умолк и улыбка на лице растаяла без следа.

— Не смешно.

— А ведь Катя права, — сказала Лена тихо. — Мы же не знаем, что это за штука и с какой целью немцы ее привезли. Ты говоришь, что мы честно все расскажем. А если окажется, что эту машину специально подкинули, чтобы обмануть наши войска? Ты такое мог представить, а? — она посмотрела на Дениса. — И тогда о награде можно не мечтать. Мы реально подведем всех и нас будут судить по законам военного времени.

— Ага, — сказала Катя.

Витя подошел к печке и принялся поворачивать мокрую сохнущую одежду.

— Что же нам делать? — спросил он, оборачиваясь.

— Я думаю… самое лучше — незаметно подкинуть ее к какому-нибудь посту, где ее увидят наши солдаты. Они уж сами позаботятся.

— А что… это идея… — согласился Петя, зевнув. — Но сперва нужно отдохнуть. — Он посмотрел на полати, потом окинул взглядом почти потухшую печь. — Давайте на боковую.

Катя встала с табуретки и покачала головой.

— Нет. Спать мы будем не здесь.

— А где? — удивленно спросил Витя, тут же подумав, что, если придется еще куда-то идти, он, пожалуй, откажется.

— Здесь слишком опасно, в любой момент могут нагрянуть фрицы или еще кто-нибудь, а мы все уснем. Да у нас даже винтовки нет, чтобы обороняться.

— Где же еще? — повторил вопрос Денис.

Катя пожала плечами и махнула рукой в сторону закрытого сундука, неприметно стоящего в самом дальнем углу избы.

— Там.

— В погребе? — не понял Витя.

— Да, только там. Надежное укрытие, да еще и хорошо замаскировано. Собираем все теплое, что есть в доме и быстро спускаемся вниз. — Катя прислушалась. Вой ветра за окном не давал что-либо разобрать, но она покачала головой. — У нас мало времени.

Витя поежился.

Никто не хотел идти в сырой и холодный погреб, но теперь, когда возвращение домой и теплая кроватка откладывались на неопределенный срок, остальные варианты исчезли сами собой.

Денис пошел по дому, сгребая в охапку ткани, покрывала, полотенца, что попадались под руку и передавал их Пете, а тот бросал вниз, в открытое чрево сундука.

— Завтра же в школу с утра, — сказал он как бы мимоходом, но Петя расслышал его слова, обернулся и внимательно посмотрел на одноклассника.

— Ты правда надеешься попасть домой?

— А ты — нет?

Они взглянули друг на друга словно бы впервые — еще вчера они были детьми и такие вопросы их совершенно не занимали.

— Мы на войне, — тихо ответил Петя. — Здесь всякое может случиться. — Голос его слегка дрожал и был так серьезен, что у Вити, который стоял в тени печки и случайно подслушал их диалог, поползли по спине мурашки.

— Мы на войне, — одними губами повторил он Петин ответ, словно пробуя эти слова на вкус. И вкус этот был горьковатым, сухим и страшным.

Глава 9

1941 год

Незнакомец растворился в свистящем сумраке. Шаров оглянулся, пытаясь сообразить, куда он мог пропасть, но тут же понял, что это бесполезно. Вокруг не было ни души. Темный вал стадиона выглядел тревожно и обреченно. Он терпеть не мог пустые стадионы и старался не приезжать на соревнования сильно заранее, хотя откуда взялась такая привычка, или точнее сказать, почти невроз, ему самому было непонятно.

Пару раз, когда он являлся к важным забегам впритык, практически не оставив времени на разминку, Петр Андреевич, тренер, чуть ли не выгнал его — он, конечно, понятия не имел, что Илья успел хорошенько размяться, только не на стадионе, а рядом, в сквере с миниатюрным фонтаном в виде пухлого бронзового Купидона, где располагалась небольшая физкультурная площадка. Удивленные пенсионерки, глядя на молодого человека в спортивной форме с надписью «СССР» на спине, который интенсивно разминался, поглядывая на гудящий стадион, морщили лбы, пытаясь припомнить смутно знакомое лицо, но вряд ли кто из них мог подумать, что это сам Илья Шаров, молодая звезда легкой атлетики, у которого через считанные минуты состоится забег на стадионе «Локомотив», а он с невозмутимым видом выполняет выпады и приседы, заставляя молодящихся мужичков и женщин «слегка за 50» подбирать животики и бодрее вращать туловищами и остальными частями тела.

По невидимой чаше стадиона прокатился порыв ветра, загудел в судейской башне, заставил вибрировать пустые флагштоки. Ему показалось, что стадион ожил, задрожал переливающимся многоголосием в предвкушении поединков и вдруг где-то там, в скрытой высокими стенами чаше грянул выстрел, до боли похожий на звук стартового пистолета.

Шаров инстинктивно дернулся. Видение тут же пропало, а выстрел, судя по всему — был настоящим. Раскатистое эхо прокатилось в воздухе, отразилось от серых стен и повисло совсем рядом.

— Стой! — раздался резкий голос. — Стой, кому говорю!

Кричали со стороны центрального входа, именно того, где на фотокарточке он позировал рядом с незнакомым мужчиной, удерживая под мышкой светлую сумку, набитую деньгами.

Шаров слегка присел и, озираясь, медленно попятился к раздевалке. Кричали явно не ему, но в полутьме, озаряемой то и дело выскакивающей из-за туч луной в точности ничего нельзя было утверждать.

Укрывшись позади бетонного блока, он осторожно выглянул. Тяжело ступая, со стороны стадиона к дороге вдоль поля, откуда он пришел, пробежали двое мужчин с винтовками в руках. Через пару минут за ними последовал низенький человек в штатском. В руке его сверкнул пистолет. У светлой дорожки, огибающей стадион, мужчина вдруг остановился и, поигрывая оружием, уставился в сторону раздевалки. Их разделяло метров сорок. Шаров почувствовал, как по спине побежали капельки пота. Ветер вдруг умолк и стало необыкновенно тихо — только далекая канонада на западе словно неуместный фон нарушала эту тишину.

Мужчина переступил с ноги на ногу. Под его ботинком скрипнул песок. Он кашлянул — хрипло и натужно, сплюнул мокроту и злобно выругался.

Ни жив ни мертв, Шаров вжался в холодную шершавую стену. Если придется бежать — то куда? Он всмотрелся в темноту — за лесной полосой, ограждающей стадион не было видно ни зги. Там дальше — высокий забор. Если придется бежать, его нужно будет перепрыгнуть. Шаров затаил дыхание, сжался как пружина, готовый сорваться в одно мгновение. Каждая клеточка его организма напряглась, будто бы он застыл на старте, стадион замер, боясь вздохнуть и невидимые зрители уставились на судью.

Мужчина вновь шаркнул ногой, — протяжно, словно растирая что-то и тут до Шарова долетел запах табака — штатский курил, оглядываясь по сторонам. Затем он бросил папиросу на землю, посмотрел на лестницу, ведущую к стадиону и быстрым шагом направился вдогонку убежавших вперед бойцов.

Шаров осторожно выглянул из укрытия. Мужчина вышел через приоткрытую в заборе калитку, обернулся, замотал ее цепью — однако замка на цепи не было. Еще раз окинув взглядом стадион, штатский растворился в тени.

Выждав еще минут десять, он вдруг почувствовал сильную дрожь — тело словно заколотилось в судорогах, — холод, смертельная опасность давали о себе знать. И, когда, наконец, начальник патруля ушел, напряжение рухнуло. Шаров опустил ладони на мокрую землю, сосчитал до десяти, концентрируя в животе комок жара, как делал перед забегом, и когда дрожь отступила, рывком поднялся. Пригнувшись, он побежал в сторону калитки. Нужно было уходить, пока сюда не пришел еще кто-нибудь.

У поворота он замедлил бег и посмотрел на лестницу стадиона. Глаза, привыкшие к темноте выхватили пятно — бесформенное, словно куча грязи, которых здесь, да и по всему городу было предостаточно, оно, тем не менее, выглядело как-то пугающе.

Поборов искушение тут же выбежать за ограду, Шаров прислушался и подбежал к этой куче. Нагнувшись, чтобы разобрать в темноте, что же это — он тут же отпрянул. На него смотрели безжизненные стеклянные глаза мужчины, с которым он только что разговаривал в раздевалке.

— Тренер… — прошептал он, окаменев от ужаса. Поднял взгляд и увидел ту самую арку, где была сделана фотография — и вдруг солнечный погожий день, наполненный смехом, счастливыми голосами людей, гулом стадиона всплыл в его памяти с удивительной ясностью, как будто все это было только вчера.

Он стоит у арки рядом с тренером, мимо прошла влюбленная парочка и он окликнул их, ребята обернулись. Увидев спортсмена в майке «Динамо», сразу же узнали его и заулыбались.

— Андрей Викторович! — воскликнул парень, — неужели это вы? Правда⁈

Он кивнул и тоже широко улыбнулся.

— Не могли бы вы меня сфотографировать с моим тренером? — попросил Шаров парня и тот сразу же согласился.

Щелкнул затвор камеры, Шаров повернулся, продолжая улыбаться и поймал во взгляде тренера какую-то тень, будто что-то пролетело между ними темное и неприятное.

Он покрепче сжал сумку, которая приятно согревала тело и потянулся за камерой.

Девушка спросила:

— А вы не дадите нам автограф? Извините, больше не на чем писать, — смущенно сказала она, протянув коробку конфет. — На обратной стороне.

Шаров повернулся к тренеру.

— Позвольте ручку, Александр Андреевич!

Тот вынул из нагрудного кармана ручку. Шаров ненароком коснулся его пальцев. Несмотря на теплый вечер, они были холодные как лед.

Он расписался на коробке конфет и ребята пошли на стадион, оставив спортсмена и тренера возле арки.

— Пора, — вдруг сказал мужчина. — Осталось пять минут. Ты, как всегда, опаздываешь. — Он пристально посмотрел на Шарова и во взгляде его промелькнул все тот же странный холод.

— Может, он догадался, или как-то узнал? — подумал Шаров. — Нет… этого не может быть…

— Держите камеру! — он протянул фотоаппарат тренеру. — Я побежал на старт.

— Сумку тоже давай! Куда ты ее там денешь?

Шаров улыбнулся, но улыбка вышла натянутая, неестественная.

— Да тут… у меня… ничего важного, кину там на скамейку, никто не возьмет.

Тренер посмотрел на него, как бы взвешивая свой ответ. Затем покачал головой и как-то грустно сказал:

— Главное, не забудь потом, где оставил.

Шаров посмотрел на лежащее тело. Опустился перед ним на корточки и, с трудом пересиливая себя, полез во внутренний карман трупа. Рука прикоснулась к чему-то теплому и влажному и ему на миг показалось, что человек еще жив. Едва не закричав, чтобы позвать на помощь, Шаров другой рукой попробовал найти пульс на шее, но тщетно. Он был мертв.

Наконец, нащупав бумажник, он вытащил его и увидел, что пальцы окрасились в темный цвет. Быстро сунув бумажник в карман, он вытер руку о штанину тренера.

— Александр Андреевич… — прошептал Шаров. — Что же вы меня не остановили…

Он поднялся на ноги. Голова кружилась.

«Не забудь потом, где оставил», — горели в мозгу слова тренера.

Где же он мог спрятать деньги? Наверняка, это был не единственный раз. Где-то был тайник, деньги сейчас очень бы ему пригодились. И не только ему.

Шаров снова посмотрел на неподвижное тело тренера, которого он никогда не видел — по крайней мере, в той, другой, будущей своей жизни, вздохнул, осторожно прикрыл веки покойнику, поднялся и побежал в сторону калитки.

Нужно было спешить. Он вдруг подумал о том, что дети, его дети, за которых он в ответе, наверное уже узнали правду — не ту, которую сообщила им на словах странная девочка… как ее звали… кажется, Катя, а правду, — когда небо кипит разрывами зенитных снарядов, тебе в спину кричат «Стой, стрелять буду!», и странные люди, источающие тьму и опасность, возникают из ниоткуда, словно предвестники ада, делают свое дело и уходят, оставляя тебя наедине с самим собой и немым вопросом: «Когда же придет моя очередь?»

Шаров осторожно прокрался вдоль изгороди — дорога, куда убежал патруль (или кем они были), выходила на шоссе, по которому текла людская река. Из-за холма людей не было видно, но постоянный гул, доносившийся оттуда, чем-то походил на странное бесконечное песнопение, застрявшее на одной бесконечной низкой ноте.

Он поежился, припомнил адрес, который сообщил ему мужчина в раздевалке. Для того, чтобы туда добраться, нужно было выйти на Щелковское шоссе, а значит, и на Большую Черкизовскую и избежать встречи с людьми не удастся.

Запахнув пальто, он быстрым шагом направился вперед, отмечая взглядом все опасности, которые могли поджидать. Не доходя Черкизовской, слева он увидел большой деревянный дом. На фасаде висела большая прямоугольная табличка с нарисованными большими черными буквами «Милиция».

На ступенях стоял человек и всматривался в бесконечную толпу. Он был в кожаной куртке с ремнями крест-накрест. На боку висела кобура. Мужчина молча курил. Шаров сразу понял, что встречи с ним не избежать и скорее всего, ничего хорошего это ему не сулило.

Слева, на дорожке застыл легковой автомобиль неизвестной марки, а чуть дальше, немного не доходя до самого дома стоял небольшой деревянный стенд. Шаров слегка притормозил и скользнул по нему взглядом. Нужно было придумать, что сказать милиционеру, откуда и куда он направляется. И зачем. Был бы он в толпе, вопросы бы не возникли, но он идет со стороны стадиона, а там… ни одного человека и только что пробежал патруль, который застрелил, как они, наверное, подумали, мародера или нарушителя, а на самом деле, его тренера.

Мысли лихорадочно прыгали в голове. Он замер у стенда, даже не пытаясь посмотреть, что там написано. И когда на плечо легла тяжелая рука, а глаза защипало от ядреного папиросного дыма, он вздрогнул. Душа ушла в пятки.

— Кого-то узнаете? — услышал он хрипловатый, но довольно приятный мужской голос.

Шаров не сразу понял, о чем спрашивает мужчина. Первой мыслью было, что вопрос касается тех людей, что идут по Черкизовской — беглецы, беженцы с западных окраин страны: откуда ему знать их?

Но когда первая растерянность прошла и взгляд сфокусировался на доске, он вдруг увидел, что сверху написано: «Их разыскивает милиция». А ниже пять или шесть портретов, нарисованных и размноженных с таким отвратительным качеством, что вряд ли кто-то бы опознал в этих людях преступников, даже если бы столкнулся с ними нос к носу.

Шаров медленно переводил взгляд с одного лица на другое — угадать общие черты, конечно, можно было, но не более того.

Мужчина терпеливо ждал и Шаров понял, что тот особо никуда не спешит, потому что зажал свою жертву в угол. Он даже не спешит выяснить, кто стоит спиной к нему, изучая доску.

Время, казалось, замерло. Замер поток людей, замерли неразличимые разговоры и гул самолетов в небе.

Шаров посмотрел на последний портрет. Он не сразу понял и даже не разобрал лица — нарисованный от руки фоторобот был сильно потрепанным, будто бы провисел здесь несколько лет. На него смотрело жесткое худое лицо. Короткий ежик волос, надменный прищур, выдающиеся скулы, тонкий прямой нос с горбинкой. На лбу — то ли бороздка, то ли морщина, — странная для столь юного возраста. А может быть и шрам.

Гипнотизирующий взгляд, который угадывался даже на этом невзрачном портрете буравил с неумолимой жестокостью.

— Неужели узнаете? — снова раздался голос мужчины. Потрясенный фотороботом, Шаров совершенно забыл о его присутствии.

— Да. То есть… кажется… — он повернулся и мужчина, оказавшийся обладателем довольно неприятной внешности для такого красивого баритона, слегка отпрянул.

— Ба! — выкрикнул он. — Это же вы! А я думаю, кто это со стадиона идет, сейчас я быстро проверю его документы… А это сам Андрей Емельянов! Не может быть! Глазам своим не верю!

Шаров сконфузился, улыбнулся своей самой чарующей улыбкой и развел руки.

— Пришел вот… попрощаться…

— На фронт?

Шаров кивнул.

Мужчина мечтательно задумался.

— Да… были дела… — он глянул в сторону стадиона. — Там наши только что нарушителя поймали… не видели?

— Нет, я только со стороны посмотрел… ничего не…

— А помните, как вы Коновалова на десятке перегнали на финише? — мужчина покачал головой. — Тогда ведь Конь был первым, на вас никто и не ставил. А я… — он хитро подмигнул, — поставил на вас всю получку! Нам, конечно, нельзя, запрещают… но…

Шаров снова улыбнулся.

— Если тихонечко, то можно.

— Точно!

— И забрал тогда пятнадцать тысяч! Представляете!

Шаров присвистнул.

— Наверное, вы и сами не ожидали, что выиграете? Или знали с самого начала? Всегда хотел задать вам этот вопрос, — признался чекист.

Если бы он помнил… однако, ради того, чтобы беспрепятственно продолжить свой путь, вспомнить нужно было.

— Я хотел победить, — сказал тихо Шаров. Голос его прозвучал неестественно, будто бы принадлежал не ему, а был украден у того, второго человека, тоже бегуна по имени Андрей Емельянов. — Очень хотел.

Мужчина кивнул.

— Ну… — медленно произнес он, — иногда хотеть — мало. Если бы все хотели и тут же получали… так нет же. Так не бывает.

Шаров засунул руки в карманы пальто.

— Вы же сильно хотели… и получили.

— Да уж. Но, наверное, это все же благодаря вам. А не потому, что я что-то там хотел. Вы тренировались. А не просто хотели.

— Еще как тренировался.

— Ну вот, видите. А я выиграл, получается, просто так.

— Вы рисковали.

— Да разве это риск… — он вдруг указал рукой на портрет, который притянул внимание Шарова. — Вы же его узнали. Я за ним бегаю уже пять лет. Сейчас, конечно, не время, да и пропал он куда-то, но я должен спросить — может вы его видели?

Мысли в голове Шарова лихорадочно засуетились. Что ему ответить? Врать бесполезно, похоже этот человек видит людей насквозь.

— Такое ощущение… — медленно сказал он, глядя чекисту прямо в глаза, — что я видел его на стадионе. Он сидел в первом ряду недалеко от линии старта. Но… это было давно. Кажется… в тридцать седьмом. А больше нет, не приходилось.

Мужчина вздохнул.

— Да… не густо. Изворотливый гад, не удается даже выследить как следует. Всегда на шаг впереди.

Шаров выждал немного, а потом спросил:

— А что он такого сделал-то?

Чекист как-то странно ухмыльнулся и покачал головой, докуривая папироску.

— Маньяк он. Вскрывает людей, как консервные банки. Похоже… это доставляет ему удовольствие.

Шаров почувствовал, как мороз пробежал меж лопаток.

— Он — серийный убийца?

— Да… но поймать мы его никак не можем, — чекист развел руками. — Ну, рад был видеть… если что, забегайте. Я здесь бываю редко, это сегодня видите, что творится… и в городе переполох, вызвали на усиление. Но будете на Петровке, заходите в гости, буду рад видеть.

— С удовольствием, — соврал Шаров и протянул незнакомцу руку: — А кого спросить-то?

Мужчина тоже протянул руку, крепкую и жилистую.

— Старший лейтенант Гром Федор Ильич.

Шаров пожал руку.

— Ну, не буду задерживать, — сказал Гром. — Спасибо… что победили тогда!

Шаров кивнул, улыбнулся натянутой улыбкой и медленно пошел в сторону бурлящей от народа улицы.

Глава 10

2010 год

Профессора привел Шаров. Молча втолкнул его в кабинет, где в мерцающем освещении тусклой лампы сидели шестеро взрослых людей, мрачных и задумчивых.

Он придвинул старику стул и хорошо заученным движением с силой надавил на его сутулые плечи. Тот плюхнулся на сиденье. В такие моменты Шаров любил иногда убирать стул, чтобы задержанный, нелепо взмахнув руками, плюхался на пол, кривясь от боли и неожиданности. Такое начало давало ему приличную фору. Никакого насилия, но далее разговор как правило, проходил в позитивном и взаимовыгодном русле. Едва не дернув стул, Шаров, однако сдержался. Все-таки он не в родном участке. И все же, задержанный, как он сам про себя называл профессора, не проявлял ни нервозности, ни страха: в его глазах не было заметно той щенячьей участливости, появляющейся у большинства переступивших порог отделения полиции. Старик же, несмотря на проведенное время в тесной комнатке с пауками, из мебели в которой был лишь один драный и прокуренный топчан, смотрел с нагловатым дерзким прищуром, будто бы не он был их пленником, а все они, присутствующие в комнате.

Денис поежился. Привыкший к суровым морским будням, простым грубоватым репликам старпома, он чувствовал себя не в своей тарелке, а происходящее чем-то напоминал ему старый фильм по роману Агаты Кристи «Десять негритят». Он припомнил рассказ Виктора и тут же живо представил, каково это провести несколько лет в больнице, где главным врачом был этот мерзкий тип с тонкой шеей и каким-то бесчувственным птичьим взглядом.

Лиза смотрела на старика изучающим взглядом. На пути к богатству и власти ей приходилось сталкиваться с разными субъектами, нередко они были мерзкими и неприятными, но этот субъект, как она сразу же поняла — распространял вокруг себя почти осязаемую опасность. Она предпочитала не иметь с такими дел, потому что никогда не знаешь, чем все может закончиться и на каком этапе сотрудничества почувствуешь в спине холодную твердь клинка.

Лена отвернулась, не в силах скрыть отвращения и даже страха. Виктор же наоборот — будто бы потянулся к Инину всем телом и тот даже слегка напрягся, хотя его напускное благодушие, кажется, ничем нельзя было поколебать.

Давид сложил ладони вместе и что-то прошептал, покачав головой. От Инина исходило что-то недоброе, но не как, например, от льва, которому на роду написано быть благородным хищником, а как от гиены — маленькой, подлой и хитрой.

Лишь один Петр остался безучастным. Он смотрел на доктора, как люди порой смотрят на что-то абсолютно невзрачное, неприметное или набившее оскомину.

Шаров хлопнул доктора ладонью по плечу.

— Ну вот, мы и в сборе. Времени у нас не так уж много, у всех важные дела и, честно говоря, мы смотрим на эту затею весьма скептически, мягко говоря. Я сейчас говорю лично от себя, но уверен… — Шаров сделал паузу и оглядел смутно и будто бы знакомых ему людей… — … что каждый из вас со мной согласится. Лично я из вашего путаного объяснения вообще ничего не понял. Какие-то сеансы воспоминаний под воздействием стимуляторов. — Он чуть было не добавил, что и сам порой пользуется похожими способами для того, чтобы заставить задержанных вспомнить то, что ему нужно. Но так как прекрасно знал, чего стоят такие показания, решил не нервировать собеседников. Так что… — он оглядел кабинет. Настороженные люди ловили каждое его слово. — … Мы слушаем. И я бы на вашем месте поторопился, потому что у меня уже давно чешутся руки отвезти вас на Петровку. Там вас давно заждались.

Шаров обошел стул доктора, на ходу достал сигарету, прикурил и уселся на место, которое некогда занимал командир части. Вместо портрета лидера нации над его головой теперь светлел неровный прямоугольник, в центре которого виднелась рваная надпись, нанесенная куском черной смолы: «Жизнь прекрасна, но она напрасна».

Минуты три доктор молчал, оглядывая присутствующих, будто бы пытаясь вспомнить про каждого из них что-то важное, написанное в невидимом анамнезе. На его лице, словно вылепленном из гипса, не отражалось ни единой эмоции. Однако опытным взглядом сидельца Виктор уловил, что доктору явно не по себе.

Что-то пошло не по его плану.

Легкое, едва заметное подергивание правого века. Вряд ли кто-то бы обратил на это внимание, но однажды, когда он стал свидетелем серьезной карточной игры, бывалый зека, наблюдая со шконки разворачивающийся поединок, окатил его ядреным чефирным духаном и шепнул: «Знаешь, Витёк, кто сегодня банк возьмет? Зырь внимательно…»

Виктор глянул на четверых игроков, но ничего сказать не смог. Разве что сидевший справа слишком суетился.

«Нет, — сказал зека, — этот просто блефует, поэтому и дергается. Карта у него не самая жирная, но пойдет. А вот очкарик, напротив него, тот спокоен. Но карта у него дрянь. А все почему? Глазик… смотри, как дергается…»

Виктор присмотрелся и правда, нет-нет, но тяжелое веко довольно упитанного мужчины с большим прыщом на щеке едва заметно вздрагивало.

Точь-в-точь как у этого…

— Что ж… — бесцветным голосом начал доктор. Лена, услышав его, вздрогнула и подняла на него полный ненависти взгляд. — Раз уж… вам это удалось… собраться… значит, пора и мне сделать что-то полезное.

— Это уж точно, — хмыкнул с командирского кресла Шаров. — Он выпустил облачко дыма, которое медленно поднялось к потолку, покружилась с минуту и растворилось в желтоватой полутьме.

— Я уже рассказывал, чем и как я занимался в… лаборатории. Но для тех, кто не слышал, повторю вкратце еще раз. В аспирантуре я заинтересовался поведением некоторых… м… м… больных, которые находились в пограничных состояниях, вызванных как болезнями, я имею ввиду, конечно же, психические заболевания, так и в общем-то здоровых, но поставленных в крайне сложные обстоятельства людей. Например… некоторые советские бойцы в Афганистане получив тяжелые ранения, делились воспоминаниями, которые казались полностью выдуманными, если бы… не были удивительно точными и реалистичными. Обычный бред, скажете вы. И действительно, в основном, во многих случаях так и было. И я тоже был уверен…

— Вы что, служили в Афгане? — спросил вдруг Шаров.

Едва заметный мускул на лице Инина дрогнул.

— Было дело.

— И кем же?

— Полевая хирургия.

— О как… — удивился Шаров. — Надо же… И вдруг поменяли специализацию?

Инин не ответил на его вопрос.

— Так или иначе… — продолжил он, — несколько таких случаев мне удалось проверить. Не полностью, конечно, это было невозможно. Частично. И выдумки оказались правдой, хотя этого не могло быть. Никак.

— Что вы имеете ввиду? — Лиза, выглядевшая слегка поникшей (оно и понятно, после такой демонстрации), вдруг оживилась.

Инин хмыкнул. По его лицу было видно, что он знает гораздо больше, чем говорит. Более того, это знание каким-то образом делает его не пленником, заложником ситуации, а наоборот — он словно возвышался над всеми, исподволь распространяя свою зловещую ауру. Его не смущали ни регалии, ни звания и опыт, ни даже богатство некоторых присутствующих. Его не смущало даже то, что в любую секунду он мог оказаться в руках полиции — от которой так ловко скрывался половину своей жизни.

— Расположение отряда внезапно атаковали моджахеды. Один капитан из отряда разведки, первым обнаруживший скрытое наступление на наши позиции, получил тяжелое ранение в ногу… я пытался спасти его, но за стенами дома, где мы укрылись, шел бой. В окно влетела граната и капитан…

Виктор дернулся… болезненная мука искривила его лицо. Лена с тревогой посмотрела на друга.

— Вить, все нормально? — шепнула она ему.

Виктор с трудом кивнул. Губы его пересохли. Дрожащей рукой он взял со стола стакан воды.

Доктор внимательно посмотрел на Виктора. Зрачки его сузились, он выждал пару мгновений и продолжил.

— … накрыл ее своим телом, чтобы… видимо, спасти меня. Да, он меня спас ценою собственной жизни. Полученные ранения были несовместимы с жизнью. Однако перед смертью он успел кое-что мне рассказать.

— И что же такого интересного он вам рассказал? — скептически спросил Петр и покачал головой. Происходящее все больше напоминало ему какую-то дешевую голливудскую поделку.

Виктор поднял стакан ко рту и попытался отпить, но рука его тряслась, как у заправского алкоголика. Так и не сделав ни единого глотка, он резко, расплескав воду, поставил стакан обратно.

— Что в девяносто первом Союз развалится.

— Это и так было понятно, — протянул Петр. — Тоже мне предсказание.

— Он назвал точную дату. Двадцать шестого декабря. А еще он сказал, что однажды ко мне придет человек, которого я узнаю. Который не оставит меня равнодушным. Из-за которого все это началось.

— Угу… у меня каждый день в приемной толпы таких. Мнят из себя мессий, пророков и прочих ясновидцев. Знаем, проходили.

Инин бросил на Петра быстрый насмешливый взгляд.

— Ладно… Петя, успокойся! — прервала его Лиза. — Так что, пришел этот человек?

Профессор медленно кивнул.

— Да. Пришел.

— И где же он сейчас?

Виктор часто дышал. Лицо его покраснело и покрылось пятнами, хотя в помещении было прохладно.

— Да вот же он, — все тем же бесцветным голосом сказал профессор. — Сидит перед вами.

Сначала никто ничего не понял. Они принялись оглядывать друг друга, озабоченно и тревожно, словно пытаясь найти лазутчика, агента и не находя его в себе — отрицательно качали головой, мол, это точно не я. В какой-то момент, когда методом перебора выяснилось, что никто этим человеком быть не мог, взгляды вдруг разом пересеклись на Викторе.

Он замер, ни жив ни мертв. Краска с лица схлынула, и он стал мертвенно бледным. В комнате воцарилась жуткая тишина.

— Витя… — шепотом произнесла Лена. — Что… он говорит?

— Что я говорю, а? — могильным голосом профессор повторил ее слова. Стул под ним отвратительно скрипнул.

Виктор почувствовал, как жуткий холод сжал его грудную клетку. Он силился вздохнуть — и не мог.

— Я… я ничего… не помню… — прохрипел он.

— Все ты помнишь… — улыбнулся доктор. — Расскажи нам.

Инин щелкнул пальцами и в ту же секунду Виктора затопили воспоминания — настолько яркие, реалистичные и одновременно ужасающие, что он пошатнулся и его повело в сторону. Лена успела удержать друга за плечи, иначе бы он точно упал со стула.

На мгновение его ослепила яркая вспышка, и тут же наступила тьма — как если бы кто-то выключил в комнате свет. Он бежит по пролеску, очертания которого ему хорошо знакомы. Впереди идет женщина с сумочкой. Он откуда-то знает и женщину и то, что в сумочке у нее деньги. Много денег. А ведь ему они гораздо нужнее, чем ей. Силы неравны, но он знает, что, если быстро накинуть удавку на шею и удержать ее хотя бы секунд десять, жертва ослабнет и не сможет сопротивляться. Останется спокойно довершить свое дело. И забрать добычу.

Он крадется за ней по узкой тропинке, прячась за стволами деревьев и диким кустарником. Она идет довольно быстро, в ее движениях чувствуется страх. И с каждым шагом страх нарастает — так, что она едва не спотыкается о дерево, лежащее поперек тропинки, и не падает в сырую траву. Он чувствует, как испуганно колотится ее сердце и тоже проникается этой лихорадкой.

Он легко настигает ее в тот момент, когда женщина, потеряв равновесие и раскинув руки, пытается сдержать крик. Удавка затягивается вокруг рыхлой шеи. Сумочка падает из рук. Но она ему особо не нужна. Так — приятное дополнение к охоте. Женщина пытается бороться, но страх затмевает ее разум. Она пыхтит, из горла раздаются булькающие хрипы. Виктор чувствует возбуждение, накатывающую волнами эйфорию и руки затягивают петлю все сильнее.

Осталось совсем немного. Она еще пытается бороться, но делает это неуклюже, как утопающий человек — бессильно вскидывает руки над водой, хватает ртом воздух, — словно в последний раз. Обмякшее тело слишком тяжелое — женщина начинает заваливаться на спину.

И тут он чувствует, что в кустах кто-то есть. Кто-то может ему помешать и поймать, раскрыть его инкогнито. Он замирает и жертва, словно почувствовав эту заминку, из последних сил дергается, отталкивает его. Удавка выскальзывает из вспотевших рук, а она, почуяв свободу и, возможно, получив последний шанс, резко отстраняется и неожиданно легко и быстро устремляется вперед — туда, где сквозь ветви деревьев светят окошками мрачные пятиэтажки.

Он мгновение думает — бежать вслед за ней? Нет, это слишком опасно. Сердце грохочет, эйфория уходит. Виктор нагибается, хватает сумочку и зыркнув по темным кустам, устремляется в чащу.

Запахи прелой листвы бьют в нос, а он бежит, бежит, пока наконец, не чувствует себя в безопасности.

Что он расскажет матери? Отдышавшись, он понял, что достиг другого края лесного массива и когда выскакивает из него, неожиданно натыкается на почтальона, который выглядит испуганным и оторопевшим. В голову сразу приходит решение. Он точно знает, что говорить, когда спросят — кого он видел в лесу.

Все эти мгновения Виктор переживает так быстро, что ошеломляющая правда, вдруг всплывшая в памяти, заставляет его застонать.

Он сжал виски — это не было похоже на очередной приступ мигрени, боль в сто раз сильнее, пронзившая мозг, словно раскаленная игла.

— Что? Витя, что⁉ Что ты вспомнил? — Лена трясла его за плечи.

— На, выпей, — Лиза протянула стакан воды и на этот раз он выпил махом.

— Это я… — прошептал он. — Это же я… — мутным взглядом он оглядел комнату. — Я убийца. Я тот самый маньяк. Я знал все с самого начала, потому что сам себе… магнитофон… это же так просто…

Петр скривился.

— Витя, ты нас пугаешь. Какой маньяк? Ты о чем?

— Моцарт, — сказал Денис. — Убивал детей в восьмидесятых.

— Так мы и сами были не очень-то взрослыми… — задумчиво произнесла Лиза.

— Думаете, шестиклассник не может убить человека? — с легкой улыбкой возразил профессор. — Могу заверить… еще как может. Тем более, ребенка.

— Основной массив убийств произошел как раз в тех местах… но… — Шаров покачал головой и скептически посмотрел на Виктора. — Мы, конечно, искали взрослого… никому бы и в голову не пришло, что это… Ты… — он посмотрел на Виктора.

— Судя по всему, надлом случился после гибели отца… — сказал доктор. — Тот человек, который спас мне жизнь и был его отец, но тогда я конечно об этом не знал.

— Пока что все это слова, — протянул Шаров. — Не так давно вы говорили совсем другое.

— Говорил, чтобы проверить вас и вашу реакцию. Вы же залезли в больницу вместе, откуда я знаю, может вы заодно.

Шаров вдруг подумал, что как раз во время отсидки Виктора убийства прекратились, но все равно, он был настроен скептически.

Давид вдруг резко встал, подошел к Виктору, взял его за локоть и потянул к двери. Тот бессильно повиновался.

— Мы сейчас придем, — бросил Давид.

Он провел Виктора к лестнице, они спустились в темноту и остановились на крыльце. Потом Давид шагнул вперед, туда, где маячил продуваемый всеми ветрами пустынный плац.

Виктор медленно побрел за ним. Воспоминания, как обрывки сожженной газеты болтались в его памяти, всплывая полуистлевшими заголовками.

Они дошли до места, где когда-то стоял их отряд перед тем, как двинуться в лес. Давид взглянул на двухэтажное здание штаба части. Задернутые черным окна были почти не видны. Они оказались словно в безвременье — ни вчера, ни сегодня, ни завтра — только те самые сгоревшие заголовки, которые невозможно полностью прочитать.

— Ты не боишься? — спросил Виктор. Его тело сотрясала крупная дрожь. Но не от холода, а от диких, затопивших сознание воспоминаний.

— Кого? Тебя?

— Да. Ведь… я там был. Это я…

— Нет, не боюсь. Но… ты прав. Ты действительно там был. Поэтому тебе так легко было внушить это воспоминание.

Виктор взглянул на друга.

— Ты думаешь, мне все это просто кажется?

— Не все. В том то и дело. Против нас играет чрезвычайно хитрый и умный противник. Он… — Давид задумался… — если хочешь, сам дьявол. Он настолько хитер и изворотлив, что у него… практически нет слабых мест. Но ты не убийца. Хотя я почти не сомневаюсь, что если полиция пересмотрит твое дело, то найдет недостающие улики, на основании которых тебя можно будет обвинить в этом… А может быть… — монах задумался. — … может быть не только тебя, но и каждого из нас. Но я абсолютно уверен, что к убийствам ты не имеешь никакого отношения. Только в одном он прав.

Глаза Виктора расширились.

— В чем же? — тихо произнес он.

— В том, что… все началось с тебя.

Виктор открыл рот и тут же закрыл его, не в силах сказать ни слова.

— Поэтому он и не отпускает тебя. И нас тоже. Поэтому он нас и собрал. Не мы собрались. Он собрал нас. Твоими руками. И не для того, чтобы нас спасти. Плевать он на нас хотел. Он очень переживает только за одного человека.

Где-то в лесу гаркнула ворона и тут же, словно вторя ей, разразился многоголосый резкий гвалт, который, перекрывая стоны ветра, сотряс воздух над заброшенной воинской частью.

Виктор вздрогнул. Человек, который смог собрать их тут, внушить, что это, прежде всего, нужно им самим, объяснив все туманными полуфантастическими намеками о якобы неминуемых последствиях обладал поистине дьявольским умом. Впрочем… с чего же все началось? И когда? Ясно, что с того вечера, когда он достал магнитофон из шкафа… Только в каком году это произошло? Школьником, он хотел услышать запись голоса отца, который погиб… но вместо этого услышал…

— Я… слышал собственный голос, — вдруг сказал он, повернувшись к Давиду. — Представляешь? Это… это было очень давно. Я… я только что вспомнил. Когда ты сказал, что все началось с меня и эти вороны… это точно! Слышишь? Давид! Нам было… мы были в шестом классе! Я включил отцовский магнитофон, поставил бобину, я думал, что услышу его голос. Но вместо этого… я… этого не может быть… почему все это время… я только сейчас это вспомнил!

Давид внимательно слушал друга.

— Потому что… все началось с тебя. Это единственное, в чем он прав, — тихо сказал Давид. — А сейчас мы вернемся. И ты должен сделать вид, что поверил ему целиком и полностью. Справишься?

Виктор с минуту смотрел на друга.

— Не знаю. Но я постараюсь.

Глава 11

1941 год

Парни за столом, включая этого здоровяка по кличке Бугор явно побаивались Червякова, хотя выглядели и старше, и куда опаснее ее одноклассника. Лиза почувствовала легкое головокружение. Она совсем не пила и не собиралась этого делать. Как-то ради интереса она, удостоверившись, что родители уже спят, опрокинула рюмку, из которой пил отец, отмечая священный для него праздник — 7 ноября, День Октябрьской революции. Рюмка была пуста, но все-таки на дне оставалась одна единственная капелька прозрачной жидкости, действие которой она наблюдала в основном по праздникам и выходным, хотя случалось, отец наливал себе и среди недели, «для здоровья», — как он говорил.

Зелье действовало на него, можно сказать, положительно — он краснел, добрел и пускался в длительные объяснения роли пролетариата в современном мире, в конце концов приходя к одному — американскому империализму остались считанные дни. Только в такие моменты она могла ожидать от него хоть какую-то похвалу. Неуклюжую, с обязательной подковыркой, дабы принизить ее заслугу, но все же. Уж лучше такую, чем… Он мог внезапно вспомнить, что среди недели она получила пятерку (хотя и не твердую, замечал он), однако тем не менее, это была пятерка, и что особенно важно — по истории, которую он считал самым важным предметом в школе.

— Помни, Лиза, — говорил он громко, чуть ли не крича, — история учит, что всюду, где слабые и невежественные люди обладали чем-либо, что хотели иметь люди сильные и образованные, первые всегда уступали это по доброй воле. Поэтому ты должна быть сильной. И умной. Чтобы тебе уступали по доброй воле! Иначе… — он наливал из бутылки в рюмку очередную порцию и махом выпивал, не закусывая. — … иначе будешь всегда в проигрыше. Это не я сказал, ты не думай. Это Марк Твен. И я с ним полностью согласен!

Оглядываясь на приоткрытую дверь кухни, она сцедила капельку из рюмки себе на язык. Однако почти ничего, кроме щипнувшей легкой горечи, Лиза не ощутила. Она разочарованно посмотрела на пустую бутылку в мусорном ведре и решила, что отец либо притворяется, либо этой жидкости нужно выпить очень много.

Теперь же, сидя за столом в окружении незнакомых парней, она делала вид, что прикасается к рюмке губами. Знакомая горечь щипала язык, а запах вызывал рвотные позывы. Тем не менее, видимо, что-то в рот все же попало и спустя минут двадцать, во время которых парни усиленно допытывались у Червякова о подробностях добычи, она захмелела. Не сильно, самую малость, может быть, даже просто надышалась, но вдруг почувствовала себя свободнее. Будто бы оковы страха спали и когда ей, наконец, удалось вдохнуть полной грудью, тревога отступила, а по телу разлилось приятное блаженное спокойствие.

Нет, она по-прежнему побаивалась этих странноватых парней, одетых нарочито в простецкую одежду, их речь была странной, так не ругались даже хулиганы в школе, а Червяков отвечал им дерзко и с явной долей превосходства.

Наконец, она не выдержала и, повернувшись к однокласснику, шепнула ему:

— Костя, мне нужно…

Он глянул на нее осоловевшими глазами, словно не сразу понял, о чем речь. Потом одна рука потянулась, чтобы обнять ее за плечи, но Лиза стряхнула ее и сказала ему прямо на ухо:

— Мне нужно в туалет.

— А-а! — вырвалось у Червякова. — Щас… это мы… — он оглянулся. За столом осталось трое, парень, которому он порезал кадык, уполз чуть ранее под печь — оттуда раздавался его громкий храп. — Ща… Пойдем.

Он взял ее за руку. На этот раз Лиза не сопротивлялась.

— Куда? — покосился Бугор подозрительно, но без первоначальной агрессии. Он уже был изрядно пьян, впрочем, как и все они, кроме Лизы.

— В клозет. Надеюсь, ты не против? — заплетающимся языком сказал Червяков.

— Э… там… — промычал Бугор вдогонку, но Червяков уже вышел из-за стола и тянул Лизу к двери.

Он отодвинул щеколду, провернул ключ в замочной скважине и дверь отворилась. Снаружи пахнул свежий холодный воздух. Несмотря на то, что в доме было прохладно, Лиза жадно втянула его ноздрями. Вдали громыхало.

— Удобства на улице… это… тебе не как там…

— Где — как там? — автоматически спросила Лиза, оглядываясь. Домики чуть поодаль выглядели абсолютно мертвыми, брошенными. Заколоченные окна, в которых не видеть ни огонька, ни тени. Ничего.

— Там, откуда мы пришли. Из будущего.

Лиза слушала его бредни, не вникая в смысл и так же автоматически отвечала. Ее мысли были далеко. А еще она очень сильно хотела в туалет.

— А мы сейчас где тогда?

— Мы в прошлом, в таком, что никто из нас еще не родился и наши родители тоже, наверное, не родились. А может… — в его глазах мелькнул безумный огонек, который она периодически ловила в школе, когда сталкивалась с ним, — … а может никогда и не родятся! — он вдруг засмеялся дерганым лающим смехом, будто гиена в африканской саванне в передаче Сенкевича и Лиза вздрогнула. — Если я… так захочу! Стоит мне захотеть, и они никогда не родятся!

Он уже напился и несет околесицу, — подумала Лиза. А еще она подумала, что на этот смех сейчас обязательно кто-то выйдет, увидит, что какие-то люди залезли на чужую дачу и непременно позвонит в милицию. Но никто не выходил. Не было ни единого признака, что здесь есть люди — кроме них самих.

Червяков достал папиросу и закурил. Потом махнул рукой левее дорожки, ведущей к калитке.

— Видишь, вон сарай в темноте возле забора. Тебе туда. Иди, я здесь подожду, неохота в грязь лезть.

Лиза опасливо глянула на едва выступающий из темноты остов туалета. Однако, делать было нечего. Спустившись по лестнице, она пошла по узкой скользкой тропке, виляющей среди грязных комьев земли. Пару раз едва не упав, она слышала позади пьяный смех. Наверное, это было действительно смешно — наблюдать, как человек пытается пройти среди ночи к туалету, балансируя словно эквилибрист в цирке. Когда она дошла, внутри нее кипело от негодования и стыда. Потянув дверь за ручку, Лиза не сразу смогла различить внутренности — там было слишком темно. Когда глаза привыкли к полутьме, она увидела посреди большую дыру и приступок. И больше ничего. Ни туалетной бумаги, ни сиденья… От поднимающихся зловоний ее перекосило.

— Давай-давай, — хохотнул Червяков. — Это страшно только первый раз.

Она вошла и закрыла за собой дверь, приметив справа между досок несколько истлевших газетных листиков.

Воцарилась кромешная тьма. Она боялась сделать шаг, чтобы не упасть в огромную дыру, замерев и чуть не плача от жалости к себе.

Ну ты и дура! — кричал внутренний голос. — Из-за твоей самонадеянности и спеси, мерзкой привычки ставить себя выше всех, мы тут с тобой погибнем. Провалимся в эту вонючую дыру, и никто нас не найдет. Ни меня, ни тем более, тебя. Дура! Дура! Дура! Высокомерная выскочка, возомнила о себе невесть что, а теперь будешь сидеть над этой дырой под присмотром худшего ученика школы, который просто смеется над тобой, потому что смог обвести тебя вокруг пальца! А ты думала, ты его обхитришь? Признайся, ведь ты именно так думала? Что надеялась первой увидеть лагерь взрослых, и потом всем об этом рассказывать? Ведь тебе сразу было ясно, что Червякова после его выходки никто и ничем награждать не будет, его моментально отправят в детскую комнату милиции, а потом в интернат для преступников и больше вы никогда не увидитесь! А значит, все лавры можно приписать себе! Ты же так думала⁈

Лиза похолодела. Она действительно так думала и всю дорогу посмеивалась над этим дурачком, хотя и понимала, что без его грубой силы будет сложнее. Да и страшно одной в лесу, тем более ночью.

Кое-как она нащупала края дыры, подошла ближе, дрожа всем телом, повернулась на сто восемьдесят градусов и только принялась садиться, как откуда-то сзади, будто бы из самой дыры, раздался тихий, едва слышный, но настойчивый твердый шепот.

— Лиза! Это я, не подавай виду, я тебя не вижу, но знаю, что ты внутри. Не бойся!

От страха она забыла вообще зачем сюда пришла и автоматически села над дырой, забыв спустить штаны.

— Кто — я? — чуть не плача прошептала она.

— Это я — Давид. Я шел за вами все это время. Потом прятался за домом. А когда увидел, что ты вышла, успел перебежать и спрятаться за туалетом. Ты меня слышишь?

— Да.

— Они ничего плохого тебе не сделали?

— Нет… — стуча зубами проговорила она.

— Сколько их там?

— Четверо. Четверо взрослых парней. Они называют Червякова кличкой… Черва и он… он знает их откуда-то. Они похожи на… — она хотела смягчить свою характеристику этих парней, назвать их просто хулиганами, но они были похожи на бандитов. Отъявленных бандитов с большой дороги. — Они похожи на бандитов. Как в фильме…

— Понятно. Ты нормально себя чувствуешь? Бежать сможешь?

Она задумалась. Не считая переполненного мочевого пузыря, с ней все было хорошо.

— Да, — ответила она. — Наверное, смогу.

— Червяков стоит на крыльце. Он курит. Я отвлеку его. И когда он побежит или пойдет в другую сторону, тебе нужно выйти оттуда, и обойти туалет. Потом мы побежим отсюда со всех ног. Пока он поймет в чем дело, мы уже будем далеко. Ты меня слышишь?

— Да.

Лиза лихорадочно обдумывала предложение Давида. То, что он был здесь, ее немного обнадежило. Вот только… она вспомнила взгляд Червякова. Если он настигнет их, пощады ждать не стоило. Он прибьет и Давида и ее.

Словно в подтверждение ее мыслей, раздался развязный окрик.

— Ну где ты там? Застряла что ли? Тебе помочь?

— Ответь ему! — шепнул Давид.

Лиза покачала головой.

— Сейчас… — чужим сорвавшимся голосом крикнула она. — Тут темно, ничего не видно.

— Ха-ха-ха! — засмеялся он в ответ. — В темноте, да не в обиде! Смотри в дыру не свались от напруги!

Она почувствовала, что больше не может терпеть, спустила штаны и с неимоверным облегчением опустошила мочевой пузырь.

Теперь можно бежать! — крикнул ей внутренний голос. — Соберись, другого шанса не будет!

Она поднялась, заправила кофту в спортивные штаны и, дрожа всем телом в продуваемом насквозь клозете, сказала:

— Давид, я не пойду.

Несколько секунд она слышала только его сопение. Зато внутренний голос сказал отчетливо и едко:

«Таких напыщенных дур я еще не встречал!»

— Если я сейчас убегу, они побегут за нами. Они… точно нас догонят. И потом убьют. — Она сказала это слово — «убьют» скорее для острастки. В глубине души она была абсолютно уверена, что парни не причинят ей вреда.

— Они нас не догонят, — настойчиво прошептал Давид. — Ты в большой опасности. Нет никаких взрослых. Никто нас здесь не ждет. Это другой… другой мир. Это не наше время, — он говорил это захлебываясь словами, а Лиза, прильнув к щелке между шершавых досок, наблюдала за Червяковым. Он докурил папиросу, щелчком пальцев стрельнул тлеющий бычок метров на пять, потянулся и вновь позвал:

— Эй, да сколько ждать можно! Я уже замерз, вылезай быстро, не то придется тебе помочь!

Но помогать ему не хотелось. Тропинка, ведущая к туалету, была слишком грязная и скользкая.

— Бежим, Лиза! На раз-два-три!

— Нет! — твердо сказала она. — Уходи, Давид. Я останусь с Костей. — Она сама не верила, тому, что вырывалось из ее рта, словно какие-то чары сковали ее сознание, подавив первобытный инстинкт самосохранения.

— Он не тот, за кого себя выдает! — шепот Давида того и гляди мог сорваться и привлечь внимание Червякова. — Ты в смертельной опасности! Смотри, смотри что я нашел в сарае, пока ждал тебя!

Лиза обернулась. В щелку просунулся лист бумаги. Она подумала и взяла его.

— Ну все, я иду! Ты доигралась!

Лиза резко прильнула к щелке. Червяков начал спускаться по ступеням.

Она судорожно взглянула на листок, но в темноте было практически невозможно разобрать, что на нем написано.

— Я ничего не вижу.

Под ногами Червякова захлюпала грязь.

— Давид, я ничего не вижу. Он идет. Убегай!

— Надеюсь, ты не провалилась в эту вонючую дыру, потому что у меня нет никакого желания лезть туда за тобой! — рявкнул Червяков и тут же, поскользнувшись, громко чертыхнулся.

Ни жива, ни мертва, она опустилась над дырой и замерла, закрыв глаза.

Позади раздалось шуршание, затем послышались едва различимые звуки удаляющихся шагов и в этот момент дверца туалета распахнулась.

Она приоткрыла глаза — здоровенная тень нависала в каком-то метре.

— Фу-ух, ну и вонища. Я думал, ты это… убежала, если честно.

Лиза отрицательно покачала головой.

— Жи…вот что-то болит…

Червяков замер, будто что-то почуяв. Лиза перестала дышать. Кажется, он прислушивался целую вечность, а когда вновь шевельнулся, она ощутила, что ноги так затекли, что она вряд ли сможет встать.

— Ты что ли бумагу тут нашла? — он кивнул на листок, который она держала в руке.

Ее прошиб холодный пот. Это был тот листик, который сунул в щелку Давид. Она забыла его спрятать, даже не посмотрев, что на нем написано.

— Да, там было… в стенке…

Он посмотрел на щель, из которой торчал обрывок газеты.

— Да тут все удобства! — расплылся он в ехидной улыбке. — Ладно… не буду мешать. Только пошевеливайся, я уже замерз как собака.

Лиза кивнула.

Он рывком закрыл дверь и внутри будто выключили свет. Послышались хлюпающие удаляющиеся шаги.

С трудом Лиза поднялась на ноги и прижалась к деревянной двери. Сердце гулко колотилось. Почему… почему она не сказала, что эти хулиганы… эти бандиты готовят нападение? Почему? Забыла? Или… что-то другое? Может быть, она хотела, чтобы они тоже испытали этот страх, который испытала она? Может быть, она хочет отомстить за презрительные взгляды и обидное прозвище «заучка», которое слышала в школе почти ежедневно? Или ей двигал азарт — посмотреть, что будет дальше и как они выпутаются из этой ситуации? Какой бы ответ она не давала на свои вопросы — все они звучали слишком жестоко.

«Но ведь они это все заслужили, так ведь? — сказал внутренний голос. — Ты ведь так думаешь?»

— Да, — сказала она вслух и испугалась своего голоса. — Они это заслужили. Ничего с ними не случится. Маленький урок им совсем не помешает, даже если… — она задумалась над этим «если». Воображение тут же нарисовало трагическую картинку, как сбившиеся в кучку одноклассники слезно просят о пощаде нагрянувших внезапно хулиганов, но им невдомек, что она могла бы предупредить их, когда они направили за ней посыльного Давида. Только ему не удалось уговорить ее пойти назад. И не потому, что она такая вредная или упертая. А потому что у всего есть цена. Они выбрали самый простой вариант — отсидеться в доме, в безопасности, ожидая, пока их найдут взрослые. Она же пошла навстречу риску и как победитель имеет право казнить и миловать. При этих мыслях в животе у Лизы вспорхнули бабочки. Разумеется, судить может только самый умный, самый храбрый и самый… дерзкий. Разве не так?

Как там говорил отец? Вернее, Марк Твен — всюду, где слабые и люди обладали чем-либо, что хотели иметь люди сильные, первые всегда уступали это по доброй воле. Так-то.

Разумеется, никто всерьез их наказывать не будет, все эти пугалки Червякова теперь снова показались ей смешными и отчасти даже нелепыми. Хорохорится, — подумала она. А эти его друзья… Она никогда не видела, чтобы Червяков проводил время в компании одноклассников. Его часто можно было видеть с ребятами гораздо старше, даже с мужчинами за двадцать и тридцать лет — она все гадала, какие у него могут быть с ними общие интересы и ей это не давало покоя. Однажды она даже видела… как те парни, с которыми он тайком переговорил за школьной мусоркой — потом избили этого старшеклассника, у которого отец работал трудовиком. Кажется, Витькин дружбан. Разумеется, она никому об этом не сказала. Теперь-то все встало на свои места. Это его друзья. Такие же дерзкие, нагловатые, явно смелее, чем ее одноклассники. И даже если они решат… туда пойти, напугать и даже… как они сказали, взять эти вещи… они же не всерьез, посмотрят и вернут. Но в случае чего, она, конечно же, поговорит с Червяковым, и он согласится с ее мнением, чтобы не перегнуть палку. Не станут они сильно их пугать. Нужно будет сразу его предупредить. Мало ли что.

Она вдруг беспомощно оглянулась. Пораженная своим мыслям, она оказалась словно застигнута врасплох, поймана с поличным. Лиза открыла рот, будто рыба, выброшенная на берег и, дрожа всем телом, тихонько, почти неразличимым в свисте ветра голоском позвала:

— Давид… Давид… ты еще здесь? Давид, пожалуйста…

Ей никто не ответил.

Нет. Она должна быть сильной. Ни к чему эти нюни. Разве не так постоянно говорил отец? Соберись! Не будь тряпкой! Корнилова по математике получила пятерку, а ты четверку. Если такое еще раз повторится в этой четверти… — в его глазах, налившихся яростью и гневом, словно у быка перед мулетой — красным полотнищем в руках матадора, плясали зловещие огоньки. Он показывал на стену, где с длинного гвоздя свисала нагайка, переплетенная кожаная плеть. Еще один раз!

«Этого больше не повторится, папа», — шептала Лиза, всеми силами стараясь не пролить ни единой слезинки.

«Смотри у меня, бестолочь!»

Она вздрогнула, ей показалось, что это не Давид, а отец стоял позади туалета и испытывал ее на прочность.

Дыхание перехватило и она, толкнув дверь, буквально вывалилась наружу. В лицо ударил холодный ветер, растрепал волосы и мгновенно привел ее в чувство. Она оглянулась. Ни рядом, ни позади деревянного строения никого не было видно. Кривая дверца болталась на скрипучих петлях. Лиза сделала шаг назад и закрыла ее. Потом посмотрела на листок, который до сих пор сжимала в руках и сунула его в карман куртки. Потом пригодится, если еще раз придется идти сюда, — решила она.

— Наконец-то! — раздался голос Червякова. — Я уже околел!

Она подошла ближе. Он внимательно посмотрел на нее, пробуравил пронизывающим взглядом и ей показалось вдруг, что он совершенно трезв. Как стеклышко. Но в то же мгновение он нелепо взмахнул руками, едва не оступился на скользкой ступеньке и, покачиваясь, схватился за ручку двери.

— А нам все равно, а нам все равно, станем мы храбрей и отважней льва… — запел он пьяным голосом, и Лиза подумала, что он такой же обыкновенный, как и все. Только немного старше. И наглее. А значит, бояться совсем нечего.

Она шагнула вслед за ним внутрь дома.

Глава 12

1941 год

Негромкий, царапающий звук заставил Витю оглянуться как раз в тот момент, когда он закрывал крышку ящика, собираясь спуститься вниз, в подпол, где уже были навалены кучи тряпья, старый топчан, погрызенный мышами, полушубок со свалявшейся шерстью, в которой застряли засохшие листья травы, охапка благоухающего сена из кладовки и даже тканый коврик, что лежал у входной двери.

Они уже спустили вниз несколько стульев, чтобы не сидеть на холодном полу и нагретый самовар — теплая вода в нем будет до самого утра.

Первой мыслью было захлопнуть крышку, юркнуть вниз и затаиться. Сердце его забилось. Ноги стали ватными. Он испугался, что ступит мимо лестницы и рухнет вниз, чем выдаст их тайное убежище. Вообще-то последней спускалась Катя, но потом Витя вдруг вспомнил, что впопыхах забыл свою спортивную сумку, в которой, впрочем, ничего кроме китайского термоса и крошек от печенья не было. Но даже это не хотелось оставлять наверху и Вите пришлось подняться, чтобы забрать вещи. Как раз в этот момент и послышались странные звуки.

Звук повторился отчетливее, потом его сменил какой-то робкий стук. Раз-два-раз-два-три. Раз-два-раз-два-три. Витя вдруг вспомнил, что именно так Давид стучал по подлокотнику кресла Икаруса, когда они подъезжали к воинской части и этот стук его здорово раздражал, он даже хотел сказать другу, чтобы тот перестал, но не успел — автобус затормозил у ворот и вся толпа ринулась на выход.

Это Давид, — мелькнуло в голове. Бросив сумку вниз, он тихо сказал, глядя на едва заметные лица ребят:

— Кажется, там Давид стучит. Я пойду посмотрю.

— Не открывай! — тут же шикнула Катя.

— Это точно Давид. Он так стучит.

Витя перелез через высокий бортик сундука и направился к двери. Катя вмиг, словно кошка взлетела наверх и оказалась рядом. Они подкрались к двери и прислушались.

Катя сощурилась и ладонями поелозила возле ушей, мол, ты не ослышался?

Витя замотал головой.

И тут же, буквально в нескольких сантиметрах, за деревянной дверью вновь заскребли.

— Это я, Давид! — послышался тихий шепот. — Откройте, я сильно замерз.

Они переглянулись. Девушка ловким движением отодвинула засов, затем провернула ключ. Витя надавил на ручку и дверь открылась.

Снаружи и правда стоял Давид. Он трясся так, словно только что искупался в проруби, хотя был абсолютно сухой. Его синяя спортивная шапочка-петушок с помпоном съехала на лоб, из под нее торчали взъерошенные волосы.

— Давид! — Витя поймал друга, который буквально упал ему на руки. Он был невероятно холодным, просто задубевшим. Витя невольно подумал, что люди настолько холодными не бывают, но тут же вспомнил Лену, чью ледяную руку он сжимал, когда они шли по ручью. Но Давид, кажется, был и вовсе отрицательной температуры. Он даже говорить не мог, только мычал что-то нечленораздельное и медленно вращал головой, словно она была на старом заржавевшем шарнире. Его глаза выкатились и застыли как у свежемороженой рыбы в холодильном прилавке универсама.

Катя сориентировалась быстро.

— Давай его к печке, — скомандовала она. — Она еще теплая. А я спущусь вниз и принесу горячей воды.

Витя подвел друга к печи, взял его руки и приложил к теплой поверхности. Потом осторожно расстегнул куцую трикотажную курточку на молнии.

— Давай, прислонись к ней грудью! Сейчас оклемаешься! Вот же… черт… где же тебя носило?

Давид с трудом понял, что показывает ему Витя и припал к печке. Он долго стоял, прижимаясь к ней грудью, потом повернулся спиной. Бледное, без единой кровинки лицо, начало приобретать человеческий, живой оттенок.

— Нн… он… она н…не пошла с…со мной, — сказал он трудом, когда дар речи к нему постепенно начал возвращаться. — Ос…осталась с…с… с ним.

— Держи… пей осторожно, горячее! — Катя подала ему чашку, из которой шел пар. На дне плавало несколько чаинок.

Давид с благодарностью посмотрел ей в глаза.

— С…спасибо.

— Пей, пей, — проговорила она, поглядывая на дверь.

— А… г…где все? — спросил Давид, оглядывая комнату, которая казалась теперь совсем пустой — без ковриков, подстилок и сползающих с печи одеял.

Катя кивнула на сундук.

— Мы прячемся в подполье. Так надо, долгая история. Грейся, потом расскажем, что случилось.

Давид замотал головой.

— Н…нельзя тут оставаться! Ни в коем случае!

— Это почему? — вырвалось у Вити.

— Нам некуда больше идти, — сказала Катя. — По крайней мере прямо сейчас. В лесу фрицы. И они нас ищут.

— Фрицы? — глаза Давида расширились, но, кажется, он был совсем не удивлен.

— Они уже в моей деревне, — Катя покачала головой. — Мы хотели переждать там, потому что этот дом полуразрушен. Но оказалось, поздно.

— Мы у них кое-что сперли! Что-то очень важное! — возбужденно прошептал Витя.

— Тушенку, — улыбнулась Катя.

— И еще кое-что.

— И еще кое-что, — согласилась она.

Давид отступил от печи. Он еще дрожал, но ему было гораздо лучше.

— Давай спустимся вниз, и там решим, что делать. Идти прямо сейчас никуда нельзя. Нас ищут с собаками.

— Тогда идем, — сказал Давид, прислушиваясь к вою ветра за окном. Разбитое стекло в окне кое-как заткнули старой ветошью, благо снаружи окна закрывались ставнями.

Они еще раз осмотрели дом, чтобы не оставить никаких следов своего пребывания, а затем по очереди спустились вниз.

Катя была последней. Она закрыла крышку сундука, пролезла в люк, накидала сверху грязных вещей — так чтобы люк полностью стал незаметным и только потом, сделав пару шагов по лестнице, закрыла его над головой.

— Ну вот, — сказала она. — Лучше, чем ничего. С внутренней стороны крышки был небольшой засов, и она тут же задвинула его.

В центре подвала на небольшом ящике горела свеча, ее скудного пламени не хватало даже на то, чтобы осветить лица школьников, поэтому Давид не сразу всех заметил.

— Давид! — обрадовалась Лена, быстро подошла и обняла его. — Слава Богу, ты жив. Мы уже думали…

— Ничего мы не думали, — уверенным баском заявил Петя. — Ну… в смысле, не думали, что с тобой случится что-то плохое. Но вообще, немного волновались, да, — он похлопал Давида по плечу.

Денис, глядя на Давида, слегка улыбнулся, но это была вымученная улыбка — он жутко хотел узнать, что случилось с Лизой и судя по тому, что Давид вернулся один — ничего хорошего его рассказ не сулил.

Насчет Червякова никто даже не заикнулся.

— Ну рассказывай, — Витя пододвинул небольшой стульчик другу. Давид уселся, протянул ладони к свече и тени его пальцев заплясали по стенам подполья.

— У меня такое чувство, — сказал он, задумавшись, — что Червяков точно знал, куда идет. Он ни разу не сбился, не свернул в другую сторону, чтобы потом возвратиться, не плутал и, кажется, вообще по сторонам не смотрел, хотя в лесу сейчас глаз выколи. Он шел прямо к своей цели.

— Какой еще цели? — вскинул голову Денис.

Лицо Давида в пламени свечи выглядело серьезным и даже пугающим. Тонкие губы, высокий лоб, прямой нос и темные вьющиеся волосы — он был похож на какого-то древнегреческого философа, как их изображали в учебниках по истории древнего мира…

— Сначала они шли по дороге, что начинается сразу за домом и заворачивает в лес. Дорога эта в конце концов выходит на грунтовку, довольно широкую. Я шел за ними в приличном отдалении — боялся, что Червяков меня заметит. Поэтому иногда терял их из виду и приходилось нагонять. На дороге было вообще опасно — там почти негде спрятаться, так что я ложился на землю, когда он поворачивался. Но это случалось не часто. Один или два раза. По пути я дорогу пару раз перегораживали эти штуки… как в кино про войну… Противотанковые ежи. Лиза, кажется, даже споткнулась о колючую проволоку, натянутую между ними… А потом за поворотом показался шлагбаум и там стояли двое военных с оружием.

— И ты не подбежал к ним⁈ — вырвалось у Пети.

— Нет, — сухо ответил Давид. — Знаешь почему? Потому что, во-первых, Червяков с Лизой снова свернули в лес и мне нужно было спешить за ними. А во-вторых… у этих военных… вместо нормальных автоматов Калашникова были… винтовки. Винтовки, Петя! Ты же смотришь в воскресенье по утрам «Служу Советскому Союзу»?

— Ну… да… — непонимающе ответил Петя.

— И что? Когда ты видел последний раз наших солдат с винтовками?

Петя покачал головой.

— Никогда.

— То-то и оно.

— Я думал… все-таки, что… это…

— Это не розыгрыш, Петя. Все по-настоящему. Не знаю как, я никогда даже не читал о таком… может быть… кто-то из нас потом напишет о нашем приключении, только я не знаю, кто в это поверит… в общем, я опять побежал в лес, едва нагнал Лизу с этим… Червяковым. Они шли еще довольно долго, но вскоре показался такой, типа дачный поселок или деревня, и Червяков постучал в крайний дом. Дверь открылась, я увидел там парня, он явно уже не школьник, хотя в темноте трудно разглядеть. Этот парень сильно испугался, когда увидел Чернякова, это точно. А тот пнул дверь ногой и вошел туда как к себе домой.

— И… что… Лиза даже не сопротивлялась? — несмело спросил Денис, потупив взгляд.

— Она точно… сопротивлялась. В лесу, на подступах к дороге проезжал грузовик, и Червяков повалил ее, мне показалось, что она хотела побежать, чтобы…

— … все рассказать, она думала, там взрослые… — сказала Лена.

— Да. Но он прижал ее к земле и не дал подняться. Силы были неравны.

— Он хоть и худой, но очень жилистый. Видели, как он на физре солнышко крутил? — сказал Петя. — Я думал, у него руки оторвутся.

— Во-во, — сказал Давид. — Она бы с ним не справилась.

— Ну и чего ты не помог девушке? — вмешалась в разговор Катя. — Если честно, мне этот ваш хмырь тоже не понравился. — Такое ощущение, что я даже его где-то видела и связано это с чем-то… не очень хорошим. Только не могу вспомнить, где… У нас в деревне-то и хулиганов особо не было. Одного, Пашку Верхоглядова забрали в колонию три года назад, он разбоями занимался и даже в какой-то банде состоял… — она наморщила лоб. — А вот этого вашего… видела, но хоть убей…

— Да как ты могла его видеть⁈ — вспылил Петя, тебе же уже сто раз сказано, мы вообще не отсюда. Ты же сама видишь, в какой мы одежде. И вообще.

— Тоже мне невидаль — эта ваша одежда. Почему вы, городские, всегда хвастаетесь одеждой? Больше, что ли нечем? — Катя сказала это беззлобно, но Петя демонстративно отвернулся.

— Ну вот, обиделся еще. Значит, правду говорю.

— Ничего я не обиделся.

— А то, что вы из другой… ну может и из другой. Только что теперь? Даже если вы вообще из этой… как ее… Новой Зеландии… разве это нам поможет?

И правда, подумал Витя… несмотря на все те знания, которыми они вроде как обладали, вряд ли что-то помогло бы им выжить именно сейчас.

Давид поднял руку и голоса стихли.

— В общем, я долго просидел там в лощине, потом через час или полтора дверь наконец открылась и на крыльца вышла Лиза, а за ней Червяков. Он закурил и показал ей на туалет возле ограды, туда она и направилась. Я успел спрятаться позади.

— Ты с ней говорил? — Денис чуть ли не умоляюще посмотрел на Давида.

— Да. Когда она зашла внутрь, я спросил, не трогал ли ее Червяков и все ли с ней нормально. Она сказала, да, все хорошо. Тогда я сказал, что смогу отвлечь Червякова и ей нужно будет отбежать в лес и там мы уже вместе доберемся до нашего дома…

Воцарилось молчание.

— И что она… ответила?

— Она сказала нет. Отказалась. Мол, Червяков и те ребята, их там, кстати, четверо в доме, нас догонят и убьют. Но мне показалось… — он посмотрел на Дениса, — … показалось, что она… в общем, есть такое, будто бы жертва начинает испытывать к преступнику жалость и все такое. Покрывает и помогает ему. Это не значит, что она на его стороне… просто такая психология… жертвы. Людям в минуты отчаяния кажется, что если они будут потакать, то преступник проявит к ним милосердие, будет добрее, что ли с ними. Это я к тому, чтобы ты не расстраивался… — Давид в упор посмотрел на Дениса. Тот опустил голову. В уцелевшей линзе на его очках плясало пламя свечи, а в углу второго глаза застыла слезинка.

— Все нормально… просто… я переживаю за нее.

Витя положил руку на плечо друга.

— Все обойдется, я уверен. Она вернется.

— Но… она не сказала мне самого главного. — Давид покачал головой. — Я сидел с боковой стороны дома, подобрался совсем близко, под самые окна и слышал их разговор. — Они обсуждали… — он замер, оглядел друзей и сказал: — как на нас напасть и забрать некоторые вещи, которые наверняка понравятся этим бандитам. Она не сказала мне об этом, хотя могла предупредить. Просто намекнуть. Может быть, была в шоке и забыла…

Денис судорожно вздохнул.

— Какие вещи? — встрепенулся Петя.

— Да все, что может им приглянутся в сорок первом году. Сами подумайте. Петькин приемник. Фотоаппарат Вити. Электронные часы. Это же все для них несметные… сокровища. Можно продать за огромные деньги.

— Почему же она тебе не сказала?.. — дрожащим голосом спросила Лена.

— Не знаю… даже когда я… — Давид вдруг спохватился, поднялся со стула, похлопал себя по карманам, потом засунул руку под свитер и вытянул сложенный вчетверо, изрядно помятый листок серого цвета. — Я нашел это в сарае, не знаю, что они там делали, штук двадцать таких листовок. Может быть, их нужно было наклеить на видных местах, да кто-то не сделал свою работу.

Витя взял листовку, осторожно развернул ее. Сверху крупными буквами виднелась выцветшая надпись: «Внимание, розыск». Дальше, под заголовком шел текст: «За совершение тяжких и особо тяжких преступлений и побег из колонии для малолетних преступников разыскивается гр. Н. На вид 15–16 лет, но может выглядеть моложе. Стрижка короткая ежик, лицо вытянутое, лошадиное, левый глаз имеет шрам с наружной стороны, из-за чего кажется меньше правого. Других особых примет не имеется. При задержании может оказать сопротивление. Хитер, умен и изворотлив. Обладает знаниями лженаук, которыми щеголяет и может произвести впечатление. Может притворяться дебильным или юродивым, умственно отсталым, отлично знает психологию и слабые места людей. Способен на особую жестокость и цинизм. Физически очень силен. Место жительства неизвестно».

Витя прочитал текст вслух. В самом конце его голос отчетливо дрожал. Потом его взгляд переместился ниже, где располагался нарисованный от руки портрет преступника. По животу разлилась неприятная, покалывающая боль. С бумаги на них смотрел Червяков. Слегка другой, еще более худой, с коротким ежиком вместо длинных волос «под хиппи», но, без сомнения, это был он.

— Теперь я вспомнила, где его видела. На нашем сельпо года три назад висела точно такая же листовка. Поэтому я сразу и не вспомнила, давно дело было, выветрилось из головы. Но это точно он. Только волосы у вашего сейчас длинные, как у Робинзона Крузо на необитаемом острове. В наших краях так никто не стрижется.

— А у нас хулиганы и хиппи так ходят, — сказал Денис и быстро посмотрел на Катю.

— Хиппи? Это что еще такое? Никогда не слышала…

— Это… — Денис покачал головой.

— Это еще не скоро будет… — сказал Петя.

— Патлатые, в грязных джинсах, бренчат в подъездах и парках на гитаре и пьют вино. Но они не опасные… даже наоборот… — Лена взяла у Дениса пожелтевший листок и всмотрелась в корявый портрет, — … в отличие от этого. Она прочитала текст над изображением и ее передернуло. — А что значит «особо тяжкие преступления»?

— Убийства, — хмуро ответил Витя. — И еще, что похуже.

— Похуже? — Лена затряслась от страха. — Что же может быть хуже?

Петя забрал у нее листовку.

— Когда он пришел к нам в класс, я сразу подумал, что с ним что-то не так. Но директриса так его представляла, помните? Нужно дать шанс, встал на путь исправления, подтянуть, трудные условия… помню даже прослезился. Да и он выглядел как побитая собака. Эти штаны по щиколотку, драные кеды на босу ногу… помните, как девчонки стали бегать за ним, чтобы помочь?

— Это потому, что вместо второго года его хотели сразу отправить назад, в спецшколу, откуда он и пришел. Так он притворился паинькой. Забыли, как дрожал его голос у доски, когда он рассказывал, почему ему не дается учеба и что зверски замученные и выпотрошенные кошки на мусорке за школой — это клевета и навет. Хотя я слышал, как старшеклассники в туалете шептались, что такого еще никогда не видели. Но рассказать директору никто не решился. Один вроде как даже случайно видел это все. Пацаны говорили, что этот… ну… твой друг, за которого ты заступился… он видел все это, — Давид пожал плечами.

Витя похолодел.

«Так вот за что его били! — подумал он. — Чтобы он не дай бог не пошел и не рассказал все отцу или директору… тогда все сходится…»

— Может быть… он видел еще что-нибудь… кроме кошек…

Почти вся школа в прошлом году говорила о зверски замученных животных, найденных дворником на школьной мусорке. Приехала милиция и даже видавшие виды опера качали головами. Однако найти виновного не удалось, а потом на районе начались и вовсе ужасающие события и кошки как-то забылись.

— Может быть, это просто похожий на него подросток? — покачала головой Лена. — Бывают же совпадения, даже близнецы на разных сторонах планеты обнаруживаются…

— Это он, — твердо ответила Катя. — Видите, левый глаз будто бы слегка прикрыт и там небольшой шрам, — она показала на портрет. — У вашего точно такой же глаз, будто бы подбитый.

— Точно, — ахнул Петя. — Я сразу-то и не заметил. Он хвастался, что получил ранение в драке. Но мы то все знали, что его цапнула та кошка с мусорки. Оставила отметину.

В подвале повисла тишина.

— Как это может быть? — первым спросил Витя.

— Но ведь мы здесь… — ответил ему Давид. — Значит, все-таки может.

— Если все что ты рассказал — правда, нам нельзя тут оставаться. Они могут нагрянуть уже сегодня ночью, — сказала Катя.

— И какие будут предложения? — Петя с сомнением посмотрел на крышку люка, отрезавшую их от внешнего мира.

— Вариантов немного. Точнее — один единственный. Мы идем в Москву.

Глава 13

1984 год

— Школу атакуют родители, по крайней мере, человек пятнадцать взломали калитку, проникли внутрь и пытаются выяснить, почему их дети до сих пор не вернулись домой, — прошелестел бесцветным голосом водитель черной Волги. — Они вызывали милицию, но с этим мы и сами справимся. А вот с родителями… вряд ли.

Белов посмотрел на шофера, будто бы тот подсунул ему гадюку на сиденье.

— На что вы намекаете?

— Я ни на что не намекаю, но на данный момент в операцию посвящен строго ограниченный круг людей. Вы среди них и на данный момент именно вы ближе всех находитесь. К тому же обладаете всей полнотой информации.

«Ой ли, — подумал Белов. — Хоть мне ты мог бы не свистеть про полноту…»

— Поэтому оперштаб принял решение направить вас в школу, чтобы урегулировать ситуацию. Родителей нужно успокоить и отправить по домам.

Иван Белов почувствовал, как в глубине души разгорается если не пламя, то уж приличный огонь возмущения — точно.

— Успокоить? И что я им скажу, по-вашему? — он покачал головой, когда черная «Волга», взвизгнув новенькой резиной, отъехала от комиссионки, директора которого опрашивал Белов.

«Магнитофон… — пронеслось в голове. — Как его найти?»

— Что вы сказали? — спросил водитель, вглядываясь в пустынную, покрытую туманной изморосью улицу.

— Я ничего не сказал. Я спросил, что по мнению оперштаба я должен сообщить родителям? Дети задерживаются? Сломался автобус? Или им так понравилась игра, что они решили остаться еще на пару дней? — злорадным тоном спросил Белов.

— Вы опытный оперативный работник. Иначе бы вас тут не было. Сейчас сложная ситуация, в которой главное — не допустить паники. Руководство всецело полагается на вас, Иван Алексеевич. Дело… — шофер резко вывернул руль, чтобы объехать яму, вырытую дорожными рабочими, — … дело государственной важности, — закончил он плотно сжатыми губами. — Надеюсь, вы меня понимаете.

Белов крепко сжал зубы.

«Они решили скрывать до-последнего… — подумал он. — Что ж…» Он вновь подумал о той видеозаписи, которую отправил самому себе с Главпочтамта. Рано или поздно, они до нее доберутся. Если, конечно, не забудут в суматохе и не произойдет чего-то экстраординарного. Например, школьники все-таки найдутся, во что лично Белов с каждой секундой верил все меньше, и дело будет закрыто и, разумеется, строго засекречено.

Однако, как человек, не первый год работавший в органах, он прекрасно понимал, что успокоить родителей нужно. Иначе паника, как снежный ком, как тротиловый заряд — быстрее света распространится по всей столице и если не принять мер, то и по всему Союзу. Дело трех-четырех дней. Разумеется, таким событием воспользуются многочисленные недруги СССР, с тем чтобы побольнее уколоть страну, извратив суть события до неузнаваемости — это, во-первых, а во-вторых, что еще более важно, попытаться отыскать истинные причины исчезновения большой группы школьников буквально в черте столицы. Научные эксперименты, проводимые Советами? Взрыв? Не дай бог, захват заложников? Версии начнут множиться одна другой краше и опаснее. Допустить этого было никак нельзя.

— Мне понадобится прямая линия с воинской частью, командованием и оперштабом. Пока я буду говорить с родителями, пусть срочно организуют несколько школьников, которые без паники, твердо и четко скажут, что с ними все хорошо, они накормлены, напоены и сами попросили продлить им игру, а в данный момент опробуют солдатский быт в новых казармах. Руководство части пошло им навстречу. Генерал Артемьев лично должен будет сказать кому-нибудь из родителей, что в качестве исключения он приказал продлить «Зарницу» до утра. Городской отдел народного образования пошел навстречу и ввиду важности события сделал понедельник для принимающих участие в игре школьников выходным днем, официально освободив их от занятий.

Шофер повернул к школе, посмотрел на Белова и молча кивнул.

— Будет сделано.

В темноте Белов заметил, как к школе идут люди — по одному, по двое — а на ступенях центрального входа, освещаемого слабой лампочкой, столпилось человек пятнадцать. При виде этой картины у него засосало под ложечкой. Он привык иметь дело с преступниками, рецидивистами, ворами и хулиганами, но… чтобы убеждать толпу родителей, которые ни живы, ни мертвы от страха за своих детей — такое было впервые.

У школьных ворот «Волга» резко затормозила.

— Справитесь? — сухо спросил комитетчик.

Белов ничего не ответил и кивнул на трубку радиотелефона.

— Главное, чтобы вы справились. И постарайтесь побыстрее. Долго я их удерживать не смогу.

Белов похлопал себя по карману, пачка сигарет была на месте. Несмотря на то, что ему предстояла встреча далеко не с опасными преступниками, он заметно нервничал. Выудив двумя пальцами сигарету, он сунул ее в уголок рта и распахнул дверь автомобиля.

Несмотря на то, что он был здесь всего несколько часов назад, у него возникло странное и не самое приятное ощущение, что с тех прошло много-много лет. Белов поспешил закурить. Втянув терпкий дым, мужчина шагнул вперед и обнаружил, что калитка, прежде закрытая, теперь распахнута настежь, а замок болтается на сломанной дужке.

Когда он поравнялся с ней, навстречу прошмыгнул мужчина в сером плаще и такой же невзрачной кепке. Белов успел подумать, что одним меньше, легче будет беседовать и убежать, как два метра спустя шлейф кислого амбре заставил его обернуться, но мужчина успел юркнуть в кусты и скрыться в темноте.

На подходе Белов услышал возбужденные громкие голоса.

— Где же милиция? Вы же сказали, что дозвонились дежурному!

— Да, я дозвонился, они выехали.

— Так, где же они? Уже полчаса прошло!

— Наверное… едут.

— Позвоните еще раз!

Другой, еще более нервный женский голос чуть ли не кричал:

— Почему до сих пор нет директора? Как стены красить, так она сразу тут как тут, родители помогите! А чуть дело запахло…

— Ничего не запахло! Я уверен, все хорошо, не нагнетайте!

— Вы мне рот не затыкайте!

— Я вообще на вас не смотрю!

Белов затушил сигарету в мусорном ведре и вошел внутрь.

Когда он оказался в холле, как-то сразу наступила тишина, будто бы все эти взрослые люди, стоящие небольшими группами вдоль стен, моментально поняли, кто он такой и зачем явился, хотя на вид его вряд ли можно было отличить от самих родителей.

«Только бы комитетчик успел все сделать, — подумал он, стараясь унять биение сердца. — Да и курить надо бросать…»

— Здравствуйте, товарищи родители, — сказал Белов чуть хрипловатым голосом. Он выпрямился, обвел взглядом просторный холл, наткнулся на стенгазету со звездой, которую рассматривал толстяк в коротком смешном пальто и повернулся в сторону приемной. Оттуда, как по команде начали выходить люди, — еще в кабинете они что-то говорили, но увидев мужчину с военной выправкой, стоявшего посреди холла, сразу замолкали. Их раздраженные и тревожные лица застывали, вытягивались и становились похожи на восковые маски. Он дождался, пока движение прекратится и встревоженные голоса утихнут и вновь заговорил: — Прошу минуту внимания. У меня для вас есть важное сообщение, касающееся школьников, участвующих в Зарнице.

Глава 14

1941 год

Шаров брел вперед словно во сне. Он с трудом пересек Большую Черкизовскую — поток людей, уходящих на восток, казался бесконечным. Людское море колыхалось, волновалось, вздрагивало и угрюмо двигалось вперед. Периодически от него откалывались одиночки или группы людей, останавливались в изнеможении у обочины, садились прямо на землю или на свою поклажу, огромные тюки и перевязанные коробки, тюки и сумки, если они были, и пустыми взглядами провожали толпу, рядом с которой то и дело проносились навьюченные словно верблюды автомобили. Толпа шумно вздыхала, слышались гневные возгласы, иной раз чья-то палка дотягивалась до железного корпуса, но автомобиль, натужно пыхтя выхлопной трубой, проскакивал мимо, а вслед ему неслись усталые проклятья.

Шаров наступил кому-то на ногу, потом наступили ему, толкнули и он оказался на другой стороне. Городом тут и не пахло, друг к другу теснились темные, вросшие в землю лачуги — местность стала чужой и неузнаваемой, хотя он очень старался уловить в окружающем пространстве знакомые очертания.

«Первомайская, 9», — вспомнил он адрес, который назвал ему тренер, и тут же понял, что идет в другую сторону. Нужно было вернуться назад и вместе с толпой дойти до Щелковского шоссе, потом свернуть направо и там уже искать.

Шаров с трудом заставил себя развернуться. На него вдруг разом навалились усталость, чувство голода и какая-то обреченность, а все происходящее стало казаться жутким сном накануне важного забега — такое с ним случилось и раньше, он редко запоминал эти сны, поутру испытывая лишь чувство огромного облегчения, что все оказалось миражом.

Вот и теперь, разглядывая с расстояния пятидесяти метров реку угрюмых людей, он потянулся к бедру, с силой ущипнул себя, потом еще и еще раз — замёрзшая нога почти не ощущала боли, и он чуть было не обрадовался, что это все-таки сон, и с силой прикусил язык — чтобы уж наверняка.

Резкая боль пронзила мозг, на глаза навернулись слезы. Он согнулся в три погибели, голова сильно закружилась. Новые кроссовки «Адидас» стали грязно-черного цвета и теперь вряд ли здесь кого-то могли удивить.

— Дядя, с тобой все нормально? — кто-то осторожно тронул его за руку.

Шаров с трудом разогнулся. Рядом стоял мальчик лет десяти, чуть младше его школьников. Он был одет в драное пальтишко и чумазую, сползшую набекрень шапку. Лицо перепачкано сажей и только ясные голубые глаза смотрели с любопытством и настороженностью.

— Да… — хрипло сказал Шаров. — Почти… мне бы попить… — пересохший язык еле ворочался. В голове плыл ядовитый туман. Он понял, что с трудом соображает.

Мальчик обернулся на толпу.

— Вы с ними что ли идете? Убегаете?

Шаров покачал головой.

— Нет, я… со стадиона…

— Сталина? — удивился паренек.

— Ага.

— А что вы там делали? Там же никого нет… Ой… — опомнился он. — Сейчас принесу воды…

Парень стремглав юркнул за невысокий забор, обогнул покосившийся домишко и пропал в сухих зарослях.

Шаров подумал, что тот просто сбежал, но минуты через три он услышал чавканье грязи и мальчик появился вновь. В руках он держал алюминиевый бидон.

— Вот… только понемногу… очень холодная, из колодца. Мамку будить на стал, она только что со смены пришла, — виновато сказал он. — Патроны делает для советской армии. Я бы тоже делал, но меня не берут. Сказали, что еще мелкий.

Шаров сделал длинный глоток. Вода была обжигающе холодной. У него свело скулы, а в затылке запульсировали вспышки боли.

— Ничего… еще успеешь…

— Да когда я успею… война на днях закончится… — пожал плечами мальчик. — Слышите, как наши зенитчики их бьют! — он обернулся и показал на далекие вспышки, мерцающие где-то на линии горизонта.

Шаров покачал головой.

— А… ну да… бьют… но все равно, не спеши.

— А что вы на стадионе делали?

Шаров подумал, что врать в его положении бессмысленно, к тому же мальчик явно не представлял никакой угрозы.

— Тренировался.

Брови парнишки взлетели.

— Правда, что ли? Вы спортсмен?

Шаров кивнул.

— Да, легкая атлетика. Я бегаю на средние дистанции. Пять, десять тысяч метров.

Мальчик восхищенно уставился на него.

— А как… ваша фамилия? Я… друзьям расскажу… что встретил…

— Андрей… Андрей Емельянов… — Шаров слегка смутился, назвав эту фамилию, но опробовав ее «на язык», подумал, что звучит, в общем-то вполне неплохо.

— Андрей Емельянов… — завороженно произнес его фамилию собеседник. — Я… кажется… слышал про вас по радио! Там рассказывали про знаменитых бегунов из СССР! Не может быть, это правда вы⁈ — глаза мальчика лихорадочно блестели.

— Да, — сказал Шаров. — Это правда я.

Он вдруг почувствовал, что говорит правду, не лжет. Он на самом деле был этим человеком, которого совсем не знал — Андреем Емельяновым.

— А вы… не могли бы… мне расписаться… Я быстро… мигом! — забыв про бидон, мальчик исчез так быстро, что Шаров не успел и слова сказать.

Застыв возле скромного одноэтажного домишки, он подумал, что, возможно, оставляя следы, зря так поступает, но в конце концов — он должен был отплатить этому пареньку за добро.

Тот явился еще быстрее, чем в прошлый раз. В руках у него была ученическая тетрадь с синей обложкой и карандаш.

— Вот! — запыхавшись, выпалил мальчик. — Напишите прямо тут, на первой странице!

Шаров смутился. Он не раз давал автографы, но в таких условиях — никогда. Он не знал, что писать.

— Как тебя зовут? — медленно спросил он мальчика.

Тот оглянулся на свой дом и подойдя поближе, сказал так, словно боялся, что его услышат, хотя рокот толпы заглушал все звуки.

— Николай. Степанович по батюшке. А фамилия моя Пермяков. Мама моя до войны на почте работала, я помогал ей письма разносить, а сейчас она на заводе патроны делает… я вам говорил уже. А я почту разношу. Больше некому. Все ушли на фронт. Так что… если хотите кому-нибудь отправить письмо… я могу… — он замолчал, глядя большими глазами на Шарова.

— Отправить письмо… — автоматически повторил Шаров… В голове у него что-то шевельнулось, что-то далекое, смутно-знакомое, но до того расплывчатое, что он не успел ухватить этот образ.

Он внимательно посмотрел на мальчика, потом открыл тетрадку и на первой странице написал:

«Дорогому Николаю от Андрея Емельянова с наилучшими пожеланиями. Учись хорошо, занимайся спортом и береги родителей». Подумав, дописал чуть ниже: «Бей фашистскую гадину. 15.10.1941». И ниже поставил размашистую подпись.

— Вот это да! — вырвалось у мальчика. — Сам Андрей Емельянов… — он взял тетрадку как самое дорогое сокровище мира и прижал ее к груди.

Шаров протянул ему бидончик.

— Держи. Спасибо тебе большое.

Мальчик взял бидон, но ничего не ответил, глядя во все глаза на Шарова.

— Вы точно не хотите отправить письмо кому-нибудь? — повторил он таким тоном, что у Шарова зашевелились волосы на затылке.

— Давай… я подумаю, кому, и если надумаю, то найду тебя, и ты мне поможешь.

Мальчик кивнул и ответил со всей серьезностью:

— Вот этот дом, вход со двора. Спросите почтальона Николая Степановича.

Шаров улыбнулся.

— Договорились.

Мальчик повернулся и продолжая держать тетрадку у груди, направился к дому. Шаров смотрел ему вслед.

Кому сейчас он мог бы отправить письмо? Его дед воевал с самого первого дня, но Шаров не знал ни воинской части, ни других положенных реквизитов. Да и как подписаться? «Твой внук, Илья?»

Он пожал плечами. Странное предложение отправить письмо заняло все его мысли, и он не заметил, как хмурая толпа приняла его в себя и потянула вперед, к Щелковскому шоссе.

У поворота на Первомайскую, Шаров с трудом, едва не угодив под тощую корову, которая шла вперед, не разбирая дороги, выбрался из толчеи. Глаза ее были мутными и безразличными. Старуха, которая держала поводок, огрела Шарова тонкой хворостиной.

— Куда прешь поперек, не видишь, что ли⁈ Машка, лягни его как следует!

Но Машка даже ухом не повела. Понурив голову, он прошла мимо, обдав Шарова запахом смертельно уставшего животного. Ее изможденное костлявое тело, передвигающееся на тонких ногах-шарнирах, разительно отличалось от того, что он видел буквально вчера в программе «Время», где показывали холеных животных из совхоза «Светлый путь», который стал победителем социалистического соревнования.

Шаров сморщился, сжал ключ от квартиры тренера в кулаке и в какой момент почувствовал, что если сейчас не приляжет, то упадет прямо в грязь и никто, абсолютно никто не обратит на него никакого внимания.

Левее он увидел почти незаметный переулок, ответвляющийся от Щелковского шоссе. Высокие тополя, обрамляющие его, шумели иссохшейся листвой, роняя желтые листья на черную грунтовку.

Кто-то снова толкнул его, но теперь ему было все равно, он даже не повернулся, чтобы посмотреть и шагнул вперед. Где-то здесь начиналась Первомайская, но понять это было совершенно невозможно. Справа от грунтовки за бетонным забором темнели корпуса складов, оттуда изредка доносился испуганный собачий лай, левее же петляла тропинка — она то пропадала, то вновь появлялась и Шаров, покачиваясь, направился по ней. Растворяясь в шуме ветра, глухой беспрерывный гул позади постепенно исчез.

Он прошел мимо совсем уже ветхих лачуг, погрузившихся в землю по самые окна. За ними виднелась каменная постройка — оказалось, что это магазин. Разумеется, он был закрыт. Поперек двери висел откидной железный засов с огромным амбарным замком.

У магазина торчали двое типов в кепках, один поменьше ростом, крепыш, второй среднего роста — но в темноте нельзя было в точности разобрать.

Он чуть заметно прибавил ходу, однако поравнявшись с магазином, остановился. Глядя на вывеску, Шаров медленно сунул руку во внутренний карман.

— Эй, дядя, чего ищешь тут? Потерялся, может?

— Ага, — ответил Шаров. — Тренера ищу своего.

— Тренера? — проговорил коротышка. — Интересно… что за тренер такой… нет у нас тут тренеров…

— Первомайская здесь улица?

— Ну… здесь… — парни медленно, не вынимая руки из карманов, двинулись в его сторону.

— Тренер здесь живет мой… нужно навестить…

— Тренер, говоришь… — Шаров не видел их лиц, но понял, что намерения у них недобрые. — А может и мы…

— У него лицо обожженное… целиком.

— Косой… погодь…

Парни вдруг замерли, будто уперлись в невидимую стену. Один посмотрел на другого и в их глазах промелькнул страх.

— Это же тот старик… урод, помнишь его? Говорят, он… — зашептал второй парень коротышке и схватил его за рукав. Они стали медленно отходить в тень магазина и тот, что повыше, вдруг начал креститься — суетливо и невпопад. — Мужик, ты нам зла не сделал, не ищи его, о нем молва идет недобрая, связался он не с теми людьми. Понял? Лучше уходи… пока цел.

Шаров кивнул.

— И на том спасибо.

Парни растворились в тени магазина. Из-за туч вдруг показалась полная луна и стало светлым светло. Синеватая дымка, застывшая меж тополей, светилась каким-то странным потусторонним блеском. Даже беспрерывный ветер, пронизывающий до самых костей, утих. Шаров повернулся вокруг своей оси. Улица будто бы застыла, замерла в оцепенении. Ни звука не доносилось с Щелковского шоссе, замолчали собаки, утихли сирены на западе. Он слышал только стук собственного сердца и больше ничего. Невесомые, микроскопические капли мороси оседали на его лице. Шаров встрепенулся и наваждение пропало. Луна скрылась, в спину хлестнул ветер и где-то в глубине двора тоскливо завыла собака. Он поежился.

Вдали показались трехэтажные постройки.

Шаров довольно быстро нашел дом с номером девять, отворил деревянную дверь и шагнул внутрь. Дом казался пустым, безлюдным.

Седьмая квартира располагалась на третьем этаже. На цыпочках он прокрался по скрипучей лестнице, достал ключ и вставил в замочную скважину.

Замок провернулся легко, дверь отворилась и впустила его внутрь.

В квартире было темно. Сколько секунд он стоял, вслушиваясь в биение собственного сердца? В какой-то момент ему показалось, что в квартире кто-то есть, кто-то прячется в густой темноте и он едва заставил себя устоять на месте и не броситься вниз по ступенькам.

Скорее всего, это были старые полы. Или еще что-нибудь, чем обычно пугают новых жильцов ветхие постройки.

Машинально он потянулся, чтобы найти выключатель, но тут же вспомнил, что свет включать нельзя и отдернул руку.

Через несколько минут глаза стали различать смутные контуры предметов.

Он прошел на кухню, памятуя, что на первом этаже живет одинокая старуха и стараясь ступать как можно мягче. На столе он обнаружил спички и свечу в большом бронзовом подсвечнике в виде распустившегося цветка.

Чиркнув спичкой, Шаров зажег свечу и огляделся. Обычная холостяцкая кухня, ничего особенного. Настенный шкафчик, обеденный стол, на котором горела свеча, мойка, над ней подставка для посуды и несколько тарелок. Он увидел хлебницу, и рука автоматически потянулась к ней. Он покачал головой, укоряя себя за слабость, но ничего с собой поделать не смог.

Легким движением отодвинул крышку. Внутри лежал небольшой кирпичик черного хлеба. Целый. Шаров коснулся его пальцами. Запах из хлебницы достиг ноздрей, он схватил хлеб и принялся жадно кусать, вгрызаясь в черствую мякоть и касаясь ее носом, вдыхая безумно вкусный запах, будто бы боясь, что кусок сейчас отнимут. Набив рот, он увидел стул и тяжело опустился, держа кирпич дрожащими руками прямо перед глазами.

'Хорошо, что меня никто сейчас не видит, — подумал он, тщательно пережёвывая пресный, но удивительно вкусный мякиш. Через мгновение Шаров вдруг вспомнил про детей и ему стало нестерпимо стыдно. Он медленно он положил хлеб на стол. Отщипнул еще кусочек и сказал сам себе:

— Все. Больше не трожь.

Он взял подсвечник, с трудом поднялся — ноги ныли как после серьезной тренировки и прошел в комнату, все стены которой были увешаны грамотами и наградами. На специальной полочке стояли вымпелы и памятные знаки в виде бегунов в разных позах, а рядом висела большая черно-белая фотография в рамке. Та самая, где он и Александр Андреевич стоят у арки под надписью «Стадион имени И. Сталина». Шаров в черных спортивных трусах и белой майке с эмблемой «Динамо». В руках бутылка лимонада и та самая сумочка. С деньгами. Рядом стоит тренер. Еще живой, улыбающийся, хотя в глазах застыла тревога или… даже страх. Тогда Шаров, конечно же, этого не видел. И не чувствовал. Да и как… если он ничего не помнит…

Шаров долго вглядывался в свое лицо, пытаясь воскресить в памяти те мгновения, если они вообще были, но никакого озарения на этот раз не вышло, хотя где-то в глубине его шевелились неясные, смутные чувства.

Не спуская глаз с портрета, он подошел к письменного столу, поставил на него подсвечник и отодвинув стул, сел. Потом, словно в забытьи выдвинув верхний ящик стола, рассеянно посмотрел внутрь. Там лежали ручки, карандаши, моток лески, перочинный нож и точилка, транспортир, большой циркуль, несколько тетрадок и небольшой блокнот в черной кожаной обложке.

Шаров взял его в руки, перелистнул страницы. Это была адресная книжка, тут были имена, фамилии и телефоны незнакомых ему людей: какая Лидочка Н., имя ее на первой странице было обведено несколько раз и рядом красовалось сердечко, Федор Степанович Щурко (по поводу муки), Семенихин (Динамо), портной Аарон Фельдман, зубы Яков Моисеевич, — все с телефонами, видимо, это были самые важные люди, остальные шли по алфавиту и Шаров почему-то автоматически остановился на букве «Е».

Знакомые имя и фамилия «Емельянов Андрей» красовались в гордом одиночестве. Телефона напротив фамилии не было, зато… он затаил дыхание, был адрес.

И если верить тому, что было написано в блокноте, он жил буквально в соседнем доме. Через дорогу.

Шаров медленно поднялся, подошел к окну, выходящему на проезжую часть, на миллиметр отодвинул тяжелую ткань светомаскировки и взглянул на улицу.

Точно такой же трехэтажный дом под номером двенадцать стоял чуть выше по улице. Сердце его забилось так часто, что он чуть не вскрикнул.

Это был его родной дом.

Шаров отошел от окна и сел на диван. Сумбурные мысли кипели в голове, не давая покоя. Зачем тренер дал ему ключ от своей квартиры, если знал, что его собственная совсем рядом? Он упоминал какого-то человека… не только он, но и эти парни возле магазина… возможно в той квартире небезопасно. Или тренер понимал, что Шарову, то есть… Емельянову будет куда важнее кусок хлеба, которого явно не обнаружится в давно покинутом жилище…

Со вздохом Шаров лег на диван, натянув на себя теплое вязаное покрывало. Голова кружилась, под сомкнутыми веками мелькали коровы и старухи, бегуны и тренеры, невидимый стадион взрывался овациями и приветственными криками. Потом вдруг стихло и в этой торжественной тишине раздался выстрел стартового пистолета.

Он взглянул на дорожку перед собой, оттолкнулся от стартовой черты и рванул вперед.

Глава 15

1941 год

— До Москвы от моей Сосновки двадцать семь верст, — Катя поправила всклоченные волосы, обвела взглядом школьников, обступивших ее с двух сторон. — Значит, отсюда верст пятнадцать, — это если по прямой. Но… по прямой никак нам нельзя, дорога перекрыта. Давид, — она посмотрела на тощего рыжеватого паренька, который, кажется, до сих пор еще не отогрелся. — Ты видел пост? Сколько их было?

— Я видел один — за поворотом дороги, но как только его заметил Червяков, они сразу свернули в лес — кинулись бежать со всех ног.

— Поэтому… идти придется тропками, получится… в два раза дальше. По дороге небезопасно.

— Тридцать верст что ли… это сколько километров-то? — с сомнением спросил Петя.

— Почти столько же, чуть больше, — ответила Лена, а Катя покачала головой.

— Да что ж такое… и правда, чудные вы… таких не видела в жизни, что бы не знали, что такое верста. Городские…

— Все мы знаем, — прервал ее Витя. — Но тридцать верст точно не пройдем. Даже если кто-то скажет, что в конце нас будет ждать бутылка фанты и килограмм бананов. Особенно, если учесть, что мы не отдохнули.

— Бутылка чего? Как ты сказал? — на лице Кати застыл вопросительный знак. — Хотя… бананы я видела один раз, когда ездила в город… правда, дорогие были и… какие-то зеленые…

— Это потому, что нужно их в темное место положить! — важно ответил Петя. — И тогда они дозреют. А «Фанта»… это лимонад такой шипучий…

— Если сейчас ляжем… то вряд ли сможем уже встать, — прервал его Денис. — Я так точно.

— Может, рискнем пойти по дороге? — спросила Лена. — Все-таки пятнадцать… даже если по пять километров в час, это три часа. Можно вытерпеть. Но тридцать — точно нет, — она с сомнением посмотрела на уставшие лица друзей.

— А ящик… то есть, эта шифровальная машина, которую мы свистнули у фрицев… как мы ее понесем? — вставил Витя. — Она такая… тяжелая…

— Мы ее не понесем, — вдруг сказала Катя. — За нас это сделает кое-кто посильнее.

Все разом уставились на нее.

— Что ты имеешь ввиду⁈ Оставить здесь наш трофей?

— Да. Утром, часов в пять-шесть эти хулиганы нагрянут сюда и тогда…

— Мы их сцапаем!.. — вошел в раж Петя.

Катя слегка улыбнулась, и Витя отметил, какая открытая у нее улыбка… без позерства, зазнайства, скрытых мыслей… Лена недовольно поморщилась, но Витя в темноте не заметил ее реакции.

— Если бы… боюсь, по рассказам Давида и… этому… — она кивнула на листовку с нарисованным карандашом портретом Червякова, — … они нам не по зубам. Но я уверена, что милиция давно по ним плачет. К тому же, когда они обнаружат эту штуковину, то решат, что мы скоро за ней вернемся, может быть, вышли на поиски транспортного средства, потому что вручную тащить ее тяжеловато. Поэтому они будут спешить. Значит, мы расстанемся с ней совсем ненадолго.

— Ничего не понимаю, — признался Денис.

— Проще простого! — Катя погладила машину по черным клавишам. — Они же не коллекционеры, зачем им эта шутка? На вид она очень дорогая и на рынке за нее можно выручить приличную сумму. Туда-то они и пойдут.

— Да сколько в Москве тех рынков! — резонно пробасил Петя.

— На какой угодно не пойдешь. Колхозные, конечно, есть, но такую штуковину там не продашь. Из тех, что точно работают… и где постоянно вьются темные типы… вроде вашего Червякова… ну и фамилия же у него, — Катя скривилась, — остается только один.

— Преображенский… — задумчиво сказал Петя.

— Точно, — Катя удивленно взглянула на него. — А ты откуда знаешь?

— Был с отцом… мы там… — быстро сказал Петя. — У отца какие-то дела там были, а я рядом ходил и смотрел. Вот уж точно, подозрительных личностей там дофига! Может быть, некоторые из них так и стоят там до сих пор… я сразу узнаю. Кстати, этот миниатюрный приемник… — он погладил свой рюкзак по тощему боку, — я там и купил. У спекулянтов, конечно. В магазине таких не найти. Поэтому Катя дело говорит. Они сами притащат туда эту штуку, а нам останется только увидеть их и…

— Доложить куда следует, — сказала Катя. — И важный трофей попадет по адресу.

— Заодно и бандитов схватят! — поддержал Денис.

Идея захватила их и еще минут пятнадцать они обсуждали, как именно будут выслеживать хулиганов, что сделают, когда увидят и как при этом оставаться незамеченными. В конце концов остался главный вопрос — как же все-таки добраться побыстрее до столицы и, второе — где остановиться, когда они дойдут. Никто вслух об этом не говорил, но каждый в глазах другого видел тщательно скрываемое сомнение — уставшие, голодные, невыспавшиеся, после ледяной купели, едва отогревшись, им снова предстоит неблизкий путь, который даже летом, при самом хорошем раскладе не показался бы легким.

— Они все были пьяные, — сказал вдруг Давид в полной тишине. — Кроме… Лизы. Она, вроде бы, не пила, хотя тоже пошатывалась. Я думаю, от усталости. А эти… парни… когда Червяков сказал про приемник… они сначала спорили и обсуждали, что еще у нас можно взять… потом разговор зашел про Червякова, куда он подевался и как все-таки ему удалось сбежать — я так и не понял, откуда именно. Следом пошли песни… разные, в основном блатные. После того, как Лиза отказалась бежать со мной и ушла в дом, вышел Бугай, он не устоял и упал в грязищу красной мордой. На шум выбежали его друзья, точнее, выползли — но и они чуть стояли на ногах. Если бы не Червяков, который мне показался самым трезвым, хотя тоже его моросило будь здоров, они бы его назад не затащили. Я потом просидел еще минут сорок, все ждал, что Лиза передумает или подаст какой-то знак. Но она так и не вышла. В общем… я думаю, у нас есть время часов до шести-семи утра. Раньше они не встанут, просто не смогут. А если судить алкашам возле пивного ларька у гастронома, часов до десяти вообще не смогут пошевелиться. Но лучше перестраховаться с запасом.

Друзья переглянулись и у Пети вырвался вздох облегчения, который, кажется, поддержали все.

— Фу-ух! Я подумал… хотел сказать, что мы не… но раз такое дело… давайте быстро ложиться. Но сразу скажу… я подняться не смогу.

— Сколько сейчас времени? — спросил Витя.

Катя посмотрела в сторону задраенной крышки подполья.

— Часов одиннадцать, а может и полночь уже.

Витя вдруг вспомнил про тренерские электронные «Casio», достал часы из потайного кармана и взглянул на экран.

— Тринадцать тридцать семь… — пробормотал он, глядя как мерцают цифры секунд — «58…59…58…58…59…»

— Что это у тебя такое? — Катя невольно протянула руку, указывая на странный механизм.

Витя сжал ладонь, зажмурился, потом разжал ее.

— Это… часы… тринадцать тридцать семь…

— Никогда таких не видела.

— Японские, — важно вставил Петя. — Это нашего командира. Они даже с мелодией… Витька, покажи, как они играют!

Витя покачал головой — не следовало Пете лезть со своими советами, но деваться было некуда. Он нажал три кнопки одновременно и заиграла мелодия «Калинка-Малинка». Нажал еще раз — раздался знакомый напев из «Подмосковных вечеров».

Витя посмотрел на Катю, ее глаза расширились от удивления. Но когда началась следующая мелодия, все ребята чуть ли не по команде вздрогнули — встрепенулся даже Петя, который уже прилег на расстеленный топчан. Не узнать ее было невозможно и так было странно слышать ее именно здесь, в это время. «День победы». Откуда она взялась в японских часах — оставалось только догадываться, — возможно, они были сделаны по заказу специально для русских, а может быть, японцам нравились эти песни. На этот вопрос никто не знал ответа.

— Что… это за песня? — тихо спросила Катя. В ее глазах стояли слезы, хотя никаких слов там, естественно, не было, да и звук, однообразный и занудный, как писк комара, практически на одной ноте — совсем не располагал к прослушиванию.

Никто ей не ответил. Витя с Леной переглянулись и, дослушав тридцатисекундный отрывок, он остановил дальнейшее воспроизведение.

— Эта песня… будет играть, когда мы победим… — сказал тихо Витя.

Воцарившееся молчание нарушил Денис.

— Давайте уже спать… — он взмахнул проеденным молью овчинным тулупом. Они примостились рядом друг с другом, закутавшись в тряпье.

— Спокойной ночи, — сказал Петя. — Надеюсь, утро будет добрым.

Девочки легли друг с другом чуть сбоку. Катя приподнялась и задула свечу.

Наступила густая тишина, в которой каждый думал об одном и том же — нужно побыстрее постараться уснуть и почти наверняка завтра, когда они проснутся, их уже найдут. Они услышат топот ног по скрипучему полу, мужские голоса будут выкрикивать и звать их по именам и фамилиям, над лесом зависнут поисковые вертолеты — стрекот их лопастей, также как и настойчивые призывы из громкоговорителей заставят зарничников стремглав забраться по лестнице и появиться перед изумленными спасателями.

Никто не услышал тихий голос Кати, потому что все заснули почти мгновенно — так хотелось им попасть назад, домой, в свое время, в свой дом, свою кровать и к своей маме.

— Ни у кого нет таких часов… я таких никогда не видела, это невозможно, чтобы маленькие часы играли… словно… словно большое радио, как патефон… значит, вы и правда… оттуда? Вы — из будущего?

Но никто ей не ответил.

Она долго лежала в темноте, сон не шел ей. Он вспоминала, как увидела странных ребят, сидя с удочкой на берегу ручья. Она не испугалась, лишь пытливым взглядом отметила, что они явно не местные, причем скорее всего, даже не городские — тех сразу видно, заносчивые, горделивые, не все конечно, но… эти были совсем другие. Как будто… с другой планеты.

Она вздохнула и вновь припомнила торжественную мелодию, которая заставила всколыхнуться ее грудь. И песню эту она тоже никогда не слышала. Как он сказал? Витя… «Ее будут играть, когда мы победим…»

Она представила, как из больших громкоговорителей над сельпо разлетаются раскатистые звуки марша, люди смотрят друг на друга, плачут, целуются и улыбаются. Все счастливы… потому что, наконец… наконец война закончилась…

По спине и ногам у нее побежали мурашки.

Мелодия захватила ее полностью, понесла над шумящим лесом, темными облаками, вспыхивающими разрывами зенитных снарядов, над бесконечными полями, усеянными воронками и горящей техникой, разрушенными городами и селами — и поднимая все выше, выше, наконец воспрянула, озарила ярким солнечным светом. Впервые с того дня, как началась война, Катя уснула, улыбаясь.

* * *

— Подъем… подъем… в школу опоздаешь… — кто-то тормошил Витю за плечо.

— Ма-ам… еще пять минуточек, — он вытянул онемевшие ноги. Постель под ним была какая-то жутко неудобная, будто каменная. Попытался перевернуться, но сделать это оказалось совсем не просто — скрюченное тело отказывалось повиноваться.

Он открыл один глаз, чтобы посмотреть, рассвело ли за окном, но никакого окна не обнаружил. Пришлось открыть второй. Но и тот особо не помог. Вокруг стояла кромешная тьма.

— Ма-ам… — позвал Витя, почувствовав, как страх обволакивает мозг и леденит живот.

Он вдруг вспомнил вчерашний день, казавшийся сном, до самой последней детали — автобус, воинская часть со звездами на воротах, хмурый плац, продуваемый всеми ветрами и… отличное настроение. Но что-то потом произошло, отчего настроение это словно бы накрыло серой пеленой, а потом день и вовсе почернел, превратившись в черно-белое кино «про войну». Вспомнил, как они бежали с тяжелым ящиком, тянули его по ледяному ручью, спускались в подвал, вспомнил как электронные часы, остановившиеся на отметке «13:37» заиграли «День Победы»… а потом он провалился в сон.

— Это я, Катя… — сказал в темноте мягкий голос. Кажется, она сама испугалась реакции на свою шутку. — Нужно вставать и уходить. Скоро рассвет.

— А… нас еще не нашли? — послышался Петин сонный голос.

— Нет, — ответила Катя так же тихо. — Вас не нашли. — В ее голосе появились какие-то новые нотки. Витя не сразу уловил их, но потом вдруг понял, что она обращается к ним по-другому, без обычной насмешливости.

Они собрались за пять минут — собирать особо было нечего. Заспанные и едва переставляющие ноги.

— Аппарат поднимем наверх, — сказала Катя. — Поставим под стол и накроем чем-нибудь. Чтобы не так бросался в глаза.

Печь была почти холодной. Они собрались за столом, разделили оставшиеся кусочки хлеба и печенья, затем вскрыли тушенку — каждому по банке, чтобы не делить и как следует позавтракать.

— Никогда целиком не ел банку тушенки, — признался Петя, уплетая аппетитное мясо за обе щеки. — А так всегда хотелось.

Пристроив шифровальный аппарат под столом, они взяли сумки и столпились у двери.

— Нет, — сказала Катя. — Давайте назад к столу. Присядем на дорожку.

Витя незаметно улыбнулся. Так всегда говорила мама перед дальней дорогой. И когда провожали отца в Афган, тоже сидели на кухне в тихой торжественной тишине.

Пришлось вернуться к столу. Минута показалась ему бесконечной.

— Все, идем, — сказала Катя.

Они высыпали наружу. Утренний холодок пощипывал щеки. Далеко на востоке розовела тонкая полоска рассвета. Небо расчистилось от туч и выглядело как огромная модель планетария: в прозрачной тишине яркие звездочки, словно приклеенные к иссиня-черному бархату, перемигивались друг с другом загадочным шифром.

Витя подумал, что никогда не видел такого огромного звёздного неба. В городе оно казалось тусклым, неживым. Здесь же, вдали от ярких источников света, оно выглядело загадочным и пронзительно бесконечным, как время и как сама жизнь.

Он вздохнул. К нему подошла Лена, и сама взяла его за руку.

— Вить, думаешь, все будет хорошо?

Он посмотрел на нее, заспанную и такую красивую, словно та самая утренняя звезда, мерцающая с небосклона.

— Да.

— А что там будет в городе?

— Не знаю. Наверное… мы кого-нибудь найдем, кто нам поможет… поможет вернуть нас назад.

— Думаешь, это возможно? Я никогда о таком не читала, чтобы кто-то вот так как мы…

— Если мы как-то сюда попали… значит, можно и вернуться. Ведь… — он вдруг вспомнил ориентировку с корявым портретом Червякова. — Ведь… Червяков как-то смог попасть к нам отсюда. Может быть, он знает, как? — он произнес это задумчиво и Лена кивнула, видимо, уловив его мысль.

— Здесь мы не сможем его… поймать, — тихо сказала она. — Силы не равны. Но… может быть там… на рынке? И если найдем Илью Андреевича…

— Сможем его поймать. И заставить рассказать, как он это проделал.

Витя не заметил, что Денис слушает их разговор.

— Скорее всего, это единственный выход… — сказал он медленно, снял очки и подышав на уцелевшую линзу, протер ее рукавом. — Нужно обсудить со всеми…

Витя кивнул.

Последней из дома показалась Катя. На ручку засова с обратной стороны она нацепила длинную нитку, прикрыла дверь и потянула. Засов щелкнул, но до конца не закрылся. Если дернуть как следует, он тут же откроется.

— Так у них не возникнет сомнение, что все как-то слишком просто, — сказала она.

Они сделали приличную петлю по лесу, чтобы сбить следы. Петя плелся последним. Ему пришлось оставить свой приемник на столе — для убедительности, что отряд где-то поблизости и скоро вернется. К тому же Катя сказала, что, если их поймают с этим устройством, пощады не будет. Взрослым за несданное радио грозил чуть ли не расстрел.

— Да вернем мы твою игрушку! — убеждал его Давид, хлопая по плечу.

— Ага… сказать, сколько оно стоило? Мне отец голову оторвет, если узнает, что я его не забыл, а оставил специально! Это же идиотизм!

— Не идиотизм, а холодный расчет! — парировал Денис. — А вообще… купишь еще один. Сейчас каждый год новые модели выходят, и каждый раз меньше предыдущего. А еще лучше — магнитофон. Кассетный…

Витя бросил быстрый взгляд на одноклассника.

— Магнитофон у меня и так есть, — сказал Петя. — Как раз кассетный… ничего особенного.

— Ну так чего тебе ныть тогда, — хохотнул Денис.

— Я и не ною.

— А вот и ноешь!

— Тише, — цыкнула Катя. — Вы же не на базаре, а в лесу! Забыли, как за нами вчера гнались фрицы?

Отряд притих.

Вдали, в лесной прорехе мелькнула дорога.

— Ну что, рискнем? — спросила Катя, уперев руки в бока.

Все дружно закивали.

— Тогда внимательно слушайте! Как только я подаю сигнал, все разом несемся в лес и прячемся! Понятно?

— Да!

Никому не хотелось пробираться сквозь лесную чащу, мокрую, холодную и враждебную.

— А может быть, — вдруг сказал Петя, — придем сейчас в город, а там все по-прежнему… вот юмор будет!

Хотя они понимали, что по-прежнему не может быть никак, все кроме Кати взглянули на Петю с надеждой.

Катя пожала плечами.

— Боюсь… Нет… пока вы не найдете путь назад, ничего по-прежнему не будет.

— А ты… — спросила Лена… — ты хотела бы пойти с нами? Если вдруг отыщется путь назад?

— С вами? Куда?

— Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый год.

Катя остановилась и посмотрела на Лену, словно пытаясь разглядеть в ней тот самый год — далекий и непонятный, хотя его представители, если верить их словам, стояли прямо перед ней.

Ребята замерли, ожидая ее ответа.

— Странный вопрос. Не знаю… даже если бы это было правдой… то есть, это правда, но если так повернулось… я… не знаю. Страшно… У вас там такие штуки… которых у нас еще не изобрели… и все какое-то странное… даже часы эти… лучше пойдем быстрее, — сказала она.

Давид кивнул.

— Всему свое время… время рождаться и… — он не закончил фразу, потому что вдали что-то ухнуло, потом еще, и тишина, такая спокойная и мирная вдруг вскипела, заставив ускорить шаг.

Они выбежали на дорогу — она была пуста в обе стороны.

— Туда, — скомандовала Катя, показав рукой на восток. — Смотрите в оба, если видите грузовик, сразу в лес!

Они шли около часа, прежде чем показался первый ряд противотанковых ежей.

— Вот они… — тихо сказал Давид. — Здесь Лиза зацепилась ногой… осторожно, колючая проволока между ними.

— Вот это да… — потрясенно произнес Петя. — Я такие только в кино видел.

— И я… — признался Витя.

— Какие они… — Лена протянула руку, прикоснулась к ржавой железяке и тут же отдернула кисть, — … страшные.

Они двинулись дальше и вскоре Давид указал на едва заметную тропку, убегающую в лес.

— Мы свернули на эту тропинку. Здесь примерно еще километров семь до того дома, где они спрятались.

— Лишь бы с ними не встретиться… — прошептала Лена.

— За поворотом пост! — вспомнил вдруг Давид и в подтверждение его слов послышался урчащий звук мотора.

Ребята оцепенели. И хотя Катя десяток раз повторила, что при виде любого транспорта нужно немедленно бежать в лес, их словно столбняк хватил.

— Тикаем! — горячо зашептала Катя, пытаясь поймать за рукава тех, до кого могла дотянутся. — Петя, Витя! Денис! — Она сгребала их в охапку и тянула через неглубокую канаву в подлесок, обрамленный высокими сухими кустами.

Лена замешкалась на дороге — она двинулась прямо, навстречу усиливавшемуся звуку, потом остановилась, снова дернулась — желание бежать боролось в ней с инстинктом самосохранения.

Может быть, там в машине наши! — думала она. — Искали нас всю ночь, а мы будем от них прятаться⁈ Точь-в-точь как рассказывал Давид про Червякова и Лизу. Но ведь у Червякова был резон убегать, ему теперь одна дорога — в колонию. А мы? Зачем нам-то убегать?

Витя с трудом вырвался из цепкой хватки Кати и чувствуя, как тяжелеют ноги, ринулся за одноклассницей. Она так и стояла, глядя на изгиб дороги, откуда вот-вот должна была появиться машина.

Рокот мотора нарастал, а Вите казалось, что он бежит все медленнее. Волосы Лены выбились из-под шапки и развевались на ветру.

— Ви-и-итя! Назад!!! — услышал он позади себя хриплый, больше похожий на стон крик.

Грудь сдавило. До Лены было метров пять, и он почувствовал, что ноги вязнут в мокрой податливой траве, не давая ступить и шагу. Время почти остановилась.

Он открыл рот, чтобы закричать ей, вывести из этого жуткого оцепенения, но не успел. Лена взмахнула руками, будто что-то решив для себя и неожиданно легко, будто бы и не было вчерашнего похода и ночного побега по ручью — ринулась навстречу грузовику. Его зеленая морда, трясясь и подпрыгивая на ухабах, показалась из-за поворота.

Витя замер. Сердце его перестало биться. Еще какое-то мгновение он стоял, глядя, как Лена словно пушинка летит вперед, а потом повернулся, чуть присел и бросился назад, в лес.

В голове пульсировала одна единственная мысль: «Может быть, все-таки, Лена поступила правильно и через каких-то пять минут мы все вместе поедем домой и даже успеем к первому уроку…»

Он услышал, как заскрипели тормоза, грузовик фыркнул, шины проелозили по гравию и через мгновение замерли. Сквозь шум работающего двигателя послышался сердитый мужской голос.

Глава 16

1984 год

— Получается, из всего класса только Илья Шкет не поехал на Зарницу? — Белов взглянул на директрису, которая примчалась через пять минут после того, как последний родитель отошел от черной «Волги».

Страсти улеглись. Ему удалось утихомирить толпу и сквозь лобовое стекло он поймал одобрительный взгляд комитетчика. Главным образом на родителей подействовал генеральский бас — командующий Московским военным округом Артемьев сообщил одной из родительниц — нервной даме с копной светлых волос, что своим приказом продлил Зарницу на один день, дети накормлены, напоены и обеспечены всем необходимым и даже больше. В общем, с ними все в порядке, они в самом надежном месте на планете под неусыпной охраной лучшей в мире армии. Несколько ребят произнесли в трубку заученные фразы, что с ними все хорошо, волноваться ни о чем не стоит, кормят очень вкусно — на выбор гречневая каша с мясом или картофельное пюре с огромными котлетами, салат из свежей капусты, пирожки, а на десерт кексы, компот или чай. Также, по желанию — музей боевой славы (но никто идти не захотел), настольный теннис (пошла часть мальчишек), и посещение медсанчасти, где под руководством начальницы можно научиться оказанию первой помощи, наложению гипса, остановке кровотечений и прочим премудростям. Часть девочек пошла туда, а часть — направилась вместе с поварами постигать премудрости армейской готовки. Словом, скучать не пришлось. Гвоздем же программы, как поведал Сева Шанцев, стало изучение приемов самообороны самбо под руководством командира разведывательного подразделения. Они бы с радостью задержались тут и на недельку, если бы можно было.

На вопрос родителей, почему не предупредили раньше, последовал лаконичный ответ, — пытались, но всех предупредить не смогли. Чьих-то телефонов не нашли, кого-то при обзвоне не было дома, а в каких-то квартирах телефон и вовсе отсутствовал. Но теперь, когда родителей поставили в известность, у командования и «Гороно» просьба — предупредить тех, кто еще не знает, что дети задержатся на сутки и по возможности обойти родителей без телефонов. Разумеется, на двери школы в самое ближайшее время будет вывешено объявление.

— Извините, я была…

Белов знал, где она была — у любовника, начальника одного из отделов в Минстрое — потому так долго ее искали и когда все же нашли, удивлению этого женатого товарища не было предела. Но сейчас никто не собирался читать ей нотации.

— Давайте сразу к делу.

— Да… — она покраснела, но быстро собралась. — После обеда мне позвонили из пожарной части. Выяснилось, что у одного из наших учеников случилось ЧП — частично сгорела квартира, но, к счастью… обошлось без жертв. Как пояснил мальчик… Илья Шкет… кто-то позвонил рано утром… примерно около восьми и предупредил, что лучше ему никуда не ездить, потому что может случиться несчастье. Дословно он не запомнил разговор, но командир пожарного отряда сказал мне, что скорее всего это — выходка наших хулиганов, так что, мол, ищите у себя. Но я-то знаю, кто у нас хулиганы… и кто способен на такое… — она посмотрела на Белова, словно он тоже должен был это знать.

— Кто?

— Ну… не хулиганы, конечно… — поспешила она оправдаться, — так… бывает, шалят. Сам Илья и вся их компания, к которой в этом году присоединился еще один паренек. Формально он остался на второй год, но это потому, что мы не смогли перевести его в следующий класс. Он пришел аккурат в начале мая прошлого учебного года из трудовой воспитательной колонии, хотя признаться, это нонсенс, мы обычно таких детей не берем — они, как правило, доучиваются там, у себя. Но кто-то с очень хорошими связями ходатайствовал за этого мальчика. У него приличная рекомендация, да и в колонии он оказался, судя по всему — случайно. Остановил милицейский патруль, он не смог объяснить, куда направляется и где живет, вспылил и ударил милиционера. Не сильно, но… этого хватило.

Белов встрепенулся.

— И что… этот…

— Костя… Костя Червяков.

— Да… Червяков, он что, тоже не поехал на Зарницу? — Белов, разумеется, прекрасно помнил эту фамилию и теперь кое-что начало проясняться. По крайней мере, стало ясно, что этот парень действительно проявлял определенные наклонности и был способен украсть и гранату и, возможно, натворить дел посерьезнее. Но пока директриса не должна была знать о том, что случилось в воинской части.

— Нет, он поехал. Я звонила его родителям…

— Кто его родители?

— Обычные… отец на заводе токарь, мать… кассир в столовой. Они приемные…

— А настоящие где?

Она пожала плечами и вздохнула.

— В его деле об этом не сказано.

— А в каких отношениях он был с… этим…

— Шкетом?

— Да.

— У них одна компания. Но я заметила, что Червяков больше сам по себе. А эти малявки для него как свита. Подай, принеси и не забывай восторгаться. Он же все-таки на два года старше.

— Даже так? — удивился Белов.

— Оставить его в старшем классе не было никакой возможности, он просто не вытягивал и мы пока решили… — Директриса снова вздохнула. Она не стала говорить оперу, что весь учительский коллектив слезно умолял выгнать этого ученика, настолько он успел всех настроить против себя, но сделать это буквально через месяц после того как он пришел, она не могла.

— Оставить его на второй год.

— Да.

— Может кто-то еще мог устроить поджог, с кем, например, конфликтовал Шкет?

— Не знаю… у нас вряд ли кто-то на это способен.

— Кроме Червякова.

Женщина устало кивнула.

— Да, но он был вместе со всеми в воинской части. Он… наверное мог.

Белов подумал, что нужно будет выяснить, откуда пришел этот Червяков в приемную семью — видимо из колонии, но тогда, что он делал до колонии. И кто просил за него — странно было ожидать, что у несовершеннолетнего хулигана вдруг обнаружились серьезные покровители.

Он глубоко задумался и не заметил, как директриса пододвинула ему чашку с дымящимся кофе.

— Растворимый, индийский, — сказала она, кивнув на жестяную баночку с надписью «Indian Instant Coffee. 100 % индийский растворимый кофе». — Сахар?

— Ложечку… — Белов автоматически размешал сахар. Ароматный кофе приятно обжег язык.

— Скажите… — сказал он и поднял взгляд на директрису, которая, кажется, начала успокаиваться. — У вас есть такой Витя… м…м… Витя Крылов. Он…

— … самый обычный мальчик. Папа герой-афганец… к сожалению, погиб при исполнении интернационального долга. Мама… — она наморщила лоб, припоминая: — … тоже обыкновенная, нормальная женщина. Витя твердый хорошист, никаких проблем с ним нет. Успевает, участвует в школьной работе.

— А драка?

В просторном кабинете с длинным столом для совещаний повисла тишина.

Директриса посмотрела на Белова непонимающе, потом кивнула и слегка нахмурилась:

— Ах да…я совсем забыла, что вы и сами из милиции… Драка… Витя проявил себя как мужественный и готовый прийти на помощь другу человек. Если бы не он…

— Парень, которого избили… — Белов перешел без паузы к главному, — он же пропал, вы в курсе? Так же как и его отец, который…

— Да… я знаю об этом… Но ничего интересного сообщить не смогу. Наш учитель труда… зарекомендовал себя только с лучшей стороны. С документами при приеме на работу никаких проблем не было. Все в порядке. Да, его сын учился в нашей школе, у мальчика небольшое психическое отклонение, заикание, но на результатах учебы это не сказывалось. Хотя, конечно… общение со сверстниками, к сожалению, затруднено.

— Может, его травили? Заставляли что-то сделать, чему он противился?

— У нас в школе это исключено, — еще более холодным тоном сказала директриса.

Ну да, конечно, — подумал Белов, отпивая ароматный кофе.

— И где они могут сейчас находиться, вы даже примерно представить не можете? Я имею ввиду…

— Нет.

Белов понял, что больше ничего интересного из нее выудить не получится.

— А у… этого парня… которого избили… у него были какие-нибудь увлечения? Шахматы, может быть… не знаю… фотография…

Она посмотрела на опера холодным взглядом.

— Учитель физики, Эльвира Григорьевна, как-то сказала мне, что Владислав очень смышленый мальчик. Несмотря на его… кхм… легкое отставание в развитии… он живо интересовался теорией Эйнштейна, гравитацией, временем… и как-то, — это тоже мне Эльвира Григорьевна рассказывала, принес на факультатив портативный радиоприемник, который сам спаял из купленных в «Радиотехнике» деталей. Он спрашивал у учительницы мнение, как можно повысить чувствительность какого-то контура… чтобы, насколько я поняла, приемник лучше ловил станции…

Белов внимательно слушал и делал краткие пометки в блокноте. Когда она заговорила про радиоприемник, он на миг задумался. Что-то проскочила в глубине памяти, но тут же исчезло. Что-то очень важное. По опыту он знал, что оно обязательно всплывает позднее, только вот времен может пройти довольно много.

— … а еще он увлекался насекомыми.

— Насекомыми? — удивился Белов.

— Да. Жуками. Шершнями. Влад постоянно носил с собой одного в спичечном коробке. Знаете… небольшой заскок что ли… детям такого рода, — она сделала акцент на последних словах, — нужен якорь, чтобы ощущать себя… в реальности.

— Ощущать себя в реальности… — медленно проговорил Белов, чувствуя, как по спине скатилась капелька пота.

— Именно. Поддерживать связь с настоящим. А то знаете, они всегда витают там, где-то… непонятно где. Вот этот жук и поддерживал его на плаву. Своего рода друг. Так как друзей у него по понятным причинам не было.

«А Витя?» — чуть не вырвалось у Белова, но он сдержался. Значит, Витя с Прокопьевым в школе скрывали свои дружеские отношения. Почему? Стыдились, или была другая причина? И тут в голову совершенно неожиданно пришла деталь, которую он смутно припомнил в ходе усыпляющего монолога директрисы и которая тут же от него ускользнула.

Рация.

Кто рассказал о найденной в подвале рации? Милиционер Попов, опознавший в ребенке, которого он достал из подвала Витю Крылова? Нет, про рацию он точно ничего не говорил. Раньше… когда он общался с дежурным комитета по радиотелефону и тот искал информацию на ЭВМ, то упомянул, что в подвале на Арбате, дом 32 после откачки экскрементов была найдена самодельная рация, которую, скорее всего использовали злоумышленники для кражи драгоценностей.

Прокопьев увлекается радиолюбительством и даже изготавливает миниатюрные радиоприемники, не стесняясь спрашивать советов учителя по физике. И правда… у кого без всяких подозрений можно уточнить такую важную информацию?

Белов улыбнулся. Пожалуй, впервые за этот день.

Наина Иосифовна встрепенулась. Она продолжала говорить, преимущественно о том, как хорошо поставлена воспитательная работа в школе, но только теперь заметила, что Белов ее почти не слушал, размышляя о чем-то о своем.

— Простите… Иван Алексеевич… может быть… коньяку? Немножко, для… здоровья…

Он поднял на нее непонимающий взгляд. Перед глазами стояла небольшая рация, хотя он никогда ее не видел. Он был уверен на девяносто девять процентов, что ее сделал Прокопьев и он там был вместе с Витей. Прикрывал тылы или был организатором… это еще предстояло узнать.

— А? Да… спасибо… почему бы и нет… — сказал Белов, глядя сквозь директрису.

Комитетчик, конечно же, унюхает и доложит куда следует. Но — плевать. Он кое-что нащупал. Что-то важное…

Наина Иосифовна подошла к сейфу, достала оттуда бутылку армянского коньяка, две рюмки и наполнила их.

— Для экстренных случаев… — она протянул ему рюмку.

Белов кивнул.

Сегодня был как раз такой.

Глава 17

1984 год

Маша покосилась на своего спутника. Сидя слева, на водительском сидении «Волги» он казался ей словно вырубленным из цельного куска гранита. Черствый, неприступный, молчаливый, если не сказать — вообще немой.

Гром едва заметно постукивал пальцами по рулю. На его лице не отражалось ни единой эмоции. Как он может сохранять спокойствие, когда его дочь в смертельной опасности? — подумала Маша, теребя пальцами карман пальто, в котором позвякивали ключи от квартиры.

— Что же нам делать? — повторила она. — Неужели так и будем сидеть, словно ничего не происходит?

Он повернул к ней хмурое лицо.

— Если им помешать, мы никогда не поймаем… убийцу. Никогда.

— А мы можем помешать?

— Не только прошлое имеет влияние на будущее. Но и наоборот. Настоящее и будущее влияют на прошлое. Все взаимосвязано. Возможно, мы и не можем помешать, но кто-то наверняка может. Тот, кто все это и организовал…

— Это какая-то чушь… как настоящее может влиять на прошлое? Существуют причинно-следственные связи…

— Таково общепринятое представление. Но оно не верное.

Навстречу вдруг выехала машина с проблесковыми маячками и спустя несколько секунд, оглашая окрестности громкой сиреной мимо пронеслась карета Скорой помощи.

— Но… может быть… — вдруг подумала она вслух, — как вы тут вообще оказались? Если это правда… ваше удостоверение… значит… вы сюда как-то попали? Как?

Гром надолго задумался. Пальцы его застыли и впились в руль. Он будто бы смотрел сквозь бездну времени и в его черных зрачках вспыхивали неясные огоньки — точно отражения безумных пожарищ, бомбардировок, сирен, разрывов зенитных снарядов и хаоса, бушующего где-то там, за невидимой стеной.

— Рынок… — вдруг сказал Гром. — Преображенский рынок. Мы… почти взяли его. Почти… я был на расстоянии вытянутой руки, когда… — он покачал головой. — Что-то случилось. Что-то пошло не так. Я очнулся в каком-то глубоком колодце, сверху крышка… потерял сознание, потом снова пришел в себя. Через некоторое время я понял, что, если не попытаюсь выбраться, умру там и никто меня не найдет. Уперся руками и ногами в кольца и стал потихоньку ползти вверх. Первый раз сорвался, потом еще раз — метров с трех… сломал руку. — Лицо его дрогнуло. — С пятой или шестой попытки я все-таки вылез наружу. Незнакомая местность. Тепло, явно не октябрь. И главное… никто не стреляет, не бомбит… Вот и все… — он замолк.

— Вы… имеете в виду колодец…

— Да. Тот самый. Дети называют его колодец Моцарта.

— Поэтому вы и устроились в гаражный кооператив, чтобы… быть рядом?

Он взглянул на нее и кивнул.

— Да. Я все время думал, как вернуться назад.

Маша глубоко вздохнула.

— Даже… несмотря…

— Даже несмотря на то, что там идет война. Это моя работа. Я должен был поймать этого гада. Но… сколько я туда не спускался впоследствии, сидел по ночам, пробовал разное… покупал самиздатовские книжки с деревенской магией и гаданиями, пробовал разные обряды… ничего. Все без толку. Даже приглашал этих знахарей, или ведунов, знаете, адреса и телефоны которых передаются из рук в руки в строжайшей тайне. Типа Ванги… Я даже к ней хотел поехать… но возникли сложности с документами. Правда… — Гром напрягся, — один все-таки сказал, что в это месте — он имел в виду колодец, происходит что-то странное. Он чувствует войну, группу школьников и… какую-то черную тень, которая надо всем этим нависла. Но… — Гром развел руками, — война тут была везде, везде взрывалось, все улицы были перекопаны… и повсюду висела эта черная тень… Так что, ничего особо нового он мне не сообщил. Разве что…

— Что? — испуганно сорвалось у Маши.

— Он сказал, что есть только один способ добиться того, что я хочу.

Маша застыла, глядя на Грома. Она предчувствовала, что ничего хорошего он не скажет и поэтому сжалась, отодвинувшись к дверце машины.

— Какой? — прошептала она.

Гром достал папиросу, воткнул прикуриватель. Дождавшись, когда тот щелкнет, вынул его и раскаленным оранжевым концом прикурил.

Густой дым заполнил салон. У Маши выступили слезы на глазах, однако она не подала виду, только слегка покрутила ручку дверного стекла.

— Мне придется… исчезнуть отсюда. Уйти. И вы мне поможете. Потому что если я застряну, если что-то пойдет не так… тогда все, точно конец.

Он выдохнул колечко дыма, которое медленно проплыло по салону и нехотя исчезло в приоткрытом окошке.

— Исчезнуть? Что вы имеете ввиду? Вы же сказали…

— Да. Колодец не помог. Может быть, он срабатывает через какие-то длительные промежутки времени. Я замерял различные показатели, радиацию, ускорение свободного падения, спускал в колодец вещи… на длительное время в надежде, что они исчезнут. И даже… — он запнулся и посмотрел на Машу тяжелым взглядом, — использовал подопытных животных… Разумеется, я кормил…

— Кого? — у Маши от страха заныло под ложечкой. — Кого вы использовали?

— Бездомного кота. Я поймал его на мусорке… Он провел в колодце почти полтора месяца. С ним все было хорошо, вы не думайте…

Маше захотелось немедленно выскочить из машины и убежать прочь от этого жуткого человека. Она с трудом удержала себя, вспомнив, что речь идет о жизни ее ребенка.

Она вдруг поймала себя на мысли, что после посещения особняка, где Гром показал ей свое удостоверение лейтенанта госбезопасности за номером 855, они сели в машину и куда-то поехали — только теперь она поняла, что они остановились возле школы ее сына.

Он указал на людей, выходящих из главного входа.

— Видите машину у забора и окружившую ее толпу?

Маша всмотрелась и, к своему изумлению, увидела знакомые лица, с которыми не раз сталкивалась на родительских собраниях.

— Это машина КГБ, видите номер «МАА», — тихо сказал Гром. — Родители пришли в школу, чтобы узнать, где их дети. Комитет любой ценой будет пытаться не допустить паники.

Со стороны пассажирского сиденья открылась дверца и оттуда вылез мужчина в черном болоньевом плаще.

Гром подался вперед. На его лице отразилось удивление и легкое замешательство.

— Неужели… Белов… — произнес Гром так тихо, что Маша едва расслышала. — Надо же!

— Вы его знаете?

— Да… не его… в общем-то… отца его хорошо знаю, потому что этот мужчина явно моложе того, моего Белова, который был моим подчиненным. Хороший человек. А Ваню… то есть, его, — Гром указал на мужчину, — видел всего пару раз, Лешка брал его на работу… Как же они похожи… одно лицо… — Гром покачал головой, словно не веря своим глазам. — Мир тесен… а Москва и подавно, — одна большая деревня. Неужели пошел в комитет? Не может быть…

Между тем Белов пропустил в салон женщину, в которой Маша узнала маму Вики Одинцовой — худощавая и нервная, с копной пергидрольных волос — он беспрестанно что-то говорила, обращаясь то к родителям, то к Белову, то к человеку на водительском сидении, которого они не видели.

Белов сунул ей в руку светлую телефонную трубку, она прижала ее к уху и тут же плечи ее опустились и мелко задрожали.

— Все плохо? — спросила Маша.

— Сейчас они дадут переговорить с теми школьниками, которые находятся в части, чтобы успокоить родителей. Думаю, это сработает, но, разумеется, только до завтра. Если завтра дети не вернутся, тогда начнутся настоящие проблемы.

Маша повернулась к Грому. На его каменном лице не отражалось ни единой эмоции.

— И вы… можете им помочь?

— Я им уже помог. Но… — он пожал плечами, — довести дело до конца не успел. Кто-то опередил меня, и я оказался заперт здесь на долгие годы. Конечно, я не сидел сложа руки, но без полномочий действовать оказалось гораздо сложнее.

— А что именно произошло с вами… там?

Гром всмотрелся в происходящее возле черной Волги. Люди обступили ее со всех сторон, вслушиваясь в разговор женщины.

— Меня пырнули ножом, закрыли на рынке в складском сарае, а вечером тело вытащили, отвезли на окраину и скинули в колодец. Очнулся я уже здесь… рана оказалась не смертельной, но глубокой. Потерял много крови.

— Вот почему милиция нашла там какие-то следы, это были ваши… по крайней мере, я это слышала.

Гром кивнул.

— Да, мои. Естественно, опознать по крови человека пока невозможно, но когда-нибудь они узнают, что это был я.

— Просто ходят слухи, что это маньяк скидывает в колодец своих жертв.

— Так и есть… это он меня туда бросил. Еще одна странность… Когда я очнулся, разумеется, карманы были пусты… все обчистили, оружие забрали, но правом кармане штанов я нашел спичечный коробок… с насекомым. Это был шершень. Гром поерзал, запустил руку в карман и вытянул оттуда истертый коробок.

Маша с ужасом взглянула на вещицу. Она терпеть не могла любых насекомых, тараканов, ос и уж тем более — шершней.

Гром аккуратно приоткрыл коробок и протянул руку к ней.

— Посмотрите, он… спит.

— Спит? — Маша опустила взгляд и увидела на дне коробка огромную осу, по которой практически нельзя было определить — жива она, мертва или же на самом деле — просто спит. Шершень, выглядевший сухим и безжизненным, не шевелился. Однако, если сейчас насекомое очнется и вылетит в салон машины, у нее случится инфаркт. В этом она была уверена.

Маша вдруг вспомнила, что Витя говорил, что Влад… тоже носит какого-то жука в спичечном коробке. Она не придала тогда этому значения и вообще пропустила мимо ушей. Подумала, — может быть, божью коровку — и совсем не удивилась.

Маша хотела сказать об этом Грому, но передумала. Никакой связи между этим взрослым мужчиной и мальчиком с задержкой развития не было и быть не могло.

— Почему они его не забрали… — задумчиво произнес Гром, вертя коробок перед глазами.

— Невелика ценность… — ответила Маша первое, что пришло в голову.

— Скорее всего, вы правы.

Он сунул коробок назад в карман.

Минут через семь блондинка вылезла из машины и что-то коротко сказала родителям. Толпа закивала, послышались удовлетворенные восклицания и почти сразу люди стали расходиться.

— Ну вот… — сказал Гром, — на этот раз у них получилось.

Из темноты вдруг выскочила взлохмаченная женщина и бросилась к калитке. Навстречу ей вышел Белов. Он буквально поймал женщину под руку. Она испугалась, отпрянула, но когда он показал ей красную корочку, кивнула и они вместе зашагали к главному входу в школу.

— Это же директор… — сказала Маша. — Наина Иосифовна.

— Я не был ни на одном родительском собрании… — Гром пожал плечами. — Не знаю, как она выглядит.

— Что ж… — сказал он, когда Белов с директором скрылись за дверью. — Пора.

— Пора? — Маша вдруг поняла, о чем он говорит и покрылась крупной гусиной кожей.

— У меня к вам только одна просьба будет… если мне не удастся… вернуться, проследите за дочкой. Не дайте забрать ее в детский дом… снова.

Маша побледнела, губы ее задрожали, она чуть не выкрикнула — «Нет, никуда вы не пойдете и ничего с собой не сделаете!», но потом перед глазами мелькнуло изможденное лицо Вити, за ним стояли его друзья и все они смотрели на крест, вздымающийся из черной земли.

— Да… — прошептала она. — Обещаю.

Глава 18

1984 год

— Товарищ генерал, разрешит…

— Васютин, отставить! Говори быстрее!

Командир части потер замерзшие руки.

— Нашли остальных…

Артемьев вскочил со стула так, что тот за ним с грохотом опрокинулся.

— Всех⁈

Васютин отрицательно качнул головой.

— Только тех, кто сбежал из столовой. Двое были внутри сгоревшего дома, а третьего пришлось догонять. Он где-то нашел старый велосипед и бросился удирать по тропинке как будто за ним медведь погнался, еле догнали. Поцарапал Андреева, порвал ему куртку, орал, живым не сдамся, в этом роде что-то. Мы подогнали буханку, загрузили их. Николаенко повез в санчасть.

— Они что там, может пьяные были? — подозрительно глянул Артемьев на комитетчика, который уже час сидел без движения на своем стуле, морщась от едкого табачного дыма.

— Никак нет, запаха не было… но они… похожи на тех, что нашли раньше — зачарованные какие-то.

— Может у вас ртуть там какая разлилась? Или еще что-нибудь токсичное? — генерал начал выходить из себя.

Всего двадцать минут назад Артемьев положил телефонную трубку на рычаг и облегченно вздохнул, а тут снова. Правдами и неправдами ему удалось успокоить родителей, которые, судя по докладу Белова, начали брать штурмом школу. Дальнейший ход событий, пусти его на самотек, представлялся совсем малоприятным.

«Этот Белов быстро соображает, — подумал Артьемев. — Такого адъютанта не помешало бы заполучить»… В случае успеха операции по поиску школьников, он хотел сделать оперу предложение, от которого тот вряд ли бы отказался. Квартира в новом доме, машина — не «Волга», конечно, но тройка или пятерка «Жигули», отдых в лучших военных санаториях, повышенная пенсия…

«В случае успеха…» — он уже и сам не знал, чем все это закончится. Два часа назад Артемьев был уверен, что вечер проведет дома перед телевизором, с юмором вспоминая воскресную прогулку в подмосковную часть. Однако, судя по лицу Васютина, все обстояло гораздо хуже.

— Подняли весь личный состав. Прочесываем лес и территорию квадрат за квадратом, — сказал тот, хмурясь. — Достали старые карты, на которых отмечены военные доты и укрепления, все до единого будут проверены. Еще… рассматриваем возможность укрытия в канализации, но это уж совсем…

Генерал покачал головой, потом взял телефонную трубку и сквозь сжатые губы сказал:

— Видишь это? В следующий раз сам будешь разговаривать с родителями. И тогда я на тебя посмотрю!

— Товарищ генерал!

— Что — товарищ генерал⁈ — не выдержал Артемьев. — Мне нужно точное время, когда будут найдены дети! Ты понял? Мы же не лесах Амазонки, не где-то посреди Тихого океана! Как, объясни, они у тебя исчезли⁈

Васютин дрогнул.

— Там… в доме…

— Что?

— Мы нашли подвал… подполье…

— И что? Пусто? Зачем ты мне об этом говоришь⁈ Мне нужны дети, Дима, ты меня слышишь⁈ Де-ти!!! — красный от злости генерал со всего маху опустил трубку на рычаг телефонного аппарата и тот жалобно звякнул.

— Они были там. В подвале.

В кабинете наступила гробовая тишина.

Комитетчик выпрямился и уставился на Васютина. Дежурный по городу Левин подпрыгнул на стуле.

— Что ты имеешь в виду — были? Когда… были?

Васютин сделал шаг назад, будто боялся, что его слова вызовут еще более негативную реакцию.

— Точно определить не представляется возможным.

Генерал побагровел.

— Ты за кого меня держишь, Васютин⁈ Устроил в части бардак и… что значит, — не представляется? Они что там — в плен попали? Год взаперти провели? Ты в своем уме?

Командир части побледнел. Как бы он ни старался сохранить хладнокровие, было видно, что нервы его на пределе.

— Там… сейчас Андреев, пытается понять, что произошло… но…

Комитетчик опасливо покосился на генерала. Тот вышел из-за стола, на ходу застегивая пуговицы кителя.

— Поехали! Пока сам не сделаешь, ничего толком не сделают, — зло бросил он. — Детей! Детей в части найти не могут! Кому скажешь, от смеха умрут! — На ходу он глянул на штатского. — Вы едете? Предупреждаю, удобств не будет!

Тот открыл рот как рыба, выкинутая на берег, и вдруг, к общей досаде, выпалил:

— Да. Я еду. Пора что-то с этим делать.

Не дожидаясь, пока он поднимется, генерал стремительным шагом вышел из кабинета. Деревянная лестница жалобно заскрипела под его весом.

У входа в штаб стоял «Урал» с коляской. Мокрое сиденье блестело желтоватым отсветом фонаря.

Артемьев влез в коляску, прикрыл ноги брезентом и, дождавшись, пока выйдет Васютин в сопровождении штатского, ухмыльнулся. Не все на «Волгах» конторе разъезжать, — подумал он, устраиваясь поудобнее.

Минут через двадцать прыжков по ухабам среди мрачного леса они выехали на довольно просторную поляну, с трех сторон окруженную высокими соснами. Мотоцикл замер возле висевшей на честном слове калитке. На шум мотора из приоткрытой двери показалась мужская фигура. Человек держал в руке фонарь, пытаясь понять, кто пожаловал.

— Приехали. Это капитан Андреев, командир разведроты.

Генерал с трудом вылез из коляски, потянулся и вдохнул осенний воздух.

— Как хорошо-то здесь… — сказал он, пытаясь рассмотреть окрестности. Однако в темноте практически ничего не было видно и генерал, аккуратно ступая по скользкой траве, направился к дому.

Андреев быстро спустился по гнилым ступенькам и вытянулся по струнке. Он явно не ожидал увидеть начальство, да еще в таком звании.

— Здравия желаю, т-щ генерал, разреш…

— Оставить, Андреев! Вольно.

Андреев продолжал стоять, словно проглотил лом.

— Ты у нас разведчик, насколько я понимаю. Где дети, Андреев?

Капитан неопределенно повел рукой в сторону двери.

— Они… тут были. Но…

— Да что б вас! Вы что, сговорились, что ли? Веди! Показывай!

Андреев поднялся по ступенькам.

— Осторожнее, тут все гнилое, товарищ…

— Сам вижу!

Они вошли в дом, за ними последовал Васютин. Штатский, который до сих пор не мог решить, стоит ли ему спускаться с заднего сиденья мотоцикла, неуклюже спрыгнул и, утопая в мокрой почве, засеменил следом.

Андреев светил генералу под ноги, чтобы тот, не дай Бог не угодил в какую-нибудь щель.

— Дом довоенный, пожар случился, видимо от попадания фугаса. Но кое-что уцелело. Когда я проводил осмотр, в углу за печкой нашел старый башмак. Он уже почти сгнил, но я всегда обращаю внимание на обувь. Она многое может рассказать…

— И что она тебе на этот раз рассказала? — Генерал поворачивал голову за движением фонаря, но ничего примечательного не видел — истлевшие, покрытые черной плесенью стены, бахрома паутины в углах, пыль, осколки стекла, черепков и домашней утвари на полу и полках, покосившееся разбитое окно, кое-как закрытое висящей набекрень ставней, покореженный стол, которому можно было дать лет сто и печь, расколотая пополам широким зияющим разломом. Если здесь кто-то и был, то никаких следов Артемьев не видел и он уже даже пожалел, что поддался эмоциям и поехал сюда, потеряв драгоценное время.

Генерал поднял с пола какой-то черепок, внимательно рассмотрел его и бросил назад под ноги.

— Товарищ генерал, вот, посмотрите на это лучше, — Андреев протянул замызганный ботинок и генерал, сдерживая отвращение двумя пальцами подцепил обувку за задник.

— Что это? — спросил он таким тоном, будто ему вручили дохлую крысу.

— Кроссовок.

Артемьев медленно поднял взгляд на капитана и Васютину показалось, что сейчас произойдет что-то нехорошее. Генерал тяжело дышал. Можно было подумать, что у него вдруг начался резкий приступ удушья или клаустрофобии — новомодного названия боязни замкнутого пространства. Однако, Васютин служил под началом Артемьева уже четвертый год и прекрасно знал, что никакая это не боязнь, а наоборот — приступ ярости, за которым может последовать короткая физическая расправа — молниеносный прямой джеб, что пропускали даже мастера рукопашки.

Андреев стоял молча, не опуская взгляда, словно заколдованная жертва перед удавом. Кроссовок в руке генерала слегка покачивался. Он был старый, гнилой, разорванный пополам, с пятки на носок свисали колыхавшиеся нити паутины. По одной из них, едва цепляясь, полз приличного размера паук.

— Товарищ генерал, — спокойным голосом сказал Андреев, — этот кроссовок пролежал здесь лет сорок, не меньше. Можете послать на экспертизу. — Он почему-то глянул на штатского, выглядывающего из-за могучего плеча генерала.

— И что мне твоя экспертиза? К чему ты клонишь, капитан, говори сразу!

— Трилистник на заднике.

— Что?

— Трилистник.

Генерал медленно приблизил кроссовок к лицу и повернул его задней стороной, чтобы рассмотреть, о чем говорит Андреев. Едва заметный под слоем застывшей грязи проглядывал голубоватый знак, знакомый каждому, кто хоть раз стоял в очереди за дефицитом.

— Адидас… — медленно, по буквам, сказал генерал.

— Да.

— Сколько… ты сказал… он…

— Лет сорок, не меньше.

Андреев подошел к генералу ближе и рукавом куртки вытер с задника грязь. Голубой трилистник теперь проявился совершенно отчетливо. Он не был миражом.

— Может быть… это кто-то из солдат… — Артемьев покосился на Васютина, но тот покачал головой. Теперь, когда луч фонаря освещал кроссовок целиком, командир части был почти уверен. Почти, потому что всегда могут быть исключения, но… не в этот раз. На днях в столовой на ужине он заметил, как Шаров с гордостью демонстрирует новенькие Адидасы ребятам из спортроты, а те, разинув рты, запоминают имена и пароли столичного фарцовщика, у которого осталась еще пара (только для своих).

— Это кроссовки Шарова, — сказал Васютин в полной тишине. — Я видел их на нем. Абсолютно новые. Белые.

Генерал перевел взгляд с подчиненного на замызганный, проеденный мышами экземпляр, в котором от новой спортивной обуви не было решительно ничего.

— Но… как это понимать?

Штатский вдруг вынырнул из-под руки генерала, раскрыв перед ним целлофановый пакет.

— Товарищ Артемьев… опустите сюда вещественное доказательство, пожалуйста, пока оно не развалилось окончательно.

Генерал замер, на шее его пульсировала жилка. Теперь он точно был уверен, что не нужно было брать этого… шустрого и незаметного представителя органов. Но… плодить врагов из-за какого-то кроссовка, пусть и очень странного, ему не хотелось. Он медленно опустил улику в пакет, и штатский сразу же его завязал и спрятал в сумку, которая появилась невесть откуда.

— Это еще не все, — спокойным голосом объявил Андреев и указал на темный угол дома. Мужчины переглянулись. — Там под сломанным ящиком, который видимо когда-то был хозяйским сундуком, обнаружился вход в подполье. Я уже спускался, если хотите… — он двинулся по диагонали за разваливающуюся печь, ступая аккуратно и мягко. Полы в доме давно сгнили и ноги то и дело проваливались сквозь доски.

— Что там? — тоном ниже спросил генерал. Нехорошее предчувствие повисло в мрачной комнате, из которой до сих пор не выветрился запах гари. — Надеюсь…

Андреев покачал головой.

— Их там нет. Но… — он сделал несколько шагов к стене и направил фонарь вниз. Там зияла рваная черная дыра, похожая на кляксу. Луч едва добивал до самого низа, но генерал успел увидеть обрывки скомканного тряпья, грязного и такого же истлевшего, как и сам дом.

— Черт… — прошептал он. — Они…

— Нет, сейчас их там нет, как нет и следов крови, насилия или чего-то подобного. Но они там были, — уверенно заявил Андреев. — Конечно, криминалисты точнее скажут, когда и кто именно тут находился… но я считаю, что здесь было пять-шесть человек, и это те самые ребята, что пропали после обеда. Те, что участвовали в Зарнице. В погребе я нашел карту игры. Вот она… — он протянул руку к покосившейся полке на уровне глаз и осторожно, словно там находился древний и очень ценный манускрипт, взял пожелтевший, обугленный с одного края лист бумаги.

Васютин шагнул ближе и застыл, разглядывая карту, которую сам же и утверждал неделей раньше. Маршрут специально был выбран самый простой, длина его составляла три с половиной километра по утоптанным тропкам с выходом на озерцо — для разнообразия. Пара оврагов для школьников не должны были вызвать затруднений. На всякий случай Васютин сам прошел по маршруту и остался доволен. На все про все, включая выполнение заданий, отдых у озера и возвращение назад школьникам отводилось два с половиной часа.

— Я сам составлял эту карту, — сказал в полной тишине подполковник. — Чертил сержант Михайлов, он занимается оформлением стендов. Это было несколько дней назад… и сегодня с утра, когда я достал готовые отпечатанные карты из ящика стола, они были совершенно новые. Белые. Чистые.

Андреев сдул пыль с карты.

— Этому листику на вид лет пятьдесят, — сказал он. — Искусственно состарить так бумагу вряд ли возможно, даже если топтаться на этом листе всем отрядом — она будет выглядеть рваной, грязной, но не старой, ветхой. как эта…

— А заранее? — вдруг вклинился штатский. — Они могли это сделать заранее?..

Васютин резко обернулся.

— На что вы намекаете?

— Я просто задаю вопрос.

— Нет, — ответил Андреев, глядя на командира. — Уверен, что это невозможно.

— Ну это мы еще выясним. Разберемся. Опустите, пожалуйста, карту в этот пакет, — штатский замер перед Андреевым. — Только осторожно!

— Что все это значит? — суровым тоном задал вопрос генерал.

Андреев отрицательно покачал головой.

— Я не эксперт. Я просто могу сказать, что дети здесь были. И видимо… очень давно. — Андреев наклонился и аккуратно поднял с пола трухлявую сумку с едва различимой надписью «Спорт» на боку. — Еще я нашел это. Там внутри школьный дневник на имя Дениса Крутова, вероятно, когда они покидали погреб, он забыл ее или не заметил в темноте. Банка тушенки… — Андреев замялся, но после секундной заминки продолжил: — Консерва старая, тысяча девятьсот тридцать девятого года выпуска, такие, разумеется, уже очень давно не продаются. Все это очень странно, как минимум.

Штатский протянул руку и неожиданно твердым голосом сказал.

— Не продаются, но на стратегических складах очень даже имеются. Дайте мне сумку.

Андреев уставился на него, но сумку не отдал и лишь после того, как генерал слегка кивнул, положил ее к ногам штатского.

— Дом опечатан. Прошу всех покинуть помещение.

Васютин в недоумении посмотрел на генерала. Тот пожал плечами.

— Кем опечатан? Вами, что ли? — произнес Андреев.

— Комитетом государственной безопасности. Надеюсь, этого хватит, чтобы вы перестали задавать глупые вопросы.

Генерал Артемьев хотел что-то сказать, но вместо этого развернулся и направился к выходу. Глаза его гневно полыхнули.

— Вот же сученок! — едва слышно ругнулся он в дверях.

— Мы едем в штаб, — бросил он комитетчику. — Вы с нами?

— Нет, я задержусь. Пришлите за мной машину. И попрошу оставить фонарь.

Андреев положил фонарь на стол и быстрым шагом вышел из дома.

У мотоцикла он оглянулся — штатский остался внутри. Андреев перевел дух. Генерал уже забрался в коляску, на его лице застыла гримаса отвращения.

— Товарищ генерал, — обратился Андреев. — Я решил, что не буду при нем показывать, но там в подвале я нашел еще фотоаппарат «Смена». Наверное, это чей-то из ребят, — он снова посмотрел на дверь и вынул из-под куртки камеру в черном футляре.

Генерал щелкнул языком и слегка улыбнулся.

— Молодец, Андреев! — Он взял камеру, повертел ее в руках, потом сказал: — Знаешь… сейчас приедем, прояви по-быстрому пленку. Только чтобы никто… понял?

— Так точно, товарищ генерал!

— Хороший у тебя разведчик, подполковник… — вздохнул генерал. — Поехали уже.

Мотор «Урала» взревел и мотоцикл понесся по кочкам сквозь темный шумящий лес.

— Что же они там такого увидели и почему мы это не видим? — спросил сам у себя генерал. Его голоса никто не расслышал.

Когда Андреев зашел в фотолабораторию, которую сам же и обустроил, первым делом он потушил свет, оставив гореть только красный фонарь. Руки его слегка тряслись, когда из внутреннего потайного кармана он достал сложенный вчетверо листик, который также нашел в подвале. Он был прикреплен воском к обратной стороне блюдца, на котором стояла почти сгоревшая свеча. Опрятным почерком на листе были выведены несколько слов, которые он уже выучил наизусть. Он снова всмотрелся в темные буквы на полуистлевшей бумаге:

«Срочно позвоните папе 2173162 шифровальный аппарат в руках червякова и бандитов лиза тоже с ними. Лена Евстигнеева 15 окт.1941 г.»

С обратной стороны на него смотрел холодный колючий взгляд подростка, а выше, под крупными буквами «Внимание, розыск» шел текст: «За совершение тяжких и особо тяжких преступлений и побег из колонии для малолетних преступников разыскивается гр. Н. На вид 15–16 лет, но выглядит моложе, стрижка короткая ежик, лицо вытянутое, лошадиное, особых примет не имеется. При задержании может оказать сопротивление. Хитер, умен и изворотлив. Притворяется дебильным или юродивым, умственно отсталым, отлично знает психологию и слабые места людей. Способен на особую жестокость и цинизм».

Снова и снова Андреев перечитывал записку и глядя на дату, становилось ясно, почему вещи, найденные в доме и принадлежащие детям, стали вдруг такими старыми и ветхими. Это нельзя было объяснить рационально, но другого объяснения не было — каким-то способом школьники попали в прошлое и оказались 15 октября 1941 года. И еще… если это верно, тогда становится ясно, почему они не могут найти детей уже десятый час. Никаких следов, собаки сбились с ног, прочесывание, Андреев был уверен, тоже ни к чему не приведет.

Он покосился на телефонный аппарат. Андреев понимал, что своим звонком он подписывает себе приговор. Если комитет узнает, последует немедленный трибунал. Судя по поведению штатского, дело было очень серьезное.

Он снял трубку, покосился на закрытую дверь фотолаборатории. Тишина. Затем снял опустил палец на диск номеронабирателя и последовательно набрал семь цифр. Из трубки раздался длинный гудок.

Глава 19

2010 год

Лена стояла у крыльца бывшего штаба воинской части. Она всматривалась в едва заметные очертания столовой с черными глазницами выбитых окон, кромки леса за плацем, будто пытаясь воскресить в памяти что-то важное и ценное, но постоянно от нее ускользающее.

Виктор уловил ее мысли. Приближаясь вместе с Давидом и глядя на ее одинокую фигурку, замершую под тусклой лампочкой, он подумал, что несмотря ни на что — тогда, в октябре восемьдесят четвертого они как-то вернулись, нашли путь домой. Хотя, откровенно говоря, каша в голове его часто пугала — из всего, что тогда случилось, в памяти остались лишь смутные, похожие на старое кино обрывки. Лоскуты воспоминаний причудливо нанизывались друг на друга и часто, окунаясь прошлое, он не мог разобрать — выдумка ли это, плод фантазии или так все обстояло на самом деле.

— Все нормально, Лена? — спросил он девушку, когда они оказались рядом.

— Не могу находиться в одной комнате… с этим…

Она имела в виду, конечно же, профессора.

— Понимаю… — сказал Давид поежившись. — Даже в наручниках он кажется слишком опасным.

Лена кивнула.

— Тебе не кажется, поверь. Это настоящий дьявол во плоти. Ради своих целей он пойдет на что угодно. В больнице весь персонал — его личные рабы. При этом несмотря на жуткие условия труда, переработки и низкие зарплаты, они покорны словно овцы и возносят его выше Господа. Наш благодетель, спаситель, кормилец и все в таком духе. Если не знать, можно подумать, что это какая-то секта… — Она покачала головой и закуталась в длинный теплый шарф, который привез Петр и отдал ей, увидев ее куцую курточку. — И еще… Слушайте, я, возможно, неправа, и вообще это не мое дело, но, мне кажется… Лиза… что-то скрывает. Я не уверена… но…

— Разве? — пожал плечами Виктор. — По мне, так она рассказала даже больше, чем хотела… И выглядело это… как исповедь, что ли. И показала… Хотя могла промолчать.

— В том то и дело. Такое ощущение, будто она играла на публику. Вы, мужчины, этого не видите, но я чувствую… Представь, что я сейчас начну всем показывать, что у меня там…

Виктор оглянулся на Давида, который сделал шаг к двери, видимо, чтобы оставить его наедине с Леной.

— Может… она хотела предупредить нас о чем-то? — предположил он. — Я помню, как… — он запнулся, — … точнее, не знаю, помню ли, или… будто бы она нас бросила и ушла вместе… с Червяковым. Но я не могу точно это подтвердить. Иногда мне снится, что я караулю ее возле какого-то туалета, она вроде как в нем, внутри, а там, снаружи — дом, и на крыльце стоит пьяный Червяков. Он зовет ее, а когда она не откликается, спускается и идет прямо к этому туалету. И я знаю, если он меня сейчас увидит, то все… конец. Я звал ее, чтобы она пошла со мной, но она отказалась.

— Почему? — прошептала Лена.

— Не знаю.

Виктор нахмурился.

— Давид… попроси Петю навести справки о Червякове, но так, чтобы…

Давид кивнул.

— Я понял.

— Может… пусть лучше наш… полицейский это сделает? — предложила Лена.

— В полицейской базе его может не оказаться. А Петя пробьет сразу по всем спискам, пропискам, номерам авто и базам, какие только есть в России, — ответил Давид. — Для депутата это вряд ли будет трудной задачей.

— Лиза упоминала, что Червяков вроде бы ей звонил… хотя быстро замяла этот разговор, — сказал Виктор.

— Может быть… шантажировал? Вымогал деньги или еще что-то, — Лена поежилась. — На него это похоже. Но я… честно говоря, не верю в то, что он вообще жив.

— Зато Лиза ведет замкнутый образ жизни, — сказал Виктор. — Никуда не выходит, еду доставляют прямо в апартаменты из ресторана. Круглосуточная охрана, в офис мышь не пролезет без пропуска и проверки. Чего-то боится?

— Все миллиардеры чего-то боятся и постоянно живут на иголках, — Давид махнул рукой: — Пойду напрягу Петю.

После паузы, во время которой они прислушивались к стуку шагов по деревянной лестнице, Виктор взглянул в ее огромные зеленые глаза, перевел дух и спросил:

— Как думаешь, что этот старик собирается делать? — Он хотел было сказать, что Лена волею случая провела в больнице гораздо больше времени, чем он сам, а значит, могла предположить следующие шаги, но осекся. Время это однозначно было не самым приятным в ее жизни, одно упоминание о нем могло причинить ей боль.

Видимо, Лена ждала чего-то другого. Она сделала шаг вперед и скрестила руки на груди.

Виктор вздохнул.

— Прости… — сказал он тихо.

Откуда она могла знать? Она точно в таком же положении, как и другие, или даже худшем — наверняка жуткие опыты оставили очень болезненный след в ее памяти, а он лезет с расспросами, как бездушный сухарь.

— Я не знаю, — ответила она спустя минуту. — Я думала… мы, наконеец, поговорим… случилось столько всего…

— Да. Нам есть что сказать… — Виктор оглянулся на плац. Темное пятно с морщинами луж, над которыми, шурша, летели опавшие листья, выглядело крайне неуютно и тревожно.

Он подошел к ней и обнял за плечи. Девушка дрожала, и эта дрожь передалась ему.

Никогда для нормального разговора нет ни времени, ни места — постоянно что-то не сходится, мешает, останавливает.

— Раз уж мы здесь… нужно закончить, — сказал он. — Потому что… мы это заслужили. Ты — особенно.

Лена всхлипнула. Затем кивнула и положила свою ладонь поверх его кисти.

— Все так сложно и трудно. Я уже не понимаю, где реальность, а где вымысел. Мой папа… скоро умрет в тюрьме, а настоящий убийца все еще на свободе! Значит… мы ничего не можем изменить в прошлом. И никак не можем повлиять на будущее, как бы ни старались…

— Если бы так все обстояло, — ответил Виктор почти без раздумий, — нас бы здесь не было… — Мой отец погиб… — продолжил он. — Но я слышал его голос, записанный на магнитную пленку, как настоящий, как будто он рядом. И я все время задаю вопрос — если бы я мог… — он повернул Лену лицом к себе и посмотрел в ее заплаканные глаза. — Если бы я мог кому-нибудь… позвонить… или записать сообщение… передать его в прошлое, чтобы он был осторожнее в том кишлаке, что их отряд встретит засада… — изменило бы это историю? Остался бы он жив?

— Ты мог записать такое сообщение. Я знаю. — Она вытерла слезы и серьезно посмотрела на него. — Но ты не записал.

— Я не успел! — чуть ли не вскрикнул он. — Все так завертелось, и… откуда ты знаешь про магнитофон? Ведь…

Лена вздохнула.

— Инин привозил аппарат много раз. Записывал наши голоса, мой, других ребят из лаборатории. После того как у него ничего не выходило, он стал записывать вообще всех пациентов под предлогом сохранения более полной истории болезни. И снова ничего не получалось. Я слышала это постоянное — «Выйди во двор, найди кусок смолы, поставь на кирпиче слева от своего подъезда маленький крестик», «Возьми конверт, подпиши его и отправь по указанному адресу», «Брось в открытый люк в конце улицы красную тряпку», — задания были простыми, незамысловатыми, но такими, чтобы их можно было проверить спустя годы. Потом он исчезал, бывало надолго, и мы облегченно переводили дух. Наверное, он ездил по городам, ведь не все пациенты жили в столице и проверял, на месте ли крестик, лежит ли тряпка в люке… И каждый раз по его лицу я видела, что ничего не получается. Мы бились с записями несколько лет, он менял магнитофоны, микрофоны, пленку — все бестолку. Только у тебя получалось и это выводило его из себя, потому что тебя не удалось заполучить целиком. А в те нечастые визиты, когда ты приходил с той женщиной…

— Тетя Оля…

— Да… она зорко следила, чтобы с тобой обращались… нормально. Мне кажется, она что-то подозревала, потому что вела себя словно коршун — вначале вы приезжали на транспорте, а потом она привозила тебя на черной «Волге» и с вами был какой-то мужчина.

Виктор удивленно вскинул брови.

— Даже так? Не помню… — он наморщил лоб и встряхнул головой. — А как он вообще нашел магнитофон?

— Ты ему сам рассказал. Под гипнозом, конечно.

— Черт…

— И тем не менее, ему удавалось передавать через тебя много такого, что сделало его в итоге тем, кто он есть. Получить влияние, богатство и могущество. Хотя… думаю, что деньги его особо не интересовали. Сейчас же он пошел на огромный риск, буквально — ва-банк. Что-то случилось, произошло где-то там, — Лена посмотрела в мятущееся обрывками туч небо. — Непонятно кем и чем это было вызвано, ведь… все шло по плану, по его плану. Но кто-то раздавил бабочку в прошлом, о чем он узнал слишком поздно — и пошло-поехало.

— Что же это может быть?

— Скорее всего, скоро узнаем. Сам он почему-то не смог.

— Теперь мы все стали его заложниками. Наверное, он этого и добивался всю жизнь.

Лена слегка прищурилась.

— Когда вы приехали с Лизой, я видела в окно, как в километре позади следует машина — там вдали пригорок и дорога его огибает. Вы не могли их видеть. Думаю, это либо ее либо Петина охрана. Больше из нас вряд ли кто может себе такое позволить. Да и незачем.

— Наверняка для него это не помеха… — тихо сказал Виктор. — Приглашая в гости миллиардершу, можно догадаться, что она будет со взводом охраны. Идем… — он взял ее под руку. — Нас наверняка уже заждались.

Лена кивнула. Потом тихо сказала:

— Не бросай меня… больше.

Он сжал ее кисть.

— Не брошу.

Они поднялись на второй этаж, где в темноте нос к носу столкнулись с Петром.

— Я сделал запрос, — шепнул он. — Через час-полтора будет полная информация про этого говнюка. Надо было раньше… но… кто ж знал…

— Он там? — спросил Виктор.

— Ну конечно! Сидит, наблюдает, изредка с Шаровым словом перебрасывается. Себе на уме старик. Странное ощущение. Будто не мы тут хозяева, а он. Я, конечно, за то, чтобы передать это дело полиции, Следственному комитету или даже ФСБ. Я мог бы все это организовать за полсекунды без шума и пыли, так, чтобы нас не тронули.

— Ты же видел книгу…

— Да видел, видел… — пробурчал Петр. — Этот крест у меня из головы не выходит. И особенно моя фамилия на нем. А вы вообще уверены, что мы там… ну… типа лежим?

— А ты текст под фотографией читал? — Виктор посмотрел на неплотно закрытую дверь. — Там написано, что проводили эксгумацию, нашли кости детей и взрослого, при нем обнаружили карту и список отряда, который едва удалось разобрать… и…

— И никто потом не дернулся, никому не показалось странным, что эти фамилии точь-в-точь как те, что существуют в реальности… то есть… наши фамилии, — Петр закатил глаза. — Ох уж эти историки. Ладно, Петя, все, хорош! Хотя я бы сделал анализ ДНК на всякий случай. Вдруг это… не мы. А хитрый дед просто морочит нам голову!

— Ты точно этого хочешь? — спросила Лена. — Что с тобой будет, если анализ покажет, что это ты?

Петр замялся.

— Наверное, кушать бы не смог. По крайней мере, в этот день.

Виктор прыснул со смеха и едва успел закрыть рот ладонью. Лена улыбнулась. Петя был в своем духе.

Дверь приоткрылась, и оттуда выглянул Шаров. Лицо его было встревоженным.

— Старик говорит, времени мало. Нужно собираться.

Они переглянулись. Чем дальше, тем темнее и непонятнее.

— Как Лиза? — тихо спросила Лена, когда Шаров вышел к ним.

— Курит.

— Она курит? — удивился Петр.

Шаров пожал плечами.

— Дымит как паровоз. Нервничает.

— Мы обещали ей кольцо из игры, — напомнил Виктор. — Оно стоит немалых денег даже по ее меркам. Но тут, как я понимаю, дело даже не в деньгах, а в том, что оно единственное в мире. Разумеется, она будет нервничать. Хотя лично я никогда не понимал людей, которые отдают баснословные деньги за виртуальные, считай несуществующие предметы.

— Это как секс по телефону, — сказал Петр.

— Не знаю, как секс, но выложить за значок на экране несколько сотен тысяч или даже миллионов рублей, это безумие, — вставил Шаров. — То ли дело… — он хлопнул себя по карману, но никто, кроме Виктора не понял, что он имел в виду.

— Ну что, пойдем, послушаем, что скажет этот черт… — сказал Петр. — Но лучше бы вы меня послушались.

Шаров открыл дверь кабинета, и они друг за другом вошли в накуренное помещение.

Лизы почти не было видно из-за плотного, похожего на густой туман, дыма. Она пересела по другую сторону стола. Возле нее стояло блюдце, почти полностью забитое бычками, и бутылка виски. Когда они появились, девушка подняла взгляд и Лена сразу поняла, что Лиза пьяна.

Доктор сидел в паре метров от нее на старом стуле с дерматиновым сиденьем. На его лице застыла то ли улыбка, то ли гримаса. Водянистые глаза смотрели в пустоту, в них ничего не отражалось.

Давид, обмахиваясь старой газетой, стоял возле стены с изображением зеленой дубравы, за которой светлело небольшое озерцо, заросшее высоким рогозом. Денис не спускал глаз с Лизы, будто бы пытаясь наверстать упущенные годы, но судя по его выражению лица, общение не ладилось.

— Ну… — сказал Шаров, усевшись за командирский стол. — Говорите, мы все в нетерпении.

Старик очнулся, осмотрел туманным взглядом кабинет, потом кивнул, словно сосчитав про себя присутствующих.

— Пора, — сказал старик неприятным хриплым голосом. — Надеюсь, мы не опоздали. — Он встал, подошел к окну, отдернул черную занавесь и взглянул на плац, за которым шумел лес. — Если сейчас пойдет дождь, добираться будем час или даже два, хотя здесь всего несколько километров. Машина не пройдет. — Он оглянулся на людей, замерших в кабинете, задернул штору и подошел к древнему стенному шкафу. Открыл одну из дверок и достал большой рюкзак цвета хаки.

Рука Шарова дрогнула и скрылась под столом.

— Даже не думай открывать, — сказал полицейский. — Поставь передо мной.

Инин вывернул кисти в наручниках, скривился от боли, но выполнил приказ.

— Здесь карта, компас, свечи, немного припасов, шоколад… сигнальные ракеты.

Шаров расстегнул молнию, придирчиво осмотрел внутренности и вынул прозрачный запечатанную склянку с мутной жидкостью.

— А это что?

— Это понадобится для… проведения эксперимента, — Инин хотел что-то показать руками, но наручники не дали ему этого сделать.

— Да расстегните уже его, — сказала Лиза, растягивая слова. — Никуда он не денется.

Шаров покачал головой, но затем, подумав, достал ключ и снял наручники.

— Попытаешься меня удивить, получишь подарок в коленную чашечку. Я прострелю тебе ноги, а потом руки. Поверь, мне это доставит особенное удовольствие. Понял?

Инин потер кисти рук и посмотрел на Лизу.

— Понял, начальник.

Шаров вздрогнул, затем быстро спрятал наручники.

— Куда мы идем и сколько мы там пробудем? — спросил Петр.

— Увидите по дороге. А может быть, и вспомните.

Виктор подумал, что Петру должны позвонить и точно — телефон в кармане депутата пронзительно зазвенел.

— Прошу прощения, — быстрым шагом он вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.

Инин вздохнул.

— К сожалению, у кого есть телефоны или другие средства связи, придется оставить их здесь. — Он кивнул на приличного размера сейф, стоящий справа от командирского стола. — Можете туда сложить. Ключ сверху, под стальным бруском.

— Это еще зачем? — Денис вынул свой айфон и проверил пропущенные звонки. — А вдруг…

— Любые помехи от электромагнитного излучения сведут все наши усилия к нулю. Проверено неоднократно.

Денис повертел телефон в руках, потом пожал плечами.

— Ну ладно… раз так… — он подошел к сейфу, открыл дверцу. Кроме нескольких старых газет, внутри ничего не было. Он положил свой телефон на верхнюю полку.

За ним последовал Виктор, Лиза протянула телефон Денису после того, как отправила СМС.

— Написала… что все нормально. Чтобы не беспокоились, — сказала она.

— Хорошо, — ответил Денис и положил ее аппарат рядом со своим.

У Лены и Давида телефонов не оказалось.

Когда вошел Петр, все уставились на него.

— Телефон надо сдать… — кивнул на сейф Шаров. — Иначе типа не сработает…

Петр хотел что-то ответить, но потом неожиданно легко согласился и положил свой аппарат в кучку к уже имеющимся. Последним нехотя достал свой смартфон Шаров.

Он сунул его к остальным и закрыл сейф.

— И еще… Если у кого-то кардиостимулятор, придется остаться…

Они переглянулись. Похоже, все были здоровы. Пока.

Старик, казалось, был удовлетворен.

— Если нет, тогда выходим.

Инин потер руки, взял свою куртку с вешалки в углу комнаты и довольно легкой походкой пошел первым, оставив рюкзак, — к неудовольствию Шарова, на столе.

За ним потянулись остальные — Лиза, Денис…

Виктор взял Петра под руку и шепнул:

— Удалось что-то узнать?

Петр притормозил, посмотрел в темноту коридора и когда лестница под ногами доктора заскрипела, прошептал:

— Ты не поверишь, но этого парня не существует. Нет такого — Константина Червякова. Есть другие люди с такими именами и фамилиями, их много, но именно этого нет. Московского, который учился в нашей школе, состоял на учете в милиции и тому подобное. И это происшествие с нами, довольно громкое дело — шутка ли, взрыв гранаты при проведении «Зарницы» — его тоже нет. Не было никакой гранаты, взрыва, ничего. Никаких упоминаний.

Виктор замер, глядя на ошарашенного Петра.

— Это базы ФСБ, между прочим, не абы что. Пусто! Я, конечно, ни на что не намекаю, но, мне кажется, этого Червякова и в классных журналах не обнаружится.

— Как и самих журналов… — тихо сказал Виктор.

— Ничего не понимаю… ведь не мог же он стереть себя отовсюду…

— Разумеется, не мог… но, видимо, были люди, которые это сделали за него.

— Зачем? — Петр задал вопрос, но сразу же и ответил: — Да ну… брось! Это ведь не теория заговора. Я в них не верю.

— А как еще это объяснить?

Они посмотрели друг на друга.

— Он больше не вернулся в класс после той поездки.

— Как сквозь землю провалился. И никто о нем не вспоминал.

— Мы же были уверены, что он сел в тюрьму за свои выходки, в спецшколу или откуда его выпустили, — сказал Виктор.

— Но он никуда не садился.

— Да. Потому что… он вообще не вернулся с той «Зарницы».

Глава 20

1941 год

— Лена! — Виктор дернулся, увидев, как дверца грузовика открылась и оттуда, размахивая руками, вылез мужчина в зеленой промасленной телогрейке.

— Стой, дуралей! — зашипела Катя, схватив его за ногу.

Витя грохнулся под куст. Еловая ветка саданула по лицу. Он зажмурился и чуть не заплакал от боли и бессилия.

И все же… он поймал себя на мысли, что в глубине души… ждет ее звонкого смеха и звучного девичьего голоса — «Эй, ребята, не прячьтесь, идите сюда! Нас довезут до воинской части — оказывается, все уже с ног сбились!»

Щека уткнулась во что-то мокрое. Витя открыл глаза — это был мягкий зеленый мох, пробивающийся сквозь опавшую листву.

— Смотрите! — вдруг прошептала Катя. — Они идут сюда! Бежим! Скорее!

Она приподнялась, ослабив хватку и Витя поднял голову. Сквозь заросли кустарника он увидел, что Лена довольно уверенно идет вдоль кромки дороги. Оглядываясь на мужчину, она делала знаки рукой, мол, здесь недалеко. Он нехотя повиновался — по крайней мере так это выглядело со стороны.

Витя обернулся.

Давид, Петя и Денис лежали чуть позади. На их лицах он увидел замешательство. Что делать? Счет шел на секунды. Катя приподнялась и была готова сорваться в любой момент.

— Что она ему сказала? — тихо спросил Витя.

Петя покачал головой.

— Или бежим, или нас поймают, — Катя посмотрела на ребят.

Расстояние неумолимо сокращалось.

— Ну! — вырвалось у нее.

— Убежать всегда успеем! — выпалил Денис. — Чего ты заладила, бежим, бежим! Мы же ничего не украли, ничего не сделали плохого! От кого бежать?

Катя поджала губы.

Между тем Лена остановилась метрах в двадцати от того места, где они лежали, повернулась, оглядывая лесную опушку — будто сомневаясь, там ли находятся ее друзья.

Водитель грузовика настороженно замер посреди дороги.

— Ну что, где твои пионэры попрятались? — спросил он суровым баском.

— Тут они, тут были! — Лена махнула рукой. — Ребята, выходите, этот мужчина подвезет нас до города.

Витя обернулся на Катю.

Девушка покачала головой.

— Нельзя ему верить. Сдаст первому патрулю, потом не выкрутимся!

— А если не сдаст? Представь, сколько идти еще! — парировал Денис.

— Ты, наверное, решила надо мной подшутить, да? — мужчина с тревогой оглянулся на грузовик, ожидая, что там уже орудует шпана и направился к Лене. Она испуганно взмахнула руками.

— Витя! Денис! Выходите!

— Давай, идем! — Витя быстро поднялся, схватил сползшую сумку и рысью побежал сквозь мокрые кусты.

— Вот они! — радостно крикнула Лена. — Все здесь! Я же говорила!

Из леса вышел Витя, за ним Денис, Давид, Петя и последней показалась Катя. Она шла, настороженно косясь на водителя.

Мужчина с удивлением разглядывал школьников.

— Вот это да… А что вы вообще здесь делаете?

— Мы из Сосновки бежим! — выпалила Катя. — Там немцы, еле ноги унесли!

— Фриц уже в Сосновке? Не может быть… еще вчера, по слухам, были за шестьдесят километров… — шофер повернулся, посмотрел на свой грузовик и скомандовал: — Ну-ка быстро все в кузов! — Он как-то неловко засуетился, засеменил к грузовику. Было видно, что известие о столь близком нахождении врага застало его врасплох.

— Я же собирался в Николаевке забрать из магазина остатки товара, а эти гады, наверное, уже там…

— Точно там, — поддакнула Катя. — Вот, мы украли у них несколько консервов из машины. — И она продемонстрировала ошеломленному мужчине банку тушенки.

— Точно… это жа наша, коопсоюзовская тушенка, — сказал он. — Я месяц назад ее возил. Как это вам удалось? — Не выслушав ответ, он тут же спохватился: — Вот же черт… — Быстро, быстро в машину! В кузове брезент, накройтесь хорошенько, чтобы ни щелки. Впереди пост, если вас увидят… Вот же черт! — снова повторил он. — Надо же всех предупредить… Семеныч в Александровку поехал, а Митрохин так вообще… — он подсадил Лену в кузов, Катя запрыгнула сама, остальные кряхтя залезли за ней.

Ребята присели к дальнему бортику, расположившись на грязных мешках — все лучше, чем на голых досках. Через пару мину замерзшими руками им удалось полностью закрыться брезентом. Сразу потеплело.

Шофер снова выскочил из кабины, окинул взглядом кузов.

— Нормально. Только слева торчит чья-то нога. Он залез в кузов, примял брезент, сверху набросил что-то еще, удовлетворенно поддакнул сам себе и спрыгнул на дорогу. Водительская дверца хлопнула.

Витя ощутил, что грузовик разворачивается. Под брезентом сразу потеплело. Лена сидела справа рядом и дрожала всем телом. Он подумал и одной рукой обнял ее.

— Ты… ты очень смелая… — прошептал он ей в ухо. — Мы думали… я подумал, что тебя сейчас заберут и… и я больше тебя не увижу.

— Я тоже так думала, — ответила она, стуча зубами. — Но что-то нужно было делать. Мы бы никогда не дошли сами.

Грузовик, подпрыгивая и трясясь, понесся по грунтовой дороге. Кажется, водила выжимал из него все соки — на ухабах ребята подпрыгивали, в животах на мгновение замирало и не успевали колеса коснуться земли, как полуторка вновь взлетала. Он гнал во весь опор, будто позабыв, что в кузове сидят перепуганные школьники. Потом, видимо вспомнив о них, водитель слегка сбросил скорость, а еще через какое-то время и вовсе остановился.

— Пост, — прошептала Катя. — Замереть, не дышать, не двигаться!

Они легли на борт и застыли. Витя прислушался.

Где-то спереди сквозь шум ветра раздались мужские голоса. Он напряг слух.

— До Николаевки не доехал… встретил местных, они бежали из Сосновки, там уже немец сидит, развернулся быстрее и на базу.

— Пустой что ли?

— Из сельпо должен был забрать оставшийся товар, но какой там… поздно. Решил не рисковать машиной.

Голоса переместились вбок и теперь они раздавались так близко, что Витя почувствовал, как его сердце заходится от волнения и страха. Лена сжала его руку с такой силой, что он едва не вскрикнул.

— Надо предупредить людей, а вы своим скажите… — шофер постучал рукой по двери.

Витя услышал, как звякнула защелка заднего борта. Наверное, патрульный хотел залезть и посмотреть, что лежит в кузове. Он перестал дышать.

Внезапно, будто совсем рядом раздался взрыв, за ним еще один, бортик снова лязгнул.

— Черт! Фоккеры бьют! Всем в укрытие, — раздался крик патрульного. — Езжай быстрей, я сообщу про Сосновку куда надо.

Шофер не заставил себя долго ждать. Мотор прерывисто заурчал и полуторка, ускоряясь, понеслась вперед. То слева, то справа хаотично раздавались взрывы, небо прорезал высокий монотонный гул, но каким-то чудом грузовик продолжал свой путь.

— Держитесь, ребята! — заорал из кабины водитель и до упора вдавил педаль газа.

Витя вжался пол, обхватил двумя руками Лену, а грузовик, словно маленькая игрушечная машинка, пробирался вперед посреди кромешного ада. Теперь никто из них не думал, что происходящее — всего лишь возможные учения или отработка плановых мероприятий по гражданской обороне.

Школьников кидало из стороны в сторону. Чтобы не вылететь за борт, Витя ухватился одной рукой за железную скобу, торчащую из кузова. Кто-то вцепился в его ногу: судя по темным волосам и блеснувшей линзе, это был Денис. В в вышине гудели бомбардировщики и кажется, конца и края им не было видно, однако скоро разрывы переместились восточнее — в ту сторону, куда они и направлялись.

Город бомбят, — с ужасом подумал Витя. — Москву! Как же так⁈

Осторожно он приподнял голову, брезент над ним натянулся и по его поверхности зашуршал насыпавшийся сверху песок. Витя потянулся, ухватился за бортик и осторожно, одним глазом выглянул наружу.

Мимо неслась бурая лесополоса. За нею проглядывалось поле, черное, бугрящееся, волнами оно простиралось до самого горизонта. Витя вдруг заметил огромный ров и насыпь за ним, а возле рва — сотни людей с лопатами, кирками и мотыгами. Люди были похожи на муравьев, снующих возле важной стройки. Видение мелькнуло и пропало так быстро, что он подумал, будто ему это показалось. Но сквозь следующую прореху в лесополосе он увидел обратную сторону вала, на нем десяток человек, всматривающихся в линию горизонта.

— Что там, Витька? — кто-то потянул его за ногу. — Что ты видишь?

Он юркнул под брезент.

— Там… строят укрепления… — стараясь перекричать шум двигателя, сказал он. — Чтобы немцы не прошли… Очень много людей…

— Это московская зона обороны, — отчетливо произнес Денис. — Я был на экскурсии с отцом в прошлом году. — Он быстро подполз к бортику и выглянул наружу. Даже несмотря на то, что в его очках осталась всего одна линза, да и та — еле живая, было видно, как меняется его лицо. Денис был шокирован. — Да… — прошептал он. — Скорее всего, это второй, главный рубеж обороны на расстоянии пятнадцати километров от Москвы. Ну а третий рубеж прямо в черте города — идет вдоль окружной железной дороги, по Садовому и Бульварному кольцу.

Катя смотрела на Дениса круглыми глазами.

— Откуда ты знаешь? Это же военная тайна!

— Да какая тайна! — отмахнулся Денис. — В учебнике истории с подробными картами все есть, я возле доски эту тему отвечал, между прочим. — Он внимательно посмотрел на друзей и вдруг спросил: — А какое сегодня число?

— Вроде… пятнадцатое… вчера было четырнадцатое… — с сомнением ответил Витя.

— И что… никто ничего не помнит? Мы же проходили оборону Москвы совсем недавно!

Петя и Давид переглянулись.

— Что мы должны помнить? — им приходилось почти кричать, чтобы Денис мог услышать их голоса.

Витя посмотрел на Катю — она выглядела как человек, попавший на собрание инопланетян.

Денис схватился за голову, тут же потерял равновесие и едва не грохнулся на пол — Петя успел схватить его за куртку и утянуть на себя.

— Как что⁈ Пятнадцатого октября комитет обороны принял решение об эвакуации Москвы.

Наступила тишина, в которой натужный вой двигателя казался чем-то далеким и неестественным.

— Но это еще не все… дед мне рассказывал, что в столице началась паника. Мародеры, паникеры, всякие хулиганы и бандиты начали буквально растаскивать Москву на кусочки, люди бежали от жутких слухов, что передовой немецкий отряд мотоциклистов ворвался в Химки и город вот-вот будет сдан!

Витя повернулся и несмотря на полумрак, царящий под брезентом, увидел глаза Кати, полные ужаса. Она смотрела на Дениса, приподнявшись на локте и качала головой, как бы говоря «нет, это невозможно!».

В конце концов она так и сказала:

— Это… это невозможно! Немцы… в Москве? Мародеры⁈ — она чуть не плакала.

— Хуже того! — распалился Денис. — Дед говорил, что на пару дней в столице вообще наступил хаос. Ни власти, ни милиции, все делали что хотели, тащили товары с магазинов, заводов, фабрик, не расплачиваясь, захватывали автомобили, чтобы бежать на восток и тому подобное…

— И мы туда едем… в этот кошмар, — сказал Петя уныло.

Грузовик подбросило на очередном ухабе, он вдруг резко затормозил и остановился — Витя ударился головой о бортик. Раздался длинный пронзительный гудок.

— Расступись! — заорал водитель и вновь нажал на клаксон. Между двумя звонкими сигналами автомобиля они услышали шум, какое-то странное многоголосье, будто бы машина въехала в центр многолюдной площади.

Витя осторожно выглянул из под брезента и тут же юркнул назад. На его лице застыл панический ужас.

— Витя… Что там? — шепотом спросила Лена.

— Толпа. Куча народа! — его взгляд метнулся к краю брезента. — Прикройтесь получше! Идут прямо посреди дороги и наш водитель не может проехать! Они не уступают! Там какие-то повозки, коровы… дети… — Витя вращал глазами, пытаясь показать, что он заметил за долю секунды. — Все в какой-то тряпье! Как в кино показывали про войну!

— Не может быть! — прошептал в ответ Петя. Он прополз между Витей и Катей и осторожно выглянул наружу.

Ему хватило даже меньше, чем мгновение, чтобы оценить обстановку.

— Капец… — выразился он более чем емко. — Если мы сейчас не тронемся, они начнут запрыгивать в кузов.

Лена, услышав его слова, вздрогнула, зато Катя, кажется, не слишком испугалась.

— Ничего они нам не сделают, если запрыгнут. Только тесно станет. Даже лучше, если бы запрыгнули, нас тогда точно никто бы не заметил. Просто держимся друг друга. Слышите?

Ее твердый голос придал ребятам уверенности. В этот момент грузовик дернулся, снова просигналил и, повернув направо, вырулил на примыкающую дорогу.

Позади послышались гневные восклицания, сдобренные изрядной порцией нецензурных выражений.

Следующие полчаса они двигались с черепашьей скоростью. Толпа вокруг не давала проехать, и только пристроившись за каким-то военным грузовичком, который прокладывал себе дорогу удивительно резво, они наконец, покатились более-менее ровно и быстро.

Денис выглянул из-под брезента.

— Это ж Минское шоссе! — удивлено воскликнул он и тут же спрятался назад. — Кажется, меня кто-то увидел! — прошептал он сконфуженно.

И правда, вдогонку грузовику раздался свист и улюканье:

— А ну слазь, шпана! Водитель, водитель, стой! Там у тебя в кузове пацанва…

Слова растворились в шуме толпы и реве моторов.

После этого происшествия ни у кого не было желания взглянуть на то, что творится снаружи. Они прижались друг к другу, не произнося ни слова.

Грузовик свернул на более тихую улочку, покатился под уклон, вдали опять начали рваться снаряды и воздух тут же прорезал сигнал воздушной тревоги. Такие иногда звучали в Москве в восемьдесят четвертом году для проверки, но только они были не такие резкие и громкие.

Еще через час петляний, когда Витя почувствовал, что его пятая точка больше не может выносить постоянной жесткой тряски, грузовик наконец остановился.

— Выходите, — послышался знакомый голос, — приехали!

Витя осторожно поднял брезент и увидел белую в разводах кирпичную стену. В этот момент водитель истошно заорал:

— Стой! Куда тащишь! Стой, кому говорю!

Витя бросился к другому бортику, откинул брезент. Перед его глазами возник довольно широкий двор, утопающий в грязи, посреди которого двое человек тащили тяжелый мешок, который норовил выскользнуть из их рук.

Шофер бросился за ними, но потом обернулся и всплеснул руками.

— Что же вы делаете, паразиты⁈

Витя подумал, что мужчина кричит им, но когда повернул голову левее, то увидел, что через сломанные ворота, рядом с которыми находилась будка проходной с выбитыми стеклами, еще около десяти человек с напряженными лицами тащат точно такие же мешки.

— Прыгай, прыгай! — зашипела позади него Катя и Витя сиганул с борта прямо в грязь.

За ним попрыгали остальные, он обернулся и подал руку Лене, которая во все глаза смотрела, как мародеры растаскивают тяжелые мешки.

— Надо их поймать! — вырвалось у Вити, но Катя схватила его за рукав и остановила.

— Даже не думай! Настучат по голове, забудешь, как мать зовут! Лучше не вмешиваться…

Шофер кинулся к будке, но увидев, что там никого нет, попробовал остановить коренастого мужчину, который в одиночку тащил один из мешков, на боку которого Витя прочитал надпись печатными буквами: «Мука. Высший сорт». Водила схватил мужчину за плечо, тот резко повернулся и со всей силы всадил сапогом прямо между ног.

Витя охнул. Лена отвела взгляд.

Шофер упал в грязь лицом и замычал от боли.

— Дэн, помоги! — Витя побежал к мужчине. Вдвоем с Денисом они подняли его под руки и медленно ступая, отвели к будке, где тот сел на маленькую скамеечку.

— Ублюдки… — выдавил шофер.

— Лучше не надо, — тихо сказал Денис. — Мы вызовем милицию…

— Ай, какая милиция… не видите, что творится, — мужчина махнул рукой. — Шабаш! Почувствовали крысы… вон тот, кстати, — он поднял руку и указал на мужика, который тащил из ворот две большие коробки, — наш бригадир… Меняйло фамилия… — он попытался снова вскочить, но охнув, осел назад.

Петя тем временем обошел будку и в распахнутых воротах чуть не столкнулся с женщиной, которая катила перед собой большой серебристый бидон. Он едва увернулся, услышав громкое ругательство:

— Смотри, куда прешь! Не видишь, что ли!

— Это же не ваше! — не выдержал он.

Женщина остановилась и уперла руки в бока.

— А что, твое, что ли? Ты откуда такой правильный взялся? Ну-ка марш домой, пока уши не отодрала!

— Я вас запомнил и сообщу ваши приметы милиции! — сказал Петя суровым голосом.

— Сообщай! — расхохоталась она на весь двор. — Где она, твоя милиция? Сегодня здесь уже немец будет! — она плюнула в грязь и покатила бидон дальше — в сторону мглистых непроходимых огородов.

Витя посмотрел на мужчину, который сидел молча и покачивал головой:

— Не подскажете, далеко отсюда до Преображенского рынка?

Шофер, скорее всего, не ожидал такого вопроса. Глаза его округлились.

— А зачем вам туда?

— Мы это… у нас тоже кое-что украли важное… вот как эти. И скорее всего, повезут туда продавать.

— Ну да… Преображенка рай для жуликов, — подтвердил мужчина, потом глянул на свой грузовик и развел руками.

— Ребята, я бы рад помочь, да топлива выдали впритык, а на базе… — он оглянулся, — боюсь, уже все слили.

Катя сжала кулаки.

— Когда мы ехали, я видел, что еще ходят трамваи. Вам нужно… — он задумался… — сделать всего одну пересадку. За огородами, куда тетка покатила бочку с маслом, остановка «Филевская», ехать нужно налево, тридцать первый маршрут до Курского вокзала. Но до конечной не езжайте, выйдите на «Ильинских воротах», и пересядьте на четырнадцатый. Он идет до «Черкизовской», а вы сойдите на «Преображенской заставе». Ну а там найдете, были там небось не раз.

Витя слушал и старался запомнить. Разумеется, они с пацанами бегали на Преображенский рынок, который располагался совсем рядом со школой, но он не любил его за толчею и цыганок, которые так и лезли погадать. Теперь, когда он вдруг услышал про Черкизово, его обожгла мысль, что возможно, он будет совсем рядом с домом. И рядом со школой — ее то, как раз на старом месте на было, она переехала позже, в 1956 году.

— А сколько стоит проезд? — глядя во все глаза на шофера, спросил Витя.

— Школьникам бесплатно… но… на вашем месте… — он задумчиво посмотрел на ребят, обступивших его, — я был бы осторожнее. Если попадетесь патрулю… Я уже не спрашиваю, что на самом деле вы там делали в лесу. Вижу, ребята вы нормальные, не то что эта наша шпана…

Он вдруг взглянул на Витю серьезными глазами.

— А деньги у вас есть? Перекусить что…

Витя покачал головой.

— Нет…

Шофер залез во внутренний карман, достал кошелек и вынул оттуда серую купюру.

— Держи вот. Десять червонцев на всех. Больше не могу.

— Ого… — выдохнула Катя.

— Спасибо, — тут же ответил Витя. — Спасибо большое! — Он осторожно взял купюру, посмотрел ее на просвет.

— Настоящая! — засмеялся мужчина. — Позавчера в кассе получил.

— А сколько это… десять червонцев? — спросил Витя. Купюра чем-то напоминала солидную двадцатипятирублевую банкноту, но и отличия были: Ленин с другой стороны, надписи, да и год… значился 1937-й.

— Как это… сколько? — удивился шофер. — Никогда не видел такие, что ли?

Витя покачал головой. Потом вдруг припомнил, что у бабушки в старом альбоме лежали похожие деньги и он даже как-то стащил одну купюру, решив, что такая вполне сгодится, чтобы купить магазине «Хозтовары» красивый портативный фонарик на батарейке «Крона». Когда продавец выбила сумму в кассе и Витя протянул деньгу, ее удивлению не было предела. Кое-как ситуацию удалось замять и Витя, красный от стыда, сунул купюру обратно в альбом и больше о ней не вспоминал.

— Видел… но давно… — он неопределенно пожал плечами.

— Это как десять рублей, — сказал уверенно Петя.

— Точно! — шофер улыбнулся. — На пирожки точно хватит. — Он вдруг спохватился. — Бегите, интервалы трамваев сейчас огромные, а может быть, где-то рельсы повреждены. Неизвестно, когда приедете.

— Как вас зовут? — спросил Витя. — Мы если увидим милицию, то расскажем…

— Коля. Николай Тимофеев, водитель второй колонны Потребснаба. Я сейчас сам буду звонить, но если вдруг встретите наряд… лучше быстрее тикайте, чтобы вас не забрали.

Ребята переглянулись.

Через мгновение они уже бежали по грязному, изрытому колесами грузовиков двору, по узкой тропке меж серых, прибитых осенью огородов, мимо деревянного колодца, вдоль высокой изгороди с торчащими сквозь нее кустами.

Вдали послышался характерный звук трамвая.

— Это наш! — выкрикнул Витя. — Бежим быстрее!

Глава 21

1984 год

— Лифт не работает, — сухо бросил Гром и зашагал вверх по ступеням.

Маша огляделась. Подъезд был темным. Исчерканные смолой стены угрюмо блестели в темноте слово мокрые. Она знала, что это просто такая краска, но ощущение было не из приятных. По сравнению с подъездом в ее милой уютной хрущевке этот производил тягостное впечатление. И как бы в подтверждение этих мыслей из темного угла вышла крыса — именно вышла, медленно и степенно, будто чувствовала себя здесь полновластной хозяйкой. Остановившись, она повернула голову и посмотрела Маше прямо в глаза своими черными блестящими бусинками.

Маша хотела закричать от страха, но не смогла. Шаги Грома раздавались уже где-то двумя пролетами выше.

— Вы идете? — позвал он.

Маша закашлялась. Крыса, преграждавшая ей дорогу, услыхав голос мужчины, повела усиками и секунду спустя засеменила к лифтовой шахте. Путь освободился. Она взялась за поручень, чтобы не упасть. Тот был липкий и мокрый. Маша отдернула руку.

Ноги понесли по ступенькам вверх. Ей чудилось, что позади несется десяток крыс с длинными облезлыми хвостами и это придало ей сил.

Миновав четыре пролета, она остановилась и отдышалась.

Свет горел не на каждом этаже, а там, где горел — был тусклым и мерцающим. Синие стены впитывали этот свет с хищной жадностью, наливаясь плотоядной густотой. На подоконнике пятого этажа она увидела тлеющий бычок в жестяной банке из-под кильки. Кольцо сигаретного дыма застыло на уровне глаз, не желая рассасываться.

— Долго еще? — хотела она спросить, поднимаясь на шестой, но, когда увидела Грома, замершего перед дверью, поняла, что они пришли.

Он стоял перед дверью без движения. Маша и без того перепуганная, решила, что с ним что-то случилось, но потом, спустя пару секунд, когда отдышалась, услышала из-за двери трель телефонного аппарата.

— Мне звонят, — сказал Гром.

Маша заметила ключ в его руке, но он будто никуда не спешил.

— Открывайте быстрее! Может быть, это новости о наших детях! Ну же!

Гром медленно повернулся к ней.

— Никто не знает мой номер. Его нигде нет. Я специально заплатил деньги, чтобы его исключили из телефонного справочника. Лена никогда и никому не давала его, я запретил. Только…

Маша вдруг вспомнила, что Витя как-то обмолвился, что мол у Лены нет телефона. Он даже в журнале посмотрел, но и там его не нашел.

— И что это значит? — вымолвила она.

— Только Лена знает этот номер. Или… человек, которому она его сообщила.

Он сунул ключ в замок и повернул три раза. Дверь открылась.

Маша подумала, что, как обычно, в таких случаях, звонок оборвется, но он продолжал трезвонить настойчиво и сердито.

Гром медленно подошел к полке с телефоном, посмотрел на аппарат, затем словно нехотя снял трубку с рычага.

— Гром, — сказал он. — Слушаю.

Маша прижала руки к груди. Сердце ее безумно колотилось. Какое-то известие о детях? Где они? Их нашли? Она смотрела в непроницаемые глаза отца Лены и ничего не могла в них прочитать.

— Да, я отец Лены Евстигнеевой.

— Повторите еще раз, — сказал он в полной тишине.

Маша почувствовала, что вот-вот потеряет сознание. Грудь сдавило каменной плитой, а сердце налилось нестерпимым жаром.

— Позвоните папе… шифровальный аппарат в руках бандитов… Лена Евстигнеева, первое октября тысяча девятьсот сорок первого года… это все?

Он выслушал ответ. Маша сквозь шум в ушах услышала, как Гром повторяет фразу, сказанную, видимо, собеседником. Или специально для нее или для того, чтобы лучше запомнить и ничего не упустить.

— Где вы нашли записку? В дневнике на имя Дениса Крутова? — Гром вопросительно посмотрел на Машу.

— Это их одноклассник! — прошептала она, не в силах сдерживать волнение.

— А сам дневник… В подвале старой избы на окраине воинской части, где проходила «Зарница»… — повторил Гром. — Понятно… — Он посмотрел на Машу, она впилась в него глазами, ее губы шептали лишь один вопрос: «Спросите, живы ли они?». Гром покачал головой, продолжая слушать собеседника.

В конце он сказал:

— Спасибо, что позвонили. О нашем разговоре никто не узнает. Да, я знаю, что делать дальше.

Гром опять вслушался в трубку — до Маши долетал едва различимый мужской голос. Она вдруг почувствовала к этому незнакомому человеку, нашедшему время, чтобы позвонить и предупредить, огромную благодарность. Хотя… она задумалась, наверняка, он нарушил правила… присягу, ведь он сообщил, по сути, конфиденциальную информацию, значит, действует на свой страх и риск, особенно учитывая, что ему может грозить…

— Что еще?

Маша заметила, что пальцы Грома, сжимающие трубку, побелели.

— Фотоаппарат?

Гром снова посмотрел на Машу. Теперь он отнял трубку от уха и оттуда донеслись отчетливые слова:

— Смена, он висел на гвозде в избе, прикрытый тряпьем. Там было темно и мне удалось его незаметно забрать. Как раз сейчас я собираюсь проявить пленку. Уже сделал проявитель и фиксаж. Меня смущает одно…

Маша напряженно вслушивалась в далекий голос. Он звучал почти без эмоций, и все же было слышно, что его обладатель взволнован.

— Дело в том, что эти и другие вещи, несмотря на то что принадлежат ребятам, которые утром участвовали в «Зарнице», они… как бы вам это сказать… очень старые. Такое ощущение, что они пролежали там полвека. Дневник этого парнишки… он чуть не рассыпался, когда я его взял в руки. Фотоаппарат сохранился неплохо, только ремешок задубенел и сломался. Я с таким никогда не сталкивался.

Гром посмотрел на Машу и едва заметно кивнул.

— Спросите, что с остальным детьми! — шепнула она.

Гром покачал головой, и Маша сжала кулаки. Он ничего не делал, что она просила!

— Я буду ждать вашего звонка, — сказал мужчина и повесил трубку.

С минуту он стоял, не шелохнувшись, потом повернулся и сказал:

— Они там.

— Где? — чуть ли не выкрикнула Маша.

— В сорок первом. Поисковый отряд нашел вещи. Вы слышали, он сказал, что все очень старое. Семь человек как сквозь землю провалились. Остальные дети в казармах, с ними все хорошо, но… ввиду экстраординарности происшествия… там наверняка работает особый отдел КГБ. Проверяют все версии, как я вам и говорил — от захвата заложников до… несчастного случая. В общем, они надеются их отыскать и не могут допустить, чтобы где-то просочилась информация об исчезновении, иначе наши враги тут же воспользуются, чтобы очернить Советский Союз.

— Значит… — с какой-то затаенной надеждой она взглянула на Грома: — Ваш… ваше… то, что вы хотели сделать, откладывается?

Мужчина посмотрел на календарь, закрепленный возле овального зеркала в прихожей. Дата 15 октября была несколько раз обведена красным фломастером. Он покачал головой.

— Боюсь, отложить нельзя. Счет идет на секунды. Мне нужно обязательно быть… — он обернулся в сторону темного коридора. Через открытую кухонную дверь на пол ложился тусклый лунный блик, — … там. Иначе все случится так, как он задумал.

— Кто? — с ужасом спросила Маша. Однако осознание, что она останется со всем этим совершенно одна, испугало ее еще больше.

— Человек со стадиона. Букмекер. Он принимает ставки, — глаза Грома загорелись. — Только не обычные ставки, о которых все знают, где цена проигрыша — пара монет, хотя порой бывают и крупные проигрыши. У него игра идет по-крупному. Цена ставки — жизнь. Илья Шаров в тридцать седьмом году… — он посмотрел на Машу, которая была готова вот-вот упасть в обморок. — То есть, тогда это был не Шаров, а другой, очень похожий на него человек по фамилии Емельянов должен был проиграть другому бегуну… это был договор, скрепленный кровью. Но Шаров… то есть, Емельянов… по какой-то причине победил. Взыграла молодость, гонор, или он забыл о том, что должен пропустить соперника на последнем круге… как бы то ни было… он победил. Деньги здесь не нравное. История… пошла по другому руслу. Его тренера облили кислотой, и он едва выкарабкался, потерял зрение на один глаз, сжег носоглотку и получил жуткие шрамы. А вот Шаров… то есть, Емельянов… пропал. Я занимался этим делом начиная с тридцать пятого года, когда на стадионе начали происходить довольно странные вещи. Исчезали люди, одних находили мертвыми, другие теряли рассудок и превращались в ходячие мумии.

Маша тихонько осела на пуфик, стоящий под зеркалом. Она слушала Грома и думала, что все это какой-то страшный сон.

— В конце концов… мне в руки попало это.

Он залез во внутренний карман куртки и аккуратно вынул из конверта сложенный вчетверо лист. Старый, пожелтевший, потрепанный на краях. Аккуратно развернул и протянул Маше.

Она взяла лист и уставилась на него непонимающим взглядом. Это был спортивный календарь за 1984 год. Тот самый, что висел у Вити в комнате. Тот самый, где Шаров, вырвавшись вперед, стремился к красивой победе.

— Где… — она закашлялась. — Где вы это взяли?

Он покачал головой.

— Мне дал это ваш сын. Пятнадцатого октября тысяча девятьсот сорок первого года.

Она зажмурилась, голова закружилась и миллионы ярких звездочек закрутились перед глазами.

— Мой… сын? Как это возможно? Календарь… ведь он же висит на стене в его комнате! Я сегодня видела!

— Календарь, может быть, и висит. Но это, — он приподнял подбородок, указывая на лист в ее руках, — заглавная страница. А то что вы видите, когда заходите в комнату — страница текущего месяца.

Действительно, она посмотрела на фотографию — справа от нее была сетка на целый год, а не только на октябрь, который висел в комнате. Если не присматриваться, отличить их трудно, разве что фото бегунов крупнее — лучше видна радость и триумф Шарова… или как там его фамилия на самом деле…

— Значит… Витя… мой Витенька… сейчас где-то там? Господи… — она начала заваливаться набок, но Гром поймал ее и усадил обратно.

Он сходил на кухню, налил в стакан холодной воды из-под крана.

— Выпейте, вам сейчас нужно постараться сохранять самообладание. Если, конечно, вы хотите его вернуть.

Она послушалась совета. Холодная вода взбодрила ее.

— Но и это еще не все.

Маша умоляюще посмотрела на Грома.

— Да… к сожалению, не все. Я не знаю, как Емельянов попал сюда, как он стал Шаровым. Но некоторое время назад я снова увидел человека, который принимает ставки. Того самого. На том же стадионе. И снова там бежал Емельянов. И ваш сын был там. Но хуже всего то, что неделю спустя он… то есть, они… с вашей соседкой сделали ставку.

Маша похолодела. Кровь отхлынула от лица, и она чуть не потеряла сознание.

Оля! Вот значит, что за деньги были тогда, когда ее ограбили! Она вспомнила тот день, Витя вернулся позже и был крайне напуган.

— Да… кажется, все объяснили нападением маньяка… — продолжил Гром. — И в общем, были правы. Только кто знал, что у нее с собой крупная сумма? Конечно, кассир из сберкассы могла входить в преступную группу, но ее проверили в первую очередь, она вне подозрений. На работе или где-то еще Ольга Викторовна о крупном выигрыше не распространялась. Я лично поговорил с грузчиком и одной из поварих в столовой, которой она руководила и уверен, что в коллективе ничего не знали. Получается, только сам букмекер, если, конечно, она не сообщила об этом вам, а вы… кому-то еще.

Маша дернула головой с такой силой, что хрустнул шейный позвонок.

— Я⁈ Я понятия не имела ни о каких деньгах! Вот значит, зачем она так рвалась на этот стадион, даже купила билеты, когда они пошли во второй раз… я все удивлялась, чем вызвана эта неожиданная любовь к легкой атлетике, виду спорта, прямо скажем, не самому зрелищному. — Она задумалась, — Но даже если так… зачем этому букмекеру забирать выигрыш, это же в порядке вещей там… люди выигрывают, а так пойдет плохая молва…

Гром взял у Маши стакан и допил оставшуюся на донышке воду.

— Во-первых, слишком большие деньги. Даже дураки, которым обычно везет, столько не выигрывают. Во-вторых — Витя. Дело в том, что он предупредил Шарова, что он может проиграть. И когда именно — на последнем круге. Видимо букмекер что-то заподозрил. А в-третьих… Вы знаете, что трансляций этого соревнования была прервана, что само по себе — событие из ряда вон выходящее?

Маша задумалась.

— Кажется… я помню… Витя в тот день был сам не свой, вместо того чтобы идти на улицу, он целый день просидел дома, ерзал как на иголках и все ждал программу «Время». Я запомнила, потому что тоже ее ждала, но по другому поводу — мне нужно было подготовиться к политинформации. А Витя ждал именно спортивное отделение. И, кажется… выглядел потом расстроенным. Что-то мне буркнул и убежал.

— В спортивной программе объявили, что Шаров пришел вторым. Так все выглядело. Но… кое-кто в этом усомнился.

— Кто?

— По крайней мере, два человека. Я и букмекер. Я слежу за Емельяновым, то есть… за Шаровым с тех пор, как обнаружил его выступающим сначала за районную команду, потом он начал делать упехи и поднимался все выше, пока не попал в сборную.

Гром посмотрел на часы.

— Времени совсем мало, — сказал он. — Вы должны знать еще кое-что. Это Витя выкупил магнитофон, который вы сдали в комиссионку. Да, это так, — повторил он, глядя в ее округлившиеся глаза. — Потому что именно магнитофона все началось. Именно оттуда раздался голос и так он… связывался с будущим. С самим собой в будущем. Не смотрите на меня, как на врага народа, это не я дал денег, ему помог школьный друг, которого вы хорошо знаете.

— Влад? — прошептала Маша.

Гром кивнул.

— Магнитофон в подвале. Только не в вашем, а в подвале Влада. Вот ключ, — он протянул ей длинный странный ключ, подобных которому Маша никогда не видела.

— Откуда он у вас? — спросила она, заведомо понимая, что ответ ей не понравится.

Гром покачал головой.

— Хватит вопросов. Я все равно не смогу вам все рассказать, а вы — мне поверить. Сосредоточитесь на спасении сына и его одноклассников. Слушайте меня внимательно…

* * *

Через два с половиной часа Маша набрала со своего домашнего телефона номер милиции «02». Ей ответил слегка заспанный, но довольно бодрый голос дежурного.

— Здравствуйте, меня зовут Мария Крылова. Мой сын должен был вернуться со школьной «Зарницы», но его все нет. Я позвонила в школу, но там никто не ответил. Я подумала, что он уже вернулся и побежал играть в лес за домом с ребятами, может быть, они еще не вышли из роли… и продолжают играть в разведчиков, так я подумала и пошла его искать…

Дежурный терпеливо слушал ее сбивчивую речь.

— … на окраине леса, там, где он примыкает к гаражному кооперативу есть старый колодец. Я заглянула, конечно, и туда, мало ли… и мне показалось, будто там кто-то есть… Я так испугалась, что сразу прибежала домой и… позвонила вам. Вы можете выслать наряд посмотреть?

— В какой школе учится ваш сын?

Маша назвала номер.

Дежурный зажал трубку, она услышала неразборчивые голоса, потом он ответил также бодро и даже весело. Только веселость эта была чересчур наигранной:

— Странно, что вам не сообщили, должны были обзвонить всех родителей… но приказом командующего Московским военным округом генерала Артемьева, «Зарница» продлена еще на один день. С ребятами все хорошо. Судя по времени, они уже спят. Так что, не стоит волноваться. Что касается колодца… дайте точный адрес, мы вышлем дежурную машину.

— Я не знаю адрес, это гаражный кооператив «Гудок», с той стороны, где он примыкает к лесу. Сразу за забором на южной стороне есть колодец.

— Колодец Моцарта что ли? — пробормотал дежурный.

— Что вы сказали? — удивилась Маша. Несколько раз она слышала от Вити, да и во дворе это странное название.

— Да ничего, — быстро ответил дежурный. — Да, я знаю, где это. Высылаем машину. Спасибо за сообщение.

Маша повесила трубку. Она дрожала всем телом и боялась, что стук зубов будет слышно в трубке. Но кажется, все прошло более-менее удачно.

Она зашла на кухню, открыла шкафчик и накапала в ложку тридцать капель корвалола. Потом подумал, вылила ложку в раковину, и достала бутылку коньяка, которая стояла здесь уже года два. Плеснула в кружку на два пальца и залпом выпила. Грудь наполнилась теплотой. Подумав, она повторила. Дрожь улеглась. Дышать стало легче.

Маша взглянула в окно, где в темноте за дорогой высилась двенадцатиэтажка. В единственном окошке на правой стороне здания горел свет, но она знала, что квартира тридцать шесть абсолютно пуста. На деревянной полочке рядом с телефоном лежит записка «В моей смерти никого не винить».

Когда телефон позвонил снова, она уже знала, откуда звонят, но теперь в ней горела решимость, которой раньше не было.

Она знала, что будет делать дальше.

Глава 22

1984 год

Белов уселся на скрипучее кожаное сиденье «Волги» и скосил взгляд на водителя. Тот потянул носом, но виду не подал. Нужно от него избавляться, — подумал опер. Только как? Опытный гэбешник вмиг почует подвох или попытку обвести его вокруг пальца.

— Как успехи? — спросил водитель, кивнув на горевший свет в окнах первого этажа школы.

Белов пожал плечами.

— Директор, понятное дело, горой за своих учеников и учителей. В том числе, трудовика, который куда-то внезапно пропал. Однако выяснилось, что, по крайней мере, один парень из 6 «Б» класса не поехал на «Зарницу» и причина его неявки весьма странная. Рано утром на домашний телефон… — Белов вытащил блокнот, хотя помнил фамилию наизусть, — … Ильи Шкета поступил телефонный звонок. Кто-то предупредил его о возможных проблемах и последствиях в случае, если он все же решит ехать на «Зарницу».

— Каких проблемах?

— Неизвестный сообщил, что его родители умрут.

Водитель застыл на месте, глаза его округлились.

— Даже так?

— Именно. После обеда в квартире школьника в самом деле вспыхнул пожар и если бы он уехал, скорее всего, родители действительно бы погибли. Они в этом время отдыхали в дальней комнате. Комната паренька находилась ближе, он почувствовал запах дыма и успел поднять их, хотя отец получил ожоги.

— Ну и новости… может быть, это банальный школьный конфликт? Кто-то поджег дверь в отместку или…

— Пожарные исключили эту версию. Наружная сторона двери осталась практически целой. По их мнению, всему виной старая проводка.

— Но… как? Я имею ввиду, как звонивший мог об этом знать, только если он не сам организовал поджог?

Белов пожал плечами. Перед глазами стояли кадры со стадиона, которые противоречили результату соревнований. Тогда, в Останкино, глядя на запись забега, у него был точно такой же вопрос.

— Если не поджог… а в профессионализме наших пожарных я не сомневаюсь, значит… фатальное совпадение. Кто-то неуместно и зло пошутил, похулиганил, но тем самым, получается, спас жизни целой семье.

— Интересно было бы с ним познакомиться… — задумчиво произнес комитетчик.

Белов кивнул. Он чувствовал, что неизвестный звонивший находится совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки и он, Белов, наверняка даже произносил его имя вслух… — опер задумчиво полистал блокнот, перебирая участников странного дела. Но ни один из них не откликался на его зов. Имена молчали, но он чувствовал, что их обладатели смотрят на него из непроницаемой тьмы. Они были здесь и словно чего-то ждали.

— Завтра будут результаты пожарной экспертизы, но я бы не надеялся, — сказал Белов. — Капитан, с которым общалась директриса, был уверен в своих выводах.

— На территории воинской части нашли место стоянки зарничников, — сказал как бы между прочим водитель. — Обнаружены личные вещи школьников, дневник, а также обувь старшего группы.

— Шарова?

— Да, кроссовок Шарова.

Белов пристально взглянул на комитетчика. Тот явно что-то недоговаривал.

— А сами ребята? Где они?

— Собаки след не взяли. Воют, скулят, все бесполезно. Ребята останавливались в старом доме на окраине части. Полуразрушенный дом, видимо, остался еще со времен Великой отечественной. Вещи нашли в подвале, в погребе то есть.

— Как могут собаки не взять след, если он… свежий?

Комитетчик цокнул языком и сжал губы.

— Дело в том… что след не совсем свежий. Все вещи очень старые. Они будто пролежали там несколько десятков лет, — сказал он.

— Наверняка в погребе сыро и грязно. Или они так извалялись, что выглядят очень старыми. Погода, лес, грязь, чистеньким оттуда не выйдешь.

— Из краткого доклада я понял, что вещи не просто отсырели и покрылись грязью. Они… истрепались. Стали ветхими, как если бы пролежали много лет. Если у вас есть дача, вспомните, как выглядят штаны, забытые на зиму под открытым небом. Рванье.

У Белова не было дачи. Он потряс головой.

— Ничего не понимаю. Может быть, это какое-то излучение? Проверяли дом, подвал?

— Дозиметрический контроль показал, что радиационный фон в пределах нормы. С незначительным превышением, но это естественно для данной местности.

— Тогда в чем ж дело? — Белов в упор посмотрел на водителя.

Тот не выдержал взгляд, повернул ключ зажигания и мощный двигатель «Волги» тут же вкрадчиво замурлыкал.

— Скоро мы об этом узнаем. Куда направляемся?

Белов никуда не хотел направляться с этим человеком, рядом с которым он чувствовал себя связанным по рукам и ногам. Попытаться сбежать? Учитывая важность дела, его тут же объявят в розыск. В этом сомневаться не приходилось. До утра он может и пробегает, а что дальше?

Неожиданно бежевый радиотелефон, закрепленный между водительским и пассажирами сиденьями заверещал противной трелью. Белов вздрогнул, рука автоматически дернулась под куртку, где в кобуре лежал его любимый автоматический пистолет Стечкина, доставшийся от отца.

— Черт! — буркнул он, когда увидел, что комитетчик снял трубку. Водитель выслушал сообщение, не проронив ни слова, потом кивнул и повесил трубку.

— В Останкино убийство. Убит монтажер, которого вы опрашивали полтора часа назад.

Белов похолодел. Не от того, что комитет знал, с кем он разговаривал, а от самого факта. Полтора часа назад этот парень был жив и если бы Белов посоветовал ему идти домой и не отсвечивать. Хотя… вряд ли бы это помогло.

— Вы как будто задумались?

— Задумаешься тут.

— На месте работают наши следователи, но… может быть, вы что-то вспомните из вашего разговора с ним? Ему угрожали? Понимаю, что полный отчет вы представите позже, но…

Белов подумал про кассету, которая жгла руки все то время, пока он от нее не освободился и кивнул.

— Думаю, имеет смысл посмотреть кассеты.

Водитель вопросительно уставился на него.

— Я заметил на столе в монтажной несколько видеокассет. Видимо, наш парень занимался записью иностранных фильмов в серьезных масштабах и кому-то перешел дорогу. По сведениям МУРа, это прибыльное дело подмяли под себя жители одной из кавказских республик.

— Хорошая версия… — задумчив произнес кэгэбешник. — Наверное, кто-то заметил вас и забил тревогу.

— Возможно, его напарник. Или милиционер на вахте. Белов вспомнил Озерова и чуть заметно улыбнулся.

— Таким образом, с нашим делом это вряд ли связано.

— Уверен, что нет, — выдохнул Белов. Потом вдруг вспомнил про свою папку, потянулся к ней и извлек несколько личных дел, которые вытащил из шкафа в приемной директора школы.

— Кстати… здесь важная оперативная информация, личные дела учеников с фотографиями. Их передала директор школы. Думаю, нужно как можно быстрее доставить это в штаб, чтобы ваши их изучили.

Мужчина мельком глянул на бумаги.

— Это действительно может быть важно. Тогда едем в часть? — Его рука потянулась к рукоятке переключения передач.

— Я останусь в городе. Нужно навестить родителей этого… Червякова с директором школы. Она скоро выйдет и тоже будет присутствовать, заодно отвлечет их, пока я осмотрюсь. Если он действительно взорвал эту гранату, в его комнате, возможно, могут найтись важные улики.

— Резонно… — задумчиво произнес шофер. — С него и нужно было начинать. А вон и она сама…

Действительно, дверь школы отворилась и оттуда показалась директриса.

Женщина закрыла школу и направилась к воротам.

— Значит, доставьте бумаги в штаб, а мы к Червякову… — Белов всучил водителю папку и резко распахнул дверь, не дав комитетчику опомнится.

— Стойте! — крикнул вдогонку шофер. — А как же…

— Назад сам доберусь! — Белов захлопнул дверцу автомобиля и, чувствуя на спине тяжелый взгляд, поспешил навстречу директору.

Только бы он не вылез и не принялся ее спрашивать, куда они направляются.

Поравнявшись с женщиной, которая, увидев его, слегка замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась, он негромко произнес:

— Если сейчас вас спросят, мы идем к Червякову домой. Ясно?

— Да, — сказала она сразу же, будто ждала именно этого вопроса.

Они поравнялись с «Волгой». Темное водительское окошко медленно опустилось.

— Далеко Червяков живет? — послышался голос из темного салона. — Давайте я вас подвезу.

Женщина, услышав вопрос, повернулась к автомобилю.

— Простите?

— Это мой коллега, — быстро произнес Белов, — тоже из милиции.

— А-а… вы так не пугайте, товарищ. А насчет подвезти… спасибо, но здесь близко, за «Гастрономом». Дворами нам ближе будет.

— Хорошо… — расслабился комитетчик. — Иван Алексеевич, жду информацию как можно быстрее.

— Договорились.

Окно «Волги» поднялось и через минуту, эффектно взвизгнув колесами на повороте, она скрылась из виду.

Они остались совершенно одни в темном переулке. Над головами шумел ветер. Наполовину голые деревья стряхивали под ноги желтые листья, испещренные темными прожилками.

Фонарь над входом в школу принялся вдруг мерцать и искрить, потом ярко вспыхнул и погас.

— Ну вот, — вздохнула директриса, — снова лампочку менять. — Она помолчала, потом спросила: — Мы на самом деле идем к нему в гости? Думаю, уже…

— На самом деле, — жестко сказал Белов. — Или вы до сих пор думаете, что все это шутки?

Женщина покачала головой.

— Но я адреса не знаю… нужно было глянуть в личном деле…

— Я уже глянул, — ответил Белов и взял ее под руку. — Идемте. Тут и правда, недалеко.

Она повернулась и посмотрела ему прямо в глаза:

— Прежде чем мы пойдем туда… скажите честно, Иван Алексеевич, насколько все плохо? Я ведь…

Он приложил палец к губам, и она смолкла. Глаза ее слегка блестели — то ли от выпитого коньяка, то ли от волнения.

— Боюсь… все гораздо хуже, чем мы оба можем себе представить, — сказал он медленно.

Уголок ее глаза едва заметно дернулся.

— Я так и подумала, — ответила она и зашагала через пустынную дорогу. — Если, как вы сказали, «Гастроном», то будет быстрее через дворы.

Они пошли через темные задворки. Опережая их, летела павшая листва — листья кружились, смешивались, разлетались и вновь соединялись в каком-то бешеном танце. Белов подумал, что после этого дела, если, конечно, удастся распутать его, он уйдет в отставку. Хватит. Однако многолетнее чутье опера подсказывало, что вряд ли он все будет так просто.

— Наина Иосифовна, постарайтесь отвлечь родителей, пока я осмотрю комнату Червякова. Мне нужно это сделать по возможности без свидетелей. Родители могут попытаться что-то утаить… отвлечь, выгородить… ну, не мне вас учить.

Они подошли к старому трехэтажному дому, видимо, еще довоенной постройки.

— Квартира восемь… — Белов открыл дверь, пропуская женщину вперед.

На первом этаже горела тусклая лампочка и пахло кислыми щами. У него тут же свело желудок.

— Ну и запахи… — пробурчала директриса. — По правде говоря, я ни разу тут не была, а надо бы захаживать к таким ученикам просто потому, что они — как бомбы замедленного действия… не знаешь, когда рванет, и прячешь голову в песок, в надежде, что пронесет, доведем как-то до восьмого класса и сплавим в ПТУ, а там пусть уже разбираются. Ну вот… не доглядели… — на ее лице отразилось искреннее сожаление.

— Боюсь, это не ваша вина, — Белов остановился на площадке второго этажа и повернулся к ней. — Согласен, часто мы стараемся не замечать проблемы, но здесь особый случай. Уж поверьте. — Он поднял руку и надавил круглую замызганную, чем-то обожженную кнопку звонка. В тишине раздался высокий резкий звук, потом они услышали шаги — шаркающие и тяжелые.

— Костик, ты? — спросил настороженный голос.

— Здравствуйте, это Наина Иосифовна, директор школы, где учится ваш сын. Можно с вами поговорить?

Белов заметил, как на мгновение потемнел и тотчас снова стал прежним дверной зрачок. Едва уловимое движение. Конечно же, за ними наблюдают.

— А с вами это кто? — спросил голос.

— Завуч я, для подстраховки, — сказал Белов.

Голос хмыкнул, щелкнул замок, и дверь открылась.

— Подстраховка в наших местах не помешает, это точно, — сказал мужчина из темноты. — Проходите, раз пришли. Небось, Костик что-то натворил?

— Как вы догадались? — строгим голосом спросила Наина Иосифовна, рассматривая темную прихожую.

— Ну… он такой…

— Какой?

Мужчина тем временем просочился между ними и выглянул на лестничную клетку.

— Его нет с вами? — задал он странный вопрос.

— Нет конечно. Мы поэтому и пришли.

— Да… — он махнул рукой. — Нам уже звонили… предупредили, что, мол, задержится на «Зарнице».

— У вас есть телефон?

Мужчина, оказавшийся почти пенсионером лет шестидесяти, невзрачным, но каким-то напуганным, тотчас ответил:

— Как только мы взяли Костика, так и провели через неделю. Быстро.

— А где ваша жена? — спросила директриса.

— Люда? На кухне телевизор смотрит. Чай мы пьем. Наслаждаемся тишиной.

— Мне нужно с вами поговорить об успеваемости и поведении вашего сына.

— Конечно… — мужчина показал рукой в сторону прикрытой двери… — проходите… извините, что не зову в комнату, у нас там уже… кровать расстелена…

— Ничего, на кухне даже лучше, — сказала Наина Иосифовна.

Белов тронул ее за руку.

— Да, мой коллега… должен осмотреть комнату ребенка, чтобы сделать отчет об условиях…

— Конечно… конечно… — мужчина засуетился… — только, боюсь, не выйдет…

— Это почему? — удивился Белов.

— Там у него замок. Он запрещает нам входить в его комнату.

— Даже так? — у директрисы от удивления вылезли глаза на лоб. — И тем не менее… нам придется… Иван Алексеевич, как считаете, мы имеем право вскрыть замок?

— Несомненно, — ответил Белов без раздумий.

— Вряд ли ему это понравится… — испуганно сказал мужчина и снова посмотрел в сторону кухни. — Может быть… лучше дождаться…

Белов положил руку ему на плечо.

— Вы беспокоитесь, что он обвинит вас, будто вы…

— Да, Костя бывает очень импульсивным… и… не хотелось бы…

— Я открою замок так, что он не заметит. Можете не беспокоиться. Но посмотреть комнату мы обязаны. Иначе придется вызывать милицию, слесаря из жэка… и все это…

— Если вы сможете сделать так, чтобы он не заметил… — почти умоляюще сказал мужчина. — Только не надо никакой милиции, он тогда нас точно в могилу сведет.

Белов кивнул.

— Обещаю. Мой отец работал на заводе, где делают замки, поэтому я умею с ними обращаться. — Белов вытащил из кармана заколку для волос. — Например, с помощью этого.

Старик поморщился.

— Если можно, я не буду на это смотреть, — сказал он. — Его комната прямо по коридору, там в конце. Окна выходят во двор, но постоянно завешены. Он даже не дает матери постирать шторы.

— Пойдемте на кухню, продолжим нашу беседу, пока Иван Алексеевич…

— Да, да, — быстро сказал старик.

Наина Иосифовна слегка кивнула Белову, и он кивнул ей в ответ.

Когда дверь на кухне закрылась, он шагнул в темный коридор.

Замок был обычным, с цилиндровым механизмом, однако на деле оказался совсем не прост. Прежде чем дверь поддалась, пришлось изрядно повозиться. Зачем школьнику такая скрытность?

Белов прислушался. Из кухни доносился приглушенный звук телевизора, поверх которого раздавался уверенный и спокойный голос Наины Иосифовны. Изредка ее прерывал мужчина.

— … и самое главное, нужно обеспечить условия для того, чтобы воспитание…

Белов вошел в комнату и прикрыл дверь. Затем нащупал на стене выключатель. Комната осветилась тусклым желтоватым светом.

Он ожидал увидеть беспорядок, кучу плакатов металлических групп, фотографии западных звезд кино и музыки, но ничего этого не было и в помине.

Комната выглядела почти пустой, идеально убранной и какой-то… стерильной. Этот диссонанс между тем что он ожидал и что увидел воочию — поразил Белова. В голове промелькнула мысль — зачем запирать комнату, если она пустая?

Плотные темные шторы на окнах спадали до самого пола. Справа стояла кровать. Она была аккуратно, даже слишком аккуратно заправлена. Почти как в армии, — отметил про себя Белов. Ни единой стрелочки, вмятинки или бугра. Левее, вплотную примыкая к кровати, стоял простой письменный стол с тремя ящиками.

Вся стена напротив кровати была пуста — зеленые обои с неказистым рисунком подчеркивали спартанскую обстановку. Однако в самом ее центре на уровне глаз висел небольшой прямоугольник, похожий на…

Он сразу понял, что это за листок. Розыскная ориентировка, только выглядели они в МУРе совсем иначе…

Белов подошел ближе. С листка на него смотрела пара колючих глаз, прищуренных и дерзких. Немало повидал он похожих, только принадлежали они взрослым матерым уголовникам, а этот же… пока был обычным московским школьником. Или не совсем обычным?

Портрет был сделан наскоро, черты лица переданы схематически, но Белов не сомневался, что художнику удалось главное — запечатлеть характер разыскиваемого. Подчас это было самым главным. Ведь внешность можно успешно изменить, надеть очки, приклеить усы, отрастить бороду, а вот характер спрятать невозможно.

Сверху крупными печатными буквами было написано: «Внимание, розыск». Ниже располагался текст: «За совершение тяжких и особо тяжких преступлений и побег из колонии для малолетних преступников разыскивается гр. Н. На вид 15–16 лет, но выглядит моложе, стрижка короткая ежик, лицо вытянутое, лошадиное, особых примет не имеется. При задержании может оказать сопротивление. Хитер, умен и изворотлив. Притворяется дебильным или юродивым, умственно отсталым, отлично знает психологию и слабые места людей. Способен на особую жестокость и цинизм».

Белов покачал головой. Все дела школьников, которые он вытащил из шкафа в школе, пришлось передать водителю «Волги», и он понятия не имел, как выглядит Червяков. Зато это могла знать директриса.

Пожелтевший листик был пришпилен к обоям иголкой. Белов аккуратно ее вытащил и перечитал. Потом повернул лист обратной стороной. Справа внизу карандашом было написано:

'13 фев. Демьяненко

26 фев. Абакумчик

7 апр. Азаров

14 июля Яхонтова

29 сент. Шаров(?)

14 окт Митрофанова'

И здесь Шаров… судья по списку, это был календарь — может быть выступлений, соревнований… может еще чего-то. Нужно проверять. Он переписал фамилии и даты в блокнот, пожалев, что не взял фотоаппарат. Тогда можно было сфотографировать лист и потом внимательно изучить.

Белов вышел из комнаты, у двери кухни он остановился и пару раз легонько стукнул по матовому стеклу. Затем приоткрыл дверь.

— Наина Иосифовна, можно вас на секундочку?

Оба родителя сидели на табуретках и настороженно слушали. В пылу она махнула рукой, но потом увидела Белова.

— Извините… я сейчас.

Женщина вышла за дверь и вопросительно взглянула на него.

— Вы знаете кто это? — спросил он. Лист замер перед ее глазами.

— Это… Червяков Костя… Господи… — прошептала она и тут же прикрыла рот ладошкой. — Его разыскивают⁈

Белов покачал головой.

— Т-с… ни слова родителям. Ясно?

Директриса кивнула.

— Мне нужно еще пять минут. Сможете?

— Да… наверное…

Женщина явно растерялась. Видимо, она успела прочитать что-то из текста под фотографией.

— Соберитесь. Вы должны выглядеть естественно, как будто ничего не произошло.

— Я… постараюсь.

На ее лице появилась вымученная улыбка.

Он шагнул обратно в коридор.

Аккуратно пришпилив розыскной лист на место, тщательно обыскал стол. В двух верхних ящиках ничего интересного не обнаружилось. Тетрадки, ручки, обломанные карандаши, стирка «KOH-I-NOR» (дефицит, сразу подумал Белов), несколько импортных жвачек, полпачки сигарет «Мальборо» и прочая мелочь. Зато глянув в нижний ящик, он сразу почувствовал, как по спине пробежал холодок. На него смотрела обложка книги «Криминалистика. Учебник для юридических вузов», под книгой обнаружилась жестяная коробочка из-под леденцов, доверху набитая долларами США, две видеокассеты «JVC» без наклеек, старинный увесистый кастет и фотография, на которой, несомненно, был запечатлен Витя Крылов в тот момент, когда он спускался с дородной женщиной по ступеням стадиона «Локомотив». Фотография была сделана с небольшого расстояния, линия горизонта наклонена. Значит, решил Белов, — фотографировали скрытно, «от бедра», прикрывая камеру коробкой или чем-то еще.

Скорее всего, эта женщина и есть соседка, о которой говорила Мария — мать Вити. Ее потом ограбили к тому же. Ниточки сходятся.

Он почувствовал азарт и возбуждение. Вот оно — счастье опера, когда крайне сложное, темное дело благодаря упорству и чуточке везения начинает постепенно проясняться.

Сейчас бы сюда опергруппу, наших ребят из экспертизы… — подумал он и тут же вспомнил, под чьим контролем находится дело.

Белов сдвинул фотографию. Под ней была еще одна. Та самая драка во дворе школы, сразу понял он. Двое взрослых парней держат школьника за руки, в то время как третий наносит удары. Снято со стороны калитки, где они недавно парковались. До места драки метров пятнадцать.

Тот, что слева, очень крупный, похожий на борца, держал школьника за волосы, второй справа наносил жертве удары по лицу, а третий спереди лупил по корпусу.

Школьник, довольно крупный паренек, стоял между ними, не сопротивляясь.

В кадр попал и четвертый участник драки — все тот же Витя Крылов. Когда сработал затвор камеры, Витя бросил увесистый портфель, и теперь тот летел точно в голову одного из парней. Еще секунда и ему явно не поздоровится. Вряд ли он успеет увернуться.

Белов вспомнил, чем кончилась драка — школьника отметелили будь здоров. Пришлось вызывать скорую и везти парня в реанимацию, откуда он и сбежал впоследствии при помощи все того же Виктора.

Он положил фото на место. Потом снова взял карточку в руки. Долговязый, в которого летел портфель… Белов присмотрелся. Жаль, нет лупы. В комнате было слишком темно, однако даже при таком освещении он увидел на руке татуировку — это явно был череп. Только довольно странный — сейчас таких наколок никто не делает.

Сюда нужно обязательно вернуться, — подумал Белов, с сожалением возвращая фотографию на место. Прямо сейчас он мог на основании найденных улик возбудить уголовное дело, но… требовалось санкция штаба. Но почему-то он был уверен, что улики исчезнут, а его отстранят.

Поколебавшись, он снова открыл ящик стола, вынул фотографии и сунул их в карман.

— Чего тебе терять уже, — едко сказал внутренний голос. — Давай, прячь улики.

— Помолчи, — ответил Белов. — Лучше внимательно смотри по сторонам, нет ли тут еще чего-нибудь, что я не заметил.

Небольшой комод с одеждой у стены ничего не принес. Однако Белов опять удивился, насколько аккуратно лежат вещи. Слишком аккуратно — также, как заправлена кровать. Как у солдата в казарме. Учитывая личность Червякова, в его комнате должен был твориться сущий бедлам. Однако здесь царил, именно так это можно было назвать — образцовый порядок. В какой-то момент Белов даже поймал себя на мысли, что комната выглядит нежилой. Не могло так выглядеть помещение, где проживает злостный хулиган.

Он ожидал увидеть что угодно, но не стерильную комнату, похожую на камеру или… больничную палату.

Вот… он теперь понял, какое чувство не покидало его с момента как он вошел сюда. Запах.

Едва уловимый, стерильный, отдающей больницей, неестественный запах, от которого выворачивает кишки. Уж лучше бы воняло куревом, дешевым вином, нестиранными тряпками и носками, даже дихлофосом или клеем «Моментом», который повадились нюхать подростки — чем угодно, только не этим.

Он вдоволь наглотался этого запаха в моргах и кабинетах судмедэкспертов.

Белов почувствовал мурашки на спине.

Он снова обошел всю комнату, обшарил все углы. Ничего.

Приоткрыл занавеску. Подоконник был пуст, кроме одной-единственной дохлой мухи, застывшей лапками вверх.

Думай, Белов, думай! — скомандовал он себе и тут же замер, глядя на тусклую желтую лампочку под допотопным абажуром из стеклянных подвесок.

Они медленно колыхались, серые тени скользили по тусклым зеленым стенам. Прямо под лампой на металлических растяжках покоилась круглая прозрачная колба небольшого размера — ее можно было принять за продолжение лампочки и в общем так оно было. Жидкость внутри колбы была наполнена приторным желтоватым светом, а внутри — в зловещей сомнамбулической невесомости застыл человеческий глаз.

Он смотрел прямо на Белова.

Глава 23

1941 год

— Мелких сильно не бить, ясно? — сухо сказал Червяков, разглядывая большой деревянный дом, который утром со стороны смотрелся совсем иначе, нежели ночью, когда они пришли сюда всей гурьбой после долгого блуждания по лесу.

— А че не стукнуть? Если мешаться будут… — возразил Длинный, потирая шею жилистой рукой.

— Потому что я сказал.

— А если будут сопротивляться? Кто задаром свое добро отдаст? — Бугор повернул голову на бычьей шее и посмотрел на незваного ночного гостя тяжелым взглядом. Рядом с ним, вжимаясь в мокрую землю, находилась его спутница, не проронившая с того момента, как Черва заявился с ней в дом, практически ни звука. Не считая пары дежурных слов.

Одежда, прическа, даже запах — все в ней было нездешним, не таким, как у всех знакомых баб. Даже взгляд — и тот выдавал приезжую. Бугор сразу понял, что дело нечисто — но уж больно красиво расписал добычу Черва. Несмотря на то что парень был ему знаком, Бугор не смог бы точно ответить, где они впервые встретились, даже если бы его стали пытать. Черва появился словно ниоткуда, вроде бы говорил, что с малолетки. По факту оказался шустрым фраером, несколько раз ходил с Бугром на дело, где проявил себя с лучшей стороны. И даже во время последнего налета на продуктовую базу, куда должны были привезти зарплату работников, только Черва не растерялся, когда ворота перекрыл ментовский тарантас и по стенам застрекотали пули. Он схватил сумку с деньгами, бросился к лестнице, ведущей на крышу администрации, взобрался по ней как обезьяна, и пока опера соображали, как перепрыгнуть забор с колючей проволокой, был таков. Двоих тогда взяли, а Бугор, вырубив охранника, утек через склад овощной продукции, едва не застряв в месиве гнилой картошки.

Потом Черва пропал и где он провел последние пару лет, в тюрьме ли за убийство, как поговаривали, или еще где-то — оставался открытым. Может, он легавым патроны подносил, кто его знает. Время такое, никому нельзя доверять.

Что ни говори, но Черва теперь выглядел иначе. Странная прическа, эти длинные волосы, тогда как все кого Бугор знал, были бритыми под полубокс, одежда, какой в магазине не купишь, говор… цивильный, местами слишком правильный, ученый. А теперь странная замануха, вещи, про которые никто из них никогда слышал.

Но уж больно хотелось Бугру увидеть, пощупать их.

Жадность фраера сгубила, — вспомнил он, поглядывая на дом. Но теперь уже поздно давать заднюю. В конце концов, если внутри на самом деле одна мелкотня, как говорит Черва… простые пионеры, ничего сложного он не видел и даже наоборот. Только вот какие пионеры могут быть, когда передовые отряды немецких мотоциклистов уже в Химках, а это… считай, Москва.

Видимо, Черва их совсем за идиотов принимает. Однако вида Бугор не подавал и был относительно спокоен. Черва дохляк и с тремя ему точно не справится, будь он самим дьяволом во плоти.

Бугор слегка оторвал корпус от земли и нащупал в кармане финку — верную спутницу. Что ж, Черва, посмотрим кто кого… — подумал он, глядя в безжизненные, наглухо забитые окна дома. Если что, пеняй на себя. Он уловил недобрый взгляд Хари — того, чей кадык порезал нож Червы и подмигнул ему. Харя слегка наклонил голову. Все под контролем.

Бугор кивнул.

И все же сердечко его трепыхалось. Пионерами тут не пахло. Тогда что? Засада? Сдал их Черва за ломаный грош? Но какой смысл?

— Ну что, идем? — шепнул он, чувствуя, что если они будут и дальше медлить, сомнения съедят весь его пыл. — Похоже, внутри никого.

— Спят они, — уверенно сказал Червяков и посмотрел на Лизу.

Она вдруг подумала, если в доме никого не окажется, значит они ушли — возможно, туда, назад в будущее, к мамам и папам, в теплые постели, в родную школу, подальше от этого ужасного места. Ей вдруг стало себя нестерпимо жалко. На глаза навернулись слезы.

Червяков скривился.

— Ты чего нюни распустила? Пожалела этих молокососов? Да они тебе все косточки уже перемыли, не сомневайся!

Она не сомневалась.

— Идем! — наконец скомандовал Червяков, вскочил и рысью побежал к дому. За ним последовал Бугор, позади Длинный и Харя. Лиза осталась за кустами, никто ее не сторожил. Дрожа от страха и холода, она смотрела, как Червяков приближается к дому, поднимается по ступеням на крыльцо, осторожно трогает дверь и та, после несильного толчка вдруг со скрипом приоткрывается.

От неожиданности Червяков едва не падает на подоспевшего Бугра.

— Черт! Смотри, открыто что ли⁈

Бугор напрягся. Рука опустилась в карман и нащупала рукоятку ножа.

Лиза ожидала услышать крики, звуки борьбы, что угодно, но в избе было тихо.

Липкий ледяной ужас предчувствия сжал ее горло.

ОНИ УШЛИ БЕЗ НЕЕ

Это осознание было настолько ясным и четким, что она содрогнулась.

Они ее бросили, кинули на произвол судьбы, никто даже не попытался объяснить, переубедить ее! Какие же они… сволочи. Прав Червяков…

Она плотно сомкнула губы и быстро зашагала к открытой двери. В ней кипела злоба и разочарование. Возможно, увидев непрошенных гостей из леса, ее одноклассники проглотили языки от страха!

Взбежав по ступеням, она уже была готова выпалить: «Ну что, доигрались в партизан⁈», но так и осталась стоять в сенях с открытым ртом.

Дом был пуст. Это сразу стало ясно по тишине и завыванию ветра в оконных щелях. Не было ни Витька, ни этого новенького, который, несмотря на опасность, пошел за ней в такую даль, ни Ленки, ни Пети… и, конечно, Дениса тоже. Она почувствовала пустоту в груди и злость, которая наполняла ее словно большой пламенеющий шар, вдруг испарилась.

«Ну и что… — прошептала она дрожащими губами, не зная, что именно „ну и что“, — хорошо это или плохо. — Ну и ладно. И уходите, а мне и здесь отлично, с ребят…»

— Вот он! — долетел до нее радостный вопль здоровяка, которого называли Бугром. — Черва, ты про эту штуку говорил? Это же она?

Бугор вертел в огромных ладонях маленькую прямоугольную коробочку со светлой панелью.

Червяков, подошел к столу, коротко взглянул на находку.

— Ага, это радио. Переносное.

У Бугра загорелись глаза, словно ему было десять лет.

— Ме-ри-диан два, — прочитал он название приемника по слогам. Лиза едва подавила улыбку, глядя на то, как взрослый парень едва умеет читать.

Он вдруг резко поднял взгляд и посмотрел на нее.

— Чего лыбишься? — бросил он.

Лиза уставилась в пол.

— Как он работает?

— Там… колесико… его нужно повернуть и… — тихо сказала она.

— Сам вижу! — прервал он ее объяснение, провел пальцем по крышке и из динамика послышалось шипение. Бугор прибавил громкости.

— Во шипит! — заявил он улыбаясь. — Длинный, смотри! Эй, Харя… Оба парня, подошли к столу и уставились на диковинку.

Длинный протянул руку, чтобы пощупать приемник, но Бугор тут же пресек его попытку.

— Эй, руки! Сломаешь еще!

— Да я…

— А это что? Дэ-вэ, эс-вэ? Он принялся крутить большое колесико и внезапно среди шума послышался голос — твердый и четкий. Мелькнул и снова пропал.

— Дай я! — протянул руки Харя, его порезанный кадык дернулся. — Там было же, глухой, что ли?

Бугор слегка толкнул дружка.

— За языком следи!

Он прокрутил чуть назад и когда избу огласила четкая, хорошо поставленная речь, они с испугом взглянули сначала друг на друга, а потом на дверь.

Лиза вздрогнула. У нее возникло чувство, что голос, доносящийся из динамика и вещающий на рубленом немецком языке, находится прямо позади.

— Фух… я уж подумал… — вырвалось у Бугра.

— Так это ж немцы! — сказал изумленный Длинный.

— Так слышно хорошо, как будто они за дверью, — пробормотал Харя.

Пока парни были увлечены приемником, Червяков, что-то насвистывая, будто бы беспечно ходил туда-сюда, но Лиза видела, что он явно что-то искал, обшаривая взглядом углы дома.

— Скоро будут за дверью, — сказал он, — может быть, завтра. Если мы им немного поможем.

— Что⁈ — выдохнула Лиза. — Что ты сказал?

— Что слышала! — ответил Червяков, улыбаясь. — Или ты против?

Червяков встал на табуретку, сунул голову в кладовку в дальнем углу дома, скинул на пол несколько драных мешков, обрывок сетки, потом спустился сам.

Взгляд его упал под стол.

Там, в тени, прикрытое драными тряпками, что-то стояло. Довольно крупная вещь, которую кто-то неплохо припрятал. По крайней мере, в глаза она не бросалась.

Он медленно отошел от печи, отодвинул рукой Бугра и нагнулся.

— Эй, Харя, помоги-ка…

Они нырнули под стол и вскоре перед изумленной Лизой появился странного вида аппарат, похожий одновременно на большую печатную машинку, как у секретарши директора в школе и на ЭВМ, которые она видела по телевизору. Только без экрана. Куча тумблеров, переключателей, какие-то проводки и лампочки, надписи на немецком языке. Лиза присмотрелась. На алюминиевой табличке ящика, в котором стояла машина было написано несколько немецких слов, но ни прочитать, ни перевести их она не могла. Такое в школе они не проходили.

— Вот это да… — почесав за ухом, сказал пораженный Бугор. — Это что за штука такая?

— Похоже, немецкая… — сообразил Длинный.

— Это ж сколько нам за нее дадут, если продать?

— По десять лет лагерей, — прервал его Червяков.

Бугор насупился.

— С чего вдруг лагерей?

— Потому что эту штуку… — Червяков посмотрел на него в упор, — нужно вернуть хозяевам. — Из-за нее, из-за этой штуки… все изменится. Вообще все! Мы станем богатыми уважаемыми людьми в новом обществе. Ты, Бугор, ты, Харя, и ты Длинный — вы все получите по «Виллису». И по квартире в центре Москвы, Вены или Берлина. Где хотите. Каждый получит. А еще по сто тысяч рейхсмарок. Тоже каждый. Как вам такой расклад?

— Когда? — шепотом спросил Бугор.

Червяков пожал плечами.

— Как только доставим эту вещь по назначению. Потому что кое-кто украл ее… — он посмотрел на Лизу, и она потупила взгляд.

— А что хочешь ты? — Червяков посмотрел в ее сторону.

Лиза поняла, что придется что-то ответить.

— Как насчет лучших в мире платьев, украшений, жвачек и…

Она подумала, что сейчас эти платья ей не особо нужны, но… быть может скоро… в следующем классе…

— Я… не знаю…

— Что за жвачка? — заинтересовался Харя.

— Это не тебе, — быстро ответил Червяков. — Скорее всего, они пошли за подмогой, потому что тащить такую штуку на руках тяжело, — сказал Червяков. — Времени мало, надо смываться.

— Как же мы найдем ее хозяев? — спросил Длинный. — Мы же не будем каждого фрица… Да я и немецкого не знаю… Кто будет спрашивать, ты что ли? — он уставился на Червякова.

— Откуда ты знаешь, что эта штука так им важна, что они прямо дадут нам всем по Виллису? — в свою очередь задал резонный вопрос Бугор.

Червяков ответил, не моргнув глазом.

— Читал в книге. Все наступление — завтрашнее и послезавтрашнее и вообще, осенне-зимнее провалится из-за того, что командование не получит вовремя нужные приказы и сведения, недооценит оборону, а командующий группой армии «Центр» Федор фон Бок после взятия Калинина не сможет продолжить наступление, хотя третья танковая группа могла бы одним махом решить судьбу всей войны. Если бы…

— Откуда… — Бугор сделал шаг назад. Он выглядел потрясенным, если не сказать больше. — … ты это знаешь?

— Операция «Тайфун», — хохотнул Червяков. — Я много чего знаю. — Его лицо вдруг стало каменным и непроницаемым. — Ну что, кто хочет «Виллис», шаг вперед. Остальные… — его глаза сузились и стали похожи на щелочки.

Бугор, Харя и Длинный переглянулись.

Первым шагнул Харя.

— Думать тут нечего. Ненавижу советскую власть.

— А я ментов, — просипел Длинный.

Последним шагнул Бугор. Он покачал головой.

— Если то, что ты говоришь… правда, я… я не знаю, с меня гулянка в «Метрополе» на всю катушку!

— Ну а ты? — Червяков посмотрел на Лизу. — Что скажешь? На чьей ты стороне?

Парни замерли, уставившись на нее.

Лиза оглянулась на дверь. Радио, изрыгавшее отрывистые немецкие лозунги, заполонило этим звуком все вокруг.

ОНИ ТЕБЯ БРОСИЛИ. ОДНУ. И БОЛЬШЕ НЕ ВЕРНУТСЯ

Она встрепенулась,

ДАЖЕ НЕ НАДЕЙСЯ

повернула голову и посмотрела прямо в глаза Червякова.

— Я с вами, — под ее ногой скрипнула половица.

Прямо над головой гортанно вскрикнул ворон. Уголки губ Червякова поползли вверх.

— Это же было просто, да?

— Да.

Парни засмеялись.

Ей сделалось жутко, но она усилием воли подавила эту мерзкую жалость к себе.

— Ну что… вроде со всеми разобрались… — сказал Червяков и его голос в полной тишине прозвучал особенно зловеще. — Теперь нужно найти хозяев этой штуковины и вернуть ее как можно быстрее. У нас… — он посмотрел на потолок, как будто там висели часы, — … максимум два дня. Послезавтра паника в Москве пойдет на спад, будут введены строгие меры и…

— Да откуда ты это все, черт возьми, знаешь? — выдохнул Бугор.

Червяков повернулся к нему и медленно произнес:

— Никогда не прерывай меня, если не хочешь, чтобы твои потомки исчезли с лица земли вместе с тобой.

Бугор пошатнулся, будто его ударили под дых.

— Я… хорошо…

Небо снова завибрировало. Утренняя тишина, если не считать завываний ветра, растаяла без следа.

— Обыщите хорошенько дом, — сказал Червяков. — Все что найдете, ваше.

Дважды повторять не пришлось. Парни принялись методично перетряхивать каждый закуток в надежде разжиться еще какой-нибудь ценностью.

Лиза подошла к Червякову. Она дрожала, но надеялась, что он не заметит.

— Что? — спросил он. Глупая улыбка вновь вернулась на его лицо. — Хочешь, согрею?

Она отрицательно покачала головой.

— Мы не можем сейчас тащить эту штуку к немцам.

— Это почему же?

— Нас примут за диверсантов. Это же понятно. В лучшем случае расстреляют.

— А в худшем? — машинально спросил он.

Лиза пожала плечами.

— Ты же смотрел фильмы про войну. Что там делали с партизанами, помнишь?

Червяков поежился.

— М…да. Может, ты и права. Что же ты предлагаешь?

— Оставаться здесь тоже не дело… они ведь могут скоро вернуться. За этой штукой. И приведут подмогу. Думаю, для начала можно перетащить машинку в тот дом, откуда мы пришли. Место там тихое… и никто про него не знает. Ну а после будет видно. Здесь оставаться опасно.

— Ты прямо читаешь мои мысли… — улыбка исчезла с его лица. — Эй, ну что, нашли что-нибудь?

Взмокший дылда, тот, что звался Длинным, потряс перед глазами синей спортивной сумкой с надписью, нанесенной белой краской: «Олимпиада-80» и нарисованным мишкой.

— Глянь че нашел! — похвалился он. — Что это за цифра такая?

— Восемьдесят, — съязвил Бугор. — Цифр не знаешь, что ли?

— Это я и без тебя вижу, но что за олимпиада такая странная? Она же вроде была перед войной… как раз в Берлине. В какой году… — он почесал затылок.

— В тридцать шестом, — сказала Лиза. — Летом, с первого по шестнадцатое августа. А следующая должна была состояться в Токио в сороковом году, но ее отменили из-за войны.

Длинный с Харей переглянулись.

— Ого… — только и смог сказать Харя.

Лиза узнала сумку, но виду не подала. Это была сумка Шарова, которую он то ли забыл, то ли оставил, потому что думал, что вернется.

Червяков протянул было руку, но потом передумал.

— Ты нашел, значит она твоя, — сказал он. — Как и будущий «Виллис».

Длинный расплылся в улыбке.

— Вот это дело.

Он попытался открыть сумку — но не тут-то было: молния не поддавалась, а Длинный будто не знал, как ее расстегнуть. Через пару минут мучений, когда он, наконец, додумался потянуть за брелок, Лиза едва сдерживала смех.

Покраснев, он рванул молнию, та разошлась и на пол вывалилась синяя майка с надписью «ЦСКА», пластмассовая фляжка и маленький календарик. Нагнувшись, Длинный поднял майку с фляжкой, запихнул их назад в сумку. Потом взял календарик.

«Москва, 1984 г. Стадион 'Локомотив» — прочитал он надпись на фотографии, потом повернул обратной стороной — там была сетка с цифрами «1984» наверху.

— Что за чертовщина… — пробормотал Длинный. — Эй, Бугор, глянь… — он протянул календарик бугаю.

Тот мельком скользнул взглядом по лакированному прямоугольнику и покачал головой.

— Что это? Какой восемьдесят четвертый?

На фотографии был изображен современный стадион в погожий летний денек. По светлым ступеням поднимались люди. Справа виднелись окошки, а над ними красовалась размашистая надпись «Кассы стадиона». У тротуара стояли желтые автомашины с черными шашечками — такси, на остановке застыл трамвай.

— Я таких машин никогда не видел… — задумчиво сказал Харя. — Что это?

— И не увидишь, — вставил Червяков. Он стоял у двери и через небольшую щелку всматривался в лесную чащу.

— Это почему⁈ — обиделся парень.

— Потому что все будет по-другому, дурень! Там будут стоять совсем другие машины. И стадион будет называться не «Локомотив»! Допер теперь?

— «Виллисы» что ли будут стоять? — несмело протянул Длинный.

— Ну хоть один из вас умный. Конечно, «Виллисы». А это, — Червяков кивнул на календарик, — просто фантазия какого-то художника. Так он представлял себе будущее. Но это же чушь. Вы что, сразу поверили?

— И то правда, — сказал Бугор. — Тысяча девятьсот восемьдесят четвертого еще не было. Но выглядит… — он помолчал, всматриваясь в фотографию. — … выглядит как настоящее фото.

— Где ты видел цветное фото? — спросил Червяков.

— Ну я слышал, у немцев есть…

— У немцев… — передразнил Червяков. — У немцев много чего есть. А если хочешь, чтобы у тебя было, а не только у немцев, нужно делать то, что я скажу.

— Ага.

— Дай сюда. — Червяков протянул руку.

Бугор нехотя отдал календарик.

— Не знаю, что это за сумка, но, чтобы не было проблем, лучше потом избавься от нее? — Он подошел к Длинному, взял сумку, быстро обыскал ее и вернул. — Флягу то можешь забрать, а майку тоже сожги.

Длинный покорно кивнул.

Харя нашел банку тушенки, закатившуюся под скамью, а Бугор из-под кучи тряпья на печке вытащил кубик Рубика и долго на него таращился, не понимая, что это, пока Лиза не показала, как нужно его собирать.

— Ты откуда знаешь? — спросил он, выкручивая квадратные диски. — Это невозможно. Тут черт ногу сломит, пока его соберешь…

— Я… видела в… «Пионерской правде».

— Понятно.

— Не переживай, «Виллис» тебе вручим первому, — подбодрил его Червяков, глядя на его тщетные попытки собрать кубик.

— Угу.

— Берите аппарат и линяем, пока никто не вернулся.

Парни подняли аппарат, он оказался довольно тяжелым и вынесли его в открытую дверь. Лиза спустилась по ступеням за ними. В голове ее теснились мысли — одна другой страшнее и ужаснее.

Если все как он говорит, если… эта машина действительно позволит фашистам… армии «Центр» пробить брешь в обороне, воспользоваться паникой в городе и занять столицу… что тогда? Даже если она сможет вернуться… если на секундочку допустить, что каким-то чудом это произойдет… что она там увидит?

Она брела позади всех, прислушиваясь к рокоту самолетов, беспрерывным разрывам за горизонтом и голосу Червякова, который постоянно требовал, чтобы машинку несли аккуратно.

Аппарат действительно был ему важен. У Лизы вдруг создалось впечатление, вернее, она это точно поняла, что пришли они сюда не за приемником, кубиком Рубика и этой спортивной сумкой. А именно за странным аппаратом. Червяков точно знал, что он там будет лежать, хотя и не знал, где именно. Но откуда? Кто ему сообщил? Ведь это невозможно.

Лиза обернулась. Ей послышалось, что позади хрустнула ветка.

Но за деревьями никого не было.

Глава 24

1941 год

— Какой номер⁈ — позади себя Витя услышал треск ломаемых веток.

Петя прорывался сквозь засохшие заросли крыжовника. Громадные колючие кусты расцарапали его руки, одна ветка дотянулась до щеки, оставив длинный красноватый порез, который точно боевая раскраска индейцев-команчи расплывался и наливался прямо на глазах.

— Трамвай какой⁈ — Петя, казалось, не замечал своих ран, простирая руки вперед и указывая на угол серого бетонного забора.

Лена обежала кусты по мокрой жиже и теперь находилась к остановке ближе всех.

— Тридцать первый! — вскрикнула она и замахала руками. — Ребята, быстрее!!!

Петя издал звук проколотого ножом резинового мяча.

— Чертовы кусты! Ненавижу крыжовник! Ненавижу!!!

Из последних сил он дернулся и вывалился из куста, потянув за собой сухую сломанную ветку, на которой болталось несколько сморщенных красных ягод.

— Тридцать первый, Витек! Это же наш? Что мужик говорил, не помнишь⁈

Трамвай за углом громко дребезжал, заглушая их голоса.

— Вроде… — Витя напряг память. Он не мог поручиться на сто процентов, но, кажется, шофер назвал именно этот номер. — Да, точно, тридцать первый! — вспомнил он и рванул вперед.

Вся компания вывалилась на остановку, о наличии которой говорила лишь железная табличка на столбе, поверх которой висел рупор громкоговорителя.

Витя глянул налево. Трамвай, скрипя и охая, как раз делал большой круг. Он был чудной округлой формы — но не только это притянуло его взгляд.

Он заметил, что все ребята тоже стоят, разинув рты и уставившись на громыхающее чудо.

Трамвай был окрашен в невероятный, удивительно голубой цвет. Он выплыл из серого колючего тумана, словно из сказки — могучий, надежный, как огромный кит из неведомых глубин океана.

Лена взяла Витя за руку и не отрываясь от невиданного зрелища, прошептала:

— Кажется, я поняла, откуда в той песне взялся голубой вагон. У нас же они все красные. Я была уверена, что это просто выдумка, песня. Оказывается, они на самом деле существовали…

— Он… как с Луны свалился… — прошептал Давид, прижимая к себе сумку.

Витя скользнул взглядом по бетонному забору и за свежей насыпью заметил трех мужчин в синих шинелях. У одного на поясе висела кобура, двое других были с винтовками.

— Милиция! — произнес он автоматически. — Я щас! — он выпустил руку Лены и метнулся в сторону патруля.

— Витек, стой! — крикнул вдогонку Петя, всплеснув руками. Но было слишком поздно. Лена даже не пыталась его удержать.

— Во дурак… — Катя покачала головой. — Они ж нас заберут!

Трамвай тем временем сделал круг и громыхая, приближался к остановке. Рядом с нахохлившимися школьниками застыл одинокий сгорбленный старик с такой же кривой палкой, как и он сам. Глядя как Витя рванул к патрулю, старик тихо вздохнул.

— Эх, молодежь… куда ж ты лезешь на рожон…

— Здрасьте! — выпалил Витя, остановившись в паре метров от мужчин.

Они уставились на возникшего словно из-под земли странного пацана.

— Вы же из милиции?

Мужчина с пистолетом вынул папиросу изо рта.

— Ну, допустим…

— Там… — Витя махнул рукой в направлении огородов, — там грабят базу, выносят товары, бочки какие-то, масло вроде бы. Шофер попросил, чтобы мы позвали милицию! Его избили! — выпалил он.

Один из мужчин недоверчиво посмотрел на Витю.

— Кооперативную что ль базу?

— Да, точно!

Трамвая меж тем въехал на остановку, просигналил густой трелью и остановился.

— А ты откуда знаешь?

— Мы… я только что оттуда. Быстрее, они же все там разворуют!

— Так… — сказал главный и рука его начала медленно приближаться. — Так, мальчик… ты почему здесь один? — неуловимым движением он поймал Витю за ворот куртки и потянул на себя.

Витя попытался сделать шаг назад, но мужчина держал крепко. Из пустого вагона отчаянно жестикулировали пять пар рук, ребята прильнули к стеклам, с ужасом наблюдая за развитием событий.

Лена вскочила и бросилась к дверям.

— Стой! — Катя успела ее перехватить на выходе, когда она уже спускалась по ступенькам: — Он сам разберется! Не лезь, погоди!

Трамвай снова прозвенел, настойчиво и тревожно. Витя понял, что если тотчас не вырвется, то останется на остановке, и друзья уедут без него.

— Отпустите меня!..

Внезапно со стороны базы грянул выстрел. Витя вздрогнул.

Милиционер повернул голову, рука его легла на кобуру.

— Бежим, Сергеич! — крикнул бородатый мужчина справа. Он сбросил винтовку с плеча и, не дожидаясь одобрения, неуклюже посеменил вдоль забора. Второй растерянно взглянул на командира.

— Сергеич, стреляют!

— А… черт… — рявкнул главный. — Слышу я, не глухой! — Папироса выпала из его рта и зашипела, уткнувшись дымящим кончиком в черную грязь.

Витя дернулся. Ткань выскользнула из руки милиционера и, почувствовав свободу, мальчик бросился к задней двери трамвая.

Он успел взобраться, когда дверь уже почти закрылась. Нервно оглянувшись, он ожидал увидеть позади злое лицо мужчины с папиросой, но двери уже закрылись. Трамвай быстро набирал ход. В заднем окошке было видно, как тройка людей в форме завернула за угол бетонного забора и теперь продиралась через те же самые кусты, в которых застрял Петя.

— Ну ты даешь! — выдохнул Денис.

Витя почувствовал, как прыгает сердце в груди.

— Я должен был сказать, мы же обещали!

— Нас могли забрать из-за тебя, — сказала Катя, поджав губы.

— Но ведь не забрали.

Катя уселась рядом с Давидом, Петя и Денис сели позади них, а Витя, пропустив Лену к окошку, пристроился рядом на мягкое сиденье, которое после жесткого кузова грузовика казалось периной.

Трамвай, плавно покачиваясь, катился в сером полуденном тумане. Внутри вагон выглядел еще объемнее, чем снаружи. А еще здесь не дул ветер и было довольно тепло.

— Ты молодец, — шепнула ему Лена. — А ее… не слушай.

— Она не со зла, — тихо ответил Витя. — Нас и правда могли схватить. Это я уже потом понял, когда он сцапал меня.

Лена сжала его руку. Проплывающая в окнах Москва была изрыта траншеями, воронками, рытвинами и канавами. Тут и там — всюду были видны последствия налетов вражеских бомбардировщиков. Местами полыхал огонь, рядом сновали люди, засыпая возгорания землей и заливая водой. Кто-то копал новые траншеи, устанавливал противотанковые ежи и заграждения, другие просто брели — с котомками, сумками и мешками, часто с изможденными животными — коровами, ослами, козами — худыми и какими-то безжизненными.

— Я вообще не представляю, где мы едем… — сказала Лена, глядя в окно.

— Я тоже, — ответил Витя. — Никогда не был в этой стороне.

Через одну остановку в трамвай начали набиваться люди, а скоро места и вовсе не осталось и им пришлось уступить места взрослым — в основном женщинам, старухам и старикам. Все они были с перевязанными коробками и мешками, некоторые пытались впихнуть в трамвай огромные тюки. Лица у людей были тревожными и напряженными. В этой толчее никто не замечал и не обращал внимания на шестерых школьников, сжавшихся в задней части салона.

По трамваю прокатился возбужденный шепот:

— Немцы в городе, слышали? Они уже здесь!

— Руководство, говорят, выехало полностью… все…

— Кто — все?

— Все, это все. Правительство, министры, все!

— Чушь! Не верю!

— Посмотрите в окно, не верит он!

Они смотрели в запотевшие окна и там всюду были люди — они шли, бежали, что-то тащили и кричали, размахивая руками. Некоторые дрались, падали, потом вставали и снова шли. Когда трамвай проезжал по какому-то смутно знакомому проспекту, Витя вдруг увидел, что витрину одного из магазинов разбили и прямо через нее прыгают люди, прижимая к себе бумажные пачки.

Милиции нигде не было видно. Трамвай катился среди этой паники, рассекая и преодолевая ее словно океанский лайнер. Его мощный дребезжащий сигнал гремел почти беспрерывно.

Только бы не пропустить нашу, — думал Витя, вглядываясь в незнакомые улицы.

Вагоновожатый перестал объявить остановки. Витя слышал, что почти всем ехать до «Курского вокзала», который был конечной. Им же нужно было выйти раньше, на «Ильинских воротах». Где эти «Ворота», он понятия не имел.

Беспомощно обернувшись, он вдруг увидел старика с кривой палкой вместо трости, который ехал с ними с самого кольца.

— Вы не подскажете… нам «Ильинские ворота» остановка нужна. Где это?

— Так вот же! — вдруг сказал старик. — Стоим сейчас на ней!

И правда, за звоном сигнала они пропустили остановку и то, как двери открылись.

— Выходим! — закричал Витя и его голос прокатился по трамваю.

Какой-то мужик с тяжелым мешком преградил ему путь, но чья-то рука спереди схватила его за пальто и потянула к выходу.

— Дайте пройти!

Это был Давид. Маленький, у него вдруг откуда-то появилась огромная сила и он, первым выбравшись наружу, начал вытягивать остальных, попутно при этом придерживая двери, чтобы они никого не прихлопнули.

Последняя с трудом выкарабкалась Катя. Она зацепилась ногой за поручень, и Давид буквально поймал ее, падающую с лестницы.

— Ох! — вырвалось у девушки. — Меня чуть не задавили!

Трамвай огласил окрестности яростным звуковым сигналом и тут же исчез из виду.

Витя быстро обернулся — сердце екнуло, когда он вдруг потерял руку Лены. Ему показалось, что девушка поехала дальше в переполненном вагоне с этими злыми мрачными людьми.

Он заметил Давида в съехавшей набок шапке, Петю, поправлявшего после толчеи пальто, высокую Катю, а рядом с ней Дениса.

— Лена! — закричал Витя, но его голос его утонул в шумном окружении. Он беспомощно оглянулся, и почти бросился вслед за трамваем, когда его поймала чья-то рука.

— Я тут, я тут! Витя! — это была Лена. Она смотрела на него большими глазами, и он даже не сразу узнал ее, настолько был встревожен.

— Ты… Фу-ух… — вырвался у него вздох облегчения. Он вдруг покраснел, но отворачиваться было неловко — все слышали, как он звал ее. — Я думал… что ты не смогла выйти… испугался…

— Спасибо, что волновался за меня… — сказала она тихо.

Витя посмотрел на другую сторону улицы. Там, в середине большого дома находился магазин с вывеской «Продукты». Сам магазин был закрыт, витрины не светились, дверь не хлопала, но рядом со входом стояла голубая тележка, а за нею скучала продавщица — женщина в тулупе и сером пуховом платке.

На тележке крупными буквами наискось было написано «Мороженое. Мосхладокомбинат им. Микояна».

Витя сглотнул слюну. Он вспомнил про рубль, который нашел по дороге со стадиона. Кажется, с того времени прошла целая вечность.

— Ты думаешь о том же, о чем и я? — спросил его Петя.

Витя кивнул.

— У меня дома в копилке… — Петя осекся. — А черт… тут же, наверное, совсем другие деньги.

— Конечно… — услышал их разговор Давид. — Была реформа в сорок седьмом году. Так что наши деньги тут не пойдут…

— Сколько же оно стоит? — тихо произнес Витя.

— Рубль десять, — сказала Катя, услышав их разговор. Она покачала головой, потом хлопнула себя по карману и достала красноватую купюру. Протянув ее Вите, Катя улыбнулась. — Беги быстрее, а то наш трамвай пропустим.

Он не заставил себя долго упрашивать, схватил деньги и понесся через дорогу — благо машин почти не было, зато можно было угодить под коня или корову — люди вели домашний скот вдоль тротуаров, и это было очень непривычно.

Он подбежал к мороженщице, протянул деньги и выкрикнул:

— Шесть штук! Только если можно, побыстрее, а то у нас трамвай!

Женщина взяла купюру, на которой Витя заметил странного, похожего на рыцаря, мужика в шлеме (это явно был не Владимир Ильич), а рядом с ним красовалась цифра «1».

Его прошиб холодный пот. Наверное, Катя ошиблась и этих денег не хватит даже на одно мороженое!

Вдали снова забренчал-загрохотал трамвай.

Мороженщица тем временем окинула его удивленным взглядом, но потом зачем-то полезла в карман и принялась считать деньги.

— Три сорок… — отсчитала она и протянула Вите. — Держи.

В недоумении он взял сдачу, наблюдая за ее дальнейшими движениями. Она проворно опустила похожую на поварешку штуковину в бак, плюхнула на форму, прикрыв ее вафельным кружком. Отточенными движениями повторила процедуру шесть раз, собрала получившееся мороженое в охапку и протянула Вите.

— Приятного аппетита, молодой человек! — сказала она, слегка улыбнувшись.

— Спасибо! — ответил он быстро, схватил мороженое и понесся назад.

Петя встретил его у дороги, чтобы помочь донести мороженое. Он показал рукой на приближающийся трамвай.

— Ты помнишь номер?

Теперь сомнений не было, второй трамвай, на который следовало пересесть Витя запомнил хорошо, потому что это был номер квартиры Шершня.

— Четырнадцать!

Они выбежали на остановку перед самым трамваем.

— Спасибо! — выпалил Денис, принимая свое мороженое и глядя на Катю.

Девушка порозовела.

— Спасибо большое! — сказал Витя.

Они влезли в трамвай и хотя с мороженым садиться нельзя, никто не сказал им ни слова. Люди попросту не замечали шестерых школьников, поглощающих мороженое.

— Смотри… — задумчиво сказал Витя. — Тут сверху написано что-то… «Лена»… — прочитал он.

— Это же именное мороженое, ты не знал? — улыбнулась Катя. — На всех сверху написаны имена. Если встретил свое, значит, повезло… У меня вот Саша… значит, в следующий раз.

Лена стояла рядом, и Витя протянул ей мороженое.

— Держи, твое именное!

Она с благодарностью приняла брикет.

— А у меня Таня… — сказал Денис.

— Вот и жди свою Таню, — уколол его Петя, зная, что ждет он Лизу, а никакую не Таню.

Денис отвернулся к окну.

— Зато у меня какой-то Шура… — хохотнул Петя, облизывая белое лакомство. — Но от этого оно не менее вкусное!

Сладкое мороженое придало им сил. И хотя сирены воздушной тревоги над головой практически не умолкали, трамвай упорно прокладывал путь вперед и среди царящего хаоса голубой вагон казался островком удивительного спокойствия и мира, хоть и сильно гремящим.

— Наша! — вдруг выпалил Денис. — Рынок! Я вижу его! Он там, за деревьями!

Шестеро голов принялись вращаться на тонких шеях и одновременно повернулись к правому окну.

По количеству народа сразу было понятно, что это за место.

Трамвай заверещал сигналом, разогнал людей, упрямо шагающих прямо по рельсам, и остановился. На этот раз выйти удалось легко — как оказалось, почти весь вагон ехал именно сюда.

— Мамочка… — прошептал Петя. — Сколько народу-то!

И правда, толчея была неимоверная. Сотни, тысячи людей смешались в броуновском движении. Часть из них продолжала путь по Большой Черкизовской — на запад, но не меньшее количество сворачивало к рынку. Многие начинали торговлю тут же, не доходя до самого рынка, прямо на грязных тротуарах, развешивая темные тряпки на заборах утлых домишек.

— Держитесь за руки! — крикнула Катя. — Смотрите друг за другом!

Витя нашел руку Лены и сжал ее. Он оглянулся. Петя с Денисом шли позади, Катя с Давидом спереди.

Чем ближе они подходили к башенкам мужского монастыря, окружавшим рынок, тем плотнее становилась толчея. Монастырь разогнали еще до Великой отечественной, об этом Витя читал в какой-то книге по истории Москвы, а рынок так и остался. Рядом с кладбищем, на которое…

Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. На этом кладбище они были с Шершнем тогда…

Витя тронул за плечо Давида, тот обернулся. Катя тоже остановилась.

— Нужно отойти, поговорить, — сказал Витя. — Давай туда за дерево, где старик с ковром.

Они едва просочились сквозь толчею, перепрыгнули через расстеленные прямо в грязи куски картона, на которых чего только не было.

Сложенные солдатские шинели чередовались с маленькими брусками мыла серого цвета, куски ткани, скомканные пиджаки и брюки лежали вперемешку с куриными яйцами в алюминиевых тазиках; велосипедные колеса, сиденья, рули и звонки, насосы и ключи всевозможных размеров лежали в окружении грязной морковки, лаврового листа и мутных закаток. От изобилия разбегались глаза и невозможно было поверить, что всего в каких-то пятидесяти километрах от этого места идут тяжелые бои, а судьба столицы буквально висит на волоске.

Но рынок уже почувствовал панику. Туда-сюда сновали небритые парни с колючими глазами. Встречаясь на пару секунд, они что-то шептали друг другу на ухо и тут же исчезали, растворяясь в толпе. Явно они здесь не тряпьем торгуют, подумал Витя. Они были похожи на тех парней, что порой возникали по дороге в школу или магазин в их время, в восемьдесят четвертом, — они преграждали путь и сцеживая сквозь зубы: «Ты из какого района?», ждали ответа. И тогда, чтобы уйти целым, приходилось отдавать все деньги, что были при себе. И не важно, из какого ты на самом деле района, это был просто повод.

Червяков точно будет здесь.

Драный ковер старика, который тот повесил на веревочку, протянутую между деревьями, хоть как-то защищал их от глаз текущей толпы.

— Что будем делать? — спросила Катя. — Здесь слишком много людей. Они будто с ума посходили. Что происходит? Никогда такого не видела.

— Паника, — сказал Петя. — Несколько дней Москва будет кипеть, хотя в это с трудом верится, наверное.

— Совсем не верится, — ответила Катя.

— Понимаю.

— Но потом же… все будет нормально? — она взглянула на Петю.

Он посмотрел в дырку на ковре — в ней, как в калейдоскопе мелькали серые лица людей.

— Если ты про панику, про этот кошмар… то да. Через три дня наведут более-менее порядок. Так было написано. Никогда не думал, что увижу это все по-настоящему.

— Я предлагаю разделиться на двойки, — сказал Витя. — Если мы будем ходить вшестером, то вряд ли увидим их. Каждые полчаса будем встречаться здесь, на этом месте. Если кто-то заметит Червякова или Лизу, то один останется незаметно следить, а второй мигом сюда.

— Хорошо придумал! — похвалил Денис. — Правда, пользы от меня не очень… с одной линзой много не увидишь.

— Там дальше вроде лавка, на ней было написано «Очки», — сказала Катя.

— Да что толку… денег все равно нет.

Витя подумал, что может быть, мороженое и не стоило есть. Но, с другой стороны, этих денег вряд ли бы хватило на очки.

— У меня есть это… — Лена опустила голову и в ее руках мелькнула тоненькая золотая цепочка с крестиком. — Вот… возьмут такое?

У Кати округлились глаза.

— Ты же пионерка…

— Папа подарил… — Лена пожала плечами. — Не могла не взять. Так что, возьмут? — она посмотрела на Катю.

— Если это золото… конечно возьмут.

— Тогда вперед! — она протянула цепочку Денису.

Он смотрел на нее ошалевшими глазами.

— Лен… может…

— Бери, говорю!

Он взял цепочку и пробормотал, густо покраснев:

— Спасибо тебе.

Потом повернулся к Кате.

— Ты здесь местная… поможешь?

— Идем! — кивнула она. — Зрячий ты принесешь больше пользы стране.

Они перепрыгнули через выставленное на продажу барахло.

— Встречаемся через полчаса! — крикнул Витя им вдогонку.

— Хорошо! — голос Дениса потонул в рокоте толпы.

Он оглянулся на Лену и вдруг ощутил жуткую тревогу и даже страх — безотчетный и всепоглощающий. Все эти люди, плывущие рекой за дырявым ковром, показались ему… ненастоящими, призрачными, эфемерными. Гул голосов был похож на тот… шум в магнитофоне. Мир, окружающий его, словно по чуть-чуть испарялся, исчезал в сером тумане, поглощая и людей, и их голоса и вообще все вокруг, превращаясь в жуткий однообразный шум.

Ноги задрожали, лоб покрылся холодной испариной.

— Лена… Лена… — позвал он не своим голосом, а когда повернулся, то увидел, что она тоже смотрит на толпу. И лицо ее белее мела.

Глава 25

1941 год

Шаров проснулся резко, неожиданно. Подскочил с дивана, хватая ртом воздух и озираясь выпученными глазами по сторонам.

— Где я⁈ — сдавленно вскрикнул он и попятился, расставив руки.

Только что он бежал, бежал все ту же дистанцию, которую преодолевал уже несчетное количество раз, сотни, тысячи, а может быть и миллионы. И все повторялось вновь и вновь — он выбегает на последний круг, соперники позади и шансы их равны нулю. Бежится легко, ноги несут сами — родной стадион, родные стены, разве может что-то пойти не так?

На какое-то мгновение он поворачивает голову влево — там стоит оператор с небольшой черной камерой и снимает бегущих спортсменов. Шаров улыбается ему, — это длится какое-то мгновение, потом он поворачивает голову назад и глаза ослепляют солнечные лучи. Он словно врезается в стену света и огня и зависает на ее границе.

Темнота вокруг него была настолько плотной, что в ней было трудно думать, не то что видеть.

Вдали взвыла сирена.

— Зачем я столько выпил?.. — взмолился он. — Господи!

Голова жутко раскалывалась, в висках пульсировали сосуды, горло пересохло и горела нога.

— Еще и подрался! — в сердцах сказал он, прислушиваясь к собственным ощущениям. — Аня! Анюта! Ты здесь? — позвал он осторожно, вспомнив, что, кажется, к нему должна была прийти девушка, с которой он встречался и дело шло к загсу.

Она работала школьным учителем русского языка и литературы, а познакомились они на квартирнике, где она оказалась совсем случайно — шла к подруге и спутала этаж. Когда поняла, что попала не туда, Илья уже приметил ее — скромную, растерявшуюся, одинокую — и уже не отпустил.

Ему никто не ответил, и он вздохнул. Тяжело и протяжно.

Ушла… Или не приходила, потому что видела, в каком он состоянии. А что он хотел? Аня же говорила, еще одна пьянка и все. Видимо, это была последняя капля.

На ощупь он добрался до стены. Рука скользнула чуть выше, он нащупал рамку, в которой красовалось свидетельство о присвоении ему звания «Мастер спорта СССР».

В голове всплыли обрывки сна — ужасного, страшного, чудовищного и он вздрогнул. Воинская часть, дети, лес, они куда-то бегут… это какая-то игра, но она таковой не кажется и чем дальше они забираются в лес, тем яснее становится, что игра перестала быть игрой. Все по-настоящему. И когда к нему приходит осознание, что они потерялись, он с криком просыпается.

Рука ползет левее рамки — там висят медали. Много медалей самых разных соревнований. Шаров ощупывает их — разного размера, некоторые теплее, другие холоднее, одни на плотных лентах — золотые, другие, меньшим достоинством — на веревочках, третьи и вовсе на шнурках.

— Фу-ух… — он переводит дух, но в голове продолжает зудить неприятный звоночек. Он что-то упустил. Концовку сна. Там что-то было, отчего он проснулся.

Дети… что за дети? Он никогда в жизни не имел дел с детьми и не собирался. А там, во сне, он будто был их тренером, или… руководителем… вел их… Куда?

Шаров перевел дух.

Очень хотелось пить. Губы потрескались, он попытался облизать их, но было нечем. Слюна пересохла.

Что же мы отмечали? — проскочила мысль.

Ты отмечал свое поражение, — тут же ответил внутренний голос. — Забыл, как проиграл первенство тюфяку Остапенко? Теперь зимой в Париж поедет он, а не ты.

— Господи… — промычал Шаров.

Ты не верующий, — возразил голос.

— Заткнись! — рявкнул Илья.

Он оттолкнулся от стены рукой и прошел на кухню, где взял с мойки стакан и наполнил водой из-под крана. Не отрываясь, выпил, затем еще один и снова с жадностью проглотил. Третий стакан он пил небольшими глотками, чувствуя, как жажда постепенно уходит и возвращается способность мыслить — если не до конца трезво, то хотя бы связно.

Итак…

— Аня!

Где же она? Все-таки ушла? И почему так темно вокруг?

Он поставил стакан на столешницу, развернулся и ощупью вышел в коридор, повернулся налево, нащупав выключатель у двери. Клацнул рычажком вверх и в санузле загорелся неяркий свет.

Шаров выдохнул, затем потянул дверь на себя.

Все здесь было так, как и…

Он резко повернулся — слева ему почудилось движение, будто там кто-то был. Глянул и сердце зашлось, закачивая в кровь порцию адреналина. На него смотрел смутно знакомый мужчина с красными опухшими глазами, взъерошенными волосами, на лбу которого красовалась невесть откуда взявшаяся царапина.

— Я… дома… — прошептал он, медленно прижав ладони к щетинистым щекам. — Но…

Образы в голове наслаивались один на другой, голова снова закружилась.

— Но… как я сюда попал? Это же какой-то другой… дом.

Это не общага… — он снова оглянулся, задумчиво посмотрел на потолок с темными потеками. Тогда — какая Аня? В общагу нельзя было приводить на ночь девушек и у него в комнате не было ванной…

Однако, хотя ванная как раз была, никаких женских штучек, говоривших о том, что здесь когда-либо присутствовала девушка, он не заметил.

Я просто перебрал… — подумал он, вглядываясь в зеркало. — Мне снился… этот лес… война… а еще… будущее? И там все было иначе, Москва другая, — новые машины, стадионы, трамваи, люди, магазины, новые кроссовки, и даже новый…тренер… Это тоже был сон?

Шаров сжал виски, открыл кран с холодной водой и подставил лицо под обжигающую струю.

Он ничего не понимал. В сознании вспыхивали картинки одна противоречивее другой и все были такими яркими, резкими, четкими, что ему хотелось их потрогать.

А потом раздался выстрел в темноте, он увидел, как за кустами возле лестницы упал человек, лицо которого было обезображено жутким ожогом. Тренер…

Шаров поднял лицо и посмотрел на свое отражение.

А потом он взял ключи. Куда-то шел, говорил с подозрительными парнями возле магазина…

Дети!!! — новая картина взорвалась в мозгу. Они меня ждут!

Он еще раз обернулся. Сомнений быть не могло — он в своей квартире.

Только как он сюда попал? Кажется, сначала он был в квартире тренера, долго стоял у окна, вглядываясь в щелку на окна дома, расположенного дальше по улице.

Ему казалось, что там его кто-то караулит. И он тоже ждал, рассчитывая, что этот кто-то себя выдаст.

Что же случилось после?

Он понял, что не сможет вытерпеть до утра, пока не выяснит, что происходит в окнах дома напротив. Накинув пальто, на полке в прихожей отыскал фонарик, который на удивление работал и на цыпочках, памятуя о чуткой бабке с первого этажа, спустился по скрипучим ступеням.

Ночная улица выглядела совершенно пустынно, однако за каждым деревом, каждым кустом, выступом, торчащей корягой чудились тени.

Оказавшись у дороги, Шаров дождался, пока луна скроется за тучами и в одно мгновение перебежал проезжую часть. Это было несложно, однако нога снова заныла. Мотая головой по сторонам, он пытался вспомнить хоть что-то, и порой ему казалось, что — вот оно: здоровенный камень, на котором он иногда сидел после соревнований и пил пиво, турник меж двух тополей, — тридцать подтягиваний каждое утро и выход силой, а потом на озерцо позади огорода Лаврентия Семеновича (заодно воды деду натаскать).

Было? Обрывки воспоминаний накатывали волнами, но он не мог за них ухватиться и развить, продолжить. Они словно фотоснимки, выдернутые из времени моменты, проявлялись и тут же исчезали, оставляя позади себя сладкий шлейф приятного сновидения.

А еще… она. Он рвет цветы позади памятника Иосифу Сталину за стадионом — здесь растут самые красивые розы в Москве. Она ждет его за аркой, стоя в тени пахучего каштана, в сиреневом сарафане и белых босоножках.

Аня…

Машинально он повернул голову направо — в той стороне располагался стадион. Ему показалось, что она стоит за деревом и смотрит на него.

— Чушь какая-то… — вырвалось у него. — Какая еще Аня?

Не было у него девушки постоянной — по крайней мере, так, чтобы серьезно.

Шаров быстро дошел до угла дома. Задраенные окна всех трех этажей выглядели безжизненно. Света не было видно вообще нигде, и он никак не мог к этому привыкнуть. В той Москве, где он находился еще вчера, лампочки горели всюду, электроэнергию никто особо не экономил.

Дверь в подъезд открылась с противным скрипом. Пахнуло сыростью и затхлостью, однако было ощутимо теплее, нежели на улице.

Он поежился.

«Квартира № 5» — цифра высветилась в мозгу желтоватым латунным номером.

Но ведь у него нет ключа.

Шаров посмотрел на двери первого этажа. Ни звука. В его Москве некоторые соседи вполне могли включить магнитофон в три утра или устроить семейные разборки.

На цыпочках он поднялся на второй этаж, автоматически перенеся ногу через предпоследнюю ступеньку.

Удивившись, он повернулся и посветил фонариком. Деревянная ступень отсутствовала — вместо нее зияла дыра. Когда-то он из-за этой дыры получил травму и пропустил… Что? Что-то важное…

Он автоматически посмотрел на правую дверь. Она вдруг приоткрылась и оттуда выглянул низенький лысый человечек.

— Андрей? Это вы?

Шаров вздрогнул.

— Нет, — вырвалось у него. — То есть… да.

— Это вы… — с облегчением произнес мужчина. Его бледное лицо было похоже на шляпку поганки. — Мне сказали… что если вы придете…

— Кто сказал?

Мужчина испуганно огляделся и замотал головой.

— Я не…

— Это тот мужик со стадиона? Букмекер?

— Да… — выдавил лысый. — Он… недавно снова приходил и спрашивал про вас.

— Когда — недавно?

— Дня три назад. Или пять.

Шаров задумался. Лицо бледнопоганочного ему вдруг припомнилось.

— Ты за мной следишь, что ли?

— Нет, но я… по ночам не сплю, вы же…

— А почему ты не в армии?

Мужчина странно скривился, его словно перекосило.

— У меня белый билет, уважаемый, — шепотом заговорил он. — Категория «Д», вы совсем забыли, миленький…

— Что это значит? — Шаров начал припоминать. Перекошенное лицо, выпученные глаза, пена у рта — вот он, человек из его снов, реальный, настоящий, а не полуночный кошмар. Кажется, лысый сам просил вызывать скорую, если приступ зайдет слишком далеко, а потом от врачей Шаров узнал, что мужчина страдает тяжелой формой шизофрении. Квартиру рядом сотрясали периодические погромы, нечеловеческие крики, бой посуды и звон стекла.

Часто лысый бредил наяву — его рассказы о том, как он побывал в будущем, могли длиться часами. Сидя на лавке во дворе, лысый лузгал семечки и буквально изливал на прохожих свои бредни — про космические корабли, гонку вооружений, звездные войны, какого-то Рейгана и Брежнева, ядерную войну, сверхзвуковые самолеты и многое-многое другое. И до того у него выходило правдоподобно, что, если начать слушать, было не оторваться. Местный сумасшедший, в каждом дворе есть такие, но их никто не слушает.

Теперь Шаров ясно вспомнил его.

— Что, припомнил? — заметил его реакцию лысый. — То-то же. Сам-то где был? Там? — он мечтательно посмотрел вверх.

Шаров покачал головой.

— В командировке.

— Я тоже так это называл… если хочешь знать, то… назад пути нет.

— Что ты имеешь ввиду? — Шарова словно током ударило.

— Ты не сможешь вернуться, — пожал плечами бледнопоганочный. — Никак. Я пытался. Ничего не помогает, — теперь он говорил каким-то грустным отрешенным голосом. — Я пил таблетки самые сильные, которые только можно найти, требовал электрошок, мне даже делали трепанацию, вот, смотри! — он внезапно нагнул голову. — Посвети сюда!

Шаров машинально направил луч фонарика на его лысый блестящий череп и отшатнулся. Жуткий шрам опоясывал голову сзади и по бокам, начинаясь сразу за ушами.

— Снимали черепушку, — обыденным тоном, будто это было в порядке вещей, произнес мужчина. — Все бесполезно. А ты… — он вдруг выпрямился и в упор глянул на Шарова. — Ты хотел бы вернуться?

— С чего ты… — Илья сделал шаг назад.

— У тебя кроссовки оттуда, думаешь я совсем дурак?

Шаров посмотрел на свои грязные, потерявшие цвет, но не форму «Адидасы».

— Так значит ты…

— Ну наконец-то… — выдохнул лысый. — Все спортсмены — тугодумы, но ты всегда был особенным…

Шаров проскрежетал челюстями, кисти сжались в кулаки.

— Ты не злись, — миролюбиво продолжил лысый. — Каково, по-твоему, слыть дурачком? Думаешь, я не помню, как ты высокомерно посматривал на меня, будто я последний дебил?

— Я думал…

— Думал, думал… индюк тоже думал…

— Извини.

— Угу… как тренер твой? На днях его видел, сильно постарел он…

Шаров помрачнел.

— Убили его. Прямо на стадионе.

Лысый отшатнулся.

— Как⁈ Когда?

— Вечером… патруль, вроде бы. Приняли за мародера или диверсанта… не знаю…

— Ты там был что ли, на стадионе?

Шаров кивнул.

— О господи… — лысый быстро взглянул на Илью: — Впрочем, это не мое дело. Лучше бы тебе встретиться с этим… букмекером. Он сказал, ты знаешь, где его искать, в случае чего.

— Где? — вырвалось у Шарова.

Бледнопоганочный покачал головой и принялся закрывать дверь.

— Извини, мужик… я в такие игры не играю. Мне пора пить таблетки…

Шаров попытался сунуть ногу в щель, но промахнулся, и дверь захлопнулась прямо перед его носом.

— Тогда как ты сюда попал⁈ — выпалил Шаров в темноту. Ответом было гробовое молчание.

Он оглянулся.

Какая из оставшихся дверей — его? Номер пять маячил в голове, но вдруг он не имел отношения к делу? Тем не менее посветив фонариком, Шаров обнаружил справа от двери бледнопоганочного выцарапанную на побелке шестерку. Так как квартир на этаже было всего три, значит его дверь находилась слева — по соседству с лысым.

Шаров нажал ручку. Дверь была закрыта.

Он посветил под ноги. Там лежал старый протоптанный до дыр вязаный коврик. Он поднял его и слегка встряхнул. Тут же поднялась завеса пыли. Ключа здесь не было.

— Где же он? — вполголоса прошептал Шаров, чувствуя взгляд соседа.

Щиток с электрическим счетчиком? Он открыл металлическую дверцу рядом с дверью, только один счетчик едва крутился, два других стояли мертво. Запустив руку в выемку под приборами, он попытался нащупать ключ, или что-то его напоминающее, но, кроме мелких камешков, ничего не нашел.

Шаров прикрыл дверцу, посветил вокруг себя и хотел уже снова постучать лысому, когда луч скользнул по подоконнику лестничной клетки. Там стоял куцый кактус в горшке — до того невыразительный, что его можно было принять за стену — ссохшийся, скрюченный, как столетний старик и тем не менее…

Шаров взлетел по лестнице, оглянулся на площадку третьего этажа. Она была пуста, но в памяти тут же возникла дородная соседка с мощным крупом и зычным голосом, зазвенели в ушах крики трех ее детей, которые вечно бегали туда-сюда по лестнице, а также припомнился ее муж — тихий пьяница, постоянно клянчащий на дешевое вино.

— Положи под кактус, чтобы моя не видела только! — шептал он трясущимися губами.

Шаров встрепенулся.

Он ссуживал Грише на выпивку неоднократно. Деньги водились, да и вид страдающего мужика вызывал в нем болезненное чувство — он засовывал деньги под кактус, подоконник был высоким, дети не могли до него дотянуться, да и сам кактус их нисколько не интересовал.

Шаров протянул руку, приподнял горшок. На блюдце ничего не было — сухое и шершавое, оно вызывало неприятные ощущения. Он провел пальцами по дну горшка, и сердце его застучало сильнее. Ключ приклеился к донышку и держался весьма крепко. Он отколупнул его ногтем, снова оглянулся — дверь бледнопоганочного была закрыта, и вряд ли он смог бы увидеть, что происходило в темноте лестничной клетки, хотя Шаров мог представить себе его любопытство.

Нужно быть с ним осторожнее, — подумал он, направляясь к своей квартире и пытаясь припомнить какие-нибудь подробности из многочасовых разглагольствований сумасшедшего.

Ключ вошел в замок легко, будто он открывал эту дверь еще вчера.

Два оборота, легкий щелчок, он поддал коленом, и дверь открылась — выпустив в коридор порцию затхлого воздуха. Внутри очень давно никого не было. Странно, что квартиру не обчистили, — подумал он, замерев на пороге.

Однако, ему не хотелось вновь увидеть бледопоганочного — наверняка тот застыл у глазка. Не сегодня. Хотя вопросы к нему имелись, и немало.

Шаров шагнул вперед и закрыл за собой дверь.

Он быстро осмотрел квартиру — ему ничего не угрожало.

Он был дома. В своем настоящем доме. Не в спортивной, пусть и довольно комфортабельной, общаге восемьдесят четвертого, откуда его, судя по всему, скоро выгонят, а в своей квартире. Он почувствовал это по запаху, по тому, как стоит мебель и как скрипнула половица под ногами, как пронесся за окном автомобиль, и зашумели сухие листья на могучих дубах.

Он подошел к дивану, сел, затем прилег. Сил не осталось.

«Он сказал, ты знаешь, где его искать», — прозвучали в ушах слова лысого соседа, прежде чем он уснул.

Шаров проснулся резко, неожиданно. Что-то разбудило его среди ночи. Опасность? Кто-то забрался в дом? Шаров подскочил с дивана, хватая ртом воздух и озираясь выпученными глазами по сторонам.

— Где я⁈ — он попятился, расставив руки, пока спиной не врезался в шкаф. Тогда он пошел вперед, нащупав плотную ткань занавесок. Слегка отодвинул портьеру и уставился на улицу. Там было светло. По грязной дороге то и дело проезжали автомобили — преимущественно грузовики каких-то старых допотопных моделей, как в фильмах про войну. По обочине шли люди с мешками и котомками. Глядя на эту картину, он долго не мог сообразить, что же он на самом деле видит — реальность или продолжение сна, а когда до него дошло и события прошедшего дня и ночи отчетливо проявились в памяти, он попятился, пока снова не рухнул на диван.

— Вот же черт… сколько же я проспал?..

Перед глазами появился дом на опушке леса и дети, которых он оставил одних. Ему стало плохо. Он должен… должен что-то сделать. Помочь… Забрать их как можно скорее, пока… их там не поубивали. Но как? Без денег это невозможно…

Шаров взвыл, ринулся в ванную, открыл холодную воду и подставил лицо под обжигающую струю. Когда выносить холод стало невмоготу, он посмотрел на себя в зеркало, ожидая увидеть кого-то совсем другого. Вообще другого человека. Возможно, тоже лысого, со шрамом на голове.

Зажмурившись, он открыл глаза.

На него смотрел усталый молодой мужчина лет двадцати трех-двадцати пяти. Небритый, с мешками под глазами, царапиной на лбу и грязной щекой.

Но, в целом, это был все тот же Шаров, которого он знал по предыдущим отражениям.

— Слава богу, — выдохнул он, медленно поворачиваясь. — Теперь нужно найти деньги. Они явно где-то тут.

С этими словами он вышел из ванной комнаты и хозяйским взглядом окинул свои владения. Денег в той сумке на фотографии было много, он точно знал это. Сейчас они точно бы пригодились.

Глава 26

1984 год

Белов распахнул дверь кухни. С непроницаемым выражением лица он оглядел тесную конуру, облицованную совершенно неуместной розоватой плиткой («какую 'достали», — подумал он) и сделал жест рукой.

— Мы закончили.

Наина Иосифовна замерла на табуретке у окна с большой чашкой в руке. Красивый чувственный рот директрисы приоткрылся на полуслове и застыл, не окончив слово. Кажется, она говорила что-то о трудных детях, советском педагоге Макаренко и тому подобное. В коридоре Белов уловил окончание фразы: «…со временем вы поймете, что растите не человека, а кривое дерево, поэтому лучше воспитывать сейчас, а не когда будет поздно».

Уже вырастили, — подумал он, — только эти несчастные люди, которым подсунули звереныша, совсем ни при чем, и вряд ли смогут хоть что-то сделать.

— О… — вырвалось у директрисы. Видимо, выражение его лица напугало ее, однако она тут же собралась, и родители не успели ничего заметить. — Да, пожалуй нам пора… засиделись мы у вас, а еще домой возвращаться… — Она поставила кружку на стол, и Белов заметил на ее выпуклом боку взлетающую ракету и надпись «Через тернии к звездам». — Спасибо за чай и печенье. Обязательно заходите в школу, буду рада вас видеть у себя. Думаю, для Кости еще не все потеряно, и мы обязательно…

Белов взял ее под руку и потянул к двери.

— До свидания, — сказала она.

— А Косте передать, что вы приходили? — спросил мужчина, оглядываясь на закрытую дверь комнаты сына.

Наина Иосифовна посмотрела на Белова. Он почти наверняка знал, что Червяков здесь больше никогда не появится, но все-таки решил не пугать пожилых родителей.

— Пожалуй, не стоит. Сами понимаете…

— Да, конечно. Лучше его не тревожить. И вообще…

— Именно, — Белов вымученно улыбнулся. Актер из него был плохой.

Они спустились по лестнице. В темноте Белову мерещился желтый глаз, который сверлил его затылок. Неприятное давящее чувство, которое иногда возникало у него при посещении особо опасных преступников, приговоренных к высшей мере.

— Вы что-то нашли? — встревоженно спросила директриса, когда они наконец вышли на свежий воздух, и Белов с жадностью закурил сигарету.

Разумеется, он не стал ей говорить про глаз, но вскользь упомянул о странном порядке в комнате хулигана, учебнике по криминалистике, пачке долларов и видеокассетах. Этого было достаточно, чтобы произвести на женщину неизгладимое впечатление — ведь доллары, видеокассеты, по сути, — расстрельная статья.

— Я уверена, что это… — начала она быстро, но Белов взял ее за руку и посмотрел в проницательные серые глаза.

— Я не требую от вас оправданий и уверен, что вы ни в чем не виноваты. Я говорю это и как следователь и как… мужчина.

Она благодарно кивнула, однако вопросительное выражение не исчезло с ее лица. Что-то ее мучило, он видел это по ее выражению. Естественно, как и любой женщине, ей было интересно, любопытно. Особенно, если учесть, что она даже не предполагала, что вообще происходит. Впрочем, он сам не обладал полной картиной и ясностью, мотивы преступления даже не проглядывались, и это было самым странным. Но он хотя бы знал, что «Зарницу» продлили совсем не потому, что школьникам было очень интересно.

— Мне нужна ваша помощь, — сказал он, когда они остановились возле пустынной остановки трамвая. — То, о чем я попрошу… Дело довольно деликатное и нужно, чтобы вы…

— Я понимаю… — твердым голосом сказала Наина Иосифовна.

Белов покачал головой и снова закурил.

— Боюсь вряд ли. Мне нужно узнать, кто хлопотал за Червякова. Кто сделал так, чтобы он, не имея на то оснований, попал к вам в школу.

На ее лице отразилось удивление.

— Направление из РОНО, вот и все. Никто за него не хлопал, это обычное дело…

— В этом и загвоздка. У меня есть достоверная информация, что кто-то за него хлопотал. И без вашей помощи я вряд ли узнаю, кто именно.

Она качнула головой, потом быстро взглянула на изящные золотые часики.

— Когда?

— Сейчас.

— Это будет выглядеть как минимум странно… вечер воскресенья, все сморят телевизор…

Белов промолчал, и она поняла из этого молчания больше, чем если бы он что-то произнес.

— Тогда лучше вернемся в школу. Я уже замерзаю.

— Нет.

Разумеется, он не мог сказать ей, что номер школы прослушивается и звонить с него нельзя.

— Слишком долго. Я видел телефон-автомат в конце дома, у меня как раз есть несколько двушек. — Он поскреб в кармане и вытянул штук пять мелких монеток.

Директриса вздохнула, затем нащупала сумку, машинально открыла ее и вытащила небольшой блокнот. Отвернула несколько страничек, произнесла чью-то фамилию, затем перелистнула еще.

— Пожалуй… давайте попробуем. Ничего не обещаю, но… возможно… Хотя сразу вам скажу, я не верю вашей информации. Не то, чтобы такого совсем не происходило, иногда за какого-нибудь ребенка действительно могут попросить… но… это явно не тот случай.

Белов молча кивнул.

Они подошли к телефону-автомату. С левой стороны будки стекла были выбиты, а внутри она была расписана смолой. Однако сам телефон, судя по всему, работал исправно. Наина Иосифовна повернулась, посмотрела на сталинку, в окнах которой через одно светились уютные желтые лампочки.

— Кстати, в этом доме живет тот самый Шкет…

— Это у которого пожар был? — удивился Белов.

— Да.

— Его же кто-то предупредил… возможно, прямо из этой будки… — задумчиво произнес опер.

— Я была бы вам очень признательна, если бы вы…

Он быстро кивнул.

— Понимаю… не буду мешать.

Белов отошел метров на десять и принялся разглядывать дом, в котором случился пожар. Ему показалось, в темной арке кто-то есть — по крайней мере, когда он остановился напротив, внутри мелькнул тлеющий огонек и тотчас исчез. Кто мог предупредить Шкета о пожаре? Тот, кто поджег? Или неизвестный доброжелатель, которому стало известно о пожаре?

Он вспомнил кадры видеокассеты, которую спрятал в камере хранения. Кадры, которых физически не могло существовать. Но они были и подделать такую запись при существующем уровне развития техники было невозможно. Даже американцы и японцы на такое не были способны.

Фотография Вити Крылова с соседкой сделана совсем недавно — Белов вытащил из кармана фотокарточку и внимательно изучил ее снова. Позади спешащих фигур мальчика и женщины виднеется плакат «Чемпионат СССР по легкой атлетике». Червяков зачем-то следил за ними. Явно не из баловства или какой-нибудь игры в сыщиков и бандитов.

Он знал, что на стадионе действуют нелегальные букмекеры. В общем-то, это ни для кого не было секретом, однако то ли все они находились в разработке, то ли их попросту не трогали, однако он ни разу не слышал, чтобы было возбуждено хоть одно дело. Выходить же самостоятельно на начальство Белов особым желанием не горел — инициатива наказуема. Да и своих дел хватало по горло.

Возможно, соседка выиграла крупную сумму денег. Мутный финал, прерывание трансляции и запись, которую он мельком успел посмотреть в кабинете убитого монтажера говорят о том, что такое вполне могло случиться. Бандиты решили вернуть свои деньги, организовав нападение на женщину. Все сходилось. Кроме одного.

— Не могли же они два раза провести этот чертов забег! — вырвалось у него.

— Ой! — раздался голос за спиной. Белов повернулся и в темноте не сразу опознал директрису.

— Я вам помешала? — смутилась она.

— Нет-нет, что вы! Это я сам с собой разговариваю. Старая милицейская привычка, — улыбнулся он. — Выяснили что-нибудь, Наина Иосифовна?

Женщина была явно взволнована. Она чуть заметно кивнула.

— Странно, но вы оказались правы. Не с первого раза, но… Вот, одна двушка осталась, — она протянула монетку.

Он взял две копейки, помедлил и опустил ее в карман.

— Ну же… Не томите…

— Сначала я позвонила Турову… это инструктор РОНО, наш районный отдел народного образования. Обычно он в курсе сложных детей, занимается в том числе взаимодействием с органами, детскими комнатами, разными происшествиями, но тут он сразу сказал, что решение принималось выше. Он видел приказ за подписью Толстикова.

— Толстикова?

— Да, это… начальник ГОРОНО. Городской отдел.

— Неплохие связи у хулигана.

— Я тоже так удивилась. С Толстиковым я хоть и знакома, разумеется, но звонить ему сейчас по такому поводу не стала бы, даже будь у меня его домашний телефон… — Она сделала паузу и вдруг сказала: — Можно у вас сигарету попросить?

Белов удивился, достал пачку «Космоса», потом хлопнул себя по другому карману и вытащил «Мальборо».

— Это… импортные! — взглянув на пачку, директриса, казалось, была шокирована. Тем не менее, она осторожно взяла сигарету. — Вообще-то, я не курю, только когда волнуюсь… а бывает это не так уж и часто… — сказала она, прикуривая от зажженной спички.

Белов хмыкнул. Не говорить же, где он взял эти «Мальборо».

— Я позвонила заму Толстикова — Анжеле Петровой. Мы иногда ходим с ней в Сандуновские бани… хорошее место, кстати… рекомендую для разгрузки ума и тела. Так вот… она не слишком удивилась моему позднему звонку и сразу сказала, что в курсе событий. Мол, ничего страшного, завтра ГОРОНО согласует перенос выходного дня на понедельник для шестых классов. И добавила, что по итогам года меня, скорее всего, представят к награде «Заслуженный работник народного образования города Москва» за вклад в военно-патриотическое воспитание молодежи. Мол, «Зарницу», которую я провела, заметили даже сверху.

Белов едва заметно покачивал головой.

— Быстро же они…

— Что вы сказали?

— Нет, это я так… продолжайте, прощу прощения…

Она выдохнула ароматный дым и по ее глазам он увидел, что она действительно взволнована, если не сказать больше. Как опытный следователь он моментально чувствовал настроение собеседника.

— У меня нехорошее предчувствие, — вдруг сказала она. — Со вчерашнего дня, когда мы с… в общем, я едва перебила ее словесный сумбур, ее будто бы прорвало, все про эту «Зарницу», да какая я молодец, что все так устроила и договорилась. И спросила про Червякова. Она сначала не поняла, о ком речь, но потом как будто вспомнила и неохотно сообщила, что это лично Толстиков устраивал по просьбе своего знакомого.

— Какого знакомого?

— Я спросила. Она снова замялась, но потом призналась по секрету, так как мы старые подруги (только никому!), что документы поступили из психиатрической больницы за подписью директора. Кажется, Вербицкий или как-то так. Инициалы она не помнит, но зато точно вспомнила, что бумаги привез мужчина средних лет — загорелый и какой-то неприятный, отталкивающий. Они столкнулись в коридоре, он спрашивал Толстикова. Толстиков подписал (что выглядело странно, так как в таких случаях всегда созывают педкомиссию), а потом передал бумаги ей для направления в РОНО. Он наотрез отказался обсуждать этот вопрос, и она больше даже не пыталась его поднимать. Вот такие дела… — закончила свой рассказ Наина Иосифовна.

— Выходит, Червяков психически болен, но кто-то его серьезно прикрывает.

— Педкомиссия решает, может ли ребенок обучаться в обычной школе или же его направить в специализированное учреждение. Ничего этого не было сделано. В поступивших из РОНО документах значилось, что он годен к обучению в средней школе. Думаю, это очень серьезное нарушение…

— Превышение власти или служебных полномочий, должностной подлог, — сказал Белов, — статья 175 Уголовного кодекса РСФСР. Внесение должностным лицом в корыстных целях или из иных личных побуждений в официальные документы заведомо ложных сведений наказывается лишением свободы на срок до двух лет или увольнением от должности.

Директриса покачала головой.

— Я сразу почувствовала неладное, как только увидела эти его документы. По документам он поступил из спецшколы из какого-то номерного городка под Смоленском, родители между тем — московские. Это я позже узнала, что они приемные. Успеваемость, судя по табелю — ниже среднего, но на это уже мы не смотрели. Есть приказ, выполняем. Он отучился, кажется, апрель и май прошлого года, поставил на уши весь класс, по шести предметам получил двойки, и мы решили оставить его на второй год. Ну а на следующий, если ничего не изменится, ставить вопрос об исключении.

— Кажется, вопрос решился сам собой…

— Не поняла.

Белов секунду колебался, потом сказал, глядя ей прямо в лицо.

— Наина Иосифовна, я думаю, вы должны знать. Червяков больше не будет учиться в вашей школе, это я могу вам гарантировать. Сегодня утром в воинской части он взорвал гранату, после чего группа зарничников, в которую он входил, исчезла. Дети пропали. Начиная с обеда поисковые группы прочесывают местность, но никаких следов пока не обнаружено. Дети исчезли вместе с командиром, который их вел. Именно поэтому мероприятие продлили до завтра, чтобы среди родителей не возникла паника. Я возглавляю оперативную группу по расследованию.

Лицо женщины белело по мере того, как он говорил. Губы ее задрожали, она попыталась поднести сигарету к губам, но та выпала из пальцев на тротуар.

— Господи… — произнесла она хриплым голосом. — Господи… Как это⁈ Как это… п…пропали?

Белов аккуратно придержал ее за талию.

— Уже почти двенадцать часовв мы буквально роем землю, однако в деле слишком много неясного.

— Они… найдутся?

Он покачал головой.

— Если честно… не знаю.

Наина Иосифовна побледнела еще сильнее. Ее глаза заблестели.

— Как же я… не почувствовала. Ведь ныло сердце с этой «Зарницей». За день сон приснился, будто бы на школу падает бомба, а я как раз веду урок математики в том самом шестом «Б».

Белов почувствовал холодок на спине. Почему-то он слишком живо представил себе эту картину.

— Все казалось… точнее было — самым настоящим. Знаете, бывают такие сны, живее самой реальности?

Он кивнул — знал, конечно.

— Я открыла журнал и смотрела, кого вызвать отвечать домашнее задание по разложению простых чисел на множители. Руку поднял Крылов, хотя он никогда сам не вызывался. Я даже удивилась. Тихий, скромный мальчик, хорошист. Когда он вышел к доске, я обомлела. Даже забыла, какое было задание.

Они медленно двинулись вдоль тротуара. Белов поддерживал женщину под руку и чувствовал ее дрожь.

— Витя был одет в обычную школьную форму, но вся она была грязная, драная, изношенная и даже местами обгоревшая. Галстук выбился из-под пиджака, один его кончик был опален и, кажется, от него даже шел дым. Но сам Витя будто бы ничего не замечал. Он принялся отвечать задание, но я даже не понимала, о чем он говорит. Ни единого слова! До того была напугана.

С огромным трудом я взяла себя в руки. Посмотрела в окно и… мне послышался какой-то звук, нарастающий, неприятный. Гул…

Витя запнулся и руку тут же поднял Денис Крутов. Я не успела ничего сказать, как он вышел к доске и встал рядом с Витей. Потом Лена Евстигнеева, Петя Марченко… за ним Лиза Крылова. Они все выходили, и все выглядели примерно одинаково, как и Витя. Оборванные и страшноватые. Чумазые, худые. Последним поднялся новенький наш мальчик… Давид. Когда он остановился у доски и повернулся, Витя уже закончил отвечать и воцарилась тишина, в которой был слышен только этот нарастающий гул. Все сильнее и сильнее. Голова вдруг жутко заболела, и я начала растирать виски. Давид повернулся ко мне и тихо сказал: «Наина Иосифовна, это не поможет, потому что у вас не головная боль».

А потом кто-то засмеялся. И хотя на моих уроках всегда железная дисциплина, себе дороже устраивать спектакли, я знала, чей это голос еще до того, как увидела его обладателя, хотя, конечно, учителя поднимали вопрос, что на их уроках он так ведет себя постоянно.

— Червяков… — сказал Белов.

— Да, это был он. Когда я подняла голову, чтобы сделать ему замечание — он обычно сидел за последней партой слева — один, никто не хотел с ним садиться, его на месте не оказалось. Наверное, нырнул под парту, чтобы я его не заметила. Только его голос раздавался в притихшем классе.

— И что он говорил?

Наина Иосифовна покачала головой.

— Когда гул стал совсем невыносимым, Червяков вдруг вынырнул оттуда, стриженный под ноль, лицо в темных пятнах расплылось в жуткой улыбке. Он смотрел на меня в упор.

— Что он сказал? — Белов остановился и встал перед ней, глядя прямо в глаза.

— Он сказал…

Женщина дрожала так сильно, что ему пришлось взять ее за руки.

— Успокойтесь… Просто вспомните, что он сказал…

Женщина всхлипнула, с силой сжала его кисти.

— Он сказал — «передайте менту, что воровать сигареты — это плохо». Он снова засмеялся, достал из кармана пиджака пачку «Мальборо» и потряс ею в воздухе, потом чиркнул зажигалкой и закурил прямо в классе.

Белов похолодел. Он резко обернулся в сторону арки, где, как ему показалось, находились какие-то люди, но арка уже скрылась из виду. За ними никто не шел и насколько он мог судить, они были в безопасности, если, конечно, можно было так полагать после убийства монтажера в телецентре.

Он отпустил ее руку, засунул руку в карман куртки и выудил дефицитные импортные сигареты, которые прихватил из письменного стола в комнате Червякова.

— Эту пачку он вам показывал?

Наина Иосифовна помолчала и кивнула.

— Да.

— Это все⁈ — быстро спросил Белов. — Он еще что-то говорил? Хоть что-нибудь! Это очень важно! Постарайтесь вспомнить!

В ее расширенных глазах он читал панический ужас.

— Т…там… он сказал… т…там для него записка. Пусть прочитает, если хочет жить.

Белов медленно поднял пачку на уровень глаз, перевернул ее и оттуда посыпались сигареты. Они падали на тротуар как бомбы, одна за одной, пока пачка не опустела. Опер вытянул серебристую подложку, затем разъединил стенки пачки по клеевому шву.

Внутри аккуратным почерком, тем же самым, которым были написаны фамилии на обратной стороне ориентировки на стене в комнате Червякова, виднелись несколько слов:

«хочешь жить брось кассету в колодец моцарта. прямо сейчас. никаких копий. если не сделаешь, умрешь до утра. и она тоже».

— Что там? — тихим голосом спросила Наина Иосифовна.

Он протянул ей располосованную пачку. Она прочитала послание, беззвучно повторяя слова дрожащими губами, потом взглянула на него.

— Она… это — я?

Белов отрешенно кивнул.

Глава 27

1941 год

— Показалось! — вырвалось у Лены.

Девочка сжала руку Вити с такой силой, что он чуть не вскрикнул.

— Ты… тоже увидела? — спросил он. — Там… в толпе…

Она быстро повернулась к нему и качнула головой. По ее жесту было непонятно, что она имела ввиду.

Когда они снова посмотрели на толпу, видение пропало.

— Нет, — сказал Витя. — Его там не было.

— Кого? — спросила Лена. — Кого ты увидел?

— Ай! — отмахнулся он.

— Скажи, иначе я не буду с тобой разговаривать.

— Ты не знаешь. Мужик из гаражей, мы иногда собираемся у него после школы. Он… такой странный, вообще-то. Но, наверное, тебе бы понравился. Он чем-то… даже похож на тебя.

Выражение ее лица изменилось, глаза стали шире, и Витя подумал, что и впрямь заинтересовал одноклассницу.

— В стеклянном шкафу у него лежит череп! — выпалил он. — Гладкий, отшлифованный, настоящий! А на верстаке под полками — патефон, чтобы пластинки проигрывать. Знаешь, чей?

Лена медленно покачала головой. Глаза ее блестели.

Витя выдержал паузу. Он не ожидал, что его рассказ произведет столь сильное впечатление.

— Только, по секрету. Никому. Вообще никому нельзя говорить. Поняла?

Она кивнула.

— Поклянись.

— Клянусь.

Витя перевел взгляд на морщинистого старика, только что продавшего стиральную доску, которую, видимо, сделал сам из куска жести и сколоченной деревянной рамы. Доска перешла из руки в руки, старик обмахивал оставшиеся пожитки помятой купюрой — чтобы торговля шла.

— Это… патефон Моцарта!

Лена стояла как истукан, и Витя даже слегка расстроился, что она не испугалась и вообще не проявила должной реакции.

— Знаешь, кто такой Моцарт?

— Композитор?

Он усмехнулся. Девчонки слишком безответственны и далеки от реальности. Поэтому в важных делах на них нельзя полагаться. Они даже не понимают, какой опасности подвергаются буквально каждый день и каждый час — по крайней мере, пока не будет пойман самый жуткий преступник, о котором шепотом говорят бабушки у подъездов.

— Ты слышала, что в прошлом месяце пропала училка по географии?

Лена слышала об этом, но в девчачьем кругу знали, что женщина заболела. Лена даже случайно подслушала разговор у двери учительской, когда забирала журнал на урок. Учительница старших классов разговаривала с завучем, и завуч жаловалась, что придется переделывать расписание «из-за этой психички». А когда учительница спросила, что случилось, завуч ответила, что у Натальи Константиновны случился приступ и ее забрали в психушку. Представьте, никто и подумать не мог, добавила она. С виду — совершенно нормальная, обычная женщина. И вдруг — ни с того, ни с сего упала после урока, начала биться головой о пол, потом вскочила, схватила стул и запустила его в окно с криком «Бей фашистов!»

Хорошо, что кабинет находился рядом со спортзалом, техничка крикнула физрука и вместе они кое-как скрутили учительницу, а затем вызвали скорую.

И все же, Лена конечно же слышала, что в округе пропадают женщины. И не только.

— Да, но…

— Ее убил маньяк по имени Моцарт.

— Это… он тебе сказал? Тот мужик?

— Да. Гром.

Теперь Лена точно вздрогнула, — с удовлетворением отметил Витя.

— Значит, ты его видел? — с дрожью в голосе спросила она.

— Нет… Как бы он тут оказался?

— Но… мы же как-то…

Витя пристально посмотрел на нее.

— Нам нужно идти. — Он взял ее за руку. Лена не сопротивлялась. — Ты смотришь прямо и налево, а я, значит, — прямо и направо. Мы должны их увидеть первыми, помнишь?

— Да.

— Тогда идем.

Они перепрыгнули через импровизированный стариковский прилавок.

— Мы еще вернемся, — шепнул ему Витя. — Скоро кто-то из наших еще придет.

Мужчина слегка кивнул, потом протянул смятую купюру.

— Купите мне махорки. Я-то не смогу отойти, а курево заканчивается. Хорошая сегодня торговля! Только смотрите в оба, жулья тут немерено!

Витя взял деньги.

— Обязательно купим!

Взявшись за руки, они вклинились в толчею, которая, словно бурная река, понесла их к воротам рынка.

— Лена, держись крепче! — обернулся Витя и стиснул ее тонкую кисть. Толпа елозила по бокам, толкалась, пиналась, задевала и тащила вперед. Он очень боялся, что Лена отпустит его и тогда он ее потеряет, но она оказалась сильнее, чем он думал.

— Правительство сбежало в полном составе!

— Почем ваш отрез?

— А где продаются пуговицы для шинели, не подскажете?

— Свежий творог, жирный, свежий творог, разбирай творожок! Подставляй бидон! В свои банки и в наши банки!

— Слышь, продай куртку!

Кто-то ткнул Витю в бок, довольно больно — он замер и едва не выпустил руку Лены.

Перед ним стоял дылда с лицом, усыпанным крупными оспинами, рыжий и грязный, как оборванец.

— Я… — опешил Витя.

— Скока хошь? Давай сымай, я померю!

Тощая, но жилистая рука потянулась к Витиному вороту, но вдруг между ним и дылдой возникла Лена. Она посмотрела в глаза рыжему и уверенно сказала:

— Не продается.

— А ты кто? — удивился рыжий. — Я тебя не спраш…

— Не твое дело! Сейчас милицию позову!

— Эй… я же это… пошутил…

— А я нет!

Рука мигом исчезла.

Лена потянула Витю вперед.

Он чувствовал, как в груди стучит сердце. Откуда в ней столько смелости? — подумал он. — Наверное теперь она решит, что я слабак… Вот же…

Но когда они прошли под воротами с размашистой надписью «Преображенский рынок», она лишь на мгновение остановилась и сказала:

— Они наглые, пока не дашь отпор. Ты не дрогнул, молодец! Идем быстрее от входа!

Витя почувствовал щемящее чувство благодарности. Даже мельком она не показала, что заметила его слабость. Наоборот — похвалила!

Когда они проходили мимо ряда с черными горами семечек, возле которых носились стаи юрких воробьев, какой-то мужик попытался схватить его за локоть — неизвестно зачем. Витя быстро повернулся к нему и громко цыкнул, скорчив страшное лицо. Тот отпрянул от неожиданности.

Лена едва заметно улыбнулась и кивнула.

— Думаешь, они придут? — спросила она, едва перекричав зазывал.

Витя покачал головой — из этого жеста неясно было, то ли он сказал «да», то ли «нет», впрочем, он и сам не знал точно.

Хотя… неожиданно он припомнил один эпизод, до того намертво вылетевший из головы. Он с мамой пошел на рынок, чтобы купить туфли к школе. Дело было летом, и Витя до последнего оттягивал этот визит. Его больше интересовал футбол, странный гараж, где в шкафу со стеклянными дверцами взирал пустыми глазницами настоящий череп и еще, пожалуй, главный вопрос — где взять плюмбум, то есть, свинец, чтобы отлить биту для игры в «Ордена и медали» или «Котел».

Мама настояла на походе, потому что в «Универмаге» нормальных туфель не нашлось, а на рынке их можно было найти всегда, причем даже югославские.

Тетя Оля, как назло, уехала в отпуск в Крым, поэтому обратиться к ней и решить вопрос с дефицитом из-под полы не получилось.

Витя и вовсе не запомнил бы этот малозначительный эпизод, если бы после часового блуждания он вдруг не увидел предмет своей мечты — совершенно целый автомобильный аккумулятор, примостившийся на грязно-зеленом брезенте между наборов свечей и какой-то непонятной деталью. Найти такой аккумулятор на свалке было большой удачей, и как любая большая удача она приходила крайне редко. Ему же аккумулятор был нужен позарез — прямо сейчас. Битка в играх решала если не все, то почти все и чаще проигрывая, чем выигрывая, он знал, на что потратит деньги из копилки.

Витя потянул маму за руку к тощему высокому мужичку в полосатой кепке и рубашке с коротким рукавом.

— Сколько… стоит аккумулятор? — выпалил он, пока мама не пришла в себя.

Мужчина оглядел его с головы до ног.

— Ты куда его собрался ставить? — ответил он вопросом на вопрос.

— Мне… мне нужно для опытов по физике… — не растерялся Витя.

Мужчина хмыкнул.

— Рубль ампер-час. Считать умеешь?

Витя разглядел на корпусе цифру «55», прикинул в уме и поморщился. Накопленных восемнадцать рублей двадцати копеек явно не хватало.

В этот момент позади мужика появилось знакомое лицо подростка. Нагловатая ухмылка и колкий взгляд — он прищурился от яркого солнца и встрял в беседу:

— Эй, малой, купить хочешь?

Витя никак не мог вспомнить, где он его видел, но лицо было очень знакомое.

— Я… подумаю.

— Двенадцатый ряд сорок второе место, думай побыстрее, — бросил парень, достал сигарету из дефицитной пачки «Мальборо» и закурил, выдохнув колечко дыма.

Теперь он вспомнил происшествие в день, когда были куплены новенькие туфли «Саламандра», словно оно случилось вчера. И парень, закуривший «Мальборо», был Червяков. Видимо, он воровал или где-то доставал аккумуляторы, а потом перепродавал их на Преображенском рынке.

— Место сорок второе двенадцатый ряд.

— Что? — обернулась Лена.

Витя пожал плечами.

— Это какой ряд?

Лена скользула взглядом по прилавкам с семечками, орехами, изюмом и курагой — вдали виднелся едва заметный номер ряда, вычерченный на квадратной доске.

— Восьмой.

— Ладно, еще дойдем.

— А что там, на двенадцатом?

— Нужно кое-что проверить.

Они повернули в соседней, девятый ряд. Здесь торговали всякой живностью — от свиней до домашних животных, и у Вити сразу разбежались глаза. Кого тут только не было — и тощие сиамские коты, и попугаи и морские свинки и даже змеи в больших прозрачных аквариумах, прикрытых досками.

В этому ряду было заметно больше детей и молодежи — оно и понятно: живность, хрюкающая, чирикающая, свистящая, голосящая и попискивающая не могла оставить равнодушным совершенно никого. Судя по виду покупателей многие приходили сюда как в зоопарк, чтобы хоть на несколько минут убежать от царящего в городе тягостного настроения, к которому добавилась еще и неприкрытая паника.

— Не отвлекайся! — одернула его Лена.

Витя как раз засмотрелся на котенка, серого и пушистого, с огромными глазами, испуганно замершего в бездонной плетеной корзине.

— Идем! Мы же не можем его купить.

Витя опустил руку в карман, нащупал купюру, выданную на махорку и сожалением протянул:

— Ага.

— Смотри! — Лена дернула его за рукав.

В конце ряда промелькнул темно-синий спортивный костюм со стрелками — или так показалось на мгновение.

— Ты видел⁈

Ему показалось, что он тоже что-то такое заметил. Они взглянули друг на друга и не сговариваясь побежали вдоль ряда. Витя умудрился зацепить большую клетку с попугаем. Та качнулась, а большая птица внутри неожиданно громко сказала:

— Дурак. Сам дурак!

Клетка устояла, и попугай повторил:

— Дурак и все тут!

Витя не сдержался и прыснул, однако поднимающийся с табурета сурового вида мужик в меховой шапке был настроен отнюдь не миролюбиво.

— Смотри куда прешь! — послышался его грозный рык.

Витя дернулся и побежал за Леной, которую уже едва различал между снующих и толпящихся вокруг людей.

Неожиданно ряд кончился, и он чуть не налетел на прилавок за проходом.

Лены нигде не было. Он похолодел. Под ногами толпы чавкала грязь, серое небо нависло так низко, что тучи едва не касались верхушек голых деревьев.

— Эй!

Он обернулся.

Лена стояла с правой стороны у небольшого лотка и смотрела вниз.

— Фу-ух! — Витя мгновенно оказался рядом с ней и не раздумывая взял за руку. — Я думал, ты…

— Смотри!

Он опустил взгляд на лоток и остолбенел. Ровными рядами там лежали спичечные коробки. Один в самом центре был открыт и внутри находился… огромный полосатый шершень, приколотый к дну коробка здоровенной золотистой булавкой.

— Желаете шершня, молодой человек? — голос звучал глухо, простуженно, словно издалека, хотя продавец, укутанный в громадный серый платок, стоял буквально в метре.

Витя полез в карман куртки и медленно вытащил коробок спичек. Потряс его возле уха — в ответ тут же услышал недовольное жужжание.

Продавец привстал, драный платок приоткрылся, и Витя увидел глаза — удивленные и настороженные.

— О… вы уже приобрели… одного. Я рад… я слышу, он почему-то не спит. А мои все уже спят, — быстро сказал он.

— Да, он…

— Я вас не помню, — свистящим голосом сказал мужчина. — Кто вы? Откуда у вас это?

— Вы что, помните всех покупателей? — спросила Лена удивленно. — С чего вы взяли, что это ваш?

— Там… там номер должен быть внутри. И он там есть, — уверенно сказал продавец. — Я все коробки нумерую.

— Зачем?

Он помолчал, пережёвывая губы.

— Чтобы… найти в случае чего.

Витя слегка приоткрыл коробок, но из маленькой щелки тут же показались усы шершня.

— Дайте мне, я посмотрю.

Мужчина протянул руку, и Витя нехотя отдал ему коробок. Накрыв коробочку тонкой прозрачной тканью, продавец открыл его и протянул Вите. Сквозь ткань на дне коробка проглядывалась рукописная цифра.

— Сорок… — произнес Витя.

Лена быстро посмотрела на дно коробка.

— Сорок, — сказала она задумчиво. — Ты видел раньше эту цифру?

Витя покачал головой.

— Никогда. Я же не мог открыть его полностью…

— Почему сорок?

— Почему он не спит? Я продаю спящих шершней.

— Но ведь еще не так холодно… — сказала Лена. — Насколько я помню, они засыпают, когда погода установится ниже нуля.

Продавец покачал головой.

— Вы не покупали у меня шершня. Откуда он у вас?

Мужчина выудил из-под свисшего до земли платка мятую тетрадь, открыл ее, пролистал замасленные странички и остановился.

— Во-от… нашел… номер сорок… продан пятого октября… покупатель… Владислав… — он покосился на Витю. — Ты Владислав?

— Нет. Меня зовут…

Лена дернула его за рукав.

— У вас что, именные шмели?

— Это шершни, — закашлялся продавец. — Это не просто…

— Шершни, да. Именные?

— Обязательно.

— Он что… получается, неделю назад купил у вас этого… шершня? — потрясенно спросил Витя.

— Получается так.

Витя протянул руку, чтобы вернуть коробок, но мужчина резко убрал его за спину.

— Вообще-то я должен у вас его забрать.

— Как это? — не поняла Лена. — Это наш коробок!

Мужчина покачал головой.

— Отдайте быстро! Я сейчас… милицию позову! — Лена обернулась, надеясь, что угроза подействует, но мужчина лишь глухо кашлянул. — Зовите кого хотите. Только теперь шершень совершенно бесполезен и скоро умрет. Он свою задачу выполнил.

Лена медленно повернулась.

— Какую задачу? Что вы имеете ввиду?

Вдали раздался протяжный звук сирены. Продавец поднял голову, всмотрелся в серое небо, затем провел пальцем по ряду спичечных коробков, словно учитель, выбирающий в школьном журнале фамилию ученика для ответа. Палец его замер над одним из коробков, совершенно неотличимым от других. Он задумался на мгновение, затем решительно взял коробок и протянул его Вите.

— Вот, думаю, этот вам пригодится.

— Что нам с ним делать? — спросила Лена, одним глазом наблюдавшая за его действиями.

— Он знает, — кивнул продавец.

— Смотри! — вдруг вырвалось у Вити. — Лена, смотри! Там!

Он поднял руку, указывая на фигуру в мрачной движущейся толпе.

— Кто⁈ Червяков?

— Нет! Тот… тот парень, который бил Влада возле школы! Это он! Смотри, через два ряда, за той посудиной!

Она взглянула на ряд, где теснилась домашняя и кухонная утварь и лицо ее застыло.

— Точно… — прошептала она. — Точно! Я видела этого длинного! Он… держал твоего друга, когда… Бежим!

Продавец схватил Витю за куртку.

— Возьми! Это бесплатно! — он сунул коробок ему в карман. — Ты знаешь, что с ним делать.

Мгновение Витя смотрел мужчине в глаза, потом быстро кивнул.

— Спасибо!

Расталкивая покупателей, они ринулись через ряд и остановились в начале следующего, посудо-хозяйственного. Ряд примыкал к бетонному забору, надо которым нависали хмурые деревья и галдели вездесущие вороны.

— Надо кому-то вернуться, предупредить наших, как договорились, — осторожно сказал Витя, спрятавшись за огромным чугунным казаном. — Кто пойдет? — он оглянулся на Лену.

— Иди ты! — выпалила она.

Ее тон не понравился Вите. В ее глазах плясали странные огоньки, — нечто подобное он заметил перед тем, как она ринулась наперерез грузовику, который в итоге отвез их в Москву. Она что-то замышляла, или ему только показалось? Но что в одиночку против нескольких крепких парней может сделать одна девчонка? Ничего.

Витя помедлил и кивнул.

— Хорошо. Они тебя точно не узнают, если что. Только…

— Что?

— Пообещай мне… что ты ничего не будешь делать одна.

Лена посмотрела на него странным взглядом.

— Да… обещаю.

— Дождись меня!

— Да…

Ее рука выпала из его кисти. Он побежал и каждый шаг, что он делал по скользкой черной грязи отдалял его от нее. Возле ворот он оглянулся, пытаясь разглядеть Лену — сердце отчаянно забилось. Возле казана, там, где он ее оставил, никого не было.

Вдруг рынок чуть поодаль пришел в движение, раздался крик, сначала будто бы мужской, а затем — истошный женский.

— Убили! Убили! — истошно кричала женщина.

Витя попятился, вращая головой. Толпа вдруг замедлилась, а из-за туч выглянуло солнце, яркое, слепящее до рези — и он зажмурился, инстинктивно прикрывшись руками.

Крик оборвался внезапно, будто бы кричавшего кто-то заткнул тряпкой. Наступила тишина, какой на рынке быть не может — оглушительная, такая, что у него захватило живот от пустоты. Страх мгновенно заполнил внутренности ледяным огнем. Витя судорожно вздохнул, будто бы очнувшись от глубокого сна и убрал руку.

Рынок жил своей жизнью, словно ничего не произошло. Люди шли между рядами, высматривая товары и продукты, останавливались, задавили вопросы, брали вещи в руки и разглядывали их, словно ни в чем ни бывало. Словно бы никто и не кричал только что на весь рынок «Убили!»

Но что-то все-таки случилось.

Он не знал, что именно, но чувствовал это. Что-то изменилось.

Он посмотрел в сторону казана. Лена была там, где он ее оставил, и смотрела на приземистого мужчину в темном пиджаке, который бежал наперерез мелькнувшему в конце ряда хулигану.

Она улыбалась.

Глава 28

2010 год

Они шли уже больше часа. Лишь изредка сквозь бегущие тучи выглядывала луна и тут же пряталась вновь.

Шаров кряхтел как старый дед. От былого задора и легкости не осталось и следа. Когда он был в лесу последний раз? Нет, конечно, бывало, выезжал на трупы, когда дежурил. Но то был скорее не лес, а лесополоса. Полностью поглощенный делом, природных красот он обычно не замечал.

Шаров держался за стариком, который на удивление бодро вышагивал по раскисшей и едва заметной колее. Через полчаса после выхода у него закололо в правом боку, потом в левом. Через час заныла спина. «А ведь когда-то неплохо бегал…» — подумал он про себя.

— Далеко еще? — бросил Шаров.

— Еще примерно столько же, — ответил старик, не оборачиваясь. — А вы не помните?

— Нет, — пробурчал майор, достал бутылку «Бонаквы» из спортивной сумки и сделал глоток. В принципе он захватил с собой и кое-что покрепче, но сейчас хотел оставаться трезвым.

Лиза держалась рядом по левую руку. Он периодически поглядывал на нее, пытаясь понять, на чьей она стороне. То, что она рассказала далеко не все — ему было совершенно ясно. Он был уверен, что недостающее звено — Червяков, наверняка связывался с ней. Такой контингент не упустит возможности заработать путем шантажа. И, судя по всему, Лиза, как, впрочем, и каждый из присутствующих здесь, хранил далеко не одну тайну.

Куда исчез тот паренек… как его? Шершень? Которого все искал Виктор. Он появился в кабинете, когда они приехали. Потом вдруг куда-то запропастился. Испугался и сбежал?

Шаров оглянулся, чтобы проверить небольшой отряд. Позади кряхтел Петр, рядом с ним — Денис, дальше Давид. Замыкали колонну Виктор с Леной — они шли, взявшись за руки и о чем-то, как показалось Шарову, негромко шептались.

Что ж… он готов к любому развитию событий. Бриллианты в потайном кармане куртки обещали отличный отдых, когда все закончится. Он арестует старика, Петр организует хороший ресторан, и все вместе они посмеются над детскими страхами, которые так неожиданно всплыли из пошлого.

По мере приближения к цели Шаров чувствовал нарастающую тревогу. Не то, чтобы дорога казалась ему знакомой, нет конечно — за сколько времени все здесь изменилось до неузнаваемости. Но какой-то червячок внутри постоянно зудил и теперь этот зуд с каждым шагом лишь увеличивался. Конечно, это был не то чувство, что знакомо каждому пацану — страх бессилия и беспомощности. Он был вооружен, опытен и хитер насколько, насколько может быть таковым бывалый опер. Но он чувствовал приближение опасности. И не людей он боялся, не беспомощного старика, который, возможно, даже убил парочку-тройку людей, а чего-то совсем иного, что было гораздо сильнее и его самого и даже пистолета Макарова в кобуре под мышкой. Неизвестности.

Следующий час выдался куда более тяжелым. Очертания дороги пропали и им пришлось идти по совершенно раскисшей просеке, которую то и дело пересекали поваленные вековые сосны.

Темнота сгустилась до предела, и порой Шаров ловил себя на ощущении, что они пробираются сквозь какую-то нерукотворную границу света и тьмы, похожую на ту… Вспышка озарила лицо, он инстинктивно дернулся и натолкнулся на впереди идущего профессора.

— Черт! Предупреждать надо! — вырвалось у него.

— Пришли, — сказал старик.

— Где? Ничего не вижу! — послышался голос Петра.

Доктор повернулся. Луч фонарика скользнул по рыжей свалявшейся траве, пробежал чуть вперед и уткнулся в старую гнилую изгородь, от которой осталось всего ничего.

За нею, чуть левее некогда широкой поляны, теперь поросшей диким кустарником и кривыми голыми деревцами, чернел покосившийся остов дома. Некогда довольно массивный, теперь он напоминал высохшего до костей старика.

— Это он… — прошептала Лена. — Это точно он… — Она обернулась, посмотрела на Виктора, затем на Петра и Дениса. — Вы… узнаете? Помните его?

— Я… — Петр облизал полные пересохшие губы. Больше он ничего не сказал. Было видно, что он узнал дом.

— Мы там фоткались… — сказал Денис. — Рука его поднялась, и он указал на невидимую дорожку. — Кажется, это была твоя «Смена»… — он посмотрел на Виктора. — Но фотографий я не помню.

— Потому что их не было, — сказала Лиза.

Виктор пожал плечами. «Смена» у него точно была, но… что случилось с ней после «Зарницы», он понятия не имел. Она просто пропала, и он думал, то потерял ее. Однако, после слов Дениса он вдруг вспомнил и даже увидел стоящих перед собой ребят на фоне дома и то, как он нажимает кнопку спуска затвора. Он сделал несколько кадров. Потом… Дорога, какой-то трясущийся грузовик, синий… точнее, голубой трамвай…

— Трамвай! — вдруг вырвалось у Виктора, и все уставились на него. Он слегка сконфузился. — Я не…

— Был трамвай, — отчетливо сказал Давид. — Голубой большой трамвай. Никогда таких не видел, только…

— Во сне, — подсказал Шаров.

— Да, — тихо подтвердила Лена.

— Что теперь? — Шаров повернулся к доктору, который, не отрываясь, смотрел на дом.

— Нам нужно попасть внутрь.

— Он же рухнет, как только мы откроем дверь.

Доктор развел руками.

— Так надо.

— Идем, — махнул рукой Петр. — Посмотрим хоть, что за хибара. Такое ощущение, что я уже здесь бывал когда-то.

— Наверное, на той «Зарнице» мы здесь были, — сказал Денис.

— Ты это помнишь?

Денис покачал головой.

— Помню только плац, когда построились. Потом, кажется, что-то случилось… — он посмотрел на Шарова, шагающего строго позади профессора. — Кажется…

— Парень, который должен был быть нашим командиром, — у него, кажется, жена начала рожать. И прислали этого… — Петр кивнул на Шарова. — А потом мы шли, затем бежали, и снова шли по тропинке до самого озера.

— Где что-то взорвалось, — вставила Лена.

— Не что-то, а граната, которую спер Червяков.

— И все. Следующее, что я помню — я в больнице, — сказал Петр. — И мне снится черт знает что. Наверное, кололи что-то.

— Я и больницу особо не помню, — Виктор посмотрел на дом. — То ли ее не было, то ли… — ему показалось, что старик, шедший перед Шаровым, повел ухом, будто вслушиваясь в их разговор. — Короче… я снова дома. Только мама… как-то странно себя ведет, будто я болен. Ласковая, все мои прихоти выполняет. Хотя у меня ничего не болело и чувствовал я себя почти отлично. Только коленки и локти ободраны, а на голове — пара шишек. Но это обычное дело!

Они подошли к месту, где когда-то была калитка. Теперь на ее месте торчал лишь одинокий столбик с двумя ржавыми петлями.

— Такое ощущение, что там кто-то есть… — шепнула Лена Виктору.

Он кивнул.

— У меня то же самое.

Старик, вращая лучом фонарика под ногами, медленно шел к дому. Шаров сунул правую руку под мышку, готовясь в любую секунду выхватить пистолет. Виктор слегка замедлил шаг и придержал Лену. Полицейский что-то чувствовал. Хоть Шаров и выглядел спившимся и разъевшимся увальнем, списывать со счетов его было рано. Нюх у него был.

— Давай, без фокусов… — Шаров подтолкнул старика к двери.

Тот с опаской взглянул на прогнившие ступени. Поручень справа отвалился и теперь не мог служить опорой.

— Давай-давай, Сусанин! Завел, теперь не думай, что кто-то полезет туда вместо тебя. Фонарь, кстати, можешь мне отдать.

Инин шмыгнул, нехотя протянул фонарик Шарову, затем медленно поставил ногу на деревянную ступеньку. Та прогнулась под его массой, скрипнула, но все же выдержала. Качнувшись и вытянув руки вперед, он пошел вперед, пока не коснулся рукой двери. Затем оглянулся, прикрыв рукой глаза от слепящего света фонаря.

— Чего ждешь⁈ — бросил ему Шаров. — Открывай!

Про себя майор отметил, что для человека, наверняка облазившего воинскую часть перед их приездом вдоль и поперек, профессор производит впечатление слишком уж робкое. Он будто бы впервые в жизни видел и этот дом, и хлипкие ступени и дверь, к ручке которой потянулась его тонкая кисть с длинными костлявыми пальцами. Вполне возможно, он притворяется и делает это слишком умело. Шаров мгновенно отличал таких людей — годы разговоров и допросов бывалых зека, тех еще притворщиков, научили его многому. Но в данном случае он готов был поклясться, что старик реально чего-то опасался.

Инин нервно нажал ручку двери.

— Закрыто… — пробормотал он, оглянувшись на Шарова.

— А ты надеялся, нас тут будут встречать? — резко спросил его полицейский.

Виктор с Леной переглянулись.

— Странный какой-то… — прошептала она. — Обычно он себя по-другому ведет.

— Ты про этого маньяка?

— Ага, — кивнула девушка.

— Ключ… под лестницей… — пробормотал Давид. — Там же, где мы его и оставили, когда уходили.

— Что? — обернулся Шаров.

— Я говорю… ключ — под лестницей. Мы там его оставили, когда вы… — он вдруг схватился за виски и начал их тереть, будто у него сильно заболела голова. — Да… когда вы ушли, нам тоже пришлось… утром… потому что…

— Эй, слышал? — Шаров кивнул старику. — Ключ под лестницей…

Профессор покачал головой.

— Я… я не смогу… у меня больная поясница…

— Я посмотрю! — Лиза сделала шаг вперед и уверенно направилась к лестнице.

Она присела, потом опустилась коленями на землю. Виктор увидел, что одета она в фирменные камуфляжные штаны — наверняка дорогие и непромокаемые, на ногах тактические кроссовки стоимостью космического корабля.

Шаров протянул ей фонарь.

— Ключ под лестницей, — повторил он слова Давида, который остановился в полутора метрах от лестницы, наблюдая за происходящим со смесью любопытства и тревогой.

— Ты помнишь, что мы были в этом доме? — спросил Виктор Лену.

Она покачала головой.

— Дом не помню. Очень что-то невнятное. А вот трамвай… кажется, да. Он так громыхал и… ты чуть не опоздал, когда он тронулся. Я так боялась, что ты… мне часто снился этот сон.

— Что меня поймали?

— Да. Трамвай тронулся, а ты замешкался и тебя схватили. Там было трое мужиков, и они были с оружием.

— Кажется, я…

— Есть! — воскликнула Лиза. — Я нашла его! Смотрите!

Она вылезла из-под лестницы, довольно сильно испачкавшись в земле и перегнившей траве. На лице ее расплылась улыбка.

— Вот!

Шаров взял у нее ключ и фонарь, посветил на находку и ухмыльнулся.

— Ржавый. Я думал, будет новенький.

Профессор вздрогнул.

— Держи, эскулап. Открывай! — Полицейский протянул старику длинный ржавый ключ.

Тот повиновался. По его скованным движениям угадывалось, что он явно не был готов к тому, что происходит. А может быть, просто не знал, что будет дальше.

Никто не знал.

Звякнул металл, затем снова. Старик не мог попасть в замочную скважину. Его руки дрожали.

Совсем не похож он на маньяка, — подумал Виктор, почувствовав даже какую-то жалость к этому человеку. Однако мгновение спустя он отбросил эти мысли. Того, что успела рассказать ему Лена, хватило бы на обвинительный приговор с пожизненным заключением в «Черном дельфине» — одной из самых суровых тюрем для такого контингента.

С третьей попытки Инин сумел попасть ключом в замок.

Шаров задумчиво смотрел на его суетливые движения. Если старик и готовился к чему-то нехорошему, то этот последний, заключительный момент он явно не просчитал. По каким причинам? Не был уверен, что соберет всех? Или момент, который он выбрал, может случиться только… один раз? И повторить его будет нельзя, даже если ты имеешь власть над временем?

Шаров почувствовал, как по спине его пробежал холодок.

Он услышал, как ключ со скрежетом провернулся один раз.

Если так… значит, сейчас действительно все зависит от них самих. Старик попытается их перехитрить, обмануть, но они должны быть начеку.

Жаль, нельзя его немного…

Второй оборот ключа.

Шаров обернулся.

Шестеро взрослых, состоявшихся людей напряженно всматривались в спину дряхлого профессора. О чем думал каждый из них? Шаров не мог этого знать, но стоя перед полуразрушенным, почерневшим от времени домом, он вдруг отчетливо услышал детские голоса. Они раздавались оттуда, из-за закрытой двери.

Холодея, он сделал шаг назад, оглянулся на останки колодца.

«Двадцать три ноль-ноль. Если не успею вернуться к одиннадцати, мне конец».

Возле колодца мелькнула тень и растаяла в холодном влажном воздухе.

Шаров схватился за запястье левой руки.

— Часы! — сказал он и посмотрел на Виктора. — Я отдал тебе свои «Casio». Хотя изначально обещал их…

— Червякову… — сказал Виктор.

Они посмотрели друг на друга, и в этот момент старик распахнул дверь.

Черная непроницаемая тьма дыхнула могильным холодом. Даже старик отпрянул, едва не упав с лестницы. Подоспевший Шаров поймал его за рюкзак.

— Кажется, нам туда… — сказал Денис.

Лиза поморщилась.

— Надеюсь, это не займет слишком много времени.

— Ты спешишь? — усмехнулся Петр. — А, ну да…

Ее лицо секунду было наполнено откровенным презрением, затем смягчилось.

— Нет, Петя, ради тебя я, пожалуй, могу задержаться.

— Раньше ты не была такой добренькой, — парировал он.

Обстановка слегка разрядилась.

Шаров медленно поднялся по ступеням и направил луч фонаря внутрь дома.

— Надеюсь, ты здесь ничего не заминировал… — вполголоса бросил он старику. — Иначе потери Родины будут невосполнимыми.

— Не смешно, — сказал Денис.

— Так я и не смеюсь.

Просунув голову внутрь, Шаров с минуту изучал внутренности дома, затем махнул рукой.

— Кажется, все нормально. Заходите, только осторожно. Полы, кажется, совсем прогнили.

Он скользнул в дверной проем, остальные потянулись за ним.

На удивление в самом доме оказалось не так уж и плохо — только та часть, что находилась за печкой, довольно серьезно пострадала — крыша там наполовину обрушилась и пол действительно прогнил. С левой стороны луч фонаря высветил большой деревянный стол, поперек которого лежал старый самовар, две скамьи с накиданным поверх тряпьем. Под столом валялись почерневшие от времени доски.

Петр нагнулся, подобрал одну из них и сдул пыль.

— Здесь что-то написано… — сказал он удивленно. — Кажется, это по-немецки. Кто-нибудь помнит немецкий?

В ответ раздалось покашливание.

— Мы же его семь лет учили! — усмехнулся он.

— Ну так и переведи! — съязвил Денис. — Дай гляну!

Петр протянул ему доску.

Денис всмотрелся в выцветшие буквы:

«Aufmerksamkeit! Zerbrechlich! Vorsichtig tragen!»

— Внимание, хрупкое, переносить осторожно… — прочитал он по слогам.

— Ого! — удивился Петр. — Ты все же отстоял честь советского образования!

— Я это каждый день читаю на немецких контейнерах, — усмехнулся Денис.

Лена улыбнулась.

Никто из них не замечал старика, прислонившегося к печке. Замерев, он оглядывал большую комнату настороженным взглядом. Никто кроме Шарова. Майор уселся за стол, поднял самовар и укрываясь им, искоса наблюдал за профессором. Фонарь лежал на столе и светил в потолок, так что пространство над столом было освещено более-менее хорошо, а остальная часть избы утопала в темноте.

Снаружи завывал ветер и, проникая в заколоченные ставни, заставлял всю компанию вздрагивать.

— Ну что! — подал голос Петр. — Первый трофей нашли! — он положил доску с выведенными по трафарету немецкими буквами. — Непонятно, правда, что это за штука, почему она хрупкая и куда, в конце концов, подевалась… но, думаю, мы это выясним. Когда все закончится, пришлю сюда ребят из отряда «Кадет», они что-нибудь интересное нароют… — Он помолчал, затем встрепенулся. — Так, ребята! Раз уж мы дошли, можно и для согрева… — в его руках тут же появилась бутылка виски.

Раздался одобрительный гул. Тут же на столе появились пластиковые стаканчики.

Петр разлил понемногу, поежился и сказал тост:

— Обычно пьют за будущее, но я хочу предложить выпить за наше прошлое. Понятия не имею, во что мы там вляпались и тем не менее — гляньте, все выросли здоровыми и самостоятельными. Добились успеха… — он посмотрел на Виктора, — кто-то даже водит теплоходы… не то, что некоторые, протирают штаны…

Денис едва заметно улыбнулся.

— … есть даже кому за нас замолвить словечко там, — Петр посмотрел на потолок, — если что пойдет не так. В общем, что бы нам ни грозило, давайте постараемся. Ну и мой вам совет на правах законодателя, так сказать. Не воспринимайте все слишком серьезно!

— Ура! — сказал Денис.

Они привстали, чокнулись и выпили, не расслышав, как профессор тихо сказал:

— А придется.

— Ну, что дальше? — Петр повернулся к старику. — Кажется, мы уже здесь, как вы и хотели. Какие наши дальнейшие действия? Вы говорили про какой-то препарат…

Старик отклеился от печки и тенью подошел к столу. В полной тишине он произнес хриплым голосом:

— Я не знаю, что дальше. Вы мне должны сказать.

— Что это значит? — подал голос Виктор.

Инин покачал головой.

— 14 октября 1984 года отряд во главе с начальником воинской части после длительных поисков обнаружил дом, в котором нашли вещи школьников. Но самих детей в доме не оказалось. Найденные вещи абсолютно точно принадлежали ребятам, но была загвоздка…

— Какая? — тихо спросила Лена.

— Все эти вещи были очень старыми, будто бы пролежали в доме очень долго.

— Что за вещи? — удивленно спросил Петр. — Кому они принадлежали?

— Карта «Зарницы»… синяя спортивная сумка с надписью «Спорт» с дневником Дениса Крутова… а еще — кроссовок «Адидас».

Все лица устремились на Дениса. Он побледнел.

— Да… у меня когда-то была синяя сумка. Именно с надписью «Спорт». Я ей очень гордился. И… после «Зарницы» она исчезла. Так что, сумки после той поездки у меня не стало — это точно. И дневника. Как сейчас помню, что Анна Кирилловна в пятницу вкатила мне пару по математике и взял дневник с собой, чтобы родители не увидели. Думал, как-то подчистить. Я слышал, Лиза говорила, что можно вывести оценку и… хотел у нее спросить… Так вот, дневник тоже пропал.

— Фига се… — только и вымолвил Виктор. — Повезло…

— Как сказать.

— Но ведь, в конце концов, их же где-то нашли… нас, то есть, — сказала Лена. — Где же?

Все посмотрели на старика. Его лицо было совершенно непроницаемым.

— За этим мы сюда и пришли, — ответил он, открывая рюкзак. — Здесь где-то есть погреб. Нужно его отыскать.

— Что было написано в отчете? — требовательно спросил Шаров. — Вы ведь его видели, раз занимались… назовем это психологическим сопровождением ребят. Если их не было в доме, где их нашли? В лесу?

Старик встрепенулся. Его глаза забегали, руки мелко затряслись, и он поспешил их спрятать, но Шаров успел это заметить.

— Их… не нашли, — произнес он в абсолютной тишине.

Глава 29

1984 год

— Вся территория воинской части проверена трижды. Поднят на ноги весь личный состав, к поиску подключились отряды милиции. Кинологическая служба также здесь. Мы прочесали весь лес. Аквалангисты проверили дно озера «Верхнее». На юго-востоке прошли болото и примыкающие участки. Исследовали ручей и овраги. Подняли старые карты укреплений, дотов и дзотов. Каждый сантиметр, каждую кочку. Ребят нигде нет, — командир части вытянулся у длинного стола, во главе которого восседал генерал Артемьев.

Вид у генерала был неважный. Тяжелые мешки под глазами, землистый цвет лица. Васютин представлял, какая буря бушует в душе командующего округом. К моменту, когда они приехали, в кабинете уже присутствовал командир кинологического отряда, кто-то новый от МВД и еще несколько штатских, которых он не знал. Возле генерала, перед лицом которого была разложена подробная карта, стоял полковник Афанасьев, начальник разведки округа. Он быстро водил рукой вдоль волнистых линий на карте и судя по его суетливым движениям, ничего нового не открыл.

— Ты… в своем уме, Васютин⁈ Ладно граната, хотя — какой ладно, это трибунал, но все же! Тут каждая травинка должна быть тебе знакома! Куда они могли запропаститься? Это же невозможно — группа детей, ночью, без света, еды, палаток — они же не птицы, взяли и улетели, куда вздумается? — генерал побагровел и едва сдерживался, чтобы не высказаться еще более жестко.

— У вас уже пропадал человек, товарищ Васютин, — спокойным голосом сказал один из вновь прибывших штатских, — высокий, худой, с овальным вытянутым лицом, на котором выделялись неестественно огромные глаза.

— Да, но…

— И дело было в том же доме, где теперь, насколько мы поняли из доклада, найдены следы школьников.

— Я уже сообщал об этом факте, это случилось, когда частью командовал мой предшественник, полковник Дежнев. Расследование зашло в тупик. Рядовой Моисеев был признан пропавшим без вести, всесоюзный розыск до настоящего времени результатов не принес.

Штатские переглянулись. Безусловно, все это было им известно. И Васютин, в десятый раз пересказывая судьбу Моисеева, не мог понять, для чего они задают эти вопросы.

— Несмотря на то что в доме нашли кроссовок, по-видимому, принадлежавший Шарову, сумку одного из ребят, школьный дневник на имя Дениса Крутова, карту «Зарницы», я склонен полагать, что самих детей там нет. И скорее всего, их там и не было, — сказал Васютин.

— В смысле? — поднял голову генерал. — Как это не было, если вещи нашли⁈ Полковник, ты в своем уме?

— Так точно, товарищ генерал!

— Я же вместе с тобой там был, что значит, не было?

Васютин развел руками. Он понимал, что логически не сможет объяснить или доказать свою мысль.

— Группа детей из семи человек наверняка оставила бы явные следы своего пребывания. Но все, что мы увидели — лишь пыль. Причем она везде — на столе, на полу, подоконниках. Никаких свежих следов, отпечатков ног, рук. Ничего такого, что обычно остается от большой группы детей…

Артемьев пожевал губы. На лбу его пролегла глубокая морщина.

— Извини, полковник, твои выводы антинаучны. Я бы даже сказал, что они противоречат материалистической диалектике, если ты, конечно, изучал основы марксизма-ленинизма в военном училище. А не прогуливал…

— Изучал… — нехотя ответил Васютин.

— Плохо изучал. Твои выводы идут вразрез со всеобщими законами развития действительности, природы и человеческого общества. Ты утверждаешь, что их там не было, но вещи их там. На месте. Понимаешь ты это⁈ Как же они туда попали, если нет следов даже тех, кто мог бы эти вещи туда подбросить?

Васютин переступил с ноги на ногу.

— Товарищ генерал…

— Отставить. Ты уже себе наговорил.

Генерал взглянул на штатских.

— Видите, я вас предупреждал. Эх, Васютин… — вдохнул он. — Как там остальные школьники?

— Спят уже, — ответил полковник. — Вымотались за день.

— А классный руководитель?

— Она — нет, сидит рядом с караульным. Ждет…

— Бедная женщина…

В кабинет вошел третий штатский, коротко посмотрел на Артемьева, кивнул остальным и негромко сказал:

— Пришла информация по Шарову. Подающий надежды легкоатлет. В связи с тем, что он должен был ехать на студенческие игры зимой в Париж, мы его недавно проверяли. Также он весной выезжал в ГДР на сборы. Никаких нареканий. Мы провели обыск в общежитии, ничего компрометирующего не обнаружено. Он чист. Разумеется, опросили тренера и товарищей по команде. Все отзываются о нем исключительно с положительной стороны. Однако… в свете его последних поражений появилась информация о его аморальном образе жизни. Он выпивал, некоторые товарищи по команде посетовали, что в последнее время Шаров странно себя вел. Был напряжен, взвинчен…

Мужчина в сером костюме помолчал, затем продолжил:

— История, прямо скажем, наталкивает на мысли о работе иностранных разведок. Возможно, его появление здесь также не случайно.

Артемьев открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал и махнул рукой.

— Мы не утверждаем, что он виновен, но пока других подозреваемых нет. Генерал Артемьев, нам придется до выяснения опросить каждого военнослужащего, всех, кто присутствовал на территории части за последний месяц… А также тех, кто так или иначе принимал участие в судьбе Шарова. Хлопотал о его переводе в спортроту…

Генерал тяжело посмотрел на штатского, но тот и ухом не повел.

— … включая вас.

— Что⁈ — командующий округом, поставив кулаки на стол, начал медленно подниматься. — Что вы себе…

— Сядьте, Артемьев, — мягко сказал штатский. — Успокойтесь. Возьмите себя в руки. Никто вас ни в чем не подоз…

В эту секунду на столе пронзительно зазвенел телефонный аппарат стального серого цвета.

— Возьмите трубку, — сказал штатский. — Это вас.

Генерал опустился на стул и поднял трубку.

— Артемьев слушает.

— Да, Дмитрий Федорович. Да. Понимаю. Обстановка непростая. Да, товарищи из… уже здесь. Есть выполнять приказы и оказывать содействие. Понял. Мы найдем их, даю слово офицера.

С этими словами он повесил трубку и застыл, словно гипсовое изваяние.

— Устинов звонил, — произнес он побелевшими губами. — Если не найдем, завтра срочное совещание в ЦК, объявление Всесоюзного розыска и чрезвычайного положения. Такого в истории СССР еще не было… Усиленный режим охраны границ, тройной досмотр всех судов, самолетов, железнодорожного транспорта, округ будет поднят по тревоге, сначала Московский, к вечеру — по всей стране.

Он говорил эти слова странным, неживым голосом, и взгляд его, направленный в противоположную стену с живописной картиной озера был таким же тусклым и безжизненным.

Закончив, он замер, затем слегка пошатнулся, хлопнул себя по карману кителя.

— Мне… мне нужно покурить.

— Конечно, Андрей Викторович. Покурите. Только далеко не уходите. Мы начнем прямо сейчас. А вас, Дмитрий Олегович… — штатский посмотрел на командира части Васютина, попрошу остаться в кабинете. Вы арестованы.

Маша сжала ключ в руке, вышла не лестничную клетку, посмотрела по сторонам. Подъезд давно спал. Ни звука не доносилось из-за закрытых дверей, лишь порывы ветра за окном раскачивали голые ветви деревьев и мрачные тени плясали по холодным стенам.

Она покосилась на квартиру соседки. Ей вдруг почудилось, что за дверью кто-то стоит и смотрит в глазок. Разумеется, Оля могла не спать, но Маша старалась все делать тихо, дверь открыла и прикрыла очень осторожно. Да и время… половина второго ночи. И тем не менее ощущение было очень стойким.

Если это была Оля, она бы вышла и спросила, куда я направляюсь так поздно. Предложила бы помощь, — решила она, чувствуя холодок между лопаток от неприятного чувства.

Маша накинула пальто и влезла в старые сапоги, которые не жалко. В карман положила динамо-фонарик, который горел от нажатия ручки. Можно было не беспокоиться, что сядет батарейка. Правда, могла перегореть лампочка. Но она надеялась, что этого не случится. Не в этот раз.

С тех пор как мужу дали квартиру, она ни разу не спускалась в подвал. Как-то было незачем. Солений и компотов на зиму Маша не делала, картошку в подвале они не хранили, так что особой нужды не возникало.

Медленно, на цыпочках, она спустилась на первый этаж, машинально глянула на прорези почтовых ящиков. Кажется, в ящике их квартиры под номером «13» что-то лежало. Письмо? Телеграмма? Странно. Она вроде бы смотрела вечером. Кто мог так поздно принести почту?

Маша пожала плечами. Сейчас не до этого. Может быть, на обратном пути.

Она решительно вышла из подъезда, аккуратно прикрыла за собой дверь. Не стоит будить соседей. В такое время нормальные люди обычно спят, и, если ее увидят, начнутся пересуды. Попробуй потом объясни, куда ты ходила.

Крадучись, Маша добралась до соседнего подъезда.

Интересно, откуда Гром узнал про магнитофон? — подумала она, оглядываясь. И что, если все это — враки, ложь с целью сбить ее с настоящего пути? Она замерла перед самой дверью соседнего подъезда, где проживал Витин друг с отцом, учителем труда.

Что, если это попытка не дать ей позвонить в милицию… и рассказать, как все было на самом деле…

Так ты же звонила в милицию! — насмешливо возразил внутренний голос. — Сама лично позвонила и повторила все то, что велел сказать Гром. Могла бы уж поделиться своими сомнениями. А теперь поздно, дорогая. Тебя поднимут на смех!

Осознав всю абсурдность и бестолковость своей ситуации, она ужаснулась. Однако, других вариантов не оставалось. Маша была почти уверена, что никакая милиция не сможет вернуть ее сына и других детей домой.

Толкнув дверь, она окунулась в ватную покалывающую темноту.

Левая рука нащупала холодную шершавую стену. Маша сделала шаг вперед, еще один. Лестница началась внезапно, и она чуть не упала. Сердце затрепыхалось, она вспомнила про фонарик. Вытащила его из камрана и принялась нажимать на ручку. Внутри устройства что-то закрутилось, зажужжало, лампочка словно нехотя загорелась тусклым точечным огоньком. Маша принялась выжимать эспандер фонарика. Свет стал ярче, и она двинулась вниз.

Спуск в подвал показался невероятно длинным. И хотя она прошла всего две лестницы, спина взмокла, на лбу выступили капли пота, а руки слегка дрожали.

Внизу пахло сыростью, плесенью, кошатиной и теплоцентралью. Она увидела толстые трубы, укутанные стекловатой. На одной из них сидел огромный черный кот и смотрел прямо на нее. Глаза его блестели злыми зелеными огоньками.

— К-с, к-с-к-с… — несмело позвала Маша, надеясь, что такое обращение расположит кота и он в случае чего не бросится на нее и не вонзит острые когти в спину.

Кот не отозвался и продолжал сидеть на трубе как изваяние.

Маша свернула налево, пошла вдоль стены, у которой высилась гора гниющего тряпья, осколков бетона, сломанных деревянных ящиков и прочего хлама. Она и понятия не имела, что здесь… такое творится.

Взгляд уткнулся в черную надпись на стене «Оставь надежду, всяк сюда входящий» и ей стало не по себе. Ноги задрожали и какое-то мгновение в ней боролись две противоборствующие мысли — продолжить идти вглубь, или броситься назад к выходу.

С трудом пересилив себя, она двинулась дальше. Кисть, выжимающая ручку фонаря, устала и Маша взяла его другой рукой.

Вдоль стены располагались двери подвальных помещений. По потолку струились толстые черные провода и кое-где торчали лампочки. Почти все двери, потолок и стены были увиты черно-серой дрожащей паутиной. Тонкие невидимые нити касались ее лица, и каждый раз она вздрагивала, с трудом подавляя желание закричать что есть силы.

— Три… четыре… — пятая квартира отсутствовала. Ей нужна была девятая.

Маша остановилась на перекрестке. Слева было просторное углубление, из которого коридор куда-то снова загибался. Направив тусклый луч прямо, она увидела тупик — кирпичную стену, рядом с которой стояла старая покосившаяся детская коляска, на которой восседала грязная кукла в алом в белый горошек сарафане. Кукла была без волос и немигающим взглядом смотрела на Машу.

Чертыхнувшись, она повернула направо. Мертвое лицо еще несколько секунд чудилось ей в темноте.

— Пять… шесть…

Наконец, миновав изгиб коридора, она оказалась перед дверью с цифрой «9».

Маша оглянулась, вздохнула, собираясь с силами, и сунула ключ в замочную скважину.

В конце концов, она взрослая женщина, работник прачечного комбината. Чего ей бояться в подвале старого дома?

Дверь поддалась с трудом, будто бы ее не открывали лет двадцать. С потолка посыпался песок. Со скрежетом отворив ее пошире, она отошла на шаг, — если в подвале были крысы, то сейчас самое время им выскочить, — подумала Маша.

Она направила луч внутрь небольшого помещения. Оттуда пахнуло канифолью, сургучом, чем-то еще химическим и когда дрожащая рука немного успокоилась, луч замер на верстаке. В его центре стоял магнитофон «Комета-209». Тот самый, Лешкин. Ее мужа.

Маша уставилась на него, не веря своим глазам. До настоящего момента она считала рассказ Грома выдумкой, фантазией, вызванной, вероятно, исчезновением дочери. Переволновался человек и начал говорить несуразные вещи. С кем не бывает…

Но магнитофон был здесь. А значит, и все остальное…

Она медленно вошла внутрь — помещение около двух с половиной метров в длину и метра полтора в ширину — обычный подвал, каким она его себе и представляла. Только внутренности и обстановка никак не соответствовали тому, что она ожидала. Здесь не было деревянных полок с многочисленными соленьями и компотами, в углу не стоял мешок картошки и ящик лука, под ногами не валялся хлам, который не помещался на балконе.

Справа она увидела топчан на ножках, на котором можно было даже вздремнуть. Над ним — приличного размера карта Москвы, с торчащими из нее булавками с бирками. Слева — верстак, окруженный невероятным количеством инструментов, баночек, склянок, проволоки, линеек, паяльников и всего того, что обычно можно увидеть в гаражах заядлых автолюбителей или мастерских по ремонту сложной бытовой техники.

Над всем этим нависала полка с впечатляющей подборкой журналов. Она посмотрела на обложку одного — это был журнал «Радио». Наверное, здесь собралась подшивка за несколько десятков лет, — решила она.

Маша смахнула рукой с топчана невидимую пыль и осторожно присела, не сводя глаз с магнитофона.

— Это, конечно, все ерунда, — сказала она вполголоса. — Просто какая-то чушь. Быть такого не может.

— Тогда что ты тут делаешь? — прозвучал в голове голос.

Она пожала плечами.

— Нужно хоть что-то делать.

— Нажми кнопку «ВКЛ», ты знаешь, где она находится.

Подумав, Маша протянула руку и надавила черную кнопку.

— Молодец. Теперь проверь, чтобы микрофон… кстати, ты видишь его?

— Да.

— Молодец. Посмотри, чтобы он был включен в разъем.

Она приподнялась с кушетки и проверила разъем. Все как сказал Гром.

— Есть.

— Слева от тебя на стене свет. Включи его, у тебя, наверное, уже рука отнимается крутить этот фонарик.

— Откуда вы…

— Включи свет. Только дверь не забудь прикрыть.

Маша повиновалась. Кисть руки уже и правда отваливалась. Она снова привстала, посветила на стену, увидела черный выключатель и нажала на него пальцем. Загорелся тусклый свет.

— Теперь — кнопка «ЗАПИСЬ». Ты помнишь, что говорить?

— Да… — ответила она шепотом.

— Я в тебя верю. Не подведи.

— Я не подведу.

Она пододвинула микрофон поближе, еще раз проверила дверь, прислушалась к тишине, которую нарушал лишь мерный стук капель где-то в глубине подвала, протянула руку к панели управления магнитофоном и нажала кнопку «Запись».

Белов посмотрел директрисе прямо в глаза.

— Вы не должны бояться. Он вам ничего не сделает. Я обещаю.

— Нужно… в милицию… — растерянно сказала Наина Иосифовна.

— Вы забыли, я и есть милиция.

Словно очнувшись, женщина кивнула.

— Мы поймаем такси, и вы поедете домой. Примете валерьянки и ляжете спать. Утро вечера мудренее. Договорились?

— Да.

— Отлично. А завтра я с вами свяжусь и расскажу, как идет расследование. Возможно, уже утром ребята будут дома и все решится лучшим образом.

— Вы в это верите?

Он в это не верил, но, разумеется, кивнул.

— Так и будет.

— Хорошо. Тогда я спокойна. Я почему-то вам верю. Просто… мне еще никто никогда не угрожал… чтобы смертью. Да еще и мой ученик…

— Это просто нелепый хулиганский розыгрыш. Вы же знаете, как они умеют.

— Да. Знаю…

Белов понимал, что самой директрисе ничего не угрожает, а вот ему самому… опасность грозила вполне реальная. Так что для нее же будет лучше как можно быстрее уехать.

Мимо пронесся таксомотор. Белов взмахнул рукой и машина, взвизгнув тормозами, остановилась метрах в пятнадцати.

Он усадил директрису на заднее сиденье, пожелал ей спокойной ночи и захлопнул дверь. Через минуту он остался один на пустынной улице.

Мысли теснились в голове. Он снова достал пачку «Мальборо» и прочитал написанное корявым почерком послание:

«хочешь жить, брось кассету в колодец моцарта. прямо сейчас. никаких копий. если не сделаешь, умрешь до утра. и она тоже».

Он знает о кассете, действует не один, это уже понятно. Тот, кто за него поручился, кто за него хлопотал… Белов напряг память. Толстиков, это человек из РОНО, но он исполнитель, видимо, за взятку или шантаж. Хлопотал некто Вербицкий из психбольницы.

— Вот он-то мне и нужен… Вербицкий… — Белов оглянулся на телефон-автомат. Сейчас он пожалел, что рядом нет черной «Волги» с заветным радиотелефоном, по которому можно почти моментально получить сведения из картотеки КГБ. — Придется по старинке… — пробормотал опер, развернулся и направился к автомату.

Глава 30

1941 год

Шаров прошелся по комнате, растирая виски пальцами. Голова ныла не переставая. Возможно, он простудился — немудрено, впрочем. В мокрых кроссовках рыть окопы, огородами убегать от военных патрулей и милиции, идти непонятно куда и зачем — весь прошедший день представлялся какой-то пьяной фантазией. Чистым бредом.

Однако, как он уже не раз успел убедиться, все это был не сон в отключке, а самая настоящая правда. И если с тем, что его занесло в год начала Великой отечественной, он уже кое-как смирился, то вопрос его настоящей личности оставался открытым и зудил в глубине мозга как надоедливый комар.

Если ты — это не ты, тогда кто же ты на самом деле? И как понять, кто настоящий — Шаров, или же тот… как его… Он оглянулся на стену, где, поблёскивая, висели многочисленные медали, а рядом иголками к обоям были пришпилены светлые прямоугольники спортивных грамот.

Андрей Емельянов… Такой же бегун, как и он сам. Чемпион. И, главное — они похожи как братья-близнецы. Очевидное-невероятное.

Он уже строил предположения, что, возможно, это какой-то неучтенный родственник, о котором ему не поведали в семейном кругу. Возможно, стыдились, возможно, предок был врагом народа. Но вырезать из многочисленных фотоальбомов настолько похожего на него человека — вырезать всюду, под ноль, — вряд ли бы за это кто-то взялся. Тем более, родственник знаменитый. Такую правду утаить было сложно. Он бы узнал.

Нет, вариант отпадает, хотя выглядел самым правдоподобным.

Остается…

В висках снова выстрелило. Шаров зажмурился и охнул.

— Деньги… — просипел он, опустившись на диван, чтобы переждать приступ боли. — Куда я обычно прячу деньги? Под диван?

Он быстро поднялся и, запустив руку под пружинный блок, потянул его вверх. Диван скрипнул, но поддался — до этого момента он находился в сложенном положении. Спинка начала съезжать вниз, пока не улеглась целиком на каркас. Он приподнял ближнюю часть блока повыше, пытаясь рассмотреть, что же находится внутри. Но было слишком темно. Света из ванной едва хватало, чтобы осветить промежуток между коридором и кухней.

Шаров чертыхнулся. Пришлось опустить диван на место и сходить за фонарем в прихожую. Он сделал это машинально, совершенно не задумываясь, а когда вернулся в комнату, понял, что каким-то чудесным образом фонарь оказался в руке. Серебристый, в алюминиевой длинной трубке, куда вставлялись полуторовольтовые батарейки (три штуки) был увесистым и вспыхнул сразу, хоть и неярко

С минуту Шаров стоял, не двигаясь и пытаясь понять, как у него это получилось. Если бы с деньгами вышло также, он был бы не против.

Приподняв диван, он посветил внутрь, втайне надеясь увидеть сумку, пакет, или хоть что-то, куда могла бы поместиться крупная сумма.

Однако внутри пылилась лишь дохлая пожелтевшая подушка с разводами, несколько экземпляров «Правды» и «Советского спорта». «Спорт» его заинтересовали и он, кряхтя, вытащил один номер. Установив диван в прежнее положение, Шаров плюхнулся на него и направил луч света на главную страницу.

Заголовок, набранный большими буквами с левой стороны, бросался в глаза: «Андрей Емельянов выигрывает первое место на чемпионате СССР по бегу».

Ниже темнела черно белая фотография, на которой, сдерживая волнение, он узнал родной стадион, на котором побывал буквально несколько часов назад. Те же довольно странные сиденья для зрителей, башенки центрального входа, флагштоки — которые теперь пустовали, а на фотографии на них развевались флаги СССР и союзных республик.

Навстречу объективу по гравийной дорожке бежали семеро бегунов. Лицо третьего справа было ему слишком хорошо знакомо. И хотя он привык видеть себя на фотографиях, обложках журналов и в публикациях газет — эта фотография почему-то вызвала в нем трепет и даже какое-то мистическое чувство дежа-вю. Этого не могло быть — но было! Прямо перед его глазами на шершавой газетной бумаге был запечатлен его двойник, как две капли похожий на него самого. Ошибиться было невозможно.

Шаров медленно отложил газету и уставился на противоположную стену, пытаясь осмыслить увиденное. Его любивая дистанция пять тысяч метров, судя по фото — он успел это заметить автоматически, — манера третьего справа спортсмена чуть сильнее наклонять корпус вперед и делать более выраженные взмахи руками (отчего его называли «лыжником») — у этого бегуна была в точности такая же, как и у него самого. И это не было простым совпадением. На фотографии бежал он сам.

Еще раз бросив взгляд на фото, Шаров прикрыл глаза.

На западе Москвы вновь загудела сирена, и почти сразу же заработали зенитки. Где-то там сидят дети, его отряд. Они ждут его, будучи уверены, что он все решит. Сможет найти путь и привести их назад, к родителям, в безопасный город, в теплые кровати…

Он закрыл лицо руками. Как это осуществить? Лучшим вариантом, который беспрестанно лез в голову было сдаться, точнее — прийти к властям, в милицию, да к любому патрулю и рассказать все как есть. Самый идиотский вариант, после которого детей сразу заберут в детдома и отправят в эвакуацию, а его самого — в психушку. Как…

Он вдруг застыл, открыл глаза и часто-часто заморгал.

Как… бледнопоганочного.

Вот! По телу пронесся разряд электрического тока. Шаров резко вскочил, голова при этом закружилась и он едва не рухнул снова на диван.

— Старость не радость… — пробормотал он, с трудом восстановив равновесие. — Как же я мог забыть⁈

Луч фонаря скользнул по двери. Который сейчас час?

Взгляд переместился левее — в комнату, где у окна стоял небольшой шкафчик. На нем застыла бронзовая статуэтка бегуна, которую он получил за… — точно, второе место в спартакиаде союзных республик тридцать шестого года, проходившей в Ташкенте… Шаров почувствовал холодок, пробежавший по спине, потому что на самом деле, он никогда не был в Ташкенте, но при взгляде на статуэтку в голове сразу появилось соображение — откуда она взялась. Рядом с ней стоял будильник зеленого цвета с крупными цифрами на циферблате. Он знал, хотя и не видел этого, что у будильника разбито стекло — сверху вниз его пересекала тонкая трещина.

Будильник, разумеется, стоял. Если бы он шел, ему точно бы потребовалась психиатрическая помощь.

Примерно три-четыре утра, — решил он и прислушался. Из ванной комнаты раздался шум. Шаров поднялся, подошел поближе. Скорее всего, лилась вода. Может быть, бледнопоганочный решил искупаться? На своей стороне, разумеется… Вслед за шумом последовало невнятное бормотание, которое становилась то громче, то тише. Одно было ясно — сосед не спит. И, насколько Шарову припоминалось (неизвестно откуда), этот парень вообще плохо спал по ночам, предпочитая буянить, устраивать спектакли и шоу, которые нередко заканчивались вызовом милиции или скорой. А чаще — тех и других.

В одну из тех бессонных ночей его — то есть, Андрея Емельянова осенило — теперь он, стоя на кухне у окна вспомнил это так отчетливо, что поразился. Так бывает, когда вдруг, ни с того, ни с его в голове всплывает намертво забытый сон.

Дело было в деньгах (как обычно!). Уже несколько дней дома лежала крупная сумма в ассигнациях, которую он выиграл на ставках. Ни о каких лошадях и гремевшем на всю страну ипподроме речи не шло — ему было на что, точнее, на кого ставить.

И он воспользовался этим шансом. Связался с темными личностями, которые шныряли у входа на стадион, возле касс и рядом с трибунами. Как правило, на западной трибуне собиралась публика посолиднее — там бетонные ярусы амфитеатра покрывали деревянные мостки. Не слишком комфортно, но куда лучше, чем голый холодный бетон.

Да и шума оттуда раздавалось поменьше — солидная публика приходила играть, а не кричать. Ставки порой были серьезные, куда больше его заработка в клубе и надбавки за «Мастера спорта».

А пожить хотелось вдоволь. В государственных магазинах процветал дефицит, а вот на рынках и в коммерческой торговле можно было найти что угодно — иностранное, производства Германии, Австрии, Франции, США. От костюмов до шляп, от туфель до радиоприемников. И, если позволял доход, можно было даже подумать о приобретении автомобиля. Заводская цена на ГАЗ М-1 составляла около 9–10 тысяч рублей, но, понятное дело, никто ими не торговал и купить просто так личный автомобиль было нельзя.

Однако ему как победителю Спартакиады народов СССР пошли навстречу и автомобиль выделили, но… за него еще нужно было заплатить.

Денег же не хватало. К тому же назревала… — он оглянулся, вспомнив, что на вешалке позади обычно висел женский халатик — Ани. Назревала свадьба, а это огромные расходы.

План созревал почти год. Все это время присматривался к хмурым ребятам в кепках, сновавшим между рядов.

Перед одним не слишком важным соревнованием он, наконец, решился. За час до стартов ноги свернули не к раздевалке, где его мог перехватить тренер, а налево. Там в сторонке от широких тротуаров располагалось небольшое летнее кафе, где разливали квас, холодное пиво, продавали мороженое, бутерброды и надувные шарики.

За одним из столов сидели двое — в модных восьмиклинках. Блуждающие взгляды — нагловатые и цепкие, ощупывали прохожих. Он давно уже приметил этих парней и был абсолютно уверен в их роде деятельности.

— Нужно поговорить, — бросил он, поравнявшись со столиком.

— Какие люди! — растянутым голосом сказал ближний — высокий скуластый парень с темными, вьющимися волосами. — Сам Андрей Емельянов пожаловал! Автограф дашь, чемпион? — парень с усмешкой подтолкнул скомканную салфетку в его сторону, но он сделал вид, что не заметил.

— Дело есть. Нужно поговорить с вашим старшим.

— Говори, я тут старший, — негромко сказал второй парень. — У него косил левый глаз и было непонятно, куда ему смотреть.

Андрей покачал головой.

— Передайте своему начальнику — дело есть. Буду ждать здесь через час после сегодняшнего забега.

Не дожидаясь, что ответит кривоглазый, он развернулся и зашагал к раздевалке. Он не сомневался, что их главный придет. Однажды он мельком видел этого человека — и было в нем что-то…

После соревнований, в которых он с легкостью одержал победу, причем оступившись в самом начале и потеряв добрых пять секунд, предоставив тем самым фору соперникам, предавшись эйфории, он совершенно забыл о встрече и вспомнил лишь когда тренер заглянул в раздевалку и спросил, пойдет ли он в баню.

Сначала он с радостью согласился. Тренер (лицо которого было несмотря на победу каким-то озабоченным) ответил, что будет ждать у дверей. Но потом Андрея прошиб холодный пот.

— Извините, я совсем забыл… — покачал он головой, когда вышел из раздевалки. — Я не смогу…

— Что — небось девушка? — пытливо сощурился мужчина.

— Ага… да… Аня…

— Ладно… — тренер покачал головой и будто бы хотел добавить что-то серьезное, но вместо этого улыбнулся и сказал: — Ты хоть душ прими, а то воняет от тебя как от коня на перегоне.

— Обязательно приму!

Тренер махнул рукой, и легкой походкой скрылся под аркой стадиона. Андрей, едва успев переодеться, побежал к месту встречи.

Речь у него была заготовлена заранее, да только оказавшись возле ларька, он никого не увидел.

Опоздал? — мелькнула мысль. Сердце почему-то трепыхалось, будто бы он пробежал десять километров в быстром темпе.

Под небольшим грибком на стульях сидели две девчушки и поедали вкуснейшее мороженое-эскимо Микояна.

Оглядываясь, он присел под пустующий зонтик. Некоторые проходившие мимо люди узнавали его, здоровались, но он практически их не замечал, чувствуя себя взведенным словно пружина перед стартом.

Что-то происходило, и он не мог понять, что именно. Все было — как обычно, но как-то не так. Теплый ветерок шевелил листья деревьев, девчонки смеялись, в кустах копошились воробьи, но за всем этим будто бы повис ледяной холод, пустота, пропасть и ее дыхание он ощущал каждой клеточкой кожи. Конечно, он рисковал, но… репутацией, деньгами, в конце концов. Но чтобы так волноваться…

Появилось жуткое желание вскочить и убежать, скрыться из этого жуткого места. Ему стоило громадных усилий удержать себя за столиком.

— Не занято? — над головой прошелестел бархатистый, вкрадчивый голос, нисколько не подходящий для стадиона, где приятно кричать во всю глотку.

— Э… нет, — ответил он, слегка приподнявшись.

Мужчина, который сел рядом, был в новом и весьма дорогом костюме. На голове — модная шляпа. На глазах очки с затемненными стеклами. Андрей видел похожие на итальянском актере в журнале.

Он не сразу догадался, что мужчина — именно тот человек, которого он ждал. Когда тот вынул из кармана пиджака серебряный портсигар, достал оттуда сигарету, прикурил от зажигалки и выдохнул облачко дыма, до него, наконец, дошло.

— Простите… это вы…

Мужчина пожал плечами. От его облика сквозило легким пренебрежением.

— Я хотел бы сделать ставку… — сказал Андрей.

— В чем же проблема? — спросил мужчина, не глядя на него. — Делайте. Или у вас ее не приняли?

— Нет… не в этом дело. Я видел ваших… помощников, но вопрос деликатный. Я не хотел бы…

Только теперь он увидел, что девчонок, поедающих мороженое и след простыл, хотя у каждый из них оставалось еще больше половины. Рядом никто не проходил, даже продавщица из киоска куда-то исчезла. Он увидел закрытое окошко и рукописную табличку: «Ушла сдавать выручку».

Он замер, открыв рот и недоумевая, куда все подевались.

— Никто и не узнает, — сказал мужчина, сверкнув очками. — Вы это имели ввиду?

— Да.

— Какую ставку вы хотите сделать?

Андрей снова оглянулся.

— Я хочу поставить на свою победу. Через две недели Чемпионат СССР на пять тысяч метров. Будут все самые знаменитые — Гвоздовер, Знаменский, Ермолаев…

Мужчина чуть приподнял очки и с интересом посмотрел на спортсмена. Глаза его были черные как два уголька, и Андрей слегка растерялся. Его изучали, как насекомое под микроскопом.

— Интересно… — протянул мужчина. — А с чего вы взяли, что победите? Спортивная фортуна — дама капризная, знаете ли…

— Я на пике формы. Знаменский оступился на тренировке, подвернул ногу и до конца не успеет восстановиться. Ермолаев плохо бегает на грунте, а Гвоздовер терпеть не может жары.

Букмекер слегка улыбнулся.

— Похоже, вы все рассчитали.

— Я серьезно подошел к делу, потому что…

— Потому что…

— … не могу проиграть. Я на самом деле все рассчитал.

Мужчина выдохнул и слегка опустил голову.

— Что ж… О какой сумме идет речь?

Андрей почувствовал легкое головокружение. Все окружающее пространство пропало из поля зрения — там осталось лишь лицо букмекера, скрытое солнцезащитными очками.

— Я не знаю, какой коэффициент… но думаю, что могу поставить пять тысяч. Это все, что у меня есть.

Но даже этих денег у него не было. Он планировал занять у тренера, у ребят и даже у Ани.

Мужчина пристально посмотрел на него. В его руке тлела сигарета. На указательном пальце сверкнул большой перстень из белого золота. Пауза затянулась.

— Заманчивое предложение… — сказал он наконец, когда пепел все-таки соскользнул с кончика сигареты и упал на стол. — Но… в таком виде я его… не приму.

Андрей почувствовал, как время остановилось. Он очень рассчитывал на эти деньги. Аня… он обещал ей… авто и полушубок, и… скоро свадьба, в конце концов!

— Как? — выдохнул он. — Почему не примете?

— Это слишком просто. Вы и так выиграете, об этом знают если не все, то почти все. Я, разумеется, могу принять ставку, но боюсь, коэффициент вас совсем не порадует.

— Что же делать?

Букмекер пожал плечами.

— Например… проиграть.

Андрей вскочил так резко, что стол едва не перевернулся.

— Проиграть Знаменскому⁈ Никогда! Я готовился к этому забегу три года!

— На нет и суда нет. Сожалею, что потратил на вас время. — Мужчина медленно затушил бычок в пепельнице, коснулся шляпы и начал подниматься.

Андрей лихорадочно соображал. Безумные мысли теснились в его голове и разрывали ее на части. Если букмекер сейчас уйдет, пути назад не будет. Никто больше не примет у него настолько крупную ставку. По мелочи, десять, двадцать рублей — пожалуйста, но такую — нет, исключено. А значит, все планы — коту под хвост. Прощай машина, прощай шикарная свадьба, прощай хорошее настроение… сколько тех чемпионских, даже если он выиграет — тысяча рублей. Слезы.

Он вдруг резко протянул руку и деревянным языком произнес:

— Стойте! Подождите! Я согласен!

Глава 31

1941 год

Расталкивая толпу локтями, Витя ринулся вперед, пока движущаяся река людей вновь не скрыла Лену. Он задел женщину с большим тазом, и тот выскочил из ее рук. По грязному тротуару покатились иссиня-черные бураки. Мальчик на мгновение замер. Сначала он хотел броситься помочь ей собрать овощи, но яростный крик женщины перечеркнул это желание. Синяя куртка Лены снова пропала.

— Ах ты гаденыш! — заверещала торговка как пожарная сирена.

Витя рванул левее, ускользнул от мозолистой руки, в два шага перепрыгнул противоположное течение толпы и снова увидел подругу. Лена стояла, там же, где и была — возле почерневшего от нагара казана. Он посмотрел левее — странный мужик с шершнями пропал. Товар его располагался в раскладном чемоданчике на ножках. Собрать такой — дело одной секунды. А был ли он вообще?

Витя нащупал коробок в кармане. Для чего же они нужны, эти шершни? Этого он так и не понял.

Народу все прибавлялась. Крики торговцев раздавались отовсюду одновременно. И все же в этой толпе он чувствовал себя спокойнее, нежели в мрачном холодном лесу. Здесь были люди, — на вид почти те же самые, что и в его спокойное время. Может быть, не такие… — он задумался, — … современные, одеты похуже, лица мрачные, серые и худые, но были и такие, кто несмотря ни на что улыбался. Кто толстыми губами вгрызался в сочный беляш, торчащий из газеты, и чавкал там смачно, что Витя едва сдержал слюну. Ему нестерпимо захотелось есть.

Пробираясь в толпе, он посматривал направо, чтобы не пропустить старика с ковром, а когда увидел тощую фигуру, невольно улыбнулся. Перед птичьим рядом на лотке он успел купить коробочку махорки и теперь протянул ее старику.

— Вот, держите. Правда, не знаю, такая или нет, я не разбираюсь…

— То, что надо! — Старик взял коробочку грязными мозолистыми руками, перевернул ее и прочитал крупные черные буквы: — «Главтабак». «Курительная номер три». Тридцать пять копеек, видишь, тут написано.

— А я… рубль отдал! — Витя вдруг испугался, что переплатил и густо покраснел.

— Так она рубль теперь и стоит. В три раза подорожала. И это еще считай, задешево взял. — Старик вытянул из-за пазухи смятый лист бумаги, оторвал полоску, сплюнул, насыпал из пачки немного махорки и сделал самокрутку. — Ну вот… готово! — Он чиркнул спичкой и шумно, со свистом вдохнул. — Хочешь затяжку?

— Не-ет, спасибо… я не курю! — Витя едва не отпрянул от протянутой самокрутки, хотя где-то в глубине души проскочила мысль — «Мог бы и попробовать, мамы здесь все равно нет!»

А курили вокруг практически все — от его сверстников, которые сновали по рынку точно мыши, до таких вот стариков, сгибающихся после каждой затяжки в приступе удушливого кашля.

— Правильно делаешь. А то молодежь сплошь и рядом курит… как будто в этом есть что-то полезное.

— Витька, Витек! — кто-то позвал его из-за ковра. Секунду спустя оттуда показалось лицо Пети. — Ты чего там застрял?

— Иди, — кивнул старик. — Тебя там давно ждут.

Витя нырнул под ковер.

— А где Лена? — Катя тоже была здесь.

— Мы… видели этих… хулиганов! Они тут! — выпалил Витя, пропустив ее вопрос мимо ушей.

— Червякова тоже⁈ А Лизу? — тут же спросил Денис.

— Нет, Лизу не видели и Червякова тоже. Но… там были эти… — Витя запнулся.

— Кто? — дернул его за рукав Петя. — Кто, Витёк, говори же!

Как он мог сказать им, кто это был так, чтобы не сойти за сумасшедшего? Ведь новых друзей Червякова, о которых говорил Давид, он не видел и не знал, как они выглядят.

— Мне показалось, я уверен, что это дружки его! Червякова! Очень похожи на него самого. Как две капли воды.

И это было правдой.

— Может, ты ошибся? — недоверчиво покосилась Катя.

Только теперь Витя заметил, что Денис в новых очках и они ему очень идут. Некоторая старомодность оправы придавала однокласснику более солидный вид.

— Нет, вряд ли, — быстро сказал Витя и оглянулся. — Нужно бежать на помощь, Лена там одна осталась!

— Что мы с ними будем делать, когда засечем? — Денис оглянулся на Катю, и она покачала головой.

— Нужно искать милицию, но… кажется, здесь ее нет. Я не видела ни одного милиционера. Весь рынок бурлит, люди только и говорят о немцах, которые вот-вот войдут в город.

— Но мы же знаем, что не войдут! — вскинул подбородок Петя.

— Откуда вы знаете⁈ — резко спросила Катя, но тут же смягчилась. — Посмотри вокруг, видишь, что творится?

Милиции и правда нигде не наблюдалось. Рынок перехлестывал через край. Голоса торговцев стали резче, отрывистее. Дорога, откуда они пришли, была сплошь заполнена людьми, повозками и автомобилями. Все они — там вдали, на пересечении с шоссе поворачивали направо, на запад.

— Бегут… — тихо сказала Катя.

— Значит, надо самим! — Витя поднял с земли обглоданную палку и потряс ею в воздухе.

— На другой стороне дороги от трамвайной остановки я видел здание с надписью «Милиция». Нужно сходить, попробовать кого-нибудь поискать, — предложил Петя.

Они посмотрели на Катю.

— Наверное, так будет лучше всего. Петя, мы идем с тобой, раз ты видел это здание. А вы бегите на подмогу Лене. Ни во что не ввязывайтесь. Увидите милиционера, сразу зовите на помощь. Мы постараемся как можно быстрее. Где она стоит? Какой ряд?

Витя замотал головой.

— Я… не помню. Там еще казан такой здоровенный висит и мужик с насе…

— Казан? Я видела его! — сказала Катя. — Бегите туда и ждите нас, мы постараемся кого-нибудь привести!

Старик, попыхивая самокруткой, вполуха слушал разговор и покачивал головой. В его серых слезящихся глазах не отражалось ровным счетом ничего, однако, когда Катя с Петей исчезли в толпе, он повернулся и протянул Вите сухой отполированный костыль.

— Не знаю, кто вам угрожает, но возьми, вот. Хоть какая-то защита будет.

Витя замотал головой, но старик стоял на своем.

— Бери, кому говорю! Я до вечера буду сидеть, принесешь, если не понадобится!

С неохотой приняв палку с самодельной ручкой, Витя обнаружил, что она гораздо тяжелее, чем кажется. Такой, если попадешь, мало не покажется.

— То-то же! — довольно ухмыльнулся старик. — Еще спасибо скажешь, когда огреешь своего обидчика!

— Спасибо!

— Беги уже, а то отстанешь!

Витя перешагнул через импровизированный прилавок и, помахивая костылем, припустил за друзьями.

* * *

— Если что, я буду говорить, а ты помалкивай! — Катя посмотрела на Петю, который, запыхавшись, едва поспевал за ней.

— Понял, — сказал он без раздумий. Его это вполне устраивало.

Они продрались через подступы к рынку, сплошь и рядом забитыми торговцами на грязных тротуарах. Нехитрый скарб был развешан на ветвях голых деревьев, на заборах и столбах, — всюду, но торговля, насколько мог видеть Петя, шла так себе. Люди спешили мимо, изредка присматривались к товару, приценивались и бежали прочь.

— Все подорожало в три раза, — шепнула Катя. — Смотри, литр молока стоил весной два рубля, а сейчас почти шесть. Яйца десять рублей десяток, а вон я видела, — она оглянулась и показала рукой, — почти двадцать. А там дальше видела и двадцать пять.

— А у нас девяносто копеек, — вырвалось у Пети.

Катя повернулась к нему.

— Выдумщик!

Петя усмехнулся.

— Мне все так говорят. Конечно, бывает, что их нет в магазине, но у папы они всегда есть. На работе.

— А где твой папа работает?

— Он… начальник.

Катя покачала головой.

— Даже если начальник. По девяносто копеек не бывает! Или ты про одно говоришь? Как раз так и получалось весной.

— Какое одно? Десяток конечно!

Петя вдруг осознал, что Катя держит его за руку, но делает это не так, как мама, а как… подруга, что ли. Поначалу он даже чуть не выдернул руку, но потом понял, что, во-первых, так чувствует себя безопаснее, а во-вторых… было в этом что-то неуловимо приятное, легкое, воздушное, — чувство, которого он пока еще никогда не испытывал, но примерно понимал, как оно может называться.

Катя, будто уловив его мысли, посмотрела на него чуть дольше обычного. Ее большие серые глаза показались ему невероятно добрыми и какими-то близкими, родными.

— Что? — спросила она и Петя подумал, что она сейчас вырвет руку. Но не вырвала.

У него застучало сердце, кровь прилила к голове.

— … Э-э, вон! — выпалил Петя. — Видишь, на той стороне дороги за сараем здание. Когда мы ехали, я видел там спереди было написано «Милиция». Еще подумал, что те мужики, что чуть Витьку не схватили, там могут работать.

— А-а… — слегка разочарованно произнесла она, будто ожидала услышать что-то другое. — Я думала…

— У тебя очень красивые глаза, — выпалил он и залился краской.

Вокруг шумела толпа. В этом месте она раздваивалась — меньшая часть поворачивала налево в город, другая половина сливалась с широкой, безбрежной людской рекой, заполнявшей все тротуары и часть проезжей части. Никто не обращал внимания на двух подростков, почти еще детей, которые смотрели друг на друга, не отрываясь.

— Спасибо, — ответила она тихо. — Мне еще никто такого не говорил. На ее щеках выступил румянец. Петя вдруг понял, что безнадежно влюбился.

Он бы хотел, чтобы это мгновение продолжалось вечно, но как всегда…

— Смотри, — крикнул он, — там милиционер!

Катя сжала его руку и они, выслушивая проклятия, ринулись поперек толпы.

— Куда тебя черти несут, окаянный! — Петя почувствовал, как чья-то палка проехалась по спине, но, по правде говоря, ему было все равно. Внутри все пело и ликовало, и он даже подумал, что все не так уж и плохо, как ему казалось. Конечно, Катя была старше его, но это нисколько его не смущало. Особенно в теперешних условиях.

Они выскочили на противоположный тротуар и остановились.

— Он был там, — указал Петя рукой на припаркованный возле здания милиции грузовой автомобиль. — В синей фуражке!

Напор толпы все увеличивался. Люди в основном шли молча, угрюмо и тяжело, но когда видели, что какой-нибудь ловкач на автомобиле, груженом доверху чемоданами, сигналит, пытаясь проскочить быстрее, мало кто сдерживался. Народ был на взводе.

Одна такая машина, непрестанно сигналя, пыталась освободить проезжую часть. Красный от злости водитель высунулся из окошка и закричал что-то понурым мужикам, бредущим впереди.

Петя расслышал только несколько слов: «прочь с дороги, начальство, быстрее, важное дело» и тут же ему стало стыдно, когда в том же ключе он говорил о своем отце — причем делал это с малоскрываемой гордостью.

Один из мужиков повернулся, молча вытащил из-за пазухи огромный нож, и Петя от ужаса сжался, представляя, что сейчас будет.

Катя начала медленно отходить, оглядываясь на здание милиции. Ее лицо побелело от страха.

Тут же автомобиль обступили другие люди. Водителю и пассажирам грозила неминуемая расправа. Однако вместо рукоприкладства и поножовщины, мужик со спутанной бородой подошел к машине и одним движением перерезал веревки, удерживающие на крыше внушительных размеров багаж. Чемоданы, тюки, ковры и коробки посыпались на грязную проезжую часть. Мужик пнул один из чемоданов, тот со вздохом открылся и из него полетело кружевное белье, какие-то чепчики, рубашки, майки и сарафаны. Затем он сделал шаг вперед, нагнулся, и с каким-то глухим остервенением вогнал нож в колесо, точно это был кусок сала.

Машина с шипением осела.

— Милиция! Милиция! — заорал выскочивший из машины пузатый человечек в пенсне. — Грабят! Убивают! Спасите!

— Кому ты нужен, урод, — буркнул мужик, плюнул на выглаженное пальто пассажира и вышел через мгновенно расступившийся перед ним круг людей.

— Что смотришь? — закричал фальцетом пассажир на своего водителя. — Закрывай чемодан, кому говорю! А вы чего уставились! Чужого добра не видели⁈ — он принялся собирать все эти чепчики и кружева из грязи и пихать назад в чемодан.

— Васенька, вон еще, улетела моя кофточка… — из машины раздался писклявый женский голос, и Петя отвернулся. Ему стало невмоготу смотреть на это действо, а еще хуже было ощущать, что он и его папаша не сильно-то и ушли от этих людей.

Он увидел, что Катя уже подходит к зданию милиции. Наверное, она решила позвать кого-нибудь, пока не случилось преступление. Петя бегом нагнал ее у самого входа, когда она подошла к стенду «Их разыскивает милиция» и замерла перед ним.

— Гляди.

Петя уставился на доску и долго не мог понять, что же на самом деле он видит. Тогда, сидя в темном подвале дома, он не воспринял фоторобот Червякова всерьез. Видимо, сказалась усталость, голод и холод. И хотя сейчас он чувствовал себя ненамного лучше, лицо, смотрящее на него с желтого листа бумаги казалось куда более реальным.

— Червяков… — прошептал он.

— Да, это ваш товарищ. Эту рожу ни с чем не спутаешь… — сказала Катя.

— Никакой он нам не товарищ! Он вообще второгодник. Нам его засунули против нашей воли!

— Ну ладно, не злись. — Она снова взяла его за руку.

— Не понимаю…

— Что?

— Как он здесь оказался? Ведь… он же… из нашего времени…

Катя пожала плечами.

— И даже то, что быть не может, однажды тоже может быть… Вы же тоже как-то оказались.

Она потянула его в сторону двери, над которой висела вывеска «Отделение РАБ-КБ милиции».

Петя открыл дверь на скрипучей и очень мощной пружине и пропустил Катю внутрь, затем вошел сам. В помещении было непривычно тихо и тепло, отчего голова слегка закружилась и его потянуло в сон. Стены, выкрашенные в мрачный синий цвет, пестрели глубокими царапинами и трещинами. Краска на дощатом полу местами слезла. Кое-где на досках блестели шляпки гвоздей. На противоположной от входа стене находилось подобие приемного окошка, только размером побольше. По бокам помещения — закрытые двери. Слева поднималась лестница, хотя Пете почему-то показалось снаружи, что здание — одноэтажное. Он посмотрел наверх и увидел разноцветный витраж вместо стекла — на нем различался серп и молот, а также профиль Ильича, который смотрел в сторону Преображенского рынка.

Возле прикрытого сильно поцарапанным оргстеклом окошка лежал потрепанный журнал и огрызок карандаша, а сверху белела полукруглая надпись «Дежурное отделение».

Петя поежился.

— Может… лучше пойдем отсюда? — тихо сказал он, почувствовав, как в животе громко заурчало. От голода, но в большей степени, от страха. От помещения хоть и незримо, но довольно ощутимо веяло опасностью. Он не мог сказать, в чем это выражалось и хотя раньше никогда не был в милиции, теперь буквально ощутил, что испытывают преступники, когда попадают в здание наподобие этого. И не только преступники, но и обычные люди, конечно же, — подумал он.

Словно в подтверждение его слов кто-то совсем рядом вскрикнул, и Петя дернулся от испуга.

— Это вроде… на улице… — сказала шепотом Катя. Обстановка внутри здания рабоче-крестьянской милиции давила безысходностью и казенным запахом, который она терпеть не могла, но как старшая, старалась не подавать вида. К тому же помощь нужно было звать любой ценой. Если Червяков с дружками действительно уже на рынке и хотят продать шифровальным аппарат, добытый с таким трудом, справиться с ними своими силами будет очень трудно.

— Попробуй, открой, — шепнула Катя и кивком указала на правую дверь. Голос ее слегка дрожал, но Петя сделал вид, что не заметил ее расширившихся глаз, шагнул к двери и нажал на ручку. Дверь не поддалась. Несколько раз он потянул ручку от себя и на себя, но тщетно.

— Закрыто. Пойдем лучше, пока…

Со стороны входа послышался шум.

Петя вдруг понял, что уже поздно. Поздно куда-то бежать. Он поднял взгляд на Катю.

— М…может там открыто? — пролепетала она, указав на другую дверь.

Петя покачал головой. Откуда-то он знал, что и та окажется закрытой. Между тем, в здании кто-то был. За стенами слышались вздохи и приглушенные стоны, которые можно было принять за звуки самого дома, если бы…

— Они пошли туда! — совсем близко, буквально за дверью, раздался голос.

Катя замерла. Кажется, теперь она была согласна с тем, что покинуть это место было не самой плохой мыслью, но дверь на скрипучей петле распахнулась и внутрь шагнул плотный мужчина в сапогах и синей милицейской фуражке.

— Они здесь, — сказал он то ли себе самому, то ли кому-то сзади, и Пете это совсем не понравилось.

Мужчина резко остановился, а позади него замер худой длинный парень с лошадиным лицом.

— Они? — коротко бросил мужчина через плечо.

Парень кивнул.

Милиционер окинул взглядом юных посетителей. У Пети засосало под ложечкой.

— Да… — протянул милиционер. — Действительно, странные. — Он оглянулся на длинного. — Ладно, свободен. И смотри мне!

— Я чего, гражданин начальник, я ничо! Только увидел, что похожи… и сразу сообщил, проявил гражданскую бдительность!

— Проваливай!

Парень осекся и спешно ретировался. Входная дверь смачно хлопнула, и Петя ощутил на лице волну прохладного воздуха. Почему-то ему показалось, что показавшуюся на мгновение полоску белого света он видит последний раз.

Катя нашла его руку и сжала ее.

— Ну-ус… — милиционер обошел их по кругу, разглядывая словно зверюшек в зоопарке. — Кто такие будете? Почему не в эвакуации?

— Мы… — начал Петя, но Катя сжала его руку еще сильнее? и он тут же замолчал.

— Мы из Сосновки, — уверенно сказала девушка. — Приехали на рынок купить сахара, а тут… такое…

— Да, тут такое… — неопределенно протянул мужчина, опоясанный кожаными ремнями.

— Заблудились?

Катя кивнула.

— Нам просто… мы замерзли и зашли погреться, думали, здесь столовая…

— Ну да. Столовая. Давайте, пройдем ко мне в кабинет, вы ответите на пару вопросов и можете идти домой. Договорились?

Катя сразу кивнула и даже обрадовалась, но Петя знал, чем это закончится — не раз видел в кино такие моменты. И все же ему хотелось верить в лучшее. Хотелось, но не верилось.

Милиционер вытащил из кармана ключ, открыл ту самую правую дверь, что была заперта и кивнул.

— Заходите. Не бойтесь, никто не станет вас тут держать. Своих забот полно. Видите, что в городе творится? То-то же.

Петя боком прошел мимо мужчины, за ним зашла Катя. Когда он увидел, что представляет собой кабинет, его догадки подтвердились. Слева к стене крепилась узкая доска, служащая скамьей. К ней примыкал совершенно пустой железный стол, над которым, на высоте двух метров в стене было вырублено маленькое окошко, забранное решеткой.

И все.

Мужчина прикрыл дверь и щелкнул задвижкой.

Взгляд его стал холодным, безжизненным, как у скалярии в аквариуме школьного зооуголка.

Он выпрямился, постучал костяшками пальцев по столу и сказал:

— Мы знаем, что вы диверсанты и лучше вам сейчас же признаться во всем и сказать, где остальные участники вашей группы. В противном случае…

Глава 32

1984 год

Андреев потянулся, чтобы слегка размять затекшее тело, затем глянул на светящиеся стрелки «Командирских». Два часа двадцать пять минут. Он аккуратно взял со стола фотобачок, слил содержимое в раковину и подставил крышку под струю холодной воды. Осторожно вращая ручку в верхней части бачка, он вглядывался в кромешную темноту, пытаясь понять, правильно ли поступил, позвонив по указанному в записке номеру. Но — что сделано, то сделано. Учитывая сложность ситуации, он понимал, что звонок может стоить ему погон, однако поступить иначе не смог.

Капитан подумал о своей младшей сестре, которая пропала без вести, когда ей было всего семь лет. Вышла во двор попрыгать с подружками на резинке — как делала сотни раз и больше после этого ее никто не видел. Случилось это восемь лет назад — ему тогда было шестнадцать и тот леденящий ужас, когда мать сообщила, что сестра пропала, он ощущал до сих пор.

Поиски ни к чему не привели. Сестра словно сквозь землю провалилась. Минут пятнадцать она бодро скакала, ее видели бабушки на скамейке и дворник, потом она сказала, что устала и присела на бордюр. Взяла мелок, нарисовала солнце, дом, несколько смеющихся человечков и… растворилась бесследно.

Наполовину стертый мелок так и остался лежать на асфальте. Эта картина врезалась ему в память, и он почему-то думал, что когда-нибудь сестра все-таки даст знак, пришлет весточку, сообщит, где она и что с ней. В глубине души Андреев знал, что с ней все хорошо, просто… она очень далеко. Иногда ему казалось, что он слышит ее голос во дворе и резко оборачивался. Сердце лихорадочно стучало, прыгало в груди, ее красное в белый горошек платьице будто бы мелькало среди буйных кустов снежноягодника, и тогда он бросал игру с пацанами в квадрат и как полоумный летел за видением, чтобы в очередной раз убедиться в тщетности своих попыток.

«Снова у него это…» — говорили пацаны, но никому и в голову не приходило насмехаться и крутить пальцем у виска. Понимали и принимали как свою боль.

— Та-ак… — пробормотал Андреев, впотьмах слив воду. Аккуратной струйкой наполнил бачок закрепителем.

Он засек семь минут, для видимости покрутил ручкой, затем, когда время вышло, повторил процедуру промывки.

— Кажется, готово. Ну-с, что тут у нас?

Включив красную лампу, он вытянул мокрую пленку из бачка и привычным взглядом заядлого фотолюбителя скользнул по вытянувшейся змеей ленте.

— Вроде… что-то есть… — с легким удивлением пробормотал капитан.

Подгоняемый любопытством, он включил фотоувеличитель, смешал растворы и заполнил ими кюветы.

Едва дождавшись, пока пленка хоть немного подсохнет, Андреев вставил ее в рамку увеличителя, подложил фотобумагу и привычным жестом сдвинул красный светофильтр.

В ванночку с проявителем погрузился первый лист — совершенно белый, он на глазах покрывался тонкими серыми линиями, которые темнели, образуя причудливый рисунок.

Капитан завороженно вглядывался в постепенно появляющийся словно из воздуха деревянный бревенчатый дом. Ставни были закрыты, но сам дом… — он изумленно покачал головой, — был целым, и если не новым, то довольно свежим, опрятным и добротным. Труба на месте, ступени и крыльцо в лучшем виде, не то гнилье, что теперь…

Тот же самый дом, в котором он побывал час назад — в этом не было никаких сомнений и если бы последние пять лет он не служил в этой части, то, вероятно, решил бы, что именно в таком состоянии строение находится и сейчас. Однако дом обветшал давным-давно и просто не мог выглядеть как на фотоснимке.

— Этого не может быть… — прошептал капитан, достал пинцетом проявленный снимок, прополоскал его в ванночке с водой и погрузил в фиксаж.

Если бы он лично не вытащил пленку из камеры, никогда бы не поверил своим глазам.

Прокрутив кадр, он снова включил лампу увеличителя и оглянулся на дверь. Ему казалось, что в лабораторию вот-вот явятся непрошеные гости из комитета. Разумеется, если они обнаружат снимки, возникнут вопросы и у Андреева будут серьезные неприятности вплоть до уголовного дела.

Когда все было закончено, на газете лежало семнадцать светлых прямоугольников.

Скрестив руки на груди, капитан подошел к столу и внимательно окинул взглядом экспозицию. У него возникло ощущение, что затвор камеры нажимали разные люди. Снимки в начале и конце сильно отличались и по манере, и по содержанию.

Хозяин камеры начал фотографировать прямо на плацу во время построения, где все Андрееву было знакомо и понятно. Он подумал, что не видит на фото себя, но потом вспомнил, что прошлую ночью дежурил и в то время, когда приехали школьники, отдыхал.

В отдалении он увидел Шарова — того самого спортсмена, который зачем-то решил служить в спортроте (бойцы поговаривали, что из-за проблем с алкоголем). Статный, поджарый, — видно, что первоклассный атлет, но какой-то словно обухом огретый. Андреев всмотрелся в худощавое лицо. Мог ли этот человек замышлять и планировать серьезное преступление? По внешнему виду скорее нет, чем да, но что там у него в голове…

Передвижения ребят по лесу его не сильно интересовали, и капитан быстро пролистал эти снимки, задержавшись на карточке, где было видно озеро «Верхнее». Оно, несомненно, было другим. Больше размером, берега сплошь и рядом покрыты зарослями рогоза с крупными темными початками на верхушках.

— Во дела… в жизни там рогоза не видел… — пробормотал Андреев. — А где же мои мостки?

Мостки, которые он лично обновлял летом и с которых иногда удил рыбу, отсутствовали. В том месте стеной стоял рогоз.

Никаких следов взрыва гранаты, которую метнул в озеро школьник, не наблюдалось.

Он покачал головой и прислушался. Ему показалось, что снаружи затормозил автомобиль. Дверь в клуб была заперта изнутри, поэтому неожиданно никто не мог появиться. Тем не менее повинуясь рефлексу, Андреев стал действовать быстрее. Если это командир, тогда одно, а если комитетчики… времени было в обрез.

Одна фотография была сделана перед домом. Вся компания расположилась рядом с калиткой. Ставни на окнах закрыты, однако дом выглядит так, будто хозяева просто отлучились по делам.

— Семеро и один фотографирует, — пробормотал Андреев. Он снова всмотрелся в лицо Шарова. Открытое, дружелюбное, и хотя в нем ощущалась тревога, никакой паники, злости, растерянности капитан не заметил.

Зато высокий худой парень, стоявший позади всех — явно выделялся. Капитан сразу понял, что это и есть тот самый Червяков — второгодник, похитивший гранату — из-за него-то и разгорелся весь сыр-бор. Граната взорвалась, дети в панике бросились бежать, и… дальнейший ход событий выбивался не только из логики, но и вообще из всего того, что он знал и умел как разведчик.

Внутри самого дома была сделана всего одна фотография — тусклая и разобрать на ней что-то было почти невозможно. Дети сидят за столом, а на столе… — он всмотрелся и покачал головой. Насколько он мог судить, рядом с самоваром стояла здоровенная шифровальная машина «Энигма», во время войны их применяли немцы для шифрования донесений. В разведшколе они вкратце изучали возможности такой техники, разумеется, только в теории.

Но откуда она в части? Он точно знал, что таких штуковин здесь не было и быть не могло.

Несколько снимков были сделаны впопыхах — небо, деревья, лес, ничего особенного. Зато дальше…

Он вздрогнул, когда увидел дорогу, которую преграждали противотанковые ежи. Это когда такое было? Обычно, если приезжали киношники, он об этом знал, — они часто приглашали личный состав для массовки и обычно комчасти всегда шел навстречу. Но… эти ежи выглядели как настоящие.

Неожиданно история поменяла своих героев. Будто бы камеру взял кто-то другой и через несколько секунд Андреев догадался — кто именно.

На одной фотографии была запечатлена… попойка, по-другому он не мог сказать. Несколько молодых людей призывного возраста с осоловевшими взглядами сидят за столом, на которой стоит большая бутыль с мутным содержимым. На тарелках, насколько он мог разобрать — картошка и соленые огурцы из банки, находящейся тут же. Справа за столом девчушка, которую он видел на снимке у калитки, где ребята стояли всей компанией.

Как она попала к этим… хулиганам? — ужаснулся про себя Андреев. Может быть, школьники каким-то неведомым путем попали к местному хулиганью в деревне? Этот вариант исключался. Все деревни в радиусе двадцати километров были давно прочесаны…

Он почесал затылок. Обстановка дома старомодная, но многие до сих пор выглядят точно так же… — подумал капитан.

— Так, да не так… — пробормотал он, увидев на стене календарь с профилем Сталина. На светлой странице отчетливо читался год: «1941». Таких уже нигде не найдешь, даже в деревнях. Никто не будет вешать старый календарь на стену.

Следующий снимок заставил его похолодеть.

Один из парней, длинный и тощий как смерть, замер возле сидящей на табуретке девочки. Рядом склонился Червяков — ехидная улыбка не сходила с его рта. Длинный заканчивал на плече девчушки татуировку. Андреев разглядел кинжал, увитый розой и пронзающий череп. Рядом с этим рисунком виднелись две буквы — ЧК. Как раз «К» и заканчивал кольщик.

— Че-ка… Что это?

В дверь отчетливо постучали.

Андреев почувствовал, как екнуло сердце. Он оглянулся, мельком посмотрел другие фото — там был кишащий людьми рынок, какая-то подсобка — внутри он разглядел ту же девчонку, длинного и еще одного неизвестного парня. Все они затаились и явно чего-то ждали. Лица были напряжены.

Может быть, стучит кто-то из своих? Такое бывало — ребята знали, что он допоздна засиживается в фотолаборатории и часто заскакивали покурить в тепле и понаблюдать за процессом.

Андреев открыл ящик стола и вынул фотографии, которые напечатал вчера — отработка приемов рукопашного боя с вооруженным противником. Часть снимков положил в ванночку с проявителем, часть — в закрепитель и несколько готовых, окунув в воду, выложил на газету.

— Так…

Стук стал сильнее.

— Капитан Андреев! Немедленно откройте дверь!

Он глянул следующую фотографию.

Двух мальчишек и девочку — не ту, которой делали татуировку, а другую, светленькую, в красной курточке буквально тащили волоком четверо мужчин с каменными лицами. Двое были в старой, еще синего цвета милицейской форме, остальные по гражданке. Они двигались довольно быстро — кадр получился смазанным, но Андреев прекрасно все разглядел. Расступившаяся толпа молча смотрела на происшествие, и он не сомневался, через секунду коридор сомкнется, и торговля пойдет прежним ходом. Форма на милиционерах была старая, чуть ли не довоенная, и он понятия не имел, где они ее откопали. Единственное, в чем он не сомневался — в том, что патруль или группа задержания действовала взаправду, на самом деле. Это было не кино.

В нетерпении Андреев снова оглянулся на стук, убрал только что просмотренную фотографию вниз стопки и остолбенел. Следующее фото заставило его вздрогнуть. Сначала он даже не поверил своим глазам.

В тесной комнатке с малюсеньким, забранным решеткой окошком под потолком, весь интерьер которой составлял пустой железный стол и скамья подле него у белой с темными потеками стены, похожими на брызги крови, стояла группа изможденных и испуганных школьников. Тех самых, что пропали после обеда. Их было пятеро. Среди них, ровно посередине, между светленькой девочкой и упитанным парнем со взлохмаченной шевелюрой стояла…

Он снова вгляделся в черно-белую, еще влажную фотографию. Довольно некачественный, смазанный из-за плохого освещения, зернистый, с потеками от быстрой промывки снимок, тем не менее… там, в центре группы детей стояла девушка, удивительно похожая на его сестру. Он мог бы поклясться в этом — настолько девочка была похожа на нее. Конечно, его сестра, какой он ее помнил, должна была быть даже младше этих школьников, но ведь прошло… почти восемь лет, она выросла, и сейчас на фото ей столько же… сколько примерно и должно быть его сестре.

Он почувствовал, как взмокли ладони, а сердце в груди принялось гулко отбивать дробь. Все его существо и аналитический ум твердил — этого не может быть, а сердце кричало — «Ты что не видишь, это же она! Она!!!»

— Иду! — крикнул он громко в сторону двери и принялся дрожащими руками запихивать фотографии под майку.

Капитан выскочил из лаборатории. Громко топая по деревянному полу, он зашагал ко входу. Ноги предательски дрожали.

Когда он открыл дверь, то увидел перед собой двух мужчин в штатском. Их лица были непроницаемыми, и он сразу догадался, кто они.

— Капитан Андреев?

Он кивнул.

— Почему так долго не открывали?

— Боялся испортить дефицитную фотобумагу. Печатаю фотографии для «Красной Звезды» со вчерашней тренировки разведроты по рукопашному бою. У нас… знаете ли, каждый лист под расписку.

Штатские переглянулись. На их лицах пробежало удивление.

— Командир части подполковник Васютин арестован. Мы осмотрим клуб и фотолабораторию, а потом вы пройдете с нами.

— Конечно, — Андреев посторонился, пропустив штатских в клуб. Он едва смог унять дрожь и сунул руки в карманы, чтобы не выдать себя.

— Вы не удивлены? — осведомился мужчина с лысой головой. На его черепе блестели капли дождя.

Андреев пожал плечами.

— Я знаю командира части как ответственного и порядочного офицера.

— Понятно, — ответил второй, он был в спортивной шапочке-петушке, под которой невозможно было судить о растительности на его голове. — Где фотолаборатория?

Капитан указал рукой на приоткрытую в конце коридора дверь.

Они прошли туда быстрым шагом. Лысый сразу направился к ванночкам и одну за другой принялся вылавливать из раствора фотографии.

Осмотрев все, он слегка поджал губы. Видимо, ожидал увидеть что-то другое, — подумал Андреев. Он уже успел успокоиться — для этого потребовалось сделать три глубоких вдоха и выдоха.

— Это все?

— Нет. Я не успел закончить, — капитан кивнул на пленку, вставленную в рамку фотоувеличителя.

Лысый вынул пленку и кадр за кадром просмотрел ее на свет.

— Ничего, — кивнул он товарищу.

— Понятно… — сказал второй. — Значит… «Красная Звезда»…

— Так точно.

— Вы были в доме на северо-западной окраине части, где нашли вещи школьников, — не то утвердительно, не то вопросительно сказал штатский в шапке. — Вам ничего там не показалось странным?

— Странным? — Андреев пожал плечами. — Там было темно и… — мысли его путались. Перед глазами стояла фотография, на которой его сестра смотрела в объектив — дерзко и смело, высоко подняв подбородок. Он знал, что за этим может последовать.

— Что?

— Ваш товарищ принялся там ходить, поднял кучу пыли и в итоге стер все следы, даже если они там и были.

Комитетчики переглянулись. Такой дерзости они не ожидали и, кажется, даже слегка опешили.

— Вы хорошо знали провожатого группы школьников?

— Шарова? Нет, толком не успел познакомиться. Он приехал неделю назад, а я, по правде говоря, был сильно занят этой публикацией и ее подготовкой. Нужно было успеть…

— Вы с ним разговаривали?

— Один раз в столовой.

— О чем?

— Он спросил про условия службы и какое покрытие на стадионе.

— И все?

— Да.

Андреев чувствовал, как пачка фотографий, спрятанная под майкой, постепенно оттопыривается — бумага быстро сохла и сворачивалась. Еще пару минут и станет заметно.

— Как вы считаете, где могут быть дети? Вы командир разведроты, должны знать здесь каждую кочку…

Андреев говорил неспеша, он боялся, что какое-нибудь неосторожное слово выдаст его.

— Судя по тому, что я успел увидеть в доме до того, как ваш… в общем, я считаю, что вещи школьников в дом подкинули, сами они там никогда не были. И… я уверен, что их никто не похищал.

Комитетчики переглянулись.

— Собаки действительно возле дома след не взяли. И это очень странно.

— Совершенно верно. Поэтому я думаю, что поиск нужно сосредоточить в районе озера. Возможно, взрыв гранаты или другого неустановленного боеприпаса вызвал колебания почвы, смещение грунта. Высвободились пустоты в глубине и ребят засосало под землю. — Капитан покачал головой: — Я хоть и разведчик, но здесь лучше сработают другие специалисты. Но я точно знаю, что подобных мест на территории части хватает, периодически возникают провалы почвы и довольно существенные — даже сосны падают.

— Значит, вы считаете, что территорию части школьники не покидали?

Лысый уставился на капитана тусклым немигающим взглядом.

— Да, я так считаю.

Ему показалось, что комитетчики восприняли его слова с облегчением. Видимо, им тоже хотелось так думать, да только поисковая операция, на данный момент не принесшая результатов не позволяла это сделать.

— Что ж, капитан. Пожалуй, у нас нет больше вопросов, и… — начал мужчина в петушке.

— … если вам нужно готовить свой репортаж… продолжайте! — закончил лысый. — Единственная просьба, за пределы части не отлучайтесь и о нашем разговоре никто не должен знать.

— Конечно… — как можно более равнодушно ответил капитан.

Лысый бросил взгляд на телефонный аппарат, который стоял на тумбочке у входа в фотолабораторию.

Андреев замер. Его пронзил электрический разряд. Как он мог забыть листок, на котором записан номер телефона, который продиктовал ему странный мужчина?

— Аппарат рабочий?

Капитан кивнул.

— Выйдите на минуту, покурите. Мне нужно позвонить.

Что делать? Несомненно, профессиональная хватка заставит кого-то из них автоматически переписать номер. Затем они узнают владельца. И хотя Андреев еще не звонил по этому номеру, чекисты быстро обнаружат связь. Единственная ниточка, которая могла бы хоть как-то объяснить происходящее — оборвется.

Мгновение на принятие решения. Андреев закрыл глаза и вздохнул. Перед ним стояла Катя.

— Действуй братик, — прошептала она.

Глава 33

1941 год

— Ну вот, хорошая девочка! — с явным удовлетворением протянул Червяков. — Я же говорил, что будет не больно. Больно было?

Лиза украдкой стерла слезинку и мотнула головой.

— Теперь ты с нами до конца. Так ведь?

Она кивнула.

— Кстати… ты хочешь домой? — Червяков задал вопрос слащавым голосом, который не предвещал ничего хорошего.

— Да. Очень… А ты… — она несмело подняла на него взгляд. Ей не хотелось смотреть на свою руку, над которой прямо сейчас колдовал длинный парень, от которого пахло перегаром и прогорклым салом. — … ты можешь это сделать?

Червяков выдержал паузу, затем обошел ее по кругу, наклонился, всматриваясь в набухшую татуировку и сказал:

— Пожалуй… Есть один человек, который нам мог бы помочь…

— Да? — Лиза с надеждой взглянула на него.

— Ага.

— И… где он, этот человек?

— Сейчас… далеко. И ему грозит опасность.

Длинный дернулся на слове «опасность», игла впилась в кожу глубже чем следовало, и Лиза вздрогнула.

— Если мы не поможем ему, то никогда не вернемся домой. Ни ты, ни я. Ни наши маленькие… друзья-товарищи.

— А что нужно сделать? Как мы можем ему помочь?

В этот момент в дом вошел Бугор, половицы под его весом скрипнули, а со двора повеяло лесным холодом.

— Ну что, готовы? — спросил он прокуренным басом. — Надо идти, а то всю торговлю проморгаем.

— Сейчас, последняя буква осталась, — отозвался длинный. — Заканчиваю.

— Поторапливайся, — нетерпеливо бросил здоровяк, переминаясь в коридоре с ноги на ногу. Он постоял с минуту, прислушиваясь к звукам в доме, затем вошел в большую комнату, откупорил стоящую на столе пузатую бутыль и глотнул прямо из горла. Скривился и занюхал рукавом. — Дядя Петя через двадцать минут будет. Быстрей.

— Как ты его нашел? — спросил Червяков.

Здоровяк пожал плечами.

— Он свою долю не проморгает. Мы с ним на вчера договаривались, но он прислал малого, сказал, что в конторе переполох, немцы наступают, в городе бардак, все бегут и, похоже, он сам тоже решил того… сделать ноги. Заедет, заберет нас, а сам прямой дорогой на восток.

— Может, и ты с ним?

Бугор мотнул головой, но в глазах его проскочил страх.

— Нет, Черва, ты чего….

— Ладно, я пошутил. Давай, Длинный…

— Я все, — ответил кольщик, отошел на полметра и удовлетворенно причмокнул. — Как ты и хотел, смотри!

Червяков посмотрел на работу, удовлетворенно кивнул, коснулся подбородка Лизы и повернул ее голову так, чтобы она оценила художество.

— Ну, смотри! Как тебе? Нравится?

Лиза с ужасом распахнула глаза.

Опухшее предплечье представляло собой иссиня-кровавое месиво, в котором что-либо разобрать было совершенно невозможно.

— Да… — ответила она едва слышно. Ее едва не вырвало от увиденного. Мутный страх твердым клубком прокатился по желудку.

— Не слышу!

— Да! — сказала она громче и решительно взглянула на него. — Да, нравится!

Страх вдруг прошел, она сжала кулаки и решила — будь что будет. Родители ее и так прибьют — и за это, и за то, что шлялась неизвестно где, если, конечно, она когда-нибудь их еще увидит, — но давать себя в обиду какому-то двоечнику и засранцу, пусть он и старше возрастом, сильнее и наглее, она не собиралась. — Да! А у тебя есть такая? — резким движением она задрала рукав его майки.

Бугор и Длинный оторопели и поспешили отойти в сторону.

На жилистом предплечье Червякова красовалась точно такая же татуировка, только уже сформировавшаяся, на которой можно было различить детали — розу, увивающую кинжал, проходящий сквозь череп.

В глазнице черепа она вдруг заметила что-то наподобие часов, стрелки которых остановились, замерли на отметке… примерно полвторого.

— А это что? — спросила она и указала на стрелки.

Лицо Червякова, напряженное и серьезное, как никогда, вдруг расплылось.

— Это время, которое нельзя пропустить.

— И какое это время?

Он покачал головой.

— Много будешь знать, скоро состаришься. Собирайся. Длинный, забинтуй ей руку по быструхе.

Тот принялся исполнять приказ.

Во дворе затарахтел мотор и брякнул короткий гудок.

— Это он, — Бугор поднял сумку и покосился в сторону чулана. — Э-э… Эту штуковину берем?

Червяков подошел к окошку, приоткрыл плотную занавеску и осторожно выглянул.

— Что ты ему сказал?

— Как обычно. Пацаны товар на рынок едут продавать, чтобы пожрать купить.

— Угу. — Он посмотрел на Лизу. — Малая, берем машинку? — вдруг спросил он у нее.

Она вдруг почувствовала себя очень важной и слегка покраснела. Решение этого важного вопроса Червяков решил обсудить с ней! Не со своими безмозглыми дружками, а только с ней, черт возьми! И, несмотря на то, что он сделал ей больно этой дурацкой татуировкой, она тут же решила, что фиг с ней. Она спрячет, заклеит жуткое клеймо лейкопластырем, и никто ничего не узнает. Зато… он теперь в ее руках.

— Нельзя оставлять ее здесь. Кто угодно может заявиться. Тем более… — Лиза покосилась в сторону дальней комнаты, откуда доносился храп еще одного парня.

Червяков удовлетворенно кивнул. Он не верил своим дружкам, не верил, что Бугор не шепнул кому-нибудь пару слов — хотя бы сыну этого чиновника из Москвы, и тогда прости прощай его план. Он мог бы избавиться от них, но тащить такую тяжесть ему было не с руки.

— Ладно, заверните в тряпье ее. Бугор, выбери самые вонючие мешки.

Здоровяк кивнул. Ему не нравился повелительный тон Червы, который был младше его самого лет на пять, если не больше, но больно уж хотелось побыстрее попасть на рынок, чтобы сбагрить добычу, потом дождаться где-нибудь в укромном местечке новых хозяев — немцев и уж тогда, по завершении сделки, как следует отпраздновать и новую квартиру и машину и что там еще обещал Черва.

Черве он не верил, но находки, особенно радио, убедили его в серьезности намерений некогда сгинувшего в тартарары дерзкого молодого хулигана.

Здоровенная печатная машинка и впрямь выглядела серьезно. Она была немецкая и наверняка фрицы отплатят за нее звонкой монетой. Можно было оставить ее в доме, но, видимо, у Червы был план получше. Да и вечерние новости, который принес сынок их подельника воодушевляли — немцы уже практически в городе и никаких сомнений, что завтра они будут маршировать по Красной Площади, не оставалось. Оставлять такой товар здесь было явно неразумно.

Он быстро отыскал мешки от прошлогодней картошки — вонючие и жесткие, обернул ими аппарат, крепко обвязал бечевкой, затем свистнул Длинному.

Червяков открыл дверь. Он зорко следил, как парни загрузили аппарат в задний багажник — автомобиль при этом заметно просел.

— Чего это там у вас? — розовощекий толстяк в невзрачном измятом костюме бросил назад тревожный взгляд.

— Печатная машинка, — быстро ответил Червяков.

— Такая тяжелая?

— Ага.

Мужик работал начальником снабжения электрозавода и частенько банда сбывала краденые по его наводке радиодетали, запчасти, провода, лампочки и все, что удавалось утащить.

— Если что, скажешь, везем на завод со склада.

— Так, накладной же нет.

— Выпиши, первый раз что ли⁈ — Червяков злобно глянул на снабженца, и тот нехотя полез в бардачок.

— А сколько моих будет? — спросил он, не оглядываясь.

— Не обидим, — Червяков подошел почти вплотную к распахнутой водительской двери.

— Ладно, ладно, сейчас.

Мужчина засуетился. Дрожащими руками принялся что-то корябать на желтом листке бумаги.

— И дай мне еще несколько штук таких, — потребовал Червяков.

Когда из дома вышла Лиза, водитель нервно сглотнул.

— А это кто еще? Малой ничего не говорил…

— Не твое дело, — буркнул Червяков.

Водитель оглянулся на здоровяка, но тот хранил молчание.

— Ладно, ладно, — он отвернулся и завел двигатель. — Едем. Если встретим патрули, молчите, я буду говорить. Хотя сюда ехал, никого не видел. Все бегут на восток, в городе паника! Вы даже не представляете, что там творится! Немцы уже на окраине, Президиум, наркомат, посольства уже все эвакуировались. Метро закрыто! Наш завод прямо по частям тащат, директор Попятов уехал и забрал себе все деньги, что были в кассе на зарплату рабочим. Так они начали громить склады и тащить все самое ценное! Представляете⁈ Милиции вообще никакой! Беспредел!

Червяков посмотрел на Лизу. Она сидела бледная и молчала.

— Во дела! — обернулся с переднего сиденья Бугор. — Наше время пришло, чуешь, Черва? Сколько дел можно сделать! Озолотимся!

— Ага, — откликнулся тот, но было видно, что мысли его заняты совсем другим.

Как и сказал Петр, по дороге им не встретилось ни одного патруля и это произвело на Бугра неизгладимое впечатление.

Толпы людей нескончаемым потоком текли на восток. Шоссе Энтузиастов было забито гружеными повозками, автомобилями и лошадьми. Из прилегающих улочек постоянно выходили люди и присоединялись к этой полноводной людской реке, которая от напряжения волновалась, вздыбливалась, оседала и вновь поднималась, как живая.

— Ни фига себе, — вырвалось у Длинного. — Надо было Леху взять, чего мы его оставили?

— Он же нажрался вчера так, что ходить не мог. Пусть сидит, дом сторожит, самогон вынесут на раз, — тут же ответил Бугор, втайне надеясь, что отсутствие третьего дружка после того, как сделка состоится, будет означать увеличение его доли. «Да может, его там немцы прибьют и поделом», — думал Бугор, рассматривая черных сгорбленных старух, бредущих по тротуару и повозки, с которых свешивались перевязанные черными лентами тюки и чемоданы. «Вот бы посмотреть, что там у них за добро…» — размышлял он, скользя цепким взглядом по наиболее ценной, с его точки зрения, поклаже.

Как обычно, Степанов остановил машину позади рынка за черным от грязи пивным ларьком, который был наглухо забран железными ставнями.

— Быстро, быстро, — он засуетился, выскочил из авто, распахнул багажник и застыл, озираясь.

Червяков кивнул. Бугай с Длинным тут же принялись вытаскивать тяжелый, под пятьдесят килограммов аппарат. Они кряхтели под испуганным взглядом снабженца, который от страха вспотел так, словно они выволакивали труп в мешке.

Когда, наконец, груз оказался на земле, водила обернулся.

— Так, ну-с… рассчитаться бы пора… я срочно уезжаю… по делам, надо мне, завод эвакуируют и…

На лице Червякова появилась блуждающая улыбочка. Лиза частенько наблюдала у него подобное выражение в школе перед тем, как он преподнесет очередную гадость вроде дохлой вороны в портфеле или связку крысиных хвостов.

Бугор с Длинным переглянулись. Вообще, договаривался именно Бугор, через третью воду на киселе снабженец каким-то боком был дальним родственником его троюродной тетки, но тут здоровяк поспешил отвернуться и закурить папиросу.

Лиза наблюдала, что будет дальше. Вдали на западе послышался гул, и тут же заработали зенитки. Она инстинктивно пригнулась и в этот момент у горла мужчины блеснул нож. Червяков схватил его за галстук, резко потянул на себя, нож коснулся шеи, и она увидела, как воротничок мятой серой рубашки окрасился алым.

Ноги мужчины дернулись, он издал какой-то странный булькающий звук, похожий на клекот раненой птицы, но жилистый Червяков, несмотря на разность в комплекции, держал водителя с какой-то чудовищной силой.

Лизе стало нехорошо, но она продолжала смотреть. Это неприкрытое, наглое и откровенное насилие притягивало ее взгляд как магнит. Она стояла ближе его дружков, которые не видели ни ножа, ни крови и продолжали курить в сторонке, будто бы ничего не происходило. Лиза даже почувствовала себя невольной сообщницей этого… действа. Ведь это было преступление? Несомненно. Самое настоящее, — из тех, что показывают в кино про бандитов. И если роль потерпевшей стороны, милиционеров, защитников правопорядка, на чьей стороне всегда добро и справедливость была ей понятна и воспринималась как нечто само собой разумеющееся, то осознание того, что можно оказаться в шкуре той, противоположной силы ей и в голову не приходило.

Сейчас он убьет водителя, — пронеслась в ее голове остраненная мысль.

— Н…не н…надо… — простонал мужчина осипшим голосом. — Н…не убивай, у меня дети…

Лиза почувствовала, как по телу прокатилась волна дрожи.

— Мы в расчете? — услышала она тихий, странно спокойный голос Червякова — редко он говорил таким тоном и было в нем что-то по-настоящему пугающее.

— Д…да. Пожалуйста…

Со стороны водительской двери послышался всхлип. Лиза не выдержала и отвернулась. В этот момент дверца закрылась.

— Ну что, в расчете? — Бугор выпустил облачко дыма.

На лице Червякова играла все тяже улыбочка, будто бы ничего не произошло.

— Еще и должен остался.

Лицо Длинного вытянулось.

— Черва, у тебя это… кровь на руке вроде… — он бросил папиросу в грязь и через заднее окошко посмотрел внутрь салона.

— Да? Наверное, дверью порезался, — бросил Червяков.

Машина резко дернулась, заглохла, но тут же вновь завелась и с душераздирающим треском в коробке неуклюже вырулила на дорогу.

— Что это с ним? — Бугор покачал головой. — От страха, что немцы скоро придут, что ли?

— Ага… скорей бы… — Червяков пнул ногой сухую ветку. — Ну что встали, хватайте ее, пока легавые не запалили. Он обернулся к Лизе. — Не отставай, скоро твой выход!

Она сделала шаг. Ноги были ватными.

— Мой выход? Ты о чем?

— Мы же говорили. Забыла?

Лиза, конечно, помнила, она никогда ни о чем не забывала, поэтому и была отличницей, в отличие от этого… теперь она не знала, как его называть. Она надеялась, что он забыл.

— Да… то есть, нет, — тихо сказала она.

Парни, покряхтывая, увязли в грязи и чуть не выронили аппарат.

— Аккуратнее! — рявкнул на них Червяков. — Уроните, никаких ресторанов и рейхсмарок!

Бетонный забор, ограждающий рынок был наполовину скрыт высоким диким кустарником — голым, но чрезвычайно плотным. Сухие листья трепыхались внутри кустов как измотанные пленники.

Червяков уверенно сошел с тропинки, взял левее и, отодвинув ветви, махнул рукой:

— Сюда!

Бугор с Длинным, обливаясь потом, продрались сквозь сухостой.

— Ты что, тут был недавно? — бросил здоровяк.

Червяков ничего не ответил. Он дождался, пока Лиза тоже проскочит мимо него, осмотрелся и юркнул внутрь.

— Сюда, — снова указал он рукой.

Забор был длинным и неприступным. Лиза подумала, что перелезть через него, конечно, можно, но вот перекинуть аппарат даже вчетвером они не смогут.

Однако Червяков прошел еще метров пять, ухватился за торчащий из бетона ржавый стержень и потянул на себя. С забора посыпалась бетонная крошка. Вдали что-то ухнуло — довольно сильно. Подул холодный ветер. Лиза подумала, что вряд ли тщедушному Червякову удастся повалить забор, однако буквально через несколько секунд, часть бетонной плиты пошатнулась и в заборе образовалась выемка чуть больше метра высотой. Кусок бетона повис на двух арматуринах как на петлях.

— Ух ты! — вырвалось у нее.

— Как ты это нашел⁈ — Длинный едва не выронил машину из рук и Лизе даже пришлось прийти ему на помощь. — Я думал совсем про другой ход…

— Того уже давно нет, — сухо ответил Червяков. — Полезай!

Длинный задрал ногу, согнулся в три погибели и кое-как проник в образовавшееся отверстие.

За ним с еще большим трудом проследовал Бугор.

— Давай, помоги, — сказал Червяков.

Лиза взялась за край машины и почувствовала, что глаза вот-вот вылезут из орбит.

— Еще немного… — лицо одноклассника налилось кровью, щеки раздулись, и он стал похож на Карабаса-Барабаса, отчего Лиза чуть не засмеялась.

Они поставили машину на край дыры. С другой стороны ее приняли Бугор с Длинным.

— Все, готово!

Они быстро перемахнули на другую сторону и Червяков, ухватившись за скобу на своебразном люке, заткнул дыру, словно ее и не было. Лиза ощутила резкий запах навоза.

— Мы позади хлева со свиньями. Вход в него справа, там и спрячемся. Внутри есть окошки, через которые просматривается почти весь рынок.

— Я не полезу к свиньям, — вырвалось у Лизы.

— Полезешь, еще как, — Червяков посмотрел ей прямо в глаза, и она поняла, что полезет. И не только к свиньям, а куда угодно. Потому что другого варианта тон этого парня не предполагал.

— А если нас засекут? Может лучше к Трофиму?

— Трофим на фронте и уже погиб. Под Рязанью голову оторвало снарядом.

Бугор застыл с открытым ртом.

— Так неделю назад мы бухали…

— То было неделю назад.

— Как это так? — потрясенный здоровяк выпучил глаза. Его лицо налилось кровью, будто бы это сам Червяков убил его дружка. Трофим торговал на рынке самодельными ножами и был известен в преступном мире довольно хорошо, помогая быстро и без подстав сбывать краденое.

Червяков пожал плечами.

— Говорил же я ему… сиди не высовывайся… нет же, — сплюнул под ноги Бугор.

Длинный покачал головой.

— Во дела…

— Берем, пока кто-нибудь нас не засек.

Бугор с сомнением глянул на приземистый сарай, от которого воняло так, что слезы наворачивались на глаза, но потом, видимо, вспомнив о лаврах, с энтузиазмом подхватил машинку.

— Да и черт с ним! Нам больше достанется! — Он вдруг подумал, что пойди они к Трофиму, пришлось бы отдать половину, как обычно.

Червяков распахнул дверь сарая, и вонь стала вовсе невыносимой.

Протолкнув аппарат в двери, они оказались в темном помещении, пол которого устилала сухая солома.

— Что-то тихо, — сказал Бугор.

Тут же, словно в опровержение его слов в углу сарая кто-то хрюкнул.

— Черт! — вздрогнул Длинный. — Напугала!

Они поставили аппарат в дальний угол, набросав на него соломы.

— А если кто придет? За свиньей? — спросил Бугор.

Червяков развел руками.

Возникла пауза, во время которой Лиза пыталась сообразить — что им понятно и вдруг подумала, что тот человек, который может сюда прийти, — они его… убьют.

— Встань на ящик и смотри в оба, — подтолкнул ее к окошку Червяков. — Если кого-нибудь увидишь, сразу дай знать!

— Кого? — ее глаза округлились.

— Их, — твердо и четко произнес Червяков. — Тебе понятно?

— Д…да.

Она шагнула на небольшое возвышение. С трудом поборов подступающую рвоту, прильнула к окошку и облегченно вдохнула свежий воздух.

Перед глазами, всего в каких-то десяти метрах кипел рынок. Длинные ряды отсюда просматривались почти насквозь. Не все, конечно, но центральную их часть она видела хорошо. К свинарнику никто не приближался, наоборот, люди, почуяв запах, обходили его стороной, таким образом, расчищая обзор.

Что же делать, если она увидит своих одноклассников? Отдать хулиганам или… может быть, промолчать? Сделать вид, что она никого не заметила?

Рынок бурлил. Люди были явно взвинчены. Вдали то и дело завывали сирены, слышались хлопки снарядов, на которые здесь, кажется, никто не обращал внимания. Старухи нагибались к земле, брали какие-то вещи, рассматривали их и опускали назад. Мужчин было мало, в основном женщины, старики, немного детей и…

Она замерла. Вдали промелькнуло что-то знакомое.

Сердце в груди забилось как бешеное.

Украдкой она глянула вниз. Червяков с парнями сидели на соломе спиной к стене и как будто дремали.

Лиза облизнула пересохшие губы и всмотрелась в текущую людскую реку.

Что они хотят сделать с ее одноклассниками? Убить? Покалечить? И, как назло — ни одного милиционера.

Может быть, показалось? Она переводила взгляд с одного человека на другого.

И тут ее словно током ударило. По длинному ряду прямо навстречу ей, взявшись за руки, шли Витя и Лена. В тех же спортивных костюмах и курточках, что и накануне, когда они все вместе строились на плацу воинской части. Ребята постоянно оглядывались, будто бы кого-то искали.

Лиза прильнула к окошку. На размышление всего одна секунда. Одно мгновение. Судьба одноклассников в ее руках. И она это знала.

Глава 34

1984 год

Маша положила микрофон на верстак, густо испещренный царапинами, порезами и черными пропалинами. Руки тряслись. Она уставилась в противоположную от себя стену и сделала три глубоких вдоха и выдоха. Так, кажется, говорили в передаче по радио под названием «Аутогенная тренировка».

— Да нет… — вдруг вырвалось у нее. — Нет, Машка! Ты что, совсем сбрендила⁈ Подруга, ты меня пугаешь!

Язык едва ворочался, и она вполне отдавала себе отчет, как выглядит со стороны.

ТОТ ГОЛОС…

и свой голос в том числе она воспринимала будто бы со стороны и в других обстоятельствах это показалось бы ей смешным, но теперь по спине бежали мурашки, и никакая аутогенная тренировка не помогала.

— Машенций, ты же без пяти минут член КПСС, комсомолка, лектор общества «Знание», проводишь в коллективе политинформацию о выборах в США, о том, как притесняют чернокожих, о звездных войнах и стратегической инициативе, рассказываешь о передовых научных достижениях, полетах в космос… неужели ты… поверила… в эту чушь?

Она попыталась засмеяться, чтобы хоть как-то разрядить обстановку и почувствовать себя НАСТОЯЩЕЙ, но вместо смеха изо рта вырвался какой-то жуткий клекот.

Маша вздрогнула, покосилась на стену, потом скорее от пронзившего ее страха, нежели оттого, что ноги на низкой кушетке совершенно затекли — вскочила, щелкнула выключателем и, ощущая нарастающую панику, в спешке закрыла дверь на ключ.

Слава богу, фонарь оказался в кармане пальто. Луч метнулся по холодному серому бетону и ей показалось, что там, где раньше был выход — теперь сплошная бетонная стена, а с потолка, удлиняясь и раскачиваясь, тянутся щупальца ужасных бесплотных тварей.

Сердце зашлось. Кровь прилила к голове. Маша оглянулась. Позади стена. Сделала шаг вперед. Ноги подкашивались. Она не узнавала обстановку, хотя шла этим путем всего полчаса назад.

Она взглянула направо. Блеклый луч, скользнув по потолку, опустился на перекошенную куклу, застывшую в детской коляске. Глаза из-под огромных черных ресниц смотрели прямо на нее.

В других обстоятельствах Машу схватил бы удар, в этом не было никаких сомнений. Но сейчас она почувствовала облегчение.

— Фу-ух… — вырвалось у нее. — Ты здесь!

«А где мне еще быть?» — почудился ответ, но Маша не стала долго задерживаться на развилке и узнавать подробности из жизни говорящей куклы. Она резко свернула налево и быстрым шагом пошла по коридору. Теперь даже паутина, то и дело спадавшая с потолка на волосы и лицо не слишком пугала. Главное, что теперь она знает, куда идти.

Выскочив из подъезда, Маша вдохнула свежий воздух и оглянулась на окна третьего этажа. У Оли горел свет на кухне, хотя в это время она должна была спать. Зайти, поделиться? Рассказать все, что она увидела и услышала, о чем узнала и спросить совета?

Ей физически нужно было кому-то все рассказать. Но взглянув еще раз на окна подруги, Маша покачала головой. Скорее всего, Оля не поймет. Да и кто вообще в этом мире сможет понять? Гром? Но его уже нет.

Она покачала головой и рассеянно двинулась по тротуару в сторону дороги. Двор был пустым и темным. Ветер успокоился и погоду можно было назвать даже хорошей.

Завернув за угол дома, она подумала и решила направиться через арку к остановке. Что-то нужно было делать. Не сидеть сложа руки. И только пройдя сквозь арку, она поняла, что транспорта уже не будет, слишком поздно. На остановке не было ни одного человека.

Она подумала, что впопыхах не взяла с собой ни сумочку, ни кошелек и теперь, даже если она решит ехать на такси, то не сможет. Придется возвращаться. Да и куда ехать? Она понятия не имела. Где проходит эта Зарница? Наверняка, это знает директор школы и завуч. Возможно, военрук. Маша вспомнила, что Николай Николаевич, — так, кажется, звали уже пожилого ветерана войны, как-то выступал на родительском собрании и обронил, что его телефон есть в телефонном справочнике. Мол, готов выслушать по любым вопросам и помочь, если нужно. А фамилия? Потапов. Точно! Быстро домой!

Позади хлопнула дверь телефона-автомата. Маша вздохнула и вышла из оцепенения. Обернувшись, она увидела, как из темноты к ней приближается мужчина — довольно высокий, худощавый…

По спине пополз холодок. Она беспомощно оглянулась, но помощи ждать было неоткуда. И даже кричать здесь было бесполезно — все равно никто не выйдет и не услышит. На зиму народ заклеивал окна, задраивал балконы, крик ее уже не спасет.

Это маньяк! — метнулась в голове мысль. Тот самый, что Олю чуть не убил!..

Она хотела было броситься к арке, но решила, что так будет еще хуже, а через секунду поняла, что вообще не может сдвинуться с места — ноги одеревенели, а руки, наоборот, повисли плетьми — так, что даже пощечину дать она бы не смогла.

Говорят, так только в фильмах бывает, что жертву парализует, — подумала она на удивление спокойно. — Оказывается, не только в фильмах. Потому-то маньяки так запросто расправляются со своими жертвами. Те просто застывают от страха. Как кролики перед удавом. Нужны десятки и сотни часов тренировок, чтобы реагировать на такое адекватно и правильно. Или хотя бы бежать.

— Девушка, — хриплым голосом произнес мужчина. Их разделяло метров семь и расстояние сокращалось.

В жутком оцепенении Маша наблюдала, как его лицо постепенно проявляется из тени. Жуткое, будто вырубленное из гипса…

Она отшатнулась. Ее будто отпустило. Взмахнув руками, Маша неуклюже повернулась, чтобы дать деру, но тут же почувствовала сильную руку, крепко взявшую ее за локоть.

— Я не маньяк, не бойтесь, — сказал мужчина.

Она затрепыхалась как птичка, но вырваться не смогла. Тогда Маша медленно повернулась и, ожидая самого страшного, взглянула прямо ему в лицо.

Перед ней стоял обычный, в общем-то, мужчина. Возможно, даже, симпатичный. По крайней мере, уж точно красивее Грома. Уставшее лицо с мешками под слезящимися глазами, легкая небритость…

Поняв, что сию секунду убивать ее он не собирается, Маша сфокусировалась и удивленно произнесла:

— Вы⁈

Мужчина тоже удивился. Он выпустил ее локоть и взглянул проницательным взглядом, от которого у нее мгновенно побежали мурашки по рукам.

— Простите? Мы разве знакомы?

Маша посмотрела на арку дома, из которой недавно вышла, затем медленно перевела взгляд в направлении школы. За разрытой канавой торчал кусочек здания и ворота.

— Я… видела вас там… возле школы. Вы… милиционер… Иван Белов… — имя вырвалось у нее случайно, она просто вспомнила, что говорил Гром, указывая на мужчину возле черной «Волги».

Несмотря на явную скупость эмоций, на его лице мигом отобразились самые разные чувства — от любопытства до затаенного где-то в глубине страха. Она заметила замешательство в его глазах, в этом Маша готова была поклясться.

— Откуда вы меня знаете? — его лицо вновь стало каменным. Он пробежал глазами по кустам, затем выпрямился и достал сигареты. Это была импортная, очень дорогая красная пачка с надписью «Мальборо».

— Один человек… — начала Маша и вдруг осознала, что если начнет говорить, то покажется не просто дурой, но, возможно, даже сумасшедшей. Она потупилась. Как никогда, ей нужна была поддержка, твердое надежное плечо. — Один человек… он служил с вашим отцом когда-то.

Маша понятия не имела, правду ли ей сказал Гром или же просто все выдумал. В глазах у нее потемнело, земля качнулась, желтые фонари над головой повело в сторону.

— Эй! — мужчина отреагировал мгновенно. Он мягко взял ее под локоть и поддерживая, повел к остановке, где усадил на скамью. — Присядьте. Сделайте…

— … глубокий вдох, — продолжила за него Маша дрожащим голосом.

— Да, — сказал он, — потом выдох. Постарайтесь успокоиться. Вы очень напряжены, зажаты. У вас что-то случилось?

Маша кивнула. Она была готова разрыдаться. Ее плечи дрожали.

— Ну… тихо, успокойтесь.

Белов сел рядом и положил руку ей на плечи.

— Вы дрожите.

Он снова осмотрелся, но улица, сколько хватало глаз, была совершенно пустой.

— М…можно сигарету?

Маша курила очень редко. Последний раз она закурила десятого марта. В тот день она обнаружила в почтовом ящике похоронку на мужа.

Белов подумал, потом достал пачку и протянул ей. Она взяла сигарету, подождала, пока он прикурит и слабо вдохнула, тут же закашлявшись.

Тем не менее она почувствовала себя лучше.

Она украдкой взглянула на него. Выдыхая дым в прохладную октябрьскую ночь, он терпеливо ждал.

— Фамилия этого мужчины, о котором я говорю — Гром.

Белов медленно повернулся.

— Как? Как вы сказали?

— Гром. Маленький такой, плотный, лысоватый. Не слишком приятной наружности, но зато как человек…

— Как это может быть? — совершенно потрясенный, он покачал головой. — Ведь… его же убили. В сорок первом убит бандитами, которых так и не нашли. Ему нанесли двадцать шесть ножевых ранений… Отец рассказывал про него. Он отзывался о нем, как о профессиональном командире. Его смерть сильно подкосила московскую милицию, которая в ту пору задыхалась от нехватки кадров.

Он помолчал, что-то обдумывая.

— То есть… вам это сказал сам Гром? Не его сын, внук или… я не знаю, может быть, знакомый, которому стали известны эти сведения?

Маша покачала головой.

— Я видела его удостоверение с печатью. Выдано седьмого января тридцать седьмого года. Номер восемьсот пятьдесят пять. Оно точно было настоящим.

Белову не сиделось. Он встал со скамейки. Прошелся туда назад и замер, раскачиваясь на пятках.

— Он мог где-то его раздобыть… этот мужчина мог где-то взять удостоверение. В музее, например.

— Нет, — отрезала Маша.

— Но… вы-то, вы вообще кто⁈ — опомнился Белов и уставился на Машу, будто только что ее увидел.

— Я? Я Мария Крылова. Живу здесь недалеко. У меня пропал сын и…

Ей показалось, что мужчина напротив нее едва устоял и чуть не грохнулся на спину.

— Мария… Крылова? Мама Вити Крылова?

— Откуда вы знаете моего сына⁈ — Маша вскочила так резко, что едва не столкнулась с этим странным типом. Впрочем, это как раз входило в ее планы. Сжав кулаки, она медленно пошла на Белова. Внутри нее все горело и вибрировало. — Что с моим сыном? Что вам известно⁈ Немедленно отвечайте!

Белов попятился. Со стороны их бурный разговор наверняка выглядел как жесткая ссора мужа и жены. Причем муж, судя по всему, в изрядном подпитии поздно возвращался из ресторана, а жена караулила его на остановке, подальше от дома, не желая, чтобы соседи стали свидетелями этой бурной сцены.

— Успокойтесь! — Белов миролюбиво поднял руки над головой. — Я… я возглавляю следственную бригаду о… пропаже детей в воинской части. Я встречался с директором школы, чтобы выяснить некоторые подробности. Поэтому, разумеется, мне известны все имена и фамилии детей… и… кое-что еще.

Маша остановилась.

— Пожалуйста, успокойтесь, — повторил Белов. — Мы с вами под одну сторону баррикад. И у нас одна задача.

— Какая? — отступив на шаг, тихо спросила Маша.

— Вернуть детей.

— Значит, все-таки, это… правда?

— Что они пропали? Да. Это правда. ЧП городского масштаба. Они исчезли сразу после полудня. Как сквозь землю провалились. По тревоге подняты все службы. Лес и близлежащие окрестности прочесали десять раз, радиус поиска постоянно расширяется. Но пока… — он вдруг посмотрел на нее в упор. — А вы откуда узнали, что они пропали? Об этом никто не знает кроме меня и еще нескольких человек из следственной группы.

— Он мне сказал. Он сказал, что они там. — Маша вдруг сообразила, что следователь или кем был этот мужчина, вряд ли поймет слово «ТАМ». — Они попали в сорок первый год. Вся группа, то есть, отряд, где они были в роли партизан. Всего семь человек.

— Семь человек и командир Шаров, — подтвердил хмуро Белов. — Как вы понимаете, я как советский следовтель не допускаю мысли о каких-то там исчезновениях и перемещениях во времени. Это невозможно.

Маша кивнула.

— Я как постоянный лектор общества «Знание» тоже этого не допускала. До сегодняшнего дня. И… вы сказали — Шаров? — Маша подняла голову. — Это который…

— Бегун.

— Странно. У Витьки в комнате висит календарь с его фотографией.

Белов едва заметно качнул головой. Она не могла знать все эти сведения, не могла знать, с чем столкнулся он — необъяснимым и загадочным. Значит, хотя бы отчасти она говорит правду.

— У меня к вам очень много вопросов. И чем точнее вы ответите, тем больше шансов, что мы найдем детей. И самый первый вопрос — где этот Гром, о котором вы говорите?

Мимо промчалась карета скорой помощи с включённой сиреной и мигалками и у Маши заныло сердце.

— Гром? — спросил она чужим, отрешенным голосом. — Его… больше нет. Он ушел.

— Куда? — на лице мужчины отразилось удивление.

Маша слегка развела руками и подняла взгляд к небу.

— Туда. Он сказал, что так надо. Я пыталась его удержать, но…

— Куда? Куда он пошел⁈ — Белов взял Машу за руку и слегка встряхнул.

— Он сказал, что в колодец. Тот, который… Моцарта.

— Вот же черт! — вырвалось у опера.

— Что? Что-то не так?

— Мне… мне нужно позвонить, я не смог дозвониться и двушки кончились. И потом мне тоже необходимо туда попасть. Покажете, где находится колодец? Это срочно. И очень важно.

Маша растерянно посмотрела на милиционера.

— Вы можете позвонить из моей квартиры. И… насчет колодца… я ни разу там не была, но по рассказам Вити примерно представляю, где он находится.

Белов снова оглянулся.

— Идемте быстрее. Времени очень мало!

Они зашагали к той самой арке, через которую Маша проходила совсем недавно. Ее трясло и знобило, но ощущение твердой мужской руки придавало уверенности.

Дома Маша поставила чайник и пока Белов звонил, насыпала в кружки дефицитного растворимого кофе. Она не хотела подслушивать, но в квартире стояла давящая тишина, которую не смог оживить даже шум закипающего чайника.

— Вербицкий. Да. Имени не знаю, работает в какой-то психбольнице, скорее всего, городской, но нужно проверить и область. — Он помолчал, потом изумленно воскликнул: — Сколько? Ты шутишь, Пряников? Какое утром⁈ Утром будет поздно!

Маша застыла с чайником в руках. По спине пробежал холодок.

— Хорошо. Сорок минут. Если успеешь быстрее, позвони… — Маша увидела в зеркале, как он привстал, выглянул из прихожей и, зажав трубку рукой, спросил: — Какой у вас номер?

Она продиктовала, Белов повторил номер в трубку и почти сразу положил ее на рычаг.

— Я почти рядом! — сказал он и потер руки. — Мы возьмем его!

— Кого? — с ужасом спросила Маша.

— Того, кто все это устроил.

— Значит… это не само собой вышло?

Белов покачал головой.

— Боюсь, Мария…

— Можно Маша.

— Маша… боюсь, с таким запутанным делом я ни разу в жизни не сталкивался. И за всем этим, судя по всему, стоит один человек. Я так думаю.

— Кто? — уставилась она на него расширившимися от ужаса глазами.

Он вздохнул.

— Пока не знаю. Сейчас дежурный постарается найти для меня сведения. Время-то уже позднее. — Он глянул на часы: — Почти час ночи. Это в КГБ на ЭВМ перешли. А у нас в МУРе все на карточках.

— А зачем вам колодец?

— Преступник выдвинул требование, которое я должен выполнить. Оно связано с этим колодцем. Иначе…

Маша медленно поставил чайник на стол.

— Что?

Белов подошел к окну, отодвинул занавеску и посмотрел на темный двор.

— Боюсь, ничего хорошего. Но… не будем об этом. Сейчас важно делать все четко и последовательно.

— Кофе будете?

— Не откажусь.

Она налила в чашки кипяток, присела на табуретку.

Белов тоже сел напротив, отхлебнул кофе.

— Хороший… — он помолчал, разглядывая спартанскую обстановку. — А теперь скажите, Маша… где магнитофон?

Она дернулась, страх пронзил ее грудь горячей стрелой. А ведь она даже не спросила у него удостоверение. Возможно, он вообще никакой не милиционер и был возле школы совсем по другому поводу. А Гром… может быть, они вместе — преступники и… вот, магнитофон… та единственная ниточка, которая дает ей надежду — они хотят его забрать. Потому что… в руках преступников такой аппарат — поистине бесценная вещь.

Все эти мысли пронеслись в ее голове со скоростью урагана. Мужчина смотрел на нее пытливым взглядом.

— Дура… — сказала она тихо и едва не заплакала от собственной неосмотрительности.

— Что⁈ — Белов поставил чашку на стол.

— Я привела вас сюда, чтобы… я даже не знаю, кто вы! Может, вы с ними заодно!

Мужчина мягко улыбнулся, достал красную корочку, на которой под вытесненным гербом СССР крупными буквами было написано «Московский уголовный розыск».

— Вот… смотрите.

— Белов Иван Алексеевич… — прочитала она, — старший оперуполномоченный уголовного розыска…

Вздохнув с облегчением, Маша вернула удостоверение.

— Да, теперь вижу.

— Итак…

— Я не могу вам сказать.

— Что⁈

Маша пожала плечами.

— Извините. Но это…

В этот момент зазвонил телефон и Белов, не дослушав, ринулся в коридор.

— Да. Да. Записываю… Как тебе это удалось? Не может быть!

Маша смотрела на согнувшегося возле полки с телефоном мужчину, который что-то быстро записывал в маленький блокнот.

— Все, на связи. Я твой должник! Да, Костя, слушай, меня никто не спрашивал? Нет, но мало ли. Спасибо!

Он положил трубку и на ходу, читая записи, вернулся на кухню.

— Что? — спросила Маша.

— Времени совсем мало, — Белов покачал головой. — Мне нужно попасть в Главпочтамт, затем с вашей помощью найти колодец, — он взъерошил волосы, — а оттуда… в психбольницу где-то на окружной.

И вдруг телефон снова зазвонил.

— Наверное, опять Костя. Что-то забыл сказать.

Белов подошел к апарату, взял трубку и положил перед собой блокнотик.

— Да, Костик, что еще?

Его лицо изменилось, он отнял трубку от уха, прикрыл рукой микрофон и посмотрел на Машу.

— Это вас. Вы ждете от кого-то звонка?

Маша отрицательно покачала головой, затем медленно поднялась с табуретки. Ноги подгибались и ей стоило огромных усилий не упасть.

Прижав трубку к уху, она вслушалась в треск на линии. Помехи были довольно сильными, будто бы звонили по межгороду. Ее сердце заколотилось как бешеное.

— Алло, — сказала она. — Алло, говорите, я вас слушаю.

Глава 35

1941 год

Шаров вышел в темный коридор, тихонько прикрыл дверь, прислушался к ночным шорохам подъезда, завываниям за окном и далекой канонаде. Совсем другие ощущения, нежели ТАМ. Однако, именно здесь он почувствовал себя дома. Будто бы кусочки мозаики сложились и все то гнетущее ощущение нереальности, искусственности, которое он так часто испытывал, вдруг покинуло его и все встало на свои места.

Сложно объяснить. Как возвращение домой после долгой командировки. Он покачал головой, понимая, каким глупым выходит объяснение и оправдание своих ошибок. Ты просто родился не в то время, — так, кажется ему говорила бабушка. Теперь он начал сомневаться, что эта бабушка существовала на самом деле.

В подъезде стояла гулкая тишина, однако за дверью бледнопоганочного были слышны странные приглушенные звуки, напоминающие то вздохи, то смешки, то сдавленный рыдания.

Что ж… придется пережить это еще раз.

Он поднял руку и надавил истерзанную кнопку звонка.

В памяти понеслись картинки общения с соседом, если это так можно было назвать. Скорее, пространные монологи, который Шаров слушал вполуха. Однако говорил сосед складно и заслушаться его историями ничего не стоило.

Дверь распахнулась внезапно, будто бы была не заперта. Их квартиры пахнуло алкоголем. На лице соседа не было ни капельки сна. Глаза пылали необузданным пламенем.

— Что, не спится? — услышал Шаров хриплый голос. — То-то же! Скоро все закончится!

— Что закончится?

— А то ты не знаешь! За этим и пришел! — с явным удовлетворением выпалил бледнопоганочный. Мужчина явно пребывал в лихорадочном состоянии, похожем на те, что предшествовали вызову «Скорой помощи». — Заходи! Заходи скорее, чего встал на пороге?

Шаров шагнул вперед. Сосед был меньше его самого и явно не в такой хорошей форме, однако в моменты буйства одолеть невзрачного смутьяна не могли и пятеро дюжих санитаров.

— Ты уже ходил к нему? — по плечу хлопнула рука и Шаров вздрогнул.

— Нет. Когда? Я же только…

— А… ну да. Я думал, уже несколько дней прошло, с тех пор как мы разговаривали.

— Мы разговаривали полчаса назад.

— Да? Тогда ладно. Ты обязательно сходи. Ты же знаешь, где его найти?

— Да.

— Хорошо. Вино будешь?

Бледнопоганочный не стал ждать, пока он ответит и направился на кухню, где на столе горела маленькая свечка. Он снял с полки стакан, наполнил его целиком, а свой долил из отрытой бутылки, что стояла тут же на столе.

— Ну давай, за возвращение! — лысый поднял стакан и опрокинул в рот.

Шаров прошел на кухню и замер, осматриваясь.

Где же, где я мог их спрятать? — свербела в голове одна-единственная мысль.

— Ну давай, чего ждешь? Пей!

Шаров немного отпил. На удивление, вино оказалось неплохим. Каберне, хоть и дешевое, но лучше того бырла, которое он пил, оставаясь без денег.

— Хорошее, — сказал он, смакую терпкую, слегка вяжущую жидкость.

Желудок наполнился теплом, в голове слегка зашумело. Тревога, которая беспрестанно грызла его, растворялась на глазах.

— А то! — бледнопоганочный подмигнул.

«Даже если я вспомню, куда спрятал деньги, как мне их забрать? Он же не даст…»

Вдали взвыла сирена, заработали зенитки.

— А нас вот бомбят, считай с лета. Тебе, наверное, непривычно? Кстати… а где твоя подруга… невеста, то есть… как же ее… Ася… Аля… Аня, точно, Аня! Ты уже встречался с ней? Ты ее видел?

Шаров поднял глаза на соседа. Он был весь какой-то взвинченный, левый глаз дергался и сам он — то садился, то вскакивал и начинал ходить из кухни в коридор и назад, что-то бормоча себе под нос.

— Нет… я не видел ее… — Шаров чуть было не сказал «давно», но вовремя опомнился и почувствовал странный ком в горле.

Сосед замер прямо перед ним.

— А ты сходи к ней. Она тебя, между прочим, ждала. Первые полгода, как ты пропал, приходила чуть ли не каждый день. Потом пореже стала, а перед войной — в мае, кажется, была последний раз и потом будто бы пропала. Но, может, и заходила, ты же знаешь, я периодически в санаториях раны залечиваю… мог и пропустить ее визит. Записки нет в двери? — мужчина приподнялся на цыпочках, вращая головой, заглянул в буфет, хмыкнул, а потом вытянул из пустой стеклянной сахарницы несколько сложённых желтоватых листков.

— Вот, держи. Я… это, вынимал их из твоей двери, чтобы пацанва не сперла. Ну и… случайно читал там… — он почесал блестящий череп, — то есть… не специально.

Шаров взял листочки. Бумага была теплой, бархатистой и от нее пахло едва уловимым цветочным ароматом. — Может, и не все спас, но что успел… Честно говоря, я был уверен, что ты не вернешься. Она как-то даже звонила мне в дверь, я видел ее в глазок.

Шаров вздрогнул.

— Не, ты так на меня так не смотри, я не открыл. Что бы я ей сказал? Андрюша укатил… в закат? — и он поднял взгляд к потолку. Как раз в этот момент в отдалении сильно бахнуло, но сосед и бровью не повел. — А вдруг бы ты вернулся? Не-е… Хотя, если честно, я тебя ждал.

Шаров допил вино. В голове приятно шумело. Голос лысого звучал как ненавязчивый фон. Шаров качнулся и едва не поплыл. В голове вдруг возникла черная покосившаяся изба.

— Да⁈ — Шаров вздрогнул, похлопал себя по щекам, отгоняя сон.

— Ага. Ведь ты мне кое-что обещал. Забыл небось? Когда оттуда приходишь, память отшибает напрочь. Она потом кусочками возвращается, но не всегда. Память, в смысле. Не Аня! — Лысый засмеялся своей удачной шутке, обнажив рот, в котором отсутствовала половина зубов.

— Что я обещал?

— Забыл! Ну вот, что я и говорю, ты там был. У тебя ведь хорошая память, наизусть результаты всех забегов за год мог рассказать, — бледнопоганочный опять налил в стаканы вина, убрал пустую бутылку со стола и тут же, словно фокусник, откуда-то вытащил новую.

Шаров взял было стакан, но потом поставил назад.

— Мне хватит… — сказал он, исподлобья разглядывая кухню. Где же могут быть деньги? То, что сумка, набитая банкнотами, находилась где-то рядом, он не сомневался. И даже как-будто припоминал, что стоит с ней возле окна… потом поворачивается, чтобы найти хороший тайник…

— Ты о…обещал мне билет на пе-ервый ряд! — заплетающимся языком сказал сосед. — А са-ам…

— Давай выпьем за будущее! — Шаров вдруг взял стакан и вылил содержимое в глотку.

Лысый автоматически последовал за ним.

— За-а-а будущее! За это стоит выпить, Андрюша! Оно того стоит, разве не так? — он попытался налить снова, но чуть не сбил бутылку на пол.

Шаров быстро наполнил стаканы.

— За… Леонида Ильича Брежнева… нашего дорогого… как… ик… как он там?

— У него все прекрасно, недавно получил новую звезду, — Шаров покосился на лысого. Брежнев уже два года как умер, но огорчать соседа он не хотел.

— Это… хорошо… я… тут… подумал…

Сосед медленно сполз по стенке возле раковины.

— Я… полежу… хорошо, что… то устал…

— Полежи, конечно, — Шаров оглянулся, увидел на подоконнике полотенце, подхватил его, успев подсунуть под голову соседа, как раз в тот момент, когда тот стал заваливаться на бок.

Через минуту, свернувшись калачиком, мужчина тихо посапывал.

Шаров хотел уложить его в более удобную позу, но почувствовал, что его самого тоже клонит. Тело налилось свинцом, в голове застучал отбойный молот.

Хватаясь рукой за стену, он едва дошел до туалета и склонился над унитазом. Через десять минут в голове прояснилось. Он сполоснул рот водой, затем осторожно вышел из туалета и взглянул на спящего. До утра не очухается, — подумал он и принялся обыскивать квартиру. После получаса ковыряния в бельевых шкафах, антресолях и диванах, он взмок, однако никаких следов денег и сумки так и не обнаружил.

Шаров вернулся на кухню. С тоской взглянул на бутылку вина.

— Где же они могут быть? — спросил он вслух бледнопоганочного, но тот молчал, причмокивая во сне языком.

Ясное дело, место должно быть такое, куда ни при каких обстоятельствах не полез бы сам хозяин квартиры и его случайные гости.

«Прячь на самое видное место, тогда никто не найдет», — мелькнуло в голове. Шаров усмехнулся. Слишком хороший совет. А может, денег в квартире вовсе нет… — подумалось ему. Или их вообще не существует.

— Они есть! — сказал он уверенно и, подхватив свечу, вышел в коридор. Постоял с минуту, приблизился к двери и взглянул в глазок.

На лестничной клетке стояла темень — глаз выколи. Но будто бы ключ к тайнику был там, и ключ такой, что не заметить его просто невозможно!

Шаров отомкнул замок, вышел наружу, осветил дверь своей квартиры, затем шагнул вниз по лестнице и ступня, задев острые края досок, провалилась в дыру. Неловко взмахнув руками, он повалился на перила. Сердце забилось — он едва не вывихнул лодыжку, но устоял, схватившись за поручень. Пламя свечи встрепенулось, но не угасло. По стенам рванулись тени.

Шаров медленно вытащил ногу, беззвучно чертыхнулся и, повернувшись, осветил проклятую дыру, из-за которой он чуть не сломал ногу. Присел рядом, поднес свечу ближе. Рука дрожала. Он подумал, что если свеча выскользнет и упадет, пожар начнется быстрее, чем он добежит до выхода из подъезда. Он запустил руку внутрь, пошарил из стороны в сторону, залез вглубь.

Это было бы слишком легко, — он покачал головой и в этот момент доска под ногами слегка отошла, будто бы отъехала в сторону. Буквально на пару миллиметров.

Шаров вытянул руку из дыры и спустился на пару ступенек ниже. Потрогал грязную дощечку, толкнул ее — она явно люфтила. Он попробовал отодрать ее, но не смог.

Топор на кухне, — мелькнуло в голове. Через минуту он поддел доску топором и взломал ее. Скрипнули гвозди, ступенька слегка приподнялась, сместилась левее и выскользнула. В углублении лежал сверток, завёрнутый в мешковину.

Шаров выдохнул, оглянулся. Сердце стучало, как после хорошей стометровки. Если бледнопоганочный проснется, будет нехорошо. Он быстро вынул сверток, вставил доску на место и вдавил обухом гвозди на место. Посмотрел на результат — словно так и было.

Не теряя ни секунды, шмыгнул в свою квартиру и запер дверь на два замка.

Кто оставил эту дыру в полу, как не он сам, чтобы подсказать себе, где искать деньги? Тогда почему сначала он подумал, что деньги в квартире? Возможно… изначально спрятать деньги он хотел именно в квартире… и это представлялось отличной идеей.

Он вдруг отчетливо вспомнил, как санитары выносят бесчувственное тело соседа. Одна нога свисает с носилок, а голова — тогда еще украшенная довольно пышной шевелюрой, болтается с каждым шагом так, что будто вот-вот отвалится. Они уходят, а Шаров… то есть, Андрей Емельянов, стоит в открытых дверях соседа. И тут ему приходит в голову идея спрятать деньги у него. Ведь у местного сумасшедшего искать точно никому в голову не придет! Он быстро осматривает квартиру, но ничего толком придумать не может. Засунуть пакет под крышку унитаза? Но он часто ломается. На шкаф? Не вариант. Под подоконник не влезает, да и видно. Осмотрев квартиру три раза, он понимает, что спрятать деньги так, чтобы их не обнаружил сам хозяин — невозможно. И тут с лестничной клетки доносится топот ног — пацаны с третьего этажа носятся как угорелые. В голове вспыхивает ругательство — «Да что б вы провалились, засранцы!» и в этот миг стены сотрясает душераздирающий вопль — старший пацан, жирный, как боров, пробил ногой гнилую доску и застрял. Поцарапался, кровь хлещет фонтаном, но ничего опасного. Андрей выскочил, помог мелкому паразиту выбраться из дыры, забинтовал конечность и дал пацану подзатыльника. Сколько раз мать орала сверху, чтобы не прыгали. Сколько раз он пытался их угомонить! Без толку!

Вот оно, решение!

Ночью он отковырял доску пониже, спрятал деньги и поставил ступеньку на место. Дыру никто чинить не будет, он был в этом уверен. В подъезде у тренера пятый год на первом этаже такая же дыра посреди лестницы и никому дела нет. Дома старые, еще дореволюционные, доживали свой век.

Когда он развернул мешковину и увидел тщательно перемотанный сверток фольги размером с шахматную доску, его руки задрожали так, словно он был запойный алкоголик, а в руках держал заветную бутылку.

— Я нашел их! Нашел! — прошептал Шаров.

Он метнулся на кухню, снял с крючка ножницы и разрезал бечеву. Почему не в пакете? — подумал он и тут же вспомнил, что полиэтиленовые мешки появятся гораздо позже.

Развернув фольгу, Шаров обнаружил под ней слегка влажную газету, из-под которой на стол посыпались пачки денег. Тугие пачки с купюрами по пять и десять червонцев. Поначалу он не мог поверить своим глазам. В висках так стучало, что он подумал о новом налете. И тут же в голове всплыла сумма долга — там, в другом времени.

— Разберемся! — шепнул он сам себе, сделал глубокий вдох и пересчитал пачки.

Десять пачек пятерок и пятнадцать десяток. Шаров с трудом сосчитал сумму — в голове мутилось. Выходило ровно двадцать тысяч рублей. Огромные деньги. Девять тысяч новенький «Газ М1», часть на свадьбу, что-то на мебель, путевки в Кисловодск, еще и останется… — он вспомнил свои расчеты и словно в подтверждение мыслей из-под пачек показался клочок бумаги, где карандашом были написаны точно эти же суммы. Еще здесь было свадебное платье для Ани 350 ₽, костюм мужской 220 ₽, ресторан «Метрополь» 1000 ₽, и в самом низу — новые импортные беговые тапочки Адольфа Дасслера — 160 ₽

Шаров покачал головой. Невероятно. Как так получилось, что он ничего из этого практически не помнил? Жил другой жизнью, в другом времени, считал себя его частью, хотя временами испытывал странную беспричинную тоску и ощущение «чего-то не своего»…

Теперь, конечно, все эти заботы были далеко позади. Машина, свадьба, Кисловодск… Он подумал про Аню. Где ее искать? И стоит ли вообще? Вдруг она ему не понравится, вдруг она уже нашла другого? Он сидел кухне, пялясь в стену и потягивая чай и все эти мысли одна за другой лезли в голову.

И все же… с деньгами будет гораздо проще, чем без них, в этом он был уверен. Осталось понять, как попасть домой. И в этом… наверняка мог помочь странный сосед. За долгие годы поисков он испробовал множество вариантов, но у него мог оставаться один, на который, к примеру, не хватало денег. Дорогой, или очень опасный. Впрочем, если он отважился на лоботомию по собственной воле, опасный вариант отпадал. Значит, дорогой. На который не хватало денег. Но способ должен быть, ведь как-то тогда Шаров… точнее, Емельянов, попал в будущее? Ему не хотелось думать о словах бледнопоганочного, что это невозможно. По его бегающим глазкам было видно, что вариант имелся.

Шаров вдруг почувствовал неимоверную усталость, словно на плечи, живот и ноги поместили по пудовой гире. На столе лежала холщовая сумка, он смахнул купюры в нее, плотно завязал и, прижав к груди, побрел в большую комнату. Замерев перед диваном, секунду спустя, он автоматически поднял его, положил деньги внутрь, закрыл и, накинув на себя плед, улегся сверху. Утро вечера мудренее. В таком состоянии он был бесполезен. А значит, как минимум пять-шесть часов сна ему были категорически необходимы.

Тяжелые свинцовые волны сна колыхались где-то совсем рядом. Он не видел их, но ощущал мрачную безразличную силу. Сквозь сон он как будто слышал лай собак и стрекот лопастей вертолетов, видел мотоцикл «Урал», похожий на тот, что был у командира части, фамилия которого вылетела из головы. Цепи солдат, прочесывающих шумящий лес, скользящие лучи фонариков, обрывки команд и стаи ворон над переломленной пополам сосной. А дальше — пустой безжизненный плац с повисшим флагом, за ним казармы, в которых спят дети. На одной из кроватей сидит женщина, которую он видел мельком, кажется, она руководительница одного из классов. Она не спит. Сидит напротив окна и смотрит немигающим взглядом в чернеющую пустоту.

Он поднимает взгляд, чтобы посмотреть, что она там увидела. Но внезапно женщина сильно вздрагивает, лицо ее перекашивается от страха, и она закрывает рот рукой, чтобы не закричать.

Шаров вглядывается в окно.

Он видит в нем… себя.

Глава 36

1941 год

— Молчите! — шикнула Катя, толкнув одновременно локтями Дениса и Петю. — Я сама буду с ними говорить!

Петя почувствовал, что вот-вот не выдержит и описается. Страх был настолько велик, что он совершенно забыл, как зовут его самого, где и по какому поводу они сейчас находятся. В голове звенела фраза: «Мы знаем, что вы диверсанты и лучше вам прямо сейчас признаться и сказать, где остальные участники вашей банды».

После этих слов мужчина в форме некоторое время стоял, раскачиваясь на носках, словно что-то обдумывая. Потом он закурил вонючую папиросу, а когда в комнатке стало совсем нечем дышать — спешно вышел, злобно бросив через плечо: «Вы у меня еще попрыгаете на допросе!» А спустя полчаса к их компании присоединились Денис и Давид. У Давида под глазом расплылся приличного размера фингал, а Денису снова выбили линзу на очках, отчего он чуть не плакал.

— Гады! — прошептал он. — Новые очки сломали!

— Тише, новые купим! — Света снова толкнула его в бок, но сделала это уже помягче.

— Нас будут пытать? — спросил Петя срывающимся шепотом.

— Ты что, дурак? — Катя повернулась к нему, отвесив легкий подзатыльник. — Советская милиция не пытает. Это в буржуазных странах заключенных помещают в нечеловеческие условия.

— Ну да, — тихо сказал Давид. — Чего тогда хватают?

— Просто ошиблись. Разберутся и отпустят, разве не понятно?

— Как они разберутся, если наших данных нигде нет?

Катя перешла на шепот.

— Я уже говорила. Мы встретились в лесу под Сосновкой. Вы бежали с… Можайска, родителей потеряли. Документы были у них. Теперь мы вместе эвакуируемся и будем искать ваших и моих родителей. Понятно?

Парни одновременно кивнули. Катя говорила дело. До Пети тоже дошел ее план, и он начал успокаиваться.

В этот момент дверь снова открылась. В помещение, похожее на карцер, вошел тот же мужчина в синей форме. Лицо его было хмурым, тревожным.

Он прошел к столу и уселся за единственный стул.

— Так… — протянул он неприятным высоким голосом. Петя сразу же почувствовал, что Катя ошибается. Их не отпустят. — Мы знаем, что вы участники немецкого диверсионного отряда. Вы помогли доставить в город шифровальный прибор для обеспечения связи фашистских лазутчиков. У меня к вам два вопроса. Кто первый ответит, тот получит снисхождение и не будет расстрелян согласно приказу сто шестьдесят девять о борьбе со шпионами, предателями и диверсантами.

Петя пошатнулся. Глаза заполнил едкий туман, живот вывернуло наизнанку. Он не видел ни серых стен жуткого барака, ни лиц своих друзей.

В ушах звенел холодный голос: «…БУДЕТ РАССТРЕЛЯН».

Не дожидаясь вопросов, он чуть было не шагнул вперед. Катя сжала его руку с такой силой, что хрустнули косточки.

«Мы из Можайска…» — вспомнил он ее твердый шепот.

— Итак, первый вопрос. Куда вы спрятали аппарат? И второй — сколько вас было и где остальные участники диверсионной группы?

Катя вскинула голову, вышла чуть вперед.

— Товарищ милиционер. Вы нас с кем-то путаете. Мы пионеры, я сама из Сосновки, а эти ребята бегут от фашистов из Можайска. Я… и они тоже… мы потеряли родителей, а теперь пытаемся отыскать их. Мы думали, сможем найти их на рынке.

Ребята закивали.

— Но там оказалось так много людей, что…

— Фельдман, веди арестованного! — крикнул мужчина в закрытую дверь и тут же, словно они стояли сразу за порогом, в комнату, споткнувшись вошел один мужчина с руками за спиной и затравленным взглядом, а за ним второй — молодой милиционер с едва заметными усиками на верхней губе. В арестованном мужчине они сразу же узнали… водителя грузовика, что подвозил их утром от Сосновки.

Мужчина выглядел перепуганным насмерть, и Петя подумал, что никогда ему еще не приходилось видеть настолько напуганных взрослых.

— Утром в своем грузовике вы подвозили этих граждан?

Водитель мельком посмотрел на ребят.

— Товарищ капитан, я не…

— Этих?

— Так точно.

— Сколько их было?

— Точно не помню…

— Придется вспомнить. Это участники немецкой диверсионной группы.

— Господи… а казались такими…

— Сколько⁈ — повысил голос следователь.

— Кажется… еще двое с ними было. Мальчик и девочка. Да! Точно, еще двое. Надо же, такие молодые, а уже…

— Вы уверены?

— Так точно, они вышли на базе, там начался погром, и я…

— У них с собой было что-то громоздкое? Какой-нибудь предмет?

— Нет. Точно не было. Я помогал им спускаться. Но я понятия…

— Фельдман, уведи его.

— Товарищ капитан, я же не…

Хлопнула дверь и в комнате воцарилась жуткая тишина.

— Еще двое… Значит, будете здесь сидеть, пока мы их не схватим. А потом вами займется отдел контрразведки НКВД. Там шутить не умеют, уж поверьте мне.

Петя почувствовал, как тонкая теплая струйка зазмеилась по ноге. Он не выдержал и готов был разрыдаться.

— Скорее всего, вас расстреляют. Военное время, скидки на возраст не работают. — Мужчина поднялся, сплюнул себе под ноги. — Мы поймаем этих двоих, а потом вы запоете. Все вместе или поодиночке, не имеет значения. Все расскажет. И пароли, и явки, и где спрятали устройство и своих пособников.

С этими словами он вышел. Лязгнул замок и снова наступила тишина.

— Дурак! — первой нарушила гнетущее молчание Катя.

Петя всхлипнул. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу и, хотя на темных штанах ничего не было видно, он знал, что рано или поздно его слабость вскроется. Не теперь, так потом.

Давид перекрестился. Его тонкие потрескавшиеся губы прошептали непонятные слова. Затем он повернулся к Пете и сказал спокойным голосом:

— Мы выберемся отсюда и попадем домой. Я знаю это.

— Как⁈ — Петю била дрожь. — Нас расстреляют. Он же сказал. Все у них сходится, даже шофера нашли…

Денис снял разбитые очки, повертел их в руках, затем снова водрузил на переносицу.

— Как будто кто-то все подстроил, вам не кажется?

Давид кивнул.

— И я даже знаю кто.

Они посмотрели друг на друга.

— Где Витя и Лена? — спросила Катя так тихо, что ее шепот можно было понять только по губам.

— Мы их потеряли. На рынке кто-то стрелял, началась паника, а потом нас схватили у входа, — также тихо ответил Денис. — Червякова мы не видели, но зато… кажется, я видел человека, который очень похож…

Где-то в отдалении хлопнула дверь. Катя приложила палец к губам.

— Все, молчим, — сказала она. — Чтобы они не говорили, мы не виноваты. Разберутся и отпустят.

— Очень пить хочется… — едва не плача, протянул Петя.

Катя оглянулась, но в камере кроме железного стола и стула вообще ничего не было. Тогда она подошла к двери и со всей силы забарабанила по ней руками.

Через пару минут дверь приоткрылась, в щелке показалось лицо молоденького милиционера.

— Чего тебе⁈ — сронил он грозным голосом.

— Принесите воды, пожалуйста. Мы хотим пить.

— Фашистским лазутчикам не положено! — отрубил он.

— Если мы умрем, толку от нас не будет.

Милиционер посмотрел на Петю, который в изнеможении склонился над столом.

— Ладно. Черт с вами.

Он закрыл дверь, а через пять минут на столе стояла железная кружка, до краев наполненная холодной, сводящий скулы водой.

Ребята по очереди сделали несколько глотков.

— Будем экономить. Неизвестно, сколько придется просидеть, — сказал Давид, поставил кружку на стол и присел на краешек скамейки.

Рядом примостился Денис. Скамейка была совсем крохотная, сидеть на ней было неудобно, но все же лучше, чем на холодном полу или железном столе.

— Почему ты сказал, что мы выберемся и попадем домой? Откуда ты знаешь?

Давид помолчал, прислушался к звукам, раздающимся за дверью, потом, не глядя на Дениса тихо сказал:

— Он мне сказал.

— Кто — он? — не понял одноклассник. — Червяков, что ли?

Давид покачал головой.

— Бог. Он рассказал, как все будет еще тем утром, в автобусе, когда мы ехали в часть.

— Бог рассказал? Как это? Его же нет! — Денис покачал головой.

— Тише! — шикнула Катя.

Давид шмыгнул носом.

— Я не заставляю тебя верить. Просто говорю, что он мне сказал.

— Верится с трудом… — понизил тон Денис. — Но, если честно… хотелось, чтобы так и было.

— Так и будет, — со спокойной уверенностью ответил Давид. — Катя, ты ведь тоже хочешь вернуться?

Девочка посмотрела на него странным взглядом.

— Я? — она осеклась. — Я… не знаю. Я думала, мне все это снится. И даже, когда я вас увидела там, у ручья, я не поверила.

— Не поверила, что мы из будущего? — спросил Петя, присев рядом.

— Нет… вы не поймете… я… мне раньше снились сны про будущее, похожее на то, как вы рассказывали. Я видела ребят, очень на вас похожих. У нас дома стоял цветной телевизор, у меня был кубик Рубика, мелки, резиночка, на которой мы прыгали во дворе с подружками и… еще брат… Саша… а потом я открыла глаза, и все это пропало, словно и не было. Меня приютили хорошие люди в Сосновке и постепенно я решила, что все это мне пригрезилось. Но продолжала ходить на тот ручей, притворяясь, что ловлю рыбу. А на самом деле, я все это время ждала. Кого-нибудь похожего на людей из моего сна.

— Что же ты… — потрясенно произнес Петя, — … что же ты раньше не сказала?

— Я боялась, что… вы испугаетесь. Подумаете, что я сумасшедшая. А еще, я решила, что вы простые пионеры. Только немного странные. Но сейчас куча странных людей, все странные! — она развела руками.

— Значит, ты тоже… — Денис снял разбитые очки, уставившись на Катю. — Оттуда?

— Получается, что да. — В уголке ее глаза сверкнула слезинка, но она быстро ее стерла.

— Боже… — вырвалось у Пети.

Давид улыбался уголками губ и когда Петя повернулся к нему, лишь коротко кивнул.

— И это тоже он тебе сказал? — Денис от этой новости, казалось, не мог прийти в себя.

— Да.

— Но… как?

Давид поднял взгляд к малюсенькому окошку, забранному решеткой.

— Испытайте самих себя, есть ли в вас вера… — сказал он.

* * *

Шаров очнулся внезапно. Судорожно вздохнув, он взмахнул руками и тут же схватился за голову. Перед глазами поплыл серый потолок. Острая боль резанула мозг, он скорчился в позе эмбриона и глухо застонал.

Зачем? Зачем я так вчера напился? — эта мысль всплыла откуда-то из небытия и повисла над ним немым укором.

— Господи!.. — прохрипел он.

Во рту пересохло так, словно он несколько лет провел в пустыне. Ощущение мерзкой кислятины, подымающейся из желудка, заставило его задержать дыхание. В сознании всплыл белый унитаз, — но что было до него, с чего началась и чем закончилась попойка, он вспомнить не мог.

— Зачем я пил это дерьмо? — вырвался у него не то всхлип, не то стон, а вслед за ним перед глазами появился серый покосившийся домина с заколоченными окнами.

— Вот черт! — Шаров в мгновение ока слетел с дивана и замер, прислушиваясь к посторонним звукам. Он тут же узнал комнату и вспомнил весь вчерашний день — все кроме денег.

Через щель плотной занавески пробивался хмурый день.

Он медленно перевел взгляд на потрепанный, с торчащими нитками диван, похожий на старого костлявого верблюда. Протянул руку и медленно приподнял переднюю часть.

Внутри лежала полотняная сумка. Он взял ее за ручки, ощутил тяжесть, вытащил наружу, а когда распахнул, увидел новенькие пачки ассигнаций.

Много, много денег.

Только теперь эти деньги были уже не так нужны, как тогда… или все-таки…

Подумав, Шаров вернул сумку на место, решительно поднялся и вышел из квартиры, закрыв ее на замок.

На десятый звонок за дверью соседа кто-то зашевелился.

Когда бледнопоганочный открыл дверь, Шаров ощутил стойкий кисловатый запах.

— А… это ты? — протянул тот. — Похмелимся? Что-то ты неважно выглядишь…

— На себя посмотри.

— Я боюсь. Мне нельзя пить с этими таблетками.

— Почему же ты пьешь? — спросил Шаров.

— Я всегда делаю то, что нельзя. Есть шанс получить то, чего другими путями добиться невозможно.

— Понятно.

Шаров прошел на кухню, увидел на столе бутылку вина и поморщился.

Не раздумывая, он наполнил стаканы. Один протянул соседу.

— А говоришь, не будешь. Ну, давай, за перестройку!

— Что?

— А… за перестройку нашего сознания.

Шаров внимательно посмотрел на соседа, но тот, слегка покачиваясь, опрокинул стакан в рот.

— Хорошо пошло!

— Слушай. Ты сказал, что вернуться никак нельзя.

— Ну да. Видишь мой черепок? Если уж это не помогло, то… ничего больше не поможет.

— Или есть способ? Даже самый бредовый или… например, такой, на который нужно много денег?

Бледнопоганочный медленно присел на табуретку и вытер рот рукавом рубашки.

— Странно, что ты об этом спрашиваешь.

— Почему?

— Потому что тех денег, которые ты тогда получил, вполне могло бы хватить… но… денег не нашли, ты тоже исчез. И все…

— Значит, есть способ?

— Не то, чтобы есть. Может, уже и нет. И тогда это был не способ, а… тебе зачем? — Лысый встрепенулся. — А-а! Так ты… хочешь…

Сосед разгадал его замысел.

— А чего не пьешь? Пей. Иначе разговора не выйдет.

Шаров приподнял стакан и сделал несколько глотков. На вкус вино было приличным, но какие же гадкие последствия…

— Во-от… молодец. — Лысый покачал головой. — Но только у меня, Андрюша, есть условие. Маленькое условие. Ты возьмешь меня с собой. Никак иначе. Или все, что тебе останется — з-з-з-з… — мужчина провел пальцем по бледно-розовому шраму на голове. — Но даже в таком случае ты не обязательно превратишься в дурачка и будешь продолжать все помнить. И это сожрет тебя постепенно… исподволь, когда ты будешь лежать в своей квартире, пялиться в потолок и вспоминать, как там все было хорошо и где ты накосячил, что оказался в этой заднице.

Шаров представил себе эту картину, поднял стакан и махом выпил остаток.

— То-то же. А теперь слушай. Есть одна маза, которую я не смог попробовать. Ты прав, не было таких денег. И украсть я тоже не смог, для этого нужно убить человека.

— Зачем убивать? — прервал его Шаров.

— А кто мне подобру-поздорову такие деньжищи отдаст?

— Ладно. Что за маза?

Шаров скользнул взглядом по убогому кухонному убранству. На широком подоконнике рядом с распахнутой хлебницей высилась целая гора лотерейных билетов. Часть из них была разорвана и половинки, словно обреченные крылышки валялись на полу.

— Когда я был в девятке, со мной лежал парнишка один. Он пытался покончить с собой, что-то там неразделенная любовь, я особо не вникал. И я всей палате, как обычно, травил байки. Ну ты меня знаешь… — сосед покосился на Шарова, как бы проверяя, считает ли тот его до сих пор психом, но Шаров лишь покачал головой. — По полной им заворачивал, и про компьютеры, и про полет на Венеру, и что вот-вот жизнь на Марсе будет обнаружена, и про Горбачева…

— Кого?

— Да это… писатель такой известный…

— Не слышал…

— Еще услышишь. Так вот, многие из этих психов будто бы верили мне. Даже не так. Мне казалось, что они тоже это видели. Конечно, такого не могло быть. Но… ощущение было. И я чувствовал, что, по крайней мере, я не одинок. Есть тут люди, которые разделяют мои… эм… фантазии, пусть даже и таким извращенным способом.

— И что дальше? — нетерпеливо перебил его Шаров.

— А… ну да! Короче, к этому мальчишке, лет двадцать пять было парню, приходил папаша…

— Почему было?

— Э… он потом из окна выпрыгнул. Собрать уже не смогли.

Шарова передернуло, и он пожалел, что спросил.

— Так вот, к нему приходил папаша. И как-то я заговорился, он сидел рядом на кровати своего сынка и тоже слушал, а потом кивнул мне так, мол, пойдем выйдем… мы вышли в курилку, и…

Шаров слушал его слова с любопытством и нарастающей тревогой. Тревога была неслучайной.

— А вдруг его там уже нет?

— Может, и нет. Война. Может, бомбой убило. Или ушел на фронт.

— Я буду не один.

— В смысле? За Анькой хочешь все-таки зайти?

— Нет… не за ней…

— А за кем⁈ — бледнопоганочный так удивился, что непроизвольно снова наполнил стаканы.

— Да есть у меня тут…

— Ты что… новую успел завести⁈

— Нет. То есть… да.

Глаза соседа выкатились от изумления. Он махнул свой стакан и подтолкнул Шарову, но тот наотрез отказался.

— У меня дела. Нужно еще много чего сделать, — он поднялся, обдумывая, как лучше поступить.

— А когда пойдем? — сосед тоже привстал, но тут же опустился на табуретку.

— Сегодня. Вечером. Смотри не напейся.

— Вот это да… — мужчина тут же протрезвел, провел рукой по шраму на голове, как бы проверяя, на месте ли тот. — А у тебя что… деньги, что ли есть? Я думал, ты…

— Это не твоя забота, — отрезал Шаров. — Ты должен доставить нас на место и познакомить с человеком.

— Это понятно.

— И смотри, без фокусов!

— Какие фокусы, Андрюха! Я ж не меньше твоего домой хочу! Горб… тьфу, Брежнев вообще мой кумир!

— Ладно. Значит, встречаемся у ворот.

— Да. Только скажи, кто еще будет. Мне надо знать.

— Обойдешься.

Сосед скорчил недовольную гримасу, но ничего не ответил.

Шаров вышел, аккуратно прикрыв дверь, отворил свою, быстро выпил горячего чая, отмачивая в кипятке найденные в кухонном шкафчике каменные сухари. Он вдруг почувствовал, что к вечеру все может решиться. И теперь, когда цель была так близка, он вспомнил про Аню. Что за девушка, которая так упорно его ждала? В его время ни с кем из противоположного пола длительные отношения не складывались — ему начинало казаться, что девушки встречаются с ним ради его славы и денег, и так оно, в общем-то, и было. А эта Аня продолжала интересоваться его судьбой, когда сам он пропал — ходила долго и… он опустил руку в карман и вынул стопочку записок. Развернул первую попавшуюся. Ровным округлым почерком там было написано несколько строк:

«Андрюша, я снова приходила к тебе сегодня. Прошло уже четыре месяца, как ты пропал. Я опять обзвонила все морги, была на приеме в НКВД, но никто не знает, где ты. Я продолжаю жить надеждой, что ты жив, и буду искать тебя, пока бьется мое сердце. Твой сосед чуть не затащил меня в свою квартиру, но я вырвала руку и убежала. Он какой-то странный и страшный. И говорит намеками, что ты больше никогда не вернешься. Оттуда, по его словам, не возвращаются. Знай, я люблю тебя больше жизни. Твоя А.»

Шаров прислонился к косяку. Руки его дрожали.

Он должен найти ее во что бы то ни стало. И забрать детей из дома. Других вариантов не оставалось.

В полной тишине он открыл дверь, спустился по лестнице и шагнул в серый октябрьский день. Времени оставалось совсем мало.

Глава 37

2010 год

Избу тряхнул сильный порыв ветра. С крыши что-то сорвалось, царапнуло по стене и брякнулось возле входа.

Лена вздрогнула, случайно задела стаканчик виски, и он опрокинулся под стол.

— Что значит, никого не нашли? — Шаров сделал шаг к старику.

Атмосфера и до того накалённая, заискрилась от напряжения. Виктору показалось, что сейчас полицейский схватит старика за голову, крутанет ее вокруг своей оси, раздастся хруст шейных позвонков и через несколько секунд все будет кончено.

Однако полицейский остановился в полуметре. Огромный боров напротив тщедушного тельца. Однако, как бы это странно ни звучало, опасность исходила именно от ссохшегося побелевшего профессора.

Шаров будто уткнулся в непробиваемую стену.

Петр, разинул рот и грузно повернулся.

— Как же мы тут сидим, если нас не нашли? Что-то вы, батенька, заговариваться начали…

Тень старика не шелохнулась.

— В воинской части не нашли. Их… то есть вас, нашли совсем в другом месте.

— Я же помню, как мы возвращались! — сказал Виктор. — Было много людей, нас укутывали в одеяла, давали пить горячий чай, вокруг суета, много военных и милиции, потом мы сели в автобус и…

— Вы не садились в автобус, потому что он сгорел. Его поджег отец одного из школьников, когда военные отказались сообщить, что происходит. Родители откуда-то узнали, что все сказанное им тем вечером было ложью. Скорее всего, проболтался кто-то пол линии партии, они ведь тоже были в курсе. Уже к пяти утра у ворот части начали появляться родители, до которых дошла весть, что детей ищут и не могут найти. К шести их было около пятнадцати человек. Но даже тех школьников, что мирно спали в казарме, им не показали. Боялись, что они выболтают о взрыве и паника разнесется по всей Москве, а потом и по стране. Этого нельзя было допустить.

— Какой ужас… — вымолвила Лена. — Что случилось с родителями, теми, что приехали туда?

— Сначала их попробовал убедить командир части, потом, когда атмосфера накалилась, к ним вышел какой-то невзрачный мужичок, скорее всего, из органов. А затем, когда полыхнул автобус, самых буйных скрутили и увезли, а с остальными…

— Что? — не выдержал Петр.

— Работал я.

— Понятно… — вздохнул Денис. — Вы им промыли мозги.

— Не совсем так… К тому же в части кое-что случилось и это сильно напрягло командование. Было решено запереть родителей в пустой казарме. Женщины вырывались, кричали, мужчины пытались их защищать, в общем, разговора не получилось. Пришлось силой вколоть успокоительное. А разговоры и другие методы убеждения оставить на потом.

— Что случилось?

— Сбежал командир разведроты. Самовольно покинул часть. С оружием. Обнаружили это как раз около шести утра. Но это еще были цветочки. В помещении клуба, где у капитана была фотолаборатория, нашли двух комитетчиков без сознания со связанными руками и ногами и кляпами во рту. Он вырубил двух кэгэбэшников и дал деру. Это уже было настоящее, грандиозное ЧП. Соответственно, его сразу связали с этим делом, мол, он был в сговоре… с вами, — Инин кивнул Шарову.

Полицейский усмехнулся.

— Знать не знаю никаких капитанов, зуб даю. Никакого сговора не было.

— Ну, вы как бывший следователь, понимаете, куда потянулись ниточки.

— Ясное дело. А чего ему не сиделось? Идиот, что ли, на контору руку поднимать… Не убил хоть?

— Нет. Слава богу, живы. Но никому от этого легче не стало. Наоборот. Тут уж по тревоге подняли весь округ, милицию, комендатуру, на дорогах выставили патрули, в общем… ситуация и до того непростая, быстро принимала совсем скверный оборот. На какое-то время даже о школьниках забыли. Проблемой номер один стал капитан разведроты, сбежавший с оружием под Москвой.

— Зачем? Совпадение? Что-то узнал?

Инин помолчал, потом едва заметно качнул головой.

— Его нашли через пару дней. Он сошел с ума.

Воцарилась тишина, в которой было слышно лишь завывание ветра за стенами полусгнившей избы, да шумное дыхание Петра.

— Что дальше? — нарушил молчание Шаров. Он отошел от старика, уселся на скамью и закурил, стряхивая пепел прямо на стол.

Профессор повернулся, оглядывая избу. Он что-то ищет, решил Шаров. Или делает вид, что ищет, потому что у него было достаточно времени найти здесь что угодно.

— В избе обнаружили ваши вещи. Хотя никаких следов собаки не взяли. Вы оказались в этом доме неизвестно как и почему и также таинственно пропали. Документы засекречены до сих пор, — с явным сожалением просипел старик. Он явно простудился, голос был глухой, свистящий, водянистые глаза выглядели покрасневшими и болезненными. Он походил на вампира, который ищет свой гроб, чтобы переждать день.

«Где-то здесь…» — расслышал Шаров едва уловимый шелестящий шепот и по его спине пробежал холодок.

У двери что-то лязгнуло. Шаров вздрогнул. Все мигом обернулись.

Это был Давид. Он нащупал дверной засов и с силой его задвинул, заблокировав тем самым дверь.

— Зачем ты закрыл нас? — быстро спросила Лиза. Ее голос казался напуганным.

— Снаружи сильный ветер, задувает, дверь болтается вот и закрыл, — ответил спокойно Давид.

— Давайте приступать, иначе мы тут замерзнем, — Виктор поднялся из-за стола. Рука Лены выскользнула из его руки. — Что нужно делать? — Он остановился рядом с Шаровым.

Профессор, зажатый в углу дома двумя мужчинами, принялся неловко отступать, пока не уперся в полуразвалившийся ящик, накрытый истлевшей мешковиной.

— Мой рюкзак… он… — Инин протянул руку, показывая на стол, и в этот момент зацепился ногой за торчащую из пола доску. Он тонко вскрикнул, а в следующее мгновение завалился прямо на ящик. Гнилая древесина с треском разломилась. Шаров заметил расширившиеся от ужаса глаза старика — тот взмахнул руками, пытаясь ухватиться за что-то в воздухе, но не найдя опоры — рухнул в ящик, точнее, то, что он него осталось.

Народ повскакивал с мест, силясь в полутьме разглядеть, что случилось.

Виктор направил фонарь на то место, куда упал старик, но его там не было.

Лиза вклинилась меж мужчин.

— Пропустите! Дайте… где он⁈ — вскрикнула она хриплым голосом, когда на месте ящика увидела черную дыру.

Виктор переступил с ноги на ногу, как бы проверяя прочность пола. Половицы скрипнули, но выдержали.

Шаров кивнул в сторону ящика.

— Посвети правее!

Он отошел в сторонку, зацепился за ту же доску, что и профессор и чуть не рухнул следом. Лиза, оказавшись спереди, с трудом удержала огромную тушу полицейского.

— Что это? — спросил Петр, заглядывая в неровную дыру, возникшую на месте ящика.

Откуда-то снизу послышался едва уловимый стон.

— Помогите… черт… кажется, я ногу сломал…

— Лучше бы ты шею сломал, — злобно бросил в темноту Шаров.

— Значит, он искал это подполье, так, что ли? — спросил Денис.

— Получается, да, — ответила Лена. Она с опаской приблизилась к краю дыры и посмотрела вниз. — Вить, посвети.

Луч света нырнул в черноту, в самой глубине которой что-то двигалось.

— Эй, ты там? — бросил вниз Шаров. — Может захлопнем его тут и дело с концом? — нарочито громко сказал он, обернувшись.

— Не-ет… стойте!

— А я бы закрыла без раздумий, — твердо сказала Лена.

— Он нам еще нужен, — Лиза покачала головой.

— Это еще неизвестно — кто кому нужен, — с сомнением произнес Давид. Все это время он стоял в сторонке и наблюдал за происходящим, периодически оборачиваясь на дверь.

— Чего ты там стоишь? — спросил Денис.

Давид проверил засов и только после этого отошел от двери.

— Мне кажется, мы тут не одни, — шепнул он? поравнявшись с Денисом. — Плохо, что оружия никакого нет.

— У Шарова пистолет, — тихо ответил Денис. — Нужно его предупредить.

— Ладно, что будем делать? — осторожно ступая, Виктор обошел дыру.

— Надо его вытащить, — сказала Лиза.

— Не-ет… — снова раздался голос снизу.

— Что — нет? — терпение полицейского, кажется, подходило к концу.

— Спускайтесь сюда, — прошелестел старик. — Захватите рюкзак и спускайтесь.

— Еще чего! — Петр передернул плечами. — Мне и тут страшно, а туда я точно не полезу.

— Сюда… — снова произнес старик и Шаров почувствовал, как по спине поползли мурашки. Ему начинало казаться, что когда-то, в каком-то далеком расплывчатом сне он был в этом доме. И не просто был…

— Здесь… вы прятались здесь. Все вместе.

Луч фонарика выхватил белое лицо старика. Оно казалось мертвым. Седые, почти прозрачные волосы, похожие на тончайшую паутину, колыхались вокруг его головы.

— Господи… — Лена отвернулась от этого отвратительного зрелища.

— Надо лезть, — сказал Виктор и взял ее за руку. — Ты же знаешь, что надо. Раз мы пришли сюда. Вот оно то, что мы искали. Или он искал. Спускаемся и не паникуем. Мы должны контролировать ситуацию, чтобы не происходило.

Он заметил, что Денис что-то шепнул на ухо Шарову и тот едва заметно кивнул.

— Какая там глубина? — Петр покосился на дыру. Было видно, что в нем идет борьба.

— Метра два с половиной, — ответил Шаров.

— И как…

Давид протянул веревку.

— Лежала в кладовке.

— А если порвется? — Петр покачал головой. — Как мы вылезем?

— Скинь туда пару стульев на всякий случай, а веревку покрепче привяжи к чему-нибудь здесь, — Виктор оглянулся и увидел металлический крюк, выступающий из печи. Он потрогал его, крюк сидел мертво. — Вот за него и вяжи.

Когда все было готово, стулья спущены, Виктор напялил рюкзак, протянул фонарь Шарову и уцепился за веревку. Руки словно ждали этого момента. Он тут же вспомнил, как ловко лазал в школе. Он обернулся. Девушка во все глаза смотрела на него.

Веревка натянулась. Он скользнул в черноту.

Некоторое время снизу не раздавалось ни звука. Веревка ослабла, а затем и вовсе повисла в руках Шарова.

Ветер с силой ударил в заколоченное окно. Оно вздрогнуло, но выдержало.

— Все нормально. Он здесь, — послышался голос Виктора. — Эй, ты живой?

В ответ раздался кашель.

— Спускайтесь, только не спешите. Здесь глубже, чем я думал.

Шаров кивнул Лизе.

— Давай, вперед.

— Почему я?

— Потому что я так сказал.

Лиза сверкнула глазами, но потом подошла к дыре, взялась за веревку и скользнула вниз.

Когда вся команда спустилась, Шаров вернулся к двери? проверил засов, прислушался к завываниям ветра.

— Черти что… — сплюнул он под ноги. Пистолет под мышкой, конечно, придавал уверенности, но ничего не гарантировал. Так же как и пакетик с бриллиантами. Если кому-то придет в голову замуровать их в подвале, сделать это будет проще простого — отвязать веревку и прикрыть дыру чем-нибудь тяжелым. Однако, почему-то не этот очевидный факт пугал его, а предстоящее действо, задуманное сумасшедшим профессором. Если что-то пойдет не так, вкусить все прелести богатой жизни, чудом выпавшие ему на старости лет, будет уже некому.

Некоторое время Шаров стоял, переминаясь с ноги на ногу. Он мог бросить их всех, открыть дверь и уйти — никто и никогда в жизни не отыскал бы его. Тем же вечером он купил бы билет на самолет куда-нибудь в Азию и там растворился среди местных пальм и экзотических красоток. Денег, которых он мог выручить за продажу камней, хватило бы до конца жизни.

Но тогда он никогда не узнает…

— Вот же черт! — выругался он, развернулся и направился в угол избы.

— Что так долго? — покосился на него Петр, когда Шаров коснулся ногами земляного пола.

— Пописать ходил, — язвительно буркнул полицейский и сразу же пожалел.

— А я забыл… — вырвалось у Дениса.

— Теперь придется потерпеть, — Петр посмотрел на старика, которого Виктор оттащил к стене и усадил на обрывок грязной ткани.

— Я-то потерплю, лишь бы он коней не двинул, — ответил Денис.

— За меня не беспокойся. Не двину, — проскрежетал зубами старик. В его словах было что-то вызывающе дерзкое, будто бы это не он там полулежал, покалеченный, в куче гнилого тряпья, а они, молодые и здоровые.

— Ну-ну… — сказал Денис, и голос его слегка дрогнул.

Они расселись напротив профессора — неуклюже двигая ящики и старые стулья — пока все, наконец, не пристроились. Шаров покосился на едва заметное отверстие в потолке. Чувство, что кто-то оттуда за ними наблюдает, не покадило. Однако, ни шагов, ни других посторонних звуков он не улавливал, а зайти в дом совершенно беззвучно было невозможно.

С трудом оторвавшись от назойливой мысли, он направил фонарь на старика. Оказалось, что в темноте тот поднялся со своего места. Не увидев мужчину у стены, Шаров резко потянулся к пистолету, но уже в следующую секунду фонарь осветил профессора, который, подволакивая ногу, направлялся к рюкзаку в центре импровизированного круга. Повозившись с замком, он вытащил изнутри оранжевую пластиковую коробку. В полной тишине открыл ее. Внутренности коробки были разделена на ячейки. Шаров успел посчитать, что этих ячеек ровно столько, сколько было людей в подвале. То есть, восемь. В каждой ячейке лежало по одной пилюле.

«Хорошо хоть, не укол», — промелькнуло в голове слабое утешение. Чего-то такого он и ожидал. Вопрос теперь заключался в том, проснутся ли они после употребления препаратов или останутся здесь, пока не истлеют.

Петр покачал головой.

— Э не… Я… не буду.

— Будешь, — отрезал старик. Он выудил из рюкзака пластиковую бутыль с водой.

— Сначала объясните, что это, — сказала Лиза.

— Времени нет думать. Осталось… — Инин взглянул на наручные часы. Старые электронные часы, таких уже давно никто не носил. — … двенадцать минут.

— Пока не скажешь, что тут происходит, с места не сдвинусь и глотать твой яд точно не буду, — Шаров вперился в рукав куртки старика, под которым исчезли часы.

— Я не смогу объяснить понятно…

— Ты попытайся, — Петр пожал плечами, затем полез в свою сумку и через пару секунду в его руках показалась початая бутылка виски. — Кому еще налить, а то я замерзаю.

— Это нельзя смешивать с… препаратом.

— Погоди… — Лена положила руку на локоть одноклассника.

Петр замер.

— Есть небольшая надежда… что разработанный мной препарат поможет альфа-волнам вашего мозга синхронизироваться с колебаниями таких же волн школьников. И вы… в каком-то смысле сможете с ними даже общаться. Кто-то из вас, у кого частота попадет в резонанс с его… с ним самим в прошлом, передаст сообщение.

— Какое?

— Что нельзя возвращаться в дом. Когда они будут рядом, их накроет бомба… все погибнут.

Лена и Виктор переглянулись. Петр невольно вернул бутылку назад в сумку.

— А если мы не сможем? Если… не состыкуемся, или… как это называется?

— Для этого мы и собрались все вместе. У кого-то должно получиться.

— А тебе-то что с этого? — Шаров никак не мог отделаться от наваждения в виде часов. У него было стойкое ощущение, что когда-то давно у него были похожие часы. Только… куда они делись? И были ли вообще?

— Мне? Простите за прямоту, но это моя Нобелевская премия.

— Вот же жук… — вырвалось у Дениса. — Значит, мы твои подопытные кролики?

Инин пожал плечами.

— Баш на баш. Я делаю открытие мирового масштаба, а вы не погибаете в сорок первом.

— Таблетки одинаковые? — Шаров кивнул на лоток.

— Да, абсолютно.

— Тогда тебе придется выпить первым. Причем ту, что дам тебе я.

Инин протянул Шарову коробку.

— Идет.

Наступила гнетущая тишина. Шаров медленно взял оранжевый лоток, повернулся спиной к старику и посмотрел на притихшую компанию.

— Ну что? Я так понимаю, мы пришли сюда именно за этим. Если этот гад хочет нас уморить, пусть сдохнет первым. Я уверен, что кто-то из вас приволок за собой охрану, которая шла за нами по пятам… — он посмотрел на Лизу, но та и бровью не повела. — Думаю, нас откачают через полчаса или сколько времени будет ждать охрана, пока не перероет весь дом. Да и не похоже, что этот придурок решил таким способом покончить с собой.

Майор провел пальцами по холодным ячейкам, наугад вытянул пилюлю, затем повернулся к старику.

— Держи. Единственное, я хочу, чтобы ты знал. Будет у тебя нобелевка или не будет, я засажу тебя туда, где тебе самое место.

Старик кивнул. Глаза его угрюмо блестели.

— Мое открытие… важнее всего, — просипел он.

— Ну да, конечно. Пей, чтобы я видел. — Шаров отдал ему пилюлю.

Инин аккуратно положил ее в рот, отвинтил крышку бутылки…

— Эй, стой, я после тебя из горла пить не буду! — вскрикнул Петр, мгновенно достал из сумки пластиковый стаканчик и протянул Шарову.

Полицейский едва подавил смешок.

Старик, казалось, не слышал их разговора. Он сидел с полуоткрытым ртом. На желтоватом языке лежала таблетка.

— Держи, — Шаров протянул ему стакан шипящей воды.

Профессор взял стакан, задержался буквально на мгновение, затем глотнул таблетку и запил ее водой. Кадык на дряблой шее дернулся вверх-вниз, потом замер.

— Это будет что-то вроде сна, — сказал он и откинулся на стену. — Сна наяву. — Глаза его начали стекленеть. Он повернул голову налево, потом направо, будто бы что-то искал. — Ищите себя и постарайтесь вступить в беседу. Это будет казаться стран… ным… н… но… э-э… ша… нс…

Голова безвольно повисла на шее, хотя глаза оставались открытыми.

— Вот же черт… — пробормотал Денис. — Он… он жив?

Шаров пощупал сонную артерию. Она пульсировала слабо, но ритмично.

— Жив. Он в хорошей отключке, но пока жив.

— Может… ну его? Пусть сидит тут. Накроем его, оставим даже виски. Проснется, поймет, что мы в такие игры не играем, и поедет домой к внукам, — сказал медленно Петр.

Шаров подошел к старику, поднял рукав, отстегнул часы и рассмотрел их при свете фонаря.

— Это ваши часы, — вдруг сказала Лена. — Вы отдали их Вите, когда ушли. Хотя сначала обещали Червякову. У них там есть мелодия «Подмосковные вечера» и «День победы».

Шаров сам не зная как, одновременно нажал несколько кнопок, и часы запищали всем известную мелодию, от которой у него сжалось сердце. Он вспомнил ее. Вспомнил часы, вспомнил, как они бежали по тропе до озера — вспомнил, как вздыбилась черная гладь и все померкло.

Он посмотрел на старика, укравшего их воспоминания. Морщинистое лицо разгладилось и будто бы помолодело. Старик улыбался уголками губ, словно кого-то увидел.

— Что бы это ни было, мы должны… — сказал Шаров, кинул пилюлю в рот и запил водой. — Будь что будет.

Он грузно привалился к стене. Голова оставалась холодной, но мысли будто притупились, сделались вялыми и расплывчатыми. Подошел Давид, взял пилюлю и выпил одним глотком.

Петр вздохнул.

— Вот же дрянь-то какая! Куда же я впутался…

За ним таблетку выпила Лиза. Денис присел рядом с ней.

— Не больно? — спросил он.

Лиза покачала головой. Глаза ее оставались ледяными. Он поморщился и последовал ее примеру.

Виктор взял пилюлю, протянул Лене.

— Давай. Встретимся на той стороне.

Она кивнула.

— Только найди меня.

— Обязательно. Я обещаю.

Когда подвал затих, Виктор взял последнюю пилюлю, положил на язык и опустился рядом с Леной.

— У всего есть начало, а значит, должен быть конец, — сказал он.

Глотнув холодной воды, он взял Лену за руку.

— Не отпускай меня, — прошептал он, глядя в ее остекленевшие глаза.

Глава 38

1941 год

Лена, вращавшая головой в поисках знакомых лиц, вдруг остановилась, сощурилась (так Вите показалось, хотя он всегда думал, что у нее отличное зрение), затем медленно повернулась к нему.

— Ты слышал? — прошептала она.

— Что?

Весь рынок был заполнено гомоном, криками, болтовней и суетой — выделить в этой какофонии какой-то особый звук у него бы не получилось, даже если бы он очень постарался и, как любила говорить физичка, «сосредоточился».

— Мне кажется, это Денис кричал! Смотри, там! — Лена показала рукой в сторону входа на рынок. Витя мотнул головой. Он успел заметить, как под полукруглой в виде арки вывеской «Преображенский рынок» расступилась и тут же сомкнулась серая толпа. Женщины в платках зашептались, а старики и редкие мужчины поспешили отвернуться. Вездесущая пацанва, повисшая на воротах, указывала руками на дальний конец улицы и с жаром обсуждала происшедшее.

— Поймали шпионов!

— Ловко они их схватили! Видел, какой он прием применил?

— Обычная подсечка, дурында! Тоже мне, прием!

— Наверное, повели в отделение! Айда, посмотрим!

— У того, в пиджаке пистолет был! Когда бандит его увидел, сразу успокоился!

— То-то я смотрю они странно одеты были! Точно шпионы! Я видел, как они кучковались там!

Витя сжался. Лена стиснула его руку.

Зычные голоса, стараясь перекричать толпу, продолжали комментировать увиденное.

— Командир ихний сказал, что может тут еще кто-то есть.

— Еще шпионы?

— Ага!

— Айда искать! Кто первый найдет, тому медаль!

— Орден!

Пацаны послетали с ворот, их место тут же заняли другие и принялись озираться, держа грязные измазанные руки у козырьков, сдвинутых на ухо восьмиклинок.

— Ну че, Жека? Видишь шпионов?

— Неа! Хотя… постой-ка…

Витя отвернулся. Ноги дрожали. Сердце зашлось гулкими, отдающими в виски ударами. Ему казалось, что весь рынок уставился на них.

— Дениса схватили.

— Наверное. И Давида тоже.

— А где же Петя с Катей?

Они посмотрели друг на друга. Ужасная догадка пронзила мальчика.

— Ведь они пошли в эту… милицию…

— Да.

— Что же это…

Мимо пронеслась ватага пацанят. Перекрикивая друг друга, они рассекали воздух ветками и палками. У самого рослого Витя заметил блеснувший нож.

— Отвернись, — дернула его Лена.

Они стали друг к другу лицом, и Витя сделал вид, что застегивает пуговицу на ее куртке. От Лены пахло чем-то домашним. Он закрыл глаза и на мгновение оказался в своем мире, в котором, конечно же, происходящее вокруг было бы совершенно невозможно.

— Разве? — вырвалось у него.

— Что?

Витя посмотрел прямо в ее глаза — они были так близко, огромные зеленые глазищи, в которых он сразу же утонул. Но теперь она держала его за руки, была рядом, была… с ним! Он судорожно вздохнул.

— Они… они убежали.

— Да? — Лена тоже смотрела на него не отрываясь.

Витя кивнул. Он боялся дыхнуть, боялся спугнуть момент и все, что было в этом моменте между ними — трепетное, смутно манящее и неуловимое.

— Я… — начал было он, но Лена поднесла ладошку к его губам и прикрыла их.

— Скажешь, не сбудется, — сказала она.

Она была права, потому что — тоже… хотела сберечь это.

Кто-то толкнул его сзади, и Витя налетел на девочку. Она едва не упала на прилавок с белыми разрубленными костями. Продавщица в цветастом платке недовольно высморкалась.

— Идем, идем быстрее, — Лена схватила его за руку.

Впереди, метрах в двадцати темнел сарай, от короткого разило навозом. Народу там было сильно меньше. Не доходя до сарая, люди разворачивались и старались побыстрее уйти от вонючего места.

— Спрячемся за ним, — шепнула Лена. — Там никого нет и видно половину рынка.

Витя повернулся, окинул сметливым мальчишеским взглядом неказистое строение. Ему показалось, что в узкой щели под верхними бревнами, сделанной, видимо, для проветривания что-то мелькнуло. Однако дневной свет не позволял увидеть, что творится внутри сарая. На первый взгляд предложение Лены выглядело здраво и возле строения, похожего на какой-то хлев или курятник, действительно никто не стоял, и торговля там не велась. Брезговали. Точно так же, как и в его время народ брезговал ходить тропой позади гаражей, хотя она позволяла прилично срезать до остановки транспорта. Уж больно сильно там воняло отбросами, гниющей ветошью и еще черт знает чем.

Они подошли к сараю. Витя украдкой посматривал на узкое, похожее на амбразуру, продолговатое окошко под крышей и его не покидало ощущение, что на них кто-то смотрит.

— Давай спрячемся в сарае, — шепнула Лена. — Смотри, замка нет. Дверь, скорее всего, открыта. Будем оттуда смотреть, пока не увидим их. И никто нас не найдет!

Ему очень не хотелось туда заходить. Тревожное ощущение усилилось.

— А если нас закроют, как мы выберемся? — нашелся он, вспомнив, как однажды кто-то запер его в школьном туалете после второй смены и ему пришлось выпрыгивать из окна (хорошо, что туалет был на первом этаже), потому что на стук никто не отвечал. Это было очень страшно. Тогда он подумал, что это проделки Червякова и его дружков, уж больно хитро они поглядывали на следующий день.

— Я об этом не подумала.

Озираясь, они остановились в паре метров от сарая.

— Я никого не вижу, — сказала Лена, вглядываясь в однообразную толпу.

— И наших тоже нет, — ответил Витя.

— Погоди… — прошептала Лена.

— Что?

— Милиция! Они идут сюда! Смотри, что-то спрашивают у пацанов на воротах!

Витя всмотрелся. От волнения у него расплылось в глазах, и какое-то время он не мог сфокусироваться, а когда заметил людей в синей форме и фуражках, ноги подкосились. Ему почудилось, что пацанята, свисающие с ворот, показывают прямо в их сторону. В любом случае нужно было что-то делать. Через пару минут патруль будет здесь и тогда… у него засосало под ложечкой.

В отчаянии он оглянулся на сарай. Дверь, возле которой лежало несколько сухих лепешек и грязных пучков соломы оставалась единственным спасением.

— Бежим! — он схватил Лену за руку. — Быстро, в сарай!

Завернув за угол, он дернул ручку, умоляя, чтобы дверь оказалась не заперта. Сначала она не поддалась. Доски довольно плотно примыкали друг к другу. Витя поднатужился, взялся за ручку двумя руками.

— Давай! Открывайся, зараза!

Дверь, скрипнув, отошла. Навстречу им пахнуло ядреным запахом навоза.

Витя посторонился.

— Быстрей! — он легонько подтолкнул Лену к черному проему. Она набрала в легкие воздуха и шмыгнула внутрь. Притворив дверь, Витя шагнул за ней. Густая темнота накрыла их с головой. Не было видно ни зги. Через мгновение где-то в углу послышалось тихое похрюкивание и у Вити от страха зашевелились волосы на затылке. Он протянул руку, нащупал руку Лены и притянул ее к себе. Они прижались друг к другу.

Сквозь бешеный стук сердца он не сразу расслышал шевеление справа, и даже когда показавшийся знакомым голос насмешливо произнес: «А вот и наши пионеры», Витя продолжал думать, что это его фантазия да голос страха, вырвавшийся наружу играют с ним в странную игру.

* * *

«Только обязательно купи свежего мяса! Не знаю, где ты его возьмешь, но это не мои проблемы. Ищи где хочешь. Лучше, конечно, баранина, но если нет, пойдет любое, лишь бы свежее. И не курица. Куры, по его словам, бесполезные птицы» — слова бледнопоганочного еще долго звучали в его голове. Он не мог понять их смысл, и какое-то время думал, что сосед просто решил над ним поиздеваться.

«Слышишь? Без мяса можешь даже не приходить».

Шаров хотел спросить, в своем ли уме сосед, но решил, что вопрос будет звучать не слишком вежливо. Да и не в том он был положении, чтобы сомневаться. Надо, значит, надо. В конце концов, если подумать, мясо сейчас было на вес золота.

Стараясь не угодить в грязь, пружинящей походкой спортсмена он шел вдоль улицы, где когда-то провел довольно длительное время, и, как выяснилось, жил. При свете дня приземистые двух- и трёхэтажные жилые дома выглядели гораздо хуже, нежели ночью. Серые, невзрачные, покосившиеся бараки — в его время таковых в Москве почти уже не осталось.

Он миновал закрытую почту, за ней какой-то склад с колючей проволокой поверх бетонного забора — ночью всего этого не было видно. Кажется, склад принадлежал картонной фабрике. Он вдруг вспомнил, как таскал в пункт приема вторсырья связанные пучки макулатуры.

За складом в приземистом кирпичном здании находился магазин, который также был закрыт и, более того, — заколочен.

А дальше, за поворотом вновь потянулись однообразные бараки. Редкие прохожие, уткнувшись взглядом в землю, старались пройти и исчезнуть как можно быстрее.

Возле одного из таких бараков он увидел старуху, которая тщетно пыталась вытащить из подъезда тяжелый ковер. Одним краем тот уцепился за верх дверной коробки, другим — за ступеньку изнутри. Обхватив руками перевязанную бечевой тубу, старуха не могла сдвинуться ни вперед, ни назад.

Шаров поспешил на помощь. Он легонько отодвинул женщину, напрягся, потянул ковер на себя и с трудом вытащил его наружу.

— Ох, спасибо, добрый чел… — она всплеснула руками. — Андрей⁈ Андрюша, это ты? Глазам своим не верю…

Женщина попятилась, качая головой из стороны в сторону, будто увидела привидение.

Шаров уложил ковер на деревянную скамью возле подъезда.

— Э… да… то есть…

— Как же это… — сказала она. — Ты ведь… умер.

— Умер? — повторил он. — Когда?

Она стояла белая, как гипсовая плита, и переводила взгляд то на свой ковер, то на Шарова.

— Так… признали тебя в июне… умершим. Аня так сказала. Она ж к тебе ходила все, пока ты…

Шаров ощутил странный холодок в животе.

— Аня? — спросил он чуть слышно. Голос стал хриплым и предательски задрожал. Хоть убей, но припомнить старуху он не мог, хотя голос ее казался смутно знакомым.

— Анечка… твоя…

Шаров попытался собраться, дыхание сбилось, мысли из последовательных и четких команд превратились в хаотичный клубок. Он чуть не пустился наутек, и с большим трудом удержал себя на месте.

— Аня… где она? — спросил он, уставившись в истерзанную дверь подъезда.

Старуха покачала головой.

— Что ж ты ее бросил… она так тебя любила…

В ее голосе сквозила какая-то бездонная обреченность и укор.

— Я… я не бросал, тетя Тамара! — выпалил Шаров и холодок, до того прячущийся в самом низу живота, вдруг разлился по всей грудной клетке, просквозил по позвоночнику и ткнул холодной иглой в сердце.

— Тетя Тамара… — горестно вздохнула она. — В больнице твоя Аня… не выдержала. — Она сжала губы. — В июне увезли после того, как отнесла тебе записку, а потом объявили тебя… умершим. Все ждала, носила эти записки, говорила я ей…

— Что говорили? — деревянным языком спросил Шаров.

Старуха махнула рукой.

— Что говорила, то прошло. Помоги ковер на каталку закрепить.

Только теперь позади скамьи Шаров увидел импровизированную тележку, сделанную, видимо, из детской коляски.

— Куда вы его везете?

— На рынок, — буркнула старуха. Она, видимо, была не рада, что встретила его и сказала лишнего. Но Шаров не отставал.

— Преображенский, что ли?

— Он.

— А мясо там можно купить?

— И мясо, и кости. Здоровье только не купишь.

Шаров залез во внутренний карман куртки, нащупал несколько купюр и протянул старухе.

— Держите, тетя Тамара. Не надо вам никуда ездить. Оставьте ковер дома. Он же вам от матери достался, а ей от деда, что привез его из Константинополя.

Старуха недоверчиво взглянула на него. В глазах ее стояли слезы.

— Ты… помнишь?

Он кивнул.

— Я… ее не бросал. Вы же знаете. Так… получилось. Возьмите.

Она протянула дрожащую руку.

— Здесь… слишком много. Оставь.

— Нет, это все вам. У меня еще есть.

Шаров подхватил ковер и пока женщина не опомнилась, поднял его на третий этаж, где поставил возле квартиры с номером 8.

Когда он спустился, тетя Тамара, сгорбившись, сидела на скамейке.

— Я утешала ее как могла. Говорила, он вернется. Он тебя не бросит. До последнего утешала. Но девочка не выдержала. В Воронцовской психушке она. Там ее ищи.

— Спасибо, тетя Тамара.

Она подняла на него полные слез глаза.

— Где же ты был, Андрюша…

Шаров отвернулся и быстром шагом пошел прочь.

Уже пройдя метров двадцать, он обернулся и увидел, что она смотрит на него.

— Я найду ее, тетя Тамара, — крикнул он. — Я вам обещаю!

Сердце бешено колотилось. Он свернул в узкий проход между двумя бетонными заборами, вышел на мехдвор, заполненный сломанной техникой, пересек его наискось. Тощая собака в будке слабо тявкнула, но Шаров даже не повел ухом. Ноги несли его по тропе, которую он не помнил. Он шел уверенно и быстро, пружинящей спортивной походкой. Он бы побежал, но не хотел привлекать к себе внимание, хотя вместо спортивного костюма и кроссовок «Адидас» на нем был ватник серого цвета и черные ботинки, которые сели на ногу идеально. На голове невзрачная шапка.

Теперь он не чувствовал себя белой вороной, он был в своем мире и в свое время.

* * *

Мужчина перевернулся на бок. Мучительный, протяжный стон вырвался из его легких. Подтянув ногу, он подставил локоть и попытался сесть. С третьего раза получилось. Голова раскалывалась. Каждый сантиметр тела пронизывали жгучие расплавленные иглы. Сердце бешено стучало.

Рука вдруг дернулась к внутреннему карману куртки.

— Фух! Слава богу! — вырвалось у него. В следующую секунду он зажмурился от боли. Легкие горели.

Морщась и постанывая, он осторожно достал спичечный коробок, легонько потряс его, а затем прислонил к уху.

В ответ была лишь тишина.

Он покачал головой.

— Нет… этого не может быть! — забыв о боли, он выпрямился, взял коробок двумя руками и, удерживая его возле глаз, медленно приоткрыл.

Огромный шершень сидел на дне и смотрел на него своими черными бусинками-глазами.

— Ну же! Ну! — воскликнул мужчина. — Скажи, что мы дома! Скажи! — Он слегка подул в щелку.

От дуновения шершень дернулся и, словно очнувшись от анабиоза, расправил крылышки и затрещал ими что есть силы. Маленький коробок завибрировал так, что Гром едва не выронил его из рук.

— Слава богу! — выдохнул он и прижал коробок к груди. Глаза мужчины смотрели вверх, туда, где в круглом отверстии плыли и громоздились одна на другую серые тучи, а в отдалении громыхала батарея зенитного расчета.

— Я дома… — едва заметная слезинка выкатилась из его глаза и скрылась в густой щетине.

Некоторое время он сидел, собираясь с мыслями. Сколько раз он представлял себе это мгновение. Получится или нет? Что будет дальше, как он поступит, куда пойдет? На мгновение мысли вернулись к дочке, он почувствовал, что был к ней слишком холоден, слишком несправедлив — но иначе было нельзя. Если бы она к нему привязалась, он бы себе этого не простил. И теперь, когда ее жизнь висела на волоске, он должен был сделать все от него зависящее, чтобы…

Откуда-то издалека прилетели голоса. Они становились громче. Гром с трудом поднялся на ноги, выудил из кармана крюк с длинной веревкой, и одним броском зацепил его за железную скобу колодца в трех метрах над собой.

«Нужно поторапливаться», — подстегнул он себя, взялся за веревку и пополз вверх. В спине, в том месте, куда когда-то давно ему всадили несколько раз нож, кольнуло, но он знал, что на этот раз крови нет. Фантомная боль на месте глубоких шрамов и больше ничего.

Скорее всего, шайка бандитов давно скрылась, хотя… чего им бояться? Бросили его умирать в колодец, а сами вернулись на рынок — ни милиции, ни дружинников — вытворяй что хочешь. Грабь, убивай, насилуй! Ваше время пришло!

«А хрен там!» — процедил Гром. — «Это мы еще посмотрим, чье пришло…»

Он дотянулся до ржавой скобы, подтянулся, боль прошила правое предплечье — он вспомнил, что ему полоснули по руке и рассекли сухожилие.

— Держись, Гром, атаманом будешь! — проскрипел он зубами, подтянулся и схватился за следующую ступень.

— Его, кажись, туда кинули, надо посмотреть!

— Я боюсь, Саня…

— Может он еще живой! Надо помочь!

— Ты видел этих бандюков? Они нас потом порежут, глазом не моргнут.

— Не ссы, Колян. Я сам посмотрю, а ты на стреме будь, чтобы они не вернулись. Это же милиционер был, ты что, не узнал?

— Я думал он тоже бандит.

— Ты дурак, это же Гром! Его все местные хулиганы боятся!

— Т…ш…ш! Кто-то идет.

Наступила тишина.

Гром вскарабкался на пару ступенек. На лбу выступила испарина. Руки дрожали. Состояние было как с жуткого похмелья. Сейчас бы папироску… он зажмурился, перевел дух, потом снова заработал руками.

Когда до края оставалось всего ничего сверху вдруг показалось худое мальчишеское лицо, испещренное веснушками. На щеке виднелась царапина, а глаза горели любопытством и затаенным страхом.

Они встретились взглядами.

Некоторое время паренек смотрел прямо на него не в силах вымолвить ни слова.

Гром медленно поднял палец к губам.

— Т-с-с! — прошипел он.

— Дядя Гром… — одними губами проговорил пацан. — Вы… вас же убили…

Гром едва заметно усмехнулся.

— Промазали. Не дергайся, не делай резких движений. Просто поднимись, подойди к своему другу и скажи, что в колодце очень темно и ты ничего не заметил.

Продолжая таращиться, мальчик кивнул.

— Сколько их было? Ты видел?

— Трое. Они вытащили вас из свинарника через кусты и поволокли сюда. Я так и понял, что хотят вас скинуть. Но сам испугался идти, пока за Колькой сбегал, это наш почтальон сейчас, вместо бати письма разносит.

— А тебя как звать?

— Саня.

— Молодец, Саня, ты смелый парень. А теперь сделай, как я говорю. И никому ни слова. Это твое задание!

— Есть, товарищ старший лейтенант!

Гром протянул руку и пожал тонкую, но крепкую ладонь.

— Саня, ну что там? Мне страшно…

— Иду!

Мальчик кивнул на прощание и пропал.

— Ничего там не видно, я смотрел. Если бы человек был, я бы увидел. Пойдем, пока нас не хватились.

— Я говорил тебе, никого там нет.

— Да.

Гром осторожно выглянул из колодца. Сухой кустарник вокруг шелестел обрывками листьев. В пятидесяти метрах из-за грязной насыпи выглядывал бетонный забор Преображенского рынка, с правого края которого выступала деревянная крыша свинарника.

— Есть у нас еще дома дела… — напел под нос Гром, внимательно осмотрел землю возле колодца. На сухой траве виднелись свежие пятна крови, обрывок ткани от его штанины, чуть поодаль — левый ботинок с носком и даже портсигар, в котором не хватало одной папиросы. Он закатился под гнилое бревно в яме, и бандиты его не заметили.

А вот любимый пистолет «Вальтер ПП» найти не удалось. То ли бандиты его забрали, то ли остался лежать на дне колодца.

Гром закурил папиросу. Руки слегка дрожали.

Ошибиться нельзя. Второго шанса исправить будущее у него не будет. С этими мыслями он шагнул по извилистой тропе, ведущей к рынку.

Глава 39

1984 год

— Должна бы уже приехать, — сказала Маша и нервно оглянулась. Двор был пуст и тих. Единственный желтый фонарь сиротливо повис над голыми деревьями.

Белов покачал головой.

— Вы наших таксистов не знаете. Они никуда не торопятся. По работе приходится мотаться, изучил их вдоль и поперек.

— Может, мне лучше дома остаться? Вдруг… Витя приедет, а меня…

— Вы сможете сидеть дома?

— Нет.

Маша снова оглянулась. За домом раздался долгожданный узнаваемый звук мотора «Волги», однако, вместо желтого автомобиля через пару секунд показалась черная машина, да к тому же без шашечек.

— Да что же это такое! — У Маши вырвался возмущенный возглас, а когда «Волга» остановилась возле подъезда, она посмотрела на Белова.

Черные тонированные стекла были непроницаемы.

«Комитет оказался проворнее», — мелькнула у опера досадная мысль. Он повернулся к Маше и сквозь зубы сказал.

— Ни слова не говорите, вы ничего не знаете и ничего не видели. Ждете сына.

Ее глаза округлились.

Водитель не выключал мотор, но из машины никто не выходил.

«Чего они медлят? — подумал Белов. — Думают, что делать с женщиной? Или опасаются, что я окажу сопротивление? Возможно, и то и другое…»

Он бросил сигарету под ноги, затушил окурок носом туфли, затем подошел к передней пассажирской двери и потянул за ручку. Дверь открылась мягко, со щелчком. Водитель сидел в тени, но Белов тут же понял, что перед ним гигант. Если бы опер вдруг решил сопротивляться, шансов у него было бы немного.

Кинув быстрый взгляд на заднее сиденье, он с удивлением никого там не увидел, хотя приготовился к худшему.

Не поворачивая головы, водитель спокойно сказал:

— Такси вызывали? Садитесь, времени мало.

В полусогнутом состоянии, держась одной рукой за крышу, Белов слегка удивился:

— Вы что же, — в парк? У нас длинный рейс. Если вы опаздываете, мы вызовем другую машину. И… почему без шашечек?

То, что в машине нет рации, он тоже заметил. Однако, некоторые таксисты до сих пор работали без раций и пользовались аппаратами для связи с диспетчерами таксопарков, которые находились на стоянках такси в ящиках под знаком «Т». Но то, что машина была без шашечек, его смутило гораздо сильнее. Значит, или частник, или комитет прислал другого водителя, хотя больше было похоже на нелегальный извоз. Дело само ползло в руки, но сейчас у него были совсем другие проблемы.

— Я никуда не опаздываю, — сказал мужчина и Белов слегка расслабился. Тон, с которым это было сказано, мог принадлежать только таксисту. — А вот вы, пожалуй, даже очень. Так что, едем?

— Главпочтамт, а потом… Воронцовская больница.

Не глядя на Белова, мужчина безучастно кивнул. В нем чувствовалась какая-то странная сила. Впрочем, это могло быть обычным высокомерием.

— Мария… Маша, садитесь.

Белов распахнул заднюю дверь. Маша забралась в машину и сразу же поняла, что никакое это не такси. Кожаные сиденья в идеальном состоянии, подголовники, легкая, почти беззвучная музыка, нашептывающая что-то непонятное. Все что угодно, но не такси. Однако, отступать было поздно, к тому же она надеялась, что в компании оперуполномоченного московского уголовного розыска бояться было особо нечего.

Лихо развернувшись на небольшом пятачке, «Волга» выкатилась со двора, свернула налево. Остановка транспорта, где они с Беловым стояли полчаса назад, осталась позади.

Еще возле дома она успела взглянуть в окно Оли. Кухня светилась неярким светом, хотя соседка уже давно должна была спать. Во всем доме горело только ее окошко.

— Что? — спросил Белов, перехватив ее взгляд.

— Соседка не спит.

— Может, зачиталась детективом?

— Она не читает книги… в основном, журналы мод.

Белов хмыкнул.

Маша заметила, что он искоса поглядывает на водителя, а разговор с ней использует как предлог, чтобы повернуться и таким образом, контролировать таксиста. Однако тот, казалось, даже ухом не вел.

Машина ехала быстрее обычного. Маша не каждый день пользовалась такси, точнее, редко, — один-два раза в год, когда приходилось возвращаться с дня рождения какой-нибудь подруги, а метро уже не работало. Она знала, что таксисты нарушают правила дорожного движения, ездят нагло и бесцеремонно, но этот… Черная «Волга» летела по ночной Москве как стрела. Светофоры уже давно перемигивались желтым светом, и на поворотах Маша слышала, как визжат шины по асфальту и машину слегка заносит. Она хваталась за ручку двери и с замиранием сердца ждала, что они вот-вот перевернутся.

Белов на удивление был спокоен. В моменты резких поворотов он лишь плотнее обхватывал подголовник сиденья и что-то ей говорил — смысл слов до нее не доходил, она лишь видела расплывчатые нити огней за окном, его серьезное лицо и бритый затылок водителя, который сидел как вкопанный.

Срезая темными незнакомыми дворами, таксист без особых угрызений совести нырял под знаки кирпича и одностороннего движения, пересекал перекрестки на красный свет и даже, входя в очередной поворот, чуть не сорвался в какой-то ручей.

Главпочтамт возник неожиданно. Он вырос перед ними темной громадой. Стеклянный купол возвышался над зданием словно огромное всевидящее око.

Водитель остановился прямо возле центрального входа с надписью «Почтамт» и часами, время на которых Маша разглядеть не смогла.

— Я быстро, — сказал Белов. — Посидите здесь?

— Нет, я с вами, — быстро сказала она и пока он не передумал, открыла дверь.

Белов вышел из машины, и они зашагали к двери.

Стук двери позади заставил ее оглянутся.

Таксист вышел из машины и направился за ними.

Маше это не понравилось. Белов остановился, потом резко повернулся. Здоровяк замер в метре от него.

— Вы за каждым клиентом так ходите? — резко спросил опер.

— Нет, — ответил глухим басом шофер. — Только за теми, кто…

— Вы из… КГБ? Кто еще может гнать на красный и нарушать все, что можно?

Водитель усмехнулся. Его широкое лицо с чуть приплюснутым носом на мгновение стало добродушным, но затем вновь окаменело.

— Нет.

— Тогда откуда? — привычным движением Белов вытянул корочку «МУРа» и распахнул ее перед глазами мужчины. Обычно удостоверение оказывало на людей магическое действие, но таксист и глазом не повел. Кажется, он даже не взглянул на документ, хотя, конечно же, все он прочитал и увидел, Белов точно об этом знал.

— Я работаю на кладбище, если вам так интересно. А в свободное от работы время… таксую.

— Нелегальный извоз?

— А разве я взял с вас деньги?

Белов покачал головой. Ушлый мужик, — подумал он. — На кладбище работает, ага.

Однако таксист не разозлился, не проявил желания скрыться — как сделало бы на его месте подавляющее число пойманных за руку граждан. Он стоял позади, как бы заслоняя Белова и Машу от…

— Просто заберите, то, что вы хотите забрать и сделайте то, что хотите сделать. А я вас доставлю на место в целости и сохранности.

— Чертовщина какая-то, — пробормотал опер.

Таксист пожал плечами.

— Идемте, — Белов взял Машу под руку, отворил тяжеленную дверь и пропустил ее вперед. Он заметил, что таксист подошел к двери, но заходить не стал, просто остановился рядом и развернулся. Он был похож на вышибалу из ресторана, огромного и молчаливого.

Может, с нашего управления кто-то узнал и прислал мне его? — мелькнула у Белова мысль, но тут же исчезла.

— Какой огромный зал! — восхищенно прошептала Маша, оглядывая невероятное помещение почтамта.

Белов вдруг почувствовал страх. Он остановился в нерешительности, оглянулся. Входная дверь уже закрылась. Судя по всему, они были здесь совершенно одни.

Кто-то прислал этого парня, чтобы он проследил за ними. Может быть, это те, кто убил монтажера и теперь они ищут кассету. Стоит ее забрать и выйти, как участь их будет решена. Почему-то он был уверен, что против таксиста пистолет особо не поможет. Впрочем…

Тряхнув головой, он направился вдоль гулкого холла, подошел к стойке слева. Через несколько минут из незаметной двери вышла девушка. Она сразу узнала его.

— О… это опять вы…

— Да. Простите, что так поздно, но мне нужно забрать вещь из камеры хранения.

— Конечно, дайте ваш квиток.

Белов протянул бумажку. Она взяла ее тонкими пальцами, мельком взглянула и тут же скрылась в той же двери. Ее не было довольно долго, Белов забеспокоился. Маша стояла рядом. Он барабанил пальцами по деревянной стойке.

— Простите за ожидание. Что-то замок заел в вашей ячейке. Пришлось повозиться. — Она протянула пакет. — Вот, проверьте.

Дрожащими руками он принял пакет, прошелся по нему пальцами. Это была кассета, он почувствовал характерные грани и выемки.

— Все… на месте, спасибо, — пробормотал Белов.

— Пожалуйста, — девушка взглянула на него и добавила: — Вы хорошо себя чувствуете? Вы какой-то бледный…

— Все нормально.

Они отошли от стойки. Маша с тревогой посмотрела на опера.

— Вы и правда сам не свой. Все нормально?

— Да.

— Кто этот таксист?

Белов покачал головой.

— Я не знаю. А теперь слушайте меня внимательно. — Он с опаской посмотрел на массивную дубовую дверь, из-за которой не доносилось ни звука. — Сейчас мы сядем в машину, но где-то посреди пути к вашему дому, сделайте вид, что вас укачало.

— С его манерой езды это нетрудно, — вставила Маша.

— Да. — Белов почувствовал, что задыхается. — Возьмите кассету. То есть, пакет.

— Это кассета?

— Нет. То есть да.

— Что на ней.

— Я не знаю. Там… в общем, подтверждение, что дети никуда не пропадали.

У Маши расширились глаза.

— Как это? Что там⁈ — она повысила голос, но Белов тут же приложил палец к губам.

— Тише говорите. На кассете запись того забега на чемпионате СССР. Там бежит этот…

— Шаров?

— Да.

— И что в этом такого?

Лицо Белова изменилось, постарело, осунулось. Он выглядел испуганным и даже затравленным.

— Там… на этом видео Шаров… тот человек… ах, да, — Белов махнул рукой, — вы же в курсе, кто он такой. В общем, он побеждает. Приходит первым. Он выигрывает чемпионат.

— Как это? — не поняла Маша. — Он же проиграл! Он пришел вторым! Оля мне все уши прожужжала.

— Но не Витя, да? — Белов пытливо посмотрел на женщину, и она отрицательно покачала головой.

— Нет, не Витя. Он после тех соревнований будто изменился. Что-то произошло с ним. Он вроде рвался на стадион на следующие выходные, а потом вдруг резко расхотел. Но там уже Оля настояла.

— Ну да. Что-то произошло. Я и сам бы не поверил, если бы не увидел на экране, как это было. Это как будто… другая реальность. Другая, понимаете? И каким-то образом запись из этой другой реальности попала к нам сюда.

Маша помолчала, потом тихо спросила:

— Та реальность, где сейчас наши дети?

Белов вздохнул.

— Да. То есть… возможно. Наука отрицает даже саму возможность таких событий, но там, на кассете… все видно. Возьмите ее! Когда выйдете из такси, отнесите и бросьте ее в колодец Моцарта. Как они хотят.

— А вы?

— Я поеду в больницу. Там работает человек, который должен что-то знать…

— Вербицкий? — вырвалась у нее подслушанная фамилия.

Он кивнул, не подав виду.

Маша нехотя взяла пакет. Он был небольшой, как книга, но отчего-то рукам стало горячо.

— Зачем ее бросать туда… в колодец?

Белов пожал плечами.

— Если бы я знал. А теперь идемте. А то наш провожатый хватится.

— Вы думаете, он из КГБ?

— Скорее всего. Только зачем устраивать этот цирк, сказали бы прямо, это ваш водитель. Впрочем, все в этой истории слишком странно.

Опер открыл дверь, пропустил Машу вперед и когда она вышла, то чуть не столкнулась с огромной черной спиной таксиста. Тот преграждал выход и вряд ли кому-то захотелось бы его отодвинуть.

Мужчина сделал шаг в сторону, пропустил Машу и Белова.

— Все нормально? — спросил он, не вникая в детали.

— Да, — ответил Белов.

Маша почувствовала, как кассета под курткой буквально накалилась.

Таксист кивнул на машину.

— Тогда прошу. Садитесь.

Белов открыл Маше дверь, а сам нырнул на переднее сиденье.

Некоторое время таксист молчал, вглядываясь в освещенную фонарями Мясницкую. Мотор автомобиля урчал ровно и мощно, как натренированный пес перед рывком.

— Можно закурить? — спросил Белов, потянувшись за пачкой в боковой карман.

— Курите. — Таксист бросил быстрый взгляд на «Мальборо» и покачал головой: — Импортные…

— Хотите?

— Спасибо, бросил.

Белов затянулся, выдохнул дым.

— А я вот не могу. Работа нервная.

— У меня тоже.

С этими словами таксист выкрутил баранку, резко тронулся и покатил, наращивая скорость. Он пролетел метро «Красные ворота», мимо Петропавловской церкви, на большом перекрестке с Доброслободской свернул на Спартаковскую и втопил что есть мочи. Желтые городские фонари замелькали в окошке так быстро, что Маша зажмурилась. Ее и правда начало укачивать, и еще — ей было страшно. Страшно так, что свело живот, и ледяная пустота внутри разлилась по рукам и ногам.

Белов опять сидел вполоборота, поглядывая то на таксиста, то на нее, и изредка — на дорогу.

Маша подумала, что выйдет на Русаковской набережной и там как-нибудь доберется, хотя можно было подъехать и поближе, но она не знала, где свернет такси и каким путем направится к Воронцовской психиатрической больнице. Она смутно помнила, что это где-то за окружной. Смутно, потому что кто-то на работе рассказывал страшилку про эту больницу, мол, там психи выпрыгивают из окон и даже решетки не помогают, поэтому окна некоторых палат заложили кирпичом. А еще оттуда сбежал маньяк. Тот самый, который Моцарт. Которого никто не видел, но слышали о нем все. И теперь…

Примерно за секунду до столкновения она поняла, что никакого теперь уже не будет.

Все произошло как-то слишком буднично. Ее сознание, отмечая покадрово надвигающийся с правой стороны грузовик, сухо отметил заляпанный грязью номерной знак, одну погасшую фару (вторая горела тусклым мерцающим светом — как фонарь во дворе), светлую решетку радиатора, забранную тряпкой (всегда хотела узнать, зачем водители грузовиков так делают). За лобовым стеклом, там, где должно было быть зеркало заднего вида — болтающиеся боксерские перчатки и — правее, на месте водителя — только расслабленные руки на руле и поникшая голова в светлой матерчатой кепке.

Видимо, Белов заметил в ее глазах какое-то изменение, потому что испугаться Маша не успела.

Его лицо вытянулось. Он начал медленно поворачиваться — по часовой стрелке, а вслед за движением опера поворачивалась голова таксиста.

Видимо, все же водитель грузовика в последний момент проснулся. Маша увидела его вскинувшуюся голову, удивленные заспанные глаза. В последний момент он попытался открутить руль вправо — и это спасло ей жизнь.

Мощнейший удар пришелся на переднюю часть «Волги», туда, где сидел Белов. Машину резко закрутило, она ударилась головой о стекло. В голове вспыхнул сноп искр.

Маша с удивлением отметила, что вокруг стало жутко тихо. Ни визга тормозов, ни рева сигналов, ни криков людей, сжимаемых тисками на передних сидениях, она не слышала.

Задняя дверь распахнулась и ее выбросило на асфальт — ровно в то место, где мгновением ранее оставили черный след шины груженого песком «Зил-130».

Руки обожгло. Маша полетела кубарем на встречную полосу, и только тогда тишина разорвалась скрежетом разрываемого металла.

Все было кончено примерно за десять секунд. Она не увидела полета двух машин через пробитую кованую ограду в реку Яузу, не услышала всплеск воды, потому что в ее сознании она еще находилась на заднем сидении большой черной «Волги».

Только вот никакой Волги уже не было. Только желтый светофор на дальнем конце моста через реку моргал, будто бы пытаясь что-то сказать.

Она лежала щекой на холодном шершавом асфальте и в тишине считала желтые вспышки. Три точки, три тире, три точки. Что это значит? Ведь это что-то значит… Она напрягла память и из давних занятий по гражданской обороне всплыл сигнал. Это был SOS.

Вдали зазвучала сирена. Маша поняла, что, если сейчас же не поднимется, ее увезут и выпустят уже нескоро. Приподнявшись на локте, она едва не вскрикнула от боли. Все левая половина тела была стерта чуть ли не до кости. Подтянув ноги, поняла, что каким-то чудом уцелела. Уперевшись окровавленными ладонями, она поднялась, охнула, потом взглянула на пробитое чугунное ограждение.

Внизу шумела Яуза.

Сквозь спутанные мысли в голове вдруг протиснулась одна. Маша сделала несколько шагов к зияющей дыре в ограждении, сердце застучало, руки прошлись по телу, и рядом с сердцем она обнаружила сверток — он зацепился за платок и не выпал при падении. Маша развернула его дрожащими руками. Кассета, насколько это было видно при тусклом освещении, была цела. Только небольшая трещинка на корпусе рядом с надписью «SONY VHS-90».

Она оглянулась, еле-еле перелезла через бордюр на пешеходную дорожку и, превозмогая боль, заковыляла вперед.

Глава 40

1941 год

Витя нащупал руку Лены, пальцами нашел ее пальцы. По спине пробежал холодок. Он узнал этот голос, возникший из темноты. Он узнал бы его из тысяч других голосов, потому что слышал его тысячи раз в самых ужасных снах и, что еще хуже — каждый день наяву.

— Червяков, ты что ли? — спросил Витя на удивление спокойно и даже холодно.

В ответ послышалось насупленное дыхание, а потом хулиган ответил и в его голосе сквозило явное неудовольствие. Жертва не испугалась и не заныла, как это обычно случалось в школьном туалете или на заднем дворе, хотя он на это очень рассчитывал и другой реакции просто не ожидал.

— Кто ж еще⁈ Не ожидал, суслик?

— Почему это не ожидал? — Витя удивился своей храбрости. С каждым словом его голос становился тверже и спокойнее. Главное — не перегнуть палку и не обнаглеть, Червяков очень тонко чувствовал потенциальных противников, поэтому ему всегда удавалось взять над ними верх.

Теперь уже Лена сжимала его руку. Витя чувствовал ее испуганный взгляд.

— Еще как ожидал. Мы ведь сюда специально пришли за тобой. Как это не ожидал? Только ты прячешься по свинарникам, вот и приходится тебя везде искать.

— Кто это прячется? Я, что ли? — вырвалось у Червякова. Тон стал сердитым и обиженным. Витя почувствовал, что даже если физически он проиграет, то психологически, по «разговору» победа уже за ним. Если бы они столкнулись во дворе школы, весть, о том, что Червяков скрывается от Крылова в свинарнике разлетелась бы быстрее скорости света, вызывая на лицах пацанов глумливые ухмылочки, мол, король-то голый оказался!

— Ну не я же, — насмешливо ответил Витя.

— Слышь, Черва, дай-ка я его уко…

— Стой, Бугор, погодь. Это мой шкет, я сам разберусь.

Витя напрягся. Двое. А в темноте — ему показалось, он заметил светлое пятно спортивной куртки Лизы. Глаза все еще не привыкли к темноте, и он опасался подлого удара под дых, — голос Червякова раздавался как раз чуть спереди и правее, но вместо его самого Витя различал смутную неразборчивую тень.

— Ну-ну… — пробасил невидимка. — Давай скорей разбирайся.

Витя понял, что второй парень наверняка здоровяк. Однако, ему во что бы то ни стало нужно было потянуть время. Он лихорадочно соображал— стоит ли толкнуть Лену обратно в дверь и вылететь вместе с ней наружу, хотя там их ждет верная смерть, точнее — милиция. И еще неизвестно, что хуже в данных условиях, подлый хулиган, или детская комната в сорок первом году, если они тогда вообще существовали.

— Милиция тебя уже ищет, можешь посмотреть. Сейчас они будут здесь и тогда… — Витя сделал многозначительную паузу… — ты уже никуда не убежишь.

— Это тебя ищет милиция, — хохотнул хулиган, однако в его голосе проскользнули тревожные нотки. Хохот звучал напряженно, неестественно. Обычно Червяков смеялся по-другому, раскованно и нагло. — Твоих друзей уже повязали. А знаешь почему? Потому что я им рассказал. Ну… не я, но есть хорошие люди.

— Ага! — раздался третий голос — высокий, неприятный.

Витя повел ухом. Где-то уже он слышал такой. Где-то… и когда-то. Голос сильно врезался ему в память. Настолько сильно…

«Бей его, мочи!» — он вдруг представил Шершня, которого держали двое парней — один из них и был обладателем этого голоса.

Но… как так? Может показалось? Витя повернулся на звук. В двух метрах серовато-черное пространство шевельнулось.

— Так это тебе я замочил в живот? — вырвалось у него. — Ты же длинный гад, что моего друга держал! Это тебе я со всего маху врезал?

— Э… что? Что он лопочет, Черва?

— Лучше заткнись, Крылов. А не то я тебя порежу на кусочки. И твою подружку тоже.

— Черва, у меня живот недавно болел и синяк был здоровенный ни с того ни с сего. О чем он говорит?

— Ничего. Нажрался ты, упал, вот и синяк.

— А меня руки все порезанные и укус на ноге. Меня собака хватанула, — задумчиво протянул бас. — Но меня не кусали никакие собаки, это я точно знаю.

— Вы кого слушаете? — понизил голос Червяков. — Забыли, что нужно делать?

Наступила тишина.

— Значит, это были вы, — Витя почувствовал, что парни явно чем-то озабочены. — Он вам не ничего рассказывал? Хотя он постоянно своих сдает. Месяц назад Жэку Егорова сдал милиции за несколько блоков сигарет.

Витя понимал, что ступает на тонкий лед. Он слышал об этой истории вскользь от старшеклассников в туалете и то… случайно, обрывки фраз, что Егоров из 9 «Б» торговал сигаретами в школе и отказался делиться с Червяковым. Еще бы, какой девятиклассник будет делиться с шестиклассником, это было уже слишком. Но Егоров не учел, что Червяков никакой не шестиклассник и что наглости и подлости у него хватит и на два десятых класса со спецучилищем. В один прекрасный день к школе подкатила милицейская машина. Старшеклассника увезли с блоком «Мальборо», который Червяков подложил в дипломат ничего не подозревающему Егорову. Тот, конечно, отделался легким испугом, но из комсомола его исключили и о золотой медали, на которую шел парень, уже никто не заикался.

— Что он несет, Черва? — тяжелый бас из темноты стал почти свинцовым. — Кого ты там сдал? И… вообще… что за… ерунда?

— Не кипиши, Бугор. Малой берега попутал, лишь бы свою задницу спасти, разве ты не понял?

— Ты подговорил сдать ментам моих друзей, а потом сдашь и своих дружков, — Витя продолжал нажим, потихоньку двигаясь к двери.

Лена поняла его намерение и затаив дыхание, буквально по сантиметру следовала за ним, пытаясь разглядеть в темноте ручку двери и понять, нет ли перед дверью приступка, чтобы не споткнуться в самый ответственный момент.

— Ах ты гаденыш… — прошипел Червяков. В темноте сверкнуло лезвие, Лена метнулась к двери, но тут же кто-то взвизгнул и раздался звонкий крик:

— Бегите!

Червяков взвыл не своим голосом.

— Ах ты зараза! Укусила меня! Как же больно! Ловите их, пацаны!

Лена рванула дверь, та распахнулась, яркий свет ударил ей в лицо, но выскочить она не успела, потому что тяжелая рука отодвинула ее левее, в угол сарая.

Витя беспомощно обернулся и в ярком контровом свете не сразу понял, что происходит. Фигура коренастого мужчины заслонила собой весь дверной проем. У него промелькнула мысль — «Какой же огромный и страшный, прямо как…»

— … дядя Гром? — пролепетал Витя, уставившись на черный силуэт.

Мужчина едва заметно кивнул, железной клешней схватил мальчика за руку и бесцеремонно толкнул его туда, куда секундой назад улетела Лена — в угол сарая.

— Одно движение и стреляю, — сказал Гром тихим выразительным голосом.

Воцарившаяся тишина была нарушена каким-то судорожным вздохом, похожим не клекот раненой птицы и вслед за ним осипший дрожащий голос произнес:

— Какого черта⁈ Мы же… ты же мертвый… мы тебя в колодец бросили… полчаса назад. Там метров пятнадцать глубины… Бугор… как он… вылез? Пресвятая Дева Мария… спаси…

Гром переступил с ноги на ногу.

— Лиза, подойди сюда.

— Она моя, — послышался хриплый голос Червякова.

— Тебя не спрашивают.

Девочка шагнула к Грому, и он тем же коротким движением двинул ее за спину.

— Откуда ты взялся, мент? — прошипел Червяков.

— Из колодца, куда вы меня сбросили.

— Из колодца…

Тень молниеносно скользнула вперед, короткий неуловимый выпад, Витя заметил, как лезвие ножа прошило воздух под рукой Грома — тот успел уклониться за долю секунды, и коротким мощным ударом правой остановил Червякова.

Парень охнул, но умудрился отпрыгнуть, хотя другой на его месте уже сложился бы у ног мужчины.

— Мочи его! — взревел Червяков, обращаясь к дружкам, но те до сих пор не пришли в себя. Они стояли позади него, у самой стены сарая. Длинный был белее мела, рука его непроизвольно выписывала кривоватый крест, а губы шептали что-то неразборчивое.

— Черва… он мертвый, он весь в крови был… а этот… смотри…

— Это не он! Это его… брат! Вали его, Бугор, иначе не видать тебе денег!

Здоровяк чертыхнулся, оглянулся на Длинного, но, кажется, понял, что, если ситуацию не решить, будет хуже.

— Че стоишь⁈ — заорал он на кореша, — вали мента!

Длинный сделал шаг вперед и неожиданно проворно выскользнул из сарая. Гром попытался ухватить его за серый ватник, но толстая ткань выскользнула из рук.

— Ах ты гад! — бросил вслед дружку Бугор. — Тебе конец, Длинный! Слышишь меня? Тебе…

— У него нет пистолета! — Червяков обернулся к Бугру. — Он безоружный! Мочи его!

— Лучше тебе уйти отсюда, — сквозь зубы проговорил Гром. — Это только наше дело, — мое и этого подонка. До тебя мне дела нет. Вали и останешься жив и, может быть, на свободе, если успеешь убежать.

Гром отошел от двери на полметра, открывая путь к побегу.

— Не слушай его, Бугор! Он же мент, он…

— Черва, ты мне так и не объяснил, откуда у меня появились все эти раны. Ты сказал, что мы просто напились, но я же помню, как будто… во сне. Мы должны были убить того парня, который заикался и ни бэ ни мэ сказать не мог. Возле той странной школы. Ты думаешь, я все забыл? А потом искали этого шкета? — и Бугор ткнул пальцем в сторону Вити. — А когда он выскочил из подъезда и перепрыгнул через какой-то забор, меня укусила собака. Там все было странное. Ты сказал, что это новый район такой в городе, но я точно знаю, нет таких районов! Черва, ты… хочешь повесить на меня мокруху, но мента зарезал ты! Слышишь, Гром, или как там тебя? Это он тебя зарезал как псих! А мы с Длинным просто тащили. Это все он!

— Ах ты жирная скотина! — прошипел Червяков. — Петух недобитый!

Витя не успел охнуть, как стальное лезвие мелькнуло возле лица мордоворота, его голова запрокинулась и на шее выступила кровавая полоса.

Парень захрипел, схватился за горло и повалился на дощатый пол.

— Господи… — прошептала Лиза. — Ты убил его… ты убил…

Никто не сдвинулся с места.

— Ну вот… — сказал Червяков. — Теперь мы одни. С Длинным потом разберусь. И с вами тоже, — он кивнул Лизе. — А как ты хотела, дорогуша, за предательство придется заплатить.

Гром понимал, что быстро выпустить троих детей он не сможет. Они стояли у него за спиной и проскочить между ним и Червяковым было невозможно. Маньяк достанет своей бритвой каждого, в этом опер не сомневался.

— Все зашло слишком далеко, мы закончим это здесь. Даже хорошо, что так получилось. А тех, остальных, я достану ночью. Чтобы и следа от вас не осталось. Ни здесь, ни там. Только я один! Впрочем, их и так расстреляют. Утром.

— Как расстреляют? — прошептала Лиза.

— Как? Как врагов народа, фашистских диверсантов и агентов. Прямо там в каталажке и расстреляют. Тела вывезут к дому, на который они сами укажут, что прятались там и завтра похоронят. Никто не поверит в их россказни про какое-то будущее, День Победы и прочую ерунду! А партизанов для книжки потом придумают, когда найдут кости, чтобы смысл какой-то был в вашей никчемной смерти.

Витя почувствовал, что земля уходит из-под ног. Он посмотрел на Лену — она тоже была белая как мел. В распахнутых глазах стояли слезы, и он подумал, что она сильно испугалась, но через мгновение до него дошло, как же он сразу не сообразил! — ведь перед ней всего в метре стоял отец!

Витя затаил дыхание. Как же Гром сюда попал? В голове всплыл отполированный череп с пустыми глазницами, стоящий в металлическом шкафу, патефон, который нельзя трогать и заваленный инструментами верстак.

Почему Червяков и его дружки, увидев лицо Грома жутко перепугались, назвали его ментом, а потом кто-то сказал, что его убили, и сделал это именно Червяков? Ведь отец Лены стоит тут, прямо перед ними, живой и здоровый… и о каких трупах говорит Червяков, глаза которого стали пустыми и водянистыми, как у карпа на прилавке универсама?

— Все равно будет по-моему! — прошипел парень.

Гром шмыгнул носом.

— Теперь нет. Слишком ты наворотил. Это должно прекратиться.

В углу сарая хрюкнул боров и у Вити подскочило сердце. Он подумал, что Червякову ничего не остается, как броситься с ножом на Грома, но тот — коренастый и мощный, покрытый шрамами, откровенно отталкивающей наружности стоял как стена и чувствовалось по всему — это его последняя битва. Которая не может быть проиграна.

Пауза затянулась, а потом произошло то, чего Витя никак не мог ожидать. Нет, крыша не обвалилась, в сарай не бросились милиционеры, и даже боров, до того вяло похрюкивающий в темноте, вдруг замолчал.

Из-под руки Грома выскочила Лиза и встала между ними — угрюмым мужиком с тяжелым взглядом и ощетинившимся подростком, готовым, кажется на что угодно, лишь бы выбраться отсюда.

— Лиза! — вскрикнула Лена. — Что ты…

— Не трогайте его! Он… он не виноват! Это вы его все не любите, ненавидите его, потому что он… сильнее вас!

— Господи… дурочка… — прошептал Гром.

— Правильно… — губы Червякова изогнулись в самодовольной ухмылке.

Он привлек девочку к себе, обнял ее одной рукой, а вторая с ножом, расположилась у ее горла.

— Ты знаешь, лейтенант, что сейчас будет. Так что просто отойди со своими школьниками к стенке и стой там, пока мы не уйдем.

Гром сделал шаг назад.

— Ты проиграл. Все, конец. Просто сдайся, и…

— Это мы еще посмотрим.

Дверца сарая хлопнула, послышались отдаляющиеся шаги и вскоре их чавканье затихло. Витя поднял голову. Он увидел, что Лена вышла из-за его плеча, повернулась к Грому и тихо сказала:

— Папа… Как ты нас нашел?

Он быстро взглянул на Витю, подошел к ней и обнял — но как-то неумело, будто бы боялся покалечить ее своими огромными руками.

— Прости… дочка. Я… должен был. Потом, потом все объясню. Времени нет. Бегите к кочегарке. Витя, ты помнишь, где она?

Мальчик кивнул.

— Сейчас там никого нет, на двери замок, но он сломан. Просто дернешь, и дверь откроется. Спрячьтесь там и ждите меня. Носа не показывайте, вас везде ищут!

— Хорошо, но… — Витя попытался вставить слово, однако Гром толкнул его к двери. — Через три минуты здесь будет милиция. Если вас поймают, всему конец. Быстро вон отсюда!

Витя схватил Лену за руку, еще раз взглянул на Грома. Широкое лицо мужчины было злобным, глаза полыхали ненавистью и решимостью. Такого Грома Витя еще не видел. Даже тогда, когда он нечаянно прикоснулся к патефону.

— Быстро! Уходим! — шепнула ему Лена.

Они выскользнули из сарая, свернули направо и гуськом побежали по тропинке к ограде.

— Как мы его перелезем? — на бегу спросила Лена.

— Там есть дыра, мне твой… папа показал. Не знаю зачем. Сказал, пригодится. Я никогда ей не пользовался. Дальше за рынком потом построили гаражи, и мы там…

— Торчали у моего отца день и ночь.

— Да.

Витя подбежал к бетонному забору, окинул его взглядом, сначала ничего не увидел и лицо его стало испуганным. Мгновение спустя он бегом преодолел метров пять, схватился за ржавую арматурину, торчащую из стены, напрягся и потянул. Кусок бетона отделился от основной массы, открывая зияющий проход.

— Сюда! — шепнул он.

Они перелезли через дыру на другую сторону, он прикрыл импровизированную дверцу, осмотрелся, потом сказал:

— Видишь кусты? Там, дальше, метрах в пятидесяти?

Лена кивнула.

— За ними должен быть колодец Моцарта. А гаражи построят левее — во-он туда аж. А за ними наши дома и…

— Школа, — тихо сказала Лена.

— Ты думаешь о том же, о чем и я? — спросил Витя.

Она кивнула.

— Посмотрим одним глазком. Старый корпус, где мы учились с первого по третий класс. Когда еще подвернется такой шанс?

За кустами пробурчал мотор автомашины.

— Ладно. Давай. Только по-быстрому глянем и в кочегарку. — Он взял ее за руку и потянул вдоль забора, который завернул левее — а они, пригибаясь, побежали по чавкающему оврагу навстречу лесному массиву. Вите казалось, что он бывал здесь не раз и будто бы ничего не изменилось, но изменилось многое. Там, где они сейчас бежали, позже построили большой гаражный массив, а за ним — новый микрорайон.

Перед ними простирался здоровенный пустырь, а левее овраг упирался в разбитую дорогу. Они перебежали ее, едва не угодив под резко появившуюся из-за поворота машину. Водитель даже и не подумал остановиться — наоборот, он резко нажал газ и одновременно клаксон. В окошке мелькнуло злобное лицо, но слов его они не разобрали — машина скрылась так же быстро, как и появилась.

Миновав несколько трехэтажных домов, потемневших от сырости, он вышли на небольшой двор, показавшийся Вите знакомым.

Лена остановилась. Она показывала рукой на какой-то темный предмет в углу.

— Смотри!

Витя не сразу понял, что это, а когда до него дошло, он почувствовал, как по спине побежали мурашки. Это были качели, на которых он качал Лену. Старые скрипучие качели, которые давно скривились, их обещали снести и поставить новые и однажды выполнили свое обещание. Экскаватор пару раз копнул, зацепил за трубу и качелей не стало. А новые не поставили.

Он вспомнил, будто это было вчера, как всматривался в ее лицо, с замиранием сердца качая ее на качелях и думал, как продлить это мгновение… сделать его бесконечным. Она вскакивала, смеялась и бежала домой делать уроки, а Витя смотрел вслед.

— Они еще стоят… — тихо сказал Витя. — Хочешь покататься?

Лена кивнула. Двор был совершенно пуст. Окруженный невысокими домами, он казался каким-то особенно уютный в этот момент. Будто бы созданным только для них.

Лена села на деревянную дощечку и кивнула ему.

Он закрыл глаза, взялся за ручку качелей. Все, как прежде. Мгновение, которое никогда не могло больше повториться, снова вернулось.

Разве так бывает? — подумал он.

Витя толкнул качели и до боли знакомый скрип огласил чашу двора.

Глава 41

1941 год

Шаров нырнул по узкой тропке между покосившихся деревянных заборов. Слева и справа теснились ветхие лачуги, которые-то и домами нельзя было назвать. Скорее сараи для хранения инструментов. Он понятия не имел, живут ли там люди, или же это просто огороды. Едва протиснувшись в щель, он услышал треск разрываемой ткани — ржавый гвоздь зацепил ватник. Будь он в куртке и без прививки, столбняка не избежать.

Дорогу он не знал, и ориентировался скорее по внутреннему чутью. Первой и самой важной задачей было купить мяса на рынке, который после полудня мог уже и закрыться.

Он глянул в хмурое небо — ни проблеска. Тучи летели низко. В воздухе стояла мерзкая октябрьская сырость, но ему было тепло и даже жарко. По спине бежали капельки пота. Он едва начал отходить после вчерашней попойки с соседом. Не все в прошлом было хорошего качества, заруби это себе на носу, — буркнул он себе под нос. Однако прохладный воздух и пробежка делали свое дело — он почувствовал себя почти хорошо и почти не обращал внимания на гул самолетов в небе, периодические завывания воздушной тревоги и разрывы снарядов на западе.

В голове стоял проклятый черный дом, в который их занесло и дети, которые там остались. Подспудно он чувствовал волнение, что может не успеть забрать их до вечера и тогда… он понятия не имел, что будет тогда, но рассчитывал, что тех денег, которые у него теперь имеются, хватит на такси до места и обратно, включая решение всех возможных проблем по пути.

Огороды закончились, путь преграждала дорога. Слева простиралось холмистое поле, которое упиралось в лесной массив, а справа — те же самые трехэтажные домишки, вросшие в землю и покрытые серым налетом, точно плесенью.

Стояла странная тишина. Он остановился, чтобы сориентироваться, замер и вдруг услышал повторяющийся звук, показавшийся ему знакомым.

«И-и-ть… т-и-и… и-и-ть… т-и-и…»

Звук раздавался из проема между домов, но что это могло быть, он понятия не имел. Вокруг ни души. Окна заклеены белыми полосами и плотно задрапированы. Никто даже не пытался подглядывать через шторы — никаких любопытных старушек и других обычных стражей дворов.

Заинтригованный, он медленно направился по тропинке меж домов, оглянулся, чтобы удостовериться, что за ним никто не следит. Однако, он был совершенно один в этом странном месте.

Когда он оказался в самом дворе, показавшемся ему каким-то уютным, даже домашним, то сразу же понял, откуда идет этот звук.

В углу позади импровизированной песочницы располагались качели. Возле них стоял мальчик в спортивной шапке. Одну руку он держал в кармане, а другой раскачивал качели, на которых сидела девочка. Они не видели его, потому что подошел со спины, но то, как они были увлечены этим простым мирным занятием, на мгновение заставило его забыть, где он находится.

Шаров смотрел на эту картину, сердце его сжалось, не отрываясь, он смотрел на них, пытаясь понять, как в этом аду дети нашли свой маленький уголок и не замечают ничего вокруг.

— Витя… — вдруг вырвалось у него, хотя он так до конца и не осознал, кто перед ним находится. — Витя! — чуть погромче крикнул он, боясь их потревожить. — Лена!

Мальчик резко обернулся. Скрип прекратился.

Он смотрел на Шарова как испуганный зверек. Девочка выглянула из-за него и тоже уставилась на Шарова. В этом толстом ватнике они его не узнавали и были готовы броситься наутек в любую секунду.

— Это я, не узнали? — негромко сказал Шаров, боясь их спугнуть. — Илья Андреевич! Шаров!

— Шаров! — повторил мальчик и резко повернулся к девочке. — Лена! Это же наш командир!

Со всех ног они бросились к нему, что-то крича и проглатывая от эмоций слова.

Шаров стоял, растопырив руки и сердце его вдруг затопило странной нежностью.

Первым добежал Витя.

— Илья Андреич! Это вы? — он кинулся на Шарова и буквально повис на нем. Его нагнала Лена и с другого бока обхватила Шарова руками. Она уткнулась лицом в его ватник, всхлипнула, что-то начала неразборчиво говорить, но слова эти вскоре потонули в ее приглушенных рыданиях.

— Я! Это я, ребята! Все хорошо! Вот же черт! Надо же! — Шаров не находил слов, обнимая их разом. — Откуда вы здесь? Как вы сюда попали? Я… думал за вами сейчас ехать…

Волна теплого чувства захлестнула его. Он никогда не чувствовал особой привязанности к детям, находил их капризными, суетливыми, глупыми…

Из угла глаза выкатилась слезинка. Шаров быстро смахнул ее, но глаза были влажными, он не мог себя обмануть. Он слишком переживал за этих ребят.

— Как же так⁈ Рассказывайте быстро! Где остальные? — потребовал он, когда они, наконец, немного успокоились. — Вы же… вы видите, куда мы попали? Значит, это на самом деле! Война!

— Да! — Витя отошел на полшага, а Лена так и осталась стоять возле него, держась одной рукой за ватник, словно боялась, что Шаров снова куда-нибудь исчезнет. — Это сорок первый год! Мы как раз по истории проходим оборону Москвы, но, чтобы такое!

— Нам пришлось уйти из того дома, — сказала Лена.

И они рассказали ему все. От момента, как он пошел искать подмогу до встречи в сарае с Червяковым, который убил своего дружка у них на глазах.

— И там оказался мой… папа, — тихо произнесла девочка. — Я не знаю, как. Но если честно… я всегда думала, что он… не совсем… не такой, не… — она не находила слов и запуталась.

— Будто бы из другого мира, да? — подсказал Шаров.

— Верно. Как и вы. — Она посмотрела на него странным взглядом, от которого Шаров поежился. — Но вы… спортсмен, чемпион. А он — самый обычный человек. И все равно. Чем-то вы похожи.

— Да нет, тебе показалось, — быстро проговорил Шаров, и пока она не успела задуматься над ответом, продолжил: — А… как он тут оказался?

Лена покачала головой.

— Не знаю. Наверное, он пришел за нами.

Шаров помолчал. Он не знал отца Лены и даже представить не мог, как он мог «прийти за ними».

— Пора нам возвращаться, — сказал он.

— Домой? — оживился Витя. — Вы знаете, как попасть домой?

— Думаю, да, — ответил Шаров. — Но сначала нужно как-то вызволить остальных. Вы говорите, их поймали милиционеры и отвели в опорный пункт за рынком? Я же там проходил… Видел стенд с преступниками и одну фотографию, очень похожую на вашего одноклассника.

— Немудрено, — Витя оглянулся, будто бы из-за угла мог выскочить Червяков. — Это он и был.

— Вы говорите, там в сарае он забрал Лизу. Куда они пошли?

— Мы не знаем, — покачала головой Лена. — Все как-то быстро произошло, она сама его… как-будто спасла. А потом, мне кажется, они побежали в толпу на рынок.

— Смешаться с людьми. А тот аппарат, который вы выкрали у немцев?

— Мы думали, Червяков решит его продать, но в сарае было темно, мы ничего не заметили. Может быть, он до сих пор там.

— Если бы вас поймали с ним, было бы плохо.

— Почему? Ведь мы же хотели помочь…

— Вам бы никто не поверил, особенно сейчас. Зато приписать диверсионную деятельность — запросто. А это — расстрел.

Лена с ужасом взглянула на Витю.

— Значит, Червяков правду говорил?

— О чем? — спросил Шаров.

— Что их расстреляют утром. А тела привезут к тому дому, где мы прятались.

— Он не мог этого знать, ведь это еще не случилось, — осторожно произнес Шаров.

— Да… не случилось. Но… он так говорил, как будто это уже произошло.

— Многие преступники обладают даром убеждения. Надеюсь, убеждать вас в том, что он бандит, не нужно?

— Нет, — быстро ответил Витя. Мы видели его… портрет на бумажке, как разыскивают преступников.

— Фоторобот?

— Да.

— Значит так… — Шаров выпрямился. — Что сказал твой отец?

— Идти в кочегарку и там ждать.

— Он обещал вас забрать? Идея хорошая, но… мне кажется, это опасно.

Шаров вдруг подумал, что кочегарка — плохая идея.

— Вы уверены, что остальные ребята в опорном пункте?

— Да, в милиции, их туда потащили.

Он подумал, что вытащить детей оттуда будет непросто. Даже имея на руках крупную сумму.

— Вы же замерзли. Есть хотите?

Ребята перевели взгляды друг на друга. Шаров без слов кивнул и махнул рукой.

— Да кого я спрашиваю⁈ Быстро за мной!

Они переглянулись, взялись за руки и зашагали за спортсменом.

Через пятнадцать минут, наказав сидеть им тише воды ниже травы, Шаров выскользнул из подъезда. Еды дома особо не было, но он нашел пачку макарон, чай, сахар и каменные сухари — этого было достаточно, чтобы произвести на голодных детей неизгладимое впечатление.

— Кто бы ни стучал, в дверь, стену — не важно, не открывать и не реагировать. У меня там живет буйный сосед, он может разойтись.

Лена и Витя со страхом посмотрели на крашеную стену кухни. На столе в кастрюльке грелась вода, они стали рядом, вытянув руки перед собой.

— Как же хорошо! — сказала Лена.

— А чья это квартира? — спросил Витя. — Как вы ее нашли?

Шаров споткнулся на выходе.

— Это… — голос его дрогнул. — Это… — потом он вспомнил, что на всех грамотах указана чужая фамилия, не та, что они знают и расслабился. — Это одного тренера, я… слышал о нем раньше.

— А где он сейчас? — не отставал Витя.

— Он? Ушел… на фронт. Ладно, макароны варить минут пятнцадать. Соль в солонке. Не забудьте выключить кипятильник, как сварятся. Лена, проконтролируй.

— Хорошо.

Он глянул на них. Двое спасены. Осталось… Если не считать Червякова, еще четверо. А что делать с девочкой… как ее? Катя? Ведь если ее оставить, она пропадет…

Он тихо выскользнул, притворил дверь, закрыл на ключ, прислушался. В соседней квартире было тихо. Шаров спустился и легко побежал уже проторенной дорожкой.

Его мысли метались между Аней, которую непременно нужно было найти и оставшимися детьми. Как их вытащить? Милицейский участок приступом не возьмешь, и детей просто так ему никто не отдаст. Даже за деньги.

И все же, несмотря на крайне неприятные известия, задача несколько упростилась. Ехать через весь город в прифронтовую зону во время паники и наступления фашистов было не то, что опасно, смертельно опасно.

А еще Лиза, которая, видимо, втюрилась в хулигана и с риском для своей жизни, помогла ему убежать. Как быть с ней? Где ее искать и захочет ли она возвращаться?

Шаров добежал до угла бетонного забора, ограждающего рынок, подпрыгнул, легко подтянулся и взглянул на другую сторону.

Он сразу увидел коренастого мужчину, который стоял лицом к сараю. Руки его были подняты, ноги на ширине плеч. Какой-то мужчина в кожаном пальто обыскивал его карманы.

— Ты с ними заодно? Признавайся, лейтенант! Откуда взялась эта штука в сарае?

— Это спецзадание, — донесся до Шарова глухой голос.

— Спецзадание? Чье? Гитлеровское?

— Я требую связаться с начальником управления военной контрразведки полковником Сахновым и доложить о находке. Это очень важно.

— Мы свяжемся. Обязательно свяжемся. И с Сахновым, и со всеми остальными. Но сначала ты нам все расскажешь. Куда сбежали дети. Отвечай, гад!

Сильный удар под ребра заставил Грома пошатнуться. Однако он устоял и смачно плюнул себе под ноги.

— Вот ты как, Гром… ну ничего. Заговоришь. Давно на тебя уже папочка имеется.

Штатский повернулся к стоящим рядом мужчинам в шинелях, на поясах которых висели кобуры.

— Забирайте его. А вы… — он махнул рукой группе примерно из семи человек, — возьмите собаку у Каца и прочешите здесь все вокруг. Особенно с той стороны забора, я знаю там есть где спрятаться.

Услышав эти слова, Гром начал медленно поворачиваться, но очередной удар по ногам и почкам остановил его.

— Что, попал⁈ — с удовлетворением рявкнул штатский. — Быстро, они там! — и он махнул рукой по направлению к тому месту, где скрывался Шаров.

— Черт! — вырвалось у него. Пригнувшись, он как можно быстрее побежал вдоль забора, забирая правее и отдаляясь от рынка — там тянулись ветхие огородики, домишки, полуразвалившиеся строения. Он юркнул за холм, вслушиваясь в шум за спиной и пытаясь усмирить колотящееся сердце.

— Черт! — снова повторил он. — Гром! Как же тебя угораздило?

Сейчас он не задавал вопрос, как вообще мужчина, которого он встретил возле отделения милиции мог быть отцом школьницы из восемьдесят четвертого года, ведь он сам тоже как-то сюда попал. Его удивило, что штатский назвал фамилию этого мужчины, и, судя по всему, знал его — раз имелась «папочка». Но теперь Шаров уже ничему не удивлялся. Главное было понять, кто друг, а кто враг и не попасть в капкан. Гром явно был на его стороне.

Он миновал огороды, вышел на проселочную дорогу, в конце которой увидел толпу, стекавшуюся на рынок. Постаравшись принять как можно более унылый вид, Шаров сгорбился, подобрал у края дороги толстую палку, и опираясь на нее, похромал к толпе.

Гул нарастал. Он зыркал по сторонам, пытаясь определить, о чем говорят люди. Обрывки фраз смешивались, будто он поймал испорченную волну, тональность то понижалась, то повышалась, однако он смог уловить две важные новости.

Во-первых, к вечеру немцы будут в городе. Об этом говорили все и никаких сомнений в голосах он не слышал, впрочем, как и страха. И во-вторых, час назад прямо здесь, на рынке, задержали немецких диверсантов, которые проникли в город то ли под видом детей, то ли фашисты использовали для этого детей — в этом мнения расходились. Важным было то, что некоторые из них до сих пор еще на рынке и следовало держать ухо востро. А тех повели в Преображенское отделение на углу. Выглядели они странно, одеты не по сезону, да и «не в нашенское, сразу видно». Говорят, их уже расстреляли.

Тут Шаров похолодел, но увидев старика со злым лицом, который это произнес, сразу понял, что это всего лишь домыслы. Тем не менее было ясно, что ничего хорошего ребят не ожидало.

Он прошел мимо ряда с хозяйственными товарами и уверенно повернул в сторону, откуда доносился запах еды. Несмотря на трудные месяцы, всеобщий дефицит и приближающуюся линию фронта, ряд ломился от всевозможных продуктов. Здесь были и овощи, и фрукты, не бананы, конечно, но яблоки, груши, зелень, яйца, колбасы разных сортов и видов, масло и даже красная и черная икра, крупная, ароматная — Шаров прикусил язык, отвернулся и пошел дальше, туда, где возле мясных прилавков толпились женщины в мрачных одеждах.

Он окинул взглядом выбор и понял, что с пустыми руками и не уйдет. Продавцы сидели, скукожившись. Некоторые мрачно смотрели на свой товар и никого не зазывали. Покупатели хоть и подходили, но цены были космическими.

Шаров выхватил взглядом торопливого мужика в шапке-ушанке со звездочкой. Чем-то он его привлек — то ли своим расторопным, хозяйским видом, то ли еще чем…

— Свинины два с половиной кило получше, — буркнул он изподлобья.

Торговец развернул газету, вытянул из середины вырезку и только потом глянул на покупателя.

— О… это вы? Давненько вас не видел. Что ж вы за своим мясом не пришли?

Шаров поперхнулся.

— Э… За каким… мясом?

— Ну как же… заказали на свадьбу отборной вырезки… и пропали. Еле продал на следующий день.

«То, что еле продал, это вряд ли…» — про себя подумал Шаров.

— Травму получил. Ездил лечиться.

— Понятно…

— А давайте лучше пять кило.

— Пять так пять. Хозяин — барин. Как, вылечились? Снова бегать будете?

— Как немцу удавку на шее затянем, так и буду, — ответил Шаров.

— Это правильно. А куда ж вам столько мяса-то?

— Врач прописал.

Торговец кивнул, померил взглядом весы, поставил пару гирь и когда стрелка утихомирилась, спросил:

— Пять пятьсот, пойдет?

— Пойдет. И если найдется, дайте мне сумку какую-нибудь, дома забыл.

Продавец кивнул, поерзал под прилавком, вытянул оттуда темную холщовую сумку и положил внутрь мясо, завернутое в газету.

— По двести рублей прошу за килограмм, — потупив взор сказал мужик. — Это для своих.

Шаров чуть не поперхнулся.

— Что так дорого? Было же по десять!

Продавец развел руками.

— Завтра будет по триста.

Шаров оттопырил ватник, отсчитал тысячу сто рублей и протянул торговцу.

— Ну вот… продукт ценный, питательный, то, что доктор прописал.

— Угу, — буркнул Шаров, забирая сумку. — Сдачи не надо. Я вам и так должен.

— Спасибо. Кстати… если вдруг планируете снова устроить торжество… я к вашим…

— Обязательно.

Шаров повернулся и, чувствуя на спине настороженные взгляды, быстро пошел прочь. Сколько из них узнали его? Через сколько минут доложат куда следует, что не было и вот — объявился?

Он понял, что второпях направился не в ту сторону и теперь идет ровно на тот самый сарай, за которым наблюдал из-за бетонного забора.

Возле него стояло несколько вооруженных винтовками мужчин, у ног которых, прикрытый тряпками, лежал какой-то довольно большой предмет.

При его приближении они напряглись, но промолчали. Грома уже не было, видимо его увели те самые штатские. Скорее всего, туда же, куда доставили детей — в милицию на углу, где они… только теперь Шаров осознал, что человек, который его окликнул, когда он рассматривал фоторобот на доске был тот самый Гром, но… не совсем. По рассказу Лены… он каким-то образом оказался здесь, только вопрос — когда именно? Если тогда, у милиции, он знал обо всем, почему не сказал об этом Шарову, ведь была возможность! Не предупредил, не помог, даже не намекнул!

Все слишком сложно… — подумал он, проталкиваясь сквозь толпу. Получается, Гром в тот момент ни о чем не подозревал.

Как же так могло получиться? Шаров не заметил, как прошел мимо сарая, свернул пару раз, следуя текущей разномастной толпе и пройдя несколько десятков метров остановился, не понимая, что притянуло его взгляд.

Невзрачный павильон, окрашенный голубой, местами потрескавшейся краской с небольшим полукруглым окошком мог быть чем угодно, от продажи молока до ремонта обуви. Однако чуть выше над окошком виднелась тусклая надпись, выведенная когда-то белой, а теперь сероватой краской. Надпись гласила «Спортивный тотализатор. Схвати удачу за хвост». И чуть ниже: «Минимальная ставка 5 рублей».

Возле киоска стояло несколько мужичков, а окошко было открыто. Изнутри на Шарова пристально смотрел человек, которого он тут же узнал, хотя лицо его было скрыто в темноте.

Глава 42

1984 год

Мимо с воем сирен и включёнными проблесковыми маячками пролетело несколько милицейских машин. Следом мелькнула, огласив улицу жутким воем, карета скорой помощи. Маша вышла за мост и, прихрамывая, поспешила за сталинку на углу. Позади ревели сигналы экстренных служб, но теперь они звучали тише. Дворы спали. Никто, скорее всего, даже не услышал и не заметил аварии на мосту — разве что дворник, который лениво вышел из обитой серебристой жестью будки, покосился на женщину, брезгливо фыркнул и отвернулся.

Потом любопытство его все же пересилило, и он бросил через плечо:

— Что такая грязная, упала, что ли?

Маша покачала головой и, не поднимая взгляда, поспешила прочь. Нельзя, чтобы он потом узнал ее. Скорее всего, местных дворников допросит милиция, кого видели, что слышали, и он, конечно же, вспомнит про грязную побитую женщину.

— Эй, может помощь нужна? — пересилил себя мужчина, видимо, рассмотрев ее более внимательно. Наверняка он принял ее за алкоголичку или того хуже…

Он оглянулся в сторону моста, откуда продолжали раздаваться звуки сирен, и лицо его нахмурилось.

— Ты это… оттуда, что ли? Слышишь?

Зажав кассету под курткой, Маша свернула за угол, торопливо пересекла улицу, с другой стороны которой стояла грузовая машина «Газ-52» с надписью «Хлеб». Это было ее спасение. Дворник потерял ее из виду, и она юркнула в распахнутую калитку, едва не поскользнувшись на мокрых листьях. Сердце билось как птичка в клетке.

Здесь она оглянулась. Ей казалось, что дворник спешит следом и не отпустит ее, пока не узнает, что произошло, и кто она такая. Вполне вероятно, что прямо сейчас он набирает «02» и у нее всего несколько минут, пока не прибудет наряд.

Маша перешла на быстрый шаг, а потом, подгоняемая одновременно страхом, возбуждением и каким-то разгорающимся азартом, побежала.

Звуки шагов эхом отскакивали от черных молчаливых стен. Редкие окна светились желтоватым светом. Она сбивалась, ноги подворачивались, цеплялись за бордюры и выступы люков, но Маша даже не думала останавливаться.

Только оказавшись у своего дома, она выдохнула, чуть замедлилась, автоматически взглянула на окна соседки. Окошко на кухне продолжало гореть.

Маша юркнула в подъезд, поднялась на третий этаж, дрожащими руками открыла замок. Дома было тепло, но совсем неуютно — как-то пусто и даже страшно. В первую секунду она хотела окликнуть Витю, даже посмотрела в сторону его комнаты — дверь была приоткрыта. В темноте она различила заправленную постель. Потом вспомнила крутящиеся бобины магнитофона в подвале, голос из динамика и ей стало совсем страшно. Страшно за свое психическое состояние.

Может, я просто сошла с ума? — пронеслась в голове спасительная и одновременно зловещая мысль. — И это мои галлюцинации? Ведь все, все что началось утром в субботу… нет, раньше… когда она услышала ту запись, а утром Витя пытался ее убедить, что она ослышалась — он врал ей, глядя прямо в глаза, хотя никогда так не делал и сделать не мог — она была в этом уверена. Но теперь… после всего того, что случилось, какая могла быть уверенность?

Она прошла в свою комнату, залезла в глубину шкафа и с самого дна вытянула шесть купюр по двадцать пять рублей, которые получила в комиссионном магазине от продажи магнитофона. Который, как оказалось, купил ее собственный сын втайне от нее. Теперь она понимала, почему он так поступил и почему все скрывал, говорил неправду, врал, отводил взгляд — он бы сделала точно так же. Никому не хочется, чтобы его считали сумасшедшим.

Этих денег хватит, чтобы…

Резко и настойчиво зазвонил телефон.

Маша вздрогнула. Сердце забилось так сильно, что на мгновение в глазах померкло. Она вылезла из шкафа, выпрямилась, ощущая, что вот-вот грохнется в обморок, но каким-то чудом устояла.

Это может быть известие от Вити… — мелькнуло в голове.

Она бросилась в прихожую, посмотрела на телефон, рядом с которым лежала кассета и подняла трубку.

— Алло.

В трубке зашуршало, потом раздался глухой отдаленный стук. Маша знала, что это значит — человек звонит из телефона-автомата, и у нет монеток на оплату разговора. Если сильно ударить трубкой по корпусу, то возможны два варианта: или абонент соединится, или автомат выплюнет несколько монеток, которые можно будет использовать для оплаты. Но могла расколоться трубка, которая была очень прочной, но все же не рассчитывалась на такие манипуляции.

— Алло… — повторила Маша, ощущая смутную тревогу. Ничего хорошего человек, звонивший из автомата в пятом часу утра сказать не мог. Однако, она терпеливо ждала, пока на том конце справятся с проблемой.

Стук повторился, шуршание резануло слух, и вдруг канал связи прочистился. Она услышала запыхавшийся мужской голос.

— Алло! Алло! Девушка, вы Мария?

— Да, — тихо ответила она. — Это я.

— Мне дал ваш номер человек по фамилии Гром. Он сказал…

— Гром? — вздрогнула Маша и автоматически посмотрела в сторону кухни, где вдали виднелась двенадцатиэтажка с маленьким светящимся окошком на шестом этаже.

— Да! Он сказал, что только вы… я… в общем, моя сестра… она там же, где и ваш сын! — выпалил мужчина. — Я только что из воинской части, я там служу командиром разведроты, и мы… я был доме, где…

Маша почувствовала, как свет перед глазами поплыл и мужчина будто бы уловил ее состояние.

— Погодите! Погодите! — заговорил он торопливо. — Не кладите трубку! Они… они живы! Я в этом уверен!

Маша прижала трубку к уху с такой силой, что стало больно.

— Где⁈ — выдохнула она. — Где находится эта часть? Как ее найти?

— Я все расскажу, нам нужно встретиться прямо сейчас, — сказал он. — Я хочу вернуть свою сестру!

Было слышно, что он часто дышит и явно встревожен, если не сказать — напуган.

Она не знала, может ли доверять этому человеку, но если он произнес фамилию «Гром», значит…

Маша переложила трубку на другое ухо.

— Слушайте, — сказала она. — Я живу в пяти остановках от стадиона «Локомотив» по трамвайной линии. Сможете подъехать? — Она объяснила, где находится остановка.

— Да, — ответил мужчина в ту же секунду. — Я буду через…

Разговор прервался. В трубке раздались короткие гудки.

Маша посмотрела в трубку. В голове назойливо звучала только одна мысль: «Он знает, где находится эта проклятая воинская часть и я встречусь с ним, пусть даже это будет сам черт в человеческом обличье!»

Она переоделась в теплую куртку, обмоталась шарфом, взяла спортивную сумку, куда закинула кассету, шоколадку и пачку печенья, взяла из ящика портативный фонарик и коробок спичек (на всякий случай). Еще раз проверила деньги и на цыпочках вышла из квартиры.

Закрывая дверь, она отчетливо поняла, что подруга — соседка Оля следит за ней через глазок. Нет, половица в ее квартире не скрипнула и вообще там стояла мертвая тишина, но по каким-то неуловимым признакам Маша знала, что это так. Она затаила дыхание, не понимая, зачем это Оле. Всего несколько секунд назад она хотела пойти к подруге и рассказать ей всю историю, настолько тяжело было на душе, но теперь она не знала, что и думать.

Она постаралась сохранить как можно более невозмутимый вид, закрыла дверь и спустилась, едва не подвернув от волнения ногу.

Шея горела. Маша не могла даже представить, почему Оля не вышла, а тайком наблюдала за ней — раньше такого за ней не водилось и хотя они находились на разных ступенях общественной лестницы, — не пересекались и соперницами никогда не были. На ее мужа Оля не заглядывалась, да и Лешка поводов не давал — он был старой закалки, однолюб и представить, что он может завести кого-то на стороне было немыслимо. Такого просто не могло быть.

— Что же ей нужно от меня? — вырвалось у женщины, когда она распахнула дверь подъезда. Допустить, что это простое любопытство, Маша, конечно же, могла. Но раньше при любой проблеме Оля всегда приходила на помощь. Выручить до получки, посидеть с маленьким Витей, угостить его вкуснейшими пирожками, которые у Маши никогда не получались такими вкусными — она была благодарна соседке совершенно искренне и не скрывала этого, хотя ответить чем-то столь же полезным не могла и порой из-за этого чувствовала себя обязанной. Однако, глядя, как Оля относится к Вите, как радуется его появлению, она ни на секунду не могла усомниться в ее искренней дружбе. Что же случилось? Неприятный холодок закрался под куртку.

Маша шла не оборачиваясь. Она знала, что Оля наблюдает за ней из-за тюлевой занавески в большой комнате. Стоит неподвижно, пристально вглядываясь в темноту. О чем она думает на самом деле? Маша многое бы отдала, чтобы это узнать. Каким-то женским чутьем она понимала, что это имеет отношение ко всей истории, которая сейчас происходила.

Она свернула за угол, остановилась, чтобы отдышаться. Ветер унялся. С северо-запада до сих пор доносились отдаленные звуки сирен.

Маша вновь и вновь прокручивала момент аварии в памяти. Они едут в черной «Волге», Белов смотрит то на нее, то на водителя, ей даже кажется, что опер хочет взять ее за руку, чтобы успокоить, но сдерживается — он боится, что Маша не так его поймет. Она бы поняла все правильно… ей нужна была эта поддержка, но… она видит огромный радиатор грузовика, который приближается, нарастает справа словно в кино. Глаза водителя…

Она даже не посмотрела, может быть, их еще можно было спасти, — в голову приходит запоздалая мысль, но Маша понимает, что нет, это невозможно. Мост в том месте высокий, река глубокая и холодная. Она ничего не могла сделать. И все же…

Человек возле остановки чем-то напоминал ее мужа. Выправкой — определила она, он — военный и тут же вспомнила, что он говорил.

Она подошла к нему сзади, думала, что он испугается ее появления, но, когда между ними оставалось несколько метров, он повернулся, словно видел ее глазами на затылке.

— Я думал, вы не придете, — сказал он.

Это был молодой коренастый мужчина приятной внешности, плотный и одновременно какой-то грациозный. В его движениях чувствовалась ленивая сила.

Маша остановилась.

— Вы же Мария? — спросил он.

— Да. — Она оглянулась в сторону дома.

— За вами никто не следит, — успокоил он. — Я капитан Александр Андреев, командир разведроты воинской части, где проходила «Зарница». Точнее, еще проходит. — Он внимательно посмотрел ей в глаза. — Мария… Маша, возьмите меня под руку прямо сейчас и пойдем прямо. Стоять на остановке в четыре утра — заведомо привлекать внимание.

Она даже не удивилась, кивнула, выполнила его то ли просьбу, то ли приказ и они зашагали, держась подальше от проезжей части.

— Я думал, меня уже ничем не удивишь, — сказал он. — Много чего повидал, но такое…

— Вы сказали про сестру… Она учится в нашей школе?

Он взглянул на нее странным взглядом.

— Нет… она пропала восемь лет назад. Играла с подружками во дворе, и потом просто растворилась в воздухе. Мне было шестнадцать, ей семь. Я… очень ее любил, это была моя любимая младшая сестренка… представляете?

Маша кивнула.

— Мы заявили в милицию, перерыли больницы, морги, цыганские таборы, где только не искали — бесполезно. Как сквозь землю провалилась. Даже обращались к этим… ясновидящим… отец продал машину, чтобы съездить к Ванге в Болгарию. Слышали про такую?

— Да… — Маша очень удивилась, услышав имя известной прорицательницы. Об этой женщине говорили всякое, но то, что семья военного обратилась за помощью к ней, означало, что дело на самом деле было очень серьезным.

— Мы очень ждали его возвращения, надеялись, что хоть что-то станет известно…

Маша слушала, затаив дыхание.

— Она сказала, что не видит сестру среди мертвых. Она жива, причем живет совсем рядом от того места, где пропала, ходит по тем же дорогам и видит то же, что и мы. Когда отец спросил ее, как же тогда ее найти, она долго сидела в молчании, что-то шепча себе под нос, а потом сказала, что выход найдется там же, где и вход, а приведет ее светлый мальчик-победитель, который один знает дорогу оттуда.

Маша почувствовала озноб.

— Мальчик-победитель?

— Да. Вашего сына зовут…

— Виктор.

— И он один знает дорогу. Поэтому я… здесь.

— Господи… — прошептала Маша.

— Я видел фотографии. Мы нашли фотоаппарат в том доме на территории части, где ребята остановились. Там были их вещи, но никаких следов — как они туда попали и как ушли. Даже собаки след не взяли. Сейчас идет поисковая операция, но я знаю, что они никого не найдут. Утром будет объявлена тревога и поиски начнут по всей стране. Я самовольно покинул часть и мне за это грозит трибунал, — сказал он совершенно спокойным голосом. — Но мне нужно было передать вам… что шифровальный аппарат находится в руках фашистов. Позвоните моему папе, он знает, что делать. Так было написано в записке. И телефон, по которому ответил Гром. Он-то и дал ваш номер. На одной фотографии я увидел свою сестру. — Мужчина повернулся к Маше. — Представляете? Она выросла, но я сразу узнал ее! Мне нужно… вернуть ее любой ценой. Мне нужна ваша помощь.

Маша помолчала, глаза ее стали влажными. Дрожащим голосом она ответила:

— А мне ваша!

Глава 43

1941 год

За стеной хлопнула дверь. Тишину разорвал истошный крик. Слов было не разобрать. Голос мужчины, который кричал, сорвался на фальцет, за ним послышались звуки ударов, перемежаемые короткими сдавленными вздохами.

— Говори, скотина, где остальные участники группы⁈ Фашист недобитый! Я давно заметил твое странное поведение, сволочь проклятая! — удары сыпались не переставая, некоторые из них приходились в стену, за которой прижавшись другу к другу сидели школьники с побелевшими лицами.

— Откуда у тебя кровь на одежде? Ранений нет, ни одного пореза! Так ты хотел нас обмануть? Где табельное оружие? Старший лейтенант Гром, у тебя есть только один шанс избежать суровой кары советского народа — все рассказать прямо сейчас. Чистосердечное признание вины. Явки, пароли, адреса, тайники, шифры. Аппарат, который мы захватили в сарае, это же твой? С помощью него ты хотел наладить связь с гитлеровской ставкой?

— Это… мой… — услышали школьники едва различимый мужской голос.

Петя посмотрел на Дениса, потом перевел взгляд на Катю.

— Так звали одного мужика в гаражах… в нашем времени. Я был у него всего один раз, но пацаны бегали туда постоянно. Витёк с ним дружил.

Давид покачал головой.

— Вряд ли это он.

— Больно уж редкая фамилия, — шепнул Петя. — Никто толком не знает, как его звали, скрытный очень мужик был.

— Вы слышали? Он признался! — Катя вытаращила глаза. Говорила она так тихо, что ребята склонились к ней, чтобы разобрать хоть что-то. — Нашли наш… — она не сказала, что именно, но все и так поняли. — Зачем он это сделал?

— Чтобы нас не посадили, — ответил Давид и воцарилась тишина. — Он взял вину на себя.

— Но это же… бред! Надо им сказать! — Катя машинально начала вставать, но Давид удержал ее и посадил обратно на скамью. — Даже не думай! Ты не слышала, как боролись с немецкими диверсантами и агентами? Что ты хочешь доказать? Тебе никто не поверит!

— Но…

— Вот тебе и «но», — Петя положил руку на ее руку.

Вышло постановление — всех вражеских агентов расстреливать на месте!

— Но мы же не агенты!

В соседней камере воцарилась тишина, потом раздался тот же голос и в нем слышалось нескрываемое удовлетворение.

— Та-ак, Гром, это уже лучше! Куда лучше! Все-таки, согласись, что с товарищами, пусть и в прошлом они тебе товарищи, я себя имею ввиду, беседовать легче, чем с дуболомами из ЧК. Ты ведь знаешь их методы…

— Знаю… — ответил негромкий, но отнюдь не испуганный голос.

— Отлично. Значит мы найдем общий язык. Ты готов все рассказать?

— Да.

— Что ни говори, ты был на хорошем счету… как же тебя угораздило? — участливый голос допрашивающего даже стал каким-то заискивающим и было странно слышать этот разговор. — Вот уж не думал, что окажусь в этой роли, но что поделаешь…

— Белов… у меня будет к тебе одна просьба. А потом я все расскажу. Ты получишь новое повышение, звание, премию, новый кабинет и даже автомобиль. Дело, сам понимаешь, громкое. Такие шутки не каждый день находят на улице.

— Это уж точно… не каждый… — задумчиво согласился человек по фамилии Белов. — Жаль мне тебя, Гром. На что ты купился? Что тебе пообещали? Деньги? Золото? — Не дождавшись ответа, мужчина продолжил: — Эх… Как же ты Родину продал? Впрочем… не мне тебя судить, суд решит. Но раз ты по-человечески ко мне… так и быть. Все-таки столько в одном кабинете с тобой просидели. Давай, что ты там хотел?

— Передай своему сыну, чтобы он пристегнул ремень, когда будет ехать ночью в черной «Волге».

Наступила тишина.

— Гром… ты меня за дурака держишь? Ты за кого меня считаешь? Ване всего годик, какая «Волга», какой ремень?

— Когда он подрастет… Поклянись, что передашь! Это моя единственная просьба.

— Ты сумасшедший, точно.

— Я не слышу.

— Да хрен с тобой, Гром. Передам. Можешь сам ему написать. Держи ручку и бумагу, все равно будешь сейчас писать. И много!

— Хорошо. Как только он научится читать, отдай ему эту бумагу. От этого зависит его жизнь.

В камере скрипнули доски, потом голос ответил:

— Хорошо. Я сделаю это.

— И еще кое-что.

— Что?

— Дети ни при чем. Я просто нашел этих беспризорников и заплатил им по пять рублей. Каждому. — Тут голос стал громче, и Давид приложил палец к губам.

— Он… он это для нас говорит! Тише!

— … Их было шестеро, двое сбежали с деньгами, ну ты сам знаешь, шпана — дело ненадежное, но так было проще всего протащить аппарат через блокпосты.

— Судя по показаниям шофера, они с этим неплохо справились, — миролюбиво ответил Белов.

— Да, они местные, одна девка из деревни, а остальные, как я понял, прибились. В общем, мне повезло, но… кому-то из них не хватило денег, и он решил, что…

— Сдаст тебя.

— Точно.

— Ты же опытный опер, Гром. Ты купился на басни хулиганов? Одного там зарезали в сарае. Уж не твоих ли рук дело? Ты весь в крови.

— Ты знаешь, что нет. Тот, что взял деньги за всех, наглый такой, худой — он зарезал своего кореша, чтобы не делиться и сбежал. Я думал, что успею… не получилось.

— Да уж… история. Но, сам понимаешь, детьми займутся особисты. Дело непростое, я не могу их выпустить.

— Понятно. Просто запиши их показания, пока они ничего не забыли и не начали путать.

— Ладно.

— Держи записку для сына.

Наступила тишина, во время которой, Белов, видимо, читал бумагу.

— Я не понимаю, зачем тебе это, Гром. Но уговор есть уговор. Передам, как подрастет. А теперь, садись и пиши. Все с самого начала. Как на тебя вышли, кто, где встречался, адреса, имена, приметы, когда, пароли, в общем все до последних мелочей.

Послышался звук отодвигаемого стула.

— Пиши, а я действительно пойду пока запишу показания твоей шпаны.

— Нашел я их в городе возле Ленинградского вокзала два дня назад. Показалось, что странно как-то выглядят. Начал допытываться, и они раскололись, что украли вещи у какого-то разъездного театра — то ли молдавского, то ли румынского. Ну и нарядились в это тряпье.

— То-то я думаю, одеты они не по-нашенски…

— Ну вот…

Через минуту дверь хлопнула и воцарилась тишина.

— Кажется, он спас нам жизнь, — тихо сказал Давид.

Петя почувствовал, как что-то сдавило ему грудь. Абсолютно неизвестный им мужчина ценой собственной жизни выгораживал их, выдергивая буквально из могилы. Он продиктовал показания и звучали они настолько достоверно, насколько это было возможно, учитывая ситуацию.

В замочной скважине брякнул ключ, дверь распахнулась.

— Ну что, засранцы… вспомнили, как дело было? Писать умеете?

Они одновременно кивнули.

Мужчина положил перед каждым лист желтой бумаги и один карандаш.

— Пишите. И советую не врать. — Он покосился на стену, за которой находилась вторая камера.

По его виду было заметно, что ему прекрасно известно, как слышно через тонкие стены камер для задержанных, но теперь, похоже, ему было все равно — крупная рыба уже в руках, а на беспризорников плевать. В данных обстоятельствах.

* * *

Шаров окаменел. Лысый парень возле киоска, сидящий на корточках у драной картонки с тремя стаканчиками, поднял голову, потом перевел взгляд за спину и снова посмотрела на Шарова.

— Оба-на… — сказал он и непроизвольно выдал местоположение серовато-белого шарика — он зажал его между большим и указательным пальцем левой руки. Три стаканчика стояли почти на одной линии, а с другой стороны от картонки замер мужик, улыбка которого говорила о том, что он пока на коне и при деньгах, а фарт идет в руки.

Парень заметил, что допустил промах и Шаров теперь знает, где шарик. Губы его сжались в полоску, он перевел взгляд на картонку и быстро переставил стаканы.

— Раз, два, три, поднимай, смотри! Очень простая игра, от полтинника до ста. Проверка зрения у местного населения! — руки его мелькали, двигая стаканчики, голос тараторил присказку: — За хорошее зрение сто рублей премия, за плохое зрение к окулисту направление…

Игрок протянул купюру и следом указал на правый стаканчик.

Парень ловко поднял его и шарик чудом оказался под ним.

— Удача приходит к ловким проворным, держи сотку бесспорно!

Мужик обрадовался. Сумка, в которой лежали продукты, съехала с его руки. Он лихорадочно потер ладони.

— Давай еще!

Парень плюнул в сторону, выхватил папиросу из кармана, прикурил и выпустил облачко дыма.

— Новичкам везет, повысим ставки, премия двести, стаканчик на месте, отгадаешь, где, будешь на коне!

Шаров смотрел прямо в окошко.

Там, в темноте появилась худая рука с перстнем, украшенным зеленым камнем, и поманила его.

Он сделал шаг вперед.

Звуки вокруг как-то съежились. Он увидел, что мужик снова выиграл и радость его была такой бурной, что он едва не упал. Наперсточник подхватил его за руку, изобразив сильнейшее огорчение.

Пока ты даже понятия не имеешь, что через двадцать минут проиграешь все, — все деньги, одежду и, возможно, даже свою жизнь, — подумал Шаров, но, к своему удивлению, не воспрепятствовал этому, хотя, конечно, мог шепнуть игроку, чтобы тот уматывал. Впрочем, по себе он знал, что это бесполезно. Мнимая фортуна засасывает и не отпускает, пока не выжмет из тебя все соки.

Шаров подошел к окошку. Оно было почти на уровне глаз. Внутри было темно и даже теперь, стоя почти вплотную, он не различал сидящего там человека.

— Я долго тебя ждал, — донесся хрипловатый голос.

Шаров промолчал.

— Кажется, ты нарушил наш договор.

В темноте сверкнул перстень.

— … но я тебя понимаю. У тебя на носу была свадьба, крупные расходы… к тому же ты был в прекрасной форме… Дело молодое. Хотя ты крупно меня подставил.

— … и опять выигрыш! Кажется, гражданин решил оставить меня без штанов!

Одним ухом Шаров слышал скороговорку напёрсточника, другим — вкрадчивую речь букмекера, лица которого он так и не смог разобрать.

Еще был шанс убежать. Один молодчик в восьмиклинке стоит слева за киоском, второй сзади через проход, цепким взглядом выхватывая из толпы новые жертвы. Был еще и третий — он периодически подходил к картонке, восклицал, подбадривая жертву, лузгал семечки и также быстро исчезал. Шаров запомнил его начищенные хромовые сапоги и запах лука изо рта. Бросить пакет с мясом парню, что за спиной, сделать обманное движение и ринуться на выход, но перед ним резко свернуть в узкую незаметную щель, он вдруг вспомнил о существовании таковой, протиснуться между забором и киоском ремонта обуви, а там уж вниз по вонючему ручью, рядом с двумя собачьими будками…

Откуда он это знал? Шаров покачал головой.

— Чего ты от меня хочешь? Я могу вернуть деньги.

— Деньги? Ты же не думаешь, что все это из-за денег?

Шаров автоматически посмотрел вниз.

Мужик первый раз проиграл и лицо его было удивленным и даже слегка обиженным.

— Отыграюсь, отыграюсь! — закричал он, подняв руки в негодовании. — Я видел, он был там!

— Зрение у гражданина сто процентов, как у бабы Шуры алиментов! Отыгрыш святое право! Ставочки повысим, тыща за фарт, нуль за азарт! Согласен?

Мужик опустил руки и энергично закивал.

— А ты смелый дядя! Смелые города берут! — луковый смрад дыхнул позади.

Мужик расцвел.

— Э… да! Я знаю! Только не мешайте, не мешайте мне! Надо увидеть…

Шаров отвернулся.

— Конечно, не в деньгах, — сказал он в темноту. — К тому же выиграл я их законно.

В окошке раздался фыркающий звук.

— Я мог бы убить тебя прямо сейчас. — Шаров увидел направленное прямо ему в лицо дуло пистолета. — Однако… я решил дать тебе второй шанс.

Шаров снова обернулся, и мужчина негромко засмеялся.

— Не смотри туда, там игра идет своим чередом. Не твоя игра, поэтому не лезь. Каждый сам выбирает свою судьбу. Он… — дуло пистолета качнулось вниз, — свою уже выбрал.

И тут же раздался душераздирающий крик:

— Не-ет!!! Я видел, шарик точно был там! Он был там!

— Не было его там мужик! Вот смотри… — откуда-то появившийся новый игрок протянул пятьсот рублей и указал на правый стаканчик. — Там! Я знаю, что он там!

Медленным движением катала приподнял стакан и оттуда выкатился светлый шарик.

— Ну вот! Видишь, ты просто проморгал! Соберись! — опять тот же парень с луковой вонью похлопал мужика по плечу. Тот оглянулся, уже затравленно, окинул рынок взглядом раненого быка. Шаров понял, что он уже не уйдет отсюда живым и здоровым. Похоже, он и сам это понял.

— … не сейчас, конечно. Потом, как все закончится, ты снова будешь бегать. Станешь чемпионом. И тогда мы сочтемся.

Шаров подумал, что больно уж легко он выкрутился. Однако ощущая на своей спине взгляды крепких парней, которые плотно обступили проигрывающего мужика, он понял, что ему только кажется. Даже через много лет этот хмырь не умрет, не сгинет и не исчезнет — что-что, а это Шаров знал наверняка.

И все же он кивнул.

— Значит, по рукам, — бесстрастно сказал букмекер, но Шаров продолжал стоять.

— Эй, дядя, ты решил свои вопросы? — на плечо легла тяжелая рука. — Отойди, видишь, игра по-крупному идет. Не мешай.

— Ты хотел что-то еще? — голос из темноты стал грубее.

Шаров смахнул руку амбала с плеча и наклонился к окошку.

— Да, что-то еще, — сказал он, четко выговаривая каждую букву.

Глава 44

1984 год

Раздался стук в дверь. Генерал Артемьев поднял тяжелый взгляд. Под глазами набухли синие мешки, лицо посерело, стало одутловатым, волосы растрепались.

— Войдите, — глухо сказал он.

В кабинет вошел штатский — уже новый, в довесок к тем двум, что уже сидели в кабинете и десяткам других, что сновали вокруг да около. Лицо его было испуганным.

Сначала он взглянул на генерала, потом на своих коллег. Васютин, хоть и был уже фактически арестован, находился здесь же — генерал настоял, чтобы он, как командир части и человек, лучше всех знающий все местные тропинки, закоулки и личный состав, присутствовал до конца. Когда же наступит этот конец, похоже, не знал никто. Однако то, что он неумолимо приближался, было ясно абсолютно всем.

— Сбежал командир разведроты, — сказал штатский.

— Андреев⁈ — выдохнул Васютин и побелел. Губы его задрожали.

Штатский кивнул.

— Точно. Вырубил двух наших сотрудников, которые пришли в фотолабораторию и скрылся в неизвестном направлении.

— Что значит… вырубил? — в полной тишине спросил генерал. Голос его был стальным.

— Применил прием… обездвижил, — пожал плечами комитетчик. — Что тут у вас творится, вообще?

Генерал привстал, как будто для того, чтобы получше разглядеть этого нового штатского и особенно, его лицо — тот был низкого роста и, кажется, смущался этого факта, но тут же сел, точнее, осел в кресло с каким-то глухим стоном.

Теперь, в этом уже не было сомнений, летела к черту карьера, звание и вся жизнь не только подполковника Васютина, но и его, генерала Артемьева.

Капитан совершил тяжкое военное преступление и отвечать будут все.

— Они живы? — глухо спросил генерал.

— Да, в лазарете отходят… у одного удушье, второй в нокауте. Вроде бы ничего серьезного, но…

Генерал ждал этого «но».

— … вы же понимаете, товарищ генерал…

— Беру всю ответственность за своих подчиненных на себя. Если виноваты, значит я недосмотрел и тоже должен понести наказание. Но сейчас… — он взглянул на штатского, — думаю, вы со мной согласитесь, самое главное — продолжить поиск детей и найти их во что бы то ни стало.

Штатский кивнул, двое его коллег беззвучно согласились.

— Тем не менее, — сказал один из них после некоторой паузы, — такой побег, к тому же сопряженный… с насилием в отношении сотрудников говорит о том, что Андреев, возможно, также замешан в этом деле.

— Нет! — вырвалось у Васютина. — Андреев ни в чем не замешан.

Третий штатский вздохнул.

— Дмитрий Олегович, это явно нерядовая ситуация. Если бы они там чью-то жену не поделили, мы бы даже не завели разговор. Но ведь ничьей жены там не было. По их словам, капитан печатал какие-то фотографии, вроде как для «Красной звезды», но… он был чем-то встревожен, нервничал…

— Не каждый день у нас в части дети пропадают… — парировал Васютин.

— Это понятно. Но даже с учетом этого фактора… там, в доме капитан вел себя куда более сдержанно, хотя пару раз прозрачно намекнул, что наш сотрудник может уничтожить следы и вещественные доказательства. Даже тогда он сохранял самообладание. В фотолаборатории же явно что-то произошло. Есть идеи, что это могло быть?

— Там есть телефон с выходом в город. Может быть, он кому-то звонил? Может, у него есть родственники, чьи дети учатся в школе, и он хотел предупредить? — сказал второй штатский, высокий дылда, нависший над столом и что-то постоянно вычерчивающий на белом листе бумаги.

— Насколько я знаю, у него нет детей, и он не упоминал, что как-то заинтересован в проведении «Зарницы», — отметил Васютин.

— Песков, уточните этот момент, — сказал длинный штатскому у двери. Тот кивнул и сразу вышел.

— Товарищи, — длинный был главным среди комитетчиков, и все подняли головы. — Скоро наступит утро. Я полагаю, нужно определиться. В 8 утра я буду докладывать министру. Если до этого времени нам не удастся найти детей, будет объявлено чрезвычайное положение со всеми вытекающими последствиями.

В кабинете наступила тишина. Было слышно, как на стене стучат золотистые стрелки больших часов.

— Если у кого-то есть идеи, самое время их высказать. Потому что потом будет поздно. Если все завертится… — он обвел взглядом уставших мужчин, — будет поздно. — Мы не заинтересованы в огласке, но и сдерживать нарастающие слухи долго не сможем. От каждого из вас сейчас зависит, что произойдет в ближайшие несколько часов. Прошу хорошенько об этом подумать.

Конечно же, говорил он это прежде всего Васютину и Артемьеву, справедливо полагая, что те могут что-то знать — раз уж из части с применением силы начали сбегать подчиненные.

Однако генерал, глядя на длинного сухопарого комитетчика, прекрасно видел, что тот не знает, что делать. Дело не срасталось, не стыковалось, многократно проверенные люди вроде капитана просто не могли пойти на нарушение присяги по какому-то меркантильному случаю. Все было куда сложнее.

Они столкнулись с чем-то странным, и оно пугало не только бывалого генерала, но и вообще всех вокруг. Наверняка область уже прочесывают десятки, а то и сотни подразделений, вокзалы перекрыты, телефоны родственников детей на контроле — мышь не проскочит! Связи Шарова, основного подозреваемого, изучаются под микроскопом. Но до сих пор при всем могуществе МВД И КГБ, они не нашли ни одной зацепки. НИ ОДНОЙ. Кроме тех страных вещдоков, из которых следовало только одно — эти дети… хотя такой вывод противоречит всем законам физики и вообще природы — попали в прошлое. Комитет всеми силами пытается понять, как это случилось, но… ничего не получается. Но и взять и назвать вещи своими именами они тоже не могут.

— Мда… — проговорил генерал, приподнял со стола графин и наполнил стакан водой. — Дела…

— Вы что-то сказали, товарищ генерал? — проговорил длинный.

— Дела, говорю.

Длинный внимательно посмотрел на Артемьева, как бы проверяя, додумался ли вояка до самых корней, или, быть может, что-то утаивает, но генерал уже прикрыл глаза и пригубил воду.

Артемьеву очень хотелось знать, что же увидел капитан на тех снимках, о которых тот предупредил генерала, прежде чем они расстались. Видимо, что-то очень важное. Настолько, что это перевесило присягу и воинский долг. Настолько, что его теперь будут искать по всей стране, он будет во всех ориентировках и после того, как его поймают, участь его будет незавидной.

— Мда… — снова повторил генерал, поставил стакан на стол и посмотрел в окно. На плацу было еще темно — рассвет наступит ближе к восьми. И тогда станет ясно, что же на самом деле задумали в КГБ и куда двинется дело, которое на данный момент находилось в тупике. Разумеется, с рассветом станут видны многие следы, не замеченные в темноте, но по опыту Артемьев знал, что если уж собаки не взяли след ночью, то день тут мало что сможет добавить нового.

Васютин, Андреев… политрук и замы — все пойдут под суд, — думал Артемьев, представляя, какая катавасия начнется чуть позже. И хорошо, если в этом не замешаны иностранные разведки. Если же окажется, что это четко спланированная диверсия зарубежных спецслужб… он даже представить себе не мог ее последствия.

Он кивнул Васютину.

— Пойдем, покурим, Дмитрий Олегович. Нужно немного освежиться.

Генерал встал и направился к выходу. Вслед за ним поднялся подполковник. Он прошел позади двух штатских. Один из них тоже начал подниматься, однако длинный положил руку на плечо коллеги.

— Пусть идут, — тихо сказал он. — Не надо.

— А если… — начал мужчина.

— Я сказал, не надо.

Комитет не хотел ссориться с командующим округом. В ситуации неопределенности нужно было сохранять спокойствие и слаженность, которую генерал обеспечивал на сто процентов. Именно он через дежурного по городу Левина вызвал милицию, когда у ворот неожиданно появились родители — откуда, как они узнали адрес части — осталось невыясненным. Аккуратно и быстро первый очаг паники удалось убрать. При этом генерал был непрост, ох непрост, но без него было бы еще хуже. Если у него и были секреты, с которыми Артемьев хотел поделиться без свидетелей, рано или поздно комитет о них узнает, в этом Феликс Туманов, капитан КГБ и руководитель оперативной группы, нисколько не сомневался.

Его больше его интересовали результаты экспертизы — но они будут не ранее девяти утра. А еще — отчет таинственного «голубого отдела», специалисты которого приехали часа три назад и сразу направились сначала к озеру, потом, когда нашли следы — к старому дому. Там они до сих пор и оставались. Причем Туманов был вовсе не уверен, что вообще увидит этот отчет.

«Голубой отдел» напрямую подчинялся председателю КГБ Чебрикову и по слухам занимался подобными «странными» делами, когда без следов пропадали люди или даже целые группы — наподобие происшествия на перевале Дятлова. Некоторых, как этих несчастных студентов-лыжников позже находили, но чаще… люди просто исчезали, и исчезали сотнями, тысячами, десятками тысяч. До восьмидесяти процентов от этого числа рано или поздно находили, но огромная масса людей буквально проваливалась сквозь землю. Тех, что обнаруживали спустя много лет, часто допросить не было возможности. Эти люди не могли вспомнить, где они были, что делали, речь была странной, они приводили несуществующие факты, вспоминали события, участниками которых быть никак не могли.

«Голубой отдел» принимал участие в расследовании множества других странных фактов начиная от наблюдений и даже контактов с неопознанными летающими объектами до явлений ясновидения, телекинеза, таинственных сил, неподвластных человеку…

Туманов очень хотел попасть в эту группу, но набор в нее был строго засекречен и просто так подать заявление было нельзя. Ее сотрудники не отличались словоохотливостью, выудить из них хоть что-то было невозможно. Туманов даже обеспечивал деятельность такой группы в длительной командировке в Египет, где группа плотно работала с древностями, саркофагами, пирамидами и сопутствующими им явлениями. Он знал, что один сотрудник пропал без вести — зашел в гробницу и больше его не видели. Два человека скоропостижно скончались. Однако группа продолжала работать, и он чувствовал, что не зря его поставили руководить сегодняшней операцией. Возможно, руководство присматривается к нему и поэтому Туманов очень не хотел напортачить. А ведь один из его подчиненных уже, по словам Андреева, влез куда не надо. Добытые им улики были интересными, но лучше бы он ничего не трогал, — думал капитан КГБ.

С этими мыслями он поднялся с неудобного стула, подошел к журнальному столику возле карты, сунул вилку нагревателя в розетку. В кружке зашипела вода. Он насыпал ложку растворимого кофе и залил кипятком.

Если он распутает это дело, наверняка попадет в «голубой отдел». Сомнений в этом теперь не было. Только вот… может получиться так, что снова никаких явных улик, никаких конкретных свидетельств, зацепок, свидетельствующих, что произошло нечто экстраординарное, снова не будет.

Да, старый кроссовок, да, отсутствие следов — так бывало уже не раз. Конечно, этот случай явно нерядовой — пропажа целой группы детей — это ЧП всесоюзного масштаба. Туманов поежился, — его подчиненный приоткрыл форточку и в кабинет залетел по-настоящему холодный, пронизывающий ветер.

— Черт! — сказал он и мотнул головой.

— Что? — встревоженный дежурный по городу Левин поднял голову. Он будто бы прикемарил за столом и теперь, вращая сонными глазами, пытался понять, не пропустил ли что-нибудь важное.

Туманов посмотрел на него, качнул головой.

— Что-то должно там быть!

— Где⁈ — выпрямился Левин. Один из подчиненных Туманова встревоженно посмотрел на шкаф, однако капитан уже вскочил и направился к двери. На ходу он снял куртку с вешалки и бросил:

— Я скоро.

Он вылетел из штаба, искоса глянул на курящего генерала с командиром части — «бывшего командира!», — поправил он себя в уме и чуть ли не бегом направился через плац к утопающему в темноте двухэтажному зданию клуба.

— Что-то должно быть, Туманов! Ищи! Лучше ищи! — зубы его отбивали дробь, но не от холода, а от предчувствия. — Пока эти идиоты не расхерачили все следы! Как же я сразу не догадался!

Возле клуба он притормозил. У двери стоял солдат с автоматом — караульный. Так он сам распорядился.

— Внутри кто-нибудь есть? — Туманов достал удостоверение и сунул под нос солдату.

Тот отшатнулся и испуганно ответил:

— Никак нет, товарищ капитан. Недавно увезли ваших… двух, а тот, что был с ними, сказал, что скоро вернется и чтобы я никого не пускал.

— Черников?

— Я не знаю, он не представился. Шустрый такой, говорит быстро, я половину не понял.

— Хорошо.

Туманов открыл дверь клуба и шагнул внутрь. Он сразу увидел в конце коридора распахнутую дверь фотолаборатории. Возле нее валялась разбитая рамка от какой-то фотографии, а сам снимок лежал рядом лицевой стороной вниз. Видимо, задели при борьбе. На стенах клуба висели фотографии в рамках, на которых были изображены солдаты и офицеры в разных местах несения службы.

Под ногами захрустело битое стекло. Туманов подошел к двери и, нагнувшись, поднял фотографию. На ней был запечатлен солдат, отражающий атаку сразу двух вооруженных штык-ножами противников.

Он положил фото на тумбочку рядом с телефоном, которая находилась сразу за дверью. Включил свет и окинул взглядом помещение. Обычная фотолаборатория, ничего примечательного, неплохой фотоувеличитель «Ленинград», бачки для пленки, кюветы для проявления, промывки и фиксации экспонированных фотоснимков. Правее на шкафу — красный фонарь. Он подошел к шкафу, открыл его. Изнутри пахнуло химикатами. На полках лежала запакованная фотобумага, в нише сверху — фотоаппарат в футляре. Туманов протянул руку, чуть повернул футляр — открывать не потребовалось, он сразу узнал, это был «Зенит-11».

— Неплохо… — пробормотал он.

Также в шкафу нашелся экспонометр, несколько цветных светофильтров, две фоторамки для печати, штук пятнадцать коробок с фотоплёнкой разной степени чувствительности — здесь присутствовала даже редкая пленка в оранжевой коробочке на «250 единиц», которая позволяла снимать в условиях пониженной освещённости. Достать ее было тяжело.

В нижнем выдвижном ящике он нашел дембельский альбом за 1982 год — половина фотографий в нем отсутствовала, но серьезный командир части на первой странице был на месте.

Туманов задумчиво пролистнул страницы и, не найдя ничего интересного, положил альбом на место.

Где-то должно быть… ищи лучше! — скомандовал он себе и принялся осматривать кабинет во второй раз.

Однако пятнадцать минут упорного поиска ни к чему не привели. На лбу мужчины выступили капельки пота. Он отошел к двери, посмотрел на телефон. Жаль, нельзя посмотреть, куда недавно звонили, — подумал он.

Но ведь что-то было… не может быть, чтобы этот Андреев напал на двух сотрудников КГБ просто так… это было просто невозможно! И тем не менее… лаборатория не хотела выдавать своих тайн.

Он разочарованно втянул ноздрями пропитанный химией воздух, закрыл глаза. Интуиция его подвела.

Рука потянулась к выключателю света, под ногами вновь хрустнуло стекло — противно и как-то… Вдруг его словно пронзил электрический разряд, точно стекло пробуравило подошву туфли и вошло в ногу, послав в мозг мощный электрический импульс.

Туманов покачнулся. Подошве стало горячо, как будто стекло и впрямь вонзилось в ступню, а из нее потекла горячая кровь, заливая недавно купленную в командировке в Египет такую дефицитную «Саламандру».

Он вдруг увидел. Видимо, Андреев, заметая следы, не обратил внимание… Задергался, сплоховал…

Капитан медленно подошел к столу с фотоувеличителем. Сердце его билось, словно он был рядом с гробницей Тутанхамона, когда советская делегация ученых, среди которых, разумеется, были сотрудники «Голубого отдела»? пыталась установить причины загадочных смертей исследователей мумий фараонов. Это был и адреналин, и какая-то неведомая тайна, словно сияющая из-под тяжелой крышки и предчувствие…

Он нагнулся, аккуратно двумя пальцами подхватил маленький рулончик пленки, закатившийся за ножку стола.

Ему стоило огромных усилий унять дрожь в руках. Когда капитан все же совладал с собой, поднял руки и растянул пленку перед лампой, из его груди вырвался невольный возглас:

— Черт! Я нашел! Мама родная! Это же… это они! — Он оглянулся на открытую дверь лаборатории, испугавшись, что кто-нибудь может увидеть его, но там никого не было. — Они, — наши школьники! — уже шепотом повторил он.

Феликс проматывал пленку перед глазами и вся история, случившаяся с исчезнувшим отрядом «партизан» проходила перед его глазами. От начала до конца.

Когда он просмотрел последний кадр и смотал пленку в катушку, то долго не мог прийти в себя. Стоя перед яркой лампой дневного света, он завороженно смотрел в ее мерцающий цилиндр, словно темные точки, застрявшие в сияющей колбе, и были тем небольшим отрядом, безмолвно балансирующим где-то между небом и землей.

Перед его глазами происходило то, о чем никто не мог и подумать.

Глава 45

1941 год

На Москву опустилась вечерняя мгла. Утро было серым, день чуть светлее, такой же неуютный наступил вечер, — сырой, промозглый, хлюпающий, он глухо кашлял выстрелами зениток где-то на западе, потом замолкал на какое-то время и вскоре все повторялось.

Шаров поежился, автоматически поднял руку — посмотреть время, потом вспомнил, что отдал часы на хранение Вите. Если бы его поймали и обнаружили электронные часы с иностранными буквами, вряд ли бы он еще раз увидел белый свет.

Нужно не забыть их забрать, — напомнил он себе.

Тревожное ощущение нарастало.

Придут или нет? Если нет, считай, все пропало. Доверия к шестеркам букмекера он не испытывал, но других вариантов не осталось.

Он вздохнул. Из маленькой часовенки, служащей для дворника складом метел и совков, окинул взглядом кривую тропинку, ведущую к рынку — она была пуста. Торговля закончилась почти час назад и теперь, к шести вечера, город стремительно погружался во темноту.

Позади слышался монотонный гул. Толпа, прущая по Большой Черкизовской на выход из города, кажется, стала еще более плотной и мрачной. То и дело раздавались крики, удары хлыста, мычание голодной коровы или рев выхлопной трубы перегруженного автомобиля.

Что-то творилось вокруг — что-то неслыханное, огромное и пугающее до чертиков. Словно бы вдруг все жители решили враз покинуть город — инстинкт выживания гнал людей на восток и Шаров даже предположить не мог, что так было на самом деле.

В конце концов, это просто эвакуация… — подумал он, но это была не просто эвакуация. Он наблюдал паническое бегство людей всех социальных слоев, категорий, полов и возрастов. Без оглядки. Лишь бы побыстрее, любым способом покинуть столицу.

И среди всей этой кутерьмы, хаоса, страха и неразберихи ему предстояло практически невозможное — достать детей из милиции и вернуть их назад — в целости и сохранности.

Он глянул на сумку, скукожившуюся возле двери. В темноте сторожки она как-то странно топорщилась. Шаров вдруг подумал, что даже не взглянул на то, что купил и хитрый продавец, заговорив зубы, мог его обмануть.

Оторвавшись от наблюдательного пункта, Шаров медленно нагнулся, нащупал ручки, развел их по сторонам и запустил руку внутрь.

Когда пальцы коснулись чего-то твердого и шершавого, в животе противно заныло. Это было не мясо.

Он присел на корточки. В висках сильно стучало, сердце бешено колотилось. Он перевернул сумку и на земляной пол выкатилась свиная голова. Чуть вздернутое рыло забилось травой, а черные бусинки глаза уставились на Шарова.

От неожиданности он отшатнулся, ударившись спиной о выступающий кирпич и сполз на пол, обхватив голову руками.

Мясо, по словам бледнопоганочного, требовалось обязательно. Без него ничего не получится.

Шаров резко поднялся, выглянул в окошко. Рынок уже опустел и сторож, оглядываясь в сторону шоссе, запирал ворота на цепь. Ему явно не терпелось присоединиться к толпе.

Что же делать⁈ — вопрос вибрировал в голове. Ответа не приходило.

В конце концов, он немного успокоился.

Свиная голова — лучше, чем вообще ничего, — подумал Шаров, с отвращением запихивая ее назад в сумку. Но как он мог опростоволоситься⁈ Продавец показывал ему кусок мяса… Шаров кивал, но что было потом? Ведь он не видел, что именно ложил в сумку мужчина под прилавком, Шаров был уверен, что именно тот самый кусок, что и показывал. Как легко его обвести вокруг пальца…

В дверь легонько постучали, и он вздрогнул. Вскочил, выглянул в окошко, но разглядеть в этой серости кого-то было невозможно.

— Кто? — тихо спросил он.

— Свои, — также тихо ответил голос. — Оставайся там, где сидишь. Через час начинаем. Если не придёшь, пеняй на себя.

— Хорошо, — прошептал Шаров пересохшими губами.

Он хлопнул себя по карману, в надежде найти там папиросы, но, естественно, не нашел, потому что он не курил.

— Есть закурить? — бросил он в окно.

— Еще чего… — раздался наглый голос. Потом через мгновение он же сказал: — Ладно, держи.

В окошке показалась рука с папироской и коробком спичек. Шаров успел взять их, и рука тут же исчезла.

— Спасибо, — сказал он, но ответа не последовало.

Он снова посмотрел на свиную голову в сумке — пятак торчал наружу и, будто бы даже шевельнулся. Шаров инстинктивно отшагнул, чертыхнулся, затем чиркнул спичку и прикурил папиросу. Едкий дым тут же наполнил легкие. Он едва не закашлялся — настолько крепкой оказалась папироса, но смог удержаться. Ему не хотелось привлекать внимание к часовенке.

Время тянулось невыносимо медленно. Так медленно, что к концу часа он начал бегать внутри небольшого круга, отсчитывая про себя любимую считалку: «Раз-два-три-четыре, три-четыре-раз-два, кто шагает дружно в ряд, пионерский наш отряд… пионеры молодцы, пионеры-ленинцы…»

Неужели все сегодня закончится? А что с деньгами? Конечно… эта огромная сумма очень бы его выручила… но ведь в 1984 году другие деньги и эти рубли даже при огромном желании обменять на новые советские будет никак нельзя…

Шаров вздохнул. Несмотря на весь ужас ситуации, возвращение и просроченная встреча с кредиторами была и того хуже. Что они с ним сделают? Он даже не хотел об этом думать.

До чего же они все-таки похожи… — мелькнула у него мысль о человеке в модном костюме на стадионе, принимавшем ставки в восемьдесят четвертом году и этим ужасным букмекером с перстнем, сидящим в глубине киоска. Может, это его сын или они дальние родственники?

Шаров поежился. Кем бы ни был этот человек, ни теперь, ни в будущем связываться с ним не хотелось. А так как долг он уже просрочил, последствия наступят неминуемо.

Пора, — подумал он, когда вдали отчаянно залаяла собака. Таким был условный знак. Он боялся его пропустить, но пес лаял с таким остервенением, что наверняка его слышали на другом конце города.

Он поднял сумку со свиной головой, отодвинул засов. Снаружи пахнуло холодом, Шаров запахнул ватник. Огляделся. Несмотря на то, что он хорошо разогрелся, бегая внутри часовенки, его била дрожь.

— Аня… — произнес он с сожалением. — Жаль… так и не увиделись. Может быть… в следующий раз.

Он знал, что никакого следующего раза не будет. И скорее всего, они останутся здесь навсегда — было бы слишком фантастично думать, что такое перемещение возможно. Вся эта бесконечная темная кавалькада, движущаяся на восток, сейчас пыталась бы попасть в более безопасное место — в будущее. Но это невозможно.

И все же… попытка не пытка.

Он намотал тесьмы сумки на руку и шагнул в темноту.

Ворота с полукруглой аркой «Преображенский рынок» остались позади. Слева и справа теснились черные лачуги. Ни единого огонька не показывалось из окон, но кое-где боковым зрением он успевал заметить дрожание занавески, мелькнувшую тень и даже прозрачный силуэт. Будто бы кто-то незримо наблюдал за ним и делал ставки — получится или нет.

Оказавшись в двадцати метрах от Большой Черкизовской, он встал как вкопанный. Толпа, медленно двигающаяся на восток, была настолько плотной, что он даже засомневался, сможет ли проскочить на другую сторону. Весь тротуар и часть проезжей части были заняты понурыми людьми, бредущими в каком-то забытьи. Он поискал глазами милицию или военных, но не нашел ни тех, ни других.

Улучив момент, Шаров протиснулся между двумя тощими баранами, которые учуяв запах из сумки, потянули к нему свои головы. Дернувшись всем телом, он удачно проскочил за телегой, на которой вповалку спали дети, укрытые грязными одеялами и обравками ткани, столкнулся с бородатым мужиком, тянущим за собой груженую перевязанными тюками повозку. Он мутно посмотрел на Шарова, приостановился, повел плечом, в которое впилась тонкая лямка. Этого времени Шарову хватило, чтобы протиснуться на проезжую часть, где он снова едва не угодил под грузовик. На этот раз — под задние колеса. Его бы никто и не заметил, лишь какая-то баба сзади воскликнула:

— Куда же ты прешь, бестолочь!

Шаров отшатнулся, грузовик с грохотом проскочил мимо. Впереди в некотором отдалении он увидел светлое здание милиции.

Сердце застучало еще сильнее. Медленным шагом он направился вперед, всматриваясь в идущих навстречу людей. Каждый из них мог быть чекистом, милиционером в штатском или патрулем. Они проскальзывали мимо и растворялись в толпе.

Кажется, сейчас в Москве никакого закона и его представителей вовсе не существовало.

Шаров остановился, скользнул за плетень граничащей со зданием милиции избы. От волнения во рту пересохло, а мышцы стали деревянными. Даже перед самыми ответственными стартами он не испытывал такого дикого напряжения.

— … пионерский наш отряд… — автоматически произнес он. Его плеча что-то коснулось, и он подпрыгнул на месте.

— Все готово, — тихо сказал голос. — Через три минуты заходишь.

— А вы? — прохрипел Шаров.

Никто ему не ответил. Он оглянулся, но за плетнем никого не было.

— Черт! — выругался он, смахнув рукавом со лба крупные капли пота. — Нет… я не могу. Я не могу это сделать.

Он глубоко вздохнул, сосчитал до десяти и назад, зажал свиную голову под мышкой. Пора.

На негнущихся ногах он вышел из-за плетня и неторопливой походкой направился к двери, над которой висела вывеска «Отделение РАБ-КБ милиции». Кажется, все выдавало его намерения и будь он сам милиционером, немедленно задержал бы гражданина со странным предметом под мышкой.

«А если закрыто?» — пронеслась в голове мысль, но думать об этом было уже поздно. На пороге никто не стоял. Этот факт его немного успокоил.

Он подошел к двери, потянул за ручку. Затрещала пружина, дверь открылась, изнутри пахнуло теплом и казенщиной.

Шаров на секунду замер, вслушался. Ему показалось, что до него долетел знакомый голос. Денис? Петя? Скорее всего послышалось.

Еще сильнее прижав свинью к телу, он прошел внутрь. По решеткам снаружи он понял, что камеры находятся справа, однако свет в них не горел и он засомневался, что дети еще внутри. Может быть, их уже куда-нибудь вывезли на допрос и тогда вся эта затея обернется для него безумным и неоправданным риском. Если его схватят, расстрельная статья обеспечена. Не поможет даже то, что его, вероятно, узнают. Скорее всего, это даже послужит отягчающим обстоятельством.

Но теперь уже было поздно. Он, конечно, полный дурак, но…

— Что-то потерял здесь? — раздался голос из окошка. Голос был молодым, но грубым и уставшим.

— Да, — ответил Шаров. — Мой пацан потерялся на рынке. Мне сказали, что видели, как какую-то шпану потянули сюда в отделение…

— Пацан? А ты кто такой будешь?

— Я… продавал свинью на рынке. Да не успел всю продать… — Шаров растопырил сумку, откуда выглянула посиневшая свиная голова и уставилась на дежурного своими маленькими глазками.

Тот замолчал секунд на десять, видимо, переваривая ситуацию. Однако, по его глазам Шаров увидел, что свинья помогла поверить.

— Вообще-то, взяли тут нескольких, но они… сейчас за ними машина должна прийти. Отправляют в контрразведку. Что-то натворили серьезное. Так что… вряд ли ты увидишь своего пацана.

Шаров сжался, обхватил свинью покрепче, словно бы мертвая голова могла ему чем-то помочь.

«Если машина придет в ближайшее время, — все, конец!» — искрой проскочила мысль. Он подошел к окошку ближе.

— Товарищ милиционер, разрешите хоть одним глазком глянуть. Отвернулся на секунду, глядь, нет пацаны. Хоть знать, он, не он… Жена прибьет, вы ж поймите… если забрать нельзя, так хоть глянуть… — Шаров умоляюще взглянул на насупившегося молодого милиционера, который только-только входил во вкус власти. — А я вам… вот… — и он протянул голову вперед.

— Взятку, что ли, даешь? — пробурчал милиционер.

— Какая… не тащить же ее домой теперь… что же делать-то…

— Где-то я видел твою рожу… — задумчиво произнес парень и потрогал козырек своей фуражки.

— Так, на рынке и видели… — подсказал Шаров. — Торгую я там иногда.

— Может быть… может быть… По закону запрещено… но… так и быть. В глазок дам посмотреть. — Милиционер поднялся, открыл дверь дежурной комнаты и кивнул. — Давай сюда ее… быстрей только!

Шаров протянул сумку, милиционер суетливо кинул ее под стол, затем вытер руки о штаны и кивнул:

— Идем!

Они подошли к крайней слева двери. Парень отодвинул заглушку глазка и посмотрел в камеру.

— Черт… — сказал он. — Ни фига не видно.

В нем боролись две противоположные силы — одна говорила, что запрещено открывать камеры посторонним, а другая, что свиная голова, из которой получится наваристый холодец, суп и еще много чего — лежит под столом. И в ближайшее время даже на подобие такой головы надеяться не приходилось.

— Ладно. Посмотришь пять секунд, твой не твой — и все. Отдать тебе его я не смогу.

Шаров кивнул.

— Да, я понял. Хоть жене скажу. Но может и нет его там. Гора с плеч тогда. Буду еще где-то искать.

Милиционер кивнул и взглянул на часы.

— Уже должны быть. Он в спешке вынул из кармана ключи, воткнул один в скважину замка. Не подошел. Второй — замок начал проворачиваться, и вместе с его скрежетом Шаров ощущал, как напрягаются мышцы.

Милиционер убрал руку с ключа и толкнул дверь.

— Всем сидеть на местах. Проверка! — рявкнул он в темноту и слегка отошел, пропуская Шарова.

В этот момент наружная дверь здания милиции открылась — Шаров услышал характерный звук растягиваемой пружины, а вслед за ним удивленный возглас:

— А вы еще кто таки…

Но договорить милиционер не успел. Раздался глухой удар, парень негромко охнул, одновременно хриплый голос скомандовал:

— Тащи его туда!

Шаров мгновенно оценил обстановку. Значит все-таки пришли! Понятное дело, не просто так, но могли ведь и отказаться, дело очень опасное.

В комнату сунулось вытянутое лицо.

— Забирай своих шкетов, у тебя ровно минута!

— Илья Андреич! — послышался голос и Шаров узнал Петю. — Это вы?

Дети, наконец, узнали его. Повскакали со своих мест и бросились к нему, будто боялись, что он исчезнет.

— Я! Я! — Шаров обхватил их всех разом. — Я за вами, у нас мало времени. Все тут?

— Кроме Витька и Лены все, — сказал Давид.

Шаров кивнул.

— Бегите за мной. За дверью сразу направо и там придется поднажать.

— Мы готовы, — сказал Денис.

Шаров разглядел девочку повыше и тут же узнал ее — это была та самая рыбачка с ручья… он забыл, как ее зовут, но почему-то совсем не удивился.

— И ты здесь…

Она кивнула.

— Следи, чтобы никто не потерялся.

— Хорошо… там… — она показала в сторону соседней камеры, — там дядя, который нас спас. Его фамилия Гром.

— Я… — он вдруг подумал, что фамилия слишком знакомая, где-то он ее слышал, но где… — Я не могу. Я пришел только за вами…

— Уходите! — вдруг услышал он грубый мужской голос, а вслед за ним удар по двери — то ли кулаком, то ли ногой. — Уходите немедленно! Пошли прочь отсюда!

Девочка вздрогнула. Шарову показалось, что голос раздается из самой преисподней — так страшно он звучал. После того, что он произнес, подгонять детей не требовалось — они пулей выскочили из камеры в коридор.

В этот момент Шаров уловил отчетливый звук приближающейся машины. Это конечно, мог быть один из тех нагруженных автомобилей, что практически без перерыва, спасаясь от немцев, шли на восток, но двигатель этого гудел как-то особенно тревожно.

Он схватил Петю за руку — мальчик зачарованно наблюдал, как один из парней в восьмиклинке и шрамом на щеке выворачивает ящики стола в небольшом дежурном отделении, а второй что-то перекладывает из сейфа в свою сумку.

Третий стоял на шухере в дверях и нервно оглядывался.

Он пропустил школьников вперед, но перед Шаровым выставил руку.

— Эй, как договаривались.

Шаров вынул перевязанный бечевкой полотняный сверток.

— Держи. Десятка.

Тот взял сверток, подбросил его на руке и ухмыльнулся.

— Точно?

— Можешь пересчитать.

— Ладно. Я тебе верю. В конце концов, я на тебя ставил несколько лет назад, и ты неплохо пробежал. Всех обманул! — парень подмигнул глазом с пугающим бельмом. — Слышишь, это по вашу душу едут. Так что вали быстрей!

Шаров посмотрел в сторону шоссе — сквозь голые кусты было видно два автомобиля, которые куда-то очень спешили, но толпа не давала им проехать. Водитель в фуражке орал, размахивая пистолетом, но его как будто никто не слышал.

Шаров вдруг резко повернулся. Столкнувшись взглядом с Катей, он вспомнил, как ее зовут.

— Бегите, — крикнул он и указал направление. — Там за огородом насыпь, а за ней железнодорожная колея — пойдете по ней, увидишь водонапорную башенку, спрячьтесь там. Я догоню!

Катя кивнула, взмахнула рукой, и они побежали.

— Ты чего? — недоуменно уставился на Шарова парень на шухере.

— Я кое-что забыл.

Он поднырнул под руку амбала, ворвался в холл, в три прыжка добежал до дежурки и увидел, что парни продолжают набивать сумки и карманы.

— Менты на подходе, — крикнул он, подхватывая сумку со свиной головой.

Один из парней, тот, что возился с ящиками стола, выпрямился.

— Это наша добыча. Положи на место.

Шаров покачал головой.

— Это мое.

— Что там? — спросил второй у сейфа, но его напарник откуда-то вынул пистолет и направил на Шарова.

— Это неважно, — медленно процедил бугай со шрамом на щеке. — Вся добыча наша, такой был уговор.

— Парни, шухер, менты будут через пару минут, — раздался окрик от двери.

— Я никуда не уйду. Положь сумку.

— Здесь просто свиная голова, — тяжело дыша ответил Шаров. — Она вам не нужна.

— Михась, на хрена она тебе?

— Я сказал, положи ее под стол.

Палец на спусковом крючке начал медленно опускаться.

— Ты че, Михась, сдурел что ли? Это же Емельянов!

— А мне начхать! Я из-за него все деньги проиграл, все до копейки!

На лбу Шарова выступили капли пота.

Вот-вот в отделение ворвутся милиционеры и тогда все, конец. Но и без этой чертовой головы он уйти не мог.

— Она моя, — упрямо повторил Шаров.

— Ну как знаешь…

Раздался грохот — в тесном помещении Шаров даже не сразу понял, что произошло. Какая-то могучая сила швырнула его в сторону, он врезался в стену, но сумку удержал. В голове звенело от выстрела. Он оглянулся и увидел невысокого плотного мужчину отталкивающей наружности, с бородавками на лице и с выпученными глазами. Теперь он вспомнил — тот был самый мужчина, который подошел к нему, когда Шаров рассматривал доску с разыскиваемыми преступниками и его же он видел у сарая на рынке.

На груди мужчины расплывалось темное пятно.

— При… присмотри за моей дочкой… — прохрипел он. — За… Леной…

— Что ты… наделал, идиот! Это же мент! — закричал парень у сейфа. — Это же Гром!

Шаров кивнул мужику, запечатлев его взгляд — открытый, чуть насмешливый и устремленный куда-то вдаль.

— Обязательно, — сказал он и бросился к выходу.

— Что там? — крикнул ему парень на стреме.

— Не знаю, сам посмотри.

Не оглядываясь, Шаров бросился направо, юркнул за изгородь, исцарапав лицо и руки, продрался сквозь колючие кусты и через пятьдесят метров выбрался к железнодорожным путям. Школьников уже не был видно.

Позади раздались выстрелы и крики.

Он бежал, прижимая к себе свиную голову так быстро, словно это был самый важный забег в его жизни.

Глава 46

1984 год

— Зачем вам ее выбрасывать? Это же вещественное доказательство! — капитан остановился, повернулся к женщине. — Покажите!

В ответ Маша замотала головой.

— Я не могу. Из-за нее уже погибло несколько человек. Я… боюсь, что…

— Мне уже ничего не страшно, покажите.

Она слегка расстегнула молнию на куртке, сунула руку во внутренний карман и вынула сверток. Андреев оглянулся, совершенно незаметно, но Маша поняла, что его взгляд уловил буквально все — от светящегося одинокого окна на девятом этаже до проехавшего мимо желтого грузовика аварийной службы газа. При этом сам Андреев выглядел совершенно спокойно и хладнокровно. Его уверенность передалась и ей.

Она протянула сверток. Капитан несколько секунд изучал его с нескольких сторон, потом порвал изоленту и достал из пакета черную видеокассету. На белой полоске для записей виднелась полустертая карандашная запись «Чемпионат проба».

— Почему «проба»? — задумчиво спросил Андреев, указав Маше на надпись.

Она покачала головой.

— Я не знаю, это не моя кассета… мне отдал ее милиционер, следователь по фамилии Белов, который занимался этим делом. Перед тем как в наше такси врезался грузовик, мы заезжали на Главпочтамт, и он забрал кассету из камеры хранения. Мне показалось, что он очень встревожен и даже напуган. Нас подвозил странный человек на черной «Волге». На ней не было шашечек и Белов… Иван Алексеевич, он подумал, что этот человек — нелегальный извозчик… он спросил шофера напрямую.

— И что он ответил?

— Не знаю. У меня все как в тумане, я уже ничего не понимаю. — Она вдруг вспомнила про магнитофон в подвале и недавний разговор с микрофоном в руках, но тут же решила, что капитану не стоит об этом знать. — Мне показалось, этот человек… на «Волге», он как будто специально нас подвозил.

— Далеко до этого колодца? — внезапно спросил Андреев.

Маша вздрогнула.

— Километра два отсюда. Нужно идти по лесу или по тропинке вдоль гаражного кооператива.

— Вы сможете сейчас найти другую такую же видеокассету?

Машу пробрал озноб.

— Но… Иван Алексеевич… он сказал, что нужно обязательно бросить…

— Где они сейчас найдут видеомагнитофон, скажите мне?

— Я не знаю, но… вдруг это важно…

— Так найдем еще одну кассету?

Маша вдруг вспомнила, что год назад еще до отправки в Афганистан Леша, ее муж, как-то принес дефицитную видеокассету. Она удивилась, потому что видеомагнитофона у них не было. Он сказал, что кассета пустая, и положил ее на шкаф. Потом, когда его не было, Маша проверила — действительно кассета была там и после благополучно забыла о ней.

— Вообще-то… вроде есть одна. Муж приносил как-то…

— А где он сейчас? Дома?

— Погиб в Афганистане, — тихо сказала Маша.

— Извините. Мои соболезнования.

Маша оглянулась. Идти домой ей совсем не хотелось. У нее было ощущение, что там ее поджидают не только плохие новости, но и плохие люди.

— Я не допущу, чтобы с вами что-нибудь случилось, — будто прочитав ее мысли, сказал Андреев. — Сейчас моя младшая сестра с вашим сыном. Я с вами в одной лодке. И поверьте, я не остановлюсь ни перед чем, чтобы защитить вас и вытащить их.

Решительность и твердость в голосе не оставляла сомнений в его намерениях. И если Белов был лицом хоть и наделенным властью, но при этом совершенно посторонним, то Андреев… этот капитан… в его глазах она читала ту же боль и страдание, что с трудом переносила сама.

— Если мы отдадим кассету, потом ничего не сможем добиться, поверьте, я знаю эту систему.

— Давайте пойдем дворами, — Маша резко повернула направо и зашагала по криво уложенной тротуарной плитке.

Андреев нагнал ее, взял под руку.

— Делайте вид, что мы пара, так безопаснее, — сказал он тихо. — Вряд ли меня начнут искать сразу. Думаю, только к утру, после совещания — и то, при условии, что дети не вернутся.

Они завернули за угол дома. Прямо перед ними возле крайнего подъезда вырос милицейский уазик ярко-желтого цвета. Сворачивать в сторону или тем более бросаться назад было поздно. На водительском сидении курил мужчина, а в подъезде стояли еще двое милиционеров.

— Спокойно, — шепотом произнес Андреев. — Скорее всего, вызов на домашний дебош.

Маша почувствовала, как под курткой гулко забилось сердце.

Двое в подъезде уставились на ночную парочку, а водитель даже перестал курить.

— Я же сказал, у меня с утра в институте политинформация, так что детей в садик придется отвести тебе, — Андреев говорил негромко, но внятно и отчетливо, слегка растягивая слова, будто он слегка подшофе. — В следующий раз обещаю…

— Ладно, — сказала Маша. — Ты же знаешь, что дети любят, когда ты их отводишь.

— Знаю, но Иноземцев будет сам не свой, если я опоздаю.

— Твой Иноземцев мог бы хоть немного и сам что-то сделать, все на тебя валит.

Из подъезда послышался уставший голос.

— Слышал, Чайкин, это про нас. Как только наше дежурство, обязательно что-то случается. А премиальные жди потом.

— Какие тебе премиальные, ты видел, что там…

Концовка фразы утонула в налетевшем порыве ветра.

Маша резко повернулась.

— А что там случилось? — бросила она в темноту.

Двое в подъезде переглянулись.

— Убийство, — буркнул тот, что курил. — Мужа и жену порешили, в возрасте уже были. Никого не видели подозрительного?

— Какой ужас… — прошептала женщина и нервно оглянулась. — Они одни что ли жили?

— Вроде бы сын у них был… школьник. Но его дома не оказалось.

Андреев незаметно, но с силой потянул Машу от подъезда.

— Нет… — прошептала она. — Мы… никого…

Милиционеры проводили их тяжелыми взглядами, и как только они свернули на тропинку за домом, фары сразу нескольких машин скользнули по двору.

— Это же все связано, правильно я понимаю? — негромко спросил капитан.

Маша даже не взглянула на него. Она шла, повиснув на его руке, и смотрела себе под ноги. Силы совершенно покинули ее.

— Я… не знаю. Да. У него… были пожилые родители.

— У него… это у парня, который взорвал гранату? Как его… Червяков?

— Да… откуда вы знаете?

— Вся воинская часть и ищет его. Личность установили быстро. Я видел его на тех же фотографиях, что и свою сестру. Понятия не имею, как это возможно. Пусть разбираются ученые, а мое… наше дело, вызволить детей.

— Если они… то есть вы давно знаете, кто он, почему же тогда…

— Не установили слежку за домом и не спасли родителей?

— Да.

— Думаю, опера или ребята из КГБ в квартире уже побывали. Не стоит их недооценивать. Ну а то, что не уберегли… Кто ж мог знать, что действует такой упырь.

— Так значит… он…

Андреев едва заметно кивнул.

— Вполне возможно, что сейчас он идет прямо за нами.

Маша впилась ногтями в его ладонь.

— Не нервничайте. Такое, конечно, может быть, но я бы на его месте сейчас здесь не шлялся. Через несколько минут весь двор будет в милиции. Наверняка собаки тоже. Думаю, он направился к колодцу. Будет наблюдать из укромного места, бросите ли вы кассету. Ведь он же не знал, что мы тут будем проходить?

— Не знаю. Нет, наверное.

— Он хитрый и на рожон лезть не будет. Именно поэтому нам нужна любая другая кассета.

— Зачем он их убил? — Маша говорила одними губами, но Андреев, несмотря на шум ветра, прекрасно ее слышал.

— Вряд ли они его интересовали. Старики… были просто помехой. Я думаю, ему нужно было что-то забрать из дома.

Они почти дошли до подъезда. Маша подняла взгляд. Свет у Оли уже погас и от этого ей стало вовсе не по себе. Лучше бы окошко продолжало светиться. Может быть… она даже думать об этом не хотела и моментально покрылась холодным липким потом.

— Вы… вы проводите меня наверх? Я боюсь…

— Конечно. Я не брошу вас ни на секунду.

Она благодарно посмотрела ему в глаза.

Они поднялись на третий этаж. За дверью соседки стояла гробовая тишина. Маша быстро воткнула ключ в замок, провернула, распахнула дверь. Прошмыгнув внутрь, она пропустила Андреева. Язычок дверного замка защелкнулся автоматически.

— Подождите, я быстро, — сказала она вполголоса, потом опомнилась и спросила: — Вы, наверное, голодный?

Андреев покачал головой.

— На это нет времени.

Маша прошла в свою комнату, поднялась на цыпочки и пошарила рукой на шкафу. Ничего.

Сердце ее забилось быстрее. Она опять провела рукой по деревянной поверхности, ощущая на пальцах мягкую шелковистую пыль.

«Надо протереть…», — пронеслась в голове мысль, которую перебил какой-то непонятный, но очень навязчивый звук, напоминающий старческий бубнёж.

Маша оглянулась, но что это за звук и откуда он раздается, не поняла. Обогнув шкаф, она зашла с другой стороны, вытянула руку — та же пыль, пара каких-то листков, несколько крышек для закатывания банок, тетрадка, где она пыталась записывать рецепты, но потом забросила в переносном и прямом смысле на шкаф — все эти вещи она узнавала на ощупь. Кассеты среди них не было. С бьющимся сердцем, она схватилась левой рукой за верх шкафа, потянулась и где-то там, в середине или дальше — пальцы коснулись твердого предмета.

Маша опустилась на пятки и с шумом выдохнула. Руки у нее тряслись.

Она сходила на кухню за табуреткой, мельком глянула на Андреева, который вроде бы тоже к чему-то прислушивался.

Поставила табуретку возле шкафа и достала кассету. Это была она. Пустая «SONY VHS 60 MIN».

— Все! Нашла! — Маша вышла в прихожую и увидела Андреева, который приложил палец к губам. Внутри ее похолодело. Ничего хорошего этот знак не обещал.

— Ваши соседи встают рано на работу? — тихо спросил он.

Маша покачала головой.

— Нет. Обычно в семь, не раньше.

— А сейчас… — Андреев посмотрел на свои «Командирские», — пять часов. Вы слышите? — он посмотрел на Машу, потом перевел взгляд на стену. Звук шел из квартиры Оли.

— Там живет моя соседка и подруга… Оля. Она директор столовой. Я видела… у нее горел свет допоздна. Может быть, она не спит?

— Может и не спит, — сказал Андреев. — Она как-то… хоть краем замешана в этом деле?

— Да, — не колеблясь ответила Маша и ей стало не по себе от своих слов.

Андреев не стал спрашивать, как. Объяснение заняло бы слишком много времени и, видимо, он это понимал.

— Я должен проверить… — сказал капитан, потом кивнул на кассету. — Это она? Чистая?

— Да.

— Дайте ее мне. А вторая кассета с записью пусть останется у вас. Спрячьте ее, чтобы никто не нашел. Есть такое место?

Маша вспомнила, что в шкафу под нижним ящиком есть секретная выемка — своего рода тайник. Шкаф был старым, еще дореволюционным и достался ей в наследство от бабушки.

Она кивнула.

— Тогда действуйте побыстрее.

Через пару минут она вышла из комнаты.

— Свет лучше оставьте, это может остановить непрошеных гостей, — сказал он, когда они вышли из квартиры.

Маша закрыла дверь.

— Позвонить? — спросила она, увидев, что Андреев смотрит на половик соседки.

Он покачал головой.

— Не надо.

Рука мягко коснулась ручки двери. Капитан медленно нажал ее и толкнул от себя. Дверь тихо открылась.

Из квартиры доносился негромкий, но отчетливый звук, который оказался женским голосом, читающим детскую сказку «Алиса в стране чудес». Витя очень любил слушать это произведение, и Оля часто включала его на проигрывателе грампластинок.

Они замерли, вслушиваясь в слова.

'Скажите, пожалуйста, куда мне отсюда идти?

А куда ты хочешь попасть? — ответил Кот.

Мне все равно — сказала Алиса.

Тогда все равно, куда и идти, — заметил Кот.

только бы попасть куда-нибудь, — пояснила Алиса.

Куда-нибудь ты обязательно попадешь, — сказал Кот. — Нужно только достаточно долго идти',

— голос внезапно пропал, в тусклом свете торшера Маша увидела мужской силуэт. Андреев снял иглу с пластинки и выключил проигрыватель.

— Квартира пуста, — сказал он. — Вашей соседки здесь нет.

Маша попятилась назад, наткнулась на дверь противоположной квартиры и замерла, дрожа всем телом.

«ОНА ОСТАВИЛА ЭТУ ЗАПИСЬ ДЛЯ МЕНЯ», — вибрировало сознание. — Потому что ее слушал Витя. Что все это значит?

Капитан быстро осмотрел квартиру, но больше ничего не нашел.

— По крайней мере, следов насилия нет, — резюмировал он. — Возможно, она ушла сама. Причем не так давно — буквально за пять-десять минут до нашего появления.

— Пойдемте быстрее уже бросим эту чертову кассету в колодец. Нужно что-то делать.

Андреев кивнул.

— Так и сделаем.

Он аккуратно прикрыл дверь квартиры. Маша старалась не смотреть в ту сторону, ей было не по себе. Что, если Оля… нет, она не хотела даже думать об этом.

Глава 47

1941 год

Башня водокачки вынырнула из темноты неожиданно. Он помнил о ней из какой-то прошлой жизни, потому что… целовался возле ее стен со своей невестой. Кадр этот так ярко вспыхнул перед глазами, что Шаров невольно зажмурился. Она смеялась и носилась вокруг кирпичного сооружения, а он ее догонял — неудачно и неумело, его ноги путались в траве, заплетались, а девушка, дразня его серебристым смехом, словно парила над землей. Тщетные попытки поймать ее за руку еще больше смешили Аню, но в конце концов он коснулся кончиков ее пальцев…

— Илья Андреич! — послышался тихий голос.

Шаров вздрогнул. Резко обернулся.

Из-за темного края кирпичной кладки показалась голова в нахлобученной шапке. Он сразу не разобрал кто это, сердце быстро стучало — то ли от быстрого бега, то ли от пережитого видения.

— Это мы, Илья Андреич, мы тут!

И когда он наконец махнул рукой — узнав в темноте и лица и голоса, они бросились к нему.

— С вами все нормально⁈ Мы слышали, там стреляли! — Петя посмотрел на пакет, который Шаров прижимал к себе, потом оглянулся на ржавую колею железной дороги, исчезавшую в темноте.

— Да… да, все хорошо. Нужно сматываться отсюда как можно скорее!

— Домой? — уточник Денис.

Шаров неопределенно пожал плечами.

Катя тоже посмотрела вдоль железной дороги:

— Мне кажется… нужно тикать побыстрее. Там… собаки…

Шаров быстро пересчитал ребят. Их было четверо: Давид, Катя, Петя и Денис. Дома ждали Витя и Лена. И… двоих еще нужно было найти. Точнее…

— За мной! — скомандовал он. — Бегать еще не разучились?

Он обогнул мрачную башню, оглянулся — ребята неотступно следовали за ним. Небольшую группу замыкала Катя. Он кивнул ей, одобрив такое решение. В темноте было трудно ориентироваться, но тропку, почти невидимую для глаз, ноги находили сами. На прямых участках они бежали, в зарослях кустов переходили на шаг. Приходилось быть осторожными, пролезая через чьи-то огороды, — можно было запросто нарваться на патрульных, которые прочесывали окрестности в поисках диверсантов.

Они пересекли Большую Черкизовскую — уже гораздо дальше от опасного здания милиции и на этот раз без приключения. Такие же оборванные и грязные, как и все вокруг, они чувствовали себя среди мрачных людей, шагавших на восток, в относительной безопасности и никто не обратил на них никакого внимания.

В конце концов, измотанные и уставшие, они оказались во дворе невзрачного трехэтажного дома с темными окнами, прошли вдоль его почерневшей стены и юркнули в подъезд. Шаров распахнул дверь, пропустил ребят вперед и, памятуя о скандальной старухе с первого этажа, аккуратно прикрыл ее за собой.

— Тихо! Не шумим, на втором этаже на ступеньке дыра, прижимайтесь к перилам и смотрите под ноги.

Они поднялись на второй этаж. Шаров сунул ключ в замочную скважину, повернул его и пропустил ребят в квартиру. Ему казалось, что по подъезду пробежал табун слонов, хотя ребята вели себя очень тихо. Как только они вошли — навстречу бросились Витя и Лена. Глаза их лихорадочно блестели, они смотрели на своих друзей и будто не верили, что снова вместе.

— Витька! — бросился обнимать друга Давид. — Я… мы думали…

— Вы все тут? — Витя пытался высвободиться, но на нем, не давая продохнуть, повисли Петя и Денис.

Лена и Катя тоже обнялись, словно старые подруги.

— У меня было чувство, что мы больше никогда не увидимся, — тихо сказала Катя.

— А я знала, что все будет хорошо, — ответила ей Лена.

Где-то вдали ухнул мощный взрыв. Они на миг притихли. И хотя вопрос этот висел в воздухе, никто не рискнул задать его первым — только когда они прошли на кухню и Лена занялась приготовлением нехитрого ужина, Давид, наконец, спросил:

— А Лизу вы не видели?

Витя вздохнул.

— Она ушла с Червяковым.

— Он ее заставил⁈ — гневно выдохнул Петя.

Лена качнула головой.

— Она… сама.

— Не может быть! Никогда не поверю, чтобы Лиза…

— Будто ты не слышал, что она говорила в том доме…

— Говорить можно что угодно, — не унимался Петя. — Может быть он ее… загипнотизировал!

— Угу… Тоже мне Игорь Кио… — вздохнул Давид.

— А что случилось с аппаратом, который мы выкрали у немцев? — спросила Катя.

— Он попал к милиционерам, — ответил Шаров.

— Значит, туда, куда нужно! Это хорошо.

Шаров покачал головой.

— Боюсь… ничего хорошего.

Он посмотрел на Лену и вспомнил просьбу Грома присмотреть за дочкой. Разве может он рассказать ей, что случилось в здании милиции? Никогда…

Лена стояла спиной, но он чувствовал, что все ее мысли были об отце.

— Сейчас перекусите, ешьте все, что найдете на кухне. Отдохните, сколько успеете, в комнате есть диван, одеяла и кресла. Скоро выходим. — Он посмотрел на стену, отделявшую их от соседа. Из квартиры напротив не доносилось ни звука.

Несмотря на то, что ребята явно устали, они собрались на диване и принялись обсуждать прошедший день, который по ощущениям растянулся чуть ли не на целый год. Шаров остался на кухне, он не хотел им мешать. Потягивая из большой белой кружки с золотистой каймой крепкий сладкий чай, он размышлял, стоил ли оповестить соседа, что он уже прибыл, и прибыл не один.

— Когда мы вернемся… туда, в наше время, — донесся до него тихий, но твердый голос Лены, — никто не должен знать, где мы были и что видели.

— Это почему же? — горячо возразил Петя. — Ведь мы… ведь если ученые поймут, как мы сюда попали, то…

— Этого нельзя делать, — прервал его Давид.

— Можно! Мы сможем выиграть войну уже в сорок первом! И мой дедушка не погибнет в Курской битве! — на глазах мальчика выступили слезы.

Воцарилась тишина. Шаров напряженно вслушивался. Ему тоже приходили в голову подобные мысли, но он как-то не задумывался, что можно напрямую вмешаться в ход истории и на самом деле предотвратить самую кровавую войну двадцатого века, сберечь миллионы жизней, города, деревни, поля, сады и леса, мосты и аэродромы, дороги, заводы… произведения искусства, достижения спорта, науки и техники…

Он вздохнул. Снова прислушался.

— Если ты захочешь что-то исправить, то эта черная гадина… которую раздавил Советский Союз, затаится, забьется под камень и будет ждать удобного момента. Может быть, когда мы пойдем в шестой класс, она выползет и тогда… все начнется по новой. Ты этого хочешь? — спросил тихо Давид.

Петя шумно выдохнул.

— Откуда ты знаешь, как будет? Разобьем их сейчас, и дело с концом. Если ученым удасться передать в Кремль хотя бы один ученик истории за шестой класс, даже не весь, а только одну главу. Это же немного!

— Никто не поверит, — твердо сказал Денис. — Ты болел, когда Зоя Александровна рассказывал нам на уроке, что все думали, будто война закончится за пару месяцев. Максимум к декабрю. Никто даже не предполагал, что она растянется на долгих четыре года.

— Но ведь должен же быть выход! — взмолился Петя.

— Если мы не вернемся, нам придется пройти это все от начала до конца, — услышал Шаров голос Кати и по его спине пробежали мурашки, а перед глазами в одно мгновение пронеслись кадры военной хроники, художественные и документальные фильмы о войне. — Ты сможешь попробовать помочь. Но я думаю, тебя никто не воспримет всерьез.

Петя вздохнул.

— Когда я вырасту, то стану народным депутатом. Или министром. Тогда посмотрим.

— Конечно станешь, — утешительно сказала Катя. — Главное, не забудь, что ты нам сейчас сказал.

Шаров отхлебнул еще чая, встал и решительно направился к двери. Повернувшись к ребятам, он сказал:

— Я скоро вернусь, сидите тихо, а лучше поспите.

Сосед долго не открывал. Шаров подумал, что тот ушел, забыл или вообще приключилось что-нибудь внештатное, но минут через пять дверь все же отворилась и перед ним предстал бледнопоганочный с заспанными глазами.

— О! — только и сказал он. — Так быстро? — Сосед оглянулся на свою комнату и у Шарова в животе неприятно засквозило. Ему показалось, что в комнате кто-то есть, и этот кто-то пришел по его душу. Сосед его сдал.

— Почти сутки уже прошли.

— Да? — удивился лысый. — Ну тогда ладно. Заходи. Принес, о чем договаривались? — тут же спросил он.

— Что?

— Мясо.

— Да.

— Хорошо. А эти… кого ты там искал…

— Дети. Они тоже со мной.

— Понятно. Ну тогда…

— Почему ты не сказал мне, что Аня в больнице? В психбольнице… — медленно произнес Шаров.

Этот вопрос застал мужчину врасплох. Он поспешил отвернуться.

— Я…

— Ты ведь знал. Она приходила сюда, потом ее забрали и ты…

— Я забыл. У меня в голове каша от таблеток. Вот, смотри! — он вытянул руку и на его ладони Шаров увидел целую горсть. Сосед открыл рот, Шарова захлестнуло смрадным запахом — и опрокинул всю пригоршню одним махом. Потом взял стакан, налил из-под крана воды и, жутко скривившись, запил.

— Какая гадость… — лицо его завязалось в страдальческий узел.

— Одевайся, — сказал Шаров.

— Зачем? — сосед посмотрел на него тусклым взглядом. — Мы куда-то идем? — он поднял взгляд к потолку, что-то высматривал там с минуту, при этом положив руку на плечо Шарову: — Тихо, слышишь? Кто-то сказку читает… Это же «Алиса в стране чудес». Давно ее не слышал.

Шаров прислушался, но кроме отдаленного завывания сирены ничего не смог различить. Да и насколько он понял, на третьем этаже никто уже не жил — все эвакуировались. — Конечно! Сколько времени⁈ — бледнопоганочный вдруг встрепенулся. — Скоро отбой! Нам нужно успеть непременно до отбоя!

— Какого отбоя?

— Потом! Все потом! Ты машину взял? Ехать далеко!

— Ты не говорил про машину, — Шаров начал закипать.

— Как это не говорил⁈ — сосед нацепил штаны, майку, какой-то драный свитер, потом такое же драное пальтишко и в конце нахлобучил на голову огромную шапку, видимо, из собаки. Выглядел он точно, как человек, сбежавший из дурдома. — Я каждый раз тебе говорю, а ты… — он осекся.

— Что значит, каждый раз? — Шаров отступил на шаг.

— Ничего. Нам нужна машина. Без нее все пропало.

Шаров ощутил под ватником мешок с деньгами.

— Я найду машину, — твердо сказал он.

— У тебя пятнадцать минут. Потом смысла нет. Опоздаем.

Шаров ринулся к двери, дернул за ручку и кубарем скатился на первый этаж, едва не угодив в дыру на лестнице. Но теперь ему было плевать на старуху и вообще на все вокруг. Ему позарез нужна была машина. Любая.

Он выскочил на улицу. Темнота вокруг была такой плотной, что он зажмурился на секунду, потом снова открыл глаза, пытаясь хоть что-то разглядеть.

Мысли лихорадочно скакали.

«Я каждый раз тебе говорю…» — слова соседа не шли из головы, и он не мог понять, что тот имел ввиду, однако пустившись бегом по улице тут же забыл о них. Главное теперь не угодить ногой в какую-нибудь дыру и не распластаться на грязной скользкой земле.

Пробежав метров триста, Шаров оказался на небольшом перекрестке. Все четыре его стороны утопали в темноте и Шаров глухо выругался. Где найти в такое время автомобиль? Это тебе не Москва 80-х, только подними руку… хотя, откровенно говоря, таксисты в его время тоже не слишком спешили к пассажирам.

Он повернулся в одну сторону, потом резко — в другую, готовый при малейшем проблеске автомобильных фар броситься наперерез или вдогонку, однако дорога молчала и ее молчание было не выжидающим, а фатальным. Он понимал это как пассажир, упустивший последний автобус и теперь вглядывающийся в непроглядную темень в надежде на чудо, которого не могло быть в принципе.

Его прошиб холодный пот. Не может быть, чтобы из-за такой мелочи все сорвалось! Мысли метались в голове словно испуганные ночные бабочки у яркого плафона фонаря. Он бросился назад, подумав, что лучшим вариантом будет вернуться на Черкизовскую и там поймать машину — но, не пробежав и десятка метров, снова остановился. Никто не согласится, и никакие деньги не помогут уговорить людей, спасавшихся от жутких слухов о сдаче Москвы фашистам.

От бессилия Шаров обхватил голову руками, присел у обочины и завыл. Глаза замылились, расфокусировались, он зажмурился, а когда открыл их, то метрах в десяти, между стволом толстого дуба и кривым полусгнившим деревянным забором, за которым темнело какое-то одноэтажное строение, увидел колесо. Сначала он подумал, что это видение, обман зрения. Может быть, оставленная кем-то старая шина, или может быть… взгляд его пополз выше, сердце гулко билось в груди, во рту пересохло. Он медленно поднялся на ноги, сделал пару шагов вперед, потом оглянулся, будто бы кто-то мог над ним подшутить. Но улица по-прежнему утопала в темноте, лишь на короткие мгновение освещаясь выплывавшей из-за туч желтоватой луной.

Шаров облизнулся. За деревьями могучего дуба — теперь сомнений не оставалось — поблескивало лобовое стекло полуторки, легендарной «ГАЗ ММ».

В три прыжка он добрался до автомобиля. Оказавшись рядом, удивился, какой же он маленький по сравнению с современными грузовиками — протянул руку и положил ладонь на капот. Он был холодный, как труп. Сколько она здесь простояла и сможет ли завестись? Он понятия не имел.

Шаров подошел к двери, дернул за ручку — дверца открылась.

На водительском сидении лежала изогнутая стальная ручка, назначение которой он вспомнил моментально. Недолго думая, Шаров схватил ее, подошел к машине спереди, отыскал отверстие и протолкнул длинный конец ручки внутрь машины.

«Кажется, так…» — подумал он. Перед глазами пронеслись кадры десятков, а то и сотен фильмов, в которых бойцы Красной Армии заводили грузовики, вращая такую ручку.

Он плюнул на ладони, взялся за ручку и энергично прокрутил ее.

Ничего. Ручка шла очень туго, будто бы что-то специально тормозило ее. Шаров усмехнулся.

— Ну уж нет, ты у меня заведешься! — он вновь крутанул ручку.

Двигатель провернулся, но и только. Даже намека на схватывание не было.

Он подошел ближе, взялся обеими руками и с глухим остервенением принялся вращать неподатливый механизм. Видимо, машину не заводили очень давно.

На седьмом обороте он взмок, пот повалил градом и залил глаза, но он продолжал вращать ручку, будто пытаясь сделать непрямой массаж сердца человеку, который по всем медицинским признакам уже давно умер.

На девятый оборот что-то в двигателе чихнуло. Так — слабый ничего незначащий звук, но Шаров услышал его и воспрял. Еще пара энергичных движений и… автомобиль дернулся, из его нутра вырвался хриплый возглас, а еще через секунду он задышал, заработал, закряхтел — дрожа всем корпусом.

Дрожал и Шаров — всем телом, не от холода, а от возбуждения и немой радости. От усталости он даже слова вымолвить не мог и лишь смотрел, как оживает полуторка — двигатель то активно урчал, то вновь захлебывался и Шаров шептал одними губами, будто бы автомобиль мог его услышать и понять:

— Давай, родненький, работай! Только не глохни… Давай!

Он снова оглянулся — перекресток был пуст, и ни одна живая душа не наблюдала за его действиями — в этом он был уверен.

Шаров втиснулся в кабину и только тогда понял, насколько она мала. Голова упиралась в потолок кабины, а грудь почти лежала на руле. Ему пришлось вытащить из-за спины мягкую спинку — иначе он просто не смог бы ехать.

Он выжал левой ногой сцепление, включил передачу и аккуратно, нежно нажал педаль акселератора.

Едва уловимый толчок в спину и… полуторка пошла!

Шаров ощутил, как внутри него поднимается ни с чем не сравнимая волна радости и свободы. Он смог! Он сделал это!

В памяти вдруг всплыла картинка — дед учит его ездить на машине:

— Андрюша, смотри на деда! Здесь важен двойной выжим, сначала выжимаешь сцепление, затем включаешь нейтралку, отпускаешь и снова выжимаешь сцепление и только тогда включаешь третью. На третьей иди куда хочешь! Понял⁈

Мальчик радостно кивал, глаза его перебегали с дедовского морщинистого лица на его ноги в кирзовых сапогах, потом мозолистую руку, лежащую на ручке передач, а потом — на дорогу. И у него не возник вопрос, почему вдруг дед назвал его «Андрюша». Потому что его так звали.

— Понял! — закричал Шаров. — Дед, я понял!

Автоматически он повторил движение и полуторка, подпрыгивая на ямах, покатилась по дороге, над которой из-за туч выплыла огромная луна и весь путь впереди заискрился миллионами серебряных искорок. Шаров открыл рот от изумления, как вдруг луна вновь исчезла за тучами, и волшебная дорога превратилась в грязную петляющую колею. Но того, что он увидел, было достаточно. Теперь он знал, что путь домой существует.

Шаров затормозил возле своего дома и не заглушив двигатель, бросился в подъезд. «Кажется, успел», — мелькнуло у него в голове.

Глава 48

1984 год

Дверь кабинета командира части распахнулась и в нее ворвался один из штатских, Феликс Туманов — по-видимому, он теперь был за главного. Длинный, несуразный, похожий… на пришельца, какими их рисуют в журналах типа «Наука и жизнь» или показывают в кинофильмах про путешествия в космос в далеком будущем.

Артемьев хотя и порядком устал, но сразу обратил внимание на блестящие глаза комитетчика. Тот словно выпил — и как он ни старался, его возбуждение, так разительно контрастирующее с холодным безразличным поведением часом ранее, слишком бросалось в глаза.

«Он что-то раскопал», — сразу подумал генерал и незаметно кивнул Васютину. Комчасти тоже заметил странное поведение комитетчика и покачал головой. Ничего хорошего это не предвещало. Более того несмотря на то, что подполковник уже смирился со своей участью, по позвоночнику пробежал холодный ветерок. Возможно, детей уже нашли, — подумал он, чувствуя, что воздуха, чтобы вдохнуть, категорически не хватает. Нашли в таком виде, что боятся даже сказать об этом.

Комитетчик скользнул взглядом по уставшим мужчинам и кивнул двум своим сотрудникам.

— Товарищи, попрошу за мной, — он взглянул на часы, но Артемьев был уверен, что мужчина даже не увидел стрелок — просто отвлекающий жест. — Скоро доклад министру и нужно провести небольшое совещание. Товарищ Артемьев…

— Да, да, пожалуйста…

Васютин коротким жестом указал на стену.

— Кабинет политрука напротив — открыт, вы можете разместиться там.

Туманов кивнул.

— Спасибо, мы так и поступим.

Он спешно вышел, за ним также быстро покинули кабинет двое подчиненных, оставив Артемьева и Васютина в одиночестве.

— Нашли… — негромко произнес командир части.

Артемьев вздрогнул.

— Думаешь?

— Уверен. Нашли что-то, о чем даже нам, членам оперативной группы нельзя сообщить.

— По-моему, здесь все пахнет какой-то чертовщиной, о которой никому нельзя сообщать, — ответил генерал. — И все же… детей рано или поздно нам покажут, если, конечно, их нашли.

— А если это не дети?

Генерал посмотрел на дверь.

— Если это не дети, думаю… мы вообще никогда не узнаем, что это было.

— Вы знаете, что у комразведроты много лет назад пропала сестра? — тихо спросил Артемьев. — У него в личном деле написано. И я только теперь об этом вспомнил.

Генерал покачал головой.

— Он что-то раскопал, на том фотоаппарате «Смена» из избушки. И это что-то было настолько серьезным, что заставило его пойти на преступление.

Они переглянулись и поняли друг друга без слов.

Артемьев закрыл глаза и воспоминания давно прошедших лет явились перед ним с такой жутковатой отчетливой ясностью, что он перестал дышать.

* * *

Был воскресный день, только в отличие от холодной мерзкой погоды стояла жуткая жара. Ее волны, удушливые и обжигающие, вызывали оцепенение. Капитан Артемьев, командир первого батальона мотострелкового полка, пристроившись у небольшой тумбочки, пытался сочинить письмо домой, родным, когда внезапно в землянку спустился радист — парень по фамилии Кислый и, глядя странными глазами на капитана, сказал:

— Товарищ капитан, извините… поступила радиограмма будто бы из штаба, но связь была настолько плохая, что я успел записать только это. — И он протянул листок.

Артемьев нехотя прервался и взглянул на красного от жары радиста.

— Что там еще?

Тот пожал плечами.

— Я запросил подтверждение, но… мне ответили, что никаких приказов нашему батальону сегодня не отдавали.

Капитал пробежал глазами текст, написанный от руки.

«Срочно Артемьеву тчк в 16:41 два отряда моджахедов внезапно ударят по расположению батальона с юго-запада и юго-востока тчк примите меры иначе батальон будет уничтожен тчк».

— Когда это прислали?

Радист стушевался.

— Виноват, товарищ капитан… часа полтора назад, но…

— Что за чушь? Какое нападение? — Артемьев машинально взглянул на «Командирские». Стрелки показывали «16:31». Ни одного духа в радиусе пятнадцати километров нет и быть не может!

— Герасимов из штаба сказал, что может духи так подшутили… но нам они точно ничего не передавали, поэтому я вас и не стал тревожить… но что— то неспокойно мне, товарищ капитан. — Радист смотрел на командира испуганным взглядом.

Личный состав батальона дожидался своей очереди в баню, отдыхал, писал письма родным и…

Несмотря на полную уверенность в безопасности, Артемьев вдруг почувствовал холодок между лопаток.

— Ты когда связывался с дозором?

— Час назад, все было тихо, как и…

Артемьев прислушался. Звенящий зной, смех солдат у бани, шум драгоценной воды из подвешенного авиабака, которой служил душем… — все это вдруг стало вторичным, выцветшим, будто бы стертым внезапной пыльной бурей.

Капитан медленно положил ручку на так и не начатое письмо.

— Кислый… немедленно… слышишь меня… прямо сейчас свяжись снова со всеми дозорами. Комвзводов Карпова, Лисицкого и Трунова ко мне. Живо! Шевелись, быстрей! — закричал Артемьев, толкнул радиста к выходу и бросился следом за ним.

Бесконечно яркое солнце резануло по глазам. Он побежал к бане, на ходу отдавая распоряжения. Идиллическая картинка воскресного дня будто расстроилась — поначалу медленно, неохотно, затем все начало ускоряться — солдаты бросились в землянки, на ходу набрасывая одежду, матерясь и собирая своих.

Артемьев бежал за радистом и когда тот юркнул в палатку, взялся за рацию и принялся вызывать дозор, капитан уже знал, какой будет результат.

Он вынырнул наружу. Прикрывая глаза от палящих лучшей, заорал что есть мочи:

— Батальон, к бою! Занять позиции! Духи на юго-востоке и юго-западе! — и, хотя ни единого тому подтверждения не было кроме чьей-то слишком глупой шутки, он чувствовал, — что-то не так.

Не успел капитан взвесить все за и против, представить, что скажут ему командиры взводов и бойцы после того, как ложная тревога уляжется, а с ней и уйдет и единственный банный день, как…

Глаз ужалил яркий блик, стрельнувший откуда-то издалека, со склона невероятно красивой горы. Артемьев инстинктивно упал, а над ухом мгновение спустя прожужжала снайперская пуля.

«Надо же…» — подумал он, скатываясь за холм. Опустевший кишлак, в котором они остановились, наполнился треском автоматных очередей и разрывами минометных снарядов.

Взгляд метнулся к хлипкой хибаре, которая находилась на самом передовом крае атаки — откуда-то из-под земли рядом с ней вдруг появился моджахед в пыльных шароварах. Артемьев увидел его дикий взгляд и руку, которая медленно вытянула гранату, сделала замах и метнула ее точно в оконный проем.

Артемьев перекатился на живот, достал из кобуры Макаров, снял с предохранителя, уперся ногами и почти мгновенно выстрелил.

Все произошло за какую-то секунду, может быть две, и капитан не сразу понял, как такое возможно, но граната, которая только что влетела в окошко — почти сразу вылетела обратно — описала высокую дугу, упала на вершину небольшого холма и скатилась прямо на головы укрывшимся позади нее духам, которые вышли на острие атаки.

Раздался глухой взрыв.

Душман, метнувший гранату, замер — казалось, что он просто не верит своим глазам, руки его метнулись к автомату и, уже смертельно раненый, он надавил гашетку и держал ее, пока магазин АК-74 не разрядился смертоносным фонтаном.

Только после это враг медленно завалился на бок, при этом глаза его были открыты и в них застыл какой-то потусторонний ужас. Он смотрел в окошко той самой кибитки, которую чуть не взорвал несколькими секундами раньше.

Боковым зрением капитан отметил, что на левом фланге первая рота уверенно справляется с натиском врага. Опытный и бывалый Толстоногов, всего неделю вернувшийся после ранения успешно давил духов, не давая им ни малейшего шанса.

Зато правый фланг проседал. Оттуда доносилась ожесточенная перестрелка. Крыши ветхих саманов сыпались от пролетающих насквозь очередей. Он увидел раненого бойца, который схватился за ногу — на бедре расползалось темное пятно крови.

Из-под дырявой ткани, прикрывавшей дверной проем кибитки выскочил крепко сбитый лейтенант Леха Крылов, который только что остановил ударную группу духов, бившую по центру. Прижимая к себе автомат, он ринулся на правый фланг. За ним выбежал батальонный доктор… Инин. Глаза у него были как блюдца — то ли от пережитого шока, то ли еще от чего, однако он сразу увидел раненого бойца, бросился к нему, и хоть с трудом, но вытянул того из опасной зоны, а затем принялся перевязывать ногу. При этом даже издали Артемьев видел, как трясутся у него руки. Доктор был новеньким, недавно присланным взамен убитого на прошлой неделе Аркаши Соловьева.

* * *

— Васютин… а где… список этих школьников? — медленно произнес генерал, глядя в упор на командира части.

— На столе лежал, — уверенно ответил подчиненный.

Генерал быстро переложил бумаги, но нужную не нашел.

— Наверное, комитетчики забрали, — подполковник кивнул в сторону двери. — Но… я помню всех наизусть.

— Ну-ка…

— Так… первый, из-за кого все завертелось, Червяков. Потом… Крутов, Марченко, Евстигнеева… так, Клюева…

Генерал исподлобья смотрел на мужчину, перечислявшего фамилии и взгляд его становился все тяжелее.

— Сколько уже?

— Пятеро.

— Еще двое. Фельдман, да, точно и этот, как его… ну… черт, вылетело из головы.

Генерал тяжело дышал, лицо его стало багровым, будто бы у него вот-вот случится сердечный приступ.

— Басни, да, Крылов. Витя Крылов.

Артемьев будто бы перестал дышать.

— Товарищ генерал, что с вами?

— Крылов… — губы генерала посинели, глаза вдруг стали тусклыми, взгляд расселся и устремился куда-то внутрь — к тем событиям, о которых Васютин даже не догадывался.

— Вы… с ним знакомы? — удивился командир части.

— С кем? С пацаном? Нет. Но я знаком с его отцом. — Генерал потер глаза и отрешенно посмотрел на Васютина. — Давным-давно, в ущелье Хазара… кто-то передал радиограмму нам о нападении духов. Я провел небольшое расследование, потому что больно странным показалось мне все это. Никто из штаба нас не предупреждал, для них самих это все оказалось сюрпризом. Разумеется, я опросил уцелевших дозорных после боя, одна группа погибла, но вторая, понятное дело, ничего такого не передавала. Если бы не это сообщение, весь наш батальон… — Артьемьев помолчал, — … я бы сейчас с тобой тут не сидел.

— А причем тут Крылов?

— В том кишлаке, где мы встали на отдых, он оказался в самане, это такая глинобитная избушка афганская, на самом переднем крае и с самого начала оттянул на себя главный отряд духов. Пока бойцы очухались, добежали до оружия, он один уничтожил половину, а там уже… было делом техники.

— Получается, он не мылся, хотя был банный день и сидел там с оружием?

Генерал кивнул.

— Получается так. Я тебе больше скажу. Один из духов метнул в окно самана гранату, которая тут же вылетела обратно и накрыла их передовую группу, что укрылась за холмом.

Васютин оглянулся на дверь, словно боялся, что их подслушают. Он покачал головой и тихо сказал:

— Во дела… И часто там такое случалось?

— Если бы…

— И вы с ним потом поговорили? Выяснили?

— В том бою он был серьезно ранен. В живот. Когда тот дух увидел, что его друзей разметало по склону, он разрядил в избушку весь рожок автомата. Я подстрелил его, но даже смертельно раненый он продолжал давить на гашетку и что-то орать на своем языке. Никогда не забуду его перекошенный дикий взгляд.

— Наркотики?

Генерал покачал головой.

— Это да, они там все угашенные были. Но мне показалось, что он увидел там, в окне что-то такое, что буквально сожгло его изнутри. И знаешь… Дима… — Васютин отметил, что генерал, словно бы забывшись, назвал его по имени. — Что-то случилось в тот момент. Я не могу тебе объяснить, что именно. Будто бы сошлись какие-то невидимые силы, огромные, вибрирующие, одна — прошлое, вторая — будущее, а мы в тот момент — незримые песчинки из настоящего — стали свидетелями их столкновения. В тот момент решалась наша судьба. Я понял это так ясно, что никакого другого объяснения мне не нужно было. Знаю, читал в мемуарах фронтовиков Великой отечественной, что некоторые из них тоже чувствовали подобное — особенно в самые трудные моменты боя, когда на кону стояла жизнь, а позади маячила смерть. Будто бы кто-то в такие моменты приходил на помощь. Я, конечно, не слишком верил, полагая, что скорее роль играли стресс, воинская выучка, которая заставляла бойца действовать на инстинктах, когда все реакции ускоряются в десятки раз, а время, наоборот, замедляется. Не верил, пока сам не почувствовал.

Генерал замолчал, потом медленно продолжил:

— Крылова увезли в госпиталь. Тяжелое ранение, шансов, что он выкарабкается, практически не было. Но перед тем, как его увезли, он что-то пытался мне сказать.

Васютин слышал, как в тишине тикают стрелки часов на стене и внутри глухо бьется его сердце.

— Что? — спросил он генерала.

— Он все время повторял: «Доктор… доктор…доктор», хватал меня за рукав и будто куда-то тянул, порывался вскочить, но куда там…

— Видимо, он бредил… звал доктора…

Артемьев пожал плечами.

— Мне так не показалось.

Глава 49

1941 год

— Где ты его откопал? — бледнопоганочный уставился на грузовичок, дрожавший всем корпусом у края дороги.

Шаров мотнул головой.

— Там.

— У кооператоров, что ли спер?

Вместо ответа, Шаров быстро пересчитал детей по головам. Ветер усиливался. Они стояли возле машины, озираясь по сторонам, нахлобученные кто во что горазд, — что обнаружилось в его гардеробе. Однако никто из них не ныл и не скулил — уже за одно это он был им благодарен.

— Быстро в кузов! — скомандовал он. — Одеяла взяли? Молодцы! Лезь в кабину давай, дорогу будешь показывать, — подтолкнул он соседа, который, глядя, как школьники с трудом залезают в кузов, блаженно улыбался.

— Чего лыбишься? — не удержался Илья.

— Домой… — с нескрываемым наслаждением проговорил сосед. — Приду домой, приму ванну, выпью чашечку кофе…

— Будет тебе и ванна, и кофэ, будет и какава с чаем. Поехали! — не удержался Шаров и сплюнул под ноги.

Лысый, который теперь почему-то был без шапки, хитро подмигнул.

— Я тоже люблю этот фильм!

Шаров почувствовал, что голова начинает кружиться. Он покачнулся. В ушах шумело. Кто-то дернул его за рукав.

— Илья Андреич, вам нехорошо?

Это был Витя. Шаров поймал тревожный взгляд мальчика, глубоко вздохнул, выдохнул, поднял руки к голове и помассировал виски. Голову ломило. Он глянул вверх, на секунду проскочила мысль, что дома, возможно, есть какая-нибудь таблетка, но он тут же отбросил эту мысль.

— Все… все нормально, Витя… едем. Полезай в кузов и… пересчитай еще раз, чтобы никто…

— Хорошо.

Шаров с трудом влез на водительское сидение. Рядом пристроился лысый.

— Давай трогай.

— Все на месте, Илья Андреич, — раздался позади мальчишеский голос. — Только холодно очень. Поехали.

— Поехали, — пробормотал Шаров, выжал сцепление и осторожно надавил педаль газа.

Подпрыгивая на ухабах, грузовик покатался вперед. Никаких фар, в полной темноте. Шаров едва различал очертания дороги — да и то, лишь благодаря каким-то едва заметным признакам вроде мелькнувшей колонки с водой или тумбы, на которой расклеивали рекламные афиши.

— Куда ехать? — неприязненно спросил Шаров, сбросив скорость.

Сосед неожиданно хихикнул.

— А ты разве не догадался? К Аньке твоей. В больничку, стало быть. Дорогу-то хоть помнишь или подсказать?

«В больничку, к Аньке…» — молния пронзила его затуманенный, измученный мозг, пальцы сжали баранку с такой силой, что он едва не проморгал незаметный поворот с уклоном. Крыло автомобиля чиркнуло по стволу дерева, машину чуть тряхнуло, из кузова послышался крик, тут же унесенный ветром. Шаров вздрогнул, очнулся, выровнял руль. Сердце колотилось как бешеное.

— Вижу, вспомнил, — усмехнулся лысый, который несмотря на опасность, даже бровью не повел. — Стало быть… не я виноват в ее болезни, как тебе, скорее всего, наплела старая дура…

Шаров боялся оторвать взгляд от едва заметной колеи — но там, в потемках, среди деревьев и кустов, серыми тенями скользивших мимо, ему чудилась тоненькая женская фигура в светлом платье. Девушка маячила впереди и словно звала его, на миг оборачиваясь и маня взмахом прозрачной руки.

— И не ты… — добавил, чуть помолчав, лысый.

— Что… не я?

— Не ты виноват. Она сразу такая была. Я же вас и познакомил.

Шаров сжал челюсти с такой силой, что заскрипели зубы.

«Не слушай его, не слушай его!» — отбивал чечетку мозг, но фраза «Я же вас и познакомил» будто напалм — высветила и испепелила все остальные мысли.

— Господи… — прошептал Шаров.

— Ага. Не говори. Сам до сих пор не могу понять, как все это… закрутилось. А у меня было время, чтобы подумать.

— Над чем? — с трудом выдавил из себя Шаров.

— Ну как… почему мы здесь оказались… кто такой этот букмекер… ведь он… знает про все это, но… решает ли? Или он лишь подбрасывает монетку…

— Я… я не знаю.

— Во-от. А это важно.

— Почему?

Лысый незаметным движением достал откуда-то папироску, чиркнул об ноготь спичкой и задымил.

— Потому что… от этого зависит, как ты будешь жить дальше.

— Разве я могу выбирать? — спросил Шаров после минутного молчания. Он вдруг подумал, что мог выиграть соревнования. И тогда его жизнь сложилась бы совсем иначе. Эти две жизни, в одной из которых он позором едет в спортроту, а в другой — на пьедестале почета, спустя полгода направляется в Париж на Всемирные молодежные игры — вдруг ярко вспыхнули в его воспаленном мозгу — он увидел их одновременно обе, идущие параллельно и будто-то бы совершенно независимо от него самого.

Лысый выдохнул дым в окошко без стекла.

— Я бы и сам хотел это знать. Иначе бы здесь не оказался вместе с тобой и твоими… — мужчину передернуло. Видимо, детей он терпеть не мог в любом их проявлении.

Шаров вел грузовик осторожно, боясь, что древняя техника заглохнет и тогда придется добираться своим ходом, однако, чихая и пыхтя, полуторка худо-бедно пробиралась вперед. Он с удивлением отмечал некоторые знакомые ориентиры — хлебный магазин на углу, очередной памятник вождю или какая-нибудь особо глубокая колдобина на дороге, перед которой он автоматически сбрасывал скорость.

— Вижу, дорогу ты хорошо запомнил…

— Я… не помню, чтобы ездил к ней.

— Понятное дело. Память о прошлом исчезает, стирается, словно его и не было. Остается самое яркое. И то… не всегда.

— Почему?

— Наверное, чтобы с ума не сойти. А может быть, та жизнь исчезает, словно ее и не было. Иначе как ты объяснишь себе там, в будущем, что твое недавнее прошлое — не все тот же бесконечный брежневский застой, а давным-давно канувшие в лету события. Но… разумеется, что-то просачивается. Иногда обрывками, озарениями, иногда во сне. По-разному.

Шаров помолчал, переваривая информацию, а потом спросил:

— Аня… она откуда?

— Она оттуда, из будущего. А вот ты, похоже, отсюда. Такая вот петрушка.

— Как же я туда попал? Ведь… не каждый может… так?

— Не каждый… она попала в лечебницу из-за своих писем в Кремль о наступающей войне. Она, разумеется, и дату назвала правильно и все, что помнила из учебника истории. Только кто там это после 22 июня проверял… Приехали санитары, молча загрузили и уехали. Мы познакомились в психушке, я тогда подумал, что ее специально ко мне подослали — прикинулась, чтобы все выведать. Ты сейчас не нервничай только. Короче, я… решил… познакомить вас. Это она соврала, что на вечеринку шла и квартирой ошиблась, это я так придумал для правдоподобности. Я был почти уверен, что ты оттуда, из будущего. Но как у тебя вытащить информацию? Ведь не спросишь напрямую. Вот и созрела идея. Я знал, что рано или поздно встречусь с ней там, в больнице и она все мне расскажет.

Шаров вцепился в баранку с каменным лицом. В его сердце бушевала буря. Этот подлый, склизкий, мерзкий человечишко просто решил себя обезопасить, но… с другой стороны — то затопляющее душу теплое чувство никуда не исчезло. Выходит, сосед, сам того не ведая, сделал Шаров счастливым.

Лысый быстро взглянул на Шарова.

— Только пойми меня правильно… кем был я и кем ты… у тебя были реальные возможности… хотя бы попытаться вернуться. А я… кто… простой солдат… пропади оно все пропадом!

— Какой еще солдат⁈ — Шаров резко повернул голову, руки непроизвольно дрогнули и грузовик едва не врезался в фонарный столб.

— Эй! Держи крепче руль! — вскрикнул лысый, ударившись макушкой о потолок кабины. — Обычный срочник обычной рядовой части под Москвой.

— Двадцать два шестьсот пятьдесят три? — хрипло спросил Шаров.

— Да… она самая. А ты что…

Илья кивнул.

— Мы все оттуда. Я… перевёлся туда в спортроту. Мы проводили школьную «Зарницу», когда один придурок взорвал гранату на озере…

— В смысле… какой-то солдат или дедушка так дембель решил отметить?

— Нет… один из школьников выкрал гранату и когда мы остановились на привал, метнул ее в озеро. Тряхнуло сильно. Сначала мы вообще ничего не поняли. Собрались, пошли по тропе назад, но сбились с пути. Вышли к какой-то избе, по дороге встретили странную девчонку, которая, как я подумал, решила нас разыграть. Мол, мы на самом деле в сорок первом. По прошествии какого-то времени, когда нас должны были начать искать, к избе так никто и не пришел и тогда я решил сам пойти и кого-нибудь найти. Вышел на дорогу, побежал… и наткнулся на людей, которые копали противотанковые траншеи. Ночью. Если бы там был свет, я бы подумал, что снимают фильм про войну. Но света не было. И кинокамер не было.

— И оказалось, что это не кино.

— Но даже тогда я отказывался в это верить. А потом… меня узнали, мол спортсмен. Тогда у меня и вовсе голова кругом пошла. Я увидел город после бомбежек, полностью другой город… но как будто очень знакомый. Мне начало казаться, что вроде бы я даже здесь жил. Потом спасался бегством от патруля, в меня стреляли…

— Мне Анька сказала, что ты оттуда. Она сказала, что мы здесь не одни. Люди как-то проваливаются в прошлое. Но найти кого-то почти невозможно. Только в психушке, но кто ж психо будет всерьез принимать? Она тебя узнала. Видела на обложке какого-то журнала. Тогда я понял, что ты, возможно, единственная ниточка в будущее. Я по-настоящему начал сходить с ума. А потом ты пропал. И я думал, что ты уже никогда не вернешься.

Шаров выехал на проселочную дорогу. Подпрыгивая на рытвинах, полуторка едва пробиралась вперед. Она раскачивалась, словно утлое суденышко и при каждом крене из кузова доносились полные ужаса детские голоса.

— Я не знаю того человека, о котором ты говоришь. Я им никогда не был.

— Я бы на твоем месте не зарекался.

— Почему?

— Потому что рано или поздно… но тебе придется с ним встретиться. И выбрать, кем же ты будешь дальше.

Шаров пожал плечами.

— Я буду собой.

— Блажен, кто верует.

Неожиданно впереди выросла ограда и ворота. За ними в отдалении — красивое здание с колоннами. В лунном свете оно выглядело таинственно и пугающе одновременно. Ни одно окошко не светилось. Казалось, жизни в нем нет, и оно находится в полном запустении.

Шаров затормозил, полуторка заскребла шинами по мокрой гравийке и встала перед коваными воротами. Не опуская рук с руля, он смотрел на черные глазницы окон, лепнину, фонтан перед входом и призрачные видения, до того дремавшие где-то в глубине его сознания вдруг поднялись, точно ил, вскинувшийся от плавников проплывшей мимо рыбы.

— Ну что… узнаешь? — тихо спросил лысый.

Шаров почувствовал жуткий холод в ногах. По спине поползли мурашки. Ему стало так страшно, что он едва удержал себя, чтобы не выскочить из кабины и не броситься по дороге назад, подальше от этого жуткого места.

Глава 50

1984 год

— Бросайте, бросайте! — Маша услышала отрывистый шепот за спиной, оглянулась, но в мятущейся темноте, окружающей кольца колодца под ветхим навесом, не заметила ни фигуры, ни лица человека, который только что шагал рядом с ней, поддерживая ее за локоть.

Ей вдруг стало безумно страшно. Будто бы шепот этот был нечеловеческим и исходил откуда-то из самого Аида, царства мертвых. Требовательный, пугающий, холодный.

На мгновение она застыла над зияющей бездной, пытаясь разглядеть внизу хоть что-то. Ведь именно туда шагнул совсем недавно Гром. Возможно, он и теперь там, — раненный, покалеченный или вовсе мертвый… но ни голоса, ни стонов, ни признаков движения человека она не улавливала. Запах, поднимающийся из черноты, был травянистым, гниловатым, не отвратительным, как можно было предположить.

— Скорее! — снова раздался шепот.

Вдали за пустырем, где высились краны новостроек, мелькнул огонек. Луна выкатилась из-за туч, осветив круглую поляну, окруженную засохшим кустарником, посредине которой находился колодец.

Маша подняла руку с кассетой. И снова все происходящее показалось ей сном — причем не простым сном, а тем самым, что снится с завидной периодичностью, оставляя после себя тревогу и неясное смутное ощущение незавершённости. Почему он снится постоянно, хоть и не часто, что хочет сказать этим подсознание и как воообще понять этот сон?

Рука ее дрожала. Поступает ли она правильно? Может быть, стоило сделать так, как говорил капитан? Но теперь уже поздно. Железные клещи сжали ее сердце. От ее выбора в эту секунду зависела жизнь ее сына. Это был не «слишком многим, поставленным на карту», как любят писать в детективных романах, а всем, что у нее было.

Порыв ветра толкнул ее в спину. Маша покачнулась и на мгновение ей показалось, что она потеряла равновесие, не удержалась и опрокинулась в черное жерло. Горло сжалось ледяной судорогой, ноги подогнулись.

Она вздрогнула и сделал шаг назад, одновременно разжав пальцы.

Кассета краешком корпуса чиркнула бетонное кольцо и полетела вниз.

Через несколько секунд она услышала приглушенный хлюпающий звук, который тотчас пропал.

Все. Дело сделано. Теперь ничего нельзя изменить. Будь что будет.

Она повернулась и пошла по тропинке, которой они пришли к колодцу. Как они и договорились с капитаном, он должен был нагнать ее через несколько минут.

Она шла не оборачиваясь. Страх гнал ее вперед. Поступила ли она правильно, выбросив в колодец настоящий экземпляр записи, который так пытался сохранить Белов и тем самым, выполнив требования маньяка, или же нужно было просто сымитировать и бросить пустую кассету, как подсказывал Андреев… — этот вопрос звенел в ее голове и никаких других вопросов у нее больше не было и быть не могло. И когда чья-то рука коснулась ее плеча, она едва не закричала от ужаса и неожиданности.

Маша резко повернулась.

В полуметре от нее стояла соседка Оля. Растрепанная, белая как линь — Маше даже показалось, что подруга вышла в одной ночной сорочке, будто привидение, но с трудом подавив крик, Маша поняла, что на ней светлый болоньевый югославский плащ.

— Господи! — выдохнула Маша. — Ты меня так напугала! — Она обернулась, пытаясь понять, куда же подевался капитан Андреев, но в темноте кроме силуэтов гаражей ничего не было видно.

Маша вдруг поняла, — не сразу, но эта мысль после ее слов, обращенных к соседке буквально взорвала ее мозг — ведь это она следила за ней, следила, чтобы подтвердить — кассета брошена в колодец. Вероятно, она даже могла разглядеть, какая именно это была кассета, а значит… она заодно…

Ноги стали ватными, руки в карманах куртки, куда Маша их засунула, чтобы скрыть дрожь, буквально застоялись от страха. Она подняла взгляд и посмотрела на Олино лицо.

— Оля… ты что здесь делаешь? — тихо спросила Маша, впрочем, не рассчитывая на ответ. Вероятно, соседка в темноте не разглядела ее, и они встретились, ведь тропинка, ведущая от гаражей к дому, была всего одна. Похоже, Оля теперь тоже не знала, что сказать. Она выглядела напуганной не меньше, чем сама Маша.

— Мне… Я… не спалось. Вышла…

Да у ней зуб на зуб не попадает, — отметила Маша и взяла соседку под руку.

Они медленно пошли по тропе.

— Знаешь, — сказала Маша, — ты же моя лучшая подруга. У меня других нет. Честно. Поэтому давай просто пойдем домой. Не нужно ничего говорить.

Оля благодарно кивнула. Зубы ее стучали от холода и страха.

Позади, метрах в двадцати раздался негромкий хруст ветки. В лесу такие часто можно услышать, но Маша почему-то выделила именно этот звук. Андреев сигнализирует, что он рядом. Она тут же успокоилась.

Оля промычала что-то нечленораздельное. Маша обняла ее за плечи.

— Все будет хорошо. Я тебе обещаю. Я знаю, что тебе нужно что-то еще сделать…

Оля едва заметно кивнула. Ее холодные пальцы сжали Машину руку. Они уже подходили к подъезду. Двор был пуст. Одинокий желтый фонарь раскачивался на уровне третьего этажа.

Маша открыла дверь.

— Придешь домой, выключи эту чертову пластинку. Выпей сто граммов коньяка и сделай то, что нужно.

Соседка обернулась и посмотрела на нее глазами, полными слез.

— Иди, — тихо сказала Маша и закрыла дверь.

Голова гудела. Внутри она почувствовала какое-то жуткое опустошение, будто бы кто-то взял и ложкой выскреб всю ее душу.

Осторожный шорох заставил ее повернуть голову — из-за угла подъезда показалось лицо Андреева. Убедившись, что Маша опознала его и не собирается кричать, он подошел к ней и осторожно взял за плечи.

— Я чувствую, что эта встреча не должна была случиться, — сказал он. — Но сейчас не время делать выводы. Она обычный человек. Кто-то заставил ее туда пойти… — капитан прислушался к вою ветра за спиной, потом повернул голову к выезду и шепнул:

— Кто-то сюда идет! — Он потянул женщину за руку, но она уперлась. — Зайдем за стену!

— Нет, — ответила Маша. — Нет, погодите… — она всмотрелась в темноту и через несколько мгновений из-за старенького «Москвича», припаркованного возле тротуара первого подъезда мелькнула знакомая фигура. Несуразная куртка на два размера больше, чем нужно, большая сумка через плечо — человек явно спешил. Спортивная шапочка сбилась на затылок, обнажив большой умный лоб, на котором, несмотря на холодную погоду, блестели капельки пота. Впрочем, это мог быть и дождь, однако человек часто дышал и явно устал.

Остановившись у Москвича, он поднял голову и посмотрел вверх. Маше не нужно было гадать, куда направлен его взгляд — он смотрел на окна ее соседки, Оли. Ошибиться было невозможно, это был местный почтальон, Николай Степанович.

Маша шевельнулась и мужчина, видимо, уловил ее движение. Он неловко переступил с ноги на ногу — будто школьник у доски, однако тут же подобрался, словно вспомнив, зачем он, собственно, вообще тут появился в такое раннее время.

Андреев молча наблюдал за его телодвижениями. Понять по лицу капитана, о чем он думает, было невозможно.

Николай Степанович суетливо подошел к подъезду, искоса взглянул на мужчину.

— Маша… то есть… простите… Мария Павловна… — он согнулся на один бок, руки коснулись бедра. Не обнаружив там сумки, он встрепенулся. — Черт, где эта сумка? — пробормотал почтальон и повернулся на другую сторону. Весь его облик выражал какое-то смятение.

— Николай Степанович… что… случилось?

— Погодите… не теперь… — Он, наконец, обнаружил сумку, справился с ее непослушным замком и после недолгих поисков выудил из ее недр пожелтевший от времени треугольник.

— Вот, держите, это вам, — он протянул письмо Маше. Рука его мелко дрожала.

— Мне? От кого?

— Я… я не помню… — он едва не расплакался. — Было темно, ночь, он показался мне огромным и… — Николай Степанович вздрогнул: — … страшным. И еще он был весь в крови. Мне было всего шесть лет, и я… подвизался помогать разносить почту на место нашего почтальона, который ушел на фронт.

Только теперь Маша увидела на бумажном треугольнике бурые пятна и едва не бросила его на тротуар.

— Он… приказал, чтобы я заучил дату, когда я должен передать это письмо. Зазубрить навсегда. Он сказал, что это самое главное письмо моей жизни. От него зависит все. Вам… лично…

— Гром… — прошептала Маша.

Николай Степанович нервно оглянулся, будто бы позади и впрямь ударил гром. Потом он покачал головой и начал отходить маленькими шажками.

— Ну… я пойду… еще… много… писем… — он похлопал открытой ладонью по пустой кожаной сумке. В ответ раздался глухой утробный звук. — Если… вы не возражаете… Мария… Павловна…

Маша, не отрываясь смотрела на треугольник в свой руке и уже думать забыла про почтальона. Он исчез также незаметно, как и появился.

— Отрывайте, — негромко сказал Андреев и облизнулся.

Дрожащими руками Маша развернула треугольник.

Написанные сбитым неровным почерком, будто бы писалось на бегу, она увидела всего три слова:

«ВОРОНЦОВСКАЯ БОЛЬНИЦА. БЫСТРЕЙ».

Глава 5

1

1941 год

Лысый выглядел чересчур возбужденно. Он выпрыгнул из кабины полуторки, подбежал к кованым воротам, схватился за один из прутьев, тряхнул так, что ворота зашатались и загудели. Потом он ринулся обратно к грузовику, пританцовывая, обежал его вокруг и принялся вытягивать из кузова задубеневших школьников.

— Ну же, чуть-чуть осталось, почти дома! Шевелись же ты, мухи сонные!

— Лен, давай помогу, — Витя протянул руки подруге. Она взглянула на дорогу позади кузова. Вековые дубы высились над петлявшей грунтовкой и когда луна изредка выходила из-за туч, вдали на повороте можно было различить одинокую светлую беседку.

Лена задержала на ней взгляд, и Витя обернулся, чтобы понять, куда она смотрит.

— Что там? — спросил он с тревогой. Теперь за каждым деревом ему чудились люди в форме, и форма эта была мышиного цвета, вызывавшая какой-то инстинктивный первородный страх.

В городе, сливаясь с шумом улиц, стрекот выстрелов был почти не слышен, здесь же казалось, что фронт совсем близко. Будто бы сразу за темной каймой леса, обрамлявшего здание со всех сторон, шло наступление фашистских войск и кольцо это постоянно сжималось. Вот-вот зловещие фигуры с автоматами на шеях покажутся на опушке и тогда…

— Нет… ничего… — ответила она. — Просто…

Витя аккуратно помог ей спуститься. Лена встала на землю и снова посмотрела назад.

— Просто… мне показалось… — она тряхнула головой: — Что я тут уже была. Только… было теплее. Как будто… я приезжала… — девочка взглянула на Витю: — К тебе, навещала тебя, мы гуляли по этим дорожкам, а потом сидели в той беседке…

— Была? — Витя всмотрелся в темноту, потом перевел взгляд на ворота, за которыми темнел монументальный фасад старинного здания. На мгновение у него тоже мелькнуло нечто вроде узнавания — будто бы картинка прояснилась, и из темного непонятного пятна вдруг проявилось вполне четкое изображение: вокруг царит спокойная, умиротворяющая атмосфера, теплый, даже жаркий летний день, над бьющим фонтаном беззаботно порхают бабочки, чуть поодаль на деревянных скамьях сидят люди, некоторые из них почему-то в белых халатах, другие — в спортивных костюмах и все это здорово напоминает больницу.

— Это больница, — вырвалось у него.

— Да, — сказала Лена.

— Но я тут точно никогда не был, — уверенно ответил Витя.

— Тогда откуда ты знаешь, что это больница?

Он пожал плечами.

— Может быть этот мужик сказал… Да, точно, я слышал, как он говорил Илье Андреевичу.

— Он не говорил.

Витя внимательно посмотрел на подругу.

— Идем, чего встали! — Лысый снова вырос рядом. Теперь его глаза казались безумными, страшными, а шрам на черепе из белого стал красным и обрамлял голову словно кровавый венок.

Давид распахнул глаза и уставился на мужчину.

— Господе Иисусе… — прошептал мальчик и машинально перекрестился.

Лысый подбежал к воротам. Потряхивая рукой один из прутьев, видимо, оценивая, как можно преодолеть препятствие, там уже стоял Шаров. Похоже, что шансов перелезть через трёхметровую преграду было совсем мало.

— Как мы…

— Смотри! — сосед юркнул к правому створу, нагнулся и ухватился руками за один из железных прутьев. После двух попыток тот выскользнул из паза, открыв хоть и узкую, но вполне достаточную щель для того, чтобы в нее мог пролезть даже взрослый.

— Ого… — только и сказал Петя.

— Надо машину отогнать… — оглянулся на полуторку Шаров.

— Брось, пусть стоит! — Лысый схватил Шарова за руку и подтолкнул к воротам. — Лезь!

— Ты первый.

— Нет, я пойду в конце. Нужно знать, что все пролезли и нам не придется возвращаться и кого-то искать.

Шаров вздохнул.

— Ладно.

Взявшись руками за холодную сталь, он протиснулся в дыру. За ним пролезла Лена, потом Витя, Денис, Петя и Давид.

— Неужели теперь получится? — услышал Витя шепот лысого, когда тот наконец-то перелез на сторону больницы.

— Что получится? — спросил он автоматически.

— Не твое дело! — осклабился мужчина.

— Куда теперь? — перебил их Шаров.

— Вряд ли нас ждут с парадного, поэтому зайдем из кочегарки, — лысый кивнул в сторону правого крыла здания. — Веди свою ораву, я пойду сзади.

— Там нет собак? — тихонько спросил Петя.

Лысый ухмыльнулся.

— Давно съели твоих собак. Шутка, — добавил он, увидев, как побелел мальчик. — Никого тут нет, идите же!

Они обогнули здание, не встретив ни единого человека. Все окна большого и с виду очень страшного дома были наглухо задраены. Грохот фронта приближался, взрывы теперь раздавались чаще и ближе, и с каждым из них у Вити уходило сердце в пятки. Он теперь думал, что лучше уж оказаться в этом жутком доме, чем на открытом месте — инстинкт требовал, буквально вопил, что нужно спрятаться, и чем быстрее — тем лучше.

Другие ребята, судя по виду, были с ним согласны. Один только лысый мужик радовался происходящему. С его лица не сходила блаженная улыбка. Впрочем, настроение его менялось чаще пролетающих туч над головой — улыбочка сменялась жутким оскалом, переходящим в меланхолическое созерцание. И так по кругу. Он определенно был ненормальным.

— Давай, давай, не боись, крыс там нет! — скалился он мерзкой улыбкой, в которой не хватало половины зубов.

Витя приблизился к Шарову, который выглядел встревоженным и озабоченным. Его явно тяготила сумка в руке, на которую он поглядывал с нескрываемым отвращением.

— Илья Андреич…

Шаров оглянулся, затем слегка нагнулся.

— Что, Витя?

— А как же эти… наши… — Витя пожевал это слово «наши», которое было не совсем верным, но другого на ум не приходило. — Ну… Лиза и этот… Червяков…

— Я… я не знаю. Ты же сам видел, они сбежали… я не знаю, где их искать.

Витя кивнул.

— Если мы вернемся… нужно… может быть…

— Да… Конечно.

Витя кивнул. Из головы не выходил тот факт, что возвращаются они не в полном составе.

— Чего застряли? — лысый уже стоял возле разбитой бетонной лестницы, ведущей в полуподвальное помещение. Позади него темнела небольшая угольная горка, которая, судя по черной стене с несколькими матерными надписями, раньше была гораздо выше. Рядом с ней валялось несколько мятых ведер и ковшовая лопата. Витя поежился.

Он хотел спросить у Шарова, уверен ли он, куда их ведет, потому что с виду этот замызганный и страшный подвал совсем не был похож на то, что поможет им вернуться в свое время. Но он решил не задавать глупых и неуместных вопросов.

Витя подошел к Лене, которая замерла возле лестницы, взял ее за руку и первым шагнул вниз.

Будто бы вглядываясь в темные глазницы жутких окон, она на секунду задержалась. Руки их натянулись и Вите даже показалось, что ее пальцы вот-вот выскользнут, но этого не произошло, и когда Лена пошла за ним, он вздохнул с облегчением, Неуверенно, пробуя ногой каждую ступень, придерживаясь за стену, они спустились вниз. Под ногами хрустели мелкие кусочки угля, стекла и каменной крошки. Пахло… — он принюхался, — сначала, конечно же, углем, гарью, а потом… — больницей. И этот запах был ему знаком. Хотя никогда он не бывал ни в каких больницах. Разве что…

— Шершень… — прошептал Витя.

— Шершень? — посмотрела на него Лена. — Это… ты… своего друга вспомнил?

Витя кивнул.

— Он… когда я навещал его в больнице, был точно такой же запах…

— Все больницы пахнут одинаково, — сказала Лена. — Безнадегой.

— Толкай, там открыто, — услышал Витя за спиной.

Петя, который успел проскочить вперед, опасливо толкнул обитую железом дверь. Изнутри пахнуло теплом, хотя с виду нельзя было сказать, что кочегарка работает.

— Ребзя, тут тепло! — прошептал обрадованный Петя и махнул рукой.

Он скрылся за дверью, за ним потянулись остальные. В темноте раздавались приглушенные голоса.

— Черт, ничего не видно, куда тут…

— Стойте, щас этот… лысый мужик спустится. Он, наверное, знает…

Шаров вошел внутрь за ребятами, последним спустился его сосед. Он закрыл за собой дверь и все звуки снаружи разом прекратились. Будто бы они попали в какой-то отдельный особенный мир — теплый, спокойный, без этих бесконечных взрывов и стрельб, завываний ветра и истошных криков…

— Ну вот мы и на месте… — голос лысого прозвучал откуда-то из кромешной темноты. Секунду спустя чиркнула спичка, очертив в темноте силуэт худого мужчины со шрамом на черепе, загорелась свеча. Глаза его были холодны, в них не осталось и капли смеха.

Витя поежился.

— Что теперь? — Шаров осмотрелся, увидел какое-то подобие верстака, на котором стояло ведро с углем, и водрузил рядом с ним свою сумку — с явным облегчением.

— Теперь? — лысый посмотрел куда-то через левое плечо. — Теперь… ждем.

Ребята переглянулись. Слова мужчины, окруженного темным ореолом, прозвучали зловеще.

— Кто-то знает, что мы должны были прийти? — просил Шаров.

— Он все знает.

Шаров огляделся — и, хотя свеча в руках лысого освещала лишь маленький кусочек затхлого и насквозь провонявшегося гарью пространства, ему казалось, что он здесь уже бывал. Но, разумеется, это была всего лишь игра воображения.

Материалистическое образование целиком и полностью перебивало тонкий голосок надежды — Шаров был уверен, что никоим образом вернуться назад не получится. Он готов был увидеть в конце путешествия странные механизмы, провода, хоть что-нибудь, напоминающее машину времени — но в подвале с шевелящимися тенями на стенах ничего подобного даже близко не проглядывалось.

— Как… он собирается это сделать? — спросил он, чтобы сказать хоть что-то и разбавить тревожную атмосферу. Дети в темноте ёрзали, перешептывались, вздыхали и зевали. Одно успокаивало — здесь было тепло.

Шаров не заметил, как невидимая дверь позади них медленно приоткрылась и в проеме показался расплывчатый силуэт. Зато он увидел, как расширились глаза Пети — мальчик буквально застыл на месте, а его лицо стало похоже на восковую маску. Он поднял руку и показал куда-то за голову Шарова. При этом губы его беззвучно шевелились.

Ребята притихли. Шаров медленно повернулся. Лысый замер с полуоткрытым ртом.

— Принес? — спросил голос из темноты.

Лысый медленно повернул голову и уставился на Шарова.

Тот не сразу понял, о чем речь, но потом, когда сообразил, сделал два шага на деревянных ногах к верстаку, взял за ручки сумку и протянул в сторону едва заметного дверного проема, в котором маячила огромная фигура.

— Подойди.

— Иди, — шепнул лысый, однако в голосе его не было прежней уверенности.

Шаров вдруг подумал, что сейчас, когда обман с мясом вскроется, даже та призрачная надежда, что у них была, смешная и нелепая, — и та превратится в дым.

Он открыл рот, чтобы предупредить человека о том, что с мясом получилось не совсем так, как было уговорено, но не смог сказать и слова — из горла вырвался лишь болезненный хрип, будто бы он подхватил ангину. А может быть, и на самом деле подхватил, — подумал Шаров.

Споткнувшись о какую-то преграду, он едва не распластался на полу — устоять на ногах помогла спортивная координация.

— Черт! — вырвалось у него и когда он почувствовал, что по крайней мере, обрел способность ругаться, стало немного легче.

Мелкими шагами Шаров дошел до маячащей словно привидение тени и протянул сумку.

— Вот.

— Открой.

Шаров медленно раздвинул ручки. Позади него стояла такая тишина, что ему сделалось не по себе. Он не видел лица человека, стоявшего перед ним, и даже не мог уловить звука его дыхания.

— Вываливай на пол.

Точно загипнотизированный, Шаров перевернул сумку. Здоровенная свиная голова выкатилась на дощатый пол. Ему показалось, что свиные глазки озорно подмигнули из кромешной темноты. Голова, слегка дернувшись, застыла.

Пауза, которая возникла потом, превратилась в вечность. Он слышал, как стучит сердце под ватником, как отдает в виски начавшая разгораться головная боль, как ломит мышцы (наверное, на самом деле, заболел), как свистит простуженное дыхание в легких — и все это при полном отсутствии других звуков.

И вот, когда ему стало казаться, что никакой тени перед ним нет и все это лишь игра больного разгоряченного воображения, мужчина едва заметно кивнул и сказал:

— То, что надо. Анька твоя в одиннадцатой палате, если вдруг решишь ее забрать. Иди. У тебя пять минут.

Шаров взглянул на человека, лица которого по-прежнему не видел.

— Я… я не знаю, куда идти…

— Я провожу, — рядом вдруг появился лысый и взял Шарова под локоть.

— Сестра спит, но все равно потише. Разбудите, пеняйте на себя.

— Идем! — шепнул лысый и потянул Шарова в дверной проем.

— Дяденька, а вы кто? — набравшись храбрости, спросил Петя, когда Шаров с лысым исчезли в темноте.

Витя сделал шаг вперед, чтобы не пропустить ответ. Фигура мужчины, буквально нависшего над ними в темноте, показалась ему смутно знакомой. Причем знакомым были не контуры, не размер гиганта, а именно ощущение — исполинская тень вызывала страх, а уж за страхом — любопытство. Да и голос этот…

— Можешь называть меня паромщиком, — пробасил мужчина. Вите показалось, что он внимательно смотрит прямо на него.

— Паромщик? — видимо удивившись ответу, Петя чуть повысил голос. — А где же ваш паром? Да тут и речки нету.

В ответ мужик стукнул ладонью по деревянному шкафу справа.

— Здесь.

Чьи-то пальцы коснулись Витиной спины и он вздрогнул.

— Они же здесь все психи, да? — это был едва слышный голос Дениса.

— Мы на шкафе поплывем? — Петя вконец осмелел и даже сделал шаг вперед, чтобы получше рассмотреть великана.

— Поплывете. Только доплывут не все, — сухо ответил незнакомец, ясно намекая на стоявшего перед ним мальчугана.

Петя мигом осекся и отступил.

— На шкафе, значит на шкафе, — пробурчал он.

Катя взяла его под локоть.

— Лучше немного помолчи, — цыкнула она.

— А чего, я только спроси…

В это мгновение рядом со зданием ухнул взрыв такой силы, что подвал, в котором они находились, качнулся, и люди в нем, словно в трюме корабля во время жесткого шторма, покатились кто куда.

Витя закричал, пытаясь отыскать только что стоявшую рядом Лену. Дениса отбросило в темный угол и там на него что-то упало с потолка. Слева посыпалось стекло. Шкаф, у стены накренился и вот-вот должен был упасть на Петю, который замер точно кролик перед огромной пастью удава. Катя, вытянув руку, пыталась ухватить его за куртку, но не успела — ее отнесло ко входу. С потолка посыпалась штукатурка. Свеча, стоявшая на столе, упала на пол и потухла.

Витя протянул руку вперед и понял, что он уже не стоит, а лежит на холодном полу. Впереди в дверном проходе по-прежнему возвышалась фигура великана — казалось, он не сдвинулся ни на миллиметр. Левой рукой он удерживал шкаф, который вот-вот должен был пригвоздить Петю к земле.

— Быстрей! — крикнул он куда-то позади себя. — Быстрей! Сейчас будет второ…

Второй взрыв, разорвавшийся словно внутри помещения, потряс здание до самых основ. Петя рухнул как подкошенный. Дрожа от ужаса, Витя повернул голову и увидел Лену — она забилась под верстак и закрыла руками лицо. Давид сидел неподалеку. Его губы что-то шептали, на побелевшем лице не было ни кровинки. Денис пытался встать, но очередная волна буквально сбила его с ног, и он рухнул в кучу угля, сваленную в самом углу кочегарки.

Ушам стало так больно, что Вите показалось, еще чуть-чуть и из головы начнут вытекать мозги. Размазывая слезы на щеках, инстинктивно, не разбирая пути он покарабкался на четвереньках в сторону Лены.

Подобравшись к девочке, он заполз под верстак и примостился рядом с ней, обняв ее за талию. Дрожа от ужаса, они прижались друг к другу.

Мужик все еще стоял в проеме — фигура его страшная, вся в пыли и зловещем ореоле контрового света представлялась…

«А ведь он и правда похож на паромщика», — подумал Витя.

Исполин будто бы поддерживал свод и дверной косяк, не давая им рухнуть. Правой рукой он махал невидимым людям.

— Шесть, пять…

Он немного отошел и в кочегарку буквально ниоткуда свалились трое людей — один из них Шаров, второй — лысый, узнать его было легко, а третий… или третья… Худой силуэт в светлой больничной одежде…

— Три, два…

…рухнул прямо на Шарова. Тот выставил руки и поймал невесомое тело в полете, прижал к себе и замер.

Вдруг наступила тишина.

Витя распахнул глаза. Ему вдруг захотелось крикнуть: «Смотрите! Все кончилось! Не бойтесь!», но он не смог даже рта открыть. Чудовищная тяжесть навалилась на его плечи, руки и ноги, все тело и даже язык. Ресницы стали весить по сто тонн каждая.

Мужчина стоял в дверном проеме и держал в руках свиную голову. При этом он смотрел прямо на Витю, — пронзительным, сверлящим взглядом.

«Ну давай!», — словно бы говорил его взгляд.

Тем временем рот мужчины отрылся и, хотя из него не вылетело ни слова, Витя явственно услышал:

— Один…

«Ну вот, — подумал он, — теперь нам конец».

И вдруг ему отчетливо стало ясно, что никакой не мужик, сжимающий жуткую свиную голову, не психи, голосящие где-то сверху — а только он сам, он и только он сможет ЭТО сделать.

Ведь это так просто! Как он раньше не догадался? Магнитофонная запись, была всего лишь триггером, все остальное делал он сам. И это было так просто, что Витя поразился пришедшему в голову откровению.

И чтобы проверить, прав он или жестоко ошибается, нужно было всего лишь…

— Ноль.

Глава 52

1984 год

Что-то изменилось.

Иногда он ощущал, будто бы ткань реальности, окружающая его, становится другой. Он не мог этого понять или объяснить с помощью органов чувств и боялся у кого-то спросить, испытывает ли еще кто-нибудь нечто подобное. Тренер и так косо смотрел на него — сегодняшний забег был решающим. Быть или не быть. Последний шанс попасть в сборную страны по легкой атлетике. Кто его знает, как все пойдет, если он не сможет. Если вдруг что-то пойдет не так.

И с самого утра… что-то пошло не так.

Этот мальчишка. Странный мальчишка, вошедший в раздевалку перед самым стартом. Точнее говоря, в самом мальчишке ничего странного не было — обычный школьник, хотя он не припомнил, чтобы школьники перед началом соревнований приходили к спортсменам в раздевалку — но опять же, ничего необычного в этом не было. Мало ли, забрел случайно, или, может быть, он был сыном работника стадиона.

Но то, что потом сказал этот мальчик…

Шаров замер у стартовой черты и оглядел чашу стадиона. Солнце нещадно пекло и зрителям на трибунах приходилось несладко. Ему вдруг показалось, что где-то там наверху мелькнула белобрысая голова того самого мальчишки. Рядом с ним сидела солидная женщина, похожая на директора магазина. Она обмахивалась веером и что-то говорила мальчику, лица которого Шаров разглядеть не смог — было слишком далеко.

Мальчик словно бы заметил его взгляд, сконфузился и сполз вниз по сиденью. Шаров перестал его видеть и посмотрел на вход в подтрибунное помещение. Около него замерла здоровенная телевизионная камера. Оператор лениво лузгал семечки. Разумеется, телевидение будет вести прямую трансляцию — все-таки, чемпионат СССР, как ни крути.

Все были на своих местах. Соперники перетаптывались на стартовой линии, — каждый на своей волне. Кто-то из них сегодня придет первым, и его судьба навсегда изменится. Зимой победитель поедет на студенческие игры в Париж, а потом… весь мир у его ног.

Шаров вздохнул. Чтобы скрыть нарастающую нервозность, два раза присел, помахал руками. Украдкой взглянул на трибуну, где сидел тренер. Петр Андреевич что-то отмечал в своем блокноте и выглядел невозмутимо.

В толпе Шаров увидел человека, с которым ему придется встретиться вечером в 23 часа в ресторане «Прага», чтобы отдать долг и у него засосало под ложечкой. Он здесь. Он наблюдает. Он ждет.

Диктор что-то объявил по громкоговорителю, потом принялся называть фамилии участников забега. Трибуны взрывались аплодисментами. Шаров не слышал этого всего — только видел, как раскачивается море болельщиков в белых майках и рубашках, как шевелятся флаги над стадионом, как летит в небе невесомая тучка, на мгновение закрывая солнце…

Только на мгновение…

Что будет, если я не справлюсь, — вдруг подумал он. Мысль эта прошибла его так ясно, будто он уже не справился. Ноги сделались ватными, ладони похолодели и взмокли.

— Ша-ров! Ша-ров! — орали трибуны, а ему казалось: «Кровь, кровь!»

Он поднял ладони к лицу, внимательно вгляделся в тонкие линии на коже. Линия жизни прерывались два раза — ему когда-то гадала цыганка и, только увидев его ладони, обомлела, не в силах вымолвить ни слова.

Он поднял руку вверх, автоматически помахал трибунам.

— Все хорошо, я справлюсь… — прошептал он и три раза глубоко вдохнул и выдохнул.

— Ты как? — услышал он голос Андриана Ветрова. Соперником тот был хоть и задиристым, жестким, но незлобивым.

— Я? Нормально…

— Точно? — Андриан оглядел Шарова и покачал головой. — На тебе лица нет. Если тебе нужна помощь…

— Спасибо, все хорошо, — переврал его Илья. — Правда.

— Ну, смотри.

Ветров повернул голову в сторону дорожки и больше не смотрел на него. И, тем не менее, Шарову стало легче.

Плевать. Он придет первым. Будь что будет.

Снова где-то вдалеке мелькнула голова того мальчика…

Шаров понятия не имел, как во все это можно поверить.

«На три восемьсот, вы на любимой второй дорожке и следите за первой дорожкой, но опасность будет справа, справа, тридцать четвертый делает резкое ускорение и никто, никто его не замечает, потому что вы выходите против солнца, на миг слепнете и упускаете момент…»

Эти слова, произнесенные сбивчиво, с оглядкой на двери раздевалки, в которые мог кто-нибудь войти, стучали в голове Шарова как отбойный молот.

Внезапно стадион затих. Шаров понял это по тому, что волнение улеглось, а знойная поволока, повисшая над чашей, сгустилась еще сильнее.

Судья на линии поднял стартовый пистолет.

Выстрел прозвучал глухо, словно в подушку.

Шаров удивленно повернул голову. Все соперники еще стояли, замерев в стартовой позиции, хотя выстрел уже прозвучал. Как такое могло быть?

В следующее мгновение его мышцы выстрелили словно взведенные пружины.

Оттолкнувшись правой ногой, он сделал первый шаг — рывок, и в тот же миг мир пришел в движение. Все вокруг закрутилось, стадион наполнили звуки, свист, шум, дыхание и хрипы соперников.

Он легко набирал скорость. Через круг сместился на свою любимую вторую дорожку. Скованность ушла. Ноги несли вперед. И хотя впереди было еще прилично, он считал круги и смотрел на солнце.

«Три восемьсот, три восемьсот», — как мантру повторял он в уме странную точку отсчета.

Соперники отставали. Что могло пойти не так? И тем не менее…

Он нутром чувствовал приближение чего-то грозного, пугающего, неведомого. Может быть, у него случится судорога? Инфаркт?

Ветров под двадцать третьим номером вышел вперед. Это ничего. Видно, что бежит из последних сил, пусть думает, что Илья устал.

Шаров слегка оглянулся. За ним бежал номер «264», следом «252», потом «54» и замыкал колонну «34».

До финиша оставалось два с половиной круга.

Три восемьсот.

Что-то щелкнуло у него в мозгу.

Яркое солнце выпало из-под козырька стадиона, словно кто-то включил гигантский прожектор.

Шаров успел различить в метре от себя внезапно появившуюся границу света и тьмы — тот мир, что был впереди, казался серым, тусклым, безжизненным, позади же гудел и стонал стадион, кричали люди, что-то объявлял диктор. Позади была жизнь. Впереди — неизвестность.

А потом он врезался в плотную стену, похожую на смолу, которая буквально парализовала его.

Шаров беспомощно открыл рот. Боковым зрением он увидел, как тридцать четвертый номер — Остапенко, замыкавший группу бегунов, чудовищным рывком обходит его справа! Справа! Это было невозможно!

Откуда пацан… знал? Откуда⁈

Все происходило в точности, как сказал мальчик.

«Если я приду первым, я никогда не смогу рассчитаться. Они меня убьют».

Шаров застрял в прозрачной тягучей смоле, которая не давала сделать и шагу. Сердце гулко стучало.

Может я сплю? — подумал он, неимоверным усилием опустил руку к бедру и что есть силы ущипнул себя за кожу.

Боль мгновенно прошила мозг.

Он не спал. Хотя этот момент он видел в своих снах сотни, тысячи, миллионы раз. Сон, который иногда не заканчивался, всегда обрываясь на одном и том же месте. Хватаясь руками за воздух, он вскакивал в постели, дико озирался, улавливая шевелящиеся тени на стенах, потом понимал, что это не стадион и медленно ложился обратно на мокрую подушку. До утра он уже не уснет. Что там — за границей света и тьмы?

Но теперь он не спал. Шаров был в этом уверен.

Соперники тоже остановились. Ветров уже был по ту сторону — он виднелся смутно, расплывчато и даже его номер с расстояния нескольких метров было невозможно разобрать.

— Андриан! — сам от себя не ожидая вдруг выкрикнул Шаров.

Ему показалось, что Ветров услышал его.

По крайней мере, бегун едва заметно дернулся, голова его чуть наклонилась в сторону Шарова.

Шаров не знал, кто должен был прийти первым. Ему сказали, чтобы он притормозил на три восемьсот. И тогда он получит двадцать пять тысяч рублей. Это все, что он знал.

Значит, Ветров.

Потом он снова покосился вправо.

Нет.

Темная лошадка, аутсайдер Остапенко. Вот, кто должен был прийти первым. Об этом говорил мальчик. А он сразу не понял. Мальчик не знал, что у него, Шарова, сделка. Хорошие деньги. Но… что потом?

Кому он будет нужен после поражения? Куда он пойдет? В спортроту — тренер намекал, что если он не возьмется за ум, то его отправят туда. А это означает конец.

Он вдруг увидел, что стоит на каком-то плацу в окружении военных и десятков, даже сотен детей — видимо, какое-то мероприятие и от ужаса чуть не вскрикнул. Потом картинка пропала, и почти наяву вместо Ветрова он увидел другого человека — обрюзгшего, с землистым лицом, редкими волосами и тройным подбородком. Человек этот был в милицейской форме, только странной, какого-то нового образца. Челюсти его были сжаты, лицо было угрюмым и злобным. Но хуже всего было то, что Шаров узнал в нем… себя.

— Не-е-ет!!! — заорал Шаров, расталкивая руками смолистый вязкий зной.

Справа он увидел удивленное лицо Остапенко, который услышал его крик и, замешкавшись, повернулся. Возле телекамеры, уставившейся на Шарова стеклянным глазом, стоял мужчина в белой рубашке и брюках.

Тот самый букмекер. Он в упор смотрел на Шарова сверлящим взглядом.

Весь его вид не предвещал ничего хорошего.

— Плевать! — бросил в его сторону Илья. — Я разрываю наш договор!

Что есть силы он взмахнул руками — ткань майки затрещала. Нити, обволакивающие тело, впились в кожу. Они были такими острыми, что пронизывали его до самых сухожилий, до нервов, взрезая разгоряченную плоть по живому.

Шаров закричал что есть мочи.

Боль нарастала. Воздух выжигал легкие и, казалось, ничто не может пересилить эту неведомую преграду, затягивающую его в фатальный водоворот.

«Ты сам выбираешь свое будущее», — бросила тогда испуганная цыганка. — «Я никогда не видела такого раньше».

Он хотел спросить ее, получается, что остальные живут так, как предопределено, но она уже убежала.

А теперь он понял. Теперь он все понял.

Только возможно ли убежать от себя и что все это, черт возьми, значит?

Шаров снова резко дернулся. Острая боль затопила тело от кончиков волос до мизинцев ног — такая, что его скрутило в узел, бросило на землю, вновь подняло и разорвало в клочья.

ВСПЫШКА

…на мгновение ослепила его, но он знал, что, воспользовавшись секундным замешательством, Остапенко предпримет наглый, самоуверенный бросок. Может быть, в каком-то другом времени, другой жизни, другом месте Шаров придет вторым, но здесь и сейчас будет

ПО-ДРУГОМУ

Он взвыл, хлестнул себя по бедрам ладонями и, вырывая израненное тело из неведомых пут, которые затрещали словно рвущиеся канаты на судне, попавшем в идеальный шторм, ринулся вперед.

Стадион выдохнул от изумления и взрывва энергии, которая точно взведенная пружина, разрядилась в накаленном воздухе.

Остапенко в полуметре справа что-то пролепетал — Шаров пропустил его слова мимо ушей. Илья легко нагнал Ветрова и даже успел улыбнуться сопернику. Тот бежал на пределе сил.

— Жми, Андриан! — крикнул ему Шаров.

Последний круг он бежал под неистовый рев стадиона. Болельщики точно с ума посходили, они рукоплескали, не жалея рук, и орали так, что чаша ходила ходуном.

— Ша-ров — чемпион! Ша-ров — чемпион!

Через несколько секунд боковой судья взмахнул флажком, и он пересек финишную черту. Вторым пришел Ветров. Остапенко оказался на последнем месте.

Отдышавшись, Шаров повернулся и посмотрел назад — на дорожку, на неунимающихся болельщиков, на судью, который качал головой — видимо, не веря в случившееся, на бегающих туда-сюда телевизионщиков, у которых, судя по всему, во время прямой трансляции что-то случилось.

Потом посмотрел на табло, где высветились буквы его имени и фамилии, а ниже — результат:

'1 МЕСТО

ИЛЬЯ ШАРОВ

13:25.10'

Голова закружилась от нахлынувшей свободы — ощущение было таким ясным и прозрачным, что по щекам потекли слезы. Он смотрел на табло, на зрителей, на соперников, которые поздравляли его и не верил. Губы дрожали, он не мог произнести ни слова. Никогда ранее он не испытывал подобного чувства — будто бы судьба покорилась ему, и сладость этой победы была настолько пьянящей, что он едва не упал. Подошедший Ветров обнял и поддержал его за руку.

— Спасибо, Илюха, — сказал Андриан. — Если бы не ты, я бы пришел последним. Но… — он внимательно посмотрел Шарову в глаза: — Мне показалось, или ты…

Илья выдержал его взгляд.

— Тебе показалось.

Ветров оглянулся, будто бы выискивая кого-то в толпе у подтрибунного помещения. Шаров проследил за его взглядом, но мужчина в белой рубашке пропал.

— Надеюсь, — медленно ответил Андриан. — Очень на это надеюсь. Ну что… чемпион… пойдем на награждение?

Шаров кивнул.

Он увидел тренера, спешившего к нему. Глаза наставника лучились от счастья.

— Я же говорил, Илюха, ты сможешь! Стоит только захотеть и все получится, ведь правда⁈ — он обнял Илью и похлопал его по спине.

— Да, тренер. Вы правы. Вы всегда в меня верили.

— Так я отзываю спортроту. Похоже, ты едешь в Париж.

Шаров почувствовал, что теперь по-настоящему не может сдержать слез. Он уткнулся в тренерское плечо.

— Спасибо вам, Петр Андреич, спасибо, что верили в меня!

— Ладно тебе, ты тоже не серчай, что бываю немного крут с тобой. Ну а как еще… раз ты по-хорошему не понимаешь? Ну давай, через десять минут награждение, выпей воды, отдышись и вперед! На тебя вся страна смотрит!

Шаров смахнул слезы с лица и пошел вдоль трибун, всматриваясь в каждое лицо. Поздравления доносились со всех сторон. Кто-то совал ему листики и блокноты для автографа, Шаров автоматически черкал роспись и шел дальше. Он искал только одного человека и когда увидел спускающегося с верхнего ряда мальчика с дородной женщиной — бросился им навстречу.

Люди удивленно смотрели, как он легко взлетел наверх, взял мальчика за руку и что-то шепнул ему на ухо.

Женщина рядом от изумления не могла произнести ни слова — она не понимала, какое отношение имеет Витя к чемпиону СССР, но ей было безумно приятно, что, видимо, какое-то имеет. В конце концов Витя все уши прожужжал ей про этот забег и про своего фаворита, и она даже (тайком, разумеется, от всех), пошла в сберкассу, сняла триста рублей и сделала ставку (так же тайком, пока Витя так удачно бегал в туалет) на этого самого Шарова.

И, похоже, сорвала большой куш.

— Вы позволите? — обратился к ней чемпион, имя которого она от волнения забыла. — Я хочу кое-что сказать Вите.

Она кивнула.

— Ну, разумеется! Сколько угодно! — Ольга Викторовна обмахнулась веером и поискала глазами человека, который должен был выдать ей выигрыш.

Шаров взял Витю за рукуу, отвел его в сторону и присел на корточки.

— Вы… хотите меня поругать, что…

— Нет, что ты, я…

Шаров оглянулся. Награждение еще не объявили и у него было несколько минут.

— Я думаю… мы должны поговорить. Ты ведь…

Мальчик выглядел испуганным.

— Простите, если я… Не знаю, что на меня нашло, когда…

— Знаешь что? — прервал его Шаров. — Когда я там оказался… — Илья повернулся и указал рукой в ту часть стадиона, где его ослепило солнце: — … в общем, ты можешь мне не поверить, но… кое-что случилось. Кое-что… я не знаю, как тебе это объяснить, это слишком долго. Тебя же Витя зовут?

Мальчик еще больше испугался.

— Д… да. Откуда вы…

— Я должен тебе это сказать. Ваш класс скоро поедет в какую-то воинскую часть, я не знаю, зачем… что это такое вообще…

— З…зарница… — Витины зубы стучали от страха. — У нас должна будет там пройти «Зарница».

— Да, похоже на то. Тебе нельзя туда ехать. Откажись под любым предлогом.

— Почему? Там же будет интересно.

— Просто откажись. Ты можешь поверить чемпиону СССР?

— Я… не знаю.

— Червяков взорвет там гранату, и все погибнут.

Витя отшатнулся от бегуна. Лицо его перекосила гримаса.

— Откуда… вы знаете? Значит… это… — мальчик неопределенно обвел взглядом голубое небо, накрывшее чашу стадиона: — Я думал, у меня солнечный удар, а значит… Москва… сорок первый… и это все…

Шаров взял его кисть и сжал в своих руках.

— Да. Мы там были. Это никакой не солнечный удар. Обещай, что не поедешь.

Витя замотал головой. Он в мгновение ока вновь пережил все происшедшее с ними за эти дни и часы, и от увиденного у него волосы встали дыбом. Теперь он был абсолютно уверен, что так на самом деле и будет (или, что еще невероятнее — уже было!), что Червяков где-то украдет гранату и на самом деле ее взорвет. И они… все… Лена… — Витя оглянулся, вспомнив, что мгновение назад обнимал ее за худенькие плечи, она дрожала как осенний листик, а потом… вспышка, оглушительный грохот и… тишина.

— Мы… я… мы никуда не поедем. Клянусь.

— Витя, все нормально? — послышался голос женщины позади.

— Да, тетя Оля… — хриплым голосом ответил мальчик. — Просто… я разволновался.

— А-а-а, ну это не смертельно! — улыбнулась она, озорно посмотрев на Шарова. — Такой спортсмен рядом стоит! Я бы тоже сознание потеряла, — прозвенел ее кокетливый голос. Она снова отвернулась, пытаясь отыскать в толпе человека, который выдаст ее не вполне законный, но оттого еще более желанный выигрыш.

— А как же… остальные? — тихо спросил Витя.

Шаров покачал головой.

— Я не знаю. Но мы должны держать язык за зубами. Никто и никогда не должен об этом узнать.

Витя кивнул.

Торжественным голосом диктор объявил награждение победителей чемпионата.

Шаров отпустил руку мальчика, потом неожиданно привлек его к себе и обнял.

— Если бы не ты… — сказал он, — мы бы оттуда не вырвались. Спасибо тебе.

— Я? — Удивился Витя. — Это вы нас спасли, я совсем ни при чем.

Шаров отпустил его и посмотрел на табло.

— Мне пора бежать.

Витя смахнул слезинку с края глаза.

— Мы еще встретимся?

Спортсмен спустился на пару ступенек, потом обернулся.

— Обязательно встретимся. У нас остались кое-какие нерешенные дела. В будущем.

Витя кивнул. Дела и правда остались.

Шаров быстро спустился по ступеням и рысцой побежал к пьедесталу, где уже сгрудились фоторепортёры, тренеры и члены оргкомитета соревнований.

Он легко поднялся на высшую ступень, повернулся лицом и помахал рукой. Потом диктор зачитал его фамилию, результат, а мужчина в строгом костюме водрузил на его шею золотую медаль. Стадион взревел от восторга. Защелкали затворы фотокамер.

Шаров выпрямился и посмотрел куда-то вверх, где козырек стадиона соприкасался с голубым краешком неба. Теплые лучи солнца падали оттуда на беговую дорожку. На миг ему показалось, что прозрачные тени бегунов все еще там — трепещут, словно застряв в янтарной паутине времени. Но тут же видение растаяло. Он повернулся к фотокорреспондентам и улыбнулся своей обаятельной улыбкой.

— Все только начинается, — сказал он девушке, чей протянутый микрофон оказался ближе других. На ее груди красовался бейдж с надписью «Советский спорт».

Шаров поднял глаза и у него перехватило дыхание.

— Аня… — прошептал он беззвучно.

— Мы разве знакомы? — спросила девушка и ее огромные зеленые глаза распахнулись с неподдельным удивлением.

* * *

Витя надавил кнопку дверного звонка. Тетя Оля чмокнула его на прощание и скрылась за дверью. Им пришлось задержаться, пока она получала свой выигрыш и теперь она светилась от счастья. Было видно, что ей не терпится пересчитать деньги. Витя не стал ее задерживать.

— В следующие выходные тоже пойдем? — спросила она на прощание.

Витя кивнул. Его не особо заботил ее крупный выигрыш, хотя неприветливые мужчины, с которыми она разговаривала, походили на бандитов из кино. Однако, в этот момент он волновался только об одном. Что с Леной и где она. А еще, что получит трепки за то, что задержался. Но он же был не виноват, что тетя Оля так долго объяснялась с хмурыми мужчинами позади билетных касс. В конце концов, она вышла оттуда со спортивной сумкой, и они направились к остановке, где она почему-то взяла такси, хотя ехать на трамвае было всего несколько остановок.

— Можем себе позволить, — сказала она.

Витя не спорил.

За дверью послышались шаги. Он напрягся. Тетя Оля попросила никому не говорить о выигрыше, даже маме, но Витя знал, что не сдержится и расскажет. И, тем не менее, он должен был быть дома почти два часа назад. Наверняка мама волновалась и будет сердиться.

Дверь открылась, и Витя замер с открытым ртом. Он не мог сказать ни слова. Остолбенев, он открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная волной на берег.

— Вить, ты случилось? Все нормально?

Перед ним стоял и улыбался отец — живой и невредимый, который будто вообще никуда не уезжал.

У Вити кольнуло сердце. На глаза навернулись слезы. Он не мог вымолвить ни слова.

— Сын… — отец опустился на корточки. — Что случилось?

Словно в тумане Витя сделал пару шагов вперед, уткнулся в отца и обнял его вдруг ослабевшими дрожащими руками.

— Пап… это ты? Это правда ты? — он щупал отца, вдыхал аромат его волос, пропахших сигаретным дымом и слезы ручьем хлынули из его глаз. — Папочка, папа! Это ты?

— Я, Витя, я конечно! Кто же еще? Мы же виделись утром, что случилось?

Витя дрожал всем телом и не мог успокоиться.

— Папа, я… мне… мне показалось, я… в общем… будто бы ты…

Отец отстранил сына и строго глянул на него.

— Эй, ты чего? Ну-ка брось эти нюни. Я же тебе рассказывал, все обошлось, задали мы там жару духам, бежали они от нас, аж пятки сверкали! Все хорошо, сын!

— Правда?

— Ну конечно! Хочешь, сегодня снова тебе все заново расскажу.

— Да. То есть… нет.

— Мальчики! Пирожки стынут, ну-ка быстро за стол! — из кухни послышался мамин голос.

Только теперь Витя уловил аромат — наверняка мама приготовила пирожки с картошкой и с грибами и капустой — все его любимые. Он вновь перевел взгляд на отца.

— Пап, Шаров взял первое место. Он бежал как стрела, хотя на предпоследнем круге чуть не проиграл.

— Главное, что удержался. Он молодец, я был уверен, что он победит. Есть у него какой-то стержень, видно, что наш человек, не подведет, будет биться до конца.

— Ага, точно. Он поднажал и сделал это!

Витя хотел было сказать, что разговаривал со спортсменом, но передумал.

— Ну, где вы там? — снова послышался голос мамы. — Сейчас буду ругаться.

— Так, ну давай быстрее руки мыть и за стол, — скомандовал отец.

Витя скинул кеды и юркнул в уборную, помыть руки.

— Кстати, — заглянул отец, — тебе тут уже несколько раз одна девочка звонила. Лена. Очень просила перезвонить, как придешь. Сказала, это очень важно.

Витя замер. Мыльная пена уже давно стекла с рук, а он все продолжал держать руки под струей холодной воды.

Лена. Она здесь. Он вышел из уборной и набрал ее номер, который вдруг всплыл в памяти сам собой.

Трубку долго не поднимали, и сердце его билось все быстрее и быстрее.

Наконец, гудки прекратились и на том конце послышался до боли знакомый голос:

— Алло.

— Лена… Лен… это я… Витя.

— Витя? Эты ты? Это правда ты? — пролепетала девочка.

Ему показалось, что она вот-вот расплачется.

— Да, это я. Все хорошо. Все хорошо! — принялся повторять он как заведенный.

В трубке послышались всхлипы.

— Папы нет дома, мне страшно, ты можешь…

— Да! Я сейчас прибегу к тебе! Через пять минут. Жди!

Витя положил трубку, влетел на кухню. Там уже сидел отец, мама стояла у плиты.

— Мам! Пап! — с ходу сказал Витя, — а можно я к Лене сейчас схожу, она одна дома и ей там страшно.

Родители переглянулись.

— Не понимаю, почему ты еще здесь, — пожал плечами отец, достал из-за батареи газету, скрутил ее в кулек и принялся накладывать пирожки. — Вот, держи угощение!

Мама смотрела на них и качала головой.

— Неугомонный… — сказала она, когда Витя выбежал за дверь.

— Весь в меня.

— Это точно. — Маша подошла к мужу и обняла его за плечи. — Как же я тебя люблю, Лешка, ты себе не представляешь!

— Почему же? — он повернулся и поцеловал жену. — Очень даже представляю! Но я люблю тебя еще больше!

— А вот и нет! — засмеялась она, потом вдруг стала серьезной.

— Знаешь, Леш, мне с утра вдруг показалось… — тень пробежала по ее лицу, — хотя нет, зачем, ты здесь, все хорошо, все хорошо!

— Да, — ответил он. — Все хорошо.

* * *

КЛАЦ.

КЛАЦ, КЛАЦ.

КЛАЦ…

Кирилл Мягков метнулся в свой кабинетик, выудил из самого дальнего угла письменного стола маленькую потрёпанную записную книжку и склонился над шифровальным аппаратом.

Отбивая неведомое сообщение, машина работала четко и быстро.

Дрожащими руками Кирилл достал программируемый микрокалькулятор, присел рядом на стул, потом вновь вскочил, и принялся вводить в него код. С трудом справляясь с волнением, он едва попадал по маленьким кнопкам. После порции команд калькулятор задумывался и выдавал ответ — Кирилл спешно записывал его в блокнот. Через три минуты аппарат замолчал.

Молодой аспирант еще полтора часа корпел над блокнотом, сверяясь с огромной таблицей, написанной мелким почерком на сорока страничках, пока, в конце концов, у него не появилось всего несколько слов.

«в беде нужна помощь гром 17 окт 1941».

Кирилл час просидел над посланием, пытаясь понять ее смысл, но так ничего и не понял. В конце концов, усталость сморила его, он вернулся в свой кабинетик, вытащил из-за шкафа матрас и улегся на него, прикрывшись стеганым одеялом.

Ему снился сорок первый. Какой-то страшный мужик с кровоточащей раной на груди стоял возле «Энигмы» и отбивал на клавишах сообщение. Возле него сгрудились люди, которых он не знал. Одеты они были как-то странно — по заграничному. Помещение, в котором они находились, было темным, сырым и очень холодным. В углу Кирилл заметил неприметного человека, которого сразу не разглядел. Это был старик с внешностью то ли доктора, то ли убийцы. Руки его были связаны веревкой и это удивило Кирилла.

— Получилось⁈ Получилось? — начальственным голосом постоянно спрашивал какой-то толстяк, не находивший себе места.

— Да замолчи ты уже! — повернулся и рявкнул на него обрюзгший мужчина.

В эту секунду Кирилл задержал дыхание от удивления.

— Нет… не может быть… — простонал он во сне. — Это же… это же… — губы его едва шевелились, картинка сна смазалась, начала постепенно пропадать. Кирилл соскальзывал в глубокий сон.

— И…лья… Ш-ш… шаров… — сказал он и провалился в глубокую черную яму.

* * *

— Мне кажется, я не была дома тысячу лет, — сказала девочка военному, который выскользнул из зеленого уазика, подошел к ней, нежно обнял и поцеловал.

Капитан Андреев улыбнулся.

— Ты путаешь, это я не был дома уже тысячу лет. Как же я по тебе соскучился!

Катя внимательно посмотрела на брата.

— За эту тысячу лет, пока тебя не было, ты почти не изменился.

Капитан посмотрел на детские рисунки на асфальте перед домом и по его лицу промелькнула легкая тень, однако в следующую секунду он уже улыбался.

— Сестренка, мы так редко видимся в последнее время… — он покачал головой. — Мне иногда кажется… впрочем, нет, ничего.

Света обняла брата.

— Саша, приезжай почаще!

— Обещаю, — без промедления пообещал капитан. — Идем домой? Родители заждались, наверное…

15.10.2010

«Информационное агентство 'ТАСС» сообщает, что сегодня при невыясненных обстоятельствах в Московской области на территории заброшенной воинской части пропали несколько человек. Среди них мог находиться депутат Государственной Думы Петр Марченко, генеральный директор и владелец компании «Софт плэй солюшн» миллиардер Елизавета Клюева, главный врач Воронцовской психиатрической больницы Инин и еще несколько человек. В настоящее время ведутся активные поиски.

Будет дополняться…'

— Кто там орет⁈ Кто это? Где вы?

Сторож продрался сквозь заросли можжевельника, оглядываясь, подошел к старому колодцу. Кажется, звук доносился прямо из него, хотя это было маловероятно. Кто-то опять залез на территорию стройки и упал в колодец, который давно пора было засыпать.

Он с трудом отодвинул тяжелую деревянную крышку и заглянул внутрь. В темноте ничего не было видно — в том числе и дна колодца. Он вспомнил, как менты вытаскивали оттуда того парня, которого потом увезли, а он чуть не лишился работы и собаки. И вот опять.

— Кто тут? Вы тут? — снова позвал он, втайне надеясь, что ему послышалось.

Через несколько мгновений со дна донесся жалобный девчачий голос.

— Дяденька, мы гуляли с собакой и упали сюда, только милицию не вызывайте, пожалуйста, нас родители убьют. Пожалуйста… Спустите нам веревку…

Сторож застыл в недоумении. В другой раз он бы и не подумал, и сразу вызывал бы полицию, которую эти дети с перепугу назвали милицией, но сейчас он не хотел связываться с ними — часом ранее он продал со стройки несколько кубометров доски, и лишние свидетели ему были ни к чему, к тому же он успел отпраздновать удачную сделку.

Со вздохом он вернулся в сторожку, нашел моток веревки и спустил вниз.

Через некоторое время перед его глазами показался парень — худой, как жердь, но жилистый, крепкий, с наглым цепким взглядом, от которого сторожу сразу стало не по себе. Он знал такой тип людей — с ними лучше не связываться.

— А где же…

Парень молча спустил веревку вниз и через некоторое время из колодца показалась светлая голова девчушки. На вид ей было лет тринадцать.

— А где же… собака… — сказал пораженный сторож.

Парень покачал головой.

— Какой сейчас год?

— Две тысячи… десятый.

Парень кивнул девушке.

— Нормально. Лучше, чем я думал.

— Ты ненормальный, — сказала она.

— А собака… — повторил сторож, глядя как парень кинул веревку в колодец.

— Кому-нибудь скажешь, что видел нас, убью. Понял? — спросил парень ледяным голосом.

— Понял.

Парочка исчезла в ночи, а сторож еще долго стоял возле колодца, вглядываясь в его бездонное жерло.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Послание из прошлого. Петля времени

Content

Послание из прошлого. Петля времени

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 52

Nota bene