Послание из прошлого

Глава 1

2010 год

Виктор открыл старую дверь квартиры на третьем этаже четырехэтажного дома и прислушался. Никого. Тишина. Он постоял, не решаясь пройти внутрь. Провел пальцами по растрескавшийся дерматиновой обивке. Шершавая поверхность была удивительно знакомой и даже какой‑то теплой.

Сделав шаг, его взгляд автоматически опустился в угол коридора — здесь всегда лежал мяч, который они ежевечерне гоняли с пацанами во дворе под сенью огромных раскидистых дубов.

Мяча не было. Толстый слой пыли на полу дрогнул от сквозняка — пылинки взлетели и закружились в солнечном вихре. Яркий луч солнца, падающий из кухни, выглядел нарядным и даже праздничным, он сильно диссонировал с общим видом помещения — бедным и каким‑то невыразимо печальным.

Виктор вздохнул. В этом момент позади него хлопнула дверь и из проема показалась маленькая старушка с ведром в руках.

Виктор оглянулся и вздрогнул. По его спине пробежали мурашки.

Не то чтобы он боялся кого‑то встретить, в этой жизни он уже перестал бояться… но…

— Витя… — тихо сказала женщина. — Это ты? Витенька…

Женщина охнула и прислонилась к стене.

— Господи, — прошептала она. Слезы побежали по ее щекам, и Виктор почувствовал, как сердце его сжалось.

— Тетя Оля… — тихо сказал он. — Это я…

Она поставила железное ведро на пол.

— Маша… Мария Павловна… не дождалась… Господи, Витенька… как же так…

Он подошел к ней и мягко обнял. В горле стоял ком.

— Простите меня… тетя Оля…

Она немного отстранилась, покачала головой.

— Да за что же, родненький… от тюрьмы, да от сумы… Жаль Мария Павловна не дождалась тебя. Ты даже не представляешь, как она ждала…

— Приговор отменили, — сказал он тихо. — Дело отправили на новое расследование по вновь открывшимися обстоятельствам…

— Она до последнего верила, что ты не убивал. Не мог этого сделать…

Виктор покачал головой и отвернулся, чтобы тетя Оля не увидела его мокрых глаз.

— Кроме нее никто не верил, — тихо сказал он. — Даже адвокат говорил, признайся, скостят срок…

Тетя Оля, которую Виктор помнил как женщину властную, дородную, но вместе с тем, сердечную, теперь будто высохла, съежилась, сжалась. Виктор всегда немного побаивался ее и периодически был тянут за уши за то, что таскал яблоки с ее дерева под окном. Она была бездетной и незамужней — всю жизнь проработала директором столовой неподалеку.

— Спасибо вам, тетя Оля, — Виктор посмотрел на ее заплаканное лицо и чуть улыбнулся. — Спасибо, что были с мамой до конца.

Она чуть качнула головой и сжала его кисти в своих сухих костлявых ладонях.

— Ты останешься теперь или…

Виктор покачал головой.

— Пока не решил, — сказал он.

— Ну иди… — кивнула она на открытую дверь. — Иди…

До полудня Виктор убирал в квартире, проветривал, стирал шторы, помыл пол, вычистил плиту и отдраил окна. Руки дошли до шкафа — огромного старинного шкафа из красного дерева, невесть как очутившегося в их семье.

С трепетом смотрел на платья и одежду матери — вещи висели на плечиках, чистые, опрятные, они будто бы ожидали, что их хозяйка вот‑вот вернется.

Виктор потянул за ручку и выдвинул большой ящик внизу шкафа. Он был забит фотоальбомами, отельными карточками, мелкими хозяйственными принадлежностями и прочими житейскими мелочами. Многие из этих вещей он хорошо помнил. Например, вот эти изогнутые ножницы, которыми он чуть не оттяпал себе полпальца в три года. Или синяя лампа, которой ему грели уши, когда те болели. Виктор с удивлением обнаружил, что сама лампочка до сих пор цела и невредима. Сколько же лет прошло? Тридцать? Сорок?

На дне ящика он обнаружил красную картонную коробочку с овальным логотипом «СЛАВИЧ» и надписью «Лента магнитная ТИП А 4409‑6Б», покрутил ее в руках, потом повернул боком и из нее вывалился странный предмет, назначения которого он сразу не вспомнил, а когда узнал, то улыбнулся. Матовая пластиковая катушка с измятой на конце коричневой пленкой.

Конечно же, это была магнитофонная бобина. Таких уже давным‑давно не делают, и никто их не использует. Откуда она у матери и что на ней записано? Было бы интересно послушать. Виктор не помнил, чтобы у них когда‑нибудь был магнитофон. Возможно, отец… перед отправкой в Афган записал… С войны Алексей Петрович не вернулся.

Виктор помнил отца смутно, скорее его образ, запах, добрые сильные руки…

Он отложил бобину, попытался продолжить уборку, но лежащая на подоконнике магнитофонная пленка притягивала его взгляд словно магнит.

— Что же там может быть? — вслух спросил он, но никто ему не ответил. Мать, сколько он помнил, никогда не рассказывала про эту пленку.

Он снова взял бобину в руки. Как же можно ее послушать?

Даже если в городе и остался кто‑то из его старых друзей или знакомых, то, конечно, ни у кого из них такой техники уже давным‑давно не было. Да и встречаться с кем‑то после того, что произошло, Виктор не очень хотел — ставить людей в неудобное положение было не в его правилах. После того, как на него повесили преступление, которого он не совершал, почти все в городе считали его виновным — убийцей. Вряд ли бы кто‑то захотел с ним разговаривать.

Виктор достал дешевый телефон, который он успел купить на вокзале за деньги, заработанные в тюрьме, покачал головой и усмехнулся.

— Сейчас же и ходить никуда не нужно… — вполголоса сказал он. — Достаточно скачать приложение.

Через пять минут он уже отыскал старый бобинный магнитофон на местной доске объявлений, договорился о встрече и, довольный, что так запросто ему удалось решить эту проблему, выскочил из дома.

Продавец жил в нескольких кварталах от него — тоже удача.

Виктор шел по родному городу и вдыхал весенний воздух свободы.

Город изменился довольно сильно, но все равно то тут, то там он замечал милые сердцу детали — даже дерево, под которым он первый раз поцеловал девушку — и то стояло на прежнем месте. На его коре с левой стороны Виктор выцарапал ножом ее и свое имя.

«Лена + Витя =» — написал он, но дописать не успел. Рядом проходили хулиганы, завязалась драка. У него был нож… это и решило исход дела… один из нападавших умер в больнице и хотя первоначальная экспертиза показала, что поверхностная царапина не могла послужить причиной смерти, позже ее заменили на другую, и из потерпевшего Виктор превратился в обвиняемого.

Будь у него такая возможность, он бы все изменил…

Виктор посмотрел в сторону распустившегося дерева и вдруг увидел ее — располневшая, растрепанная, Лена сидела на лавочке с бутылкой пива и… одним из тех дружков, которые на них напали тогда.

Его словно током ударило — сердце застучало, кулаки напряглись — но усилием воли он смог сдержать себя. Повернув голову в другую сторону, он проскочил мимо.

— Зачем же вам эта рухлядь? — поинтересовался продавец, бородатый мужчина в возрасте. — Сейчас все на телефоне есть…

— Надо прослушать одну запись, — сказал Виктор правду.

Мужчина улыбнулся.

— Да, без этой штуковины никак получается. — Он объяснил, куда и что включать, какие кнопки нажимать и как правильно заправлять пленку, чтобы ее не зажевало. — Кстати, — добавил мужчина, — вот вам в нагрузку микрофон, все равно выкидывать собирался. — Он сложил все в сумку и вручил Виктору. — И две бобины с чистой пленкой. На всякий случай.

— Спасибо, но вряд ли мне это понадобится.

Мужчина пожал плечами.

— Никогда не знаешь, что может пригодиться, — сказал он.

— Это точно, — ответил Виктор.

Домой он шел, не оглядываясь. Город вдруг стал ему враждебным, чужим. Кажется, каждый встречный смотрел на него с осуждением и неприязнью. Весна потускнела, краски ее поблекли, потеряли истинную свежесть и аромат.

Он вбежал в подъезд, в несколько прыжков поднялся на свой этаж, открыл дверь и только очутившись внутри, с облегчением вздохнул.

Сердце гулко билось и ему понадобилось несколько минут, чтобы успокоиться.

Установив магнитофон «Комета‑209» на кухонном столе, Виктор включил его в сеть, подсоединил колонки, достал старую бобину и, аккуратно пропустив пленку через лентопротяжный механизм, заправил ее в пустую бобину. Пальцы плохо слушались, он боялся что‑нибудь повредить или вообще порвать пленку — но все обошлось.

— Вторая кнопка слева, — повторил он слова продавца, — включение. Смотри не перепутай. Красная кнопка — запись.

Виктор нажал на черную кнопку. Внутри магнитофона что‑то со скрежетом включилось, бобины дернулись — сначала как‑то неохотно, но мгновение спустя, помедлив, они плавно закрутились.

Виктор завороженно смотрел, как пленка перетекает с одного диска на другой. Словно песочные часы — подумал он, — уходит время. И нет никакой возможности его остановить. Хотя бы на мгновение.

Потом он услышал голос.

Хриплый, издалека, словно преодолев толщу в десятки лет — голос раздался из старых колонок и Виктор, несмотря на плохое качество, шипение, потрескивание, тут же узнал этот голос. Это был он сам.

— Папа… а что это? Что это за штука?

В ответ послышался незнакомый, но какой‑то удивительно родной голос.

— Вить, это магнитофон! Папка скоро уезжает, я решил записать на память… Возьму с собой, чтобы тебя слышать и маму… Скажи что‑нибудь! Вот сюда, видишь эту штуку? Это микрофон…

Слезы выступили на глазах Виктора.

— Папа… — прошептал он. — Папочка… — он приник ухом к колонке, стараясь не упустить ни звука.

— Меня зовут Витя, — услышал он снова свой голос. — А это мой папа, самый лучший папа в мире! Скоро он поедет защищать нашу Родину в…

— Афганистан, — подсказал папа и рассмеялся густым, сочным баском.

Господи, — подумал Виктор. — Почему я этого не помню? Какой это может быть год? Восемьдесят четвертый? Да, скорее всего…

Потом он рассказал, что учится во втором классе, что у него самая красивая мама, что он хотел бы братика и сестричку и мама обещала, когда приедет папа, что на каникулы он поедет к бабушке в Прохоровку и что, конечно, очень сильно будет ждать папу.

Слезы текли из глаз Виктора — капали на кухонный стол, и он не мог их унять. Прошлое ворвалось в настоящее, и прошлое это было удивительно прекрасное, живое, настоящее, доброе — прошлое, в котором все были живы и все было хорошо и впереди было ясное безоблачное небо и огромная интересная жизнь…

Потом голос пропал. Раздался сильный треск, какой‑то разряд заставил его отпрянуть от колонки — уху стало больно.

Виктор хотел было уже выключить магнитофон, когда он снова услышал голос.

Изменившийся, повзрослевший, грустный голос.

Это снова был его голос.

Чуть постарше. Может быть, третий класс? Четвертый? Он не помнил.

— Если ты меня слышишь, — произнес голос. — Понимаешь… — последовала долгая пауза. — Мама плачет уже неделю, я успокаиваю ее, но мне тоже очень плохо. Папа не приедет больше. Если бы можно было сказать сюда — папа, не езди на тот перевал, одень бронежилет, я бы ему сказал. Но это невозможно. Я просто не знаю, что мне делать… он хотел забрать эту бобину с собой, но почему‑то не забрал, может быть, перепутал с какой‑нибудь другой. Я записываю это послание тому, кто меня услышит — ответьте мне. Я буду включать магнитофон каждый день, пока… пока… — Виктор услышал детское всхлипывание, потом раздался щелчок, треск, помехи и запись прекратилась.

Минут пять он сидел в полном оцепенении. Как он мог забыть все это? Как?

Потом Виктор поднялся, прошел в коридор, выудил из пакета старый пожелтевший микрофон, нашел в магнитофоне гнездо и воткнул кабель.

С минуту он смотрел в окно, наблюдая, как носятся по небу неугомонные ласточки, потом встряхнулся, собрался и нажал красную кнопку записи.

— Я тебя слышу, — сказал он в микрофон чуть дрожащим голосом. — Я тебя слышу. Ты не один. Я с тобой. Я здесь…

Голос его сорвался, он положил микрофон на стол и покачал головой. Нет, так нельзя, подумал он. Нужно оставить прошлое в прошлом. Пережить его. Нужно…

Виктор потянулся к магнитофону, чтобы снять бобины, но решил еще раз послушать голос мальчика, который был так одинок в тот момент.

Сердце его щемило, когда он нажал кнопку воспроизведения.

В колонках снова зашипело. Свет в кухне моргнул, и Виктор подумал уже, что где‑то произошло замыкание. Но потом он снова услышал голос.

— Ты кто? — услышал он удивленный детский вопрос. — Ты кто? Ты меня слышишь? Ты меня правда слышишь?

Виктор почувствовал, как холодок побежал по его позвоночнику. Он оглянулся, ища подвох, но в кухне никого кроме него не было.

— Что за?.. — вполголоса чертыхнулся он, отмотал немного назад и снова нажал воспроизведение.

— Ты кто? Ты меня слышишь?

Или все это какой‑то дурной розыгрыш или мальчик действительно его слышал.

— Господи… — прошептал Виктор. — Как это возможно…

Он глубоко вздохнул и пододвинул микрофон поближе.

Глава 2

1984 год

Солнце уже встало. Его прямые яркие лучи просвечивали небольшую комнату насквозь и упирались в стену, оклеенную зелеными обоями с мелким витиеватым рисунком. На стене висел календарь с фотографией группы бегущих по стадиону мужчин в трусах и номерами на груди. Витя знал эти номера наизусть: «264», «252», «54», «34», «23» и, конечно, же, бегущего широким шагом, целеустремленного и упорного бегуна под номером «1».

Широкий и жирный шрифт гласил: «Календарь Спорт. 1984». Чуть ниже, совсем мелкими буквами шла приписка: «Издательство политической литературы. Москва».

Разглядывая календарь, Витя постоянно воображал себя на месте бегунов. Кем бы он хотел быть — первым номером или двести шестьдесят четвертым, — который, кажется, имел все шансы не только догнать первого, но и победить. Чувствовалась в этом человеке какая‑то сила, напор, вера в победу, несмотря на далеко не лучший номер. И он был похож на папу.

Витя потянулся, вскочил, кинулся к своему столу, но уже по пути вспомнил, что начались летние каникулы и никуда бежать не нужно! Можно заняться блаженным ничегонеделанием…

Он вдруг вспомнил вчерашний вечер, вспомнил, буквально все, что произошло: как достал магнитофон, с трудом водрузил его на стол (все же, почти четырнадцать килограммов веса!), заправил бобину, вставил штекер микрофона в гнездо… Закрыл глаза и представил, что с папой ничего не случилось, он где‑то далеко‑далеко сейчас — в горячих песках, в окружении высоких гор, и он еще жив… ждет его сообщения…

Дрогнувшим голосом Витя начал свое послание:

— Если ты меня слышишь…

И с каждым его словом вера в чудо росла, крепла, будто бы слова, сказанные в микрофон и записанные на магнитную пленку, не оставались в этой же комнате, а, преодолевая стены, расстояния и время — обретали огромную, почти бесконечную силу.

Когда Витя нажал кнопку «Стоп», то почувствовал полное истощение. Он встал, сходил на кухню, налил из‑под крана воды и выпил. Вкусная, свежая, чистая вода прояснила голову.

А вдруг не записалось? — подумал он и взглянул на время.

Вот‑вот должна была прийти мама с работы — она запрещала ему даже прикасаться к отцовскому магнитофону — слишком тот был дорогой и тяжелый, но Витя все равно, рискуя свободой, доставал из огромного шкафа агрегат, вынимал из шуфлядки под шкафом бобины и слушал…

Он ринулся в комнату, отмотал запись и с замиранием сердца, вслушиваясь в звуки за входной дверью, включил воспроизведение.

Из колонки раздался взволнованный детский, его собственный голос, — сначала дрожащий, но с каждым словом этот голос креп, набирал силу и уверенность… Запись закончилась и его рука уже потянулась, чтобы нажать кнопку «Стоп», когда колонка поперхнулась, послышался треск, и к своему удивлению он услышал странный, незнакомый, но вместе с тем будто бы не раз слышанный им мужской баритон:

— Я тебя слышу, — сказал мужчина, явно волнуясь. — Я тебя слышу. Ты не один. Я с тобой, здесь…

Витя отпрянул от магнитофона — так неожиданно прозвучал незнакомец. Он знал эту бобину очень хорошо, прежде чем записывать на нее что‑либо, он десять раз переслушал ее шипящую тишину, чтобы не дай бог не стереть новой записью папин голос или что‑нибудь важное. Он был уверен, что никакого голоса там и в помине не было.

— Что же это? — прошептал Витя, дрожа от испуга. — Неужели… неужели его кто‑то услышал? Неужели сигналы из этого микрофона не просто записываются на пленку, но еще и транслируются куда‑то далеко‑далеко?

Есть только один способ это проверить, — подумал он, протягивая дрожащую руку к красной кнопке «Запись».

На первом этаже подъезда хлопнула входная дверь, по лестнице застучали каблучки — это была мама. Он узнал бы ее поступь из тысячи других шагов.

— Быстрее, быстрее! — опрокинув кружку с водой, он нажал на кнопку записи. Нужно еще успеть собрать магнитофон и спрятать его в шкаф!

Трясущимися руками он придвинул микрофон.

— Ты кто? — Витя едва сдерживал дрожь в голосе. — Ты кто? Ты меня слышишь? Ты меня правда слышишь?

В замочной скважине провернулся ключ. Верхний замок. Потом нижний. У него есть секунд пятнадцать‑двадцать.

Витя остановил запись, вытянул шнур питания из розетки, нацепил крышку на корпус магнитофона и кряхтя, стащил его со стола. Аппарат отказывался влезать в шкаф, цепляясь то за мамин плащ, то за одеяло на дне, то за постельное белье. С громадным трудом он запихнул его внутрь в тот самый момент, когда дверь отворилась и мама с порога сразу же позвала его:

— Витя! Вить! Ты дома?

Запыхавшись, он перевел дыхание и откликнулся:

— Дома, мам… сейчас…

Кое‑как задвинув дверцу шкафа, он схватил свою майку и промокнул разлитую по столу воду. Не должна заметить.

— Ну, где ты там? Иди возьми сетку, тяжело…

Витя побежал в прихожую, обнял маму, взял сетку с продуктами и понес на кухню.

— Как день прошел? — спросила мама. — А почему ты не на улице? — удивилась она. — Максим гуляет, спрашивал, где ты…

— Я… — судорожно соображая, подал он голос из кухни. — Я… зачитался…

— Так я и думала, — сказала она. — Жюль Верн?

— Ага!

— Слишком много ты читаешь. Смотри, делай перерывы, а то зрение сядет. Иди, в мяч с ребятами поиграй.

— Да, мам, иду!

Он разгрузил сетку, выскочил из кухни, натянул кеды и чмокнул ее в щеку.

— Я люблю тебя, мамочка!

— Я тебя тоже люблю, сын. — Она серьезно посмотрела на него, и в ее глазах он прочитал и печаль и благодарность и… что‑то еще. Что‑то неуловимо важное.

* * *

Кажется… не заметила… — подумал он, глядя на огромный шкаф, освещенный яркими лучами утреннего солнца. Мама уходила на работу к девяти — в шкафу висели ее платья, и она, конечно же, выбирала одно из них, пока он спал. На кухонном столе Витя нашел записку: «Завтрак на столе, много не читай, сходи погуляй и обязательно напиши письмо бабушке. Целую, мама».

Но Витя даже не взглянул на приготовленный завтрак — вареное яйцо, сосиску и два кусочка прожаренного с маслом хлеба.

Весь день! — подумал он. — У меня есть весь день, чтобы…

Мигом подскочил он к заветному шкафу, распахнул дверцы… и сердце его замерло. Магнитофона не было на месте.

Шкаф был таким большим, что, возможно… он просто его не заметил. Обшарив всю нижнюю полку, Витя почувствовал, как на глаза навернулись слезы.

— Нет, не может быть… — вырывалось у него. — Мама все‑таки заметила… она… она как‑то сказала, что нужно сдать магнитофон в комиссионку…

От ужаса Витя почувствовал тупую ноющую боль, разлившуюся по всему животу — кортизол, гормон стресса сковал его волю, в мгновение ока превратив в беспомощного маленького мальчика.

Размазывая слезы, он заглянул во все углы небольшой двухкомнатной квартиры — отодвинул шторы, проверил подоконники, пошарил в чулане, заглянул в санузел и даже нырнул под кровать. Пусто! Бобины, которые он складывал в нижний ящик шкафа, тоже пропали. Та самая бобина, на которой он услышал странный голос — исчезла.

Почувствовав какое‑то странное опустошение, будто бы его предали, Витя напялил тапки и вышел на лестничную клетку.

— Только бы она была дома… только бы она была дома, — повторял он как заклинание.

— Витя? Что случилось? — Тетя Оля, открывшая дверь, всплеснула руками.

Он едва не разрыдался на пороге.

— Тетя Оля! Можно… можно мне позвонить… маме?

— Господи… что случилось?

Она посторонилась, впуская его в квартиру.

От слез он практически ничего не видел — только желтый корпус телефона, диск и трубку.

Он набрал номер.

Мама работала экономистом в прачечном комбинате и в отделе телефон был только у начальника.

— Прачечный комбинат, Косенков слушает.

От волнения Витя забыл, что нужно сказать и кого позвать.

— Алло, — повторил требовательный мужской голос. — Говорите!

Заикаясь, Витя выпалил:

— А Марию Павловну можно позвать? — сердце его, казалось, выскочит из груди.

— Маша… — услышал он в трубке. — А где Маша?

— Так она репетирует в актовом зале на день легкой промышленности… — послышался голос издалека.

У него отлегло от сердца. Значит, скорее всего, не комиссионка… но…

— Молодой человек, ее сейчас нет. Может, что‑то передать?

Витя опустил трубку. Ноги его стали ватными. Единственная бобина — если он не успеет, голос, тот самый голос… возможно, он больше никогда не услышит его.

— Тетя Оля, — взмолился он. — Вы не дадите мне три копейки на трамвай?

— Господи, Витенька, да что ж случилось то?

Не дождавшись ответа, она похлопала по карманам, выудила откуда‑то монетку и протянула ему.

— Спасибо! — крикнул Витя и выскочил за дверь. Он даже не подумал, что нужно закрыть дверь в квартиру.

* * *

— Маша, спасибо за магнитофон! Ты нас очень выручила! — Петр Евгеньевич, заместитель начальника экономического отдела с уважением взглянул на аппарат, стоящий у сцены актового зала. — Мощная вещь! — он попробовал приподнять его и охнул. — Какой тяжелый! Как ты его дотащила?

Мария лишь пожала плечами.

— А микрофон захватила?

Она кивнула.

— Тогда… если готовы… приступим? Все взяли свои слова?

Чертыхаясь, он установил магнитофон на стол, подключил его к сети, воткнул микрофон.

— Андрей Михалыч, вы первый.

Пожилой мужчина кивнул, достал лист бумаги с напечатанной речью, подошел к столу и взял микрофон в руки. Он заметно волновался, лист слегка дрожал.

* * *

Витя едва втиснулся в трамвай.

— Проходите, проходите в салон, — слышалось отовсюду. — Подвиньтесь!

Он отсчитывал остановки на память. Выходить на десятую. На цифре девять он понял, что не сможет пробиться к дверям. Толпа стояла плотной стеной.

— Пропустите. — воздуха не хватало и его голос никто не услышал. Трамвай громыхал по мостовой. На прачечном комбинате обычно никто не выходил. Все ехали до площади.

* * *

— Включай.

Клацнула кнопка записи.

— Включил, начинайте.

— Товарищи! Разрешите от лица экономического отдела прачечного комбината поздравить вас с днем работника легкой промышленнос… — мужчина вдруг закашлялся.

— Стой, стой, — раздался голос. — Дайте воды.

* * *

Маленькими ручонками он изо всех сил начал раздвигать стоящих перед ним людей. Кто‑то недовольно ворчал, некоторые все же уступали путь, другие как стояли, так и продолжали стоять.

— Пропустите, пропустите! Мне сейчас выходить…

Трамвай остановился, двери с трудом открылись, а до выхода ему оставалось еще метра два.

— Пропустите, — раздался твердый и уверенный голос. — Пропустите человека.

Толпа разошлась и его вытянуло из трамвая на свежий воздух. Витя оглянулся, чтобы поблагодарить своего спасителя, но двери уже закрылись.

Опрометью он кинулся к дверям прачечного комбината.

* * *

— Так. Дубль два. Андрей Михалыч, вы готовы? Постарайтесь.

Мужчина кивнул.

— Включайте запись.

В этот миг дверь в актовый зал распахнулась и, сопровождаемый криками «Стой! Туда нельзя!» в помещение буквально влетел растрепанный мальчик.

Увидев на сцене мужчину с микрофоном в руках и стоящий подле него большой магнитофон, парнишка издал судорожный вопль и ринулся вперед.

В этот момент в дверях актового зала показался красный от злости вахтер.

— Сто‑ой! — заорал мужчина, — кому сказал, сто‑о‑ой!

— Витя? — только и смогла вымолвить потрясенная Мария. — Что ты здесь делаешь?

А Петр Евгеньевич, тем временем, по инерции нажал кнопку записи.

* * *

2010 год

Виктор спал эту ночь плохо.

Сначала ему снилось, будто он едет в каком‑то переполненном трамвае и люди вокруг него стоят сплошной стеной. Он знал, что скоро нужно выходить, но угрюмые лица не оставляли ни единого шанса покинуть салон. От бессилия им овладела дикая ярость — поднявшись на цыпочки и собравшись с духом, он крикнул: «Пропустите! Пропустите человека!»

Ему показалось, что толпа расступилась и выпустила его.

Он проснулся в мокрой от пота постели, потом долго лежал, вслушиваясь в ночные звуки и снова уснул — на этот раз крепко.

Когда он проснулся в следующий раз, комнату уже залило солнце.

Виктор вскочил по привычке — почувствовав, что пропустил утреннюю тюремную проверку, но повернув голову и увидев красный шкаф, улыбнулся.

Потом он вспомнил вечер и нахмурился.

Какой‑то мальчонка ответил ему? Или показалось?

Виктор достал магнитофон, подсоединил к сети, отмотал бобину в самое начало и, задумавшись на мгновение, включил запись.

— Товарищи! Разрешите от лица экономического отдела прачечного комбината поздравить вас с днем работника легкой промышленнос…

Хриплая старческая речь прервалась затяжным кашлем. А потом все стихло.

Глава 3

2010 год

— Черт! Черт! — Виктор в сердцах стукнул по крышке магнитофона и тот, издав странный звук, остановил воспроизведение. — Что еще за экономический отдел? Кто это⁇

Он обхватил голову руками.

«Что я наделал?» — предательская мысль холодком пробежала по позвоночнику.

Дрожащими руками он нажал кнопку перемотки.

Магнитофон задумался на мгновение, потом пленка пришла в движение и почти заполненная правая бобина начала быстро опустошаться.

Виктор сел на табуретку возле стола и, глядя, как вращается механизм, как струится тонкая трепещущая линия пленки, задумался.

Почему он ничего не помнит? Почти никаких воспоминаний о том периоде жизни у него не осталось и уж точно не помнит, чтобы слушал голос какого‑то странного мужчины. Такое воспоминание должны было врезаться ему в память — но ничего, ни единого проблеска, обрывка, каких‑то то косвенных свидетельств… не осталось ничего.

Он пожал плечами, сходил на кухню, приготовил кофе и бутерброд. За окном уже вовсю занялся день — солнечный и прекрасный. Сквозь раскрытую форточку комнату наполнял пьянящий аромат свободы. Весна кружила голову и Виктору хотелось восполнить все те годы, которые он провел в заточении. Восполнить с лихвой.

Он достал телефон, ввел запрос в поисковую систему и уже через час стоял у невзрачной двери обычной хрущевки, в какой жил и сам. Пожалуй, этот дом был даже старше — на обшарпанных стенах едва можно было различить зеленую краску. Побелка чернела от подпалин и нецензурных надписей.

«Слава КПСС!» — прочитал он огромный красный девиз и удивился. Кому это надо в двадцать первом веке, — подумал он.

Дверь долго не открывали. Черный дерматин обивки местами был порезан и из него торчали желтовато‑серые хлопья синтепона, похожий на жир какого‑то тюленя или кита.

Он позвонил еще раз, потом третий и хотел было уходить, как за дверью послышались шаркающие шаги, брякнула цепочка, проскрежетал замок и дверь приоткрылась буквально на один миллиметр.

— Яков Абрамович? — спросил Виктор. — Я звонил по поводу сеанса вам звонил. Виктор.

— Виктор? — женский старческий голос повторил его имя. — Мы никого не ждем. Уходите!

Он уже повернулся, когда дверь неожиданно распахнулась и позади него раздался удивительно энергичный и приятный голос.

— Софочка, я же тебе говорил, что ко мне иногда приходят люди. А ты забыла… Ну ничего. Ничего. Давай, я встречу гостя сам.

— Гостя? У нас гости? Но мы же не…

— Софочка… я сам… Молодой человек. Виктор, прошу вас, — Виктор повернулся и увидел худого жилистого старика с очень живым и даже молодым лицом. — Извините пожалуйста за ожидание. У нас тут…

Виктор улыбнулся. Из квартиры тянуло хорошим кофе и пирожками.

— Не стоит, — прервал его Виктор. — Все нормально. Здравствуйте!

— Добрый день, молодой человек. — Старик быстрым профессиональным взглядом оглядел его с ног до головы — другой мог бы и не догадаться, но от внимания Виктора это не укрылось.

— Прошу, проходите, — пожилой человек жестом пригласил его в квартиру. — Пожалуйста, в мой кабинет. Нет, нет, не разувайтесь, прошу вас.

Виктор быстро скинул кроссовки и прошел в направлении жеста.

Скромная, уютно обставленная квартира, со старой, еще времен СССР мебелью, ковром на стене и даже небольшим бронзовым бюстом Ленина на секции, заставленной хрусталем.

В кабинете, который, собственно был просто отдельной комнатой, стоял большой стол, потертое кресло, такая же старая кушетка и огромный книжный шкаф во всю стену. От количества книг на его полках Виктор открыл рот.

— Да… молодой человек… небольшая библиотека… моя гордость… — старик обвел взглядом шкаф, пестревший корешками книг. — Ну‑с… что привело вас ко мне? — Он указал жестом на кушетку и Виктор присел на краешек. Ему было неловко. Он впервые был на приеме у психотерапевта и ему казалось, что, рассказав хоть что‑то о себе, о своем прошлом, он тут же станет слабым и даже немощным. Каждый человек по выходе из этого дома будет показывать на него пальцами, а не дай бог, снова оказаться в местах не столь отдаленных…

— Даже не знаю… с чего начать…

— С самого начала, — сказала мягко старик. — У меня много времени, вы единственный мой пациент.

Виктор откашлялся. Он чувствовал, как сердце трепыхается в его груди. Бьет гулко и сильно. Давно он так не волновался.

— Я не могу вспомнить свое прошлое. Но точно знаю, что оно было.

Старик помолчал немного, глаза будто покрылись едва заметной дымкой.

— У всех оно было… таковы особенности памяти. Некоторые события, особенно травмирующие, неприятные, сознание скрывает от нас.

— А если это было очень важное событие — о каких говорят, что такое невозможно забыть?

Старик кивнул, будто понимая, о чем идет речь.

— О таком забывают в первую очередь.

— Даже если это было очень очень важно для меня тогдашнего?

— Именно поэтому.

Занавески на окнах кабинета шевелились от легкого сквозняка, расслабляющий голос доктора убаюкивал.

— В моем детстве случилось одно событие. И теперь, как ни стараюсь, я ничего не могу об этом вспомнить. Но мне очень нужно. Скажите, это возможно?

Старик покачал головой.

— Зависит от степени травмы. Иногда реальность забывается или подменяется придуманным событием настолько, что даже близкие не могут разубедить пациента, что это было или, наоборот, не было.

— В объявлении написано…

— Молодой человек… вы отдаете себе отчет, что после того, как вы вспомните, ваша жизнь уже никогда не будет прежней? Вы точно этого хотите? Я спрошу вас об этом еще десять раз, потому что…

— Да, — твердо сказал Виктор. — Мне нужно это знать.

— Хорошо, — неожиданно быстро уступил доктор. — Ложитесь на кушетку. Расслабьтесь. Закройте глаза. Руки вытяните вдоль тела. Я буду задавать вам простые вопросы касательно времени, которые вы хотите вспомнить. Отвечайте не задумываясь. Если вам станет некомфортно или страшно, просто скажите мне об этом и мы тут же закончим сеанс. Вы меня поняли?

— Да. Я все понял.

— Что ж… — доктор задвинул штору и в комнате воцарился полумрак. — Если вы готовы, то давайте начнем. Скажите, какой сейчас год?

— Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый.

* * *

1984 год

— Ах, ты паразит! — мужчина ринулся вслед за юрким мальчуганом, но куда ему! Весь актовый зал, мужчины и женщины, затаив дыхание, следили за погоней. Даже мама Вити не могла пошевелится — настолько быстрым и неожиданным было происшествие.

Тем временем Витя прошмыгнул по наклонному полу актового зала. Звуки его быстрых шагов утопали в красной дорожке. Увидев цель, он помчался словно метеор.

Тем временем, человек на сцене перед микрофоном всмотрелся в лист бумаги, который держал перед глазами. Нужно постараться, твердил Андрей Михайлович про себя. А то товарищи не поймут. Он снова откашлялся, глянул на стоящего к нему лицом Петра Евгеньевича, не подозревающего о приближающейся опасности, и кивнул. Кнопка записи клацнула в третий раз.

— Товарищи! Разрешите от лица экономического отдела прачечного комбината поздравить вас с днем работника легкой промышленности…

Подлетевший к столу мальчик одним движением выдернул питающий шнур магнитофона.

В актовом зале повисла мертвая тишина.

Даже вахтер, не добежавший еще и до середины зала, остановился.

— Витя… — выдохнула мама.

— Чей это ребенок? — наконец строго спросил Петр Евгеньевич.

— Мой, — Маша покачала головой. — Витя, что ты делаешь? У нас репетиция. Ты же…

— Мальчик, что ты делаешь? — От изумления у зам начальника отдела глаза вылезли на лоб.

Витя подошел к магнитофону, аккуратно снял обе бобины, затем достал небольшую матерчатую сумку и положил их туда.

— Это папин магнитофон, — сказал он, повернувшись к Петру Евгеньевичу. — Понятно? И он никому не разрешал им пользоваться.

С этими словами мальчик развернулся и под взглядами ничего не понимающих сотрудников отдела, направился к выходу.

Вахтер было поднял руку, чтобы остановить его, но Петр Евгеньевич подал знак рукой — пропусти.

* * *

Вечером Витя лежал на кровати, понимая, что ему грозит небывалая взбучка. Внутренне он приготовился к этому и понимал, что скорее всего, получит по заслугам, однако, когда мама пришла, ничего не произошло. Она прошла в его комнату, поставила магнитофон у стола и тяжело вздохнула.

Потом она присела у изголовья, погладила его по голове и сказала:

— Извини меня. Я сделала это, не посоветовавшись с тобой. Я не знала, что это так важно для тебя… — она опустила голову и, кажется, заплакала.

Витя приподнялся и обнял мать.

— Все хорошо, — сказал он тихо. — Мамочка, теперь все хорошо.

— Правда? — Она посмотрела в его серые глаза и удивилась, до чего он похож на отца.

— Да.

— Ты на меня не сердишься?

— Нет, мамочка. Не сержусь. Просто я так скучаю по папе. А здесь… — Витя покосился на стол, где лежала сумка с бобинами. — Здесь мы записали его голос, когда он уезжал.

Маша посмотрела на сына.

— Голос папы? Почему ты ничего не говорил мне?

Витя похолодел. Если она услышит голос незнакомого мужчины, то… как он объяснит ей это?

— Не знаю, — сказал он быстро. — Завтра нужно послушать. Может быть, я не успел и вы все стерли.

— Ты дашь мне послушать?

— Если что‑то осталось…

Мама поцеловала его и поднялась с кровати.

— Папа бы тобой гордился, — сказала она. — Хоть меня и лишили премии за твою выходку, все наши мужики были в шоке. Храбрый парень растет, сказали.

— Мам…

— Да, сынок.

— А… если бы ты могла изменить будущее, чтобы ты сделала?

Маша покачала головой.

— Я бы хотела, чтобы ты был счастлив, — сказала она. — Спокойной ночи, сын.

Глава 4

2010 год

— Боюсь… — маленький сухонький доктор снял очки, вытер рукавом халата вспотевший лоб и покачал головой: — … боюсь, молодой человек, гипноз на вас не действует.

Виктор привстал с кушетки. Голова у него закружилась и он тут же осел, если не сказать — рухнул назад на твердый коричневый дермантин.

— Что? — спросил он доктора. — Что вы сказали? — В голове у него шумело, то и дело в мозгу проносились странные туманные образы, среди которых он различал давно забытые черты отца, испуганное лицо соседки, какие‑то коридоры, яркий свет, бьющий прямо в лицо и… это лицо, лицо, лицо…

Виктор опустил ноги на пол, обхватил голову руками и застонал.

— Помилуйте, голубчик… — взмолился доктор, — я, к сожалению, не невролог, а у вас явно функциональное расстройство… возможно, вы где‑то сильно ударились и теперь вас мучают эти головные боли. Что же вы мне сразу не сказали… в таком случае гипноз вам противопоказан и, прямо скажу… даже опасен. В каком‑то смысле не исключена возможность, что в ходе такого гипноза вы можете подменить свою личность вымышленной, придуманной… и что тогда делать? — старый врач вздохнул, медленно снял белый халат и повесил его на спинку вытертого до блеска кожаного кресла.

— То есть… по‑вашему, я все это выдумал? Так, что ли?

— Ну зачем же — все? Реальность смешалась с фантазией и теперь сложно их разъединить, сложно понять, где вымысел, а где реальность, — миролюбиво ответил доктор.

В комнату кто‑то тихонько постучал.

— Софочка, это ты? Мы уже заканчиваем.

— Яша, у вас все хорошо? Я слышала голоса…

— Да, все замечательно, через пять минут я выйду.

Шаги за дверью удалились.

Виктор взглянул на доктора.

— Я хочу повторить. Я хочу повторить сеанс.

— Это невозможно. — Теперь уже голос доктора был жестким и даже немного злым.

Виктор сжал кулаки.

— Назовите цену.

— Молодой человек. Дело не в цене. А в том, что вы можете буквально сойти с ума, можете умереть на этой кушетке, вы меня понимаете?

— Лучше уж я умру, чем буду жить как химера, не в силах отличить правду от лжи, сон от яви…

— Но вы же что‑то видели сейчас? Попробуйте разобраться… а голоса, мы все их слышим, поверье опытному психологу… я работал на войне, в горячих точках… — Яков Абрамович снял с полки черно‑белую фотографию в тонкой рамочке, всмотрелся в нее, потом вернул обратно на место. — Хотите историю? — Он посмотрел на дверь, видимо, вспомнив обещание, данное жене, потом махнул рукой. — Был у меня в Афгане один друг… мы познакомились… да, в общем‑то нет, мы не знакомились, это судьба так распорядилась — я оперировал тяжелораненого бойца, пытался спасти ему ногу, когда начался жесткий обстрел, и на кишлак, где мы обосновались, пошла волной атака моджахедов. Все бы ничего, командир вызвал вертушки, не первый раз это случалось. Раненых должны были вывезти, потому что такие операции в полевых условиях проводить нельзя, просто нет условий. Но я понимал, что боец просто не выдержит.

Было очень жарко. Настолько жарко, что с меня лил даже не пот, а потоки жидкости и в голове все перемешалось — выстрелы, взрывы, пыль, оглушающий рев, эти гортанные крики и среди них голоса наших, которые я будто бы узнавал, различая даже кто это кричит. Мне нужно было сшить разорванную артерию, иначе ногу через пару часов пришлось бы отнять… представляете, как это сложно в таких условиях⁈

Виктор отнял руки от головы и завороженно слушал. Перед его глазами, чуть ли не касаясь верхушек глинобитных домиков — саманов, пронесся вертолет и выпустил ракету. Он увидел дом, низенький, серый, даже скорее — глиняный сарай с маленьким окошком, увидел, как к этому сараю подбегает человек в черной жилетке и чалме на голове — в его руках был автомат. Не забегая внутрь, этот человек кидает в окошко гранату и тут же исчезает за стеной.

— Понимаете? Я вижу, как она катится прямо под мои ноги, крутится вокруг своей оси, словно бешеная юла, а я держу в руках иглу и зажим и не могу отпустить, ты понимаешь? Если отпущу зажим, то все, конец!

И что важнее, как вы думаете?

Виктор опустил взгляд и увидел перед собой, прямо на полу ту самую гранату — она бесшумно вертелась меж его кроссовок и он завороженно смотрел на этот смертельный танец.

— Что же было потом? — спросил Виктор пересохшими губами. Тело его одеревенело, он буквально не мог пошевелиться. Только лишь сердце гулко стучало в его стесненной груди.

— Дальше? — доктор снова посмотрел на дверь, будто бы опасаясь, что с той стороны его могут услышать. — Дальше случилось нечто странное… о чем я до сих пор предпочитал помалкивать. Раньше за такое сразу комиссовали и отправляли на курсы лечения галоперидолом. Теперь‑то конечно, с такой историей прямая дорога на Рен‑ТВ… — он замялся. Было видно, что история не дает ему покоя и он давно хочет освободится от ее чар, да только вот, судья по всему, выговориться было некому. — Не поймите меня превратно, будто бы я каждому встречному только и рассказываю это… просто после вашего сеанса и того, что я услышал… мне показалось…

— Теперь я всему поверю… — тихо сказал Виктор, глядя в пол, где не прекращая и даже ускоряясь, продолжала вертеться смертоносная граната.

Звук от ее вращения, от ее трения о пол был настолько ужасным, настолько гнетущим, скребущим за душу, что Виктору хотелось ее пнуть, чтобы отбросить подальше — вон из комнаты, в ту дверь из‑за которой пару минут назад донесся голос супруги доктора.

— Ровно за сутки до случившегося мне приснился сон, — продолжил доктор задумчивым голосом. Глаза его затуманились, он словно смотрел в прошлое, выбирая оттуда по крупицам давно минувшие часы, минуты и секунды и перенося их в настоящее. — Будто я стою над раненым бойцом, пытаясь перевязать разорванную артерию. В этот момент начинается бой — духи как всегда нападают неожиданно, в самый неподходящий момент. Я продолжаю операцию, потому что медлить нельзя. Разведгруппа, в которую входил боец, наткнулась на засаду и была уничтожена. Он остался один. Отстреливаясь, получил тяжелое ранение в ногу — но все же какими‑то неимоверными усилиями ему удалось доползти до кишлака, где мы базировались и предупредить командира. К сожалению, нам не дали времени на передышку и перегруппировку. Через двадцать минут, как он пришел, духи взяли кишлак в плотное кольцо. У нас не было ни единого шанса. Вертушки нужно было вызвать заранее, чтобы они успели долететь. Теперь было уже поздно.

— Господи, — прошептал Виктор. — Вам все это приснилось и вы ничего…

Доктор саркастически скривился.

— И… вы знали, что будет дальше? Что будет эта граната?

— Да. У меня уже раньше случались такие провидческие сны. Когда работаешь в постоянной опасности, все чувства многократно обостряются. В самых напряженных ситуациях, когда жизнь висит на волоске — время сильно замедляется, даже останавливается и тогда… тогда и становится понятно…

— Что? Что понятно?

— Что все это уже было… было, и не раз. И каждый раз, проживая эту ситуацию, я словно бы заново задаю себе вопрос — почему я поступил так, а не иначе? Почему не бросил иглу и зажим и продолжал операцию. Почему не выскочил за дверь или, на худой конец, за угол этой кибитки.

— Почему же? Почему⁈ — не в силах сдержаться повысил голос Виктор.

Яков Абрамович покачал головой.

— Этот парень… которому я делал операцию, он был в сознании. Он тоже все видел. Когда граната влетела в комнату, он скрежетал зубами от боли — но был в сознании и ясном уме. Наверное, он понял, что сейчас кибитка взлетит на воздух и у нас нет никаких шансов. Он посмотрел прямо мне в глаза и дальше я уже плохо соображал. Боец скатился с кушетки накрыл своим телом эту гранату. Раздался глухой взрыв, его подбросило, ударная волна прокатилась по помещению, осколком мне резануло ногу, но я остался жив.

Доктор замолчал. Виктор видел, как тяжело подымаются и опускаются его плечи.

— Я кинулся к нему, чтобы оказать помощь, но помощь была уже не нужна. Он спас мне жизнь ценою своей.

— Вы… знали об этом? Вы видели это во сне?

— Да…

— И… и… если бы вам выдался шанс все исправить, вы…

— Не знаю. Я бы продолжал оперировать, даже если бы на меня упала атомная бомба…. Боец умер у меня на руках. Но… — Яков Абрамович встрепенулся. Уже перед самой смертью он, едва дыша… сказал, что кто‑то придет. Кто‑то, чей рассказ меня не оставит равнодушным. Когда‑нибудь обязательно придет. И я должен буду помочь этому человеку. Во что бы то ни стало. Потому что от этого зависят наши жизни.

Виктор поднял голову и посмотрел на старого доктора, потом поднялся с кушетки, подошел к книжному шкафу и всмотрелся в старую выцветшую цветную фотографию, сделанную на Полароид. Рядом с высоким импозантным мужчиной, в котором, несомненно, можно было узнать доктора Якова Абрамовича, стоял коренастый плотный молодой человек с автоматом и пулеметными лентами. На его лице с широкой располагающей улыбкой выделялись большие, чуть грустные глаза.

— Папа, — сказал Виктор шепотом. — Но… как?

Доктор повернулся к нему и сказал уже твердым, не терпящим возражения голосом:

— Он сказал, вы знаете, что делать.

Глава 5

2010 год

— Что же я могу сделать? — простонал Виктор, обхватив голову руками. — Я и со своей‑то жизнью ничего поделать не могу… а тут… — он сидел на кушетке, чуть заметно покачиваясь из стороны в сторону. В голове всплывали лагерные картины, серые, безысходные, наполненные болью, разочарованием и мучительным чувством вины — вины перед отцом, героем, отдавшим жизнь за Родину в той далекой войне. А что он? Так бездарно, так…

Доктор неслышно подошел и мягко положил руку на его плечо.

— Не нужно, — сказал он спокойным и каким‑то очень добрым голосом. — Не нужно себя корить. Вы ни в чем не виноваты. Это жизнь. Я бы на вашем месте поступил бы точно также.

— Да что вы знаете? — в сердцах выпалил Виктор. Горячие слезы текли из его глаз и падали на джинсы — стыд вдруг исчез из он рыдал, совершенно не стесняясь и не сдерживаясь.

— Все. Я все знаю, — так же мягко сказал доктор. — Вы же сами мне только что рассказали.

Виктор поднял голову и изумленно посмотрел на старика.

— Вы же сказали, гипноз на меня не действует и ничего не получится.

Доктор пожал плечами.

— То, что случилось недавно, вы очень хорошо помните и рассказали мне чуть ли не дословно: как защищали девушку, как на вас повесили нанесение тяжких телесных повреждений, приведших к смерти. Рассказали про суд, про то, как вас предала девушка, которую вы защищали. Про срок и этап, про колонию, как вам удалось там выжить в последние семь лет… — доктор сделал паузу, потом присел рядом с Виктором на кушетку. — Про маму, которая ждала вас и не встретила… как потом пересмотрели приговор по новым обстоятельствам и как вас выпустили… про найденные магнитофонные плёнки в шкафу и голос, который вы услышали…

Но вы просили пойти еще дальше, вы просили узнать, почему тот мальчик, которым вы были — ничего не помнит. Почему в вашей памяти не осталось и следа от тех событий, будто их и вовсе не было.

Виктор повернулся и посмотрел на доктора. Сердце учащенно билось, будто бы человек, сидящий рядом, подошел к той самой черте, за которой простиралась его Terra Incognita — пропасть, черная и бездонная, но — отнюдь не пустая. Виктор нутром чувствовал, что там, за этой чертой кто‑то есть — кто‑то смотрит на него долгим немигающим взглядом, и взгляд этот отнюдь не добрый. Монстр, спрятавшийся глубоко внутри пещеры поджидал его всякий день и всякий час, в любое мгновение — где бы Виктор не находился, чем бы не занимался, — тяжелое хриплое дыхание жуткого Цербера преследовало его неотступно. Он был на страже детской тайны, ее хранителем и вечным соглядатаем.

— Господи, — простонал Виктор. — Сколько же времени прошло?

Яков Абрамович взглянул на часы.

— Четыре часа тридцать семь минут. Признаться, я шокирован вашим рассказом. Но еще больше я шокирован тем, что… ваш отец… Леша… Алексей Петрович… я всегда думал, что это… простите, болевой шок, бред тяжело раненого человека — в таком состоянии люди чего только не говорят, особенно на войне. Да и в мирной жизни, когда я оперировал уже в нашей городской больнице, бывало так, что больной вдруг неизвестно по какой причине вдруг выходил из общей анестезии, иначе говоря, просыпался, и начинал говорить такое, что у бригады волосы вставали дыбом — часто совершенно на каких‑то странных языках или рассказывая вещи, которые явно с этим больным произойти не могли никак, хотя бы потому что он живет в двадцать первом веке, а говорит про век девятнадцатый… — доктор покачал головой. — Алексей же был в полном сознании, но… мне, как доктору, было понятно, что без срочной помощи, донорской крови, я не смогу долго его удерживать…

Он попросил хранить эту фотографию, которую вы увидели на полке. Хранить и ждать того дня, пока кто‑то не придет и не узнает его. Он сказал, что такой день обязательно настанет.

Виктор почувствовал, что мелкая дрожь пробирает его с головы до пят.

— Как? Как он мог знать об этом? — тихо спросил он. — И почему я все‑таки пришел? Почему к вам? Почему не к другому доктору?

Яков Абрамович едва заметно улыбнулся.

— Вы верите в судьбу? Звучит, конечно, глупо, антинаучно… но все же?

Виктор оглядел кабинет доктора долгим взглядом и мощнейшее чувство дежавю потрясло его — ведь он уже бывал здесь, в этом кабинете, рассказывал свою историю седовласому доктору, может быть не раз и не два — и кушетка и каждая деталь в этой маленькой, доверху набитой книгами комнатке была ему знакома — от старинного коричневого абажура под потолком, до выцветших обоев со странным геометрическим рисунком. Он мог поклясться, что видел этот рисунок не единожды — а много, много раз.

Доктор внимательно смотрел на него, ожидая ответ.

— Я не знаю… не знаю…

— Не вступившись за ту девушку, вы бы не попали в колонию… а не попав в колонию, не пришли бы ко мне…

— Так что?.. все предопределено?

Доктор посмотрел на свои руки, перевернул их ладонями вверх, будто бы собирался совершить намаз, но вместо этого указательным пальцем правой руки указал на длинную и глубокую бороздку на ладони.

— Линия жизни… видишь? Ее пересекает множество других линий и куда ты направишься — выбирать только тебе. У тебя всегда есть выбор. Разве сейчас, будь у тебя такая возможность, — теперь он смотрел на Виктора со всей серьезностью, — ты бы не помог той девушке? Зная, что тебе придется провести за решеткой долгих семь лет?

— Я бы поступил точно также, — тихо сказал Виктор. — Ни капли не жалею о том, что произошло.

— Ценой своей жизни твой отец спас большую часть отряда, успев за пятнадцать минут до нападения предупредить командира. Если бы у тебя была возможность…

Виктор похолодел. Он знал, что будет дальше. Он знал, какой вопрос задаст доктор.

— … если бы то мог, если бы существовал хоть малейший шанс его спасти, предупредить — ты бы сделал это?

Виктор покачал головой.

Доктор долго молчал, потом, словно очнувшись, встал с кушетки, прошел к столу и тихо сказал.

— На задней стороне фотографии есть надпись. Алексей сказал, что ты поймешь, о чем речь и сможешь сделать правильный выбор.

Он добавил, что верит в тебя. И…

Виктор посмотрел на доктора. В глазах старика стояли слезы.

— И… еще он просил передать, что… очень любит тебя.

* * *

В этот вечер Виктор долго не мог уснуть. Вернувшись от доктора, он достал магнитофон, поставил его на стол, воткнул вилку в розетку, затем аккуратно вытащил магнитофонную катушку из картонного пенала, защелкнул ее на вращающейся оси, дрожащими пальцами пропустил драгоценную пленку сквозь лентопротяжный механизм, рядом с аппаратом положил фотографию улыбающегося отца в выгоревшей до белизны форме, перевернул фото и в сотый раз прочитал размашистую надпись.

Палец потянулся к кнопке воспроизведения — но так и застыл.

Виктор не понимал, что происходит и как он должен поступить.

Он отступил от стола, выкурил сигарету, глядя в окно на двор — туда, где вместо вековых дубов появился вино‑водочный магазин, на заднюю стенку которого справлял нужду покачивающийся гражданин.

— Когда же что‑то пошло не так? — задал он вопрос самому себе. — Когда все начало рушиться?

Ответом ему был лишь звон стеклотары с торца магазина и громкие крики соседей, которых он не знал. Дом стал чужим — он чувствовал это, никого не осталось в нем из старых жильцов — одна тетя Оля, да и той сколько осталось…

«Ты можешь все исправить», — точил его внутренний голос. — «Это в твоей власти, ты знаешь, что нужно делать».

Виктор обернулся и посмотрел на спортивный календарь тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года. Классе в седьмом или восьмом ему стало интересно, что же это было за соревнование и кто в нем победил — оказалось, на фотографии был запечатлен момент чемпионата СССР в беге на пять тысяч метров и победителем в нем стал не тот бегун, что нравился ему больше остальных — под номером один, а другой, на которого он почти никогда не обращал внимания — Леонид Остапенко под номером тридцать четыре.

Эту острую несправедливость он воспринял чрезвычайно серьезно.

Придя домой из школы, где в справочнике по спортивным достижениям СССР, обнаруженном на скамейке в спортзале он и увидел фотографию и результаты того забега, Виктор долго вглядывался в лица спортсменов, пытаясь понять, как же так вышло, что спортсмен, бегущий на три шага впереди всех и всем своим видом показывающий, что он явный фаворит, оказался даже не в призерах? А тот парень, что шел чуть ли не в конце — стал победителем.

Ему хотелось быть там, присутствовать на соревновании, чтобы исправить эту вопиющую нелепость, допущенную Провидением — и, хотя это было невозможно, почему‑то он всегда знал, что где‑то есть лазейка, есть способ сообщить номеру один, что нельзя расслабляться на середине дистанции, серая лошадка под номером тридцать четыре только того и ждет и неожиданно для всех предпримет фантастическую попытку, которая обернётся золотой медалью и путевкой на чемпионат мира, тогда как карьера номера один именно с этого дня пойдет под откос — сначала он не сможет взять квалификацию на чемпионате РСФСР, потом попадет в аварию, начнет пить и сгинет в пучине времен.

Он долго смотрел на выцветшую фотографию, приклеенную к двери — уже взошла Луна и тени от деревьев серыми щупальцами неслышно колыхались и крались по потолку и стенам, причудливые образы прошлого, настоящего и будущего, сплетаясь воедино, громоздились в его голове, а время потеряло смысл, словно его и не было — остался лишь он и звучащий в голове отцовский голос: «Ты сможешь сделать правильный выбор».

Он сможет.

Теперь у него в этом не было сомнений.

* * *

1984 год

— Тетя Оля! — мальчик был чрезвычайно взволнован и женщина сразу поняла — что‑то неладно. Витя часто оставался дома один, Маша иногда просила приглядывать за ним, особенно после того как отец уехал выполнять интернациональный долг в далекий Афганистан.

— Витя? — она осмотрела его с головы до ног и, не обнаружив видимых повреждений, немного успокоилась. — Что случилось?

— Мне… мне нужно кое‑что вам сказать.

— Да? — она выглянула на лестничную клетку, отметив, что дверь в седьмую квартиру прикрыта и сказала: — Ну проходи, я как раз пирожки жарю. Будешь с молочком? С утра на рынок сбегала, купила парного.

Витя сглотнул — из кухни действительно доносились аппетитные запахи.

— Ну конечно будешь, чего я спрашиваю‑то? — тетя Оля подтолкнула его к кухне, а сама закрыла дверь в квартиру. Она быстра налила ему из трехлитровой банки большую кружку молока и подтолкнула тарелку с румяными пирожками. — Ешь! Потом расскажешь!

Однако Витя не набросился на пирожки, хотя и взял один. Было видно, что его что‑то гнетет.

— Тетя Оля, можно я вас кое‑что попрошу. Только вы… не говорите маме. Хорошо?

— Господи… — сказала она, едва не опрокинув банку с мукой. — Ну как скажешь, конечно!

— Поклянитесь!

Женщина оторопела. Она быстро взглянула на Витю, но не нашла в нем каких‑либо отклонений, вроде удара по голове или что‑то в этом роде.

— Ну… клянусь. Не скажу! — быстро сказала она.

Витя удовлетворенно кивнул.

— Тетя Оля, в субботу в Лужниках пройдет забег на пять тысяч метров — чемпионат СССР. Вы можете со мной сходить? Я… я накопил деньги на билеты, но мама не пойдет, она ненавидит спорт и скорее всего будет занята на работе.

— Забег? — она потрясла головой, будто бы пытаясь отогнать невидимую муху. — Когда это ты увлекся легкой атлетикой?

Витя пожал плечами.

— Мне она всегда нравилась, — соврал он, содрогнувшись при воспоминании о беге и тут же испугавшись, что тетя Оля заметит его замешательство.

— А что мы маме скажем? И почему ей не говорить? — тетя Оля выглядела растерянной — она не понимала, в чем подвох.

— Маме скажем, что пойдем в зоопарк или в кино.

— Хм… — она машинально взяла пирожок с печенью и яйцом и откусила кусочек, хотя есть не хотела. — Ну… не вижу проблем, кроме… почему бы маме не сказать….

— Вы поклялись, — напомнил Витя.

Тетя Оля положила пирожок назад в тарелку, из его откушенной части вывалился кусочек желтка и упал на расстеленную газету.

Она на мгновение задумалась, но не найдя, что возразить, ответила:

— Ну ладно. Забег так забег. Давай сходим, почему нет, — женщина чуть заметно улыбнулась. Нравился ей Витя, хороший, смышленый мальчик. Она всегда думала, то его ждет светлое будущее. А спорт и светлое будущее идут рука об руку — об этом она слышала как‑то по телевизору. Причин не верить обаятельному Николаю Озерову, сообщившему это сентенцию, у нее не было.

Получив согласие, Витя тут же расслабился и набросился на пирожки, словно его неделю не кормили. Он запивал их парным молоком и, не переставая, что‑то рассказывал — она не слышала, что именно, да это было и не важно.

Глава 6

2010 год

Спал он плохо, урывками. За стеной почти до утра громко играла странная музыка, которой он не понимал. Исполнитель с томными придыханиями беспрестанно повторял один и тот же куплет и одни и те же слова:

«Черный папин танк, папин танк…»

И Виктор хотел, буквально видел себя, идущего к сотрясающейся от басов квартире, чтобы унять разгулявшихся нарушителей покоя, но что‑то его останавливало. Может быть, страх сорваться, а может быть — и это было более вероятным, боязнь пропустить что‑то важное в этом безумном медитативном речитативе.

«Черный папин танк…», — шептал он в сотый, потом в тысячный раз. И наконец, где‑то между тысячью и двумя повторений веки его сомкнулись, огромная черная махина, до сих пор стоящая где‑то на окраине утонувшего в серой пыли кишлака сдвинулась с места — гигантская башня со скрежетам развернулась и он увидел мерцающую бездну дула, затянувшую его в свою холодную пустоту.

Наутро Виктор вскочил, совершенно опустошенный. Голова гудела. Он прислушался, но из квартиры за стеной не уловил ни звука.

Наскоро перекусив, он выпил мерзкий растворимый кофе три в одном, выкурил сигарету, поглядывая на похмеляющихся позади вино‑водочного магазина страдальцев — их трясущиеся руки и неровные, нервные движения вызывали в нем брезгливое, смешанное с какой‑то легкой жалостью чувство. Рабы привычки — смогут ли они когда‑нибудь взять себя в руки, смогут ли хотя бы попытаться исправить себя настоящего, а не прошедшего или будущего? Или их все устраивает?

Он встряхнул головой, будто отмахиваясь от ненужных и вздорных мыслей.

— Вперед, вперед! Сегодня важный день! — проговорил он, глянул на магнитофон, возвышающийся на столе. Ему вдруг захотелось включить его и прослушать запись — возможно, там появилось новое сообщение, однако он не стал этого делать.

Вместо этого Виктор надел кроссовки, старую джинсовую куртку «Монтана», которую носил после школы и в которую на удивление влез и вышел из квартиры.

Навстречу ему поднималась тетя Оля — старенькая и какая‑то ссохшаяся. Она несла небольшую сумку, но даже эта ноша была для нее тяжела.

Виктор почувствовал укол в сердце. Кажется, еще вчера или даже буквально несколько секунд назад пышная и румяная тетя Оля кормила его вкуснейшими пирожками с мясом, печенкой и капустой, от пирожков еще шел дым, а парное молоко, купленное на рынке за углом было теплым — оно пахло коровой с добрыми глазами… и вот… он лишь моргнул… одно мгновение…

* * *

1984 год

— Тетя Оля! — мальчик постучал в дверь, потом дотянулся до звонка и позвонил. — Тетя Оля, открывается, мы опаздываем!

За дверью послышались мягкие шаги.

— Иду, — раздался веселый голос, дверь распахнулась, а из квартиры потянуло какой‑то вкуснятиной.

Не сказать, что мама Вити плохо готовила, — наоборот, когда у нее было время, кажется, все у нее получалось отменно и Витя уплетал блюда за обе щеки. Но… тетя Оля, — та словно знала какую‑то особую тайну, кухня была ее волшебной мастерской по изготовлению невероятных запахов, вкусов и ароматов. Каждый раз, попадая сюда, Витя с широко открытыми глазами разглядывал многочисленные непонятные ему принадлежности для готовки, висящие, стоящие или лежащие здесь практически повсюду.

— Так, сначала перекусим, — безапелляционно заявила тетя Оля. — Ничего не хочу слышать, — сказала она в ответ на вялый протест мальчика. — Какой бег на голодный желудок, а?

Поглядывая на часы с надписью «Луч», стрелки которых, по его мнению, вращались слишком быстро, Витя принялся за пахучие голубцы со сметаной, потом за чай с румяными творожными пышками и очень скоро почувствовал, что доведись участвовать в соревнованиях лично ему, вряд ли он смог бы даже стартовать.

— Добавки? — поинтересовалась тетя Оля, надевая выходную кофту.

Витя едва вздохнул и с трудом покачал головой.

— Спасибо! — проговорил он, силясь улыбнуться. — Я больше не могу…

— Так мы не едем? — всплеснула она руками и посмотрела в окно. Мягкое утреннее солнце входило над городом. В отдалении громыхал трамвай. Николай Степанович, высокий, степенный мужчина, местный почтальон — неспеша разносил газеты и письма по подъездам. Она смотрела на него и думала, какой он умный и интересный мужчина — читает много интересных журналов и газет, непременно здоровается с ней, когда они сталкиваются в подъезде — и она слегка краснеет, хотя в утренней полутьме это совершенно незаметно. Она знает, что он одинок и его умные, слегка грустные глаза, как бы случайно встречаясь с ее взглядом, полны доброты и какой‑то затаенной нежности.

Принимая из его рук журнал «Работница», она приходит домой, прижимая глянцевые страницы к груди и долго сидит на кухне, вдыхая запах типографской краски и едва заметный, почти невесомый терпкий аромат одеколона «Саша».

Тетя Оля знает, что Витя выписывает журнал «Юный техник» и сегодня как раз он должен прийти.

— Кажется, Николай Степанович идет, — сказала она, стараясь, чтобы Витя не уловил нотки волнения в ее голосе. — Кажется, у тебя сегодня будет «Юный техник»!

Витя встрепенулся и вскочил со стула.

— Идем же, идем, тетя Оля, — вскрикнул он. — А то он положит журнал в ящик, а у меня ключа нет!

— Идем, юный техник, — засмеялась она и они вместе вышли из квартиры. Она замкнула дверь на ключ и они успели спуститься как раз в тот момент, когда почтальон, напевая шлягер новый шлягер Аллы Пугачевой «Айсберг», опускал газету «Правда» в ящик квартиры номер два.

— А я про всё на свете с тобою забываю… — негромко пел Николай Степанович, извлекая почту из большой сумки, когда увидел женщину с ребенком.

— Ольга Викторовна… — он осекся, перестал петь и неуклюже повернулся боком, зацепившись сумкой за ящики. — Здравствуйте! Кажется… — потом он увидел Витю и нашел выход из ситуации: — Витя! А для тебя есть кое‑что особенное!

— Юный техник! — воскликнул мальчик и Николай Степанович радостно закивал. Он достал небольшой журнал и протянул его Вите.

На желтой обложке был нарисован молодой ученый в костюме и круглых очках, из стены торчали многочисленные провода, идущие к компьютеру, а у ног ученого плыла золотая рыбка.

«Нейтрино — золотая рыбка микромира. Учёные надеются поймать ее в глубинках Байкала» — гласила надпись сверху.

— Как интересно… — медленно произнес Витя, разглядывая обложку. Он не видел, как взрослые, между которыми он случайно очутился, замерли, глядя друг на друга и как невидимые искры пробегали между ними, притягивая и одновременно отталкивая их друг от друга.

Он думал, что красивее женщины еще не видел в своей жизни и вряд ли увидит, она же думала, что судьба такая сложная штука — они могли бы сделать шаг навстречу другу другу, быть вместе, быть счастливыми, но никогда, никогда этого не сделают. Почему‑то не сделают. Она не знала, почему и была бессильна ответить на этот вопрос.

— Вам… газета… — тихо сказал он и протянул ей «Известия».

— А… «Работницы» нет? — так же тихо спросила она.

Николай Степанович тут же открыл сумку, полез в нее, потом выпрямился и ответил, словно извиняясь:

— Так… «Работница» в конце месяца…

— Точно… извините… — ответила тетя Оля, чувствуя себя до ужаса глупо.

— Тетя Оля! — вдруг вскричал мальчик, закрыв журнал. — Идем скорее! Мы же опаздываем!

— Куда же вы? — спросил почтальон, глядя на мальчика и женщину, с которой хотел побыть еще хотя бы минутку.

— Куда, куда… — Витя нетерпеливо потянул женщину к двери. — Чемпионат СССР по легкой атлетике! Нам нужно успеть!

— О‑о… — только и вымолвил Николай Степанович. — До стадиона на пятерке — прямой трамвай идет.

Тетя Оля качнула головой.

— Спасибо, Николай Степанович. Мы побежали.

— Бегите, — ответил он, едва подавив комок в горле. Как хотел бы он оказаться вместо мальчика — бежать вместе с ней за руку на стадион… Увы… это было невозможно…

Они успели как раз в тот момент, когда пятерка закрывала двери. Вагоновожатая снова открыла двери, подождала, пока они зайдут в пустой вагон. Тетя Оля опустила монетку в три копейки в аппарат, открутила талончик и они уселись, глядя в широкие чистые окна на проносящийся мимо утренний город. Улица выглядела свежо и опрятно, будто нарисованная.

По мере приближения остановки Витя чувствовал возрастающее волнение — ему не сиделось на месте, он то и дело вставал, всматривался в окошко, загибал пальцы, что‑то считая, доставал из кармана маленький свернутый листок в клеточку, быстро просматривал его и убирал назад в карман.

— Успеваем? — спросил он тетю Олю.

Та посмотрела на маленькие часики.

— Еще полчаса. Успеем!

Через две остановки они вышли и поспешили к кассам. Билеты стоили по пятьдесят копеек, школьникам — вполовину меньше. Попав, наконец, на территорию стадиона, Витя увидел спешащих занять места любителей легкой атлетики. Он быстро сориентировался и потянул женщину к выходам на трибуны.

Пока тетя Оля, попав в непривычное для себя место, озиралась — Витя обдумывал план. Собственно, обдумывать было нечего — он решил действовать по обстановке, но на всякий случай приготовился к тому, что все может пойти не так, как он задумал.

Вообще, всей этой затее, сказать по правде, он не слишком уж верил. Ну как такое возможно, — думал он ночью перед соревнованиями, что его фаворит придет в числе последних. Это никак невозможно, это попросту какой‑то розыгрыш.

Вновь и вновь он прокручивал запись на магнитофоне, пытаясь понять, кто же мог так над ним пошутить — и выходило, что только мама, так как больше в квартиру к ним никто не приходил и уж точно совсем никто, ни одноклассники, ни мамины подруги или знакомые, да что там, даже знакомые знакомых — абсолютно достоверно не увлекались легкой атлетикой и не стали бы тратить на нее свое время. В этом Витя был уверен даже больше, чем в том, что солнце встает на востоке.

Они заняли удобные места недалеко от старта, солнце находилось за их спинами, так что они сидели в тени козырька.

На беговой дорожке прохаживались судьи в белоснежных костюмах, чуть поодаль расположилась внушительная камера телевидения, рядом с которой скучал бородатый оператор.

Витя, конечно же, ожидал увидеть более внушительное, помпезное мероприятие — все же, чемпионат СССР в беге на пять тысяч метров. Хотя, может быть, это был не самый главный чемпионат — а какой‑то промежуточный, — он не успел это выяснить.

— Сколько еще? — нетерпеливо спросил он явно скучающую тетю Олю. Та пребывала в своих фантазиях об утренней встрече с Николаем Степановичем и ответила на сразу.

— Что? Что ты спросил, Витя?

— Время. Сколько еще осталось?

— Вон там, — она указала на левый край стадиона, — есть табло и на нем время.

— Точно! А я и не заметил. Тетя Оля, я быстренько в туалет сбегаю, хорошо?

Не ответив, она принялась было вставать, но мальчик быстро ее заверил:

— Нет, нет, лучше держите места. А то займут. У нас лучшие места!

Тетя Оля торопливо осмотрелась, пытаясь понять, чем же это они лучшие — с виду такие же как все, но Витя не дал ей сообразить и продолжил:

— Рядом с линией старта. Сейчас придут другие болельщики и нам бредится сесть на солнце.

Палящее солнце было для тетя Оли невыносимо — утренняя прохлада уже растаяла без следа и светило с каждой минутой делалось все жарче и жарче.

Подумав, она медленно опустилась на сиденье.

— Пожалуй, ты прав. Здесь хоть тенечек… — и почти сразу же спохватилась: — А ты знаешь, где тут туалет?

— Да, зайдешь туда и налево, — Витя показал на подтрибунное помещение, откуда то и дело выходили какие‑то люди в легких костюмах и немногочисленные болельщики.

— А… ну ладно. Только мигом. Одна нога тут…

— … другая там! — выпалил Витя и, ликуя, вскочил. Первый пункт плана прошел без сучка и задоринки. Оставалось еще два пункта и тут он понятия не имел, что выйдет.

Признаться, ему было страшновато. На всякий случай он даже взял с собой папин амулет — пулю на цепочке, которую тот привез в отпуск из армии, да забыл взять с собой.

Пуля слегка отягощала карман, зато придавала ему уверенности.

Он спустился в прохладный коридор под трибунами и в нерешительности остановился. Где искать раздевалки спортсменов? Он понятия не имел.

— Мальчик! — вдруг над самым ухом раздался голос, от которого Витя чуть не подпрыгнул. Он резко повернулся и обомлел. Перед ним стоял номер тридцать четыре — Леонид Остапенко! Среднего роста, неприметный, единственное, что отметил Витя — так это его мощные, как у тягловой лошади — икры ног.

У Вити помутилось в голове и он слегка покачнулся.

— Эй, — мужчина тронул его за плечо. — С тобой все нормально?

— Да… — едва проговорил мальчик. — Да… просто жарко.

— Это точно, — мрачно ответил спортсмен. — Я по жаре терпеть не могу бегать. Придется поднажать. Да… — спохватился он, подошел к автомату с газированной водой и кинул в него невесть откуда взявшуюся монетку. Полился газированный лимонад. Мужчина взял граненый стакан и протянул его Вите.

— Возьми, попей. Легче станет. А мне нельзя… иначе буду бежать и пердеть как паровоз!

«Так первым и придете!» — захотел крикнуть Витя, но вместо этого засмеялся и с благодарностью принял стакан. Лимонад и правда был очень вкусным, освежающим, с терпкими колючими пузырьками.

«А этот номер тридцать четыре не такой уж и плохой», — пришла ему мысль и сразу же захотелось рассказать бегуну о том, что поведал голос неизвестного мужчины из магнитофона: действительно, первые три тысячи восемьсот метров Леонид Остапенко будет довольно сильно сдавать, буквально плестись в аутсайдерах, но потом вдруг что‑то случится и он обойдет не только мастеров спорта, маячивших спереди, но и самого Илью Шарова, который выступал под номером один.

Витя открыл было рот, но спортсмен, не дожидаясь, пока мальчик допьет лимонад, трусцой побежал к выходу на старт.

Зрители в белых панамках уже нетерпеливо хлопали, всем хотелось, чтобы забег начался побыстрее, пока солнечный жар не заполнил чашу стадиона до краев.

Диктор на стадионе объявил о подготовке к старту и Витя вдруг почувствовал необъяснимое беспокойство, даже страх — странное чувство, которого он никогда раньше не испытывал. Будто бы кто‑то очень могущественный смотрит на него из темноты коридора, ожидая его действий, которые могут… могут изменить сам ход событий.

Витя думал об этом ночью, но тогда он решил, что ничего страшного не произойдет, — ведь он желает только самого лучшего, только добра.

Теперь же мысль о том, что последствия, к которым приведут его действия, могут быть очень серьёзными, даже больше — катастрофическими, буквально захлестнула его.

Он вспомнил про наспех прочитанную в трамвае статью про нейтрино, эти неуловимые частицы, которые могут быть обладать невероятными свойствами — в том числе, оказывать воздействие на ход времени и почувствовал как покрылся липкой испариной. Страх сковал его с головы до пят, волосы на голове, казалось, зашевелились, а руки покрылись гусиной кожей.

— Па‑ап! Папа, а кто сегодня выиграет? — звонкий девчачий голос вывел его из оцепенения. Он увидел как к автомату с газировкой подошел высокий мужчина в шортах и девочка лет десяти с красивым бантом — она была настолько красивой, что Витя открыл рот и тут же забыл про все свои страхи.

— А где стакан? — задал вопрос мужчина и Витя понял, что до сих пор не поставил стакан на место. Он покраснел, быстро подошел к автомату и быстро вернул его, несколько раз вдавив в помывочное устройство.

— Спасибо! — сказала мужчина и посмотрел на Витю. — А ты как думаешь, кто придет первым? — он пытливо уставился на мальчика, буравя его взглядом. Мужчина будто бы что‑то знал, или, по‑крайней мере, чувствовал.

Девочка заинтересованно повернула голову на мальчика. Ее прелестное личико было образцом юной прелести и очарования.

У Вити сковало язык, горло свело спазмом. Он смотрел на юное создание перед собой и не мог вымолвить ни слова.

— Он не знает, — беззаботно сказала девочка папе. — Откуда же он может знать, папа? Ведь соревнования еще не начались.

— А мне кажется, он знает, — ответил мужчина, запуская монетку в аппарат. — Любой, кто мало‑мальски следит за легкой атлетикой, может уверенно сказать, что первым сегодня прибежит Илья Шаров — и он весело подмигнул мальчику. — Так ведь, герой?

Витя нервно моргнул и быстро взглянул на мужчину. Тот, однако, уже потерял интерес к мальчику (или искусно сделал вид, что потерял) и с удовольствием пил лимонад, а девочка возле него верещала на какие‑то девчачьи темы, от которых у Вити почти сразу закружилась голова и он поспешил отойти глубже в коридор.

Сделав несколько шагов в темноту, он увидел дверь с надписью «Раздевалка», и, подумав мгновение, нажал на ручку.

Дверь беззвучно открылась и он увидел довольно большое помещение с рядом шкафчиков и несколькими скамьями посередине. На стенах раздевалки висели плакаты с изображением олимпийских чемпионов в разных видах спорта, а над маленькими окошками, выходящими прямо на стадион, красовалась надпись: «Боритесь за новые достижения в спорте».

Витя несмело оглядел пустое помещение и мгновение спустя, в самом углу заметил мужчину. Тот сидел без движения и отрешенно смотрел прямо перед собой. Витя тотчас узнал его, каждое утро он видел его на плакате — тот самый номер один — Илья Шаров, восходящая звезда бега, которому не было равных в легкой атлетике.

Ну вот, — подумал Витя. — Сейчас он услышит, что я скажу и выгонит меня. А когда все узнает тетя Оля, то расскажет маме и… — Витя зажмурился от ужаса.

— Привет, — раздался голос в гулкой пустоте. — Тебя как сюда занесло? Беги на трибуны, через пару минут начинаем.

Витя поднял голову и посмотрел на мужчину.

Собственно, это был еще молодой парень, лет может быть двадцати двух, хотя Вите он казался очень взрослым. Но все равно, в его глазах было что‑то бесконечно детское и чуть печальное.

Витя кивнул, но не сдвинулся с места.

— Понимаешь, — сказал зачем‑то парень, — я не могу… не могу заставить себя выйти на дорожку! — Он покачал головой и покосился на дверь. — Сейчас придет мой тренер и вытолкает меня. — Но я не могу… — почти с мольбой повторил он. — Несколько лет назад мне нагадали, что я проиграю один важный старт, потом еще один, попаду в аварию и сопьюсь… и с тех пор я словно сам не свой… ноги не слушаются. Мне очень, очень страшно… — парень обхватил голову руками и всхлипнул. — Тренер говорит, чтобы я выкинул эту ерунду из головы, но я не могу, понимаешь⁈ Каждый день, каждый вечер, я прихожу с тренировки и не могу уснуть… только об этом и думаю…

Витя замер у входа.

Значит, все, о чем говорил мужчина в магнитофоне, хоть еще и не случилось, но в какой‑то степени правда? Как такое возможно⁈

Маленькими шагами, оглядываясь на белую дверь, Витя приблизился к парню и присел рядом на скамейку. Жара усиливалась и резкий запах пота в раздевалке становился невыносимым.

— Вы… — тихо сказал Витя. — Вы… сможете. Я знаю.

Парень поднял голову и посмотрел на мальчика, сидящего рядом. Обычный мальчик, ничего особенного, но что‑то в нем было… что‑то странное.

— Да что ты можешь знать… — вздохнул Илья и начал подыматься, но Витя взял его за руку и задержал.

— Погодите. Постойте!

Спортсмен удивленно взглянул на мальчика, но снова сел на скамью.

— Если тебе автограф, то давай…

— Нет. Слушайте… я должен вам это сказать. Должен! На три восемьсот, вы на любимой второй дорожке и следите за первой дорожкой, но опасность будет справа, справа, тридцать четвертый делает резкое ускорение и никто, никто его не замечает, потому что вы выходите против солнца, на миг слепнете и упускаете момент! — выпалил Витя и сжался от испуга. Что же он наделал⁇

Спортсмен удивленно и как‑то очень медленно повернул лицо и взглянул на мальчика.

— Остапенко? На предпоследнем круге? Не может быть!!! — он оглянулся через левое плечо, потом посмотрел направо и назад — будто бы перенесясь в самую гущу бегового сражения и по его расширившимся от удивления и какого‑то странного озарения глазам, Витя понял — он попал в цель.

Шаров увидел. Он все увидел. Как все будет. До мельчайших деталей, до самой мелкой крапинки на беговой дорожке, до самого тоненького луча, до самого победного вздоха…

Витя выдохнул и не дожидаясь, пока спортсмен опомнится, стремглав выскочил из раздевалки.

— Стой! — услышал он вслед. — Постой, мальчик! Эй!!!

Но Витя помечался по темному коридору, резко свернул направо к выходам на стадион, вынырнул в сверкающую чашу и зажмурился от яркого солнца и разогретого воздуха. Не оглядываясь, он побежал дальше, на трибуны, быстро нашел свой ряд и юркнул на свое сидение.

Тетя Оля обмахивалась веером, сделанным из газеты.

— Ну слава богу! — сказала она. — Я уж хотела идти тебя искать. Все нормально? — спросила она, глядя на запыхавшегося мальчика.

— Да… — сказал Витя, с трудом переводя дух. — Только… только давайте все‑таки пересядем подальше от линии старта. Например, вон туда, посередке и повыше, чтобы лучше видеть. Там и козырек и воздуха больше.

Тетя Оля оглянулась и пожала плечами.

— Ну пойдем, а то здесь действительно ни ветерка.

Они поднялись наверх и уселись за пожилой парой в смешных панамках.

Как раз в этот момент спортсмены начали выстраиваться на линии старта. Все кроме одного. Номер один отсутствовал.

Витя забеспокоился.

Но через пару минут Илья Шаров все же появился. Передвигался он какой‑то неуверенной, странной походкой, постоянно оглядывался, будто кого‑то искал.

Витя опустился поглубже в сиденье и надвинул пилотку из газеты на глаза.

Будь что будет, — подумал он.

В этот миг чашу стадиона взорвал выстрел стартового пистолета, бегуны дернулись и время побежало с неумолимой быстротой.

Глава 7

2010 год

— Несмотря на то, что в отношении вас… — майор с уставшим лицом и черными мешками под глазами вскользь пробежал по его делу — картонной папке, на которой Виктор успел увидеть цифры «Дело № 822/Ф4‑41», — … вынесено решение об отмене обвинительного приговора в связи с пересмотром дела, вам придется являться сюда каждую неделю и отмечаться. В противном случае…

Виктор напрягся. Родина не слишком была рада его видеть, даже после того, как выяснилось, что он вовсе невиновен.

— В противном случае… эй, Михалок, какая санкция в случае неявки?

В соседней комнате засвистел чайник и перекрывая его режущую слух сирену, еще громче заорал напарник участкового:

— Сначала штраф, потом…

Виктор закрыл глаза. Он не мог этого больше выносить.

— Гражданин Крылов, вы все поняли? Тогда распишитесь. Здесь и здесь.

Виктор очнулся, потер виски, взял со стола оранжевую шариковую ручку с отгрызенным кончиком и расписался в журнале.

— Можете идти. И приходите в следующий раз без напоминаний.

Виктор кивнул, поднял небольшой рюкзак, скрючившийся у ног и, взглянув на глобус, точнее, только на одну его половину, служившую украшением огромного старого сейфа, направился к выходу из кабинета.

Знакомая картинка на боку стального железного монстра, выкрашенного в густой вязкий зеленый цвет, на секунду, на мгновение промелькнула перед его глазами.

НО И ЭТОГО ХВАТИЛО.

Виктор почувствовал, как пол под ногами, покрытый блеклым, исцарапанным линолеумом уходит из‑под ног.

«Это просто совпадение», — пронеслась в голове мысль. «Банальное, обычное совпадение, ничего больше» — попробовал он успокоить сам себя, но получилось плохо. Сердце екнуло, он открыл рот, пытаясь вдохнуть и… не смог.

Его окатила волна горячего воздуха. Будто бы прямо перед ним находилась тепловая пушка, изрыгающая расплавленный, лишенный любых жизненно важных элементов газ.

Виктор поднял руки к лицу, чтобы этот ветер не высушил его глаза и не выжег слизистую оболочку носа.

* * *

1984 год

— Витюша, тебе плохо? — кто‑то тряс его за плечо, и он не сразу понял, кто это мог быть. Странная картина, настолько странная, что он даже не мог понять, что бы это могло быть, стояла перед глазами. Какой‑то пожилой человек, или, по крайней мере, в приличным возрасте, например, как почтальон Николай Степанович, который явно симпатизировал его маме — сидел за столом… и он был… Витя потряс головой, чувствуя, что прямо сейчас может от страха сходить под себя по‑маленькому. Там был человек в форме, похожей на милицейскую и он был настолько реальным, настолько знакомым, что у мальчика скрутило живот от ужаса.

Он закрыл лицо руками, чтобы темнота «съела» эту картинку, растворила ее в своих мерцающих точках, но не тут‑то было.

Чья‑то теплая рука коснулась его кожи, он сильно вздрогнул и едва не закричал во все горло.

— Господи, малыш! — над ухом раздался женский голос. Это была тетя Оля. — Да у тебя, похоже, солнечный удар! Идем отсюда быстрее! — Она всплеснула руками, достала откуда‑то бутылку воды и начала прыскать на его разгоряченный лоб.

Как же он ненавидел, когда его так называли! Даже матери он строго‑настрого запретил это детское прозвище «малыш», но тетя Оля… ей правила были не писаны.

Витя встрепенулся, открыл глаза. В лицо ему пахнул горячий, знойный летний воздух. Прохладная вода на лбу, щеках и груди вернула его в чувство, и та страшная картинка перед глазами почти сразу же пропала, хотя какая‑то то ее часть, фантомная и прозрачная, как тело медузы, продолжала существовать. Он не видел ее, он знал, что она есть. Что она — реальна.

Со стороны лестницы, вскарабкавшись на верхний ряд, к ним приблизился поджарый мужчина, одетый легкие брюки и белую рубашку. К нагрудному карману маленькой блестящей прищепкой крепился, похожий на календарик, небольшой пластиковый прямоугольник.

Витя поерзал на стуле. Он сразу понял, что мужчина пришел явно не просто так. Наверное, кто‑нибудь увидел постороннего мальчика в подтрибунном помещении, а может быть… и того хуже — на него пожаловался спортсмен номер один, Илья Шаров.

Мужчина пристально посмотрел на Витю, потом нагнулся к тете Оле и что‑то ей зашептал, поворачивая голову то вправо, то влево, отчего Вите казалось, что он нюхает тети Олину шею, страстно и горячо — произнося при этом горячие бесстыжие слова, которые Витя, притворяясь, что он спит, иногда слышал с экрана телевизора во время маминых ночных бдений.

В такие моменты Витя слышал еще, что мама плачет и каждый раз думал, глядя экран телевизора в отражении зеркала, что тяжело дышаший дядя пугает не только тетю на экране, но и маму. А еще он может ненароком укусить прямо за шею.

Глядя на мужчину, Витя подумал, что нужно было уйти сразу, не дожидаясь начала забега — но тогда бы это выглядело слишком подозрительно. Да и деньги уплачены. Теперь же поздно — наверняка этот странный бегун рассказал все судьям, или, хуже того… он вспомнил человека в форме.

Ему грозит по меньшей мере — детская комната милиции, о которой среди пацанов ходили такие истории, что даже ужасный замок Иф, где отбывал наказание граф Монте‑Кристо, казался сущей безделицей и совсем не страшным местом.

Детскую комнату милиции, которой пугали непоседливых подростков и чересчур шаловливых детей — на самом деле никто никогда не видел, по крайней мере, в его окружении. Она представлялась пугающим, черным, совершенно изолированным помещением, расположенным в какой‑нибудь шахте, на самом ее дне, куда не проникает ни солнечный луч, ни человеческий голос — и там, в окружении отвратительных зловонных существ, напоминающих собак с перепончатыми крыльями, которые стерегут нашкодивших мальчиков (разумеется, девочки в эту комнату не попадали) проходят дни, недели, месяцы и годы перевоспитания.

Короче, не очень приятная перспектива.

Тем временем, мужчина выслушал ответ тети Оли и замер в ожидании.

Сердце мальчика стучало как паровой молот, и попадание в казематы для перевоспитания уже не казалось ему чем‑то таким фантастическим.

Кажется, он даже чувствовал вонь и тесноту этого жуткого места.

— Витя, — строго произнесла тетя Оля. — Сейчас ты должен сказать правду. Посмотри на меня. Видишь этого мужчину?

Витя поднял глаза. В них стояли слезы.

Тем временем, на стадионе пошел третий круг и Шаров, разумеется, вел. Он бежал легко, изящно, даже как‑то немного лениво, если можно так выразиться — не так, чтобы явно оскорбить соперников, но человек понимающий, специалист в беге, сразу же заметил бы это преимущество и то, с какой непосредственностью и отсутствием апломба спортсмен реализовывал это его.

До финиша осталась еще пять или шесть кругов.

— Этот мужчина заметил, что ты… — рев стадиона заглушил ее голос, Витя повернул голову и увидел, что номер двадцать три — неизвестный ему спортсмен — предпринял резкое ускорение и поравнялся с Шаровым.

— Я так и думал, — пробормотал Витя. — Все это фигня.

— Что ты сказал? — тетя Оля округлила глаза.

Витя спохватился.

— Ой… просто… — и он указал пальцем на номер двадцать третий, однако тетя Оля и слышать не хотела его объяснение.

— Витя. Это очень важно. Посмотри на меня.

Мальчик снова взглянул на тетю Олю. Та явно была настроена серьезно, однако теперь ему совсем не хотелось уходить — он во чтобы‑то ни стало желал досмотреть гонку сильнейших бегунов.

— Этот мужчина заметил тебя с трибуны и решил, что…

Стадион снова взорвался овациями.

Витя крутнул головой — ему было странно, что такое небольшое количество зрителей могут так громко аплодировать. Скорее всего, дело в специально спроектированной форме стадиона в виде чаши и любые звуки здесь усиливались в несколько раз.

— Андриан Ветров, выступающий под номером двадцать три за спортивный клуб «ЦСКА» обходит Илью Шарова под номером один! — взволнованно сообщил диктор. Мужчина с бэджем на рубашке посмотрел на беговую дорожку и лицо его стало озабоченным. Он словно бы потерял интерес к Вите и его маме (скорее всего, он думал, что это его мать) и Витя взмолился, чтобы он ушел. Однако мужчина продолжал терпеливо дожидаться, пока шум утихнет и тетя Оля, наконец, добьется ответа от мальчика.

— Витя! — она повысила голос, не желая смотреть беговой поединок, потому что вообще не понимала смысла в том, что мужчины в трусах носятся друг за другом в рабочее время вместо того, чтобы убирать урожай или, на худой конец стоять возле кульманов, проектируя красивые и удобные дома для советских граждан. — Ответь мне! Как ты себя чувствуешь⁈ Этот мужчина работник стадиона. Он заметил, что ты неважно себя чувствуешь и он обязан вызывать скорую или оказать тебе первую помощь! — конец фразы она почти выкрикнула, потому что на стадионе близилась финальная развязка и трибуны встали.

— Нормально, — буркнул Витя. — Я отлично себя чувствую! Это просто… просто я волнуюсь за… за них! — он указал рукой на маленькие фигурки бегунов, быстро перемещающихся на другой стороне огромной чаши.

Тетя Оля недоверчиво взглянула на него, потом приложила тыльную сторону ладони ко лбу и покачала головой.

— Знала бы, что будет такая жара, в жизни бы не пошла! — сказала она.

— Этот забег вы запомните на всю жизнь… — зачем‑то сказал Витя и тут же спохватился.

— Что? — спросила она.

Впрочем, все, что относилось к забегу, было ей не интересно и она, сделав знак мужчине в белой рубашке, что‑то зашептала ему на ухо.

Тот внимательно оглядел Витю и после минутного размышления удалился.

— Победит тридцать четвертый, — сказал Витя.

Тетя Оля, обмахнувшись самодельным веером, взглянула в чашу стадиона и покачала головой.

— Даже здесь, Витя, победа дается ценой огромного труда. — Зрение у нее было отличное, Витя прекрасно это знал — потому что она частенько смотрела на него с балкона и потом, между делом, говорила такие штуки, о которых он бы сам никогда в жизни не догадался.

Например, что Николай Степанович уже начал раскидывать газеты в доме номер двадцать два — а это было за несколько сот метров от их дома, она кричала Вите, чтобы тот дежурил у подъезда в ожидании нового номер «Юного техника». Витю она, конечно звала для подкрепления, на всякий случай, чтобы страсть Николая Степановича не вышла из‑под контроля.

— … и номер тридцать четвертый явно сачковал, когда первый пахал и пахал. Как конь, — добавила она. — Потому‑то и идет он в конце.

Витя пожал плечами.

— Разве не бывает исключений? Разве всегда больше получает тот, кто больше работает?

Простой детский вопрос поставил тетю Олю в тупик. Но взглянув еще раз на бегущих мужчин, лица которых были красными, а тела блестели, словно у древнегреческих атлетов, она быстро нашлась.

— В каждом правиле бывают исключения. Но это только доказывает правило. Вот и все.

Витя кивнул. Ему не хотелось заострять на этом внимание, у него была другая задача.

Шаров отставал на метр, но бежал легко и раскованно. Было видно, что он ничуть не волнуется утрате первенства в гонке. И странный разговор в раздевалке, слова, которые он сказал Вите — будто вовсе и не он говорил. За Шаровым бежал номер «264», следом «252», потом «54» и замыкал колонну «34».

До финиша оставалось полтора круга.

Спортсмены бежали против солнца.

Двадцать третий, хоть и выбежал на полтора метра вперед — видимо, отдал рывку последние силы — он бежал как‑то странно, виляя задом, неестественно подбрасывая ноги и размахивая локтями, точно гусь крыльями.

Зачем он это сделал? — подумал Витя. На что надеялся? Шаров — хитрый, умный, расчетливый и очень сильный бегун. Выбежать вперед на последнем километре — смерти подобно, нужно быть уверенным в своих силах даже не на сто, на тысячу, на миллион процентов. Иначе…

Стадион вдруг умолк и это зловещее молчание показалось Вите символичным. Он не знал еще этого слова, но именно так подумал.

— Что‑то сейчас будет, — прошептали его губы.

Тетя Оля, всей душой ненавидевшая бег, слегка привстала со своего сиденья. Она забыла про веер и теперь, приставив козырьком ладонь левой руки ко лбу, напряженно следила за происходящим на беговой дорожке. Ее рот слегка приоткрылся, а по щеке текла маленькая прозрачная капелька пота, в которой, словно в крохотном алмазе отражались яркие лучи полуденного солнца.

Диктор что‑то крякнул, Вите послышалось, что он сказал: «Ну же, Шаров!» и умолк.

Яркое, невыносимо яркое солнце светило ему в левый глаз и буквально прожигало левую щеку. Каково же бежать спортсменам? Витя взял бутылку с водой, которую тетя Оля поставила на сиденье и сделал судорожный глоток. Вода уже нагрелась, но все равно, по сравнению с температурой воздуха была прохладной и живительной.

— Ну же, Шаров, — прошептал Витя.

Он не мог смотреть на беговую дорожку, не мог вынести накала борьбы и творящейся прямо на его глазах истории.

Только кто творил эту историю? Не он ли сам?

Витя почувствовал необычайное волнение.

По спине и ногам пробежали мурашки и вдруг ему стало холодно, будто бы стадион накрыл какой‑нибудь антарктический циклон.

— Этого не может быть! — взорвался диктор. — Вы только посмотри… — на этом фраза оборвалась, потому что зрители вдруг начали скандировать:

— Три‑четыре, три‑четыре, три‑четыре!

Со стороны можно было подумать, что это какая‑то простейшая считалка — и, наверняка, прохожие, которые случайно оказались в этом момент возле стадиона «Динамо», так и предполагали. Только вот кому вздумается орать эту считалку в несколько сотен или даже тысяч голосов?

Но Витя знал.

Он не поднимал глаза, потому что все знал.

— Это невероятно… вы только посмотрите! — диктор, кажется, проснулся и решил наконец, выполнять свою работу. — Леонид Остапенко делает чудовищное ускорение и нагоняет сначала… сначала… Нет, я не верю своим глазам! Он обходит Илью Шаров, который просто не заметил его, легко настигает лидера гонки Андриана Ветрова и тому ничего не остается, как подвинуться!

Витя поерзал на сиденье, но глаз не поднял. Тетя Оля вдруг тронула его за плечо.

— Вить! Витька, смотри, смотри же! Смотри, что творит! — Ее полные белые ноги ходили ходуном, кажется, она и сама была не прочь припустить по ровной беговой дорожке. Азарт полностью овладел ею.

— Я знаю, — тихо сказал Витя и открыл глаза.

Опередив основную группу метров на десять, Леонид Остапенко, бегун под тридцать четвертым номером, финишировал первым. Он раскинул руки, словно крылья и бежал — словно парил, замедляясь, словно во сне. Кажется, он сам не верил тому, что произошло.

Вторым финишировал Шаров, за ним двадцать третий Ветров.

Табло высветило результаты гонки.

Витя посмотрел на Шарова.

Тот выглядел оглушенным. Поверженным. Разбитым.

Спортсмен подошел к Леониду Остапенко, коротко пожал тому руку и тут же скрылся в подтрибунном помещении, проигнорировав призывы болельщиков. Тот самый общительный Шаров даже не посмотрел на своих преданных поклонников…

Витя почувствовал горечь на губах и какое‑то отвратительное чувство стыда. Но стыда не за Шарова, а за свой поступок, за то, что он не смог уговорить… предотвратить, помочь… а ведь он сделал все, что было в его силах. Или не все?

На глазах его выступили слезы.

— Ты видел⁈ Ты видел это? — тетя Оля повернулась к нему. Ее разгоряченное лицо улыбалось и вообще вся она светилась радостью и каким‑то ярким, излучающим счастьем — будто гонку выиграла она сама.

— Ой, что это с тобой? — она заметила мокрые глаза мальчика и всплеснула руками. — Ты расстроился? Ну же… Витя/… ты же сам говорил, что… — тут она опомнилась и вдруг лицо ее стало удивленным и даже слегка шокированным: — А… откуда ты… знал? — она перевела взгляд на группу мужчин, которые быстро передавали друг другу деньги и поняла, что это подпольные букмекеры раздают выигрыши. — Господи, — прошептала она. — Это ж сколько можно было выиграть…

— Ставки были сорок к одному, — тихо сказал Витя.

Тетя Оля тут же приложила ладонь к его рту.

— Т‑с‑с! Тихо! Откуда… откуда ты знаешь⁈

— Я подслушал, когда в туалет ходил, — сказал Витя и это было правдой.

— Невероятно, — сказала тетя Оля. — Что‑то блеснуло в ее глазах, может быть, это был луч яркого солнца, а может что‑то еще.

— Пойдем, тетя Оля. Мне что‑то очень жарко, — сказал Витя.

Она взяла его за руку, и они поспешили на выход.

Вокруг шли люди и все они обсуждали прошедший забег.

Все они говорили примерно одно и то же.

ЭТОГО НЕ МОГЛО СЛУЧИТЬСЯ НИКОГДА.

Бегуны сговорились, чтобы… что? Шаров проиграл? Но это невозможно!

Кто‑то позади тихо сказал:

ДОГОВОРНЯК…

Но Витя не знал такого слова и был уверен, что Шаров никогда в жизни не отдал бы победу ни за какие деньги.

* * *

2010 год

Ему не терпелось покинуть это учреждение, но только он перенес ногу через порог, как удивленный возглас майора остановил его.

— Эй… погодите‑ка.

Виктор замер в дверях. Что еще могло пойти не так?

— А вы случайно не тот Крылов, у которого отец в Афгане служил?

Сослуживец? Возможно… или…

Виктор медленно повернулся.

— Да… — сказал он. — Мой отец… Алексей Петрович Крылов погиб, выполняя интернациональный долг в Афганистане.

Майор покачал головой.

— Как же я сразу не догадался… — он задумчиво вертел оранжевую ручку, которой Виктор минуту назад расписывался в потрепанном журнале с жеваными уголками страниц.

Виктор почувствовал, как легкий, почти невесомый холодок — предвестник плохих новостей, заполняет живот и грудную клетку.

— Ваше лицо показалось мне знакомым… хотя мы никогда не встречались, — сказал майор. — Значит, так похожи на отца.

Виктор пожал плечами.

— Все может быть…

Майор кивнул.

— Вы свободны. Пока что.

Виктор вышел из кабинета и закрыл за собой дверь.

По левому глазу скользнул лучик — он вдруг вспомнил стадион и тот забег и как нещадно слепило солнце. Было жарко, почти как сейчас и…

Он уставился на позолоченную табличку, прикрепленную к двери. На ней крупными черными буквами было написано:

«Старший участковый, майор полиции Шаров Илья Андреевич».

Виктор почувствовал, как земля уходит у него из под ног. Он успел облокотиться о стену, чтобы не упасть.

Вдох‑выдох, вдох‑выдох, — он попытался дышать, но не мог.

Горячий воздух буквально плавил легкие.

В кармане звонил телефон.

Глава 8

1984 год

До вечера Витя просидел в своей комнате. Он поглядывал на магнитофон, стоящий на столе, порывался включить воспроизведение, но всякий раз что‑то происходило. Мама была дома и никуда не собиралась и раньше он был бы только рад этому факту, но не сегодня.

— Хотела прогуляться с Олей, но она чем‑то занята, ждет каких‑то результатов… кстати, как ваш поход на стадион?

Витя скользнул взглядом по календарю и быстро ответил:

— Было жарко и как‑то… скучно. Наверное, легкая атлетика — не мой вид спорта. Не люблю я бег, ты же знаешь!

Мама улыбнулась:

— А Оля только и говорит, что про эти соревнования. Так уж ей понравилось. Никогда бы не подумала.

Витя качнул головой, как бы отмахиваясь от картины шепчущего в тети Олино ухо мужчины. Уж он‑то знал настоящую причину.

— Кстати… — продолжила мама, глядя на магнитофон. Витя проследил за ее взглядом и съежился. — Оля сказала, что вы и следующую субботу пойдете…

Витя пожал плечами. Он не хотел терять преданного союзника в лице тети Оли, готового в любую минуту прийти на помощь.

— Пойдем, — без энтузиазма подтвердил он. — Может быть, прыжки с шестом интереснее бега.

Мама удивленно подняла брови.

— Прыжки? С шестом? Что это с Олечкой случилось… — задумчиво произнесла она и вышла из комнаты.

Всю вторую половину дня он вслушивался в происходящее на кухне, звон посуды, громыхание кастрюль, шкворчание масла на сковороде и, всякий раз, когда его палец тянулся к черной кнопке воспроизведения записи магнитофона «Комета‑209» — ему казалось, что мама снова направляется в комнату. И всякий раз ошибался.

Однако, рисковать было нельзя.

Несколько раз с улицы раздавались голоса пацанов. Перекрикивая друг друга они звали его во двор:

— Витек! Витька, выходи в футбол! Эй, Витоха! Ви‑и‑ит, ты где там?

Чуть позже его звали лазить на крыши гаражей, потом «в квадрат», и уже ближе к вечеру, когда стало темнеть, градус искушения вырос до неприличия — на школьном стадионе он заметил Лену с двумя подружками. Девочки сидели на скамье и следили за ходом футбольного матча между его, Витькиным двором и двором Лены.

Получается, что он не только предал свой двор и свою команду, но и потерял возможность на правах победителя угостить Лену пирожным «Корзиночка», которое она так любила.

Витя с тоской посмотрел на рубль, сморщившийся на подоконнике, словно старый осенний лист. Потом резким движением задернул шторы и сел на диван.

Попытка занять себя чтением Жюля Верна потерпела неудачу: приключения героев, которые еще вчера казались головокружительными и опасными, теперь вызывали тоску.

Он ждал вечера и программу «Время» по телевизору, где после основной, самой скучной части про достижения партии и правительства последуют спортивные новости.

Конечно же, диктор расскажет об итогах забега, и Витя почти не сомневался, что несмотря на очевидный результат, объявленный на стадионе, победа будет за Шаровым.

Он снова посмотрел на спортивный календарь, будто бы в нем была скрыта некая тайна. Кажется, от его взгляда на майке Шарова уже протерлась дырка, а сам он стал пунцовым — то ли от натуги, то ли от смущения.

Витя погрозил ему пальцем.

— Смотри мне! Не подведи!

* * *

Он слонялся по комнате, прислушиваясь к монотонному голосу диктора программы «Время». В ушах до сих пор звенел голос тети Оли:

— Леня, Ленечка, Леонид, какой молодец этот молодой человек… вот как, Витя, нужно трудится, чтобы побеждать фаворитов. — Она многозначительно молчала, вышагивая по только что политому тротуару, кидала на него быстрые взгляды, будто проверяя, как он себя чувствует. Потом любопытство и азарт пересиливали скромность, и она быстро говорила, нагнувшись к его уху точно так же, как тот мужик с карточкой на кармане нагибался к ее:

— А ты точно слышал… ну… это… — она кивала головой в сторону, боясь произнести запретные слова.

— Да, как пить дать, — отвечал Витя беззаботно и в конце концов возненавидел имя победителя гонки.

В его 6 «б» классе был один Ленечка, по фамилии Архангельский, училка благоволила ему, будто и взаправду видела в нем ангела: все у этого Ленечки получалось легко и непринужденно, тогда как Вите каждая задача, каждый пример, да вообще, кажется, любой шаг давались с огромным трудом.

«Теперь вот и тут…» — подумал он, переступая через прозрачную лужу, на дне которой, словно пиратский клад, плавал… он нагнулся и его охватила внезапная радость. Это был рубль! Целая, настоящая купюра в один рубль! Немного потрепанная, мокрая, с оторванным уголком, но в остальном — если ее высушить и разгладить…

Он быстро поднял банкноту и сунул ее в карман.

Тетя Оля настолько погрузилась в свои мечты, что, казалось, вообще забыла обо всем вокруг.

— А когда будет следующее соревнование? — вдруг спросила она. — Пока не пошла с тобой… а ведь не хотела же! — она театрально вздохнула и продолжила, — … и подумать не могла, что мне может нравиться легкая атлетика. Бег — особенно, — подытожила она, глядя затуманенным взором куда‑то вдаль.

Витя покосился на нее, чувствуя, как прохладная вода от купюры просочилась сквозь карман и потекла по ноге. Он был в светлых шортах и осознание того, что прохожие или, не дай Бог, тетя Оля, а еще хуже — кто‑нибудь из одноклассниц (он, разумеется, представил Лену в спортивном костюме «Адидас») пойдет сейчас навстречу и увидят темное пятно… что они подумают? Ясно что — Витя намочил штаны. Не добежал до дома.

Послезавтра смешная и одновременно страшная весть разнесется по всей школе. Отличник Леня закатит глаза, как он это обычно делает, когда кто‑то из класса не находит ответ в первую же секунду после прочтения задачи.

Хулиган Илья Шкет, причем Шкет была одновременно и фамилией, и кличкой — мелкий, верткий, наглый и самоуверенный пацан — метнет в него самолетик и обязательно попадет прямо в затылок — он это проделывал очень ловко. Тогда весь класс заржет, но слышать Витя будет только один голос — ЕЕ. Голос Леночки Евстигнеевой.

Она сначала поморщится, а потом тихо засмеется в кулачок, впрочем — не со зла, в этом Витя был уверен, а просто так получится, — само собой.

Всю эту картину воображение нарисовало в один миг, и он уже был не рад этому рублю, на который можно купить так много всего вкусного и даже угостить Лену на зависть Шкету, который тоже был в нее влюблен, хотя и не признавал этого.

Витя быстро взглянул на тетю Олю, та шагала быстрее, подстегиваемая невидимой силой.

— В следующую субботу, — сказал Витя.

— Что? Что в следующую субботу? — спросила она, очнувшись.

— Соревнования. Вы же спросили.

— А… да? Ну надо же! Если хочешь, я обязательно с тобой пойду. Даже заранее съезжу и куплю билеты.

— А можно веер? — спросил Витя.

Тетя Оля не сразу поняла его вопроса.

— А то мне жарко, — пояснил мальчик.

Она достала из сумки самодельный бумажный веер из газеты и протянула ему. Витя лениво махнул пару раз и опустил веер на шорты.

Теперь он чувствовал себя гораздо лучше.

— Очень хочу! — сказал он.

Тетя Оля открыла было рот, чтобы что‑то сказать или спросить у него, но встрепенулась и тотчас смолкла. У крайнего подъезда стоял почтальон, Николай Степанович.

— Странно, сегодня же суббота, — задумчиво произнесла тетя Оля и поспешила скорей домой, избегая встречи с мужчиной.

* * *

Втайне Витя надеялся, что Остапенко все же нарушил какие‑нибудь правила. Схватил противника за майку, зашагнул за линию, да мало ли, что можно нарушить… Таким образом, все закономерно, Шаров придет первым, а Остапенко дисквалифицируют. Равновесие восстановится.

Он насилу дождался восьми вечера и когда услышал знакомые позывные «Времени», аж подскочил от нетерпения.

Прослушав нудные и никому не нужные полчаса он узнал, что семьдесят два процента американцев не одобряют воинственную политику Рейгана (и тут же подумал, какое счастье, что он родился в СССР, а не там, в оси зла), что в Воркуте молодая семья Трутневых, у которой родилось пятеро детей, получила пятикомнатную квартиру и автомобиль «Жигули», что бригадный подряд это лучшее достижение народного хозяйства… Витя уже подумал, что спортивных новостей сегодня не будет, когда диктор, лицо которого было словно вырезано из камня, сказал:

— О спорте. Сегодня на Центральном стадионе «Динамо» прошло первенство страны по бегу на пять тысяч метров. Участников соревнования, несмотря на жаркую погоду, пришли поддержать поклонники и любители бега.

Камера показала чашу стадиона, разделенную светом и тенью на две почти равные части. У линии старта замерли уже знакомые Вите спортсмены. Прогремел выстрел стартового пистолета, Витя успел заметить, что Шаров как‑то странно взглянул прямо в экран телевизора — в его, Витины, глаза, будто бы понимая, что мальчик сейчас наблюдает за ним, но в следующий миг картинка исчезла и на экране вновь возникло непроницаемое лицо диктора.

— В упорной борьбе за первое место, которое дает право участвовать в международных стартах, победи… поб…

По экрану побежала рябь, звук исказился, и Витя кинулся к окну, потому что причиной помех могли стать птицы на антенне, либо же какой‑нибудь радиолюбитель, который устанавливая собственную конструкцию, задел и повредил кабель.

Витя распахнул створку, дважды ударил ладонью по карнизу — этого обычно было достаточно, чтобы спугнуть пернатых.

Он вернулся к телевизору, изображение восстановилось, и диктор теперь казался еще более мрачным. Он сидел там, в студии, глядя в объектив телекамеры и молчал. Потом кивнул кому‑то, по лбу пролегла глубокая морщина и заговорил вновь.

— Дорогие телезрители, в Останкино случились технические неполадки. Мы проносим извинения за сбой в телевизионной трансляции. Вернемся к чемпионату СССР по бегу на пять тысяч метров. В этом соревновании победил бегун, выступающий под номером тридцать четыре Леонид Остапенко. Илья Шаров под номером один пришел вторым и замкнул тройку лидеров Андриан Ветров, номер двадцать три.

В городе Краснодар состоялись соревнования по гиревому…

Дальше Витя уже не слушал. Он ринулся в комнату, чуть не сбив возникшую в проеме маму.

— Витя! Что случилось⁈

Он схватил лежащий на подоконнике рубль, в прихожей натянул фирменные кеды «Два мяча», которые мама достала где‑то с огромным трудом и крикнув ей — «Наши проигрывают! Надо успеть!» — выбежал стремглав из дома.

Матч они проиграли со счетом «1:4». Единственный гол забил Валик Кривошеев, паренек из соседнего подъезда, — и то в пустые ворота, когда победители, громко вопя и радуясь, столпились у центра поля. Они со смаком пили зеленый Тархун — его запах и ароматный вкус Витя буквально чувствовал на губах.

Проигравшая команда быстро разбежалась, а Лена с подружками медленно удалилась за школу — ее дом был где‑то там, большой и новый двенадцатиэтажный небоскреб.

Витя смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом и горечь разочарования застилала, жгла его глаза. И хоть сам себе он в мыслях повторял, что это всего лишь пыль, и глаза слезятся из‑за нее, в глубине души он знал, что никакая это не пыль… и так будет повторяться всякий раз, пока он не выиграет. Пока не докажет ей, что способен на большее, достоин, чтобы она взглянула в его сторону…

* * *

— Все случилось так, как вы сказали, — тихо сказал Витя в микрофон. Перед этим он трижды проверил, что мама спит и спит крепко. Он прошел мимо ее кровати, немного постоял, потом уронил на пол набор открыток с видами города — но мама никак не отреагировала. Она что‑то шептала во сне, неразборчиво и быстро — Витя всегда боялся этого шепота, ему казалось, что кто‑то потусторонний, какая‑то злая сила в такие моменты говорит устами мамы, но сейчас ему было не до суеверий.

И все же он замер, прислушиваясь. Через минуту раздались нечеткие, как бы растворяющиеся во времени и пространстве слова: «Леша, Лешенька, уходи, уходи… опасно… все хорошо… я тут, я с тобой… не умирай… пожалуйста…»

Она вся напряглась, потом всхлипнула и как‑то обмякла.

Ни жив ни мертв, Витя стоял у кровати, боясь шевельнуться.

Но мама больше не произносила ни слова.

Он прокрался в свою комнату, прикрыл дверь, подсоединил магнитофон к сети, воткнул штекер микрофона, и, включив запись, произнес настолько тихо, насколько это было возможно:

— Шаров проиграл. Остапенко пришел первым. Я был на стадионе с тетей Олей и потом посмотрел программу «Время». Но… это невозможно… как он мог пропустить соперника? — произнес Витя, чуть повысив голос с заметной обидой в тембре.

Под одеялом было жарко, пот струился с него ручьем, простыня промокла насквозь, но других способов обеспечить хоть какую‑то шумоизоляцию он не придумал. Если бы сейчас в комнату зашла мама, Витя вряд ли смог бы ей объяснить, чем занимается.

Он помолчал, вслушиваясь, как крутится бобина на магнитофоне и шелестит тонкая, шоколадного цвета пленка, связывающая его с неведомым собеседником.

А что, если отец не просто так хранил эту пленку в шкафу? — подумал он. Что, если он спрятал ее в самый низ шкафа с какой‑то целью? — но тут же отбросил эту мысль.

Он постарался до мельчайших подробностей вспомнить прошедший день и принялся описывать его своему визави. Витя рассказал, как решил найти спортсмена, которому грозило поражение и предупредить его. Как Шаров выслушал его, но, скорее всего, не поверил.

И как потом на трибуну поднялся какой‑то странный мужчина и что‑то выспрашивал у тети Оли. Будто бы ему показалось, что мальчику жарко и он должен осведомиться о его здоровье. Конечно же, по мнению Вити — это была полная ерунда. Настоящие его намерения, в этом Витя уверен — были совсем другими и будь Витя один, ему точно несдобровать. Но тетя Оля на вид довольно грозная женщина и этот мужчина в конце концов ушел.

Что ему на самом деле было нужно, Витя так и не узнал.

Зато после окончания забега услышал от маленького мужчины в сером костюме, что ставки были сорок к одному. И хотя Витя не знает, что это такое, однажды по телевизору в американском фильме про скачки говорили похожие слова.

Но на стадионе не было никаких лошадей, — недоумевал Витя.

В конце он добавил, что в следующую субботу тетя Оля хочет опять пойти на стадион и спросила его, «…кто может прыгнуть выше непобедимого Лескова?», — спросила она. «Как думаешь, есть ли такие?»

Витя не знал ответ на этот вопрос.

Сказав все это, Витя испугался, что наговорил много лишнего, но как стереть уже сказанное — не знал. На магнитофоне было несколько кнопок, назначение которых он точно знал, как например, красная кнопка записи, две кнопки перемотки и вторая слева — кнопка воспроизведения. Другие же клавиши, тумблеры, регуляторы оставались для него темным лесом.

Кнопки «Стереть» или «Удалить» среди них точно не было.

В конце своего рассказа он, чуть помедлив, добавил о проигранном матче команде соседского двора. Хотел сказать про Лену, излить горечь неведомому другу (ему почему‑то казалось, что это все‑таки друг), но не смог. Не смог пожаловаться. Решил, что это не по‑мужски — просить помощи в таком деле.

Он справится сам.

* * *

Витя решил не спать эту ночь и во что бы то ни стало дождаться ответа. Любого ответа. Он слабо верил, что дождется. С каждой минутой в нем крепла уверенность, что все произошедшее — лишь игра его воображения. В конце концов, у него даже не было доказательств, что кто‑то ему отвечает. Новая запись стирала старую. Когда он записал свой ответ, запись голоса далекого незнакомца пропала…

Тут Витя вдруг вспомнил, что на пленке — будто бы окружая голос незнакомца, была слышна какая‑то музыка, песня. И песня эта, была настолько странной, что он даже не мог в точности ее описать.

Его как молнией прошибло.

Что же там играло? Он попробовал напеть мелодию. По радио такое точно не передают, во всяком случае… Может быть… — Витя похолодел, — ему удалось поймать вражеские голоса? Голос Америки или Радио Свобода. Он, конечно, слышал, что вражеские голоса существуют, но, чтобы воочию услышать их…

Он с сомнением взглянул на серебристый прямоугольник магнитофона и отверг эту идею. Все‑таки, вряд ли. Этот аппарат не может улавливать радиоволны, — подсказал ему внутренний голос. — У него даже антенны нет.

Вряд ли это могло быть старой, отцовской записью, не до конца затертой новой. Папа слушал Высоцкого, Окуджаву, а тут же…

Тогда что?

«Черный папин танк… черный папин танк»… — речитативом зашептали его губы и тотчас он увидел страшную безликую громадину, надвигающуюся прямо на него сквозь пространство и время.

* * *

Он очнулся подле письменного стола, когда на дворе начало светать. Дернувшись, Витя испуганно оглянулся — но в квартире стояла тишина. За окном уже начали перекличку птицы и розоватый рассвет пробовал на вкус мягкое полотно молочного тумана, расстилающегося над спящим городом.

Витя поморгал заспанными глазами, словно не понимая, где находится, потом зрение его сфокусировалось на магнитофоне и постепенно он вспомнил весь прошедший день, странный забег на пять тысяч метров, помехи в телевизионной трансляции, проигрыш соседскому двору и небрежный кивок Лены — все это пронеслось перед его мысленным взором быстрее молнии.

И тогда же он осознал, что наговорил на пленку много лишнего, слишком много! Чем, конечно же, навлечет беду не только на себя, но и на маму, и — вероятно лишится не только магнитофона, но и обещанных мамой коньков на Новый год.

Рука его дернулась и потянулась к бобине. Размотать и порезать на мелкие кусочки, пока никто не услышал! — пронеслась в голове мысль.

Он взял пальцами за края пластикового круга, потянул его на себя, чтобы немедленно уничтожить вещественное доказательство, но другой рукой, удерживая магнитофон, чтобы тот не упал, нажал кнопку воспроизведения.

В ту же секунду раздался голос и Витя почувствовал, как волосы на его голове встают дыбом. Он попятился задом, пока не уперся в стену и не осел на ватных ногах.

Слова, прозвучавшие сквозь шуршание и треск, были настолько далекими и странными, что он тут же покрылся мурашками с ноги до головы.

— Прежде чем ты уничтожишь пленку, просто прослушай ее до конца.

Теперь, совершенно точно, он узнал этот голос.

Его собственный голос, только повзрослевший, уставший и бесконечно одинокий.

Глава 9

2010 год

После похода к участковому, Виктор прилег, чтобы осмыслить случившееся и слегка задремал. Ему приснился сон, который постоянно снился ему в колонии.

Он находится на стадионе «Динамо», чашу которого ровно пополам делит свет и тьма. Едва различимые на противоположной стороне арены фигурки бегунов, двигаются почти синхронно, как марионетки. Странный мужчина, наклоняющийся к тете Оле так близко, словно он желает ее поцеловать… или схватить зубами за шею, и, наконец, три быстрых удара гонга, возвещающих последний перед финишем круг.

Шаров оглядывается, однако резкая тень позади мешает уловить рывок соперника, который, будто демон, возникает из тьмы и как одержимый, несется к финишу, прилагая для этого поистине нечеловеческие усилия.

Взмах флажка арбитра… Резкий свисток…

Стремительная тень заволакивает стадион. Витя встает со своего места, чувствуя, как шорты от жары прилипли к пластиковому сиденью.

Ни ветерка, ни дуновения.

Он оглядывается на тетю Олю, думая, что это ее тело отбрасывает такую густую, почти черную тень, но женщины нигде нет.

Стадион абсолютно пуст.

Ровные ряды сидений уходят влево и вправо насколько хватает глаз и от этой картины ему становится страшно.

Огромное светодиодное табло, до того момента пустое и застывшее, вдруг озаряется ярким светом.

Витя все же силится разглядеть победителя: вытягивает шею, часто моргает, будто бы тьму можно прогнать взмахом ресниц.

Невыносимая ватная тишина окружает его и как он ни старается, разглядеть победителя не удается.

* * *

Пронзительный звонок заставил его выпрыгнуть из груди.

Он резко вскочил, озираясь — чаша стадиона исчезла, вместо нее непонятно откуда взялась тесная конура — здесь не было ни белого, ни черного, ни тьмы, ни света — все выглядело одинаково серым, таким, что поначалу Виктор лишь дико вращал глазами, пытаясь понять, где находится.

Через минуту, когда сознание с трудом совместилось с реальностью, он понял, что кто‑то звонит в дверь.

Виктор медленно поднялся, будто боясь расплескать еще клубившиеся в голове обрывки странного сна и вышел в прихожую.

Лязгнув замком, он поймал себя на том, что забыл посмотреть в дверной глазок.

Но кто и что у него можно украсть?

Усмехнувшись, он откашлялся, прочистив горло, и открыл дверь.

— Витя… — в темную створку просунулось худое изможденное лицо тети Оли. Она смотрела робким, виноватым взглядом и он не узнавал в ней ту прежнюю, боевую тетю Олю, которую знал. — Витенька, извини, что беспокою… у меня свет дома погас… старый утюг, зараза, давно надо было его выкинуть… Ты не посмотришь, я в этом совсем ничего не смыслю…

Виктор кивнул, сунул ноги в шлепанцы и не запирая двери, пошел за женщиной.

Извечная проблема нашего дома, — подумал он. Мама сама умела менять пробки, а он в старших классах научился делать жучки, хотя свои знания применил всего один раз, едва не спалив весь дом. Выручил все тот же почтальон, Николай Степанович.

Воскресным вечером во время стирки выбило пробки, пропал свет, а запасных, как назло, не было. Он быстро соорудил жучок, вынув сгоревшую пробку, примотав к ее концам медный провод по верху и закрутив назад. Откуда он это узнал? Все очень просто — те самые гаражи, по крышам которых он так любил лазить с пацанами. В крайнем, у самого забора ряду, где огромные кусты бересклета и калины скрывали дыру в сетке, через которую можно было попасть на территорию, практически дневал и ночевал странный мужичок, которого все звали Гром. Витя не знал как его зовут по имени отчеству и стеснялся спросить. Да это было и не нужно. Все звали его дядя Гром. Низенький и коренастый, весь в бородавках, с приплюснутым, как у жабы лицом и жиденькими волосками, выбивающимися из под засаленной кепки. Поговаривали, что на груди у него татуировка молнии точь в точь повторяет огромный шрам, похожий на молнию. Оттого и кликуха пошла. Но Витя никогда не видел этого и не хотел бы увидеть.

Отвратительный на вид, производящий самое ужасное впечатление при первой встрече, он, тем не менее, был добрым, хотя и немногословным мужиком. Он‑то и показывал пацанам всякие полезные, бесполезные и даже опасные штуки при случае, приговаривая: «В жизни всякое пригодится…»

Чем он там занимался, постоянно чумазый и грязный, в своем гараже, больше похожем на берлогу, заваленном горами инструментов, мотками проводов, электрическими приборами, о назначении которых можно было только догадываться, Витя не знал, да и не задавался этим вопросом.

Мама всплеснула руками, когда в дом вернулся свет, а барабан стиральной машины снова начал вращаться.

Утром Витя ушел в школу, мама на работу и только Николай Степанович, разносивший газеты, почуял неладное. Он позвонил в дверь тете Оле и так как у нее был ключ от квартиры Крыловых (а запах гари шел именно оттуда), — благодаря всем этим довольно банальным обстоятельствам, пожар удалось предотвратить.

Виктор вошел в квартиру тети Оли со смешанным чувством. Воспоминания тут же нахлынули на него, но тех самых ощущений не было и в помине. Словно ушло что‑то очень важное, близкое, уютное, родное.

Ушло навсегда.

Он потряс головой, смахивая наваждение.

— Держи, вот, — тетя Оля сунула ему в руку пробку. — Раньше я Машу просила, сама как огня боюсь электричества, — виновато сказала она.

Виктор быстро поменял пробки, щелкнул выключателем и комнату заполнил неяркий желтоватый свет.

Он обвел взглядом жилище тети Оли, в котором провел чуть ли не больше времени, чем в собственной квартире и не смог удержать вздох разочарования.

— Господи… — прошептал он.

От прежнего уюта не осталось и следа.

Продавленный диван, застеленный кое‑как дырявым, полуистлевшим пледом, одним краем стоял на кирпиче, а другим на сморщенных словно от боли книгах.

Югославская стенка, гордость тети Оли, стояла на месте, но вид у нее был совершенно удручающий — некогда идеально ровная, лакированная поверхность теперь вся была испещрена какими‑то вздувшимися пузырьками, похожими на волдыри и покрыта странным белесым налетом.

С люстры, которая светила одной полуслепой лампочкой, свисала тонкая нить паутины. Она медленно левитировала в воздухе, вызывая ощущение болезненной летаргии, в которую по неведомой причине оказалась погружена не только квартира, но и сама ее хозяйка.

А еще этот… запах. Витающий вокруг, въевшийся в старые обои, мебель, побелку на потолке…

Виктор прекрасно знал, что именно так пахнет.

Угасание, старость, смерть…

Тетя Оля будто не замечала перемен в ее жилище, да и в ней самой тоже.

Она чуть заметно улыбнулась и развела руками.

— Ну вот, теперь можно жить.

— Да уж, — медленно произнес Виктор. — Но…

Он решил не заканчивать свою мысль. Не спрашивать у нее, что произошло. Вместо этого, он положил руку на ее худое костлявое плечо и сказал:

— Всегда рад помочь, тетя Оля. Если что, заходите. Я пока не нашел работу, так что, сижу в основном, дома.

Она закивала и если бы раньше обязательно позвала его пить чай со свежими пахучими пирожками с картошкой, капустой и печенкой, то теперь лишь кивнула и, взяв за локоть, проводила до порога.

И только там, когда дверь за ним почти закрылась, произнесла:

— Шаров‑то теперь участковый наш. Помнишь его?

Виктор вздрогнул, словно ему дали пощечину.

Он обернулся, но тетя Оля как‑то странно засуетилась, слегка подтолкнула его вперед и приговаривая, что «надо еще успеть в церковь сходить, да потом в магазин молока и хлеба купить», закрыла дверь.

Совершенно ошеломленный, Виктор зашел в свою квартиру, закрыл дверь и привалился к косяку.

Что с ней случилось? Что произошло? Может быть, Николай Степанович всему виной? Несчастная любовь даже в зрелом возрасте способна сломить и перемолоть, дать пинка, обескровить и лишь рассудка, но… на тетю Олю это не похоже.

Во чтобы то ни стало, он решил найти почтальона и узнать какие‑нибудь детали.

Присев на кровать, он долго смотрел на магнитофон, прокручивая в голове послание, которое получил ночью.

Ничего из того, о чем сбивчиво, задыхаясь словно от какой‑то жары, рассказал ему мальчик, он решительно не помнил. Ни единой детали — кроме самого стадиона. В этом мальчишеском голосе, периодами переходящем на шепот, он слышал свой голос, хотя, как ни силился, признаться себе в этом не мог.

Значит парень предупредил Шарова, хоть он сам и не просил его это делать. Мальчик решил помочь спортсмену, которому, оказывается, уже пророчили поражение. Но тот не воспользовался шансом, не поверил мальчишке, неожиданно появившемуся в раздевалке перед стартом.

Но выигрывал ли Шаров вообще эту гонку?

Виктора словно током ударило. Он бросился к шкафу, сорвал приклеенный скотчем календарь и перевернул страницу с надписью: «Сентябрь 1984».

На обороте вкратце перечислялись спортивные события месяца.

Потом он посмотрел на последнюю страницу, где были напечатаны выходные данные.

«Подписано в печать 4.01.1984» — гласила надпись.

Впереди весь год и ничего не предопределено, — подумал Виктор.

Все это время, однако, он был уверен, что Шаров победил в том соревновании, несмотря на то, что все справочники говорили обратное.

БОЛЕЕ ТОГО, ОН ВИДЕЛ ЭТО СОБСТВЕННЫМИ ГЛАЗАМИ.

Видел, как Шаров пересекал финишную черту и в глазах спортсмена светилась радость победы. Когда же это случилось? Или, быть может, это — лишь воображение и игры разума?

Виктор нащупал в кармане телефон, открыл YouTube и ввел в строку поиска «Чемпионат СССР по бегу на 5000 метров сентябрь 1984».

Телефон на мгновение задумался, потом выдал гору результатов. Виктор поначалу обрадовался — теперь уж точно можно будет посмотреть, что же там случилось. Но по мере того, как он просматривал результаты, открывая ролики один за одним, стало ясно — все это не то.

Более того, выходило так, что довольно серьезное состязание никто не снимал. Или снимал, но не выложил в сеть.

— Быть не может, — пробормотал Виктор, открывая сотый ролик. — Чтобы уж совсем ничего не было!

И это казалось очень странным. Даже менее значительные соревнования того года присутствовали в огромном разнообразии.

— Странно… — в раздумьях, он зашел на кухню, заварил себе кофе в кружке, и, пока напиток настаивался, план вызревал в его голове.

Выходит… возможно, своими действиями, он как‑то изменил, повлиял на те события, или же, наоборот, застопорил их, не дал пойти по тому руслу, по какому они должны были течь.

Но ведь… в таком случае, если оно работает… — холодный пот мгновенно покрыл его лоб, а по спине побежали мурашки. — Я могу изменить… ВСЕ.

Он отпил кофе, но вкуса не почувствовал — только кофейные крошки, как мелкий песок, заскрипели на зубах.

Мне нужно… нужно найти запись того соревнования. А еще… спросить Николая Степановича, что случилось с тетей Олей. Если, конечно, он жив.

Составив кое‑какой план, он почувствовал себя лучше. Если все так, как он думает, у него руках оказался самый невероятный инструмент… самая крутая штуковина, какую только можно себе придумать. Это… это почти как машина времени, подумал он, механически окуная сухарик в кофе.

Единственное, что беспокоило, это отсутствие средств. Заработанные за семь лет труда в колонии копейки исчезнут через неделю и нужно было думать о работе…

Или…

У меня ведь в руках… почти… машина времени, — снова подумал он. — Разве нельзя попробовать… только попробовать…один разок…

У него затряслись руки и потребовалось довольно продолжительное время и почти двадцать полных вдохов и выдохов, пока он пришел в себя и успокоился.

Но на чем можно заработать в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году? Что может сделать шестиклассник в одиночку? С виду простой вопрос — купить акции Microsoft или Apple, на деле же в СССР был неосуществим.

— Ладно, — сказал он вслух и накинул куртку, — это пока не горит, хотя и поджимает. — А вот найти запись соревнований… чтобы посмотреть, как на самом деле все происходило…нужно как можно быстрее. Это может быть ключом ко всему. Где же она может быть…

Он вышел из квартиры, запер дверь и, прислушиваясь к тишине в подъезде, спустился вниз.

Двор старого дома после долгого отсутствия почти не изменился. Он увидел, как дворник подметает улицу и поспешил к нему. Это был молодой таджик, с чрезвычайно сосредоточенным лицом усердно разгоняющий пыль по тротуару.

— Друг, — окликнул его Виктор.

Дворник взмахнул метлой и замер, потом медленно повернулся.

— Скажи, ты случайно не знаешь… почтальон тут старенький… Николай Степанович зовут. Есть такой? Может видел?

Таджик свел густые брови, посмотрел на пустой скворечник и покачал головой.

— Э… слушай, только рекламу и разносят, какой такой почтальон? Хватит мне и этой грязи! — он ткнул метлой в кипу пестрых прямоугольников с огромными буквами «ЗАЙМЫ», «СНИМУ», «ДЕНЬГИ БЫСТРО», «МИКРОКРЕДИТ ЗА ПЯТЬ МИНУТ», «ПОДТЯЖКА БОТОКС НА ДОМУ» и тому подобное.

— Газеты, журналы раньше разносил.

Таджик пожал плечами.

— Газеты? Кто теперь читает эти газеты?

Виктор кивнул.

— Это да. Ладно, спасибо.

Он направился в сторону метро, но окрик дворника заставил его обернуться.

— Слушай…

Виктор напрягся.

— А ты из какого дома?

— Девятый. Дом девять.

Таджик опустил метлу и заснул руки в карманы грязных джинсов, откуда вытащил сложенную вчетверо потрепанную бумажку, развернул, мельком глянул на нее и спросил:

— Тебя что ли как зовут?

— Виктор.

— А фамилия?

— Крылов.

На лице таджика появилось неподдельное удивление, непроизвольно он сделал несколько шагов назад, потом остановился и изменившимся голосом сказал:

— Пару лет назад, когда приехал, здесь работал мой дядя Калим. Потом он заболел и уехал на родину, а я вот на его месте. — Парень оглянулся, будто чего‑то опасаясь и продолжил: — Дядя передал мне, что лет десять тому назад к нему подошел какой‑то мужик и сказал, что его может спрашивать парень по имени Виктор из девятого дома. Он хорошо заплатил моему дяде и отдал записку, — он показал ту самую бумажку, которая выглядела очень‑очень ветхой. Дядя не дождался того парня и передал бумажку мне. Я, конечно, посмеялся над ним, но на всякий случай, брал эту записку с собой каждый раз, как выходил на работу.

Дядя умер два месяца назад, перед этим мы говорили с ним по телефону. Он спрашивал, приходил ли тот человек.

Виктор почувствовал, что ему не хватает воздуха. Сердце стучало, как дикий паровой молот.

— Возьмите, это для вас, — таджик протянул бумажный сверток. — Кажется, теперь я буду спать спокойно, потому что выполнил дядино поручение.

Дрожащей рукой Виктор взял протянутый листок и, не раскрывая, положил его в карман куртки.

— Как тебя зовут, друг? — спросил он дворника звенящим от волнения голосом.

— Меня? Меня зовут Фархад. Это значит — надежный, — с гордостью сказал парень.

Виктор похлопал себя по карманам, но вспомнив, что вряд ли сможет отблагодарить честного человека, сконфузился.

— Извини… я только… только…

Фархад улыбнулся и развел руками.

— Ничего не надо, друг. За все заплачено давным‑давно.

Они пожали друг другу руки, и Виктор быстро пошел прочь, ощущая, что события, в центре которых он оказался, приобретают все более и более загадочный характер.

Быстрым шагом он двинулся по направлению к метро, чтобы съездить в Останкино и на месте попытаться выяснить, существует ли запись забега тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года и на заметил, как в двадцати метрах позади, не обращая внимания на периодические гудки спешащих автомобилистов, медленно катит серая иномарка с тонированными стеклами.

Он прошел под своими окнами, глянул на них и ему померещилось, будто какая‑то тень промелькнула за занавеской и тут же скрылась.

У книжного, теперь вино‑водочного магазина дрались два алконавта, один отбирал бутылку вина у другого. Все это сопровождалось пьяными восклицаниями и руганью.

Неожиданно они разошлись и один из них развел руки. Зеленая бутылка выскользнула из кисти и взорвалась под ногами тысячью мелких осколков, залив все вокруг дурманящей жидкостью.

— Вии‑тька! — закричал алкаш и с распростертыми объятиями пошел прямо на него. Второй мужик расширившимися от ужаса глазами таращился на расползающуюся, как черная раковая опухоль, лужу.

Виктор замер, оценивая обстановку.

Кто это⁈

Алкаш тем временем подошел почти вплотную и кинулся обниматься. От него разило душным перегаром, но Виктор не стал уклоняться.

— Братан! Ты вышел! — мужчина чуть отстранился, покачал головой и сказал грубым, пропитым голосом. — Да ты меня не узнаешь, Витек! Это же я, Леня! А вон тот прощелыга… — он повернулся в сторону маленького мужичка, застывшего, словно в анабиозе возле лужи вина. — А это⁈ Ну же!

Виктор покачал головой.

Мужчина грубо рассмеялся.

— Самолетики помнишь? Это же Шкет! Да, брат, такова селява!

— Леня? Это ты? — Шкета он узнал сразу, но…

Леня засмеялся снова.

— Ну вот, вспомнил, слава Богу! Ну давай, пойдем, за встречу! А то… — он оглянулся, видишь, как нехорошо получилось!

Шкет практически опустился на колени и чуть ли не плакал, глядя на лужу.

Виктор дернулся, пытаясь высвободиться, но не тут‑то было. Леня держал его меткой хваткой.

— Идем, идем, вспомним нашу жисть‑жестянку…

— Как же это тебя… — спросил Виктор, глядя на пропитое лицо бывшего отличника и любимца всей школы.

На мгновение Ленино лицо стало жестким, в глазах полыхнули молнии, но он практически тут же обмяк и спросил:

— А тебя?

Виктор не нашелся, что ответить.

Они подняли Шкета с колен и вместе вошли в магазин, в котором раньше Витя проводил почти все свободное время. Только вместо шелеста страниц, теперь тут раздавался веселый звон бутылок.

Дверь за ними закрылась, и Виктор не увидел, как в некотором отдалении, не доезжая входа остановилась та самая серая иномарка.

Остановилась, заглушила мотор и замерла в ожидании.

Глава 10

1984 год

В понедельник Витя торжественно разменял свой рубль и купил два пирожных «Корзиночка», которые попросил положить в аккуратную картонную коробочку без надписей. Невзрачная, но для него тем более ценная.

Улучив момент во время завтрака, когда Лена осталась на мгновение одна — подружки уже закончили и понесли посуду к мойке, Витя подсел к ней и несмело, дрожащей рукой двинул коробочку.

Лена удивленно вскинула голову, ее длинные светлые волосы перелетели с одного плеча на другое и у Вити перехватило дыхание.

Этот ее жест, запах, движение воздуха, которое возникает, когда она так делает…Он почувствовал ком в горле и какое‑то странное чувство близости к чему‑то божественному, совершенному.

— Что это, Крылов⁈ — удивленно спросила Лена. Наученная горьким опытом, она не спешила открывать непонятные послания, посылочки и тому подобное. Там мог быть и дохлый майский жук, и еще какая‑нибудь гадость.

— Это тебе… — тихо ответил Витя, оглядываясь по сторонам. Если сейчас придут подружки, они, конечно, его засмеют.

Он с надеждой посмотрел на ее недопитый чай.

— Открой…

Лена неуверенно протянула руку к коробочке.

— А если… — вырвалось у нее. — Любопытство и страх боролись в ней. Милое личико терзали сомнения, но глаза горели ожиданием чуда.

Тут время и вовсе встало.

Витя видел, как замерли, точно замерзли, бросавшие на них короткие покровительственные взгляды ученики старших классов, как школьный повар — тетя Зоя — задержала тусклую поварешку над огромным чаном с борщом, откуда валил густой ароматный пар, как противоположной стороне столовой открылась дверь в кладовую и оттуда высунулось удивленное лицо рабочего в белом халате — брови его почти сомкнулись, а губы растянулись буквой «О», как позади, возле ленты транспортера, куда нужно было ставить грязную посуду, раздался хрустальный мелодичный звон сотен осколков — раздался и повис, замерев на одной ноте в этой светлой, оживленной, наполненной детскими голосами, шумом ложек, вилок и тарелок школьной столовой, сквозь большие окна которой наискось падали последние теплые лучи сентябрьского солнца.

Этот момент навсегда врезался ему в память — до того он был необычным. Вите показалось, что время и правда остановилось.

Лена двинула коробочку к себе и открыла ее. Лицо ее тут же преобразилось, посветлело. Она улыбнулась — и пионерский галстук на ее шее как‑то расправился, стал еще более алым, радостным. Ведь на самом деле у обычного советского школьника, да и не только школьника, в понедельник не так уж много радостей. А если вспомнить, что впереди было еще три сложных урока — литра, физика и геометрия, так и вовсе выходило, что поводы для радости отсутствовали.

А свежая корзиночка на завтрак могла стать настоящим поводом для счастья.

— Это… это все мне? — пролепетала она.

— Ага, — кивнул Витя. — Тебе.

Рефлекторно она привстала, поддерживая юбочку, нагнулась к нему и чмокнула в щеку.

Витя вспыхнул, внутри его все задрожало. Он инстинктивно приложил руку к месту поцелуя, словно это была легкая весенняя бабочка, боясь что сейчас она взмахнет крыльями улетит, растает в светлой дымке школьной столовой.

Лена не стала дожидаться его реакции, она взяла коробочку, прижала ее к груди и понеслась туда, где вновь зазвенели веселые голоса и смех и ругань кухарки бабы Светы, которой теперь надлежало убирать разлетевшийся вдребезги по всему полу стакан.

Время вновь пошло своим чередом, а Витя так и сидел, подперев голову рукой, пока не раздался звонок, возвещающий окончание длинной перемены.

* * *

Поймали его за гаражами, между грязной, залитой вонючим черным маслом эстакадой и заброшенным колодцем, куда, по городской легенде, неуловимый маньяк по кличке «Моцарт» сбрасывал зазевавшихся или поздно загулявших детишек. Не брезговал он и взрослыми, чаще девушками, студентками и старшеклассницами и все они исчезали навсегда и безвозвратно.

Витя не знал, откуда взялась эта легенда, однако про Моцарта в их районе слышали все, и он стал, если можно так выразиться, частью городского ландшафта, точнее его окраины.

Били втроем, заправлял Шкет, а с ним двое незнакомых парней — на год или два старше.

— Я говорил тебе к ней не подходить? — пробасил Шкет. — Но ты не понял.

Последовал короткий удар под дых, Витя его не ожидал и согнулся в три погибели. В глазах поплыло, больше от обиды, чем от боли. Потом тумаки понеслись градом, он успел закрыть локтями лицо, но не упал. Он слышал, что стоять нужно во чтобы то ни стало.

Потом Витя улучил момент и между ударами, собрав всю волю и ярость в кулак, выкатил прямой правый прямо Шкету в глаз. Так получилось. Поскуливая, тот осел как срубленная молоденькая березка.

Но силы были явно неравны.

— Еще раз подойдешь к ней, будем бить по‑настоящему, — сказал крупный, похожий на карпа, с выпученными глазами и толстыми губами парень. Его лицо было усыпано огромными мерзкими, местами лопнувшими прыщами. Черная куртка металлиста с заклепками позвякивала не застегнутой пряжкой.

Второй — высокий, нескладный как жердь, вытащил из кармана кастет.

— Видишь это?

Вытирая кровь, капающую с носа, Витя кивнул.

— Последнее предупреждение. Если не дойдет, нырнешь к Моцарту. Усек?

Двое старшеклассников схватили его за ноги, подняли и поднесли к колодцу, черный зев которого открылся прямо перед ним во всей своей ужасающей явности.

Дна не было видно, лишь ржавые петли, наполовину обломанные — спускались вниз и исчезали в вонючем чреве.

Шкет встал по другую сторону колодца, а двое пацанов опустили его прямо внутрь.

От ужаса Витя закрыл глаза. Если они сейчас отпустят… не дай бог, соскочат руки… он боялся даже не то, что разобьется, боялся ни боли, ни унижения — насчет этого, как это ни парадоксально, он был спокоен, потому что вряд ли кто мог увидеть все это — слишком уж безлюдное место тут было.

Боялся он панически того, что может открыться там, на дне колодца. Если оно, это дно, вообще существует.

Конечно же, существует, — подумал он, глядя в зияющий зев, отдающий смрадом и затхлостью. И вряд ли даже милиция отважилась туда спускаться.

Шкет нырнул лицом в колодец. Витя открыл глаза и увидел перед собой расквашенный глаз одноклассника.

Ему вдруг стало смешно, потому что видел он Шкета в перевернутом виде и ничего смешнее до тех пор ему видеть не приходилось.

Витя засмеялся и колодец ответил ему странным, лающим эхом.

Шкет отшатнулся, едва не оступившись и не соскользнув в пропасть.

Грязно выругавшись, он снова подошел к краю колодца, предусмотрительно схватился за стойку и потряс кулакам перед Витькиным лицом.

— Ты понял⁈ Еще раз увижу тебя с ней!

— А что, один на один зассал? — вырвалось у Вити сквозь смех. Он прекрасно понимал, что сейчас не самое время смеяться, но жалкая физиономия Шкета, силящегося выглядеть наглым и уверенным в себе бандитом, вызывала лишь такую эмоцию.

Шкет не успел ответить.

Сильным рывком Витю выдернули из колодца и бросили возле кустов бузины, обступающих заброшенный пятачок со всех сторон.

— Шухер, пацаны! Кто‑то идет!

Витя услышал топот ног. Через секунду все стихло.

Чьи‑то сильные руки подняли его с земли, поставили на ноги, стряхнули пыль с одежды.

Знакомый голос задумчиво произнес:

— Та‑ак… Ну что сказать, жить будешь. До свадьбы заживет.

Витя открыл глаза и увидел перед собой Грома, того самого мужика из гаражного массива, который научил его делать жучки. И не только жучки.

— Идем, вытрешь лицо, придешь в себя, — сказал Гром и Витя послушно заковылял за ним.

* * *

— Почему «Моцарт»? — вытирая предложенным полотенцем кровь с лица, спросил Витя у мужчины, стесняясь назвать того просто Громом и находя обращение «дядя Гром» слишком уж близким, фамильярным. Приходилось выкручиваться и называть брутального мужика окольными путями, без упоминания его клички‑имени.

— Э… — сказал Гром. Они находились одни в гараже, Витя сидел на кривой, очень массивной табуретке, деревянная сидушка которого была жесткой и неудобной. — Он реально существует. Я его видел.

— Вы… — Витя затаил дыхание и даже перестал смотреть на череп с пустыми глазницами, стоящий на самой верхней полке металлического шкафа со стеклянными дверцами. Шкаф был забит инструментами, деталями, книгами и всякой всячиной.

Откуда он взял этот череп? Уж не сам ли он убил его обладателя? — все эти вопросы всплывали в голове мальчика, но, что странно, — страха перед мужиком у него не было и, возможно, зря. Однако, Витя думал, что здесь многие его знают и даже сторож на входе и дворник здоровались с ним и не выказывали особого беспокойства. Правда, и особой приязни не испытывали, факт.

Гром держался особняком и про него было известно очень мало. Точнее, вообще ничего.

— … видели его⁈ — воскликнул Витя, забыв про череп.

Гром кивнул, не поворачиваясь. Он что‑то закручивал в массивные тиски и под засаленной майкой играли приличные мускулы. Руки у него и впрямь были как у борца или рабочего какого‑нибудь литейного цеха — мощные, огромные и непременно грязные.

— Знаешь, почему Моцарт? Потому что перед смертью его жертвы слышат сороковую симфонию, аллегро…

У Вити перехватило дыхание. Откуда он это знает? Откуда⁈ Если убийца не пойман, а жертвы не найдены. По крайней мере, целиком. Такие, во всяком случае, ходили слухи, хотя открыто, разумеется, об этом никто не говорил, газеты не писали, а по телевидению и вовсе такое было запрещено показывать…

Он сидел у ворот — ни жив ни мертв и чувствовал, что вот‑вот не сдержится и от страха сходит по‑маленькому. Как назло, почему‑то никого рядом больше не было, хотя обычно у Грома ошивалась куча пацанов из окрестных районов.

Гром оглянулся, покачал головой:

— Знаешь, что самое страшное? Что двух невинных человек уже осудили к высшей мере вместо него. Одного уже расстреляли, другой ждет исполнения приговора.

Витя держался из последних сил. Он свел колени вместе и обхватил их руками.

— Видишь вон ту трубу? — Гром чуть нагнулся из темноты гаража показал на ржавую и довольно высокую трубу заброшенной котельной, расположившейся через лесок от гаражного массива. — Дело было рано, не знаю, может часов пять утра. Я шел как раз сюда, к себе в гараж, чтобы… — Гром осекся, помолчал мгновение и продолжил: — чтобы кое‑что сделать. Проходя мимо… если ты там был…

Витя кивнул, конечно он там был, кто же из пацанов не был на заброшенной котельной, — подумал он.

— В общем, я услышал… это была даже не музыка, скорее еле уловимый звук… будто принесенный ветром со стороны новостроек на западе, знаешь там новые девятиэтажки Промыслова, нашего градоначальника… но… было слишком рано для музыки. Обычно я хожу быстро и не обращаю внимания на посторонние вещи… — тут Гром взял в руки ножовку и начал что‑то очень аккуратно пилить на сверкающей, точно золото, заготовке: «Вжи‑вжи, вжи‑вжи…».

Невероятным усилием Витя заставил себя усидеть на табуретке. Лицо его приняло совершенно мученический вид.

— Я понял, что звук идет из котельной… решил перелезть через забор, но сделал это как‑то не слишком удачно, задел штаниной торчащую проволоку, поцарапался, и пока спрыгнул, звук исчез. На всякий случай я все же решил заглянуть туда.

Гром повернулся и пристально посмотрел на Витю.

Тот выпрямился и замер.

— Да… — сказал Гром. — Дверь оказалась чем‑то подпертой, пока я возился с ней, прошло время. И, когда мне все же удалось открыть ее, я увидел… стул, а на нем старый патефон. Заряд его еще не кончился, пластинка вращалась, но мелодия уже не играла. Как раз вот этот табурет, на котором ты сидишь.

Витя глянул под себя и подскочил, словно сидел на расплавленной сковороде.

Не чуя под собой ног, он бросился за гаражи и с протяжным вздохом, чувствуя, как дрожат ноги, облил зеленые кирпичи горячей струей.

В гараже раздался сильный удар молотка, потом еще один и Витя подпрыгнул еще раз. Нервы были на пределе.

Гром как ни в чем ни бывало, продолжал:

— Я глянул в окошко — там их два всего, если ты помнишь, и увидел, как очень быстро от котельной удаляется мужчина в плаще грибника и темной шапке. За спиной у него было довольно объемный мешок, — донесся до Вити голос Грома. — Я бросился за ним, но пока выбирался, он успел уйти. Скорее всего, у него где‑то была спрятана машина.

Витя вновь показался в гаражном проеме и Гром кивком указал на патефон, стоящий в глубине на коробке из‑под телевизора.

— Аллегро. Симфония номер сорок. Хочешь поставлю?

Витя замотал головой.

Ему хотелось поскорее уйти отсюда и никогда больше не приходить, хотя он прекрасно знал, что все равно придет.

— Я тоже ни разу его больше не включал. Все жду…

Витя попятился. Он посмотрел на табуретку, на которой только что сидел и невольно спросил:

— Чего? Чего вы ждете?

— Его, — ответил Гром. — Я жду его, — и он вновь обратился к своей детали.

— Откуда же вы знаете, что это… он?

Хотя даже без единого доказательства Витя верил каждому сказанному мужчиной слову.

— Ты, наверное, не знаешь, это как раз первая смена была, а ты учишься в первую…

Витя кивнул.

— Ну вот… приехала опергруппа и там все перерыли, нашли следы от легковой машины, вроде бы Москвич‑412, нашли следы крови, а потом… — он испытующе глянул на мальчика, который от побелел от страха, — а потом ничего. Они уехали.

Из многочисленных фильмов про Петровку‑38 Витя конечно же знал, что этот граммофон, или патефон являются вещественными доказательствами, а Гром, получается, утаил их от следствия. Разве так можно? — подумал он и взглянул на мужчину.

Тот понял, о чем думает мальчик.

— Я понимаю, отпечатки и все такое… я их искал, но ничего. Пусто. Они уже много лет не могут его поймать. И вряд ли поймают.

— Значит вы… — Витю пронзила ужасная догадка, которую он не смог озвучить вслух, настолько она была страшной. — Вы…

— Жду, пока он придет за своими вещами.

Гром углубился в распил, всем видом показывая, что аудиенция закончена. Как он не боится, что я все расскажу милиции? — подумал Витя, сделал шаг назад, потом еще один и уже через секунду он мчался домой, подгоняемый страхом и чувством, что ему доверили нечто очень важное и что теперь он тоже своего рода соучастник.

Потом он подумал о тех невиновных, которые осуждены, кого‑то уже расстреляли, и, возможно, сегодня или завтра другого невинного человека тоже… — ему вдруг стало так жутко страшно, что он на мгновение потерял ориентацию. В глазах потемнело, он споткнулся, и, вытянув руки, полетел вперед.

* * *

— Эй, эй… что с тобой⁈ — мужской голос, раздавшийся возле уха, заставил его вскрикнуть. Витя начал вырываться, брыкаться, и когда перед собой увидел лицо Николая Степановича, не сразу узнал его. Сумка с газетами выпала у почтальона из рук — но зато он поймал Витю, несущегося к своему подъезду, не разбирая дороги. — Да что случилось, то, Витя⁈

— Я должен… срочно… кое‑что… передать… — мальчик осекся, дернулся, но Николай Степанович не отпускал его.

Расширившимися от ужаса глазами Витя увидел мешок с газетами перед собой, плащ цвета хаки, который так любил надевать почтальон из‑за его практичности и водонепроницаемых свойств, увидел темную шляпу… и вовсе обмер.

— Пустите! Пустите меня! — закричал Витя фальцетом и Николай Степанович, разжал кисть, выпуская мальчика.

— Господи, — прошептал он. — Да что с тобой такое? — он посмотрел в направлении балкона тети Оли, но дверь была закрыта, а свет в квартире не горел. Окна квартиры Крыловых выходили на другую сторону.

Когда Витькины пятки скрылись в подъезде, Николай Степанович опустил голову, поискал взглядом сумку, взвалил ее на плечо и поплелся дальше. С каждым днем, проходя мимо балкона тети Оли и не встречая ее ласкового, поощрительного взгляда, его накрывал все более плотный сумрак, ему казалось — жизнь потеряла смысл и больше не обретет его никогда.

Он запихивал проклятые газеты и журналы с улыбающимися лицами работниц, колхозников и тружеников в почтовые ящики, часто они не лезли, и он силой проталкивал их вглубь, тонкая бумага с треском рвалась, а с его лица катились слезы. Он не замечал их и только на цветастых глянцевых обложках оставались темные выпуклые отметины, про которые читатели, удобно устроившись в своих креслах перед телевизором думали, что это всего лишь обычные дождевые капли.

Глава 11

2010 год

— Я не могу, — попытался сказать Виктор, но быстро понял, что ничего не получится. Его подхватили под руки и буквально вынесли из вино‑водочного магазина, провели по улице через дорогу сквозь ветхую арку сталинского дома, на стене которого виднелась надпись, нарисованная куском черной смолы лет двадцать назад: «Зачем ты здесь?». Надпись постоянно закрашивали, но кто‑то с таким же завидным постоянством ее восстанавливал.

И каждый раз, проходя по этой арке, Виктор волей‑неволей задавал себе этот вопрос и каждый раз ответ на него был разным.

В третьем справа от арки подъезде и жил когда‑то Шкет, заклятый враг в школьные годы.

Шкет, перевернув бейсболку задом наперед, набрал код, ругнулся на кипу только что расклеенных объявлений одинаково содержания и одним махом сорвал их все, бросив под ноги.

— В наше время такого не было! — рявкнул он, втаптывая шелестящий бумажный ковер в пыль.

— Чего грязнишь, — отозвался Леня. — Теперь кто убирать будет? По всему двору разнесет!

— А тебе не пофиг?

Подъезд дома, несмотря на довольно убогое состояние, старую краску на стенах, тусклый свет, обшарпанный вид почтовых ящиков, до сих умудрился сохранить величественный и монументальный вид, свойственный всем сталинкам.

Когда дверь закрылась и они, воспользовавшись старым лифтом с раздвижным дверями, поднялись на седьмой, последний этаж, чуть поодаль от подъезда остановилась все та же тонированная иномарка марки серого цвета.

Через лобовое стекло можно было увидеть и водителя — плотного мужчину с резкими чертами лица. Он откинулся на спинку, потом немного задумался и отодвинул сиденье назад, а спинку чуть опустил. Мужчина открыл окно, закурил, потом включил радио.

Передавали последние известия.

Криминал. Впрочем, это была его любимая часть. Он даже сделал немного погромче.

Диктор с придыханием сообщила, что при получении крупной суммы денег задержан очередной взяточник. По месту его жительства оперативники обнаружили скрытый тайник с наличными, превышающими в сумме бюджет небольшого российского города.

Тут дикторша и вовсе осипла. С трудом она продолжила.

— Благодаря слаженным действиям сотрудников Московского уголовного розыска, оперативников ФСБ и бойцов СОБР был задержан один из самых разыскиваемых преступников в России по кличке «Моцарт». На его счету более 50 убийств и покушений. Его называют самым страшным серийным убийцей, которого пытались найти более четверти века.

Мужчина подался вперед и замер.

Пепел сигареты обвалился ему на штаны, и он тихо выругался, выкрутив рукоятку приемника на полную, но новость на этом была исчерпана.

— Вот же черт! — сказал он.

— А теперь о погоде, — сообщила дикторша.

Мужчина взял сигарету другой рукой, правой выключил радио.

Докурил ароматный «Кент», дрожащими пальцами затушил бычок в пепельнице. Едва уловимый дымок выпорхнул из окна машины и, постепенно тая, понесся ввысь.

Он ждал.

* * *

— Мужики, у меня важное дело! — Виктор снова попытался отделаться от внезапной встречи и ее намечающегося продолжения, но его никто не слушал. Впрочем, сопротивлялся он не так чтобы сильно.

Одиночество в пустой квартире, без друзей, знакомых, а те что были — давно отвернулись — он был рад услышать хоть чей‑то голос. Двое неказистых алкоголиков хоть и числились старыми врагами, но, являлись, считай, почти родными людьми. Все же десять лет вместе… правда Шкет после восьмого класса ушел в ПТУ…

Виктор рассматривал квартиру своего недруга. Хорошая квартира, в сталинском доме… запущенная конечно, но это не самое главное. Он не планировал долгой встречи, но ему было интересно узнать, что произошло за эти годы, кто и где обосновался и, может быть… услышать что‑нибудь про Лену. Хотя и боялся этого.

— Ладно, что уставились друг на друга! Давайте за встречу, — скомандовал Шкет на правах хозяина.

Они быстро выпили, закусили солеными грибами, твердым салом и черствым как кирпич, черным хлебом. Потом сразу по второй.

Шкет включил радио.

— Что это мы в тишине сидим… — сказал он, будто извиняясь.

Старая радиоточка затрещала, зафонила с остервенением, но буквально через секунду в комнату полился молодой женский голос, от которого в затхлом помещении вроде даже немного посвежело.

— … по кличке «Моцарт». На его счету более 30 убийств и покушений. Его называют самым страшным серийным убийцей, которого пытались найти более четверти века.

Виктор, державший стопку у рта, замер.

Остановился и Шкет. Он обернулся и уставился на радио, висевшее в углу, рядом с разделочной доской, испещренной глубокими ножевыми порезами.

Леня издал нечленораздельный звук и глаза его округлились.

— Сделай… погромче… — Виктор привстал, но Шкету не нужно было повторять дважды. Он на цыпочках подошел к радиоточке и выкрутил звук на максимум.

— А теперь о погоде, — сообщило радио.

Шкет повернул ручку и в комнате стало тихо.

Виктор опустил рюмку на стол.

— Вот это да… — сказал он. — Я должен… его увидеть.

— Ты должен? — тихо спросил Леня. — Мы все должны. Мы все.

— Сколько лет прошло? — Шкет подошел к столу и медленно сел на табуретку. Руки у него заметно дрожали.

Никто ему не ответил.

— А ты помнишь колодец? — спросил Виктор. — Куда вы меня… Вас еще Гром спугнул.

Шкет налил в рюмку водки и не говоря ни слова, выпил.

— Я был такой малой… такой глупый… Ты уж зла не держи.

Виктор покачал головой.

— Кто старое помянет…

— Этот упырь с нашей школы двух девчонок утащил, — сказал Леня.

— И училку музыки еще, — добавил Шкет. — Но это, кажется, случилось, когда ты уже срок мотал.

Виктор взял рюмку, выпил, не закусывая и решился. Всю неделю он ходил сам не свой, посматривая на телефон.

— А что с Ленкой‑то? — спросил он небрежно. — Я… вроде видел ее на лавке с каким‑то парнем… в первый день, когда приехал.

Друзья переглянулись. Леня как‑то замялся, а Шкет отвел взгляд.

— Этого не может быть, — сказал Леня сиплым голосом. — Ты не мог ее видеть.

— Как это? — не понял Виктор. — На скамейке возле круглосуточного магазина с банкой «Охоты»… — он помолчал, пожал плечами и продолжил уверенно: — А кто же это был? Она, только… очень толстая какая‑то и… ну, в общем…

— Угу… никакая она не толстая, — промямлил Шкет. — Когда я ее последний раз видел, она была как тростинка. Тонкая, того и гляди ветром сдует…

— Последний раз? — Виктора вдруг словно током шарахнуло. — Что ты имеешь ввиду, последний раз⁈ Это когда?

Шкет и Леня одновременно посмотрели друг на друга, потом Шкет дрожащей рукой налил полную рюмку. Горлышко бутылки дрожало.

— Она… в общем… ты сядь, хорошо?

Виктор только теперь заметил, что вскочил с табуретки и принялся мерить шагами огромную кухню — от окна к двери и назад — всего метров восемь или даже десять. Доходя до окна, он автоматически откидывал давно не стиранную занавеску, отчего светлая пыль с ускорением взлетала к потолку, смотрел пару мгновений на вымерший двор, заваленную старой разбитой мебелью мусорку, припаркованные вдоль обочин автомобили — затем опускал занавеску и шел назад.

Услышав голос Шкета, он остановился и невидящим взглядом уставился на репродукцию картины Васнецова «Три богатыря», расположившуюся над угловым диваном.

«Три богатыря, — подумал он. — Интересно, кто я из них? Наверное, Илья Муромец… Шкет — Алеша Попович, это понятно, ну и Добрыня — Леня Архангельский, тут к бабке не ходи». Он улыбнулся собственным мыслям. Странно, что делает время с людьми и их отношениями. Вчерашние закадычные друзья становятся непримиримыми, злейшими врагами, а враги — друзьями, товарищами. Все это происходит так естественно, будто подобное положение вещей заложено в самой природе. Потому‑то, подумал он, случаи длительной, ничем не омраченной дружбы, пронесенной сквозь года и неурядицы, так редки и воспринимаются, скорее, как нонсенс.

Но герои‑то на картине — мифические, не настоящие, — вспомнил Виктор урок Галины Самуиловны. Бессменная классная руководительница, учительница русского языка и литературы любила растолковывать им, балбесам, тайные смыслы различных литературных произведений и картин, а после они всем классом устраивали жаркие споры и обсуждения.

При этом половина класса пыталась опровергнуть учительницу, а вторая наоборот — поддержать.

Он вспомнил, что на самом деле Илью Муромца, точнее, прототипа его персонажа на картине звали смешным именем Чоботок — когда Галина Самуиловна рассказала про это, класс взвился от смеха. Никому не хотелось быть Чоботком, зато многие хотели быть Муромцами. Потрясло то, что, по словам учительницы и жили все эти богатыри в разное время — когда Илье Муромцу было столько лет, каким он изображен на картине, Добрыня был уже глубоким стариком, а Алеша Попович — мальчиком.

Виктор всегда оказывался по разные стороны со Шкетом и Леней — хотя этих двоих никак нельзя было назвать одного поля ягодой: один — типичный хулиган с довольно низким рвением к учебе, едва балансирующий на грани вылета из школы, второй же — почти гений, лучший ученик, едкий и циничный, смотрящий на всех окружающих свысока. Он даже учителей ни во что не ставил, считая их неудачниками, застрявшими в самом низу социальной лестницы.

«Жизнь — хороший учитель и великий уравнитель», — подумал Виктор, прежде чем опуститься на табуретку перед репродукций.

— Ну… — протянул он, всматриваясь в обветренное лицо Шкета и пытаясь угадать, к чему тот клонит. Судя по всему, ничего хорошего ожидать не приходилось.

Что может быть? — думал он. Она беременна? Пьет, курит? Наркоманка? — что же в этом страшного? Ничего особенного, по нынешним меркам — все они уже давно взрослые люди и пора расстаться со многими детскими иллюзиями.

— Эх, Лена, Лена… ты ведь тоже ее любил… — сказал вдруг Виктор, глядя Шкету в глаза.

Тот было открыл рот, чтобы сообщить известие, но так и застыл, подобно засохшей рыбе на ниточке — рот буквой «О», вытаращенные, удивленные глаза…

Поймал с поличным, — подумал Виктор. Хотя какая это новость? Ни для кого не было особым секретом и только они сами, школьники, почему‑то верили, что никто ничего не знает об их отношениях и любовных переживаниях.

— … д‑да, — сказал Шкет, — да, — он снова выпил и рюмка клацнула о сломанные передние зубы. — Но куда мне до тебя. Она говорила только о тебе. И никакие колодцы, никакие угрозы не действовали. Ни на тебя, ни…

Виктор вскинул голову.

— Вы и ее прессовали?

Шкет виновато пожал плечами.

— Я сходил с ума. Ты должен меня понять. Я делал…

— Ничего я тебе не должен, — отрезал Виктор. — Но я тебя понимаю.

Он действительно понимал бывшего одноклассника. Находясь рядом с Леной, невозможно было ее не любить. Невозможно было не желать быть рядом с нею, мечтать оказаться за одной партой, помочь донести портфель, угостить «Корзиночкой»…

— Мы немного припугнули ее, но это…

Виктор сжал кулаки. Он был совершенно трезв, но в этот момент ему вдруг захотелось врезать Шкету — как тогда, возле колодца, прямой правой прямо в глаз. Выместить всю злость, боль и обиду — даже не по отношению к себе, а из‑за нее. Она‑то тут причем?

Виктор сделал глубокий вдох, потом еще один. Кулаки его разжались. Суровый Илья Муромец, кажется, даже подмигнул с картины, мол, кулаки — хорошо, но выдержка и мудрость — куда более действенное средство.

Напрягшийся Шкет, судя по лицу, ожидал не только словесного выпада, но и более суровых мер — все же Виктор после отсидки приобрел чуть более серьезный авторитет, нежели тот, что дает школьный аттестат с хорошими оценками. Авторитет, признаваемый как раз в той среде, в которой вращался Шкет и, с какого‑то времени — Леня Архангельский. Хотя, как он тут вообще оказался, рядом со школьным хулиганьем — еще предстояло выяснить.

— В общем… — после того, как состоялся суд над тобой, я хотел подойти к ней и извиниться за все… Знаешь, просто я видел, как она переживала за тебя и… когда тебе впаяли…

— Говори уже быстрее, — нетерпеливо произнес Леня и отвернулся к окну.

— Она… пропала сразу после суда. Как сквозь землю провалилась.

— А та… девчонка, что я видел? Вернее, женщина…

— Не знаю, про кого ты говоришь. Но ведь Ленка никогда не была толстая. Есть одна тут на районе, смутно похожа на нее, но это не она. Кажется, она с Борей постоянно ошивается. Боря этот металл со всей округи тащит и сдает его. Похожа, но это не она.

Виктор покачал головой.

Несмотря на неприятное известие, ему стало как‑то легче, свободнее. Он даже почувствовал странную благодарность к этим двум алкоголикам.

— Я слышал от одной из ее подруг, что она вроде ушла в монастырь. Навсегда. Хотя нельзя сказать, что у нее были близкие подруги. Скорее — завистницы, которые наверняка обрадовались, что у нее все так вышло с Витей. А потом она вообще пропала с района.

— Получается, все эти годы… вы ее больше не видели?

Виктор вспомнил, будто это была вчера, как она пришла на суд и сидела в самом заднем ряду — тихая и неприметная, а когда судья зачитал приговор, он увидел, как маленькая слезинка скатилась по ее щеке.

Она хотела подойти к нему, но не успела — его быстро вывели из клетки в другое помещение. Виктор успел бросить лишь прощальный взгляд и прошептать: «Я тебя люблю». Больше они не виделись.

— Никто ее не видел. Ходили слухи, что она покончила самоубийством, но у меня есть знакомый в органах, я попросил пробить по базе. Она жива, — сказал Леня.

— В Одноклассниках на ее странице иногда показывает, что человек был совсем недавно, но сама страница пустая. Там ничего нет, — добавил Шкет. — Я пытался ей написать, спросить, где она, но мои сообщения даже никто не просматривал. Странно… попробуй, возможно, она тебе ответит, — Шкет посмотрел на Виктора.

— Если кому и ответит, то только ему, — поддержал друга Леня.

Виктор пожал плечами.

— Не слишком я доверяю этим вашим одноклассникам, или как там это называется…

— Давай покажу. Есть у тебя телефон? — Шкет протянул руку и Виктор, чуть помедлив, дал ему свой аппарат.

— Так, смотри, чтобы потом не говорил, что я тут наделал делов. Ой, — вдруг сказал Шкет, — да у тебя даже Одноклассники не установлены. Ладно, это быстро.

Он установил приложение, создал учетную запись, сфотографировал Виктора на фоне картины с богатырями и создал аватар. Потом заполнил профиль, нашел школу, год выпуска и класс.

— Готово! — объявил он. — Смотри, вот весь наш класс… точнее, все кто зарегистрировался. Сам решай, кому писать, а кому нет. Я добавил нас с Леней тебе в друзья. А вот Ленкин профиль. — Он повернул телефон экраном к Виктору и тот увидел пустую страницу без фотографии и какого‑либо описания.

Под пустой рамкой, где должно было быть ее фото, было написано:

«Лена Евстигнеева».

И все.

— Откуда ты знаешь, что это ее страница? — недоверчиво спросил Виктор. — Любой может сделать такую.

— Элементарно. Я выпросил у подруги номер ее телефона, но она не отвечала. Тогда я поискал по контактам в Одноклассниках и мне выдало эту страницу, — ответил Шкет.

— Мда‑а… протянул Виктор.

Шкет протянул ему телефон.

— Пиши. На страничке есть запись, что она была три дня назад в сети.

— Может, это какая‑то ошибка?

— Вряд ли.

Виктор взял телефон и вдруг ощутил страх. Что он может написать? Я вернулся, давай встретимся, поговорим? Может быть, это давно не ее страничка, точнее, страничка ее, но номер принадлежит другому человеку, который живет в другом конце страны и знать не знает ни про какую Лену…

Руки его мелко дрожали.

Шкет и Леня напряжено смотрели на школьного товарища.

Едва попадая в буквы, Виктор начал набирать:

«Лена, привет, это я, Виктор… если ты не против, давай встретимся, посидим где‑нибудь… не сочти за назойливость, но мне очень хочется тебя увидеть. Извини, если это сообщение не к месту и не вовремя. Тогда просто сотри его».

Его палец задержался на кнопке отправки. На кухне стояла тишина. Серый голубь взгромоздился на подоконник и принялся выхаживать взад‑вперед, стуча клювом по стальному карнизу.

За стеной пришел в движение лифт, лязгнули раздвижные двери, заработал натужно двигатель.

Он нажал кнопку «отправить».

Сердце забилось и он, чтобы не смотреть, пишет ли кто‑нибудь ему в ответ, спрятал телефон в карман.

— Будем ждать ответа, — сказал Виктор хриплым голосом.

— Будем ждать ответа, — эхом повторил Шкет.

— Скажи, Вит… — задумчиво произнес Леня Архангельский. Глаза его блестели и было непонятно от чего — то ли от выпивки, то ли от возбуждения и нахлынувших воспоминаний. — Ты ведь от нас что‑то скрывал все эти годы? В школе, потом на суде и даже сейчас… ты все время от нас что‑то скрывал. Я прав?

Виктор почувствовал, как холодные когти прошлись вдоль его позвоночника. Он медленно повернулся к Лене. Прозорливый, умный, хитрый, — он должен был догадаться рано или поздно. Если кто и мог что‑то заподозрить — то только он и больше никто.

Виктор кивнул и положил руки на стол.

— Да, — сказал он. — Я знал, что ты догадаешься.

Глава 12

2010 год

Он рассказал историю, услышанную от Грома. От начала, когда Шкет со товарищи позорно скрылись в кустах бузины и до момента встречи с почтальоном Николаем Степановичем, поймавшего его в нескольких сантиметрах от бетонного бордюра.

Табуретка и патефон в глубине гаража с застывшей пластинкой Моцарта произвели на друзей жутковатое впечатление.

— И ты все время молчал? — потрясенный историей, спросил Шкет. — Почему же он нам об этом никогда не рассказывал?

— Меня всегда интересовал этот аппарат, — сказал Леня. — Как‑то я подошел слишком близко и поставил иглу на пластинку, но как включить его — не знал. И я спросил Грома — «Дядя Гром, как его врубить?».

Кажется, он сваривал какую‑то делать в этот момент. На лице его был шлем с черным защитным светофильтром и, скорее всего, поэтому он не заметил моих манипуляций, хотя никогда не запрещал трогать и даже брать любые вещи и инструменты в гараже.

Помню, как одним движением он смахнул этот шлем, бросил сварочный аппарат на бетонный пол и пламя из этой штуковины с шипением стало облизывать землю, оставляя на ней черный жутковатый нагар. Я тогда подумал, что мы сейчас загоримся.

Впрочем, даже не пожара я испугался… — Леня изменился в лице. — Гром словно с ума сошел, ни разу не видел его таким!

Он отшвырнул меня от патефона так, что я отлетел к самым воротам и ударился головой о стальную переборку, потом он медленно снял иглу с пластинки и накинул на аппарат какую‑то замасленную тряпку.

Ни разу с того времени у меня не было желания спросить — что это было и что за история с патефоном.

Леня задумался, потом глядя в пространство, будто перед его глазами был тот самый гараж, продолжил:

— Вы же знаете, что почти все эти штуковины в его гараже были с историей. Череп хотя бы… Признаться, я стал ходить к нему гораздо реже, а потом и вовсе перестал. — Леня посмотрел на друзей и пожал плечами. — Да и интересы мои, честно говоря, изменились.

— Если бы ты нам рассказал про этот случай, мы бы могли выследить этого… Моцарта, — тихо сказал Шкет.

Виктор посмотрел на экран своего айфона, купленный на заработанные на зоне деньги.

— Вряд ли. Да и как ты себе это представляешь в тех м‑м… обстоятельствах. Мы же были почти врагами…

— Общая беда могла нас объединить… — сказал Шкет и в этом, скорее всего, он был прав.

Весь хмель слетел с них в мгновение ока.

— И ты думаешь, что… почтальон… он и есть?.. — спросил Леня. — Признаться, я плохо его помню, видел пару раз всего возле школы. Я ведь жил в другом районе.

— В тот момент, когда он меня поймал, избавив от расквашенного носа и я увидел его плащ, рюкзак — ни о чем больше и думать не мог, — ответил Виктор. — Моя соседка… тетя Оля, она встречалась с ним.

— Если его реально взяли, то должны показать по телеку, — сказал Шкет.

— Сомневаюсь, — Виктор снова поднялся, подошел к окну и посмотрел вниз. Чем‑то это окно его притягивало, точнее, не окно, а сам двор, и он никак не мог понять, чем именно. — Пока не проведут следственные действия, ничего показывать не будут. А вдруг опять прокол? Гром сказал, что уже тогда по этому делу были ошибочно казнены несколько человек. Покажут, когда будут уверены на сто процентов.

— Значит, нужно как‑то увидеть его, — вздохнул Леня.

Виктор кивнул:

— Либо же найти почтальона.

Он поднялся, накрыл ладонью откупоренную бутылку и сказал:

— Друзья, извините, но я — все. Сейчас попробую найти Николая Степановича. Шкет, ты говорил, что у тебя кто‑то в органах. Может этот человек поможет увидеть фото задержанного. У них есть доступ к базе.

Леня взъерошил жидкие волосы и спросил:

— А что ты там все высматриваешь, а?

Виктор отпустил шторку и задумчиво ответил:

— Даже не знаю.

Потом он повернулся, обвел взглядом кухню, которую освещала желтая тусклая лампочка без абажура и спросил:

— Слушайте, а у вас бывало ощущение, похожее на дежавю, только чуть другое — вы точно знаете, что уже видели, были в этом месте, разговаривали с этими людьми, но теперь, в настоящий момент переживаемое вами сильно отличается от того, в чем вы на сто процентов уверены.

Иными словами — кино с тем же названием, что и всегда, вы его сто раз смотрели, но теперь главный герой, да и другие герои делают совсем другие вещи. Понимаете, о чем я говорю?

Шкет и Леня переглянулись, и Виктор подумал, что кто‑то из них сейчас заявит, что он перебрал.

Однако, на их лицах он прочитал одновременно испуг и озабоченность. Значит, странные вещи, которые они тщательно скрывали от других, чтобы не попасть в дурдом и не быть осмеянными, происходили на самом деле.

— Черт побери, — побледнев, тихо сказал Леня. — Я никому об этом не рассказывал. Вообще никому. Сейчас вы поймете, почему. На втором курсе мехмата МГУ на свой день рождения я взял тачку напрокат, это была «Ламба», «Ламборджини Диабло» — самый крутой спорткар в мире. Не знаю, что на меня нашло. Хотя знаю… тщеславие, конечно же. Я посадил свою девушку, и мы катались по Москве, распивая шампанское и горланя песни… а в какой‑то момент, проезжая по Смоленской площади, я увидел страшную аварию — перевернутая машина и человек, вернее, то, что от него осталось…

Шкет вздрогнул, задел рюмку, куда наливал водку, и та опрокинулись. Темное пятно расплылось по скатерти.

— Да, прямо так, как твоя рюмка. Раз — и все вылилось, а потом еще и вспыхнуло.

— Но… — захотел вставить пару слов Виктор, но Леня прервал его.

— Послушай до конца. Это жутко, но послушай. Я точно знал, я знал это как свои пять пальцев, как то, что мы сейчас сидим вот тут с вами — что это я лежу там, возле пылающей машины — которая, на удивление, разве такое может быть вообще — тоже была «Ламбой»! Сбросив скорость, я увидел и свою девушку — она была зажата на сиденье и не могла выползти. Я запомнил ее лицо на всю жизнь, она смотрела на меня умоляющим взглядом и тянула ко мне руку, на которую час назад я надел колечко и получил ее согласие стать моей женой. Два события в один день. Вернее, три. Теперь Ксения снится мне каждую ночь… я вижу ее руки, вижу лицо, вижу, как языки пламени подбираются к ней, а я проезжаю мимо, оглядываюсь точно в замедленной съемке и ничего не могу сделать.

Я очнулся в тот момент, когда мы въезжали на Смоленскую площадь. Затормозил, припарковал машину у обочины, вылез на дрожащих ногах из тачки. Все шампанское что у нас было, а это, на минуточку, целый ящик Вдовы Клико, я поставил возле мусорного бака и его тут же разобрали счастливые бомжи.

С Ксенией мы расстались через месяц — я просто стал другим человеком — не таким каким вы меня помните по школе. А ей нужен был именно тот, молодой повеса, фигляр и мажор. Высокомерный, подающий надежды…

— Господи… — прошептал Шкет.

— Примерно через год я прочитал, что она погибла в аварии на том же самом месте, что я увидел. Что это было? Я до сих пор не знаю. Я бросил институт, хотя мне пророчили блестящее научное будущее. А теперь самое странное — в ящике шампанского, которое я заказал по Интернету и с доставкой на дом, я обнаружил записку, напечатанную на старой печатной машинке — таких, наверное, уже и в помине нет. И там был прикол, я сразу перезвонил в ту компанию и чуть не разнес их в пух и прах за издевательство, но они сказали, что не занимаются такой херней.

— Так что там было? — нетерпеливо спросил Виктор.

— Там было написано: «Твоя Ламба будет завтра всмятку на Смоленской площади. Два трупа. Ты и твоя подруга». Всю ночь мне снились кошмары, но утро вечера мудренее, и я решил, что это прикол кого‑то из однокурсников. У нас были весьма своеобразные шутники.

— Капец… — Шкет заерзал на табуретке, потом тоже решился.

— У меня все было проще. Но тоже связано с жуткой вещью, если можно так сказать, — после некоторого раздумья начал Шкет. Помните, в шестом классе мы должны были поехать на Зарницу? Кажется, в октябре.

Виктор и Леня, не глядя друг на друга, кивнули. Еще бы не помнить, такие вещи запоминаются надолго.

— Вы, наверное, не знаете, но… — тут Шкет явно занервничал, ему стало не по себе, и он снова выпил — для храбрости. — Мои родители… это… в общем, не мои биологические родители. Меня взяли в детдоме, когда я был совсем мелкий. Полгода может. Короче, хорошие люди мне попались, иначе детство мое было бы совсем незавидным.

В общем, в то утро… мама собирала мне рюкзак, мы жили весьма небогато, впрочем, как многие тогда. Это была суббота. Я радовался, ведь… — тут он снова осекся, но продолжил, опустив глаза в пол, — ведь можно будет подурачиться с Ленкой, увидеть ее в спортивном костюме, показать свои таланты… — он усмехнулся… — но…

— Ты не поехал. Тебя не было, — сказал Леня. — Я помню тот день очень хорошо, будто он был вчера, хотя прошло лет тридцать или даже больше.

— Двадцать шесть… — сказал Виктор, всматриваясь в лицо Ильи.

— Господи, как время быстро течет… — сказал Шкет и продолжил. — Да, я не поехал. Кто‑то позвонил по телефону, позвали меня. Голос был тихий, какой‑то странный, искаженный, как в записи. Он сказал, чтобы я никуда не ездил. Чтобы остался дома.

Я рассмеялся — помните каким я был наглым? Даже что‑то нагрубил в ответ. И хотел уже бросить трубку, — в зеркале я видел, как мама доглаживает мою единственную майку, в которой было не стыдно показаться перед Леной… и тогда голос сказал, что, если я все‑таки поеду, мои родители умрут.

На кухне повисла мертвая тишина.

Шкет тяжело дышал. В глазах его стояли слезы.

— Вы представляете⁈ — вскрикнул он. — Гады! Суки! Гондоны проклятые! Я не знаю, кто это был, но в тот момент я готов был убить любого, кто хотел покуситься на жизнь моих родителей. Любого!

Он вытер слезы тыльной стороной ладони, залпом выпил и закурил, отвернувшись к окну.

Никто не произнес ни слова.

— В итоге я остался и больше, конечно же, никаких Зарниц не проводилось. Это был последний раз, когда мы так собирался — всем классом на природе. А я не поехал. Маме я, конечно, ничего не сказал. Просто надел выглаженную футболку и сообщил, что Зарницу отменили, звонок был именно по этому поводу.

Она, конечно, видела, что я не в себе — честно говоря, родители и так натерпелись от меня будь здоров. Но в тот момент я понял, что должен остаться дома.

Так я и проторчал целый день, маясь от безделья. Во дворе никого. По радио передавали какой‑то чемпионат СССР по бегу, но так как спортом я не интересовался, мне было не интересно, но другого ничего не было. Короче, я лежал и тупо слушал про этот бег. Помню, комментатор под конец будто с цепи сорвался, что‑то кричал про переигровку и нечестный поступок. В итоге победил какой‑то мужик, про которого, как я понял, вообще никто не слышал. Представляете? Кому‑то повезло, а кому‑то нет.

А вот после обеда, когда родители легли отдохнуть, запахло жареным в прямом смысле слова. Загорелась проводка, огонь быстро перекинулся на дверь и одежду. Если бы меня не было… просто моя комната рядом с прихожей, а взрослая спальня — в самом дальнем конце квартиры. Короче… чудом… я разбудил отца, он кинулся тушить, слегка обжег руки и лицо, но жив остался. Мама тоже, слава богу. Пожарные прибыли быстро, хотя полквартиры сгорело, включая все мои учебники, тетради и даже дневник с плохими оценками. — Шкет криво усмехнулся.

— А теперь скажите — что было бы, если бы я уехал на Зарницу. И второй вопрос — кто мне звонил? Это вряд ли был поджог, потому что пожарные установили, что причиной была старая проводка.

На кухне воцарилась тишина.

Из крана медленно, капля за каплей, сочилась вода — бесполезно, бесцельно. Капли громко ударялись о стальную мойку и проваливались в небытие.

Виктор поднялся.

— Я должен успеть найти почтальона. Иначе может быть поздно.

— Поздно? — переспросил Леня. — Почему?

— Потому что могут пострадать невиновные, — ответил Виктор.

— Если почтальон не виновен, он все равно уже пострадал, — заметил Шкет. — Так просто его никто не выпустит.

Виктор кивнул:

— В том то и дело.

На пороге он обернулся.

— А разве можно просто так прийти в монастырь и остаться там навсегда?

Шкет посмотрел на Илью.

— Не знаю, я не пробовал.

Виктор кивнул и вышел за дверь. Он не сказал, что на телефон, пока они говорили, пришло сообщение.

Как только дверь за Виктором закрылась, Леня встал и подошел к окну. Он был очень серьезным.

— Странный он, Витя Крылов, не находишь?

Шкет кивнул.

— Он рос без отца. Его батя погиб в Афгане. В школе по этому поводу даже была политинформация. Может, поэтому…

Леня покачал головой.

— Когда я сказал, что он скрывает от нас нечто важное, я не имел в виду этот случай с Моцартом. Ты же понимаешь? Он скрывает гораздо более важную тайну.

Илья Шкет вздохнул.

— Мне кажется, вся его жизнь — клубок каких‑то странных противоречий, ошибок и совпадений.

— А наша? Что ты скажешь о нашей жизни, Шкет? — не поворачивая головы спросил Леня задумчиво.

С высоты седьмого этажа он видел, как Виктор вышел из подъезда, остановился, посмотрел на экран мобильного телефона, что‑то написал и пошел к арке, той, в которой на красной кирпичной стене красовалась ежегодно обновляемая Леонидом Архангельским надпись: «ВРЕМЕНИ НЕТ А ТЫ ЕСТЬ», нанесенная внутри скрученного циферблата огромных часов с одной стрелкой, которая каждый год смещалась ровно на одно часовое деление. Надпись часто замазывали, а он с таким же неотвратимым постоянством ее восстанавливал, став своего рода местным Бэнкси.

Никто не мог уловить периодичности, с которой двигалась стрелка часов. В социальной сети ВКонтакте даже появилось сообщество под названием «Врмени нет а ты есть». Его участники пытались угадать, когда же произойдет очередная «корректировка», а также найти другие закономерности. Идеи выдвигались самые сумасшедшие, например, что это предзнаменование конца света (довольно тривиальное), время окончания долгостроя в конце улицы — сначала там планировали сделать кинотеатр, потом молодежный центр, в итоге вот‑вот должны были открыть торговый центр «Эльдорадо», и, наконец, самые дотошные подсчитали, что за все время стрелка продвинулась на двадцать шесть часов.

У самого объекта периодически дежурили активисты сообщества в надежде поймать автора, но на протяжении последних девяти лет это так никому и не удалось.

— Пора переводить часы, — пробормотал Леня, увидев, как от мусорки отъехала серая иномарка, показавшаяся ему смутно знакомой. Невзрачная, старой модели, с тонированными стеклами. У него было хорошее зрение и присущее математикам инстинктивное стремление к порядку. Так вот, в этой машине кое‑что не соответствовало, было не гармонично, нарушало вселенскую симметрию.

Он присмотрелся внимательнее и понял: правый поворотник был вдребезги разбит. Он обратил внимание на разбитую делать автомобиля, когда они выходили из вино‑водочного. Та же самая машина. Совпадение?

Леня отошел от окна.

— Как ты думаешь, она ответит? — спросил он уставившегося в одну точку Шкета.

Тот отрешенно кивнул. Вряд ли он вообще расслышал вопрос. Его сознание витало где‑то далеко‑далеко за пределами квартиры и даже этой вселенной.

— Я тоже так думаю, — сказал Леня, наполняя рюмку.

* * *

«Как мне узнать, что ты — это ты, а не кто‑то другой?» — прочитал Виктор сообщение. В глазах с непривычки немного двоилось, а в теле ощущалась странная легкость, эйфория.

«Господи, она ответила!» — думал он, спускаясь по ступенькам. Лифт был занят — лязгающие звуки, пока он стоял на седьмом этаже, раздавались прямо над головой — затем мощный мотор поперхнулся и потащил кабину вверх, наполняя подъезд мерным гудением.

«Что мне нужно сделать, чтобы ты поверила?» — написал он в ответ.

Ответ пришел почти сразу.

«Сними видео с собой и пришли прямо сейчас».

Виктор осмотрелся, потом увидел арку, где они проходили час или полтора назад и вспомнил про надпись. Будет, по крайней мере, оригинально, — подумал он.

Он огляделся, спрятал телефон и быстрым шагом пошел к арке. Позади него почти сразу завелся двигатель неприметного автомобиля. Машина вырулила на проезжую часть и медленно двинулась вслед, будто выискивая место для парковки.

Виктор свернул в арку, посмотрел на странный стрит‑арт (так вроде бы это теперь называлось) и, секунду помедлив, пока мимо проскочит школьник с огромным рюкзаком, вынул телефон из кармана, включил камеру и уставился в нее, силясь улыбнуться.

Он понятия не имел, что это так трудно — снять обычное видео с собой в главной роли. Нужно улыбаться, что‑то говорить. Короче, не выглядеть полным идиотом.

А именно так он сейчас и выглядел, Виктор был в этом абсолютно уверен.

— Привет, — сказал он, выдавливая из себя подобие улыбки. — Вот. Делаю видео, как ты просила. Помнишь эту арку? Напиши, чем она тебе памятна, мне тоже нужно знать, что ты — это ты. Ты должна это помнить.

Еще бы, — подумал он. Впервые они поцеловались именно в этой арке, потому что именно через нее вела дорога к ее дому, возвышающемуся вдали светлым прямоугольным пятном.

Закончив, он нажал кнопку стоп, пересмотрел запись и скривился от отвращения к самому себе. Худой, с трехдневной щетиной, на голове зековский ежик, и только глаза… Он давно не видел так близко своих глаз — небесно голубые, но какие‑то грустные и очень одинокие.

— Черт, — сказал он. — Надо было шире улыбаться.

С этими словами он отправил запись.

В животе урчало — одновременно от страха ожидания и от голода, хотя, конечно, первое перевешивало. Он вспомнил, что почти ничего не закусывал, а с утра выпил только чашку мерзкого растворимого кофе.

Ответ пришел через пару минут.

Телефон подал сигнал, и Виктор вздрогнул. На экране отобразилось сообщение:

«А ты почти не изменился… в этой арке мы гуляли, я конечно пом…»

Сообщение прервалось на полуслове.

Он подождал с минуту, проверил уровень связи, потом баланс, и, когда удостоверился, что с его стороны проблем быть не могло, написал:

«Лена. Ты здесь?»

Ответа не последовало.

Он прождал, пялясь в телефон, минут десять, но ничего не дождался.

— Странно, — сказал он вслух и вновь посмотрел на часы, нарисованные углем или смолой.

«ВРЕМЕНИ НЕТ А ТЫ ЕСТЬ».

Часы показывали полдень.

Он положил телефон в карман и быстро зашагал в сторону метро, но не пройдя и пятнадцати метров, резко остановился, развернулся и почти бегом бросился назад к арке.

Там, в укромном уголке, в выемке между кирпичей, должна была лежать монетка в один рубль. Он положил туда ее, когда они целовались и загадал желание, что они вновь вернутся туда, в эту арку, и будут снова целоваться всю ночь напролет, пока длится сладкая бесконечность и прохладный рассвет не забрезжит над сонным городом.

Дрожащими руками он принялся ощупывать каждый сантиметр кладки, выемку, каждую трещинку, и поначалу ему казалось, что тот самый серебристый рубль вот‑вот упадет в ладонь и все станет как прежде. Но прошла минута, другая, он исцарапал руки, сломал ногти, руки стали грязными и красноватыми от кирпичной крошки, но все, что он нашел — заныканный бычок, да полусгнишвий желудь, непонятно как тут оказавшийся.

— Никто, никто не мог знать, что я его тут спрятал. Даже Лена не видела, — прошептал он.

Он посмотрел на тропинку, вьющуюся меж двух заборов — с одной стороны располагался детский сад, с другой — заброшенный двор какой‑то базы.

Тропинка вела к ее дому.

Виктор взглянул на часы, которые все так же показывали полдень и быстро, почти бегом, пошел в направлении ее дома.

Глава 13

2010 год

Прямо сегодня он должен был придумать, где раздобыть денег, иначе ему угрожала голодная смерть. Нет, не в буквальном смысле, конечно, но… судя по ценам в вино‑водочном магазине, поход в который ему пришлось проспонсировать, надеяться на гроши, оставшиеся после покупки раритетного бобинного магнитофона и новой модели iPhone 4, уже не приходилось.

Мысли лихорадочно трепыхались, но кроме банальной работы грузчиком (объявление о найме кстати он заприметил на двери магазина) ничего в голову не лезло. Да, можно, конечно, попробовать собирать бутылки или лом, но… Просроченные права требовали время для восстановления, соответственно в такси он также пойти не мог.

Оставался единственный и самый ненадежный, даже пугающий путь — каким‑то образом попытаться воспользоваться магнитофоном, этой ниточкой между прошлым и будущим. Он не знал, как долго эта ниточка будет существовать и почему она вообще работает. Но в том, что он слышит себя самого в прошлом — Виктор не сомневался.

Но как? Как это сделать в реальности?

Пока Виктор, расшвыривая осеннюю пожухлую листву мысками кроссовок, добирался смутно знакомой тропой до дома, в котором когда‑то жила Лена, начало смеркаться.

Несколько раз он останавливался, потому что дорожка, петляя меж новых построек, то и дело теряла знакомые очертания. Даже постоянный когда‑то ориентир — кусок белого прямоугольника двенадцатиэтажки теперь был не виден, скрываясь за другими, гораздо более высотными домами.

Два раза его окликнули и оба раза сердце ушло в пятки: побитого вида доходяги просили денег. Он не отвечал и спешил дальше, углубляясь в ставший чужим район.

Через десять минут показался дом. Какой‑то маленький, осевший, блеклый и даже страшноватый по сравнению с окружающими его новыми строениями.

Виктор остановился и замер, всматриваясь в светящиеся окна.

Позади послышался хруст ветки.

Он резко обернулся, но в сумерках уже почти ничего не было видно. Смутная тень метнулась за гараж, с дерева слетело несколько желтых листьев и пьяные голоса с балкона начали спор о том, кто пойдет за добавкой.

Я не могу зайти к ней просто так, — подумал он. Что я ей скажу?

Он постоял с минуту, прислушиваясь к окружающим звукам и размышляя.

На самом деле он соврал что смотрит в окошко просто так.

Его все время не покидало ощущение пристальных взглядов, следящих за ним буквально из каждого окна, подъезда, каждой щелочки. Десятки, если не сотни не слишком дружелюбных глаз были устремлены на него и будто бы говорили: «мы все знаем. мы знаем, откуда ты пришел. уходи. тебя здесь никто не ждет».

Издали Виктор заметил, что домофон на двери двенадцатиэтажки не работает, люди заходят и выходят без набора кода. Это упрощало дело.

Шестой этаж, квартира тридцать шесть.

Он решительно взялся за ручку двери.

В лицо пахнуло застоявшимся запахом мочи, лежалых овощей и давно немытого пола. Из‑за темноты он поначалу не смог сориентироваться и шел точно слепой, вытянув руки. Потом глаза привыкли и тусклый свет со второго этажа очертил на полу длинный вытянутый параллелепипед, показывая путь наверх.

Лифтов он избегал всегда, но теперь в особенности. Ощутив прилив приступа клаустрофобии в лифте дома Шкета, он до сих пор ощущал слабость в ногах.

Странно, но чем выше Виктор поднимался по лестнице, тем спокойнее становился. Раньше этот дом вызывал в нем романтический трепет, благоговение, но теперь…

— Эй, — окликнул его голос на пятом этаже.

Виктор повернулся. Парень с голым торсом в черных тренировочных штанах высунулся из двери и смотрел на него.

— Что? — Виктор остановился.

Лицо парня было незнакомым.

— Ты с доставки?

Виктор покачал головой.

— Ищешь кого? Я тебя не знаю.

«И хорошо, что не знаешь», — подумал он, поднимаясь выше.

— Эй, ты!

Вот и ее этаж.

Он свернул направо, потом еще раз, прошел мимо дверей молчащего лифта и повернул налево.

А ведь я никогда не поднимался к ней домой, в квартиру, — подумал он. Провожал до дома, но ни разу не было такого, чтобы она пригласила к себе. И довольно часто упоминала про очень строгого отца, которому лучше не попадаться на глаза. Иначе… обычно она старалась перевести тему и дальнейшие расспросы о том, кем был ее папаша и почему он такой злобный — ни к чему хорошему не приводили.

Виктор почувствовал, как вспотели ладони, а в животе неприятно заурчало. Он волновался, хотя не желал себе в этом признаться.

У двери в глубине коридора на покосившейся полке для обуви из потрескавшегося ДСП была сложена стопка старых пожелтевших газет. Кажется, они здесь пролежали лет тридцать, — подумал он и автоматически взял газету. Это был номер Комсомольской правды. Виктор поискал глазами дату выпуска и удивился. Это был номер за октябрь восемьдесят четвертого.

Взгляд, скользнув по передовице, где говорилось о каком‑то пленуме партии КПСС, остановился на серой рамке с плашкой «Внимание! Розыск!». Чуть ниже было написано: «Московский уголовных розыск просит помощи свидетелей преступления. Cм. стр. 3»

Он перевернул страницу, пробежал глазами по небольшой заметке и его словно током ударило.

Рука потянулась к звонку. Он нажал два раза на кнопку.

За дверью послышались шаги.

Виктор сложил номер газеты в несколько раз и сунул его в карман куртки.

Мгновение спустя женский голос настороженно спросил:

— Кто там?

Виктор похолодел. Голос был очень похож. Это… она?

Первой мыслью было убежать — скрыться за поворотом и спуститься по лестничной клетке. Но… возможно, она уже посмотрела в глазок и тогда…

Сердце бешено стучало.

Надо было хоть цветок купить, — проскочила запоздалая мысль.

— Это я, Виктор, — сказал он, глядя прямо в черный глазок.

В квартире воцарилась тишина.

Естественно, она не ожидала, что он придет и теперь в панике красится, одевается…

Но через минуту дверь внезапно отворилась и буквально перед его носом появилось лицо огромного бородатого мужчины неопределенной национальности, возраста и состояния.

— Ты кто такой? — спросил бородач без предисловий и пожеланий доброго здравия. Весь его вид говорил, что никому в мире он не желает ничего хорошего.

Виктор слегка опешил, скорее от неожиданности, но устоял на месте.

Глазами он показал на номер квартиры.

— Я ищу одноклассницу.

Мужчина с шумом втянул носом воздух.

— Какую еще одноклассницу? Ты откуда взялся вообще? — он оглянулся на коридор и тут же, словно по мановению волшебной палочки, в дверь просунулась злобная скалящаяся морда добермана.

Виктор покачал головой. Зря он сюда пришел. Разговора не получится. Судя по началу разговора, это все же она была там, на лавке возле вино‑водочного магазина.

— Поднялся по ступенькам, — ответил Виктор. — Здесь раньше жила моя одноклассница. Лена. В тридцать шестой квартире.

Лицо здоровяка медленно наливалось кровью.

— Лена! Ленка! Ну‑ка иди сюда! Что это за кент к тебе пожаловал, не расскажешь?

Виктор сделал глубокий вдох.

Он предполагал, что встреча пройдет несколько иначе. В более дружелюбной обстановке.

Позади мужчины послышались шаги и из‑под его толстой руки пролезла женщина в отвисшем спортивном костюме, похожем чем‑то на тот, что когда‑то в школе носила Ленка.

Она была толстой, действительно толстой. Обрюзгшее лицо обрамляли тусклые безжизненные волосы, стянутые кое‑как в пучок на затылке.

Она пролезла вперед и встала перед бородачом, который дышал как загнанный буйвол.

— Это что за хахаль, Ленка? — снова спросил он и положил огромную ладонь ей на плечо.

Она медленно покачала головой.

— Ты кто? — задала она тот же самый вопрос.

Виктор отступил на шаг.

В глазах у него двоилось, и он не мог понять — она так изменилась за прошедшие годы, или же это совсем другой человек? Ведь с даты суда прошло не так уж и много времени. Всего семь лет. Неужели за семь лет человек может так сильно, буквально до неузнаваемости, измениться?

— Ты меня не узнаешь? — задал Виктор самый глупый вопрос из всех, которые только можно было задать.

Женщина медленно перевела взгляд на бородача и лицо ее скривилось в подобие виноватой улыбки.

— Жека, я понятия не имею, кто это… впервые в жизни его вижу.

И тут Виктор понял, что это не она. Эта женщина могла быть ею. Даже больше — при определенных обстоятельствах это была бы она. Но, тем не менее, стоящая перед ним женщина не была Ленкой Евстигнеевой.

Бородач одним движением задвинул женщину вглубь квартиры. Та пискнула, но не сопротивлялась.

— Послушай меня теперь… — начал он, занося огромный кулак.

Виктор не стал ждать, пока вся мощь наковальни обрушится на его голову и коротким резким движением ударил бородача в горло. Пальцы, сжатые в фалангах, погрузились в мягкую бороду и врезались в твердый кадык. В следующее мгновение здоровяк удивленно вскинул брови. Он попытался что‑то сказать, возможно извиниться за резкость или попрощаться, но не смог. Задыхаясь, мужчина схватился за горло и медленно осел.

В проеме показалась морда собаки, которая тут же начала облизывать своего хозяина.

Позади послышался шум. Виктор обернулся и увидел того самого парня, который принял его за доставщика.

— О‑о, — только и сказал сосед. — Ты что ли… Жэку так… уложил?

Виктор уже дошел до лестницы, когда парень окликнул его.

— Слышь, братан, а ты молодец! — произнес он. — Заколебал этот придурок своей псиной!

Виктор обернулся.

— Слушай. Может быть, ты подскажешь… в тридцать шестой квартире, — Виктор обернулся, но кроме глухого стона из глубины коридора ничего не расслышал. — Лена Евстигнеева жила такая. Может быть, что слышал?

— Лена? — спросил парень. — Да вроде нет… не был здесь Лены… молодая?

— Моего возраста. Выглядит, конечно, получше чем я, — Виктор слегка улыбнулся.

— Не припомню… там вроде мужик какой‑то жил, пока эти придурки не въехали.

— Мужик? Что за мужик?

— Плюгавенький такой… я с ним особо не пересекался, рано утром он обычно куда‑то уходил, а когда приходил и не знаю.

— Понятно.

Виктор махнул рукой в качестве прощального жеста, вздохнул и принялся быстро спускаться по лестнице.

— Кликуха у него еще прикольная была, — раздался голос сверху. — Гром.

— Что⁈

— Кликуха, говорю, такая странная, — парень перекинулся через перила, его шея вздулась, а на руках заиграли объемные мышцы. — А может и фамилия, понятия не имею.

— И давно он здесь жил? — медленно спросил Виктор, чувствуя, как шуршит свернутая газета в кармане. — Давно⁈

Парень испуганно отодвинулся. Виктор подумал, что нервы его, видимо, на пределе и выражение лица после драки с бородачом (не драки, конечно, но со стороны это вряд ли смотрелось как встреча закадычных друзей) было если не зверским, то весьма ожесточенным. Он постарался смягчиться, но внутри все кипело. Годы, проведенные в колонии, научили его постоянно быть начеку, быть готовым к отпору и, если уж, придется, защищаться быстро и эффективно, следуя названию известного кино «Бей первым, Фредди!» Второго шанса может и не быть.

— Сколько себя помню… ладно, мне нужно идти… — парень сделал шаг назад, по направлению к двери своей квартиры.

— Стой, — властно сказал Виктор.

Парень испуганно оглянулся и мышцы его как‑то сразу сдулись, будто их прокололи иглой. Он с надеждой глянул на дверь, оценивая, сможет ли юркнуть в нее без особых последствий, потому что незнакомец, одним ударом уложивший бородача, внушал ему страх. Весь его вид говорил, что он явно опасен: короткая стрижка, колючий взгляд и… что‑то еще, чего он не мог в точности описать, но чуял это всем своим нутром.

Решив, что бегство — слишком явное проявление трусости, к тому же, человек, стоящий ниже на пролет не выказывал агрессии (если не считать выражения лица), парень остановился.

— Сколько ты здесь живешь? — спросил Виктор.

— Э… — парень произвел в уме сложное вычисление, потом вдруг что‑то осознал и радостно улыбнулся: — Да вот как родился, так и живу. А… да, двадцать семь лет.

Виктор быстро прикинул в уме. С тысяча девятьсот восемьдесят третьего. Он как раз был в пятом классе, когда этот дутый качок — в ту пору всего лишь лупоглазый шкет, посасывающий соску и гадящий в марлевый памперс, заселился сюда вместе с родителями. Виктор вполне мог его видеть в коляске на детской площадке.

От этой странной новости ему стало не по себе. Десять лет в одном классе с девочкой, которая ему нравилась и… спустя столько времени становится известно, что ее отец — тот самый мужик, которому Витя выкладывал свои самые сокровенные тайны… в том числе и об отношениях с девушками.

Он похолодел.

Значит… уже тогда… Нужно, конечно, прибавить еще лет семь, пока сосед вырос и начал хоть что‑то соображать. По всему получается, что в день нападения Гром и Лена жили в одной квартире под номером тридцать шесть.

— Была девушка, точно, — сказал вдруг парень. — Я очень редко ее встречал, но сейчас вспомнил один грандиозный скандал, который у них случился. Она плакала, кричала, чтобы он отстал от нее, а потом я пошел гулять и увидел ее внизу с каким‑то парнем… Я спросил, нужна ли какая‑то помощь. Она была старше и конечно, просто махнула рукой, хотя и сказала спасибо. Вот собственно и все.

— А тот парень… — Виктор внимательно посмотрел на своего собеседника. — Он… был похож на меня?

Парень смутился, но сузив глаза, что явно было продиктовано близорукостью, всмотрелся в Виктора.

— Нет. Конечно, прошло много времени… но, нет. Тот был другой. Выше вас, волосы редкие, и нос длиннее. Да, нос явно длиннее. — Парень замялся. — Ну… я пойду…

— Иди… — тихо ответил Виктор. — Только… слушай… если кто будет спрашивать, в твоих интересах забыть про меня. Ты никого не видел.

— Понятно. Конечно. Это естественно, — парень заспешил к своей двери и исчез за нею через пару секунд.

Наступившую тишину нарушили три оборота сначала одного замка, потом два другого и, наконец, в довершение лязгнула цепочка. Сдавленный стон сверху напомнил Виктору, ГДЕ он находится, а искренние, сказанные с горячим чувством, слова: «Так тебе и надо, жирный урод!» — КОГДА.

Он спустился вниз, вышел во двор, вдохнул прохладный октябрьский воздух и, зачерпывая ногами сухую шуршащую листву, зашагал домой.

Взгляд, направленный в спину, не исчез. Тревожное чувство не покидало его всю дорогу.

Холодильник был пуст. На кухонном столе лежал счет за квартиру с долгом за четыре месяца, погасить который он был не в состоянии, и перспектива отключения электричества или газа совсем не радовала.

Виктор аккуратно развернул найденную газету, опасаясь, что та рассыплется на глазах. Бумага со временем стала хрупкой, точно древнеегипетский пергамент.

Газета была большой, формата «A2» — сейчас Комсомолка в два раза меньше и в восемь раз толще, — подумал он, переходя на третью страницу.

Текста было немного.

'Сотрудники Московского уголовного розыска успешно раскрыли громкое преступление о краже ювелирных изделий из квартиры известного коллекционера М., расположенную на Старом Арбате. Злоумышленником оказался К., который под видом такого же коллекционера вошел в доверие к М. и смог похитить несколько ценных алмазов, бриллиантов и золотых украшений. Понимая, что вынести похищенное ему не удастся, К. улучил момент и смыл их в унитаз во время посещения уборной.

Оставалось только зайти в подвал и забрать драгоценности из канализационной трубы, где он под видом водопроводчика за несколько дней до кражи установил специально разработанный фильтр.

Однако М. спохватился ценностей и К. арестовали. Сначала подозреваемый отпирался, затем под натиском неопровержимых улик показал, где и как должен был забрать ценности. При обыске дома у него были обнаружены схемы разработанного устройства, план подвала и разводка канализационных труб. Также обнаружен и изъят набор инструментов, который К. использовал для установки врезки трубы, форменная одежда водопроводчика ЖЭС и поддельный заказ‑наряд на ремонт канализационной трубы.

Проведенный следственный эксперимент подтвердил правильность догадок следователей. Была обнаружена врезка новой трубы с фильтром и устройством выемки, однако драгоценности в тайнике отсутствовали.

Таким образом, следствие полагает, что у К. мог быть сообщник.

Просим всех, кто располагает какими‑либо сведениями о данном преступлении, позвонить по телефону «02» или в Московский уголовной розыск. Вознаграждение гарантируется'.

Виктор уставился на фотографию, снятую на Старом Арбате. В кадр попал сам подъезд, номер дома и даже краешек приоткрытой двери, ведущей в подвал.

Он покачал головой. В другое время такая заметка, скорее всего, пролетела бы мимо его внимания. Разве что он подивился бы изобретательности воров, но тут, кто на что горазд. Наверняка, подумал Виктор, антиквар или ювелир строго досматривали посетителей и вынести что‑либо было действительно трудно. Если выбросить в окно… шансы найти эту вещь на Арбате практически стремилась к нулю. Канализация — идеальный вариант.

Виктор взглянул на дату номера и его бросило в жар.

Кража должна была случиться через три дня.

Он нервно вскочил, прошел по кухне взад‑вперед. Снова сел на табуретку, достал телефон, проверил Одноклассники.

От Лены (или кто еще это мог быть) сообщений не было, зато Шкет интересовался новостями о почтальоне. Виктор не стал отвечать ему и, приняв решение, направился в комнату, где на столе в ожидании замер магнитофон.

Виктор опустился рядом на стул и придвинул микрофон.

Он понятия не имел, сможет ли это провернуть.

Глава 14

2010 год

По вторникам мама уходила на работу раньше — за час до начала рабочего дня в том самом актовом зале, где Витя поверг в шок и изумление вахтера, впрочем, как и остальную публику, Мария Павловна проводила для экономического отдела прачечного комбината политинформацию, посвященную событиям прошедшей недели. Весь вечер понедельника она сидела за столом, обложившись тетрадками, газетами «Правда» и «Известия», старыми вырезками с вечными лозунгами, которые чередовала и микшировала на свой страх и риск.

Неимоверно скучное занятие, — думал Витя, поглядывая на ее вьющийся локон, который она периодически сдувала со лба. Когда я вырасту, ни за что не буду заниматься переписыванием газет.

— Мам, зачем ты это делаешь? Разве тебе это нравится? — спрашивал он, потому что видел, как трудно ей дается каждая строчка.

Наверное, даже труднее, чем какая‑нибудь геометрия с теоремой об углах, образованных двумя параллельными прямым и секущей, — думал он.

— Это же работа, — отвечала Маша и задумывалась: «И правда, кому это вообще нужно?», однако тут же отбрасывала вредные мысли и продолжала писать: «…обеспечить выполнение Продовольственной программы, наш прачечный комбинат всецело поддерживает Константина Устиновича Черненко в этом…»

— Все время у тебя работа… — Витя закрывал дверь в свою комнату под предлогом «не мешать ей работать», включал магнитофон на самую низкую громкость и прокручивал катушки снова и снова, в надежде услышать ответ на свое послание.

Но вместо ответа слышал лишь плотное шипение.

К часу ночи он настолько устал, что уснул прямо на стуле возле магнитофона и когда мама тронула его за плечо — вскочил с криком.

Невидящие глаза были расширены от ужаса.

Он пытался ударить врага или соперника, которые ему мерещились, и что‑то неразборчиво шептал — слюна срывалась с его дрожащих губ.

Не сразу Маше удалось справиться с сыном — она сама сильно испугалась и даже не спросила себя, почему он сидел за столом, хотя давным‑давно должен быть в кровати.

«Я сама виновата, он же говорил, что я все время занята… а я не услышала, не поняла… даже не подошла к нему и не пожелала спокойной ночи. Будь неладна эта продовольственная программа вместе с Константин Устинычем…» — подумала она, смахивая слезинку.

«Уснул возле магнитофона, тоскует по отцу…»

Она и сама, глядя на сына, все время вспоминала мужа — так они были похожи и также каждый раз у нее сжималось сердце.

Будь у нее возможность все вернуть и переиграть, переделать, предупредить… хоть небольшая, призрачная, самая фантастическая — разве она не попробовала бы как‑то ею воспользоваться?

Конечно — да, — отвечала Маша сама себе и тяжело вздыхала. Но это все сказки, фантастика. С потерей нужно смириться и жить дальше.

Она уложила Витю в кровать, поцеловала его в щеку и погладила по голове.

Чего он так испугался? Что видели его глаза в темноте позади нее? От чего или от кого он пытался отбиться?

Она снова вспомнила происшествие минутной давности, похвалила себя, что не стала его будить, сохранила самообладание. Где‑то она слышала, что если разбудить человека в стадии лунатизма, то он может получить серьезную психическую травму и даже навсегда застрять в том сне, который видит.

Она почему‑то верила в это.

Где же был Витя?

Она подошла к столу, чтобы выключить лампу с гибкой шеей, которую достала через знакомую в ГУМе и взгляд ее снова упал на магнитофон.

Витя что‑то говорил про отца, про запись его голоса, которую нашел в шкафу.

Кажется, сын обещал поставить ей эту запись позже. Да, так и было.

Она подошла ближе. Заметила микрофон, стоящий чуть сбоку, кабель от него змеился по столу и падал на пол.

Зачем Вите микрофон? Он записывает что‑то?

Она никогда не лезла в дела сына, да и вообще не интересовалась техникой, считая ее слишком сложной.

«Я бы очень хотела услышать голос Леши…» — подумала она. Глаза ее перемещались от одной кнопки к другой, но нигде, как бы Маша ни всматривалась, она не видела кнопки «Воспроизведение» или похожую.

Витя заворочался, она с тревогой посмотрела на сына. Он опять что‑то произнес.

— Нет… не… бросайте… я… не хочу… Моцарт… Моцарт!

Ее сердце заколотилось. Стало страшно, хотя она не верила ни в злых духов, ни в привидения и все такое.

Но через минуту Витя успокоился, задышал ровнее.

Маша посмотрела на часы. Половина второго. Завтра, то есть, уже сегодня чертова политинформация в актовом зале, на которой все будут спать и только она, стоя на кафедре и через силу пытаясь скрыть зевоту, монотонным голосом зачитает подготовленный бессмысленный и никому не нужный доклад.

«Совсем скоро в империалистической Америке состоятся новые выборы Президента, — вспомнила она текст по памяти. Уже в ноябре власти США в очередной раз продемонстрирует полное неуважение к правам трудящихся…»

Желание услышать голос мужа, хоть и на пленке, вдруг стало таким сильным, что она буквально физически ощутила, как горят ладони и лицо, ощущая его так близко, словно он был совсем рядом.

Не понимая, что она делает, Маша принялась лихорадочно нажимать подряд все кнопки на панели управления магнитофоном. Глаза заполнила странная пелена из слез, в горле встал ком.

«Еще бы разочек услышать его голос и больше ничего не надо. К черту политинформацию, к черту продовольственную программу, и выборы тоже к черту!» — шептала она. Вдруг в магнитофоне что‑то щелкнуло, бобины пришли в движение, начали вращаться.

Она испугалась пуще прежнего, но, чтобы остановить это вращение и шипящий звук, нужно было найти кнопку.

От испуга и из‑за слабого освещения она не сразу нашла ее — черный прямоугольник прямо по центру, а когда наконец хотела нажать, из колонок вдруг послышался голос мужчины — какой‑то далекий, прорывающийся сквозь треск и помехи, и при этом — странно знакомый.

Витя перевернулся в кровати. Дыхание его было ровным и глубоким. Он спал.

Маша забыла про сон и политинформацию.

Она слушала голос, держа палец на кнопке «СТОП» и не могла понять, что это такое: кто этот мужчина и о чем он вообще говорит?

Единственное, что она поняла, — это был не голос ее мужа.

Хотя в некоторых местах записи голос был точь‑в‑точь похож на Лешин и… что самое странное, на Витькин.

«Это может показаться очень странным, но ты должен пойти к дому тридцать два на Арбате в четверг или пятницу. Подвал в дом будет скорее всего открыт, но если он закрыт, тебе придется сообразить, как туда проникнуть…»

Чем дальше она слушала, тем хуже ей становилось.

Что это? Розыгрыш? Какой‑то детектив? Может быть, им дали задание сочинить что‑то и придумать, как решить этот ребус? — мысли метались в голове, как загнанные кони и чем дальше она слушала, тем хуже ей становилось.

А если нет? Если какой‑то бандит, уголовник, шантажирует ее сына и заставляет пойти на преступление? Тогда странное поведение ребенка, его нервозность, имеют логичное объяснение.

Маша вытерла холодный пот со лба.

Далекий голос, кажущийся теперь враждебным и даже жутковатым, закончил говорить. Последние слова она уже не слышала. Маша нажала кнопку «СТОП», поднялась со стула и первой ее мыслью было позвонить в милицию.

Сердце гулко ухало в груди.

Хотя она никогда так не делала и даже не позволяла себя ничего подобного, Маша обыскала все карманы сына, включая куртку. Ничего. Только пятьдесят копеек, которые, она точно знала, ему не давала.

Может быть, тетя Оля? Да, она могла, нужно будет спросить, — подумала Маша.

Мысль о тете Оле ее немного успокоила, даже приободрила.

Голова раскалывалась от напряжения.

— Утро вечера мудренее, — сказала она сама себе и посмотрела на магнитофон. — Схожу утром к Оле… вместе и решим, что с этим делать.

Наверняка, какая‑нибудь ерунда. Уж больно театрально, наигранно, не по‑настоящему. С другой стороны, точность и продуманность услышанного пугала.

В конце концов, Витя сам расскажет. Он никогда ничего от нее не скрывал, в этом Маша была уверена.

— Утро вечера мудренее, — слегка успокоившись повторила она и, погасив свет, направилась в спальню.

Засыпая, Маша слышала тихий знакомый голос из колонок, а человек, стоящий перед ее взором, был удивительно похож на Витю. Но только это был не Витя, и она это знала. Чувствовала. Человек, скрывающий свое лицо за черной тканью, скрывающей громкоговорители, был опытным, жестким и даже жестоким.

— Никому ничего не говори, даже маме. Вопрос очень важный. Это будет наша с тобой тайна. Ты же догадываешься, кто я?

ТЫ ЖЕ ДОГАДЫВАЕШЬСЯ, КТО Я? — слышала она повторяющийся вопрос снова и снова, пока сон не превратил эту фразу в бесконечную звенящую пустоту.

Утром голова у нее гудела как после двухдневной студенческой гулянки, когда они с Лешей еще не были женаты и наслаждались беззаботными деньками.

Она посмотрела на Витю, свернувшегося калачиком на кровати и решила, что не дотерпит до вечера. Ей нужно знать прямо сейчас, что это было, что за мужчина на записи, и откуда она вообще это взялось дома.

Маша тут же вспомнила старый детективный фильм «Ошибка резидента» с Георгием Жженовым, который смотрела в кинотеатре «Москва» вместе с мужем, и вполне ясная и жуткая картина подъезжающих к подъезду дома нескольких черных Волг с сотрудниками КГБ предстала ее взору.

— Ну вот, начинается, — прошептала она, быстро прошла на кухню, накапала в чайную ложку валерьянки и махом выпила, почувствовав, как терпкая горечь разливается по горлу.

Потом глянула на часы, встроенные прямо в стеклянную дверцу кухонного шкафа. До политинформации один час пятнадцать минут. А нужно еще привести себя в порядок и как‑то успеть доехать.

Она метнулась к двери, чтобы посоветоваться с Олей, но не дойдя шага, остановилась. Что она ей скажет? Сын связался с каким‑то мужиком, и тот просит сделать что‑то противозаконное? Но ведь она не знает, что на самом деле записано на ленте. Может быть, это — нечто иное, например, фрагмент детективного радиоспектакля (очень даже похоже!), а она, подняв на уши Олю, накрутив саму себя и задав взбучку сыну, на ровном месте устроит бучу и породит кривотолки. Ведь Оля не сможет устоять и конечно же расскажет своей подруге Анжелке в соседнем подъезде о странной записи, та попросит название спектакля или вообще — «дать переписать», потому что детективы любой формы, от книжной (особенно) до аудиовизуальной — были в очень серьезном дефиците.

— Витя… Вить! Вставай! — она села на край кровати и потеребила его шевелюру. До последнего в ней боролись два варианта — оставить все как есть, ничего не сказав сыну о том, что она случайно услышала ночью, до — устроить скандал с криками, слезами и ремнем, испортить день и себе и сыну, а возможно, и не только день, но и вообще отношения, склеить которые будет гораздо труднее.

— Ма‑ам… еще немножко… — он потянулся, не открывая глаз. В сердце ее разлилась материнская любовь и жалость. Нет конечно, он ни в чем не виноват. Это какая‑то ошибка. Радиоспектакль. Вырванный из контекста отрывок, на который хватило бобины. Переписал у друзей, а она, прослушав эту запись, нарушила его право на личное пространство.

— Витя, вставай. У меня к тебе разговор, — одновременно и строго и мягко сказала Маша. — Ты должен мне ответить на пару вопросов. Вставай, я опаздываю на работу.

Сонный, он приподнялся на локте и посмотрел на нее затуманенным взором. Длинные ресницы его слипались ото сна и придавали ему еще более умилительный вид.

— Что? Что случилось, мам?

Она встала с кровати. Взгляд скользнул по стене, где еще на днях висел календарь с бегущими мужчинами. Теперь на его месте остался светлый прямоугольник. Календарь пропал.

Она села за стол.

Витя следил за ней взглядом, пытаясь понять, о чем пойдет речь, и она все более убеждалась, что ничего криминального нет. Все, что она себе напридумывала — плод ее разбушевавшейся фантазии.

— Сын, у меня очень серьезный вопрос. Прошу тебя, отнестись к нему со всей… — она сделала паузу, собираясь с мыслями.

Витя выскользнул из‑под одеяла, опустил ноги и вставил их в тапки.

— Мам, да что такое? Говори уже… ты меня пугаешь.

Не нужно было все это начинать, — пронеслось в голове, но отступать было поздно.

— Я вчера… Ты помнишь, как уснул вчера, сидя за столом?

Витя покачал головой.

— Н… нет, не помню, мама. Я слушал магнитофон и… должно быть закемарил… Прости…

Вместо того, чтобы ответить, она привстала, развела руками — будто бы от изумления и, встав посреди комнаты, сказала:

— Отмотай пленку в начало, пожалуйста.

Витя пожал плечами и, зевнув, подошел к аппарату. Палец его коснулся кнопки перемотки назад, чуть помедлил и вдавил ее вглубь.

Катушки быстро закрутились. Жужжание моторчика в повисшей тишине можно было принять за возню огромного шмеля.

Маша смотрела на магнитофон, поджав губы.

Когда перемотка закончилась и стало совсем тихо, она слегка отодвинула сына и села на стул.

Витя, судя по его виду, ничего не понимал, и это еще больше сбивало ее с толку.

— Если ты про тот папин голос… — начала было сын, но она оборвала его на полуслове.

— Нет. Тихо!

Он замолчал, стоя рядом в одних трусах. Худенький и вытянувшийся за прошедшее лето. Она чувствовала тепло его кожи и родной запах.

Потом покачала головой, горестно вздохнула и нажала кнопку воспроизведения.

Секунд десять ничего не происходило.

Бобины пришли в движение. Они вращались удивительно синхронно и даже гипнотизировали своим размеренным вращением.

Потом в колонках раздался щелчок, кряхтение и, наконец, послышался мужской голос, далекий, приглушенный, прорывающийся сквозь помехи и треск. Запись была некачественной, шумной, но… она бы сказала, что это… был тот же самый голос, абсолютно тот же самый.

Маша готова была в этом поклясться.

— Аркадий и Борис Стругацкие. Пикник на обочине. Часть первая, — сказал мужчина на записи. Потом немного помолчал, будто собираясь с духом и продолжил: — Из интервью, которое дал мормонскому радио доктор Валентин Пильман по случаю присуждения ему Нобелевской премии по физике…

Маша быстро взглянула на сына. Она чувствовала себя так, будто с ней произошла самая дурацкая история, которая только могла случиться. Она нажала кнопку перемотки, бобины принялись вращаться — сначала медленно и неохотно, потом с каждой секундой прибавляя скорости.

— Так, — сказала она. — Так… тут. — Щелкнула кнопка воспроизведения. Вторая слева. — … в общем, все я ему рассказал, — донеслось из колонок. — И какая она, и где лежит… и как к ней лучше всего подобраться. Он сразу же вытащил карту, нашел этот гараж…

Маша нажала на кнопку «Стоп».

Лицо ее пылало, руки мелко тряслись.

Витя переводил непонимающий взгляд с матери на магнитофон и обратно.

— Ма‑ам? Что такое? Что случилось, объясни же наконец.

Она покачала головой.

— Витя… это — что? Стругацкие?

Он отошел от нее на пару метров, словно хотел окинуть взглядом целиком, удостовериться, что мама тут, в комнате, а не потеряла где‑то голову по дороге.

— Ну… да. Я записал у Кольки Ершова. Тут правда только первая часть… но у меня всего лишь одна бобина… — он виновато пожал плечами. — А тебе эта часть не нравится?

Маша закрыла глаза.

Она была готова разрыдаться.

Маша не читала Стругацких. Но теперь она поняла, что ей очень нравится первая часть «Пикника на обочине». Это лучшая часть и вообще лучшее произведение на свете! — хотела она сказать сыну. — И вчера, то, что она слышала — это, наверное, где‑то там…

— А там… было про подвал… — произнесла она слабым голосом.

Витя улыбнулся.

— А‑а! Да, было! Нужно перемотать, это, кажется, раньше, когда они…

Маша протестующе подняла руки.

— Нет, нет, сын… не надо… я поняла уже. Пикник. Но обочине. Пикник…

— Ага! — глаза его горели. — В библиотеке не достанешь! Давай вечером вместе послушаем?

Она чуть заметно улыбнулась, зная, что, конечно же слушать не будет. Она не любила фантастику, считая этот жанр слишком простым и даже легкомысленным.

— Конечно, — сказала Маша. — Послушаем.

— А теперь иди завтракать и собирайся в школу. Я уже ухожу. Ты же помнишь, что мне предстоит…

— Политинформация… — скривился Витя.

— Именно…

Она взяла сумку, набитую материалами, подошла к сыну, поцеловала его на прощание и шепнула:

— Я люблю тебя, сын.

— Я тоже тебя очень люблю, мамочка.

Он улыбнулся ей, и она почувствовала, как тяжесть, лежащая на сердце, внезапно улетучилась. Все оказалось гораздо проще и прозаичнее. Бритва Оккама, кажется — они проходили этот принцип на лекции по философии, и маленький профессор Авраам Зельманович Михельсон тогда сказал:

— Дело, конечно, ваше. Но если вы не хотите утонуть в собственных мыслезаключениях, громоздя их одно на другое, трактуйте их самым простым житейским путем. Как говорил старина Хемингуэй, море означает море, старик — старика, мальчик — это просто мальчик. — Он смотрел на студентов веселым взглядом, и они не понимали, шутит он или говорит всерьез.

Когда дверь захлопнулась и в замке провернулся ключ, Витя выждал еще десять минут, прежде чем подойти к магнитофону.

Он сел рядом на стул, воткнул штекер микрофона в гнездо, включил запись и произнес:

— Знаете… Я впервые в жизни соврал маме. — Он послушал тишину, посмотрел на крутящиеся бобины и попросил, глядя в окно, где груды облаков неслись по мрачному, нависающему свинцовой тяжестью, небосводу: — А вы не могли бы мне снова надиктовать «Пикник на обочине»?

Глава 15

1984 год

Два дня он проходил сам не свой, пытаясь скрыть тревогу от одноклассников, учителей, тети Оли, дворовых друзей, пока не подумал про толстяка по имени Владик по кличке Шершень (тот всегда носил в кармане спичечный коробок с трупом насекомого, огромного и страшного).

Парень учился в последнем классе той же школы, что и Витя, но был, что называется, слегка не от мира сего. Учеба ему не давалась и все десять классов его тянули просто из‑за того, что папа Шершня работал учителем труда в той же школе — и учителем неплохим, надо признать.

Воспитывал он Шершня в одиночку, мать отказалась и ушла от них почти сразу после рождения ребенка. Коллектив школы, разумеется, был в курсе всех трудностей мужчины. Некоторые одинокие учительницы посматривали на мастеровитого холостяка с интересом, но он сторонился людей и не поддерживал попытки даже легкого флирта. Постепенно от него отстали, впрочем, как и от Шершня — ходившие поначалу разговоры, что ребенку будет лучше в специнтернате со временем затихли.

Шершень, несмотря на некоторые особенности, был парнем незлобивым, косолапым, этаким увальнем. Вечно взъерошенные волосы на голове и постоянная улыбка вводили окружающих в заблуждение. Те думали, что Шершень — дурачок, умственно отсталый.

Впрочем, в каким‑то вопросах, может, так оно и было.

Владик растягивал слова и окончания, долго думал, а когда, наконец, что‑то рожал, все уже расходились и сказать было нечего.

Но чем‑то он притягивал Витю, особенно, когда являл своего засохшего друга в спичечном коробке или пересказывал, сбиваясь, содержание последнего выпуска «Ну погоди».

Витя знал, что может положиться на Шершня. Частенько они прогуливались вместе, хотя парень предпочитал не уходить далеко от дома.

Но сегодня был особенный день.

Во что бы то ни стало, Вите нужно было поговорить с ним, причем сделать это так, чтобы никто не заметил их вместе — ни взрослые, ни одноклассники, ни даже (и особенно!) — почтальон Николай Степанович.

Витя долго размышлял, но ничего лучшего, чем привести Шершня к тайному колодцу, так и не придумал.

Парень, вопреки всему, не испугался. Наоборот, он заулыбался и промычал что‑то неразборчивое. «О, как интересно» — расшифровал Витя его слова.

Они продрались сквозь заросли кустарника, вышли к заброшенной котельной, при виде которой у Вити по спине побежали мурашки, потом прошли по узкой тропке, петляющей меж зарытых наполовину в землю бетонных блоков с ржавыми скобами и, наконец, миновав небольшую, гудящую на все лады электрическую подстанцию, вышли к обратной стороне гаражного массива, чуть левее которого в зарослях дикого кустарника каким‑то странным образом находился колодец.

Кто из него черпал воду? Когда? Ответов на эти вопросы не было.

Шершень медленно подошел, постоял рядом, потом заглянул внутрь. Щурясь, он долго что‑то высматривал, ощупывал бетонные кольца и даже лизнул один из двух железных столбов, на которых держался проржавевший навес.

— Фу‑у, — скривился Витя. — Ты еще водички оттуда попробуй!

Шершень поднял большую голову и посмотрел на Витю со всей серьезностью, отчего тому стало как‑то не по себе.

— Ты… ты‑ы недавно тут бы‑ыл… — он ткнул пальцем в гулкую черноту и не дожидаясь ответа, вновь перегнулся через край.

Витя спрятал лицо, попытавшись скрыть испуг. Он не понял — это был вопрос или утверждение? А переспросить не решился. Одна из особенностей его друга состояла в том, что фразы Шершня зачастую нельзя было понять до конца. Распознать их оттенок и интонацию, и оттого звучали они иногда самым неожиданным образом: таинственно, загадочно и даже (вот, например, как сейчас) — почти пророчески.

Сам Шершень ни за что в жизни не нашел бы это место. Таким образом, видеть меня здесь он не мог, — подумал Витя.

Он быстро отвернулся, якобы в поисках камня или палки, но почти сразу понял, что Шершню вовсе не интересно только что произнесенное предложение. Он просто констатировал факт.

Парень продолжал изучать колодец, словно это был внеземной артефакт, полный тайн и загадок.

— Но откуда он узнал? — пробормотал Витя, разгребая руками кусты. Битое стекло, смятые пустые пачки сигарет и разбросанные повсюду бычки, грязные рваные газеты — обычная свалка на задворках гаражного общества.

Зря я его сюда привел, — подумал Витя. Он, конечно вряд ли кому расскажет, но все же…

Однако других союзников у него не было.

— Слушай, у меня к тебе есть дело. — Начал Витя, оглядываясь по сторонам. Завтра мне нужно будет кое‑куда сходить. И… Я…

Шершень, положил ладонь на изогнутую стальную рукоятку, к которой когда‑то была привязано ведро и повернулся к другу.

— Работает! — сказал он громко, будто ничего не услышав. Лицо его озарилось неведомым светом. Он с силой надавил на рукоять, и та закрутилась, размахивая куцым обгрызенным хвостом веревки.

Витя испугался, что сейчас их услышит кто‑нибудь из гаражей, но никто не появился.

Он прекрасно знал, что Шершень улавливает каждое слово, каждый звук и видит буквально каждую мелочь. Даже то, что он, Витя, никогда в жизни не заметит, как бы ни старался.

Так что, безусловно, все он слышал.

— Мне надо будет… знаешь… в общем, меня попросили… съездить в центр и взять там одну штуку. Я правда не знаю, где она там точно. Вернее, знаю, но только примерно. И… — Витя не хотел признаться, что одному ему ехать просто страшно, а никого другого взять с собой он не мог. Дело предстояло такое, что ни один человек в мире не должен был о нем знать. И только Шершень мог. Шершень его не сдаст и никому не расскажет, — … и, в общем, может быть, ты съездишь со мной? Это на Арбате, — выпалил Витя.

Выражение лица Шершня не изменилось.

Он снова улыбнулся. Глаза его лучились каким‑то невыразимым счастьем.

— Рр‑ра‑а‑ботает! — снова воскликнул он, радуясь, как ребенок. В такие моменты Вите хотелось расплакаться.

Если кто‑то сейчас явится, тот же Шкет, или, например, Костя Червяков — ничуть не лучший вариант, — парень, оставшийся в их классе на второй год, и заметят их тут вдвоем, объяснить, почему он гуляет вместе с этим «недоумком» Витя вряд ли сможет и конечно же, над ними вволю поиздеваются.

В школе, и тем более, в классе, никто не знал об их дружбе — это было опасно, да и разница в возрасте, как никак, была довольно существенной. А еще Владик будто бы понимал, что не стоит своим вниманием усугублять положение младшего товарища и даже не пытался с ним заговорить или хотя бы намекнуть разговором, приветствием или чем‑то еще показать, что они знакомы.

— Ты слышишь, что я говорю⁈ — Витя снова огляделся, в любую секунду ожидая окрика или хохота.

— Да, — неожиданно ответил Шершень. — Я пойду с тобой.

Витя поднял глаза и увидел то самое серьезное выражение, так редко появляющееся на лице друга. По коже побежали мурашки. Ему вдруг показалось, что улыбчивый дурачок — всего лишь маска и таким образом Шершень обманывает весь мир, в том числе, своих недругов и обидчиков.

Так он спасает их, — подумал Витя, — от настоящего себя. И лучше бы им не видеть его настоящее лицо.

Всего лишь мгновение на него смотрели уставшие бездонные серые глаза и буквально сразу же Шершень вновь стал прежним — заулыбался и, глотая буквы и растягивая слоги, продолжил говорить на непонятном языке.

— Нам придется поехать в центр на метро с двумя пересадками. Мы выйдем на Арбатской… Знаешь, где это?

* * *

В четверг Витя проснулся раньше обычного. Мама уже хозяйничала на кухне, готовила завтрак, потом гладила его школьную форму и пионерский галстук.

Эти несколько дней Витя наблюдал за ней, пытаясь понять — поверила ли она в то, что услышала в понедельник или нет? Но мама вела себя как обычно, называла его теми же самыми словами, что и всегда, пожурила за тройку по геометрии… — в общем никак не проявляла свою озабоченность.

Впрочем, одна деталь… В среду вечером, после того, как он прибежал с футбола, то заметил, что микрофон стоит не совсем так, как он привык его ставить — ровно под сорок пять градусов к корпусу магнитофона.

Может быть, она просто вытирала пыль, — подумал он, пытаясь подавить нервное волнение перед завтрашним делом.

Он больше не пытался ничего диктовать далекому собеседнику, зная, что, если включить запись, из колонок раздастся первая часть «Пикника на обочине».

— Что будешь делать после школы? — мама поставила перед ним тарелку с двумя розовыми сосисками, политыми любимым краснодарским соусом. На краю тарелки лежала корочка ароматного черного хлеба. Витя взял ее, откусил и зажмурился.

— Вкуснятина! — сказал он. — После школы… вчера я встретил Владика… мы договорились сходить вместе в библиотеку. Он говорит, что появился Кир Булычев, представляешь!

Мама покачала головой и улыбнулась.

— Передавай ему привет!

Ей нравился Владик, хотя она прекрасно представляла, как трудно ему живется.

— Обязательно!

— Он все также носит своего шершня в коробочке?

— Ага! — Витя запихнул целую сосиску в рот и развел руками, показывая, какой величины достигает огромное насекомое.

— Ну уж!

— Точно тебе говорю!

— Ну ладно, только долго там не засиживайся!

— Если получится, я на дом возьму. Но ты же знаешь, самые интересные книжки в читальном зале. Они их берегут как зеницу ока!

— Да‑а… представляю! — Маша тоже была записана во взрослую библиотеку, но посещала ее редко. Зато некоторые знакомые с комбината оттуда, кажется не вылезали, живописуя подробности очередного прочитанного романа Пикуля или Голсуорси, достать которые в магазинах было практически невозможно.

* * *

— Мы должны успеть до семи вечера, потому что мама заканчивает в шесть и час ей на дорогу. Если я не приду, она будет волноваться, — Витя старался перекричать шум вагона метро, но выходило плохо. — Еще не хватало, чтобы она пошла в библиотеку! — почти выкрикнул он.

Вагон раскачивался, поезд забирал то влево, то вправо и Витя, глядя на Шершня, испытывал странное чувство — будто все это уже однажды происходило. Только на месте Шершня был он сам, а человек, который говорит про маму — Шершнем.

Он редко ездил на метро — было особо некуда и поэтому каждая поездка воспринималась как небольшое путешествие.

Из‑за того, что Шершень представлял собой довольно крупного парня, к тому же одет он был в осеннее пальто, со стороны их можно было принять за отца и сына. Витя прекрасно знал об этом и конечно же думал, что поедь он один, вполне какой‑нибудь милиционер на станции мог его остановить и начать расспрашивать, потому что посещать метро без взрослых до семи лет было нельзя. Но кто там будет разбираться, сколько ему лет? Ребенок есть ребенок, — если он без взрослого, милиция могла проявить бдительность, а это в планы никак не входило.

Они без происшествий добрались до «Арбатской».

Витю немного укачало, и выходя из вагона, он чувствовал, что слегка пошатывается. Шершень восторженно улыбающийся всем без разбора, взял его за руку, и они пошли на выход.

Витя никогда не был на этой станции и когда они поднялись наверх, с удивлением обнаружил перед собой красивейший двухэтажный дом, полукругом выступавший вперед. На его фронтоне красовалась вывеска «Ресторан 'Прага». Дверь ресторана то открывалась, то закрывалась и вообще вокруг ощущалась совершенно иная атмосфера нежели на окраине города, где он жил. Совершенно другой город, со старинными зданиями, неспешно прогуливающимися людьми, многие из которых говорили на иностранных языках.

Шершень потянул Витю левее. Они быстро перешли улицу по пешеходному переходу и двинулись по тротуару. Шершень тянул его все дальше, не давая разглядеть детали многочисленных витрин.

Внезапно Витя увидел огромную птичью клетку, выставленную в качестве рекламного экспоната, внутри которой сидел ослепительно красивый попугай.

«Зоомагазин» — прочитал он большие буквы над витриной и потянул было Шершня ко входу, но тот сжал его руку и замер.

Он что‑то неразборчиво произнес, и Витя посмотрел на номер дома.

Тридцать.

Шершень мотнул голову левее и выше.

— Да, — тихо сказал Витя, почувствовав нарастающее волнение. — Это был старый, довольно ветхий, с облупившейся краской, большой трехэтажный дом с мансардой или какой‑то пристройкой сверху. Полукруглые окна, лепные розетки и украшения делали дом похожим на музей.

«Вход в подъезд с обратной стороны. Между зоомагазином и домом будет узкий проход» — вспомнил он голос на записи.

— Так, — сказал Витя Шершню. — Ты помнишь, что я тебе говорил? Встанешь в конце этой дорожки и будешь на шухере. Понял? Если вдруг что‑то пойдет не так, в общем ты должен меня предупредить. Понял? Ты понял?

Шершень замотал головой, как непоседливый конь и откуда‑то из недр своего пальто извлек черную, перетянутую изолентой прямоугольную коробочку с проводом, торчащим из центра.

— Э‑э…то раа‑а‑ция. Бе‑ее‑ри! Го‑о‑во‑ри‑и‑ить сю‑ю‑да! — он показал на кнопку с надписью «Передача». — А‑а слу‑у‑у‑шать сю‑у‑да. — Вторая кнопка была с надписью «Прием».

Витя обомлел. Он слышал, что такие штуки существуют и их даже можно купить по блату в специальных магазинах, но цена достигала тысячу и больше рублей.

— Ты… откуда это у тебя? — Витя взглянул на товарища, который странно изогнулся, голова описала круг, глаза закатились. На мгновение могло показаться, что у парня приступ.

— Эй! — дернул его Витя за рукав.

— Вс‑еее но‑о‑о‑ма‑а‑на! — сказал Шершень.

— Точно?

— Д‑д‑аа!

— Ладно, тогда я пошел.

Шершень положил руку ему на плечо и кивнул. Вновь лицо его стало совершенно серьезным, смеющийся, дурашливый взгляд превратился в умный, холодный и решительный.

— Иди, — услышал Витя за спиной его голос. — Ни пу‑у‑ха.

* * *

Пройдя по асфальтированной дорожке между домами, Витя свернул во двор. Не считая двух автомашин марки «Волга», здесь было пусто — как и положено в рабочий день. Памятуя слова на записи, Витя внимательно посмотрел выше, — балконы и окна также были пусты — никто не курил сигарету, не поливал цветы, не рассматривал, лениво потягиваясь, прохожих и гуляк.

«Постарайся, чтобы тебя никто не заметил. Особенно обращай внимание на первые этажи и пожилых людей, которые любят сидеть за занавесками».

Дом выглядел совершенно спокойно.

«Тебе нужен левый, ближний к проходу подъезд».

Стараясь унять дрожь в ногах, Витя дошел до двери, потянул за резную ручку, преодолевая сопротивление довольно мощной пружины и скользнул внутрь.

Здесь стояла гробовая тишина.

Витя достал рацию, которая, впиваясь острой гранью в ребро, сильно мешала под пальто и, нажав кнопку «Передача», произнес:

— Я внутри.

Секунду спустя рация шикнула и произнесла довольно отчетливо:

— Понял.

Витя посмотрел на рацию и покачал головой. Он понятия не имел о талантах Шершня в области радиолюбительства.

На стене, левее от широкой, словно тротуар на проспекте, лестницы, ведущей на первый этаж, висело несколько опрятных ящиков для почты. Дверь в подвал находилась прямо перед ним.

Не теряя времени, он, затаив дыхание, подошел и дернул за ручку. Дверь чуть дернулась, но не поддалась.

Витя попытался еще раз. Ничего не вышло.

«План Б», — вспомнил он.

«Начинается самое сложное. От твоего умения понравиться людям теперь все».

Нехотя Витя поднялся по широкой лестнице, взглянул на ящики. Всего в подъезде было девять квартир — по числу ящиков и номеров на них.

Может быть, Николай Степанович и сюда почту носит. Чем‑то же он занимается, когда его нет, — подумал Витя, пытаясь унять предательскую дрожь.

Ноги не шли. Живот скрутило от страха, и он теперь почти жалел, что не рассказал обо всем маме. На практике дело оказалось гораздо сложнее и опаснее, чем когда она слышал его описание из колонок. Тогда ему показалось, что это будет похоже на веселое приключение, возможно слегка авантюрное, но нисколечко ни страшное.

Рука тряслась, пока он доставал вязаную шапку из кармана, нахлобучивал ее на голову, тянул руку к звонку, возле которого красовалась цифра «3».

Резкий звук заставил его вздрогнуть.

Красивая, богатая дверь, инкрустированная вставками из темного лакированного дерева, производила серьезное впечатление.

Витя вдавил кнопку еще раз и подержал палец несколько секунд.

Ему казалось, весь дом уставился на него с вопросом: «Мы знаем, мальчик, зачем ты сюда явился».

Однако, никто не открывал.

Он потоптался рядом с плетеным ковриком и переместился к другой двери, обитой черной кожей с блестящими позолоченными заклепками.

Витя прижал рацию к груди, она придавала ему чувство уверенности.

Не успел оно оторвать палец от кнопки звонка, на этот раз приятного и мелодичного, как дверь отворилась и перед ним возникла старушка в опрятном переднике. От нее пахло чем‑то сладким.

Она чопорно оглядела мальчика и чмокнула языком.

— Чего изволите, молодой человек?

Витя растерялся. Он попятился, рация еще больнее впилась в ребро — хотя именно этим и вывела его из ступора.

— Э… — сказал Витя дрожащим голосом. Он чуть не плакал от страха. — У меня… Я… Там мой котенок сбежал. Он… залез в подвал… Туда! — Витя показал рукой вниз. — Но… там дверь закрыта. Можете вы, пожалуйста, дать ключ, я найду его и принесу ключ вам назад.

Никогда он не думал, что это будет так сложно. По спине катились градины пота, один глаз начал дергаться.

Старушка подняла брови

— Господи! — всплеснула она руками. — Как котика зовут?

Из уголка глаза мальчика выкатилась слеза. От страха он забыл, как зовут даже его самого. Нестерпимо хотелось в туалет. Еще секунда и он готов был броситься вниз по лестницу, выбежать из подъезда и дать деру.

«Я никогда, никогда, никогда и никому больше не буду врать», — пронеслась в голове запоздалая мысль.

— Господи, — повторила старушка. — Да ты плачешь⁈ Сейчас, сейчас! — она заторопилась, повернулась спиной и, покряхтывая, прошла к массивному трюмо у стены, где сняла с крючка ключ, потом вернулась и протянула его Вите. — Три раза им писала, чтобы заделали щели с улицы. Без толку! — пробормотала она. — Справишься? Или тебе помочь?

— С…справлюсь… спасибо вам большое! — Витя вытер предательскую слезу. Он не верил, что получилось. У него получилось!

Взяв ключ, он шмыгнул носом.

— Я сейчас!

— Свет как зайдешь, слева вверху. Черный такой выключатель. Я с тобой уж не пойду, там сквозняки, боюсь радикулит застудить… — она улыбнулась.

— В зоомагазине что ли купил котика?

Витя кивнул и через силу тоже улыбнулся.

— Он испугался и выскочил…

— Ничего, найдется!

— Я мигом, — сказал Витя.

Удостоверившись, что старушка закрыла за собой дверь и не подглядывает, он открыл подвал, нашел черный выключатель и включил свет.

Шапка, натянутая почти на глаза, сильно мешала, и Витя ее снял.

Потом спустился по лестнице вниз, вдыхая затхлый запах и смахивая с лица мерзкие паутинки.

Спустившись, он посмотрел назад. Удостоверившись, что старушка не пошла за ним следом, достал рацию.

— Я внизу, — сказал он.

Через пару мгновений рация шикнула:

— Принял. Все спокойно.

На удивление, Шершень отвечал ровно, почти без заиканий.

«Я не нашел план подвала, так что надежда на тебя. Ищи самые толстые трубы, они будут черного цвета. Выходят с потолка и спускаются вертикально вниз. Это и есть канализация. Скорее всего, там будет две трубы. Одна из них не похожа на другую — в ней ты увидишь свежую вставку, врезку. Это тебе и нужно».

«Нужную» трубу он нашел довольно быстро. Она была такой же черной и практически ничем не отличалась от другой. Однако ближе к полу он увидел что‑то вроде ручки, приваренной к своеобразной заплате, которая четырьмя болтами крепилась к трубе.

«Тебе скорее всего понадобятся какие‑то инструменты. Если есть, возьми разводной ключ, если нет, пассатижи. Также не забудь перчатки и какой‑нибудь мешок».

Витя достал из старой спортивной сумки, висевшей через плечо старый разводной ключ, который нашел дома под мойкой. Подстроив ключ под нужный диаметр, он принялся откручивать гайки — одну за другой.

Когда осталась одна гайка, ему послышалось, что кто‑то спускается по лестнице. Витя затаил дыхание и застыл с ключом возле трубы. Это могла быть старушка, решившая проверить, как дела с пропавшим котиком.

Если так, ему несдобровать.

Выждав минуту, Витя решил, что померещилось и продолжил работу.

Когда последняя гайка отошла, он взялся за ручку.

«Не знаю, как будет выглядеть тайник, но будь осторожен, пожалуйста».

Витя слегка потянул ручку и в этот момент рация шикнула.

Отвлекшись, он поднял лежащее на полу устройство и нажал кнопку «Прием».

Сквозь шипение он различил взволнованный голос Шершня.

— Милиция. Шухер! Они идут в подъезд!

Жуткие слова пригвоздили Витю к полу.

МИЛИЦИЯ. ЭТО КОНЕЦ. ДОПРЫГАЛСЯ.

Взгляд его заметался по тускло освещенному помещению, пальцы потянулись к ручке тайника, и он изо всех сил дернул за нее.

Глава 16

1984 год

Ничего не произошло. Устройство не открылось, труба даже не дрогнула.

В одном из номеров «Юного техника» на обложке которого был изображен молодой ученый в окружении непонятных и сложных приборов, он прочитал одновременно смешные и очень точные утверждения, которые назывались, кажется, «Законы Мерфи». Самый главный закон гласил:

«ЕСЛИ ЧТО‑ТО МОЖЕТ ПОЙТИ НЕ ТАК, ОНО ОБЯЗАТЕЛЬНО ПОЙДЕТ НЕ ТАК».

По‑русски это называется закон подлости.

«Если что‑то пойдет не так, придется положиться на смекалку. Я верю, у тебя все получится».

Откуда он может знать, что у меня все получится? — пронеслась в голове мысль.

Витя порывался задать вопрос один важны вопрос, который его мучил, но так и не смог. Слишком страшным для него казался возможный ответ, слишком фантастичным, слишком личным.

ТЫ — ЭТО Я?

Это как посмотреть в зеркало, но вместо своего отражения увидеть там совсем другого человека.

Нет, этого не может быть. А если и может, он никогда не отважится спросить. Там, по другую сторону пленки — другой человек. Может быть, чем‑то похожий на него, но другой. Взрослый, опытный, он много знает, умеет предсказывать состязания бегунов, хранит дома книгу Стругацких. В его речи иногда проскальзывают выражения, которые Витя слышал в фильмах про бандитов и милиционеров.

Зачем он меня сюда послал? Человек об этом умолчал и теперь Витя думал — ради чего он, собственно рискует — ни больше ни меньше — своей жизнью?

Ради чего его отец рисковал своей жизнью — было более‑менее понятно. Интернациональный долг. Если короче — он поехал бить моджахедов.

«А куда я поперся?» — у мальчика закружилась голова. Мельчайшая пыль, освещаемая слабой тусклой лампочкой, плыла перед глазами словно мутное ядовитое облако, размывая и без того расплывчатые очертания подземелья.

Что делать? Куда бежать?

Услышав, как открылась и с силой хлопнула входная дверь, Витя мысленно попрощался с жизнью. Скрежет растягиваемой пружины зазвенел в ушах — дверь снова отворилась, но последующего удара он не услышал. Кто‑то стоял на входе и держал дверь открытой.

Невнятные мужские голоса о чем‑то спорили.

Витя перевел взгляд на обнаруженное устройство. Ручка не поддавалась.

Напряженно прислушиваясь к происходящему сверху, он лихорадочно начал ощупывать трубу, которая оказалась очень холодной, ручку и выступающую часть устройства.

Пальцы скользили по шершавой поверхности, потом погрузились во что‑то мягкое и теплое. Едва не вскрикнув, он отдернул руку и сильно поцарапался о выступающую острую грань то ли проволоки, то ли чего‑то еще, торчащего из трубы.

По привычке слизнув кровь из глубокой царапины, Витя подумал, что, наверное, не стоило так делать. В начале сентября всему классу сделали прививки от столбянка, длинной цепочкой они стояли в медкабинет и то тут, тот там раздавались обрывки пугающих историй и том, как друг друга подруги поранился ржавым гвоздем и теперь не может ни сесть, ни лечь — так и стоит столбом. Это и есть столбняк. Даже глаза закрыть не выходит. Ночью их ставят в угол комнаты и фиксируют ремнями, чтобы не упали. А некоторые, кто не получил прививки, остаются такими на всю жизнь.

Очередь притихала, некоторые девочки чуть ли не в обморок падали от таких историй. Половине класса казалось, что мышцы стали какими‑то деревянными и плохо разгибаются, отчего паника усиливалась.

Инициатором этой небылицы был второгодник Костя Червяков. Он стоял в самом конце и периодически дополнял историю ужасными подробностями, пока одна из девочек не пожаловалась проходящей мимо завучу Нине Иосифовне и та забрала Червякова к директору.

Витя осторожно потрогал пальцами острую грань.

Потом вспомнил, что захватил из дома портативный отцовский фонарик на батарейке «Крона» Прямоугольный, похожий на пачку сигарет, это была настоящая ценность. К тому же на задней крышке фонаря было крепление, за которое фонарь можно было подвесить или прикрепить к поясу. За такой фонарь в школе можно было выменять целую пачку вкладышей от жвачки с гоночными автомобилями. Или… парочку запрещенных календариков с голыми женщинами. Но Витя всем отказывал. «Не меняю!» — гордо говорил он на зависть местным спекулянтам.

Достав из кармана фонарик, Витя перевел выключатель на боковой кромке в положение «вверх». Вспыхнул яркий, ослепительный свет.

Так и есть, острая штуковина была ничем иным, как крючком от задвижки, предохраняющей всю конструкцию от самопроизвольного выскакивания.

Он поднял задвижку и, с замиранием сердца, снова дернул.

В трубе что‑то плюхнуло, ручка подалась и в его руках оказалась металлическая коробочка с сеткой, расположенной под углом.

Подвал начал наполняться запахом нечистот, в трубе послышалось мерное журчание, похожее на то, как бурлит в животе.

Витя с сомнением посмотрел на трубу. В голове запоздалой молнией пронеслось «задвижка!», но было уже поздно.

Сначала небольшой, затем с каждой секундой усиливаясь, из трубы хлынул мощный напор фекалий. Витя разинул рот от ужаса, решив, что сейчас эта вонючая субстанция затопит его с головой и погребет навеки в мрачных дореволюционных катакомбах вместе с воображаемым котиком. Хотя, судя по тому, во что погрузилась его рука позади трубы, не совсем и воображаемым. Если же это была крыса — еще хуже!

Задев по касательной левый рукав пальто, струя начала стремительно заливать пыльный бетонный пол. Вонь стояла такая, что у Вити буквально перехватило дыхание, а на глаза навернулись слезы.

«Ты должен быть готов к тому, что из трубы хлынет говно. На всякий случай, я должен тебя предупредить. Постарайся в таком случае как можно быстрее найти выход, чтобы не задохнуться. Это может быть реально опасно».

Найти выход? Хорошенький совет! На выходе ждет милиция!

Практически не соображая, Витя закинул металлическую коробку в спортивную сумку, перекинул лямки через голову и судорожно оглянулся.

— Там открыто, я мальчику ключ дала. Он своего котенка ищет! — услышал Витя голос старушки.

— Понятно, гражданка Ларина. Будьте дома, мы к вам еще зайдем.

— А что случилось?

— Ничего страшного. Просто будьте дома.

— Ой, а я хотела на рынок сходить, мне нужно…

— Потом сходите, — ответил ей другой голос. — После того как мы зададим вам несколько вопросов.

Витя побелел. Он оказался в ловушке. Взгляд заметался по темному пространству, стремительно заполнявшемуся фекальной массой.

— А… что это за вонь? — спросил первый голос.

Старушка вдруг опомнилась.

— Слушайте, пару дней назад канализация засорилась, туалет плохо смываться стал. Я вызвала мастера, он приходил, долго копался там, но стало еще хуже!

— Мастера?

— Ну да, обычного мастера из ЖЭКа. Только не говорите, что у вас ни разу ничего не засорялось.

— Ну да… знакомо.

Витя услышал шарканье подошв и незлобное ворчание:

— А почему я?

— Потому что я сказал, — был ответ.

Дымящаяся лужа, от которой шел пар подбиралась к лестнице. Витя понял, что вернуться назад, к выходу, не погрузившись в эту навозную жижу, не получится.

Опять застучали шаги. Теперь было ясно: кто‑то спускался по лестнице в подвал.

Витя отступил назад, спрятавшись за углом.

Человек шел медленно, напевая какую‑то песенку, знакомую, но названия ее Витя не помнил. Что‑то про снегирей…

Дойдя до нижней ступеньки, человек остановился.

— И мне снятся всю ночь на снегу снегири… — долетело до Вити.

Видимо картина, которая предстала перед глазами мужчины, потрясла его до глубины души. Некоторое время он стоял неподвижно. Витя слышал его частое, сбивчивое сопение.

Потом человек прочистил горло и каким‑то дрожащим голосом крикнул наверх:

— Э… товарищ капитан, тут… тут кажется потоп из говна! Еще немного и все это польется на улицу!

Витя вжался в стену, боясь вздохнуть.

Если про него вспомнят, разумеется, раздумывать никто не будет, его бросятся спасать.

И тогда… Впрочем…

— Дядя… — позвал он тихим голосом и вдруг почувствовал к себе такую жалость, что тут же расплакался. — Дяденька! Спасите меня! Я тут!

Мужчина, скорее всего это был милиционер, уже начал подниматься обратно наверх, когда Витя заголосил.

Шаги замерли.

— А… черт! — рявкнул мужчина в сердцах. — Котенок! Чертов говняный котенок! — И он опять подошел к краю ступенек. Витя видел его длинную косую тень, упавшую на движущуюся субстанцию.

Несколько мгновений стояла тишина, нарушаемая звуком бьющей рывками струи из канализационной трубы.

— Я тут, дяденька… — взмолился Витя, потом вспомнил про шапку, быстро достал ее из сумки и напялил на голову.

— Нет, — твердо сказал мужчина. — Нет, нет и нет. Я туда не пойду. Да чтоб тебя!

Раздался шлепающий звук, и Витя понял, что мужчина спустился прямо в зловонную жижу.

— Где ты, парень? — услышал он голос. — Я тебя не вижу. Черт, как же тут воняет!

Глаза у Вити слезились и от вони он не смог сразу ответить.

Шлепающие шаги раздавались за стенкой.

— Я тут, — сдавленно произнес Витя, забравшись на небольшой приступок, остававшийся сухим. Он не мог сдвинуться с места. Ноги затекли, а спина стала деревянной. Но теперь даже столбняк казался ему не таким уж плохим исходом по сравнению с погребением в вонючем склепе.

Голова у него кружилась, сумка стала неимоверно тяжелой, ее лямки резали плечо.

— Да где ты, черт тебя побрал!

Мужчина наконец вышел из‑за стены и увидел Витю.

Витя тоже его заметил — молодой милиционер в форме, на лице которого застыла гримаса отвращения. В глазах от испарений у мужчины стояли слезы. Он постоянно их тер, но от этого ему становилось еще хуже.

— Чего ты сюда полез? — спросил он сдавленно. Его острый кадык смешно дергался, и Витя подумал, что парня сейчас вырвет.

Однако он додумался расстегнуть милицейскую куртку и закрыл ее полой лицо. Оставив только глаза, он почти наощупь продвигался вперед.

— И это хваленый центр! Арбат! — беззлобно хрипел парень, с трудом вынимая ноги из вязкого болота. — Не могут канализацию сделать!

Чтобы сверить курс, он еще раз взглянул на мальчика, стоящего на возвышении и вжавшегося в стену и медленно двинулся к нему.

— Так… потерпи… дядя Степа идет на помощь… — попытался пошутить милиционер, но закашлялся. Фраза его оборвалась

— От переднего края раскаты гремят, Похоронки доходят до тыла… — хрипел парень, с трудом переставляя ноги.

Витя дрожал всем телом. Он понятия не имел, что будет дальше и боялся он даже не того, что произойдет, когда его все же достанут и выведут на белый свет, а того, что сейчас этот молоденький милиционер споткнется, потеряет сознание и рухнет в зловонную жижу. А вслед за ним отправится и Витя, потому что стоять на маленьком уступке, прижавшись спиной к стене, он уже физически не мог.

— Потерпи! — проскрежетал зубами милиционер, вытягивая ногу из трясины. — Сейчас…

Видимо, он уже понял, что с форменными ботинками, брюками и остальным комплектом одежды, придется распрощаться, поэтому перестал ставить ногу так, будто бы под нею могло быть какое‑то менее глубокое и грязное место.

Везде было одинаково паршиво.

— Держись, парень! — милиционер протянул Вите руки и тот, не веря своему счастью, схватился сначала за одну, потом за другую.

Мужчина подумал, потом чуть отстранил Витю, повернулся спиной и сказал:

— Вот, так будет лучше! На лошадке умеешь?

Витя сначала оскорбился — он был уже в шестом классе, какая лошадка? Это для детского сада! Потом, оценив ситуацию, решил не выпендриваться.

Он обхватил шею милиционера одной рукой, протянул ногу, которую мужчина тут же подхватил и перелез полностью.

— Ну вот, поскакали!

Наверное, у него маленькие дети, подумал Витя, и он просто думает, что я сильно перепугался. Хочет меня успокоить. Впрочем, так оно и было.

Он вдруг почувствовал теплую благодарность к этому парню, который полез за ним в это дерьмо… другой бы плюнул и сказал, что будет дожидаться коммунальщиков. Или еще кого‑нибудь.

— Спасибо вам, дядя, — странным фальцетом пропищал Витя. — Я… я чуть‑чуть не задохнулся.

— Да уж, — сказал милиционер. — Как тебя угораздило. Нашел котейку‑то?

Витя покачал головой. Он вдруг почти поверил, что котейка на самом деле был и нуждался в спасении.

— А как вас зовут? — вдруг спросил Витя, чувствуя, как тяжело парню его нести. Дыхание милиционера было тяжелым и каким‑то свистящим. От вони резало глаза, а легкие выворачивало наизнанку.

— Меня?.. Леша меня зовут. Алексей Попов. Младший лейтенант уголовного розыска.

При этих словах Витя с силой сжал шею парня и тот охнул. Он пошатнулся, но успел ухватиться за ручку перил. Они почти подошли к лестнице.

— У меня папа тоже был младший лейтенант. А потом стал старший. А что вы тут делаете?

Парень постоял минутку, пытаясь отдышаться.

Сверху послышался окрик.

— Попов, ты где там? Не утонул?

— Иду, товарищ капитан, — откликнулся парень.

Витя посмотрел вниз. Милиционер стоял по щиколотку в грязной темно‑коричневой жиже. Штаны его почти по колено были мокрыми.

— Мы тут… дело у нас. Кража в квартире наверху. Украли очень ценные драгоценности… — он сделал шаг и наконец вышел на сухие ступеньки. Его пошатывало и как‑то знобило, будто он был пьян. — В общем, не ожидал я, что так вот начну… Это мое первое дело… — признался он, опуская Витю на сухой бетон. — А твой батя где служит?

Вите вдруг сделалось настолько стыдно, что он едва сдержался, чтобы не рассказать все как на духу — от магнитофона до, собственно, спрятанной коробки в спортивной сумке.

Когда он открыл рот, чтобы выдать молоденькому милиционеру все — от «а» до «я» (потому что поклялся больше никому и никогда не врать), его вдруг прошибла жуткая мысль:

РАЦИЯ ОСТАЛАСЬ ВНИЗУ.

Она осталась лежать там, рядом с трубой, куда он ее положил, потому что занялся поиском чертовой защелки. И когда трубу прорвало, он, естественно, тут же забыл и про рацию и вообще обо всем на свете!

Витя почувствовал, что вот‑вот потеряет сознание.

Если бы он сейчас признался, если бы эти слова слетели с его языка, пострадал бы не только он сам (и поделом!) но и совершенно невиновный человек, к тому же его лучший друг — Шершень.

— Тебе плохо? — сильная рука обняла его за плечо, потом наткнулась на сумку. — У тебя еще и тяжелая сумка. Давай помогу! Ты сейчас свалишься!

Витя затряс головой и схватился за лямку.

— Я… я сам. Не надо.

Парень пожал плечами.

— Такой же упертый, как мой сын, — сказал он, щурясь. Видимо, у него была близорукость, но очков он не носил. Может быть, стеснялся.

Витя поспешил отвернуться.

— Идем на воздух быстрее!

Они начали подниматься по лестнице. Витя лихорадочно размышлял, как ему избежать разговора с капитаном и другими милиционерами, если они там есть, которые, разумеется, заинтересуются малолетним в подвале дома.

У него неплохая легенда, которую, к тому же высказала старушка с первого этажа. Есть вероятность, что капитан не станет углубляться и расспрашивать.

Они вышли на воздух, и Витя только сейчас за всю свою недолгую жизнь вдруг понял, почему воздух наживают свежим.

Это был действительно, чистейший и свежайший, чуть прохладный воздух, от удовольствия вдыхать который голова закружилась еще сильнее.

— Господи, Попов! — услышал Витя голос другого мужчины, потрясенного видом подчиненного. — Ты…

Потом раздался кашель и сдавленный голос того же мужчины:

— Ф…ф‑ууу… У меня же астма, Попов, ты не знаешь?

— Не знал, товарищ капитан.

— Иди… Попов… иди куда‑нибудь. Мойся. Сними все! Живее!

— Куда мне идти, товарищ капитан? Я же не поеду в оперативной машине, в транспорт меня тоже не пустят.

— Черт! — выругался капитан.

— Молодой человек, — вдруг послышался голос старушки откуда‑то сверху. — Вы… вы можете у меня помыться… только… она вышла из двери, спустилась на пару ступенек и посмотрела вниз.

— Господи… ну уж нет, это я так просто им не спущу! — грозно сказала женщина.

Про Витю будто бы все забыли. Он стоял позади милицейской машины и пытался понять, что делать.

Капитан подошел к окошку автомобиля, нагнулся, вынул рацию и сказал:

— Дежурный, это Крылов. Пришлите мне на Арбат Федосова. Да, он знает где. А то у меня тут непредвиденные потери. Да нет, — он рассмеялся. — Все живы, Слава Богу. Трубу с говном в подвале прорвало. Попов с ног до головы. К деньгам, говорят. — Он положил рацию и посмотрел на Витю. — Это тебя что ли Попов спас?

Витя кивнул, насупившись.

— А что ты там делал?

Витя открыл было рот, чтобы рассказать про котенка, но тут из дверей высунулась старушка.

— А… родненький и ты тут? Господи, да что ж такое‑то! Не видеть кому‑то премий к ноябрьским праздникам! Я им устрою! — Она взмахнула руками. — Товарищ капитан, мальчик котенка искал, там щель со стороны улицы где зоомагазин, и он убежал в подвал!

Витя кивнул. Из уголка его глаза выкатилась слеза.

Капитан покачал головой.

— Нашел?

Витя не сразу понял его вопрос.

— Эй, снимай штаны прямо тут, — скомандовала старушка. — Еще не хватало развезешь по всему подъезду!

Капитан повернулся в сторону Попова и заулыбался.

— У меня сын в армии, как раз кое‑какие его вещи вам подойдут, — сказала она.

Попов снял штаны, при этом лицо его покраснело.

— Да будет тебе, — подбодрила старушка. — Что я там не видела⁈ Двоих таких же воспитала!

Услышав это, милиционер немного расслабился, снял ремень, кобуру, затем штаны, кобуру протянул капитану. Тот подошел, забрал оружие и обратился к старушке.

— Слушайте, гражданка…

— Лина Федоровна меня зовут.

— Лина Федоровна, ничего необычного в последнее время не замечали? Люди подозрительные? Что угодно…

Она тем временем взяла Попова под локоть и повела в подъезд.

Капитан обернулся:

— Стой здесь, — скомандовал он Вите. — Запишем твои данные.

Витя кивнул. Эти слова парализовали его волю.

Капитан шел за старушкой, а та в свою очередь, пропустила вперед Попова.

Кто‑то дернул Витю за рукав.

От неожиданности мальчик чуть не вскрикнул.

Это был Шершень.

— Бе‑ежим! — коротко сказал он.

Водитель милицейских жигулей открыл капот и принялся там копаться.

— Быстрей!

Витя оглянулся. Другого времени могло не представиться.

Он пригнулся и юркнул за семенящим в узкий проход Шершнем.

Сейчас их окликнет шофер и начнется погоня!

Ноги были словно ватные. У него возникло ощущение, что он не бежит, а медленно плывет по дну океана. Толща воды сковывает движения и парализует волю.

Если он попадется, это будет конец.

Комната милиции, допрос, позор на всю жизнь.

Лена узнает, разумеется. Состоится разбор полетов перед классом, а может быть и перед всей школой. Педсовет. Исключение из пионеров.

Он никогда не отмоется от этого поступка.

Витя бежал за Шершнем, не разбирая дороги.

Встречные прохожие старались разойтись, некоторые вдогонку ругались на наглую молодежь, которой все сходит с рук, потом принюхивались к запаху, морщили носы и спешили дальше.

Сначала Витя ринулся в ту сторону, откуда они пришли, но Шершень потянул его совершенно в обратном направлении.

— Ту‑у‑да, в сто‑о‑орону кла‑а‑адбища.

Вите не понравилось слово «кладбище», но выбора особого не было. Он вообще не понимал, где они находятся и всецело доверился Шершню.

Они бежали сломя голову, потом запыхались и перешли на быстрый шаг. Витя постоянно оглядывался, ему мерещилась погоня с мигалками, пистолетами и собаками.

Два раз где‑то в стороне действительно гавкнул пес.

Вдали показался большой лесной массив. Когда они дошли до него, он увидел, что это огромное кладбище и ему стало не по себе.

Шершень же по обыкновению улыбался, словно произошедшее было не более чем увеселительной прогулкой.

— По‑оле‑е‑зли! — скомандовал он Вите, и они почти синхронно одолели довольно высокий забор. Толстый Шершень на удивление легко взял эту преграду. Лицо его сияло счастьем.

Оказавшись на другой стороне, Витя увидел могильные плиты, множество памятников больших, поменьше, роскошных и вовсе невзрачных, новых, сияющих и старых — пыльных, заброшенных и никому не нужных.

— У мее‑ее‑ня зде‑е‑ес дя‑дя рааботает. Моо‑ги‑и‑лы ро‑оет, — сообщил Шершень запросто, будто это занятие было таким же естественным, как, например, стирка белья. — И‑идем. — Он оголил руку, и Витя увидел старые часы «Луч» на потрепанном кожаном ремешке. Шершень постучал пальцами по циферблату.

Витя посмотрел на стрелки и обомлел.

Было восемь часов вечера.

Глава 17

2010 год

Среду он кое‑как промаялся, боясь высунуться из квартиры и пропустить послание из прошлого. На звонки и сообщения Шкета и Лени отвечал односложно, мол, нездоровится, небольшая температура и кашель — ничего особенного, но пару дней придется поваляться в постели.

— Кхе‑кхе… не так, конечно, плохо, но я лучше полежу, кхе‑кхе, — он имитировал кашель, но стоящий рядом Станиславский укоризненно качал головой.

Одноклассники порывались прийти и хорошенько его «полечить от этой заразы». Они знают, как за несколько часов «поставить на ноги мертвого» и «воскресить надежду в неверующем».

От этих слов Виктора перекосило. Еще не хватало устроить на квартире притон. Стоит только начать и остановить попойку будет практически невозможно, откуда ни возьмись, набежит куча малознакомых или вовсе незнакомых людей, выдворить которых потом нереально.

Поэтому в довершение разговора, он припечатал странную аббревиатуру:

— Аш один эн один слышал? — спросил он Шкета. — Свиной грипп. Оно тебе надо?

Шкет тут же согласился, что лучше уж переждать и не тянуть к ним заразу, а в случае чего, немедленно вызывать скорую.

— Друган в органах сказал, что попробует с фоткой. Но намекнул, что это будет стоить пятеру.

— Пять рублей? — не понял Виктор.

— Пять тысяч! — сказал Шкет и положил трубку.

* * *

Несмотря на то, что в ночь на вторник он уже это делал, Виктор заново надиктовал первую часть романа «Пикник на обочине». Где‑то посередине повествования на всякий случай он сделал врезку, от которой бы у Стругацких волосы встали дыбом, а именно — внедрил свои советы по взятию подвала на Арбате. Если мама вдруг захочет переслушать запись, то услышит ровно то, что услышала и той ночью, когда он уснул у стола. Разумеется, при желании она может найти и книжку, чтобы сверить бумажный вариант и магнитофонную запись. Но все это было слишком сложно и вряд ли она будет проводить такое глубокое расследование. Просто времени на это у нее не было.

Виктор открыл сборник «За миллиард лет до конца света», вышедший как раз в памятном 1984 году и прочитал эпиграф к повести:

«Ты должна сделать добро из зла, потому что его больше не из чего сделать. Р. П. Уоррен».

Надолго задумавшись, он не мог понять, почему раньше не замечал эти слова. Ведь он читал «Пикник на обочине», читал его в том самом 1984 году… но что он запомнил? Зону… Стервятника… больше ничего. Еще Артура, да, который в конце кричит что‑то про счастье.

Где оно — счастье? Виктор покачал головой.

Он понимал, что деньги не сделают его счастливым, но без них он не мог дальше жить и выживать. Послать мальчика на рискованное дело было жестоко и, вероятно, необдуманно, даже где‑то преступно!

Послал бы он своего сына в подвал? Ему даже не нужно было время, чтобы ответить на вопрос. Никогда в жизни! Почему же он ни секунды не задумался, когда посылал туда самого себя?

Виктор сидел в своей комнате и смотрел на магнитофон.

Он не имел права так рисковать собой. Это не пришло ему в голову. Но было уже поздно.

«Береги себя!» — постоянно твердила ему мама, но он никогда ее не слушал и вообще не понимал смысла этих слов. Беречь для чего? Для кого?

В конце концов… если он жив, если сейчас с ним все хорошо, относительно, конечно, — не значит ли это, что Витя в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году отлично справился с задачей?

— Нет не значит! — Виктор грохнул кулаком по столу. Его любимая чашка с лебедями, купленная на экскурсии в Минск в далеком восемьдесят шестом году, соскочила с края и упала на пол, разлетевшись на сотни мелких осколков. Магнитофон пошатнулся, и он дернулся к нему, чтобы аппарат не последовал вслед за посудой.

Он успел поддержать корпус, когда тот вот‑вот был готов соскользнуть со стола.

Сердце отчаянно билось.

Он, Виктор в две тысячи десятом году не помнит, чтобы в шестом классе ездил на Арбат и лазил по каким‑то подвалам. Не было этого!

Значит тот Витя все делает впервые. И оттого, как у него получится, зависит жизнь его теперешнего.

И если хорошенько подумать — жизнь висит буквально на волоске!

Как только Виктор осознал это, его прошиб холодный пот. Руки задрожали как у запойного алкоголика и ему вдруг захотелось немедленно присоединиться к своим одноклассникам, которые наверняка ведут философские беседы, изгоняя при этом бесов, демонов и свиной грипп заодно.

* * *

Наступил четверг. С утра зарядил дождь, тоскливый и холодный. Виктор вскочил, бросился в ванную, включил холодную воду и направил струю на голову.

Обжигающий ледяной душ привел его в чувство.

Нужно было действовать!

Он натянул джинсы, майку, вышел на кухню, посмотрел на термометр, закрепленный снаружи — тот показывал девять градусов. У вино‑водочного в ожидании халявы переминались с ноги на ногу постоянные посетители.

Все было как всегда… но что‑то было не так и он никак не мог понять — что именно. Обшарив улицу, дорогу, прилегающую территорию, он так и не обнаружил, в чем же причина беспокойства.

— Странно, — сказал Виктор.

Он подумал о том, что день сегодня будет тянуться бесконечно и нужно его чем‑то занять. Найти…

Тут его пронзила догадка. Как⁈ Как он мог забыть об этом?

Ощупав карманы, он извлек чек из вино‑водочного, рекламный буклет ломбарда, которую прихватил из взломанного почтового ящика (теперь кроме назойливой рекламы там больше ничего не было, никаких журналов, газет и даже открыток), следом достал пару свежих талонов на транспорт…

— Где же она⁈ Где эта чертова бумажка? — спросил он у самого себя.

Привычка общаться с собой осталась у него с детства — так он не чувствовал себя одиноко, когда мама была на работе, а он сидел в пустой квартире, не зная, чем заняться.

Свернутый листок, ссохшийся и пожелтевший, выпал из заднего кармана джинсов, и, смешно кувыркаясь, приземлился под кухонный стол.

Виктор дернулся за ним, словно тот мог рассыпаться, исчезнуть, как какой‑нибудь артефакт в компьютерной игре.

Однако, когда листок оказался в его руках, какой‑то безотчетный всепоглощающий страх овладел им. Что там может быть написано? Кто в нормальном уме будет платить большие деньги, чтобы передать лист бумаги неизвестно кому через много лет? Что такого важного может быть, ради чего вообще затевать такую сложную комбинацию?

Виктор чувствовал, что не стоит читать содержимое записки. Нужно достать зажигалку из кармана, чиркнуть колесиком и сжечь бумажку прямо сейчас, пока не поздно.

Но руки сами развернули шуршащий, словно старый пергамент, лист.

Это был, несомненно, детский почерк.

Он не сразу узнал очертания букв. Лишь спустя несколько мгновений догадка молнией вспыхнула в мозгу — это был его, Витин почерк. Именно он так плохо писал буквы «з» и «р», лепил слоги там, где было много места и растягивал, когда места совсем не оставалось.

«привет. если ты читаешь, значет письмо дошло до тебя. если нет значет нет. Скорее всего, ты узнал, меня, на всякий случай напишу это я, тот мальчик который говорил с тобой по магнитофону. Меня зовут Витя. Я пишу это тебе потому что у меня больше нет магнитофона, мама сдала его, потому что я сильно провинился. я подумал, что могу написать тебе и ты что‑небудь придумаешь потому что ты умный. коробку которую я вытащил из трубы я бросил в колодец моцарта. извени. ничего лучше не придумал. не знаю что там не сморел. пока.»

Строки расплылись в глазах. Виктор почувствовал, как стены квартиры вокруг него начали вращаться и это вращение с каждой секундой ускорялось. Ноги и руки одеревенели, он буквально не мог пошевелиться. Он стоял в самом центре гигантской карусели и все, что было близко, под действием центробежной силы — соскальзывало к ее краям, удалялось, чтобы мгновение спустя исчезнуть навсегда.

Он увидел отца, маму, увидел школьных друзей и подруг, Лену Евстигнееву, ее отца — Грома, увидел Шкета и Леню… из последних сил, цепляясь одной рукой за какой‑то выступ, на миг показался и тут же сгинул в черноту, небытие Костя Червяков, а карусель вращалась все быстрее и быстрее и бег ее был неумолим.

— Н…н…нет… — зарычал Виктор. Взмахнув руками, он попытался остановить это вращение. С кухонной полки полетели банки с чаем и лавровым листом, стаканы, кружки и тарелки, набор чайных ложек и фотография, где он с мамой на выпускной линейке в 10‑м классе.

Он наступил на один из стеклянных осколков, которые теперь усеивали весь пол кухни. Острая боль пронзила подошву. От этой боли он вскрикнул и карусель пропала.

Записка выскользнула из ослабевших пальцев.

— Все‑таки… он сделал это… — Виктор посмотрел на кровавый след, тянущийся от его ступни. Странная гордость овладела им. — Не он… я это сделал! — хромая, он доковылял до ванной комнаты и посмотрел в зеркало.

Он рассчитывал увидеть там того самого шестиклассника, которым мог бы гордиться, но вместо этого на него смотрело изможденное серое лицо абсолютно незнакомого человека.

— Я сделал это, — повторил Виктор, включил холодную воду и подставил ногу под струю.

Кровавые завихрения, утекающие в сливное отверстие, смотрелись в белой ванне пророчески и драматически, он даже залюбовался этой картиной. Постепенно цвет воды выровнялся, кровь перестала идти. Он нашел пластырь, заклеил рану и нацепил носок.

— Значит, колодец Моцарта. Хорошее место. Туда точно никому не придет в голову спуститься, — сказал Виктор, глядя на свое отражение. — Только вот остался ли он, этот колодец? Может быть там давным‑давно новостройки или какой‑нибудь торговый центр… Тогда, все труды напрасны.

Виктор почувствовал странное лихорадочное возбуждение. В шаге от больших денег. Пульс его участился, в висках стучало. Быстро одевшись, он закрыл дверь и вышел на улицу.

Дождь не прекратился, противная мелкая морось висела в воздухе, и одежда мигом стала влажной.

Виктор застегнул воротник куртки, повесил на плечо спортивную сумку, в которую положил длинную веревку, небольшой топор и пару перчаток.

Этого должно хватить, чтобы спуститься на самое дно, — подумал он.

Странно, но теперь при мыслях о колодце у него не возникало чувство страха, как когда‑то давно, в школьные годы. Легенда рухнула, осталось одно название.

Моцарт задержан. Наверняка, это какой‑нибудь плюгавенький мужичок, на которого в жизни внимания не обратишь. Серый и никому не интересный.

Виктор зашагал знакомой дорогой — через промышленный сектор, заброшенный парк, чтобы обойти гаражный массив, который, как оказалось, продолжал существовать, хотя вид его был очень плачевным.

И все это время, пока он шел, неотступная мысль преследовала его: что же пошло не так? Где он допустил ошибку? Как прокололся? И… в конце концов, как догадался и, главное, смог передать эту записку?

Проходя мимо сцепленных ржавым замком ворот, на которых было написано «Охранная территория. Злая собака», он вдруг остановился.

Записка ведь пришла ему не сегодня. Это не обычная почта, где можно четко установить время отправки и время получения.

Отсылая записку в прошлом, Витя уже лишился магнитофона, лишился, видимо, еще чего‑то очень важного, но, тем не менее, довел дело до конца, не дрогнул.

Он верил тому, другому, будущему Виктору…

Виктор снова достал записку и пробежал глазами по неровным строкам.

Но ведь прямо сейчас… если вообще уместно так говорить, тот, прежний Витя в 1984 году придет вечером домой после того, как достанет тайник из трубы… он прослушает запись и сможет предпринять какие‑то действия… Ведь не сразу же мама отберет магнитофон, не сразу она обо всем узнает. Разве что, Витю задержит милиция…

Он спрятал записку и, осмотрев местность, которая теперь казалась почти незнакомой, зашагал к цели.

Глава 18

1984 год

— Зде‑ее‑сь поо‑чти двадцать ты‑ыщ че‑еловек ле‑ежит, — услышал Витя за спиной голос Шершня и встрепенулся.

Кладбище выглядело абсолютно пустынным и мертвым, как и положено выглядеть кладбищу в октябре.

— Это же… целый город! — ужаснулся Витя.

— Ага. Целый го‑о‑род трупаков.

Витя понимал, что Шершень неспроста повел его сюда и ничего не спрашивал у друга. Мама вот‑вот должна была вернуться с работы. Когда она не найдет его в комнате, сразу волноваться не станет — он предупредил ее о том, что пойдет в библиотеку с Владиком. Читальный зал работает до восьми вечера, значит у них есть еще час, максимум — полтора, пока мама не забьет тревогу.

Они шли по довольно широкой дорожке меж крестов и могил, и Витя то и дело видел на табличках знакомые фамилии. Неужели они все тут лежат? — думал он с замиранием сердца.

— Михаил Афанасьевич Булгаков… — прочитал он на табличке и вспомнил, что мама принесла как‑то книжку этого писателя под странным названием… он попытался вспомнить, что было написано на обложке. Это было странно, но там, кажется, речь шла про папу Шершня — так он всегда думал, правда решил не сообщать о своей догадке другу. Мастер… Даже в тот раз, когда в маминой комнате он увидел обложку, подумал, что речь именно про учителя труда. Правда, причем здесь Маргарита… В конце концов, Витя решил, что, видимо, так звали маму Шершня и эта Маргарита не очень хорошая женщина, раз бросила Шершня с отцом.

— Ме‑ежду проочим, на то‑ой стороне ка‑амня написа‑а‑ано Гоголь, — сказал Шершень, уловив направление взгляда друга.

— Как это? — не понял Витя. — Забрали камень у Гоголя и отдали… Булгакову?

— Ага, — ответил Шершень.

Витя почувствовал неприятную тяжесть на груди. Он слышал, что Гоголь боялся быть похороненным заживо, а оказывается всякие странные шутки преследовали его не только при жизни, но и после…

«Как это — взять камень у одного и отдать другому?» — недоумевал он.

— А… му‑у‑жику, кооторый пе‑е‑ервый принес цве‑еты на э‑эту могилу, Бу‑у‑лгаков завещал кучу де‑е‑нег.

— Да ну! — обомлел Витя. — Не может быть!

— Мне дя‑я‑дька рассказывал.

— То есть, если бы я кому‑то принес тут цветы, мне бы дали кучу денег?

Шершень пожал плечами.

— По‑о‑пробуй.

Витя глубоко задумался. В жизни порой случаются настолько странные штуки, что никакого логического объяснения им придумать просто невозможно. Как то, о чем рассказал только что Шершень, а не доверять ему причин у Вити не было.

Они свернули на дорожку поуже. Очень старые надгробные плиты здесь располагались по обе стороны. Уже почти стемнело и это вынужденная экскурсия вызывала у Вити все большую тревогу.

— По‑очти при‑и‑шли, — сообщил Шершень, показав рукой на строительную бытовку, спрятавшуюся за хаотичным сплетением серых голых ветвей.

В бытовке горело окошко, и вся она смотрелась как затерянный в диком лесу домик какого‑нибудь колдуна.

Шершень подошел к сторожке и два раза коротко постучал. Со стороны это выглядело как условный сигнал.

Витя стоял чуть поодаль, с тревогой глядя на друга. Вся эта эпопея, поначалу казавшаяся легким приключением, постепенно превратилась в сущий кошмар и, в конце концов привела его на кладбище.

Если бы мама узнала об этом… — он покрылся холодной испариной. Потом вспомнил про надгробный камень Булгакова и ему стало еще хуже.

Внезапно за зеленой дверью что‑то щелкнуло, она отворилась настежь, хлопнула по корпусу сторожки с такой силой, что облупившаяся местами краска осыпалась на землю, а на соседнем дереве испуганно вскрикнули вороны. В проеме возник огромных размеров мужик — он был похож на йети, снежного человека, развенчанию мифов о которых был посвящена недавняя статья в журнале «Вокруг света». Длинные седые волосы до плеч, мощные плечи и огромные, невообразимых размеров руки.

Именно так и должны выглядеть настоящие копатели могил, — подумал Витя, невольно сделав шаг назад.

Мужчина с шумом втянул прохладный воздух. Он будто не замечал двух пацанов, стоящих перед дверью — один чуть ближе, второй — дальше.

Потом йети покачал головой и сказал:

— Ты же не приходишь с хорошими известиями. Говори.

Витя ощутил, как заныл живот. Мужчина к внезапно появившемуся родственнику был настроен отнюдь не доброжелательно. В конце концов, ему ничего не стоило похоронить их тут обоих, и никто никогда не узнает, что с ними случилось.

Шершень абсолютно не смутился.

— На‑ам надо до‑о‑мой, — нараспев удлиняя гласные, сказал он без приветствия.

«Ну и отношения у них», — подумал Витя и сжался, предчувствуя, что здоровяку такая безапелляционность может не понравиться. Какие‑то два пацана, один из которых отдаленный родственник, заявились на кладбище вечером после рабочего дня и требуют доставить их по месту жительства. Это ли не наглость? Будь он постарше, сам бы всыпал ремня за такую наглость.

Однако здоровяк взмахнул седой гривой и криво ухмыльнулся. Во рту его сверкнул золотой зуб.

— Опять влип?

Витя с удивлением посмотрел на Шершня. Что значит, опять? Для вечно веселого, улыбающегося увальня это приключение — далеко не первое? Он считал своего друга кем‑то вроде Винни‑Пуха, добрым, безвредным и абсолютно мирным школьником, а оказывается…

Шершень неопределенно мотнул головой.

— Понятно, — ответил мужчина. — Хвоста хоть не было, проверил?

— Нет, — ответил Шершень. — Все чисто.

— Ладно, подождите.

Мужчина зашел в сторожку, при этом она будто бы перевалилась с одного бока на другой и жалобно скрипнула. Послышался звон ключей, шторка на окне задернулась, свет погас. Мужчина вышел и закрыл дверь на замок.

Ни слова не говоря, он махнул рукой и направился в темноту.

От всего произошедшего Витя буквально онемел. Когда же во тьме перед ним, словно из ниоткуда, материализовалась черная Волга, поблескивавшая хромированными молдингами, он и вовсе потерял дар речи.

— Быстро! — скомандовал мужчина, открывая заднюю дверь.

Друзья залезли в машину. Витя скорее услышал, чем осознал, как стучат его зубы — не от холода, а от впечатлений.

Мужчина завел автомобиль, вырулил на дорожку, и они подъехали к шлагбауму, который сразу же открылся.

— Дерьмом воняет, — сказал мужчина. — Это к деньгам.

Больше он не проронил ни слова.

Через двадцать минут летящая стрелой по пустынной Москве черная Волга подъехала к книжному магазину перед Витиным домом.

— Дойдете? — спросил он Шершня.

— До‑ой‑дем.

Они вылезли из машины, которая развернулась и сразу скрылась из виду.

Шершень посмотрел на часы.

— По‑оло‑вина де‑е‑евятого, — сказал он. — На‑а‑деюсь, ты‑ы ууспел.

У Вити не было слов, чтобы ответить другу. Он просто стоял и смотрел на его улыбающееся лицо.

— По‑о‑том все расска‑а‑ажешь, — сказал Шершень. — Беги до‑о‑мой.

Витя бросился к дому. Шмыгнул в арку, едва не сбил с ног распивающего портвейн прямо из горла алкаша и, пробежав от начала дома к своему подъезду, метров за двадцать вдруг замер. Буквально застыл на месте.

У подъезда стояла милицейская машина.

Так и должно было случиться, — окаменев, подумал он.

Витя тут же вспомнил, что вещественное доказательство находится у него в сумке и, резко развернувшись, бросился назад.

Он бежал, не разбирая дороги, ноги путались в опавших листьях, глаза застилали слезы обиды и отчаяния. Дыхание сбилось, шапка слетела с головы, но он не стал возвращаться и искать ее.

И только продравшись сквозь кусты бузины, когда он рывком открыл сумку, выудил оттуда вонючий ящичек и бросил его в колодец, Витя, наконец, почувствовал себя легче.

Ему там самое место, — подумал он. — В колодце Моцарта.

Проходя мимо гаражной свалки, он стащил с плеча сумку, достал из нее единственную ценную для него вещь — фонарик и, хорошенько подумав, забросил ее в самый центр мусорной горы.

Взвизгнув, оттуда дали деру несколько черных котов.

Витя включил фонарик. Яркий луч, высвечивая узкую тропку под ногами, вел его вперед, навстречу неизвестности.

Глава 19

2010 год

Заброшенную котельную он увидел издалека. Грязно‑коричневую трубу и само приземистое кирпичное строение увивали высохшие ветви какого‑то вьющегося растения. Они были похожи на черные кровеносные сосуды, из которых внезапно откачали кровь.

Тропинку к котельной преграждал забор из сетки‑рабицы, а чуть правее, там, где раньше был довольно густой лес, стояли бульдозеры и экскаваторы.

Преодолеть хлипкую конструкцию оказалось непросто. Сетка раскачивалась под его весом и в конце концов он рухнул на другую сторону, едва успев сгруппироваться.

— Черт! — ругнулся Виктор, оказавшись на мокрой земле. Чуть повернувшись, он охнул от боли. Под правым бедром, на которое он приземлился, торчал большой острый камень. Джинсы в том месте порвались, из бедра сочилась тонкая струйка крови.

— Фигня… — прошептал он, прислушиваясь к тишине.

Огороженный строительный участок, судя по всему, никак не охранялся. Левее и чуть поодаль от здания котельной располагались несколько безжизненных бытовок. Скорее всего, в самом ближайшем времени здесь все сравняют с землей и начнут строительство нового микрорайона.

Удивительно, что пустырь продержался так долго, — подумал он и начал приподниматься, когда услышал какой‑то странный шорох, будто бы кто‑то крался в густой траве.

Ветер? Крысы из гаражной свалки?

Виктор подобрался и напряг слух.

В наступивших сумерках, укутанных плотным туманом, практически ничего не было видно и поначалу он подумал, что такая погода только на пользу. Но теперь стало ясно, что довольно высокий навес на колодце с нарисованным белой краской знаком бесконечности, по которому он раньше ориентировался, попросту исчез.

Он ощутил нарастающую тревогу. Неподходящее для прогулок время. Да и место не самое приятное.

К тому же, пока не поздно, нужно было успеть записать послание для Вити. Обязательно. Он чувствовал странную ответственность перед этим мальчиком, хотя до конца не мог объяснить себе его реальность.

Где‑то в глубине души Виктор понимал, что мальчик действительно существует, но принять одномоментность этого существования со своим собственным не мог, не получалось. Для него Витя жил давно в прошлом. Но теперь он и в этом был не уверен.

Шорох повторился. И теперь он услышал его вполне ясно. Хруст ветки. Шелест примятой травы.

Виктор аккуратно снял лямку спортивной сумки с плеча, расстегнул молнию и достал изнутри топор, блеснувший в темноте остро отточенным лезвием.

Кто‑то его преследует? Он чувствовал взгляд на затылке с того самого момента, как сошел с поезда.

Он не успел среагировать, когда с левой стороны практически беззвучно метнулась крупная тень. В ту же секунду раздался оглушительный лай, огромные челюсти щелкнули возле уха, а потом вонзились в левую руку. От неожиданности Виктор не успел испугаться. Только что он сидел на корточках, а мгновение спустя лежит на правом боку, на раненом бедре, которое пульсирует яркой, стреляющей болью.

Пес рычал мощно и глухо. Он все глубже вгрызался в рукав куртки и Виктор поначалу обомлел от такой наглости и скорости. Это была его единственная более‑менее целая и модная куртка — прочная, теплая и функциональная.

И теперь этот гад…

Он посмотрел вправо и увидел рукоять топора, который при нападении выскочил из руки.

Соображать времени не оставалось.

Виктор схватил топор и что есть силы зарядил обухом собаке в нос. Он не хотел убивать животное, и действовал, скорее инстинктивно, чем осознанно. Второй тяжелый удар заставил пса размокнуть челюсти и скатиться в траву.

Тяжело дыша, Виктор поднялся на ноги, подошел к скулящему от боли животному и размахнулся через голову.

— Стой! — сказал он сам себе. — Стой же!

Пес смотрел на него, не отрываясь, и в его слезящихся глазах Виктор прочитал… Да, это была надежда.

— Стой… — в третий раз повторил он и опустил топор к кровоточащему бедру. Ноги дрожали.

Он покачал головой.

— Еще раз до меня дотронешься, убью. Понял?

Пес тонко заскулил, попытался сдвинуться с места, но не смог.

— Вот и хорошо.

Пошатываясь, Виктор взял сумку и пошел вдоль забора. Теперь он сообразил, куда нужно идти.

Через пять минут перед ним показались голые кусты бузины, а за ними — светлое кольцо колодца с навесом. Знак бесконечности кто‑то закрасил. На его месте теперь был нарисован неровный перечеркнутой круг. Возможно, кто‑то хотел изобразить треугольник в круге — знак иллюминатов. Но что здесь, на окраине Москвы, делают иллюминаты — оккультное тайное общество, целью которого, насколько он помнил, было изменение хода истории?

Чушь какая‑то.

Когда Виктор продрался сквозь плотный сухостой зарослей и всмотрелся в странный символ, то понял, что знак напоминает скорее часы и время на них указывало на без пятнадцати три.

Впрочем, он мог и ошибаться.

Виктор оглянулся. Никто не шел за ним следом. Строительные бытовки скрылись за большим холмом из недавно насыпанного грунта. Одинокая тележка перед рукотворным холмом лежала вверх колесами.

Он достал старый отцовский фонарик, большим пальцем двинул выключатель на торце. Вспыхнул яркий свет. Виктор испугался, что его могут заметить. Он прикрыл лампочку ладонью. Свет проникал сквозь нее и некоторое время он зачарованно смотрел на просвечивающиеся словно рентгеном кисть.

Затем он встрепенулся, подошел к колодцу и посветил вниз.

Никогда не доводилось ему туда спускаться, хотя конечно, он мечтал посмотреть, какие тайны хранит колодец Моцарта.

Тот раз, когда кореша Шкета держали его вверх тормашками — не в счет. Даже тогда, днем, дна было не различить. Тем более, сейчас, когда поздний осенний вечер плавно перетекал в ночь, чернота на дне была похожа на бездну, страшную и притягательную.

Яркий луч фонаря растворялся где‑то на полпути.

Схватившись за одну из труб, Виктор перегнулся через бортик и всмотрелся в непроглядную мглу. Дрожащий луч бегал по бетонным стенкам, местами покрытым зеленоватым мхом и черными разводами какой‑то плесени.

Он не мог даже примерно предположить, насколько глубок колодец. Хватит ли веревки, чтобы спуститься на дно или он беспомощно повиснет как сосиска где‑то посередине бездны?

Виктор вспомнил урок физкультуры и подъем по канату к потолку спортивного зала. Один раз он свалился на маты ровно с трети пути, чем вызвал кучу злорадных замечаний и насмешек со стороны одноклассников.

С тех пор он приходил в зал каждый вечер, заглядывал туда, чтобы никого не было и тренировался, пока не смог подняться на самый верх только при помощи рук.

Случайная свидетельница его рекорда — уборщица Полина Андреевна, пожилая добродушная женщина, как раз выжимала тряпку в ведро, когда он коснулся рукой подернутого тонкой паутиной потолка.

— Вот это да, Витька! Ну ты герой!

Она волей‑неволей следила за его попытками на протяжении почти полугода и когда он, наконец, одолел эту вершину, была очень рада за мальчика, в глазах которого светилось неподдельное счастье.

— Преодоление себя — вот настоящая задача для мужчины! — сказала она вполголоса, но он расслышал ее и благодарно улыбнулся.

На следующем уроке физкультуры, когда раздался свисток и пацаны под нестройное улюлюканье и заинтересованное, но тщательно скрываемое внимание девочек потянулись к канату, он вызвался первым, что само по себе было делом невиданным.

Класс притих. Канат — сложное упражнение и первым идти на него может позволить себе лишь камикадзе. Или…

— Крыло! Ты что, сто грамм хватанул для храбрости перед уроком? — послышался чей‑то голос.

Девочки столпились возле матов с низкорослым козлом, через которого им предстояло прыгать, но выполнять упражнение не спешили.

— Ну давай, Крылов… — Альберт Николаевич, молодой физрук с сомнением посмотрел на Витю. — Только я тебе… — он подошел к стопке матов, схватил парочку за брезентовые ручки и подтащил ровно под канат, — соломку на всякий случай подстелю.

— А случаи бывают разные! — съязвил Шкет.

Зал одобрительно заржал.

— Не стоило трудов, — тихо сказал Витя, взялся руками за толстый канат, выдохнул, расслабился и…

Никто слова вымолвить не успел, как он взмыл к потолку на одних лишь руках. В довершение картины он снял одну руку с каната и хлопнул ею по деревянному шпону, устилавшему потолок. Его окутала пыльная завеса и как раз в этот момент в огромных прозрачных окнах спортзала показалось солнце. Его лучи, пронизывающие таинственный ореол, в центре которого находился парень, вызвали вздох изумления у женской половины класса. Пацаны одобрительно молчали. Каждый хотел оказаться сейчас на его месте.

Веревки должно было хватить с запасом. В мотке тридцать с лишним метров, это почти девятиэтажный дом.

Виктор намертво закрепил один конец за скобу, торчащую с внешней стороны колодца, на всякий случай обмотал вокруг трубы, на которой крепился навес, надел перчатки, затем, подумав, сам обмотался шнуром — наподобие как это делают промышленные альпинисты. Теперь можно было слазить под натяжением. Он перекинул ногу, нащупал одну из скоб, которые ступеньками уходили вглубь, перелез целиком, и, глянув на едва различимые огоньки жилых домов где‑то вдалеке, опустился вниз.

Это было очень рискованно — соваться в колодец без напарника в такое время суток. Да и вообще… Но то, что он собирался найти в недрах колодца не предполагало свидетелей.

Он ставил одну ногу, опускал другую, немного отдыхал — светил фонариком, осматривая дальнейший путь — и спускался все ниже.

Далекий неясный шум города пропал и стало совсем тихо, даже как‑то жутковато.

Он подумал, что, если с веревкой что‑то случится, он рискует не подняться наверх. И вряд ли кто‑то его найдет. Скорее всего, мобильник покажет ноль делений на такой глубине. Шкет и Леня думают, что он болеет. Раньше, чем через неделю, они не хватятся.

Тетя Оля? Она, пожалуй, через несколько дней забьет тревогу, также как забьют тревогу и в опорном пункте, где он должен отмечаться на днях.

Шаров…

Это же был тот самый Шаров или однофамилец?

Виктор не успел особо рассмотреть мужчину, да и не стремился пялиться он на майора, чтобы не раздражать того лишний раз. Но календарь… фамилия… все говорило о том, что это был тот самый Шаров… тот самый!

Сверху на голову посыпался песок с мелкими камешками. Один из них попал ему в глаз. Виктор зажмурился, рефлекторно потянулся, чтобы извлечь соринку. Рука, сжимающая фонарь — разжалась и он даже не понял, что произошло. Только его единственный источник света полетел вниз и через какое‑то время, показавшееся ему слишком, даже пугающе долгим, упал на дно колодца. Судя по всему, фонарь не разбился и продолжал светить, хотя свет этот был похож на тлеющую лучину с расстояния в километр.

Скорее всего, фонарик лежит лампочкой вниз — решил он.

Теперь придется подсвечивать мобильником, хотя насколько хватит батарей? Если разрядиться батарея телефона, то даже призрачной надежды на спасение в случае чего у него не останется.

Ухватившись рукой за ржавую и слегка шатающуюся скобу, Виктор включил свет на мобильнике. Он посветил наверх и не увидел верха колодца. Будто бы кто‑то положил крышку, захлопнув его и отрезав от внешнего мира.

— Это так кажется, — прошептал он, чувствуя нарастающую панику. — Просто уже ночь, поэтому ни черта не видно. Успокойся, дыши…

Однако, когда он направил свет под ноги, выискивая место, куда шагнуть, выяснилось, что ступеньки в виде скоб закончились. Веревка, за которую он держался, ее конец — исчезал где‑то в глубине.

Стало понятно: добыча будет нелегкой. Если все же он сможет спуститься, существует вероятность и довольно большая, что подняться не сможет. Не хватит сил.

Перед глазами возник тот самый урок физкультуры, после которого отношение к нему изменилось. Его стали уважать и даже побаиваться. Чтобы чего‑то добиться, придется долго и упорно работать. Ничего не бывает просто так.

Виктор застыл на месте. По спине катились капли пота, он взмок от напряжения.

Что делать?

— Я смогу, — прошептал он и повис на веревке, которая больно врезалась в кисти рук.

Отматывая трос, скользящий через пояс, он постепенно погружался вглубь колодца. Сколько же здесь метров? — думал он. Пятнадцать? Двадцать? Зачем и кому пришло в голову рыть так глубоко?

Наконец, когда по его подсчетам, прошло минут сорок, ноги коснулись чего‑то мягкого, податливого.

Остановившись, почуяв опору, он замер и тут же посмотрел наверх.

Не видно ни зги.

В голову полезли неприятные мысли. А что, если прямо под ногами лежит полуразложившийся труп? А рядом еще один… И сам он рискует тоже стать жертвой жуткого колодца…

Виктор попытался себя успокоить. Наверняка, милиция сто раз спускалась сюда, по крайней мере, когда в их районе пропадали люди.

Запах вокруг стоял приторно‑затхлый — сырость вперемешку с гниющими растениями, неприятный, но ничего криминального.

Он потянулся за фонариком, который, в самом деле, лежал лампочкой вниз. Странно, что не разбился, — подумал Виктор.

Подняв фонарик, он посветил под ноги, готовясь к самому худшему.

Однако… ничего такого, что могло бы сильно испугать, он не увидел.

То, что он принял за мягкое и податливое — оказалось полусгнившим стеганым строительным бушлатом темно‑синего цвета. Похожие им выдавали в колонии. Ветки кустарников, битое стекло, консервные банки, несколько рваных пакетов… один он отодвинул и с отвращением бросил назад — под пакетом обнаружился обглоданный скелет какого‑то мелкого животного, скорее всего, кота.

Виктор осветил окружность по периметру. Ничего, что могло быть похоже на металлическую коробку.

Кто‑то побывал здесь до него? Такое тоже возможно… Однако… сколько лет прошло? Больше двадцати пяти. За это время в пустом колодце могло нарасти несколько метров нового грунта.

Разгребая одной рукой мусор, другой он держал фонарик. Места было мало и очень скоро он начал ощущать нехватку воздуха. Дыхание сделалось сбивчивым, поверхностным, дышал он часто, как паровоз.

Может статься, что Витя его просто обманул и никакой коробки вовсе не существовало.

— Вряд ли… — сказал он сам себе. — Она должна быть тут!

Виктор продолжал рыть, помогая себе топором как лопатой. Позади скоро образовалась куча земли, тряпок и мусора высотою в метр, но ничего даже приблизительно похожего на тайник, ему не попадалось.

Им начало овладевать чувство обиды, злости и какого‑то глухого отчаяния.

С тупым остервенением он вгрызался мокрыми перчатками в черную землю, выворачивая ее на себя. Затем, когда стало ясно, что ничего с этой стороны нет, он принялся закидывать вырытую нору и рыть в другом месте.

В руки попалась ржавая коньячная фляжка, открыв которую он почуял запах алкоголя, перевернул ее и несколько капель упало в рот — горьких и отвратительных.

Однако, ему стало легче.

Посмотрев на кучу земли, он почувствовал себя старателем, пытающимся найти крупицу золота в огромной куче дерьма.

Копнув еще несколько раз, ему вдруг показалось…

Или только показалось?

Тонкий, едва уловимый запах.

— Нет, это невозможно, — сказал он, чувствуя, как тошнотворный страх поднимается откуда‑то из глубины его существа.

Запах.

Он настолько хорошо знал его, что даже с закрытыми глазами, связанными руками и ногами мог сказать, кому он принадлежал.

Знал, потому что сам подарил Лене эти духи.

Подарил, после того как… у него появились деньги.

Пальцы наткнулись на кусок ткани и скребнув в глубине ямы, он выудил обрывок ткани, черный от грязи, мокрый, но… сомнений не было.

Это ее маечка, она была в ней на суде, чтобы поддержать его — маечка с сердечком.

Его пронзила жуткая мысль. Виктор попятился, но бежать было некуда. Неужели она… Моцарт достал ее?

На дрожащих ногах он приблизился к яме, откуда только что извлек страшную находку и посветил вглубь. Что‑то блеснуло на дне. Он опустился на колени и копнув пальцами землю, выудил продолговатую коробочку размером с небольшую книгу, от которой явственно разило дерьмом.

Виктор сначала даже не понял, что это такое. Все его мысли были поглощены жутким предчувствием. Когда же он перевернул и потряс найденный предмет, внутри что‑то брякнуло, переместилось, тогда его осенило:

НАШЕЛ! НАШЕЛ!!!

В одной руке он держал остатки девичьей майки с едва проглядывающим сердечком, в другой — коробку, заброшенную Витей в колодец в далеком тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году.

Он невольно взвешивал эти предметы, пытаясь понять, что для него важнее — любовь или деньги.

Кажется, выбор довольно прост, но теперь он не мог однозначно его сделать.

Так он и стоял внизу, уставившись на свои находки, пока сверху не раздалась полицейская сирена, небо прочертили мощные лучи фонариков, а потом, минуту спустя, в черном круге над ним показалась голова в фуражке.

— Тут он! Думал спрячется от нас! — крикнул кому‑то мужчина. — Эй! — теперь он кричал прямо в колодец. Голос полицейского, усиленный эхом, бил по ушам: — Слышишь меня? Сам вылезешь или помочь?

Глава 20

1984 год

Ольга Викторовна всю неделю жила предвкушением субботы. Раньше она и представить не могла, что вне пределов ее существования, очерченного столовой, где она работала директором, домом, магазином и изредка — знакомой портнихой, существуют другие люди, так сильно не похожие на нее саму и тех, с кем приходилось сталкиваться каждый день. В ее сознании произошел глубокий, почти экзистенциальный надлом.

Она приходила на работу, вглядывалась в бюст Владимира Ильича Ленина, стоящий вполоборота на тяжелом сейфе, как бы охраняя богатства родины, подписывала распоряжения, утверждала меню и контрольные карты на новые блюда, ругала поварих и грузчиков, и все это повторялось вновь и вновь, без конца и края. Одно и то же каждый день.

Николай Степанович, местный почтальон, какое‑то время действительно интересовавший ее, после увиденного ею там, на стадионе, потерял все шансы. Теперь она не только не махала ему с балкона как прежде, но старалась вообще избегать встречи с ним, даже несмотря на подсунутый на днях в почтовый ящик очень дефицитный журнал мод «Бурда Моден».

Она знала, что это его рук дело.

В четверг она ушла пораньше с работы, благо отпрашиваться было не у кого — сама себе начальница. Зашла в сберкассу и сняла с книжки пять тысяч рублей.

Когда кассир протянула ей пачку пятидесятирублевых купюр, сердце ее забилось пуще прежнего. Разумеется, в столовой была возможность зарабатывать в обход кассы, и она пользовалась этим: был и левый товар, и неучтенная сметана, и масло не того сорта, и много других способов поправить материальное положение.

Возможность достать спиртное, опять же или устроить свадьбу по высшему разряду, но недорого — все это позволяло ей считать себя женщиной скорее состоятельной, точнее говоря, выше среднего класса.

Однако, чего‑то постоянно не хватало. И это ощущение не давало ей свободно вздохнуть, раскрыть и ощутить всю полноту жизни.

— Машину покупаете? — потупив взгляд, спросила девушка за стеклом.

— Что? — Ольга Викторовна витала в мечтах и не расслышала вопрос. — А… да, — спохватилась она. — Машину. Покупаем…

Кассирша хлопнула глазками и принялась отсчитывать двадцатипятирублевые купюры.

— Жигули, наверное! — предположила она.

— Да… — мечтательно ответила Ольга Викторовна.

— А мы в том году Москвич взяли, — похвасталась кассирша. — И, знаете, что? Он ничуть не хуже Жигулей, а проходимость куда лучше!

Ольга Викторовна кивнула и пожала плечами:

— Мне по городу ездить.

— А… ну да, — протянула девушка, подавая еще одну пачку. — Но, если, допустим, путешествовать…

— Я лечу самолетом, — прервала ее Ольга Викторовна.

Дождавшись, пока кассирша сделает запись в сберкнижке и немного раздраженная этими вопросами, она покинула просторное помещение сберкассы на углу Сиреневого бульвара и Никитинской.

Она планировала дойти домой пешком, наслаждаясь этим прекрасным, хотя и немного туманным осенним вечером. Ее не смущала мелкая морось и налитое тучами свинцовое небо.

Она вспоминала легкое прикосновение и тонкий запах одеколона того мужчины, который подошел к ним во время забега на пять тысяч метров. Элегантно одетый, с роскошными манерами, изящный и загорелый… Он прошептал ей что‑то неимоверно романтическое и невероятное, чего она никак не ожидала услышать:

— Может быть, мадам желает сделать ставку? Жду вас на следующих выходных, обязательно приходите.

Его бейдж, светлая рубашка, брюки — он был словно ангел из другого мира! Того самого, о котором втайне мечтала Ольга Викторовна.

И поэтому, когда в понедельник она вернулась в столовую, вошла в свой кабинет, увидела бюст Ленина, издевательски смотрящего куда‑то в область переносицы, с трудом сдержала себя, чтобы не метнуть эту статую со второго этажа прямо на головы матерящихся грузчиков.

Уже соображают, — подумала она.

Она очень хотела поставить. И дело даже не выигрыше, хотя натура у нее была увлекающаяся и азарт был ей свойственен, а в том пороге вхождения в общество, куда обычным смертным путь был заказан. Она хотела поставить на кон свою жизнь, — прежнюю, серую и бессмысленную, чтобы хотя бы на короткое время ощутить пьянящее чувство свободы.

Разумеется, она не планировала ставить сразу всю сумму, но тут уж как получится.

Больше всего ее волновал мужчина с бейджем — судя по всему, он был кем‑то из администрации стадиона. Не директором, конечно, но и не самым последним лицом.

Теперь, когда она медленно шла домой, переполненная чувствами и эмоциями, нужно было решить — брать с собой Витю или нет. И если нет, то как ему отказать? Наверняка, он ждет этого похода.

С одной стороны, она не хотела, чтобы мальчик (впрочем, какой он мальчик — подросток!) стал свидетелем… она покраснела, когда подумала об этом. Да, флирта — с красивым, обеспеченным и незнакомым мужчиной. И не просто флирта, это была мечта… единственно возможный способ вырваться из привычного и опостылевшего колеса существования. Работа‑дом‑одиночество‑скука. От рождения и до смерти.

Господи! Она снова представила, как он наклоняется, чтобы что‑то ей прошептать и слегка, неуловимо касается ее шеи — и вся покрылась мурашками.

До субботы остался всего один день, и она не представляла, как прожить его. Хоть на больничный выходи.

Ольга Викторовна свернула на боковую улочку, тихую и спокойную. И хотя в конце ее располагался пустырь, а дальше гаражи — она часто ходила здесь, несмотря на грязь и темноту.

Внутри ее все пело и ликовало. Витю, разумеется, она возьмет. Во‑первых, с ним будет спокойнее, а во‑вторых… тут она задумалась.

Мальчик угадал невероятный исход забега. Разумеется, это могло быть чистой случайностью, но она прекрасно видела, что он будто бы и не удивился своему предсказанию. Ольга Викторовна где‑то читала, что некоторые дети могут обладать пророческим даром до определенного возраста. Особенно, если в детстве у них случались падения и удары головой.

— Наверняка, Витька треснулся где‑то… — задумчиво произнесла она. — Нужно будет у Маши спросить. Кажется, она рассказывала что‑то такое…

Она перешла улицу на другую сторону. Осенние листья шуршали под ногами и создавали какое‑то особенное романтическое настроение.

Оставался вопрос с Николаем Степановичем… Нужно было как‑то мягко намекнуть, что… что между ними ничего не может быть. Впрочем, это ведь было очевидно. С чего вдруг он себе в голову втемяшил, будто бы она…

Нет конечно, человек он интересный, начитанный, не пьет, не курит… в общем, правильный. Можно сказать, — идеальный… и не в деньгах даже дело: она не считала себя бедной и вполне могла вытянуть трех таких Николаев Степановичей. Но только вот… душа просила другого.

Она вздохнула, словно заранее извиняясь перед интеллигентным, но совершенно не эффектным мужчиной.

— А что тут сделаешь… таково жизнь, — снова сказала она и улыбнулась, довольная глубиной своей фразы, показавшейся ей как нельзя к месту.

Переступив через бревно у входа в небольшой заброшенный сквер, она глянула на высившуюся справа трубу давно не работающей котельной и пошла к дому, едва слышно напевая под нос:

— … а я про все на свете с тобою забываю…

Вдали уже показался крайний подъезд, и она ускорила шаг, вспомнив, что хотела пролистать журнал «Бурда моден», подкинутый Николаем Степановичем. Приятно, конечно… Нужно успеть заказать своей портнихе что‑нибудь модное и элегантное. Она чувствовала, что скоро ей это может сильно пригодиться.

Бесплотная тень шмыгнула в пролеске, юркая и почти неуловимая.

Ольга Викторовна была не из пугливых. В столовой ей приходилось держать в узде таких мужичков, в том числе судимых и даже не по одному сроку, что мало чего боялась, но все же предпочитала проходить лесок быстрым шагом, каждый раз проклиная правительство и лично товарища… тут она прикусывала язык.

«Один недавно помер. Еще не хватало», — думала она, чувствуя, как с замиранием бьется сердце.

— Хоть бы фонарь…

Не успела она договорить, как на шею легла и молниеносно затянулась удавка. Она, конечно, слышала про неуловимого Моцарта, но все эти разговоры вызывали у нее легкую улыбку. Попадись он ей под руку, скорее всего, снесла бы одним ударом.

И сначала, почувствовав на шее странное натяжение, она даже улыбнулась. Мол, попался, гаденыш!

Но не тут‑то было.

Удавка затянулась так, что лицо побагровело, глаза налились кровью и были готовы выскочить из орбит. Она слегка брыкнулась, но державшись ее человек, оказался заметно сильнее.

В голове поплыли радужные пятна и вспыхнула яркая белая звезда — она подумала, что наконец зажегся фонарь и хотела даже сказать спасибо ЖЭКу, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип.

Она попыталась просунуть пальцы под нить, но это оказалось невозможно — слишком велико было натяжение и слишком быстро она теряла силы.

«Странно, я думала, это будет совсем по‑другому…», — подумала она совершенно ясным и трезвым умом, прежде чем осесть на мокрую землю. Когда она повалилась, — тяжело и грузно, где‑то не так далеко раздались быстрые шаги.

Преступник отпустил хватку, видимо испугавшись мельтешащего фонарика, который сопровождал бегущего совсем рядом человека. Это мог быть физкультурник на вечерней пробежке или собачник, коих здесь водилось немало.

Почувствовав свободу, она дернулась, вскочила на ноги словно раненая буйволица, и что есть мочи бросилась вперед, к дому, размахивая руками и хрипя во все горло.

Ветки хлестали по лицу, ноги путались в мягком и глубоком лиственном ковре и, скорее всего, злоумышленник догнал бы ее, непременно бы догнал, потому что она не могла бежать быстро из‑за лишнего веса, а до дома оставалось еще метров сто пятьдесят. Слишком много.

Но буквально в десяти метрах от кромки леса она врезалась во что‑то мягкое и забилась точно в силках. Только тогда из ее горла вырвался истошный крик, который, кажется, привлек внимание всего двора и распугал ворон на верхушках темных деревьев.

— О…Ольга Викторовна!!! Что с вами⁈

Она открыла глаза и увидела прямо перед собой лицо Николая Степановича, держащего ее в объятиях.

Она дрожала всем телом и не могла толком ничего сказать.

— Там… там… — только и вырывалось из ее груди.

Он посмотрел в направлении тропинки, потом вдруг увидел ее шею с тонким кровавым ободком.

— О господи! На вас напали⁈

Она кивнула и разрыдалась на его груди.

— Нужно вызывать милицию, срочно! — возбужденно произнес он, озираясь.

Она кивнула. Глухие рыдания сотрясали ее крупное тело.

Потом она вспомнила про сумку и пошарила рукой по талии.

— Сумка… — тихо сказала она. — Сумку украли…

* * *

Витя решил, что терять уже все равно нечего и шагнул в подъезд. Милицейская машина у крыльца была не одна. Их тут стояло три или четыре, в дополнение к ним, рядом находилась и скорая. Он понял, что дело пахнет не только керосином, комнатой милиции и исключением из пионеров, но, возможно, даже тюрьмой. Колонией для малолетних преступников.

Раз скорая, значит дело настолько плохо, что у мамы поднялось давление, а может быть и сердце…

От ужаса у него потемнело в глазах.

Только бы с ней было все хорошо… Хотя какое там хорошо, если вызвали скорую — мысли его теснились в голове и от этого было еще хуже.

Взявшись за дверную ручку, он подумал, что хуже всего сейчас маме. Ее наверняка выгонят с работы, и после потери мужа, папы, это будет второй сильнейший удар за год. Не считая, конечно того, что ее сын стал преступником.

Уже на первом этаже он расслышал отрывистые голоса, доносящиеся сверху и ему стало совсем плохо. Пошатываясь, он поднялся на второй этаж, остановился и подумал, что с обретением чудесного магнитофона вся жизнь пошла куда‑то под откос. Он покачал головой. Будет правильнее действительно сдать его в комиссионку. От греха подальше.

Впрочем, этот вопрос можно было считать уже решенным.

Сдадут без него. Чтобы компенсировать ущерб от преступления, а мама еще долго будет выплачивать с нищенской зарплаты какой‑нибудь уборщицы в школе…

Он с ужасом подумал, что она будет работать уборщицей в ЕГО школе…

Вздох раскаяния, сожаления и боли вырвался из груди.

— Не‑ет!!!

Переложив сумку в руку, он дошел до своего этажа и, понурив голову, остановился на последней ступеньке.

На площадке курили два милиционера: один молодой, второй постарше. Оба были серьезными и какими‑то взвинченными.

Витя поднял голову, глаза его стали влажными, голос дрожал:

— Сдаюсь. — Ничего лучшего он придумать не смог.

Зажмурившись, он вытянул руки, ожидая, когда на них защелкнутся наручники. Неожиданно он испытал странное облегчение.

«Вот и все», — подумал он. — «Хорошо, что это, наконец, закончилось».

Пауза затягивалась, а звона наручников он не слышал.

Наконец грубый мужской голос, выпустив изо рта дым, сказал:

— Парень, это плохая шутка. Иди‑ка ты лучше домой.

Витя открыл глаза.

Двое милиционеров продолжали курить, не обращая на него никакого внимания.

О медленно опустил руки.

— Вы не меня пришли арестовать?

Тот что помоложе, несмотря на плохое настроение, прыснул в кулак.

Старший, усатый и довольно важный, с четырьмя звездами капитана на погонах, сказал:

— За двойки, на твое счастье, пока нет статьи. Давай, иди делай уроки. Хотя… — он посмотрел на мальчика более пристально.

— Ты случайно в районе… этой, как ее… котельной недавно не был?

Витя отошел на полшага. Отступившая угроза снова возвращалась. Но врать ему не хотелось, хотя, сейчас, возможно, врать было нужно.

— Был. Я там кошек гонял, — он потупил взгляд.

Усатый поднял брови.

— Вот как? Кошек? Когда?

— Может полчаса назад.

— Ты кого‑нибудь там видел из взрослых? Незнакомых людей, может быть, тебе что‑то показалось…

Дверь тети Олиной квартиры отворилась, и Витя увидел внутри несколько человек — в форме и по гражданке. Один был с чемоданчиком, второй держал какие‑то бумаги. В отражении зеркала он увидел и саму тетю Олю. Она сидела на кресле с перебинтованным горлом и смотрела в пол — потерянная и совершенно поникшая, не такая, какой он привык ее видеть.

— Там… никого не было… — ответил он несмело, все еще не веря, что милиция тут вовсе не из‑за него.

Внизу хлопнула дверь, по ступенькам быстро‑быстро застучали каблуки. Через минуту перед ним появилась мама. Ее лицо было белее мела.

Когда она увидела Витю в окружении двух милиционеров, то пошатнулась, схватилась за перила и застыла.

— Мам! — Витя метнулся к ней и поддержал за руку. — Мам, все хорошо! У меня все хорошо! — он хотел было дополнить, что пришли вовсе не за ним, но вовремя остановился. — Тетя Оля… там…

— Значит, ты никого не видел? — повторил вопрос усатый милиционер.

Витя задумался.

Если он что‑то и видел… стоит ли им об этом говорить? Ведь, как сказал Гром, уже двоих человек расстреляли по ложному обвинению.

А что он, собственно, видел?

Тень. Но тени в сквере — в порядке вещей.

Видел что‑то еще… велосипедное колесо в кустах. Тонкие стальные спицы. Оранжевый катафот блеснул в глаза, когда он шарил фонариком вокруг. На таком ездит Николай Степанович. Сказать им?

— Ничего не видел, темно там было…

Снизу снова послышались быстрые шаги. На третий этаж взлетел взмыленный милиционер и протянул усатому черную женскую сумку.

— Вот, товарищ капитан! Нашли в роще.

Мама подалась вперед и охнула.

— Я знаю ее! Это же Олина сумка! — он посмотрела на открытую дверь квартиры соседки. — Господи… Оля… что с ней?

— Отделалась легким испугом… — произнес капитан. — На этот раз…

— На этот раз? Что вы…

Капитан отмахнулся.

— Гражданка, не мешайте работе следственной группе. Идите домой и ждите, пока вас не опросят. — Он поднял тяжелый взгляд на Витю. — И ты тоже иди… герой.

Мама опустила виноватый взгляд, взяла Витю за рукав и потянула к двери.

Пока она возилась с ключами, Витя услышал голос из квартиры соседки.

— Гражданка Веселовская, это ваша сумка?

— Моя… — сказал сдавленный голос.

— Посмотрите внимательно, пропало ли что. Если пропало, что именно.

Послышалось шуршание. Витя напряг слух. Мама, кажется тоже не слишком спешила открывать дверь.

— Да… здесь не хватает… денег.

— О какой сумме идет речь?

— Пять тысяч… час назад я сняла в сберкассе и…

— С какой целью вы сняли такую крупную сумму?

Возникла пауза. Звенящую тишину в подъезде нарушал лишь громко включенный телевизор где‑то на нижних этажах.

Голос Игоря Кириллова сообщал:

— … в магазин по продаже автомобилей поступила партия совершенно новой марки Жигули — Ваз‑2104, универсал на базе ВАЗ‑2105. Приглашаем москвичей и гостей столицы…

Они зашли в квартиру, и мама закрыла дверь на все замки. Несколько раз проверила их и только тогда сняла пальто.

— Какой ужас… — прошептала она.

Витя подошел и обнял ее.

В полной тишине они простояли несколько минут.

Потом он сказал:

— Мам, я думаю, нужно сдать магнитофон в комиссионку. Мне он только мешает, отвлекает от занятий. Да и лишние деньги не помешают.

Он посмотрела на сына и смахнула слезинку.

— Да, сын, — сказала она. — Тебе нужен новый спортивный костюм… Кстати, как ваш поход в библиотеку?

Витя обернулся на пороге своей комнаты.

— Я читал «Пикник на обочине», только‑только поступил новый сборник. И мне… мне показалось, что запись на пленке какая‑то другая.

Мама подумала и кивнула.

— Мне тоже так показалось.

Глава 21

2010 год

Первой его мыслью было бросить только что найденную коробку под ноги, в черную яму, где лежала полусгнившая майка с сердечком. Виктор погасил фонарик и, глядя как направленный сверху луч заметался по испещренными трещинами стенкам, злорадно усмехнулся. Колодец был слишком глубок для их китайских фонарей.

«Все равно откопают и найдут, — подумал он. 'Наверняка кого‑нибудь спустят и перероют десять раз в поисках запретного, криминального или ценного. Ведь, понятное дело, нормальный человек по доброй воле на такую глубину и в такое время не полезет».

Виктор погасил фонарик, подумал секунду, потом расстегнул сумку и, предварительно обернув тряпкой, положил вонючую находку внутрь.

Будь что будет. Так хотя бы есть шанс сохранить вещь.

Он вспомнил, что должен записать послание для Вити, попытаться сделать так, чтобы магнитофон остался у парня. Как убедить его и маму? Он понятия не имел. Однако прекрасно понимал, что, если под ногами, в куче земли, перемешанной с кошачьими костями, шерстью, листьями, ветками и мусором криминалисты обнаружат человеческие останки, труп повесят на него. И неважно будет, сколько пролежало там тело, пять или двадцать пять лет…

Его прошиб озноб. Только сейчас он почувствовал, как сыро, холодно и жутко здесь, на дне колодца Моцарта.

— Эй, ты где там⁈ — раздался сверху грубый голос. — Поднимайся, не заставляй нас тут мерзнуть!

К полицейскому подошел второй человек, направил фонарь в колодец и сказал:

— Вот черт, ничего не видно! Где он там⁈

— Я таких глубоких колодцев в жизни не видел, — ответил ему первый.

— Ага. Как жопа какая‑то.

Послышался смех.

— Ну что, ты там, лезешь?

Виктор почувствовал, как натянулась и дрогнула веревка. Им ничего не стоит отвязать ее и смеха ради накрыть колодец крышкой. Никто его не хватится по крайней мере неделю. А сам колодец в ходе строительных работ могут просто засыпать, чтобы не возиться с ним.

— Я иду! — крикнул Виктор с нажимом и колодец вынес его голос наверх.

— О! Слышал? Он лезет.

Потянувшись, Виктор поправил сумку, ухватился за трос и, напрягшись, полез вверх, что есть силы хватая скользкую веревку.

Когда он, наконец, добрался до нижней ступеньки, кажется, прошла вечность. Ладони и пальцы покрылись мозолями, каждая клеточка тела отдавалась болью. Барахтаясь в полной темноте, лишь изредка озаряемой вспышками фонариков, он был похож на застрявшего между небом и землей, прошлым и будущим, призрачного фантома — и, когда руки, наконец, коснулись сбитого, неровного края железобетонного кольца, а свежий воздух наполнил легкие, он понял, что смог.

Снова смог.

Кое‑как перевалившись через край, он тут же получил увесистый удар дубинкой по бедрам.

— Стоять! Руки за спину, ноги расставил! Шире! Шире, даун!

Получив еще пару ударов, он принял требуемое положение.

— Че в сумке?

— Ничего, инструмент, — сказал Виктор.

— Брось к ногам!

Он выполнил приказ.

— Сивак, глянь, что там у него.

Взвизгнул замок молнии. Краем глаза Виктор увидел, как один из полицейских наклонился над сумкой и подсвечивая фонариком, перебирает рукой содержимое.

— Фонарь… топорик… что тут еще… бомжпакет, тряпка… коробка еще какая‑то… ничего нет.

— Что за коробка?

— Щас…

Полицейский достал коробку, поднес ее к лицу, осветил фонарем и через мгновение швырнул ее назад в сумку.

— Фу‑у, черт!

— Что? Что там? — беспокойно спросил полицейский, который держал Виктора за предплечье.

— Говно!

— Че, шутишь? Какое говно?

— Откуда я знаю, спроси у него, зачем он говно собирает. Или сам посмотри.

— Ты зачем на охраняемую территорию залез? — задал вопрос, видимо, старший в наряде. — Что ты в этом колодце забыл?

Виктор судорожно пытался сообразить, что можно ответить, но в голову ничего толкового не приходило, да и позиция, в которой он стоял, не способствовала работе серых клеточек.

— Ключи упали, полез доставать, — сказал он и новый удар дубинкой по спине сообщил ему, что ответ полицейским не очень понравился.

— Понятно. Маша‑растеряша значит… Ладно, в участке разберемся, грузи его, Сивак!

Полицейский по фамилии Сивак взял Виктора под локоть и слегка подтолкнул.

— Иди. Только без глупостей.

Они обогнули колодец и вышли на узкую раскисшую тропку.

— Давай, вперед! — скомандовал полицейский.

Туман, кажется, стал еще гуще и скорее всего, если бы он юркнул в кусты, они вряд ли бы сумели его догнать. Он знал здесь каждую кочку. Впереди, точно воздетый к небесам перст судьбы, подсвечиваемая маленьким красным огоньком, высилась труба котельной.

Если попробовать сбежать, он останется без находки, на поиск которой потрачено столько сил не только в сейчас, в настоящем, но и в прошлом. Он не мог этого допустить. Выхватить же сумку не представлялось возможным — она была у полицейского, который матерился где‑то позади, вытаскивая ноги из чавкающей грязи.

Скорее всего, они даже не полезут в этот колодец, — подумал он, прихрамывая. Бедро болело и, кажется, начало снова кровоточить.

У ворот, прямо возле одного из покосившихся вагончиков стоял плюгавенький мужичок в телогрейке и кирзовых сапогах, покрытых засохшей грязью. Он уже прилично принял на грудь и покачивался в такт скрипящим позади него воротам.

Серая с подпалиной собака невероятных размеров у короткой лестницы в вагончик начала было скалиться, но, когда увидела Виктора, тут же прижала уши поспешила убраться восвояси.

— Он, он! — заплетающимся языком начал мужик. — Я сразу заметил, он полез во‑он там! — он показал рукой куда‑то в туманную даль. — Еще видно было. А потом пса моего по башке огрел! Эй, Чилик, ты где? Эй! — он обернулся и, не обнаружив собаку, пожал плечами. — Только что здесь был…

— И все? — спросил полицейский, который держал сумку.

— Ну… — виновато сказал сторож, — я… это… думал, он срезать что хочет с техники… или соляры слить…

Полицейский брезгливо поморщился.

— Ладно, открывай ворота. Сивак, грузи его. В отделе разберутся.

Сторож бросился выполнять приказание. Подталкиваемый полицейским, Виктор залез в узкую клетку воронка, дверь за ним захлопнулась и уазик, два раз чихнув, выкатился за пределы стройплощадки. В окошке мелькнула труба котельной. Машина подпрыгнула на ухабе, и он со всей силы ударился головой о железную переборку. В глазах на миг потемнело. Виктор охнул. В салоне раздался веселый смех.

— Может покатаем его немного, все равно спешить некуда.

— А чего… давай!

Секунду спустя динамик выплюнул жесткий бас, захрипел и забулькал от превышения мощности. Мотор взревел, машина понеслась по бездорожью, подпрыгивая, взлетая на пригорках и проваливаясь в глубокие ямы, казавшиеся бездонными.

Виктор пытался найти, за что можно ухватиться — и у него даже получилось, но спустя пару минут началось такое бездорожье, что все попытки удержать равновесие могли привести к вывиху или даже перелому рук и ног.

Он закрыл голову руками и сел на пол, ощущая себя не то космонавтом на борту спускаемого аппарата, не то пассажиром маршрутки «Люберцы‑Жулебино».

Наконец, когда он потерял счет времени, а тело превратилось в сплошной болевой комок, машина выехала на ровный участок. Ревущая музыка стихла, умолкли и взрывы хохота.

Виктор с трудом открыл глаза. Голова кружилась, он не сразу смог сфокусироваться. Когда же взгляд скользнул по клетке, он обнаружил, что буквально вся одежда и вообще все вокруг — залиты темный запекшейся кровью.

Он поморщился. Тупая боль в ноге отдавала в висках. Кровь перестала идти, джинсы в месте пореза были черными.

Машина затормозила, полицейские вышли, а через пару минут открылась и задняя дверь.

— Срань какая… — пораженный увиденным, только и смог произнести Сивак. Вряд ли он испугался вида самой крови, скорее его обескуражил факт неожиданности: ведь в воронок он сажал нормального и даже трезвого человека, а на выходе получился окровавленный полутруп.

Виктор бессильно усмехнулся.

Он уже понял, куда его привезли. Это был опорный пункт, где ему надлежало отмечаться.

— Э‑э… — сказал Сивак, не зная, что предпринять.

— Что там у тебя? — раздался голос второго полицейского. — Клиент не пристегнул ремень?

— Ага… — тихо сказал Сивак.

Перед дверью показалось лицо. Улыбка полицейского медленно сползла, он стал сначала белым, потом пунцовым, потом и вовсе каким‑то синим.

— Вот же черт…

— Ага… — согласился Сивак.

Чувствуя тошноту, Виктор опустил ногу на землю.

— Может, скорую вызывать, пока он не окочурился? — предложил Сивак так, словно речь шла о каком‑то неодушевленном предмете.

— Помоги ему дойти, а там пусть майор решает, кого и куда вызывать. Побыстрее только убери его из машины. Еще не хватало, чтобы он прямо тут…

Сивак протянул руку, и Виктор спустился, скривившись от боли. Они направились к двери опорного пункта.

— Твою же ты мать… — раздалось им вслед. — Кто же это убирать будет?

— Сядь тут пока, — сказал Сивак, показав на деревянную скамью под огромным плакатом «Вихрь — Антитеррор».

Он помог Виктору присесть, а сам направился к единственному кабинету с открытой дверью.

— Товарищ майор, тут это… проникновение на стройку, сторож вызвал. Задержали одного. В колодце сидел. Во‑от… — неопределенно сказал Сивак и потоптался в дверях.

— Ну и… — ответил знакомый голос. — Что от меня хочешь? Пиши рапорт.

— Он просто… немного поранился… и…

Послышалось глухое ворчание.

— Ты на время смотрел? Какого лешего вы его сюда приперли? Вам тут что, медом намазано? Везите в отдел и оформляйте.

Полицейский говорил нарочито громко, так что звенело в ушах.

— Но…

— Что — но? Как же вы меня… — как там тебя?

— Сивак.

— Что — но, Сивак?

Не выдержав, мужчина вскочил из‑за стола, отодвинул стоящего в дверях патрульного и сделал пару шагов по направлению к скамье, на которой сидел Виктор.

По мере приближения, шаги его замедлялись, будто навстречу дул сильный ветер. Не доходя пары метров, полицейский остановился.

— Крылов? Ты чего тут делаешь⁈

Потом он рассмотрел порванные и пропитанные кровью джинсы задержанного и медленно повернулся к Сиваку, стоящему у него за спиной.

— Это… как понимать?

Сивак, и без того довольно щуплый, сжался в точку.

— Когда мы его сажали, он был нормальный… целый…

— Целый? — язвительно переспросил участковый. — У него с собой было что?

Полицейский спохватился, похлопал себя по карманам, будто бы искомое могло быть там.

— Да, сейчас… — он опомнился, метнулся мимо майора и через минуту поставил к его ногам сумку. — Вот. Сидел в колодце там. Глубина метров пятнадцать. Не меньше.

— Ясно. А теперь проваливай.

— Что?

— Я сказал — проваливай, — процедил майор.

Сивак, не веря свалившемуся счастью, попятился боком и через минуту исчез. Хлопнула входная дверь и наступила тишина.

Виктор слышал, как в кабинете майора, словно большая назойливая муха, жужжит вентилятор. Он не поднимал взгляда и видел перед собой только две пыльные туфли и серые, порядком измятые штаны.

Судя по всему, в опорняке больше никого не было. Виктор почувствовал странное напряжение. Майор, дождавшись, пока за дверью стихнет шум двигателя, переминулся с ноги на ногу и сказал:

— Нам ведь есть, о чем поговорить, не так ли, Крылов… Витя Крылов…

Виктор вздрогнул и посмотрел в лицо майора. Перед ним стоял тот самый Илья Шаров, бегун номер один. Можно было сказать, что он почти не изменился и тот парень из раздевалки преодолел все эти годы в целости и сохранности, причем почти не спился, как предрекали гадалки… Впрочем, устойчивое коньячное амбре майора все же говорило, что предсказание имеет место быть.

Но… все‑таки это был другой Шаров.

Циничный, жестокий, страшный. Страшный не в том смысле, что он был похож на какого‑нибудь Джека‑Потрошителя, отнюдь нет. В колонии Виктор встречался с людьми и похуже.

Шаров был страшен тем, что в его глазах читалась сладость и предвкушение долгожданной мести. Мести за все, что с ним произошло в течение жизни, за все проигрыши, поражения, неудачи, разводы и проколы — за издевательства начальства и низкую зарплату, хамство, жестокость, подлость. За отсутствие настоящих друзей и… любви.

— Черт… — тихо сказал Виктор.

— Я ждал тебя, — произнес Шаров. — Все эти годы ждал тебя, Крылов. После того дня, когда в раздевалке стадиона «Динамо» появился ты, я сотни, тысячи, миллионы раз прокручивал в голове каждую минуту роковой субботы. Откровенно говоря, я не сразу понял, что вообще случилось. Не сумел сопоставить факты. Я не слушал тебя тогда, да и как я, чемпион, которому пророчили мировые рекорды, слушать какого‑то пацана в панамке.

— Но… — попытался вставить Виктор, однако майор процедил, сжав зубы:

— Лучше молчи, иначе живым отсюда не выйдешь. Я порежу тебя на мелкие кусочки прямо тут. Мне терять нечего.

Виктор откинулся на холодную стену и уставился на доску с черно‑белыми фотороботами разыскиваемых преступников. На первом фото, представляющем собой какую‑то кляксу, в которой с трудом просматривались черты лица, был изображен… Он напряг зрение. В мерцающей полутьме буквы расплывались, однако он смог прочитать первую строку: «… по кличке Моцарт, подозреваемый в совершении преступлений по ч.2 ст.105 УК РФ…».

Шаров проследил за его взглядом и покачал головой.

— Я гоняюсь за ним с тех пор, как пришел сюда. Но… все это полная ерунда, по сравнению с тем, во что ты превратил мою жизнь. И… честно говоря, я не раз был на грани, думал, что схожу с ума. Два раза я срывался и меня едва не увольняли. Спасло лишь то, что я был на хорошем счету и менять меня было некем.

Майор весь взмок, по его высокому лбу стекали крупные капли пота.

Виктор подобрался и смотрел на свою сумку, лежащую у ног.

Слушая этот сбивчивый, очень странный рассказ, он вдруг осознал, что некоторые ранее скрытые, изъятые из памяти пятна прошлого вдруг начали если не открываться полностью, то хотя бы проявляться незримыми контурами. И от этого чувства ему стало страшно и любопытно одновременно.

Странные обстоятельства, странное место, не менее странный разговор перед доской с фотографиями маньяков и убийц.

— Ты, скорее всего не поверишь, но я нашел тебя случайно через три или четыре года. На день ВДВ Комсомолка вспоминала бойцов, отдавших жизнь, исполняя интернациональный долг. Я покупал «Советский спорт» в киоске, хотя он мне уже был не нужен. И увидел фото мужчины в форме и с автоматом, а рядом лицо парнишки. И мне это лицо показалось знакомым. В подписи к фотографии была фамилия. Дальше все было делом техники. Хотя тоже не так просто. Чтобы иметь возможность следить за тобой, я устроился в милицию, и, в конце концов мне даже удалось перевестись в район, где ты живешь.

Он обвел глазами длинный коридор опорного пункта. Дверь в его дальнем конце была открыта и оттуда по‑прежнему доносилось мерное жужжание вентилятора.

— Я наблюдал за тобой по мере сил, и ты удивлял все больше. Твоя загадка не давала мне покоя. Когда же я решился что‑то предпринять, ты внезапно исчез. Потом тебя осудили и на какое‑то время все прекратилось, затихло. Я имею ввиду все те странности, связанные с тобой. И в конце концов, я решил, что мне все померещилось. Я разуверился во всем, что происходило. Да и сейчас уже не верю.

Майор посмотрел себе под ноги, кивнул, поднял сумку и замер.

— Даже когда ты пришел, чтобы встать на учет, мне уже было насрать на тебя. Кто ты вообще такой? Бог? — он рассмеялся и что есть силы ударил кулакам по стене. С потолка посыпалась побелка, а доска фотороботов покосилась.

Но… — Шаров сделал паузу, — раз уж ты снова здесь… раз уж мы с тобой тут одни… Нужно расставить все точки над «и». Как ты считаешь?

Виктор едва заметно кивнул.

— Что внутри? — спросил Шаров, вытянув вперед руку с покачивающейся на ней сумкой. — Советую говорить правду.

Виктор прикрыл глаза и устало ответил.

— Инструмент. Топор. Фонарик.

— Что еще?

Шаров подошел к Виктору, схватил его за волосы и ткнул лицом в сумку.

— Что еще⁈ Какого черта ты лазил в этот колодец?

«Если я не отвечу, он меня убьет», — подумал Виктор. «Убьет прямо здесь. Потом припишут сопротивление и дело с концом».

Виктор подался вперед, перехватил кисть Шарова и заломил указательный палец. Раздался хруст и участковый, выдрав клок из головы Виктора, отшатнулся к стене.

— Ах ты… скотина! — рявкнул майор, охнув от боли.

— Там драгоценности, — тихо сказал Виктор, зажмурившись. — Еще раз дотронешься до меня, убью. Понял?

Шаров побелел от гнева и сделал шаг назад. Кисть правой руки, автоматически опустилась на кобуру, но секунду спустя он передумал и, скрестив руки на груди, замер у стенда.

— Драгоценности, говоришь? Что‑то такое я и предполагал. Много?

Виктор опустил голову.

— Много.

Шаров поднял сумку, встряхнул ее и жестом указал на косой прямоугольник света, падающий из его кабинета.

— Ну пойдем, Крылов. Кажется, не зря так долго я прождал.

Глава 22

Виктор поднялся с лавки и, прихрамывая, пошел за майором. Возле двери тот обернулся, и Виктор уловил на его лице подобие улыбки. Было очевидно — Шаров повеселел.

Полицейский сразу направился к своему столу, поставил сумку посреди разбросанных папок, задумался, обернулся и, увидев Виктора в дверях, указал на стул.

— Садись, присаживайся. В ногах правды нет.

Виктор подтянул штанину, охнул от того, что присохшая ткань отошла от раны и опустился на стул.

Шаров покачал головой.

— Э… не. Ты мне нужен живой.

Он обернулся, открыл стальной шкаф за спиной и достал оттуда пластиковый короб, на котором был нарисован красный крест и рядом написано «Аптечка». Покопавшись в ящике, он выудил бинт и черный пластиковый баллончик.

— Сам справишься?

Виктор кивнул.

— Слева от кабинета туалет.

Виктор взял протянутый бинт с бутыльком, поднялся и, пошатываясь, вышел.

Он думал, что Шаров последует за ним, но тот остался на месте и Виктор вскоре понял, почему. В узком и длинном туалете единственное окошечко, в которое бы и ребенок не пролез, было забрано толстой металлической решеткой. А дальше по коридору — тупик.

Он подошел к ржавому умывальнику, открыл воду, опустил штаны и как мог промыл рану, оказавшуюся довольно глубокой. Скептически глянул на пластиковый бутылек, потом открутил крышку, понюхал. Судя по всему, это была перекись. Он смочил бинт, проложил к порезу и вздрогнул от боли. Перекись зашипела и стала стекать по ноге.

Виктор быстро замотал рану, надел джинсы и вернулся в кабинет.

— Ну как, жить будешь? — поинтересовался Шаров, вертя в руках грязную коробку. На столе перед ним Виктор также увидел топор, фонарик, пакет доширака и полотенце.

— До свадьбы заживет.

— Вот и славно.

Внезапно зазвонил телефон, громко и настойчиво.

Виктор вздрогнул от неожиданности.

Шаров поднял трубку, одновременно рассматривая коробку со всех сторон. Кабинет наполнился отчетливым неприятным запахом нечистот, но участковый словно не замечал его.

— Шаров, — сказал он и посмотрел на Виктора. — Да, у меня. — Он послушал собеседника и ответил: — Ты, Мальков, передай Верницкому и в отдел, что, если еще раз мне привезут задержанного в таком состоянии, пусть пеняют на себя. Напишу рапорт. Пока не знаю, может останется на ночь. Да. — Он положил трубку и посмотрел на Виктора. — Охренели! Я еще отчитываться буду как поступлю.

— Что здесь? — снова спросил он и потряс коробку возле уха. — Ох и воняет же! Как на вокзальном… — он не смог подобрать слово и уставился на Виктора.

— Драгоценности. Какие именно, я не знаю.

— Как ее открыть?

Виктор покачал головой. Тогда Шаров отодвинул ящик стола, выудил оттуда щупленькую на вид отвертку с обмотанной скотчем рукояткой и, положив коробку на стол, принялся ковырять ее со всех сторон.

Через десять минут он запыхался, но результата не добился. Коробочка, несмотря на внешне довольно хлипкий вид стояла намертво.

— Давай, твоя очередь, — он протянул отвертку и коробку Виктору, а сам тем временем, повернулся, выудил из шкафа початую бутылку коньяка, плеснул в керамическую кружку, наполнив ее почти до половины и махом выпил. — Задержанным не положено, — сказал он коротко.

Виктор пожал плечами. Повертев вонючую находку в руках, он ткнул в один паз, затем в другой.

— Есть еще одна?

— Что? Кружка? Я же сказал…

— Отвертка.

— А… — Шаров снова открыл ящик, потом второй под ним и только в третьем, пошуршав, нашел маленькую черную отверточку.

— Пойдет?

Виктор пожал плечами. Запах из коробки начинал кружить голову. Отвратительный, мерзкий — но Шаров и впрямь его словно не чуял. Может быть, сказывается близость кабинета к туалету — подумал Виктор.

Он взял вторую отвертку, одновременно вставил стержни в пазы и надавил. Верхняя крышка чуть приподнялась, он толкнул ее пальцами, и она отскочила в сторону — прямо на стол перед открывшим рот Шаровым. Черно‑коричневые брызги заляпали раскиданные папки с надписями «Дело», но участковый даже не обратил на это внимание.

Он завороженно смотрел на несколько выкатившихся из коробки совершенно прозрачных, чуть голубоватых камней нереальной, какой‑то запредельной красоты и очарования, от которой у Виктора перехватило дыхание.

Шаров замер и уставился на стол. Без сомнений, это были бриллианты, к гадалке не ходи, подумал Виктор, не в силах отвести взгляд от крупных, больше сантиметра в диаметре искусно ограненных алмазов.

— Господи… — прошептал майор. — Мама дорогая… — Он протянул руку к одному из камней, и Виктор увидел, что кисть его трясется так сильно, что он буквально не в состоянии взять небольшой сверкающий бриллиант. — Боже… — Шаров убрал руку. — Где… где ты это взял?

— В колодце Моцарта, — тихо сказал Виктор.

— Но… как? Откуда они там?

Виктор помолчал, вслушиваясь в жужжание вентилятора, потом ответил:

— Я сам туда их бросил.

Шаров выпучил глаза.

— И все это время… она там… почему ты раньше не забрал? Хотя… ты же сидел…

— Да. Получилось только сегодня.

Майор о чем‑то задумался, затем нажал пальцем кнопку включение монитора, стоящего на краю стола, придвинул к себе клавиатуру и застучал по клавишам.

— Так… — сказал он как бы про себя, но вслух. — Посмотрим, где ты их спер.

Лицо его стало пунцовым от жары — в здании уже работало отопление и воздух в кабинете буквально плавился. Участковый двумя пальцами набирал запросы, но по мере чтения с экрана, лицо его становилось все более недоуменным.

Наконец, он отодвинул клавиатуру, посмотрел на стол и задумчиво сказал:

— Странно… за последние пятнадцать лет или сколько этой базе… в списках розыска и базе украденных драгоценностей не числится. Как это понимать? Ты в самом деле их в колодце нашел?

Виктор кивнул.

— Значит, они чистые… — то ли утвердительно, то ли вопросительно произнес Шаров…

Он взял коробку, перевернул ее и оттуда выпало еще три камня.

— Итого… — посчитал он, — двенадцать штук. Сколько же это может стоить?

Виктор покачал головой.

Шаров повернулся к своему шкафу, достал прозрачный пакетик для вещдоков, снабженные зип‑молнией и собрал все камни в него.

— Как ты понимаешь… — обратился он к Виктору, — это плата за твою свободу и за мою гребаную жизнь, которую ты пустил под откос.

— Я не виноват, что вы мне не поверили, — сказал Виктор. — Вы сами тогда сказали, что вам напророчили…

— Заткнись! — прервал его Шаров. — Лучше ничего не говори, чтобы не сделать хуже. Каждый раз, когда ты появляешься, что‑то обязательно происходит! Я даже решил сделать вид, что не знаю тебя, когда ты пришел становиться на учет несколько дней назад.

— Ну да… а следил за мной кто?

— Не моих рук дело. Сам думай, куда еще ты мог вляпаться.

Виктор качнулся на стуле.

— Странно.

Шаров ухмыльнулся.

— Для тебя странно. Для меня — нет.

— Мне нужна ваша помощь, — вдруг сказал Виктор. — Я бы все равно к вам пришел. Потому что больше не к кому… Я не могу найти свою девушку… — Виктор осекся. — Бывшую девушку… Звонил ей, не берет трубку. Сходил по адресу, где она проживала, там она больше не проживает. Единственная зацепка — аккаунт в одноклассниках. Я списался, она или кто‑то, выдающий себя за нее, попросил отправить видео или селфи…

— Что такое селфи? — поморщился Шаров.

— Типа, когда фоткаешь себя.

— А‑а… понял. Ну и…

— Отправил и… ничего. Точнее, от нее пришло сообщение, и оно оборвалось на полуслове.

Виктор достал телефон, открыл приложение и повернул экран к участковому.

— А ты почти не изменился… в этой арке мы гуляли, я конечно пом… — прочитал Шаров, шевеля потрескавшимися губами. Он покачал головой: — Ты хочешь, чтобы я запрос в эти «Одноклассники» сделал? Без дела они не дадут никаких сведений. Или в розыск ее подать?

— Не знаю. Посмотреть по базам, проверить, может быть она…

— Уже окочурилась… — вставил Шаров и тут же добавил: — Извини, профессиональное.

— Может и окочурилась… — повторил автоматически Виктор.

— Ладно… давай фамилию, гляну. Мне не сложно. — Шаров снова придвинул к себе раздолбанную клавиатуру.

— Елена Евстигнеева. Жила раньше по улице Весенней, дом семь квартира тридцать шесть.

— Что‑то знакомое… — сказал участковый, доставая сигарету из ящика стола.

Он медленно отстукивал буквы, одновременно всматриваясь в экран.

Потом как‑то странно дернулся, отвел взгляд от монитора и посмотрел на Виктора так, что у того свело желудок.

— Что?

Шаров покачал головой.

— Я был в той квартире семь лет назад. — Он сглотнул и глаз его нервно дернулся.

Шаров убрал руки с клавиатуры, словно та обжигала ему пальцы.

— Говорите же! — не вытерпел Виктор.

— Я в уголовном розыске тогда работал. Нас вызвали вечером, ближе к ночи. В общем, это был не наш район, но объявили «Перехват» и задействовали всех, даже из других районов. И то, что я там увидел… эта картина до сих пор у меня перед глазами.

Виктор повело в сторону — голова закружилась и словно костлявая рука схватила его за горло: резко стало нечем дышать.

— Она? Это она? — чтобы не упасть, Виктор вскочил со стула и бросился к Шарову.

Тот смотрел в экран, словно какая‑то магическая сила тянула его туда.

Когда Виктор проследил взгляд участкового, ему стало плохо. Не говоря ни слова, он выскочил из кабинета, завернул за угол и склонился над раковиной.

Вернувшись, он застал Шарова замершим перед экраном все в той же позе: стеклянные глаза и полная неподвижность, в пальцах дымится сигарета и пепел от нее уже пару раз успел упасть папки с делами.

— Я могу все изменить… — прошептал Виктор непослушными губами.

Шаров поднял на него тяжелый взгляд и покачал головой.

— Ты и так уже изменил.

— Вы не знаете! Не понимаете! Я могу!

— Ничего ты не можешь. — Майор взял пакетик с бриллиантами, подбросил его в воздухе, поймал и сжал в кулаке.

— Кто же тогда мне пишет от ее лица? — медленно, будто что‑то вспомнив, произнес Виктор. — Кто?

— Он, — сказал Шаров.

Наступившая после его ответа тишина, нарушаемая лишь шелестом вентилятора, не требовала объяснений, кто — он. Все было ясно.

— Но ведь…

— Ты же слышал, что сегодня, наконец, арестовали Моцарта? — Шаров ухмыльнулся, но без тени злорадства или наоборот, скрытой радости.

— Да.

Участковый наклонился, открыл нижний ящик стола, достал оттуда увесистую папку. Потом взял полотенце из сумки Виктора, тщательно вытер стол и только тогда водрузил на него папку. Развязал тесемки и перевернул картонную обложку без единой надписи.

Внутри Виктор увидел десятки, сотни вырезок из газет, заметок, фотографий, копий донесений, рапортов, постановлений о проведении обысков и многое другое. Большая часть содержимого папки была очень старой, пожелтевшие листки с загнутыми краями, текст, отпечатанный еще на машинке…

— Я попытался посмотреть дело, чтобы глянуть на подозреваемого, но оно под грифом «Секретно». Его ведет центральное управление и у меня нет к нему доступа… — сказал Шаров, — Но… даю голову на отсечение, они опять взяли не того.

— Почему вы так думаете? Может быть на этот раз…

— А кто же, по‑твоему, тогда отвечает с ее номера? Он проверил, что ты — это ты и включился в игру. Удостоверился, что ты не знаешь о ее… — Шаров поперхнулся.

— Что же ему нужно? — Виктор оглянулся и посмотрел на дверь, будто бы за нею мог скрываться и подслушивать невидимый злоумышленник, маньяк, Моцарт.

— Я бы спросил по‑другому. Кто ему нужен. И дал бы простой ответ. Ты. С самого начала ему нужен был ты. Он всегда на один шаг впереди. Он знает обо всех наших планах и действиях и всегда нас опережал, даже если операция готовилась в полном секрете. — Шаров развел руками. — Ты и только ты — разгадка и ключ ко всему этому делу. А это… — он снова поднял и подбросил пакетик с бриллиантами, — это просто волны, брызги, пена…

— Мы должны поймать его… — тихо сказал Виктор, с силой сжимая голову. — Я не могу… не могу допустить, чтобы все так… случилось.

Шаров закрыл папку, завязал тесемки и положил ее обратно в стол.

— Ты не Господь Бог. Прошлое не вернуть.

— Но можно изменить… — пробормотал Виктор.

На душе у него было черным‑черно и сейчас он понимал только одно — нужно как можно быстрее попасть домой и попытаться любой ценой спасти ситуацию. Не допустить, чтобы мама избавилась от магнитофона. Это его единственная ниточка к прошлому, возможность спасти Лену.

И спастись самому.

— Все, что ты можешь изменить — это сейчас, — ответил Шаров после долгого молчания.

— Там… в колодце… в общем, я откопал майку, которую когда‑то подарил ей. С сердечком. Может быть на ней остались какие‑то следы… Я могу снова спуститься.

— Я больше не хочу этим заниматься, — отрезал Шаров. — Все, хватит. Я не могу всю жизнь посвятить гонке за неуловимым маньяком.

Виктор кивнул на пакетик с бриллиантами.

— Это моя плата за то, чтобы вы вернулись.

— Я могу и так их забрать.

— Не можете. Вам придется избавиться от меня. Но вы… — Виктор посмотрел на плакат с бегущими спортсменами в далеком восемьдесят четвертом. — … вы еще не полностью утратили человеческое лицо. Я еще помню того чемпиона в раздевалке. И пусть он споткнулся, но он все еще может прийти к финишу первым.

По лицу Шарова пробежала неуловимая тень. Он что‑то серьезно обдумывал. Годы, проведенные в системе, не прошли мимо — он стал другим. Совсем другим, полностью. И внешне, и внутренне. Ему было искренне наплевать на вчерашнего заключенного, его дальнейшую судьбу, как было наплевать и на его погибшую возлюбленную. И все же…

Шаров перевел взгляд на фотографию календаря.

— Я ведь тогда тебе просто не поверил. Сам подумай. К мастеру спорта, который в то время даже на одной ноге мог опередить всех соперников, пришел какой‑то сопляк и начал нести сущий бред. Откровенно говоря, я взбесился. Ладно бы ты просто автограф попросил. И что получилось… Если бы я послушал тебя, если бы услышал, что ты говорил, возможно, сейчас не сидел бы за этим столом. — Он помолчал, опустил тяжелые веки, потом быстро взглянул на Виктора и сказал: — Я дам тебе еще один шанс. Возможно, другого не будет.

За окном прогромыхал грузовик и приземистый опорный пункт как‑то разом встряхнуло.

— Ты кому‑нибудь, хоть своему коту, хоть черту лысому говорил, что пойдешь к колодцу?

Виктор задумался.

Может быть, он, будучи в подпитии, что‑нибудь обронил на квартире у Шкета? Вроде бы нет. Где еще он был? Тете Оле… да, сказал, что будет дома, и чтобы она не стеснялась обращаться, пока он не устроился на работу… но, чтобы про колодец… Да и тетя Оля… она же не может быть маньяком. Это исключено.

— Нет, — твердо сказал он. — Никому.

— Ты уверен?

Виктор уже ни в чем не был уверен. Кто мог быть в курсе? Он вдруг вспомнил, как оглядывал двор из окна квартиры Шкета, как выходил из дома несколько раз и ощущал на себе пристальные взгляды, шел к дому Лены и испытывал то же самое неприятное чувство слежки. Почему‑то при разговоре с Шаровым у него возникло ощущение, что это именно участковый следил за ним.

— Мне кажется… я думал… это вы за мой следите.

— Я же сказал, нет. И мысли такой не было. Зачем мне это?

— Ну мало ли.

— Значит, никто не знал, куда ты идешь.

— Никто. Разве что… — Виктор подумал, что только один человек был в курсе. Только он сам. В прошлом. Витя знал, что он туда рано или поздно пойдет. Но…

— Что?

— Я абсолютно уверен, что никто не мог знать. Я никому не говорил.

— Поэтому ты до сих пор жив, — чуть улыбнувшись, сказал Шаров. — А еще поблагодари патруль и сторожа. Возможно, они спасли твою жизнь.

— Да уж… — Виктор посмотрел на черные от крови джинсы. — И что же теперь делать?

— Для начала ты расскажешь мне все, что тебе известно. А потом мы нацепим на крючок живца и забросим в самый глубокий колодец этого города. Посмотрим, кто клюнет.

— Живца? Это кого?

— Тебя, разумеется, кого же еще. Ладно, времени не так много. Начни с того, где ты взял эти бриллианты. Только не говори, что в каждом колодце можно найти такие.

Глава 23

Когда сумбурная разноголосица, доносящаяся с лестничной клетки, наконец, стихла, а на улице фыркнула выхлопная труба последнего милицейского уазика, Витя приподнял голову с подушки и посмотрел на часы. Обычно в темноте их не было видно, но сегодня за окном висела огромная полная луна и ее необычайно яркий серебристый свет падал на противоположную от него стену.

Обычно, когда он долго не мог уснуть, то наблюдал за стрелками, пытаясь уловить движение самой короткой из них — часовой. Это было необычайно трудно, и всякий раз, когда казалось, что вот‑вот этот неуловимый сдвиг произойдет, он проваливался в глубокий сон.

— Половина второго, — сказал Витя, глядя на стрелки.

Секундная, спотыкаясь и замирая, описывала очередной круг. Минутная — еле‑еле, но все же ползла. А вот часовая… На какой‑то миг ему показалось, что часовая стрелка в странном бледном свете Луны вдруг пошла вспять. Это было настолько очевидно, что он почувствовал страх.

Он приподнялся в кровати. Его сотрясала крупная дрожь, хотя в комнате было тепло. Пережитый день давал о себе знать. Он знал, что проснуться завтра будет очень, очень трудно.

Почему он ничего не сказал Шершню по поводу рации? Этот вопрос его волновал больше всего. Вещдок, оставленный на месте преступления, сулил другу, не имеющему, в общем‑то, никакого отношения ко всему происходящему, большие неприятности.

«Может быть, позвонить ему сейчас?» — подумал Витя и тут же выбросил бредовую мысль из головы. «Значит, нужно как‑то поймать его в школе».

Он посмотрел на магнитофон, все еще стоящий на столе и вдруг ему ужасно захотелось послушать его в последний раз. Завтра мама отнесет аппарат в комиссионку. Вечером за чаем они так решили. Рублей триста, а может быть и триста пятьдесят, если повезет.

На вырученные деньги Вите купят новый спортивный костюм и кеды. А маме — новую сумку. Если тетя Оля не сможет помочь достать сумку, «ну, тогда положим на книжку, пусть лежат, потом пригодятся», — сказала мама.

Витя был не против костюма и кед. Но что касается сберегательной книжки, то после сегодняшнего происшествия с тетей Олей, ему показалось, что это может быть не так уж безопасно.

Особенно, когда снимаешь деньги с книжки и вечером идешь с ними домой. Всякое может случиться.

— Повезло ей, что жива осталась, — подслушал Витя за дверью разговор милиционеров. — Могли и череп проломить с такой‑то суммой.

— А сколько там было?

— Пять вроде. Пять тысяч.

Собеседник присвистнул.

— Вот тебе и директор столовой.

— Ага. Тут пятьсот рублей на нормальный магнитофон собрать не можешь. А она пять тысяч…

Витя приник ухом к двери. Мама была в ванной и шум воды заглушал некоторые слова милиционеров, но смысл он улавливал.

«Интересно, сколько зарабатывают милиционеры», — подумал он.

— Говорит, автомобиль собралась покупать.

— Пряхин позвонил в магазин и там сказали, что сейчас нет машин в продаже. Поэтому, скорее всего, она врет.

Раздался смешок.

— В магазине их никогда нет. Смешной твой следак.

Второй мужчина явно обиделся.

— Какой он мой? Не мой. Начальник собрал срочно, сказал, ты Киселев войдешь в следственную группу. Пряхин возглавит. Вот и все.

— А я на обходе. Этот подъезд уже все, сейчас пойду дальше.

— Есть что интересное?

— Неа. Как обычно, никто ничего не видел ни не слышал. Жалуются на трубы, канализацию, запах в подъезде и что в магазине очередь за колбасой была. Вот и весь улов. А у вас?

— Нашли велик в роще, это после сумки. Велик оказался этого… почтальона. Его, конечно, задержали. Будем делать экспертизу, но удавки при нем не нашли, также, как и на месте преступления. Может быть, скинул куда‑то, но куда? Ни царапин, ни следов борьбы. Хотя он первый подозреваемый.

— Мог и аккуратно ее… того.

— Она говорит, что сопротивлялась.

— Знаем мы это сопротивление, — отозвался мужчина, который полчаса назад заходил в их квартиру. — Короче, почтальон — единственный подозреваемый?

— Да. Начальство требует по горячим следам. Но если честно, я сомневаюсь. Хотя на вид он — идеальный маньяк. Молчаливый, интеллигентный. Уже получили ордер на обыск у него дома. Поедем после.

— Да уж.

— Слушай, скоро же финал по футболу. Ты за кого?

— Что за вопросы, Спартак первое место займет.

— А я за ЦСКА болел…

— Да уж, не повезло тебе, — послышался сочувственный вздох. — Похоже армейцы в этом году тю‑тю. Вылетят из высшей лиги. Когда такое было?

— Да никогда! — отозвался второй.

— В том‑то и дело. Никогда. Но все когда‑то бывает впервые.

— Киселев! — послышался окрик. — Ты где там застрял?

— Все, пока! Пряхин лютует, я пошел.

Витя на цыпочках отошел от двери. Голова у него кружилась. В том числе и от новости о вылете ЦСКА из высшей лиги. Центральный клуб Советской Армии не только не войдет в число призеров, но и вообще вылетит из лиги! Невиданное дело! Когда завтра в школе он расскажет об этом, поднимется невероятный шухер! Он представил вытянутые лица одноклассников и улыбнулся.

«Но кто же победит?» — подумал он, на цыпочках прокравшись к своей комнате.

Впрочем, эта мысль выветрилась из его головы еще до того, как он прикрыл дверь, лег в кровать и укутался одеялом.

— Половина второго, — сказал он шепотом, будто не веря, что уже так поздно, а комната, вопреки времени суток, была залита мертвенно‑бледным серебристым светом.

Витя откинул одеяло, поднялся, подошел к столу, прислушался. Ни звука. Тишина стояла такая, что было слышно, как в десяти километрах на западе прогромыхал и стих товарный поезд.

— Ладно, — произнес Витя. — Последний раз. Обещаю.

Он вставил вилку в розетку, пододвинул колонки к магнитофону почти впритык, накрылся одеялом и нажал кнопку воспроизведения.

Механизм щелкнул и сердце его застучало быстрее.

Сначала, как обычно, послышалось легкое шипение, за ним отчетливый треск, похожий на радиопомехи, а потом, минуту или полторы спустя, когда он с какой‑то грустью и даже обидой подумал, что собеседник его пропал, раздался знакомый голос.

— Привет… шшш‑шш‑шш‑шш… — шипение и помехи сегодня были громче обычного. Вероятно, дело в полнолунии, подумал Витя. Но сам факт, что голос есть, он появился, не бросил его одного, — заставил воспрянуть, повеселеть и даже как‑то подтянуться. — Я получил твою записшшш‑шшш‑шш… Как ты умудрился ее передать? — Мужчина был явно изумлен.

Витя отметил, что голос его собеседника в отличие от первых записей как‑то немного приободрился, стал более свободным и раскованным.

— Какую записку? — шепотом спросил Витя и спохватился, что все равно никто не услышит его вопрос.

— Я должен сказать тебе спасибо за то, что ты сделал. Я знаю, это было очень‑очень трудно. Ты сильно рисковал, но у тебя получилось. Молодец. Сегодня я забрал посылку. Там, в колодце Моцарта, где ты ее и оставил.

У Вити перехватило дыхание и ком встал в горле.

— Забрал? — тихо спросил он, и перед глазами тут же возникла картина, как он с фонариком бежит к колодцу, спотыкаясь и цепляясь ногами за коряги и сорную траву, а рядом… в кустах, будто бы кто‑то есть или ему это мерещится.

— Забрал, — словно услышав его, сказал голос. — Это было непросто. Мне пришлось спуститься туда. На самое дно. Хорошо, что я… то есть… хорошо, что когда‑то я научился лазать по канату на одних руках…

С замиранием сердца Витя слушал эти слова и не мог поверить в услышанное. Где‑то в глубине души, он, конечно же, уже задавал себе этот вопрос, но так и не нашел на него ответ, потому что было страшно.

В колонках опять послышался треск — насколько сильный, что Витя отпрянул и едва не опрокинул магнитофон на пол. Он остановил воспроизведение, отыскал регулятор громкости и сделал тише.

Затем на цыпочках прокрался к двери и прислонил ухо к холодной поверхности. Ни звука. Мама, скорее всего, видит девятый сон.

Он вернулся к столу и еще минут пятнадцать сидел на стуле, вслушиваясь в тишину.

Наконец, когда мама пару раз перевернулась на кровати и пружины под ее весом синхронно скрипнули, он облегченно выдохнул.

Больше нельзя необдуманно рисковать. Каждый шаг, каждое действие, каждый вздох должны быть тщательно продуманы.

Прежде чем снова накрыться одеялом, Витя посмотрел на часы. Они показывали ровно два часа ночи.

Он нажал кнопку воспроизведения и далекий голос, прорывающийся сквозь бездну, продолжил.

— Я должен тебе все рассказать, хотя, думаю, ты уже о многом и сам догадался. Не знаю, как так получилось, понятия не имею. Возможно, это аномалия магнитофона. Может быть, наш дом стоит в таком месте, которые бы назвали червоточиной. Ты скорее всего и не слышал о таких вещах, хотя у Стругацких есть похожее.

— В общем… — мужчина закашлялся, будто не мог заставить себя произнести следующее слово. — Ты вряд ли мне поверишь, но сейчас две тысячи десятый год. Нас разделяет двадцать шесть лет. Это невероятно. Это невозможно. И я прекрасно представляю, что ты сейчас чувствуешь.

Витя приник ухом к теплой и шершавой ткани колонки, боясь пропустить хоть слово.

Одна единственная мысль — «этого не может быть!» — вертелась у него в голове, но рядом с ней, выше и мощнее, отчетливее, звучала и другая: «Но ты же сам все слышишь! Ты думал об этом, но боялся себе признаться! И вот тебе доказательства!»

«Это не доказательства!» — отвечал он сам себе. — «Это полная ерунда! Кто‑то решил подшутить надо мной. Может быть даже… Шершень!»

«Ну‑у нет! Владик на такое никогда бы не пошел. Он бы честно мне все сказал, как есть», — парировал он внутреннего критика.

— Думаю, ты не сразу мне поверишь. Но… — магнитофон опять зашумел, и Витя сделал еще тише. — В общем, я это — ты, только… я в будущем, я тот же самый Витя, но в две тысячи десятом году. Вот. — Мужчина выдохнул с облегчением. — Хочешь доказательства… я знаю, они тебе понадобятся. На внутренней стороне крышки нашего письменного стола я вырезал ножом имя одной девочки. Сказать тебе ее имя?

У Вити затряслись руки. Никто. Никто не мог знать, что летом, когда тоска и желание увидеть Лену стали настолько сильными, что он буквально не знал, как с этим быть, он взял перочинный нож и выскоблил на обратной стороне крышки стола ее имя. И стало немного легче. Теперь, когда он тосковал, стоило протянуть руку и нащупать эти четыре буквы, как магическим образом она словно оказывалась рядом.

— Думаю… теперь ты мне веришь. Про это никто не знал. И не узнает. Это наша с тобой тайна.

— Наша тайна, — тихо повторил Витя.

Он отказывался верить в услышанное, но как не верить, когда все доказательства на руках. Он сейчас многое бы отдал, чтобы нажать кнопку, взять микрофон и спросить: «Ну как там, в две тысячи десятом?»

Иногда, засиживаясь у подъезда на лавочке с кем‑нибудь из ребят со двора или даже с Шершнем, они мечтали — что будет в невероятно далеком двухтысячном, какие их ждут перемены, прилетят ли, наконец, инопланетяне и все такое… Иной раз эти посиделки затягивались до первых звезд и время летело незаметно, а они, воодушевленные воображаемыми горизонтами и возможностями, словно бы и не замечали сгустившихся сумерек и выкатившейся желтой луны, застывшей точно над сеткой баскетбольного кольца. Это было так удивительно и прекрасно…

У Вити сжалось сердце. Неужели со всем этим придется… попрощаться.

И словно в подтверждение его слов, голос сказал:

— Ты должен уговорить маму оставить магнитофон. Я не знаю, как ты это сделаешь… но дело не только в том, что нам нужно о многом поговорить… Хотя и это тоже. Наверняка, ты захочешь узнать… что у нас происходит. Но… — тут мужчина снова задумался и треск из колонок опять стал слишком громким. — Дело в том… — спустя полминуты продолжил он, — что… мы, ты и я… мы можем помочь многим людям. Понимаешь? С некоторыми людьми, которых ты знаешь, произойдут неприятные вещи. Ужасные вещи…

— Лена⁈ — подскочил Витя и произнес ее имя вслух. Он испугался, что мама может проснуться и зажал себе рот ладонью

— Я не могу сейчас тебе сказать, когда и с кем, потому что не все так просто. И для этого ты должен любой ценой сохранить магнитофон. Понимаешь?

Витя почему‑то сразу подумал про Лену и единственный вопрос, который бы он сейчас задал собеседнику, то есть, себе в будущем, касался бы Лены.

С Леной все будет хорошо? Вот что бы он спросил. Он конечно, хотел бы спросить, будут ли они вместе в далеком невероятном две тысячи десятом, но такой вопрос он точно не задаст.

— В субботу состоится чемпионат по легкой атлетике на стадионе Динамо. Я дам тебе несколько результатов, записывай.

Витя схватил ручку и подвернувшуюся тетрадку и быстро записал результаты соревнований.

— В воскресенье класс поедет на Зарницу и там тебе представится шанс… в общем, ты будешь держать ее за руку.

Витя затаил дыхание.

— Она будет не против. Только хочу сказать тебе — наглый второгодник Червяков всячески постарается отбить ее и тебе даже будет казаться, что она оказывает ему больше внимания. На самом деле тебе нужно быть немного смелее. Она побаивается этого Червякова и поэтому ведет себя с ним немного… заискивающе что ли. Опереди его. Когда он будет рядом, кажется, это произойдет возле избушки, где вы остановитесь на небольшой перекус, возьми ее за руку и скажи, что Зенит победит в Чемпионате СССР по футболу. Дальше увидишь, что будет.

— Зенит победит в чемпионате, — прошептал Витя, чувствуя, как мурашки табуном бегут по спине. Кажется, он слышал от милиционеров совсем другое мнение. Значит, эти взрослые и, наверняка, очень умные дядьки из уголовного розыска — ошибаются? Но причем тут Лена? Какое она имеет отношение к Зениту и как ему поможет эта фраза?

— И вот еще что…

Дальнейшее Витя слушал с полным ощущением нереальности происходящего. Будто бы луна, озаряющая комнату фантастическим светом, соединила настоящее, прошлое и будущее, и он, Витя стал невольным свидетелем и участником этого невероятного действа.

— Если ты все хорошо услышал и запомнил, нажми на кнопку остановки воспроизведения, подключи микрофон, и запиши мне три коротких щелчка. Я знаю, ты недавно научился щелкать пальцами и очень этим гордишься. А теперь отбой. — Мужчина помолчал и в конце мягко добавил: — Знай… я хочу тебе это сказать… у нас все будет хорошо.

Витя остановил запись.

Утром он едва поднялся — голова была тяжелой, ватной, и ночь, залитая волшебным лунным светом, казалась сном — прекрасным, но совершенно нереальным.

Он опустил ноги на пол, нащупал тапочки и покачал головой. Обрывки этого сна еще витали перед глазами. Восхитительный и бесконечно далекий две тысячи десятый, где он уже взрослый, где…

Витя вдруг встрепенулся, взгляд его метнулся к столу, на котором лежали две тонкие тетрадки и пара учебников — лежали в точно таком же порядке, как он оставил их вчера. Или…

Он подошел к столу, дрожащими руками взял тетрадь и перевернул на последнюю страницу.

Корявым прыгающим почерком там было написано:

«Прыжки в высоту, 1 место Седов А. М. мужчины, Коллонтаева И. А. женщины. Метание ядра, 1 место Ивашкевич Д. К. мужчины, Чижова А. А. женщины»

Он уставился в эту запись и вся ночь до мельчайших подробностей предстала перед глазами. Нет, это точно был бы сон, ведь…

Рука потянулась под стол и пальцы нащупали четыре шершавых буквы, вырезанных томительным августовским вечером — ЛЕНА. Мама не знает, никто не знает, иначе бы ему влетело за порчу имущества.

«И вот что еще…» — вспомнил он слова, от которых засосало под ложечкой.

Неожиданно дверь открылась и в комнату вошла мама. На ней уже был отутюженный синий костюм и белая блузка, которые он любила больше всего.

Застав Витю с тетрадкой, она покачала головой.

— Ты еще не собрался?

— Нужно кое‑что повторить… Через любые две точки проходит прямая, и притом только одна, — произнес он выученную еще три дня назад аксиому.

— О господи, терпеть не могла в школе геометрию, — сказала мама. — Кстати… магнитофон почему не сложил? Мы же говорили вчера… Я бы прямо сейчас его забрала, а на обед занесла в комиссионку.

Витя почувствовал, что земля уходит из‑под ног.

— Давай, собирай, коробка в шкафу. Не забудь инструкцию положить и все эти кабели, которые там шли в компле…

— Ма‑ам…

— Я знаю, что ты уже передумал, но… — Голос мамы стал серьезным и строгим. Витя понял, что никакие жалобы, просьбы и причины оставить магнитофон не помогут. Она уже твердо все решила. — … просто собери его, иначе я сделаю это сама. Договорились? И лицо попроще!

Витя опустил плечи, медленно вытащил коробку из шкафа. В голове роились десятки мыслей и ни одна из них не вела к решению проблемы.

Уронить магнитофон на пол? Но тогда есть риск, что он больше никогда не заработает… Отказаться? Сама соберет, отношения испортятся, налаживать их всегда труднее…

Настроение его становилось все хуже.

Происходило самое страшное из всего, что могло вообще произойти.

— Ну что, готов? — Мама увидела собранную коробку и улыбнулась. — Ну вот, молодец! Видишь, не все так плохо. Кстати… — сказала она, — я тебе не говорила, но по великому блату я записала тебя к одному специалисту. Это психолог. Он поможет разобраться в себе и стать более… — она задумалась на секунду. — Более открытым, оптимистичным, веселым. Я знаю, тебе сейчас нелегко… Как и мне тоже…

— Мам… зачем…

— В воскресенье. По будним дням он занят в военном госпитале.

— У меня Зарница! — чуть не плача, вскрикнул Витя. — В воскресенье у меня Зарница.

Мама посмотрела на него и сказала:

— После Зарницы. Ты же там будешь не целый день.

Она быстро перевязала коробку с магнитофоном веревкой крест‑накрест, подняла ее и вышла из комнаты.

Витя посмотрел на одинокую бобину, оставшуюся лежать на столе. Тонкая пленка размоталась и, поблескивая, змеилась по поверхности.

«Не нужно было стирать его сообщение, — подумал он. — Хоть бы какая‑то память осталась. А теперь… кто мне поверит?»

Ему хотелось кричать и плакать, но все это было бесполезно. Он провалил задание. Связь с будущим потеряна.

Мама еще раз заглянула в комнату, подошла, обняла его и поцеловала:

— Не сердись на меня. Мы ведь все решили. Так?

Пряча влажные глаза, он обнял ее.

— Да.

— Беги в школу, опоздаешь.

Она вышла, дверь закрылась. Следом, через пять минут вышел и Витя. Он брел точно в сомнамбулическом сне, не видя ничего вокруг.

Даже когда кто‑то тронул за плечо, он не поднял головы и не ответил и только окрик заставил его встрепенуться.

— Э‑эй! Ви‑ии‑ть! Что‑о слу‑у‑чилось?

Услышав знакомый голос, Витя замер.

Это бы Шершень. Конечно же. Потому что, если неприятности начинают сыпаться, то они будут наваливаться до тех пор, пока не погребут тебя целиком и полностью.

Не поднимая головы, Витя сказал:

— Я… я забыл там рацию. Забыл там твою рацию. В подвале. Они… найдут. Обязательно найдут тебя.

Глава 24

Шершень как‑то неловко отстранился, наступил на тротуарную бровку и чуть не упал. Витя успел схватить его за рукав и удержать.

«Ну вот, еще и друга потерял», — подумал он, не решаясь взглянуть Владику в глаза.

— У‑у… тебя поэтому глааза на мо‑о‑окром месте?

Витя кивнул, но Шершень положил ему тяжелую руку на плечо.

— Я видел, как твоя‑а‑а ма‑а‑ама понесла ку‑у‑да‑то магнитофон. Зз‑а‑ачем ты‑ы меня обманываа‑а‑ешь?

Витя почувствовал себя настолько плохо, что готов был разрыдаться на плече у друга.

— Знаешь что‑о? В то‑ой рации са‑амое ценное бы‑ыло герма‑аниевые т‑транзисторы. Ддорогие, собаки! Все остальное с‑со сваалки. Если че‑естно, я их про‑о‑дал уже штук два‑адцать, — Шершень улыбнулся как‑то совершенно по‑детски, обнажив чудовищно кривые зубы.

Витя наконец посмотрел на него и увидел смеющееся, как обычно, лицо.

— Так ты на меня… ты… не обижаешься?

Он покачал головой.

— Я оо‑обижа‑аюсь, что т‑ты мне не‑е говоришь всю‑ю п‑правду. На ра‑ации ттвои отпеча‑а‑атки. Так что… если и при‑идут, то к тебе.

Витя покачнулся от страха и теперь уже Шершень схватил его за руку.

— Когда⁈ — вырвалось у Вити, но глянув на веселую физиономию друга, он понял, что тот шутит.

Их путь пролегал мимо мусорки и позади железного бака Шершень заметил телевизор с разбитым кинескопом. Это была настоящая ценность и удача для его друга, и Витя прекрасно об этом знал.

— Пп‑оможешь? — Шершень взглянул на Витю. Один бы он с этим массивным Горизонтом не справился. — У‑у нас правда, всего пя‑ять ми‑и‑инут.

— Давай! — откликнулся Витя. — Успеем! — он заметно повеселел. От Шершня исходила какая‑то энергия оптимизма и кипучей деятельности, сдобренная его специфическими шутками. Поначалу, когда они только познакомились, Витя совершенно не понимал его и даже думал, что вряд ли вообще стоит дружить с этим парнем, слишком уж странным он был. А все что странное — вызывает у людей страх. При первом знакомстве Шершень вызывал именно страх. Одни его зубы чего стоили! Приснись такие ночью, можно не добежать до туалета, — думал Витя. Потом он привык, в том числе и к зубам друга и вообще перестал обращать на них внимания. Самому же Шершню, кажется, было фиолетово — есть у него зубы, или их нет. Да и все остальное, отличное от других людей. А отличался он решительно всем.

— Даа‑а‑авай!

— Взял! Ох и тяжелый!

— Сорок ки‑ило!

Они с трудом дотащили телевизор до подъезда, и Витя подумал, что, если придется затаскивать тяжеленную бандуру на этаж, он точно надорвется.

Но Шершень достал ключ от подвала, открыл дверь и кивнул:

— Да‑авай, вниз.

Спускать по лестнице эту махину оказалось делом не из простых, и когда они наконец дошли до двери подвала Шершня, Витя дышал как загнанная лошадь.

Повозившись с замком, Шершень отворил дверцу и щелкнул выключателем.

Помещение озарил тусклый желтый свет.

То, что предстало перед глазами шестиклассника, повергло его в шок. Он рассчитывал увидеть обычный подвал средней семьи, заставленный соленьями, банками с компотом, обязательным мешком картошки, санками, велосипедом, может быть, запасными колесами для автомобиля и всяким старьем, что было жалко выбрасывать и которое в несчетных количествах годами копилось практически у каждой семьи в СССР. В общем, подвал — это святое.

Однако Витя не увидел ничего из того, что ожидал.

С правой стороны стоял длинный деревянный стол, прожженный в десятке мест, большие и малые тиски, портативный сверлильный станок, три паяльника и баночка с припоем и канифолью и сотни, может быть, даже тысячи спичечных коробков, выстилающих всю стену за столом. На каждой крышке корявым почерком были написаны какие‑то странные сокращения и аббревиатуры наподобие «ГТ‑108 г», «ГТ‑109», «ГТ‑109ж» и многие‑многие другие. Витя не понимал значений этих надписей.

В глубине подвала был сооружен своего рода деревянный стеллаж и там темнела груда аппаратуры самых разнообразных форм и очертаний. Разбитые и раскрученные телевизоры, магнитофоны, приемники и деки, проигрыватели, сложные физические приборы типа осциллографа, — Витя видел такие в кабинете физики и куча других приборов и техники.

На правой стене висела здоровенная туристическая карта Москвы. Размечена она была как‑то странно: на булавках, пронизывающих определенные точки висели бирки с красными циферками.

С потолка свисали тонкие и толстые провода, одни были скручены в витые пары, другие одиночные, с обмоткой и без, медные, алюминиевые, стальные, латунные… десятки труб и трубочек стояли в углу.

От всей этой картины у Вити закружилась голова.

— М‑мой к‑к‑кабинет, — скромно сказал Шершень.

В довершение всего, справа под картой Витя увидел довольно длинный топчан на ножках, прикрытый стеганым одеялом. Под ним коробки, набитые книгами, схемами и монтажными платами, а за его изголовьем — узкую, в половину, а то и в треть нормальной ширины — дверь, на которой висело зеркало. Он не знал, что подвалы бывают многокомнатыми, но, похоже, в данном случае, так оно и было.

— Ста‑а‑авь сюда, — скомандовал Шершень и они водрузили телевизор на единственное свободное место на стеллаже.

— Ну‑ужно с‑с‑рочно что‑то р‑разбирать, — констатировал Шершень, оглядев свои владения. — М‑места уже нет.

— Ни фига себе! — потрясенный увиденным, выразил свои чувства Витя.

Конечно, в каком‑то смысле эта напичканная техникой конура напоминала гараж дяди Грома, но тот все‑таки больше слесарничал, строгал, ремонтировал и чинил авто, мотоциклы и мотороллеры. Шершень же, похоже, был радиоэлектронщиком.

Витя поднял глаза и увидел полку, на которой громоздилась широченная подборка разноцветных журналов. Он автоматически протянул руку, вытащил один и прочитал название: «Радио 10/84. Еженедельный научно‑популярный радиотехнический журнал». На обложке были запечатлены мужчины‑спортсмены, пожимающие друг другу руки.

Один из мужчин был очень похож на Шарова. Витя уставился на обложку, пытаясь понять, что бегун делает на обложке журнала «Радио».

Об уроках он совершенно забыл.

— Ну‑у что? Ра‑а‑асказывай, — услышал он позади себя голос и вздрогнул от неожиданности.

Витя замялся, положил журнал на место и присел на топчан, рядом с Шершнем, который выжидательно замер.

— Да… рассказывать и нечего, собственно. Магнитофон… у меня от папы остался. «Комета‑209». Хороший.

Шершень кивнул в знак согласия.

— О‑очень хо‑о‑ороший.

— И… мы… то есть, мама решила его продать. Мы решили его продать, чтобы… — Витя сбивался, потому что говорил неправду. Говори он правду, слова лились бы сплошным потоком, но врать было трудно, а выдумывать вранье на ходу — еще сложнее.

Темные глаза Шершня в полутьме странно блестели и Вите сделалось немного не по себе.

— Это необычный магнитофон, — решился, наконец, Витя.

Маленький светильник на верстаке почти не давал света, зато тени, которые плыли по стенам подвала, выглядели очень реалистично.

— Я не знаю, как так получается… в общем, наверное, ты мне не поверишь, но, когда несколько дней назад я записал сообщение… просто подключил к этому магнитофону микрофон и продиктовал запись с листочка… потом решил послушать, как получилось. Не сразу, конечно. Но через некоторое время… обнаружилось, что моя запись пропала. Исчезла.

Шершень покачал головой.

— Ле‑ента ра‑а‑азмагнитилась, скорее всего. Пп‑осмотри, мо‑ожет быть рядом мощный тт‑трансформа‑а‑атор от телевизора, например. И‑или еще что…

Витя тронул его за плечо.

— Нет. Не размагнитилась. Все с ней нормально.

— Т‑тогда что? Бра‑ак? Скачок на‑а‑апряжения?

— Нет.

Витя привстал с топчана, развернулся в узком проходе и облокотился на верстак. Он чувствовал странное возбуждение, какое обычно бывает перед важным уроком, — немного посасывает под ложечкой, но, если ты готов, воодушевление начинает бить ключом и буквально выпрыгивает из груди. И вот, ты первый тянешь руку…

— Нет! Там оказался голос! Другой голос!

— Г‑г…голос? Ч‑ч‑тоо ты‑ы имеешь в‑в‑виду? От ста‑а‑арой записи?

— Нет. Там никогда не было другой записи. Этот голос… в общем, ты только не падай… он сказал мне, что он из две тысячи десятого года, — выпалил Витя и замер.

Шершень странно покачнулся, посмотрел направо в свое отражение, потом снова повернулся к Вите.

— Две т‑т‑ысячи десятый? — переспросил он.

— Да, — подтвердил Витя.

— Я… я бы н‑н‑и‑икогда бы не о‑отдал этот м‑м‑агнитофон.

Витя уставился на друга. Тишина в подвале стояла такая, что было слышно, как натужно гудит нить накаливания маленькой желтой лампочки.

Витя не ожидал подобной реакции. Что угодно: восторг, смех, неверие, полное отрицание, но…

— Значит, ты… ты мне веришь?

— К‑конечно. Я п‑почему‑то всегда знал, что‑то та‑а‑акое с‑существует. Во‑от.

— И ты не спросишь, как там, в две тысячи десятом? Может быть, голос рассказал подробности. Ведь это может быть обычным розыгрышем. Честно говоря, я вначале подумал, что это ты меня хочешь разыграть.

— Я? — удивился Шершень.

— Ну да… ты все время мне казался… необычным. Я даже думал раньше, что ты — пришелец из будущего. Немного странный, и так много знаешь всего… И это… — Витя обвел взглядом подвальную конуру, больше похожую на комиссионный радиомагазин.

Шершень улыбнулся, но улыбка быстро сползла с его лица.

— Ха! — сказал он. — М‑м‑ы же на у‑урок опоздаем!

Витю пронзила странная догадка, но в следующее мгновение он о ней забыл, потому что ужас опоздания на первый урок физики, где властвовала Эльвира Григорьевна, жесткая и волевая женщина, повелительница электрических разрядов и закона Ома, владычица правила буравчика и хранительница сил притяжения.

— Блин, у меня физика! — вскрикнул Витя. — Бежим!

Они выскочили из подвала, Шершень закрыл замок и они, разгоняя голубей и кошек, понеслись по чистым пустынным улицам Москвы.

— П‑после у‑уроков ж‑жду тебя за ч‑черным ходом, — запыхавшись, выкрикнул Шершень, принял правее и отстал. Даже если кто‑то и видел их случайно вместе в окошко, то вполне мог подумать, что Витя решил таким образом лишний раз подшутить над неповоротливым и глуповатым старшеклассником.

Когда Витя ворвался в класс, Эльвира Григорьевна что‑то писала на доске.

Он остановился в дверях и проследил за рукой, держащей здоровенный кусок мела. Учительница игнорировала обычный брусковый школьный мел и откуда‑то постоянно приносила свой, который на самом деле писал лучше, жирнее и без проплешин.

«Единицы пути и времени», — прочитал Витя на доске. Он опоздал на целых шесть минут (что само по себе для урока Эльвиры Григорьевны приравнивалось по тяжести к одному из самых страшных проступков), и под взглядами десятков одноклассников, уставившихся на него, почувствовал себя, мягко говоря, очень неуютно.

— Та‑ак, Крылов, — сказала Эльвира Григорьевна, приподнимая очки с толстенными линзами, в которые были впаяны еще более толстые кругляши, отчего ее глаза выглядели точно как у огромной рыбины. — Кажется, ты решил мне одну очень сложную задачу…

Класс насторожился, а с задней парты послышался смешок. Конечно же, это был Шкет. — А именно, задачу, кого мне вызвать к доске.

Витя обреченно переступил с ноги на ногу. Класс притих. Несмотря на некоторые разногласия, даже периодические стычки, они были, в общем‑то, довольно дружным коллективом и смеяться над одноклассником, попавшим в затруднительное положение, могли позволить себе разве что бесчувственные отморозки задних парт, вечно ходившие под гильотиной второго, а некоторые — и третьего года.

Витя перевел взгляд на парту, где сидела Лена, увидел ее сосредоточенно‑напряженное лицо и руки, замершие над раскрытой тетрадкой. Ее соседка — Таисия, девочка неплохая, но больно уж говорливая и непоседливая, тоже притихла. Сказать без разрешения лишнее слово у Эльвиры было смерти подобно.

Шкет, единожды хмыхнув, больше не подавал признаков жизни.

— Поставь свой портфель и выходи к доске, Крылов. Надеюсь, ты опоздал, потому что учил домашнее задание, иначе… — она припечатала жирную точку в теме урока и, положив головку мела размером с кулак взрослого мужчины на выступающую кайму у доски, направилась к своему столу.

— Итак, Крылов… время. Единицы времени, промежуток времени… Мы ждем…

Витя опустил портфель возле парты и вышел к доске.

— Время… — он снова взглянул на Лену и, кажется, увидел, что руки ее слегка дрожат. Она явно волновалась за него. — Это физическая величина, которая для краткости в нашем учебнике называется промежутком времени, хотя так говорить некорректно…

Эльвира Григорьева удивленно вскинула брови и, прервав заполнение журнала уставилась на Витю.

— Та‑ак… продолжай, Крылов…

Класс перестал дышать.

Витя никогда особо не отличавшийся по физике, сказал нечто такое, отчего даже непробиваемая Эльвира была слегка шокирована.

— … это свойство материальных процессов иметь определенную продолжительность и следовать друг за другом. Считается, что время неотделимо от материи и ее движения. Таким образом, время само по себе существовать не может. Но есть и другие точки зрения…

Витя говорил, говорил, говорил и речь текла его словно сама собой — он не видел ни класса, ни стен, только строчки текста и стрелки часов — те самые, которые в лунном свете замерли на стене его комнаты.

Эльвира Григорьевна опустила очки, потом снова водрузила их на нос, будто не могла поверить, Крылов перед ней или какой‑то вундеркинд.

— Ничего не понимаю, — пробормотала она.

— … поэтому на сегодня остаются несколько неразрешимых проблем физики, связанных со временем. А именно, почему время вообще течет, почему оно всегда течет в одном направлении… и существуют ли наподобие мельчайшим частицам вещества — квантам, такие же мельчайшие частицы времени — кванты времени.

Витя замолчал. Потом опомнился, подошел к доске, взял кусок мела и вывел на всю доску букву «t», которая получилась кривоватая, но эффекта от этого не убавилось, а даже наоборот.

— Да… вот так обозначается единица времени. У меня все.

Грудь его поднималась и опускалась от волнения. Он понимал — получилось! Не зря просидел всю неделю над учебником, не зря ходил в библиотеку и даже бегал к соседу Анатолию Николаевичу — преподавателю МГУ просить полистать физическую энциклопедию. Он хотел выучить урок так, чтобы ни у кого и мысли не осталось, что он может.

Если бы сейчас раздались аплодисменты, он бы, наверное, даже расплакался.

Сквозь влажную пелену боковым зрением он видел Эльвиру Григорьеву, застывшую у стола с раскрытым журналом, но основное его внимание было приковано к девочке на третьей парте в центральном ряду. Лена сидела прямо, смотрела на него и улыбалась. Ее большие голубые глаза лучились счастьем и каким‑то внутренним теплом, которое имеет свойство проникать сквозь время, расстояния и любые преграды.

Витя запомнил это мгновение навсегда.

— Ни фига себе, Крылов… — сдавленно произнес Шкет на задней парте. — Да ты ум, оказывается…

После его слов класс будто бы получил команду «Вольно!» и зашевелился — все так или иначе обсуждали, восторгались, удивлялись только что увиденному.

«А всего‑то нужно было, — подумал Витя, — сесть и хорошенько подготовиться. Не рассчитывать на подсказки и озарение свыше, не ждать посланий из будущего…»

— Не ожидала, Крылов… — наконец вымолвила Эльвира. — Сказать откровенно… я потрясена. Тут… — рука ее замерла над полем для оценки, — … тут и пятерки мало будет.

Витя смотрел, как ее рука выводит аккуратную цифру «5», и спустя мгновение, рядом ставит большой знак плюс.

— Неси дневник, — сказала Эльвира, покачивая головой. Она до сих пор не могла отойти от шока.

Когда Витя принес дневник, она повторила оценку напротив урока физики, а затем, подняв глаза к классу, объявила:

— Сейчас вы думаете, что физика — совершенно ненужный предмет. Я вас прекрасно понимаю. Те явления, которые мы с вами разбираем на уроках кажутся обыденными, простыми и понятными, а потому — не требующими внимания и изучения. Но… как правильно заметил Крылов в заключении своего доклада, даже такие вещи могут нести в себе загадки и тайны, которые предстоит изучать в будущем именно вам. Время — с одной стороны, самое обычное свойство материи. Оно окружает нас всегда и повсюду, тикает на наших часах, бежит то быстро, если вы встречаетесь с друзьями, то медленно, если сидите на уроке физике в ожидании вызова к доске… — тут послышался смешок Шкета… — Да‑да, Илья, так и есть… и все же, даже о таком простом явлении мы, по сути, не знаем почти ничего. За этот великолепный доклад я ставлю Крылову пятерку в четверти и за полугодие. — В полной тишине Эльвира поставила оценку в конец дневника и потом внесла ее в журнал. — Я ставлю эту оценку не для того, чтобы вы завидовали, а чтобы поняли: время это единственный по‑настоящему ценный ресурс, которым вы обладаете. И то, как вы им воспользуетесь в настоящем, будет полностью зависеть ваше будущее. Держи дневник, Крылов. Молодец.

Витя взял дневник и сел за вторую парту в правом ряду.

Уроки в этот день пролетели мгновенно. На переменке подошла Лена и сказала, немного смущаясь:

— Витя… ты так интересно сегодня рассказывал, мне даже показалось… будто… — у него мурашки побежали по спине. Ее ресницы затрепетали, и она улыбнулась, — что это был не урок, а какая‑то сказка…

— Спасибо, — улыбнулся в ответ Витя.

— Крылов! — раздалось позади, — да ты прямо гений!

Он обернулся, но в толпе так и не смог понять, кто это крикнул.

— Ты не проводишь меня после уроков до дома? — спросила она, краснея.

Витя растерялся.

Он смотрел на Лену и не мог поверить своим ушам.

Рядом, сжимая кулаки, прошел Червяков и по его лицу было видно, что он потерпел сокрушительное поражение.

«Неужели, все что было нужно, это просто подчинить себе время…» — подумал Витя и ответил:

— Конечно! Встретимся на ступеньках!

Оставшиеся уроки он украдкой бросал взгляды на нее и не мог дождаться конца. Внутри все пело и ликовало. Он даже забыл про магнитофон, будто это случилось не с ним не сегодня, забыл про каморку Шершня, да и про самого Шершня тоже забыл.

И поэтому, когда после раздевалки он вышел на школьное крыльцо и начал озираться в поисках Лены, не сразу услышал сдавленный шум, доносящийся из‑за угла.

Сначала Витя подумал, что там, как обычно, курят и матюгаются после уроков старшеклассники, но когда шум стал похож на потасовку, то сбежал по ступенькам, обогнул угол школы и увидел трех здоровяков, а между ними еще одного.

Один парень, очень крупный, похожий на борца, держал второго за волосы, другой наносил жертве удары по лицу, а третий лупил по корпусу.

Шершень стоял между ними, как огромный бык, толстый, неуклюжий и покорный. Слюни, смешанные с кровью, текли на асфальт и это еще больше раззадоривало хулиганов.

— Где сегодняшний взнос? Толстая скотина! Где? На нашей территории ты платишь каждый день по рублю без выходных и перерывов на обед!

— Дай я ему вмажу! — рыжий веснушчатый парень замахнулся ногой.

Витя бросил портфель и на полном ходу, с той скоростью, какую только смог набрать, влетел рыжему головой в живот.

Рыжий упал на асфальт. Послышался вздох, рыжий попробовал выдохнуть, но не смог.

— Ты кто такой⁈ — заорал борец. — Мочи мелкого! — крикнул он третьему, долговязому, с мутными глазами и сломанным носом.

Тот кинулся на Витю, но просчитался — мальчик был куда проворнее. Недаром на физкультуре у Вити любимая игры была «Выбивала», где требовалось увернуться от мяча.

Обежав долговязого, Витя ударил ногой борца под коленную чашечку и тот, охнув, осел на колено.

Однако долговязый успел ухватить Витю клешней за шиворот. Он потянул его на себя и замахнулся.

— Куда лезешь, козел⁈

Витя зажмурил глаза и пнул долговязого пяткой по голени.

Тот явно не ожидал сопротивления от боли и протяжно охнул.

— Ах ты ж скотина! — заревел он на весь школьный двор.

— Э! — раздался окрик позади.

Витя обернулся и увидел, что с черного хода школы показался дворник. Сжимая в руках метлу, он бросился на помощь.

— Шухер! Крот, Феня, шухер!

Хулиганы бросились врассыпную и когда дворник подбежал ближе, они уже исчезли за близлежащими хрущевками.

Витя дрожал. Он подошел к лежащему на асфальте Шершню, протянул руку и тронул друга за плечо. Тот не реагировал.

Витя сначала подумал, что Шершень, как обычно шутит, но когда опустился на колено и увидел, что все лицо товарища разбито, а сам он едва дышит, Витю пронзила страшная мысль и он заорал что есть мочи:

— Скорую, вызывайте скорую! Мой друг умирает!

Растерянный дворник, едва затормозив возле них, попятился и бросился назад, в школу, на ходу кинув метлу в кусты.

Витя взял Шершня за руку. Она была теплая, большая и мягкая.

— Держись, держись, Владик! Скорая уже едет, — шептал он и слезы текли по его щекам. — Держись, друг, пожалуйста!

Глава 25

Запыхавшийся дворник долго возился с цепью и замком на воротах. Его руки тряслись так, что слышен был звон ключа по металлу. Скорая уже приехала, из нее вышел врач и быстрым шагом направился через калитку. В руках у него покачивался небольшой саквояж с красным крестом на боку. Дворник выругался под нос. Замок не сдавался.

С момента окончания потасовки прошло минут пять‑семь, не больше, но Вите показалось, что целая вечность пролетела перед глазами. Он заметил трудовика, отца Шершня, который точно в замедленной съемке выскочил с черного хода. В руках он держал напильник и судя по выражению лица, был готов воспользоваться им совсем не по назначению.

— Где эти ублюдки? — закричал он, рыская глазами по школьному двору. — Идите сюда, если такие смелые! Давай один на один! — он поднял над головой огромный драчевый напильник и все, кто находились сейчас рядом с Александром Ивановичем, предпочли сделать пару шагов назад. В гневе он был страшен, об этом знала вся школа.

Кто‑то показал рукой в сторону приземистого здания пункта приема вторсырья метрах в двухстах — там вечно ошивались странные личности неопределенного возраста и занятий.

Александр Иванович покачал головой.

Витя повернулся и увидел, что страшные, налитые кровью его глаза были полны слез — никогда еще он не видел, чтобы мужчина плакал, а чтобы плакал Александр Иванович…

Трудовик присел возле сына, положил такую же огромную, как у Шершня, лапищу ему на лоб и погладил.

— Ничего, сынок. Я их найду, обещаю.

На крыльце школы Витя заметил мелькнувшее в пестрой толпе школьников платьице Лены. Школьники глазели в отдалении, не решаясь приблизиться.

— Дети, расходитесь по домам, — из дверей вышла завуч, Зоя Васильева, строгая, худая, с тонкими бескровными губами и неизменным начесом на голове. Янтарное ожерелье на ее шее пронзительно сверкало.

Никто не решился ей перечить, толпа зашевелилась, но каждый находил причину, чтобы потянуть время: развязавшиеся шнурки, забытая в школе вещь и тому подобное.

Отовсюду раздавались возбужденные голоса.

— Говорю тебе, это были панки! У одного губа порвана и нет глаза, а второй был с ножом для разделки мяса. Как на рынке!

— Все ты врешь, ничего ты не видел, и вообще в столовке был! Никаких панков, это металлисты в черных куртках с заклепками и кастетами. Они и отделали Влада, потому что он не дал им закурить.

В конце концов сошлись, что это точно не местные. Да и вообще, странные ребята, точнее даже мужики. Может даже, беглые зеки.

Сразу за скорой прибыла и милиция. Из дверей школы вышла директор — озабоченная женщина лет сорока в строгом костюме и со значком ударника социалистического труда. Происшествие было из ряда вон выходящим: в школе хоть и случались драки, но как правило без особых последствий.

— Так, быстро все разошлись! — шикнула она и оставшихся школьников словно ветром сдуло. Наиболее любопытные переместились за забор и наблюдали оттуда.

Врач склонился над Шершнем, быстро осмотрел его и тут же сделал знак рукой. Из кареты скорой помощи выбежало еще двое с носилками.

Витя все это время стоял рядом с — картинка плыла у него перед глазами, а разговоры вокруг смешались в один сплошной гул.

Шершня аккуратно положили на носилки. Те же двое врачей подняли их и понесли к скорой, которая так и не заехала во двор школы.

Витя вскочил и на ватных ногах пошел рядом, держа друга за безжизненно повисшую руку. Никто его не отгонял.

— Это он помог Владу, — раздался голос за спиной. — Я видел. Если бы не он, Влада бы точно убили. Двоих обезвредил. Пока они думали, что делать, выскочил Петр Николаевич.

— Да, я… что я… это все он… — раздался извиняющийся голос дворника. Он плюнул на замок и стоял рядом с воротами, следя за носилками слезящимися глазами. — Извините… заклинило…

У кареты скорой помощи врачи, несущие носилки, остановились, ожидая, пока откроется задняя дверь и в этом момент Витя услышал едва уловимый стон, похожий больше на всхлип и почувствовал, как рука Шершня едва заметно сжала его кисть.

Витю пронзил электрический разряд. Он дернулся, едва не споткнулся о собственную ногу и тут же покрылся липкой испариной.

«Он жив! Он жив! Скорее грузите!» — хотел закричать Витя, но тут легкий шепот, который можно было сравнить с порывом ветра, долетел до его ушей.

— Вить… Витя…

Он приблизился к лицу Шершня, скрытому под наспех сооруженной марлевой повязкой, на которой расплывались бурые пятна крови.

Шершень освободил свою кисть, а в следующее мгновение Витя почувствовал в ладони что‑то металлическое.

Он наклонился к другу.

— К‑ключ от п‑подвала, — одними губами сказал Шершень. — В правом ящике… — он замолчал, голова его бессильно откинулась на черный дерматин каталки.

Витя заморгал глазами, пытаясь не расплакаться.

— Мальчик, не мешай, пожалуйста.

С лязгом отворилась задняя дверь «Рафика». Двое мужчин подняли носилки и в этот момент Шершень открыл один глаз, не скрытый бинтами.

— Вы‑ыкупи м‑магнитофон, — сказал он и потерял сознание.

— Скорей! Скорей! Заноси! — закричал врач. — Готовлю дефибриллятор! Михалыч, заводи!

Витя похолодел и отпрянул.

Синий проблесковый маячок на крыше кареты скорой помощи ударил по глазам, взвизгнули шины и автомобиль, оглашая окрестности душераздирающей сиреной, рванул вперед.

Директриса с побелевшим лицом схватилась за сердце. Ее тут же увели внутрь.

Витя стоял у закрытых ворот, пока кто‑то не тронул его за плечо. Он опомнился, повернулся и увидел перед собой усатого милиционера в форме.

— Виктор Крылов? Ты был свидетелем драки… мне сказали, это был твой друг. Я понимаю, тебе сейчас тяжело, но… можно задать несколько вопросов? Нам нужно знать, как выглядели преступники.

Витя пошел за милиционером. На ходу он оглянулся, никто на него не смотрел, и тогда он украдкой глянул на свою ладонь. На ней лежал длинный серебристый ключ.

«Выкупи магнитофон», — словно в тумане послышались слова, сказанные Шершнем. Сначала он даже не понял, о чем говорил его друг. Что значит — выкупи? У кого? Когда? На какие деньги? Ведь это очень дорого!

Витя сжал ключ в кулаке как раз в тот момент, когда милиционер повернулся и посмотрел на него.

— Все нормально?

— Да… — тихо сказал Витя.

— Это много времени не займет, пройдем в кабинет директора, и ты расскажешь все, что видел.

— Конечно.

Точно сомнамбула он поднялся по ступенькам школы, прошел в кабинет директора и там рассказал, как все было от момента, когда до его слуха долетела возня за углом школы.

Единственное, чего он боялся, это того, что кто‑то видел, как Шершень передал ему ключ, боялся вопроса об этом, но никто так ничего и не спросил.

Ключ прожигал карман школьного пиджака и внимательный взгляд завуча будто говорил: «Я знаю, что ты там припрятал и что вы скрываете вместе с Владом». Но этот профессиональный педагогический взгляд, ломавший самых закоренелых двоечников и хулиганов, Витя с честью выдержал.

И только хитрый прищур Владимира Ильича Ленина над пустующим стулом директрисы подбадривал его на всем протяжении допроса, как бы говоря — «Будь хитрее, парень. Не выкладывай все карты».

Витя не сказал, что они договорились с Владом встретиться после школы, не сказал про магнитофон, про подвал, хотя наводящие вопросы сыпались как из рога изобилия и было очень трудно лавировать так, чтобы рассказ звучал правдоподобно.

В конце концов, он действительно никогда не видел этих парней и выглядели они далеко не школьниками, скорее пэтэушниками или даже взрослее.

Он описал их как мог, милиционер все тщательно зафиксировал и в конце концов его отпустили.

Витя вышел из школы, пошатываясь от голода и навалившихся событий.

Автоматически оглянулся, будто что‑то забыл и тут вспомнил: «Лена!» Она, возможно, ждала его до упора, он видел ее силуэт в толпе… Но теперь школьный двор был пуст.

Озираясь, он пошел домой. Ему казалось, что троица бандитов выслеживает его. Ведь он, как‑никак, серьезно помешал их планам и теперь, вполне возможно, они захотят ему отомстить.

— Эй!

Витя в страхе оглянулся, готовый в любую секунду закричать и кинуться наутек.

В паре метров позади стоял Шкет.

— А здорово ты их отделал, — сказал Илья заискивающе. Лицо его было серьезным, но с какой‑то хитринкой. Никогда не знаешь, чего ждать от таких людей и каковы их истинные намерения. — Я видел через окошко. Не знаешь, чего они на него напали?

Хотя Витя и терпеть не мог Шкета, он все же был рад увидеть одноклассника, по крайней мере, не так страшно будет идти домой.

— Наверное сигаретой не угостил, как обычно это бывает, — ответил Витя.

Шкет пожал плечами.

— Что‑то слишком уж за сигаретку‑то… Не похоже. Хотя, кто их знает. — Он помолчал и продолжил, слегка покраснев: — Ты это… извини за… ну сам знаешь. Я двоюродного брательника напряг, идиот. Где ты так махаться научился?

— Пираты двадцатого века смотрел.

— А‑а… Еременко! Да… заметно… — мечтательно протянул Шкет, потом встрепенулся и как‑то хитро глянул на Витю.

— А… что он тебе дал? Ну… этот, как его, сын трудовика. Я видел, вроде… или мне показалось… — Шкет оглянулся на школьное крыльцо, куда как раз в это время вышло трое милиционеров. — Даже не знаю…

Витя почувствовал холодок, пробежавший по спине.

«Вот же змееныш. С ним нужно держать ухо востро», — подумал Витя, судорожно соображая, что ответить. Он сделал как можно более безмятежное лицо.

— А‑а… ты про это… Вот, смотри…

Он опустил руку в карман школьного пиджака, покопался там для приличия, и растопырил ладонь перед замершим от любопытства Шкетом.

— Ого! — глаза Ильи загорелись нездоровым огнем. Глядя на одноразовую зажигалку оранжевого цвета, он, кажется, вообще забыл обо всем на свете. Ценность ее равнялась бесконечности, а может, даже и превышала оную на пару порядков. — Вот это да!!! Рука Шкета автоматически потянулась по направлению к бесценной вещи и замерла на полпути.

— Нравится? — спросил Витя, чувствуя, как бьется его сердце. Это была отцовская зажигалка, неубиваемый импортный «Cricket», найденная в шкафу.

— Еще бы… — Шкет буквально впился глазами в раскрытую ладонь.

— Дарю, бери, — сказал Витя. — Я все равно не курю, так что тебе пригодится.

Шкет не веря своим ушам, схватил зажигалку. Лицо его сияло. Он чиркнул пару раз, из‑под колесика вырвались яркие праздничные искры и тут же появилось пламя — ровное, желтое с плавной каемкой синевы, оно шипело и плясало на кончике зажигалки, точно живое.

Витя завороженно смотрел на огонь и виделись ему в этом пламени знакомые, но совершенно неузнаваемые лица одноклассников, друзей, родных и близких, только все они казались какими‑то искаженными, постаревшими, оплавленными.

Он дернулся и отшатнулся. Видение исчезло.

Шкет удивленно смотрел на одноклассника.

— Может потом пожалеешь? — сказал он, но тут же сунул зажигалку в карман.

Витя покачал головой.

— Нет. Забирай.

— Вот уж не ожидал! Что хочешь теперь у меня проси! Если что, где…

— Конечно, — ответил Витя и кивнул. Только о чем можно было просить задиристого одноклассника, было непонятно. Впрочем, он действительно не жалел, что отдал ему зажигалку. Иначе он не мог поступить. — Слушай… — сказал Витя. — Раз уж ты тут… — ему мучительно не хотелось идти одному домой. — Скажи, а как это — курить?

Лицо Шкета, и так счастливое, теперь и вовсе стало похоже на новенький пяток.

— Курить? О… Ты домой?

Витя кивнул.

— Пойдем, по пути я тебе расскажу. Там возле дома есть арка, заодно, может… и покажу… — он подмигнул левым глазом, под которым красовался почти сошедший фингал. — У меня как раз есть пару штук, у отца свинтил утром! Главное, чтобы он не заметил!

Витя кивнул, и они вместе пошли по направлению к дому. Шкет трещал безостановочно, чем слегка поднимал подавленное настроение, но отнюдь не избавлял от тревожных ощущений — теперь каждая тень, каждая пара или тройка мужчин, в которой хоть один выделялся ростом вызывали учащенное сердцебиение.

Признаться, запомнил он этих ребят довольно плохо — некогда было рассматривать, поэтому не соврал милиционеру, когда тот попросил подробно описать нападавших. Витя лишь развел руками.

Он не стал говорить милиционеру, что на щеке здоровяка, который держал Шершня, был кривой уродливый шрам, а внешнюю сторону кисти долговязого украшала татуировка жуткого черепа, которую дополнял такой же, в виде черепа, сверкающий перстень, на месте глаз которого горели красные камни.

Третьего парня Витя почти не запомнил, потому что не успел с ним соприкоснуться, но он видел его глаза, и они были жутковатыми, как если бы человек потерял человеческий облик — пустые, бессмысленные и жестокие.

— … а потом он мне и говорит, давай, только сильно не затягивайся на первый раз. Я не послушал, да как дунул! — раздался громкий смех, и Витя невольно тоже засмеялся, хотя вышло натужно и неестественно. — Так я и начал курить, — поведал Шкет.

Они почти дошли до арки. Мама была на работе и бояться, что его кто‑то заметит, не приходилось. Разве что тетя Оля, но ее окна выходили на другую сторону.

Шкет оглянулся, высматривая старшеклассников, которые могли помешать процессу, достал из кармана смятую и какую‑то засаленную сигарету с фильтром, сунул ее в рот, немного подумал и уже степенно вытащил зажигалку. Чиркнул, прикурил, затянулся и протянул дымящуюся сигарету Вите.

Делать было нечего. Он совсем не хотел курить, тем более брать эту штуковину изо рта Шкета, но потом решил, что хуже не будет. Попробовать один разок не страшно.

Витя слегка, неумело, втянул горячий воздух — дым полоснул по глазам и частично попал в легкие. Впрочем — этого хватило. Глаза мигом наполнилось слезами. Он закашлялся, голова пошла кругом и подступала какая‑то сладковатая тошнота.

Шкет засмеялся снова.

— То‑то! Ничего, первый раз всегда так, потом распробуешь! — он забрал у Вити сигарету, сделал пару затяжек и снова протянул.

— Давай, еще разок.

Витя покачал головой.

— Все. Я пока все.

— Ну смотри, не говори потом, что я пожадничал.

— Да не… ты что.

Шкет выпустил колечко дыма изо рта и кивнул в сторону леска.

— Я слышал, там, за гаражами вчера тетку грабанули.

— Ага… — ответил Витя. — Наша соседка, — добавил он и тут же пожалел.

— Да ты что! Не может быть! И что забрали?

Витя пожал плечами.

— Не знаю, сумку вроде бы. А что там было…

— Наверное, кошелек, — мечтательно отозвался Шкет.

Витя кивнул.

— Ладно, побежал домой. Надо еще домашку сделать.

Шкет смачно высморкался, подбросил зажигалку и поймал ее на лету.

— А я пойду погуляю! Мне уроки Тимофеева делает, влюбилась в меня! — многозначительно поднял он подбородок. — Но она не в моем вкусе… хотя удобно, конечно, когда за тебя все делают.

Витя едва дождался, пока он скроется из виду, сбегал домой, оставил там портфель, быстренько перекусил и спустился вниз. В послеобеденное время возле подъезда Шершня никого не было видно, впрочем, как и везде.

Прислушиваясь, он несколько минут постоял под дверью, ведущей в подвал, потом толкнул ее, прошел внутрь и закрыл. Тут же наступила полная темнота.

Он зажег свой фонарик и медленно двинулся к подвалу Шершня.

Ему казалось, что дверь находится где‑то поблизости, но на самом деле он едва не заблудился, пытаясь ее разыскать.

Наконец, он увидел знакомый замок. Нащупал длинный странный ключ в кармане, вставил в замочную скважину, три раза провернул, и дужка автоматически открылась.

Пару мгновений Витя стоял перед дверью, потом потянул за ручку.

На лицо легла маленькая паутинка и он в ужасе отпрянул — ощупывая себя и пытаясь ее снять. Наконец, когда это удалось, он чуть пригнулся и шагнул внутрь. Нащупав выключатель, зажег свет.

По правде говоря, Витя думал, что утреннее видение растает как дым и он увидит то, что и должно быть в нормальном подвале — мешок картошки, куча трехлитровых банок с компотами и огурцами, старый велосипед и несколько спущенных камер на гвоздях.

Однако, видение не исчезло.

Перед ним замер верстак с тисками, тысяча спичечных коробков на левой стене, стеллаж, забитый радиоаппаратурой и потайная дверь за топчаном. И это, не считая тысячи других мелочей, развешанных на гвоздиках, веревочках, прищепках, импровизированных полочках, прибитых тут и там.

«В правом ящике…» — вспомнил Витя слова Шершня. Он посмотрел под верстак и действительно обнаружил там большие ящики — слева и справа.

С трудом он отодвинул правый ящик, тяжелый и глубокий, заваленный самыми разнообразными штуковинами. Сверху лежали новенькие листы наждачной бумаги, под ними несколько тетрадок, куча каких‑то мелких деталей, часовые механизмы, игральные карты, компас, скальпель, несколько респираторов и хирургических повязок («зачем это ему?» — удивился Витя), в общем, ящик представлял собой кладезь странных, на первых взгляд совершенно бесполезных, но очень ценных с точки зрения шестиклассника, вещичек. За исключением, конечно, ватно‑марлевых повязок.

Витя отодвинул тетради и в самом низу обнаружил деревянную коробочку толщиной с шахматную доску с выдвижной крышкой, на которой сверху был выжжен знак, похожий на горизонтальную восьмерку.

Витя сел на небольшую табуретку, поставил коробку перед собой и отодвинул крышку.

Сначала он даже не понял, что именно перед ним находится. Потому что никогда не видел таких денег. Может быть, только по телевизору.

Взяв одну купюру, он прочитал сверху:

'FEDERAL RESERVE NOTE

THE UNITED STATES OF AMERICA'

По центру располагался портрет полноватого мужчины с длинными вьющимися волосами, подписанный «FRANKLIN».

А в самом низу банкноты располагались красивые и чуть выпуклые буквы:

«ONE HUNDRED DOLLARS».

У Вити затряслись руки. Он знал, что это за деньги, хотя никогда не держал их в руках. Под семью купюрами по сто долларов были еще две по пятьдесят, шесть по двадцать и дальше… дальше были советские рубли. Витя начал было считать сотенные, но на тысяче семьсот его сердце застучало так сильно, что он сбился.

С трудом он собрал купюры, поместил их назад в коробку и сунул ее назад в ящик, протолкнул на самое дно и завалив кучей деталей.

Жуткая мысль вдруг пришла ему в голову.

А что если… что если вчера… это был…

Он покрутил головой, пытаясь отделаться от наваждения.

В глубине темного подвала почудились шаги, и он едва не вскрикнул от страха.

Затаив дыхание, Витя потянул дверь на себя и задвинул здоровенный засов изнутри.

В горле пересохло. Как он мог вообще подумать такое про друга?

Но с другой стороны — никаким другим способом объяснить наличие такой крупной суммы денег у школьника было совершенно невозможно.

Вряд ли, конечно, у тети Оли были доллары, вряд ли она вообще их когда‑нибудь в руках держала, но ведь это могли быть доллары другого человека, ограбленного при других обстоятельствах…

А крупная сумма в сторублевых купюрах? Как раз такие получила тетя Оля в сберкассе. Наберется в коробочке пять тысяч? Скорее всего… да.

Конечно же, это был не сам Шершень, во время ограбления они вместе возвращались после поручения человека из магнитофона… но ведь это может быть его отец! Трудовик Александр Иванович.

Кто будет искать в подвале деньги? Никто!

И он может вернуться в любую…

Теперь уже совершенно отчетливые шаги раздались где‑то совсем рядом.

Вите показалось, что от страха он не может вдохнуть.

Медленно протянув руку к выключателю, он погасил свет и остался в полной темноте.

— Я его проводил до арки, мы покурили там, хотя какой из него курильщик! — Раздался лающий смех. — Он кстати подарил мне импортную зажигалку! — услышал Витя хвастливый голос. — И сказал, что это тот чувак, которого вы там это… ну… короче, тот ненормальный передал ему. Я заметил, как он что‑то ему передал, когда его несли на носилках. Здорово вы его отделали. Давно пора было! Ходит, лыбится, слюни текут по подбородку. В специнтернате ему самое место.

— Так это чей подъезд, я не понял? — раздался грубый голос, и Витя тут же его узнал. Это был голос здоровяка, похожего на борца, со шрамом на щеке, державшего Шершня.

— Это ненормального. А тот, который вам помешал, он следующий.

— Не врешь?

— Зуб даю.

— Ладно, вали отсюда. Если увижу, убью.

— Вы же три рубля обещали… — заскулил голос.

— Во гаденыш. Ладно, Феня, дай ему рубль. Так бы до вечера искали.

— Если кому‑нибудь расскажешь, найду и вырву кадык, понял? — спросил полусонный голос.

— Понял, понял, как не понять. Нем как рыба.

— Вот и молодец. Если понадобишься, мы тебя найдем.

— Вы меня к себе возьмете?

— Вали, сказали.

Когда стук убегающих ног затих, голос здоровяка сказал:

— Короче, пока папаша в школе, нужно вскрыть хату этого придурка и там поискать. Я этим займусь. А вы с Феней идите караульте дружка его. И смотрите не пропустите!

Глава 26

— Я не верю ни единому твоему слову. Скорее всего, в далеком восемьдесят четвертом году тебе удалось стать свидетелем того, как преступник по какой-то причине избавился от добычи — то ли спасаясь бегством, и не желая попадаться с поличным… — Шаров откинулся на скрипящий стул, закурил уже десятую или даже пятнадцатую сигарету. Пальцы его были желтыми, как и зубы и Виктор невольно подумал, что сейчас бывший спортсмен, чемпион по бегу и стометровку бы не одолел. — Если не в курсе… — Шаров поморщился, напрягая память: — Статья восемьдесят девятая старого уголовного кодекса, того, что еще в СССР был, часть четвертая… кража, совершенная рецидивистом или в особо крупных размерах — от пяти до пятнадцати лет с конфискацией. А там еще и проникновение… В общем, мотив выбросить ценность у него явно имелся.

— Можно сигарету?

Шаров открыл пачку, там оставалась последняя.

Виктор махнул рукой.

— Здоровее буду.

— Бери, у меня еще есть.

Он дал прикурить задержанному и скоро в небольшом кабинете от дыма наверняка сработала бы пожарная сигнализация, будь она работоспособна. Но Шаров давно обрезал все провода, чтобы не галдела лишний раз.

— Ты говоришь, магнитофон, запись… — он скептически посмотрел на Виктора. — Неужели ты думаешь, что я, майор полиции, поверю в эту чушь? Да, ты постоянно попадаешь в какие-то передряги. Да, наше с тобой знакомство было не совсем обычным и то, что ты мне сказал тогда… ну мало ли, могло случиться так, а могло и не случиться. Выходя на последний круг, я забыл про солнце, и оно ослепило меня — я потерял противника… да что там, у меня ноги заплелись! А ты говоришь…

Виктор затянулся и попробовал вспомнить свою первую затяжку. Где это случилось? При каких обстоятельствах? Память застилала плотная серая дымка, сквозь которую лишь изредка проглядывались общие контуры наиболее значительных событий — все остальное попросту сливалось с мрачным фоном неумолимого хода времени.

— Вы помните, когда закурили первый раз? — спросил он Шарова, стряхивая пепел в блюдце с золотистой каймой и летящим голубым аистом на донышке.

Шаров удивленно посмотрел на Виктора.

— Конечно. Только какое это…

— Когда?

— В тот день после проигрыша. И не только закурил. Еще и напился с горя. Наутро, конечно корил и винил себя, но что поделать… С того дня все пошло под откос.

— Я могу вам показать.

— Что показать?

— Как это работает. Я отправлю сообщение в прошлое. Могу попросить что-то изменить там… И мы сразу это увидим. Прямо сейчас.

— Кажется, ты пересмотрел голливудской фантастики. Что изменить? Как ты себе это представляешь?

— Поехали.

— Куда?

— Ко мне домой.

Шаров дернулся, словно натолкнулся на стену. Он явно не ожидал такого развития событий и даже на миг предстал каким-то беспомощным юнцом. Виктору показалось, что майор панически боится. Шаров задумчиво посмотрел на молчащий телефон, потом в тишине выключил компьютер, сложил бумаги в портфель, накинул форменный пиджак и куртку.

— Рано или поздно, я должен был посмотреть, как ты живешь.

— Тем более.

Они вышли из опорного пункта. Майор закрыл дверь и сдал помещение на сигнализацию. Потом кивнул на старый Мерседес зеленого цвета в сто двадцать четвертом кузове.

— Залезай. — Пикнул звук центрального замка, двери разблокировались и Виктор уселся на мягкое переднее сиденье.

— Умели же делать… — сказал он, повернувшись к Шарову. Тот возился с ремнем безопасности.

— Ему больше чем тебе, — ответил майор. — Умели.

Виктор оглянулся и посмотрел в запотевшее заднее стекло.

— Что, боишься, не доедем? — Шаров усмехнулся. — Будем отстреливаться, если что. — Он похлопал по кобуре, висевшей на поясе.

Виктор почувствовал легкий холодок.

— А что ты думал? — продолжил Шаров. — У меня в кармане камней миллионов на пятьдесят, а может и больше, насколько я понимаю. — Вот и проверим, есть ли и другие ценители прекрасного.

Через десять минут они подъехали к темному подъезду.

Шаров припарковал Мерседес на забитой стоянке. Чтобы как-то поместиться, пришлось выехать на зеленую зону. Впрочем, судя по отметкам протекторов, никакой зеленой зоны во дворе давно не осталось.

Виктор автоматически посмотрел на третий этаж. Хотя окна его квартиры выходили на другую сторону, перед тем как подняться, он каждый раз отмечал, горит ли свет у тети Оли.

Ни на кухне, ни в зале свет не горел, хотя было уже поздновато и она должна была быть дома. Возможно, отправилась в «Пятерочку» на вечерние скидки.

— Все нормально? — спросил Шаров, окидывая двор тяжелым взглядом.

— Вроде.

— Тогда идем.

Они быстро поднялись на третий этаж. Виктор полез в карман за ключами, но Шаров положил свою руку на его локоть.

— Погоди-ка. Тихо.

Рука полицейского потянулась к кобуре, один палец отщелкнул застежку и пистолет оказался в руке.

— Что? — тихо спросил Виктор.

Шаров кивком указал на ручку двери и только теперь Виктор увидел, что сердцевина неестественно вывернута и чуть ли не вываливается.

— Кажется, у тебя гости.

Виктор отступил на шаг.

— Может, лучше вызвать полицию? А если они до сих пор…

Шаров ухмыльнулся.

— Я и есть полиция, ты забыл?

Полицейский снял пистолет с предохранителя, отвел затвор назад и отпустил его. Вряд ли ему доводилось это делать часто, подумал Виктор, скептически оценивая их шансы против, возможно, вооруженных грабителей.

— Не стой на линии огня. Если начнется стрельба, беги вниз и вызывай подкрепление. Понял?

Виктор кивнул.

— Идем.

Майор слегка нажал ручку двери, и та медленно отворилась.

Виктор выглянул из-за плеча полицейского и увидел пустой коридор, кусок кухни, залитой мерцающим светом уличного фонаря. Сердце стучало как барабан, отдавая в виски. В горле пересохло — он судорожно соображал, кто мог проникнуть в квартиру и, главное, — зачем? Что можно найти в пустой квартире только что освободившегося зека?

«А если украли магнитофон⁈» — пронзила мозг леденящая мысль.

Шаров, стараясь ступать мягко и неслышно, прошел на кухню, затем вернулся, заглянул в зал, проверил вторую комнату. Его тень перемещалась грузно и довольно неуклюже, однако, что ни говори, с ним было куда спокойнее. Майор вернулся через пару минут, опустив ствол.

— Никого нет, заходи. Они знали, что мы вот-вот приедем.

— Откуда?..

— Когда я возился с ремнем, то заметил на дороге за стоянкой машину. Вообще там пустырь и просто так останавливаться мало кому придет в голову. В авто сидел человек. Как только мы отъехали, он позвонил. Я видел светящийся экран телефона возле его уха.

— Почему же вы мне не сказали?

Шаров ухмыльнулся.

— У тебя есть что выпить?

Виктор вспомнил о припасенной для утреннего кофе бутылке коньяка в шкафу и подумал, что до утра еще нужно дожить. А взбодриться не помешает прямо сейчас.

Когда его взору предстал старый шкаф, где хранились вещи, он понял, что никакого коньяка, скорее всего не увидит. Все содержимое было вывернуто наружу и разбросано по комнате. Подушки вспороты, пух из них до сих пор летал по комнате, создавая ощущение какой-то нереальности происходящего. Любимая зимняя куртка искромсана ножом. Дверцы антресоли распахнуты, оттуда торчал рулон старых обоев. Все остальное в беспорядке валялось на полу — ящики с разбитыми елочными игрушками, серые куски ваты, новогодняя мишура и серебристый дождик тонкими дрожащими змейками устилали дощатый пол.

— Мда… — услышал Виктор позади и вздрогнул. Шаров облокотился о косяк, рассматривая картину разгрома. — На кухне тоже самое. Даже сахар высыпали на пол. Теперь будет липнуть.

Виктор взялся за острые ручки ящика, располагавшегося в самом низу шкафа, вынул предохранительный ступор сбоку и с трудом выдвинул его.

— О! — только и сказал он, обнаружив нетронутый альбом с фотографиями, несколько старых бобин, школьные почетные грамоты и даже вымпел с гербом СССР за победу на «Зарнице» в шестом классе.

В самом дальнем углу лежала нетронутая бутылка «Арарата».

— Повезло, — сказал Шаров.

Внезапно лицо его изменилось. Он подошел к стене за шкафом и уставился в одну точку.

— Откуда это у тебя? — произнес майор хриплым голосом.

На выцветших обоях двумя булавками была пришпилена страница из спортивного календаря за 1984 год. Молодой Илья Шаров под номером один рвался к финишу. Ликующие зрители стадиона приподнялись в своих креслах. Глаза спортсмена лучились неподдельной радостью, какая бывает только от честной борьбы с равными и сильными соперниками. Победа была так близка!

Несколько раз Виктор снимал эту фотографию и вешал снова на место и каждый раз, глядя на фото, ему казалось, будто бы он снова переживал тот день на стадионе — хотя прошло целых двадцать шесть лет.

— Отец принес календарь перед командировкой в Афган. Сказал, что если я чего-то хочу добиться в жизни, нужно заниматься спортом и воспитывать силу духа.

— Твой отец был мудрый человек, — медленно произнес Шаров. Виктор заметил, что пальцы рук полицейского непроизвольно сжимаются и разжимаются.

— Значит, ты не просто так пришел на стадион… — задумчиво произнес Шаров. — Все это было… предопределено…

Виктор покачал головой.

— Идемте на кухню.

Вдруг он вспомнил что-то очень важное — опрометью метнулся в зал, включил свет и посмотрел на стол.

Магнитофона не было. Пустую столешницу украшала пустая стеклянная ваза, из которой торчало три пыльных пшеничных колоска, коробка от зефира, купленного на последние деньги, несколько грязных рекламных листовок о микрозаймах, которые он подобрал в подъезде…

Жуткое предчувствие парализовало его. Несколько мгновений Виктор даже не смог вздохнуть от ужаса. В глазах померкло, и он покачнулся.

— Эй, ты чего? — Шаров наткнулся на него сзади и поддержал за локоть. — Магнитофон ищешь? Он на кухне стоит.

— Где⁈ — дрожащим голосом спросил Виктор и вдруг вспомнил, что еще вчера вечером сидел на кухне и записывал сообщение в прошлое, доливая в большую кружку чая кипяток. На кухне было как-то уютнее, спокойнее.

— А ты и правда испугался… — сказал Шаров, глядя, каким бледным стал Виктор. — Неужели этот раритет так важен для тебя?.. Я таких уже сто лет не видел.

На ватных ногах Виктор прошел на кухню. Громоздкий бобинник стоял под кухонным шкафчиком, целый и невредимый. Рядом лежал микрофон, а под ним старая пожелтевшая «Комсомолка».

Он откупорил бутылку, наполнил граненые стаканы до половины, а когда повернулся, увидел Шарова, буквально впившегося глазами в строчки под заголовком «Дерзкая кража. Московский уголовный розыск просит помощи свидетелей преступления».

Губы майора шевелились, а брови по ходу чтения взлетали все выше.

Наконец он закончил читать и поднял недоуменный взгляд на Виктора.

Шаров покачал головой, затем резко перевернул газету и прочитал вслух:

— Комсомольская правда. Девятое октября тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года. Вторник. На год раньше срока пошли поезда на всем протяжении БАМ. — Наступило долгое молчание. Шаров смотрел на заглавную страницу газеты и руки его мелко дрожали. — Это же не шутка, да? Ты не отпечатал эту газету с утра в копировальном центре на углу?

Виктор покачал головой и подтолкнул Шарову стакан коньяка.

— Это настоящая газета. Смотрите, какая она большая, не то что сейчас.

— Но… как? — майор откинулся на стену, взял стакан и залпом выпил. — Ка-ак⁈ — повторил он.

— Мне нужны были деньги, — ответил Виктор, сунул вилку магнитофона в розетку, включил его, посмотрел, как загорелись желтоватым светом уровни громкости и записи. — Вы наверняка в курсе, что на пошиве спецодежды в колонии много не заработаешь… К тому же, те крохи, что мне перечисляли на счет, сразу уходили по иску потерпевших. Короче, когда я вышел, встал вопрос — на что жить… — Виктор помолчал. — И тут подвернулось это… Не сказать, чтобы я целенаправленно искал, могло подойти что угодно. И это точно не самый легкий путь разбогатеть.

Шаров слегка поднял руку, как бы пытаясь отмахнуться от услышанного, но потом кивнул:

— Продолжай.

— А что продолжать? Посмотрите внимательно на статью. Там на фото виден адрес. События у меня здесь и у него там происходят в тот же день, только двадцать шесть лет назад, в восемьдесят четвертом. Осталось записать сообщение с планом, который я разработал, передать его и… выполнить.

— Если я не сошел с ума, а я, похоже, сошел, то выходит, что ты украл эти драгоценности у того хитрого умельца, соорудившего устройство на трубе?

Виктор кивнул.

— Выходит так.

Шаров внимательно посмотрел на молодого человека, замершего у магнитофона.

— Поправь меня, если я, черт побери, не прав — ты об этом ничего не помнишь? Тут в конце написано, что в результате действий сообщника прорвало канализацию и затопило весь подвал. Жильцы близлежащих домов жалуются на нестерпимый запах нечистот… а знаменитый зоомагазин даже пришлось закрыть, потому что животные не могут переносить отвратительный запах. Даже сдох, как тут пишут один редкий попугай. — Шаров вытаращил глаза, видимо, представив себе эту картину. Ты вообще ничего не помнишь?

Виктор покачал головой.

— Ничего.

Шаров взялся за голову, взъерошил редкие волосы.

— Ну дела…

— Да… дела… — согласился Виктор.

Шаров поерзал на стуле, с опаской взглянул на магнитофон и, будто бы решившись, задал еще один вопрос:

— Слушай… но ведь неизвестно, в какое время ТАМ… — он выделил слово «там», — будут это слушать. Может быть… запись можно прослушать раньше… или позже… еще раз…

Виктор, кажется, понял, к чему он ведет.

— Я не знаю. Я записываю что-то и… слышу это в прошлом. Я не знаю, смогу ли я это прослушать еще раз… раньше. Не знаю. Понятия не имею, как эта штука вообще работает. В тот день, когда я приехал из колонии, мне стало так… хреново, что… в общем, я перебирал старые вещи и нашел бобины в шкафу. Мне захотелось их как-то прослушать. Купил на «Авито» недорогой магнитофон, привез его, поставил бобину и включил. Я думал, там будет «Abba» или «Def Leppard». А оказалось, что на пленке мой голос. Тому парню… то есть, мне было грустно и тоскливо… В общем, не знаю, что на меня нашло, но я решил записать ему ответ. Знаете, типа, не грусти, все будет хорошо. В таком духе… Сентиментальщина. В общем, теперь вы все знаете.

Шаров фыркнул.

— Мне можно выписывать белый билет, если я в это поверю.

Виктор проверил пленку в лентопротяжном механизме, чтобы не дай бог была неправильно вставлена и заела при воспроизведении, поднял стакан с коньяком и опрокинул содержимое в рот, скривившись от горечи.

— Доказательства у вас в руках, — сказал он. — Точнее, в кармане пиджака.

Шаров извлек пакетик с бриллиантами и высыпал их на газету. Огромные камни на желтой высохшей бумаге переливались фантастическими искрами.

— Значит, кто-то до сих пор их ищет, — сказал он. — Точнее, почти нашел.

— Вы думаете, приходили за камнями?

— А то. Ясное дело, что ты их припрятал, а выйдя из зоны, снова достал из тайника и будешь продавать.

— Можно было и на зоне меня расколоть.

— Можно было. Но тогда пришлось бы делиться. А это рискованно.

— Мне они не нужны. Я хочу спасти Лену. И найти этого ублюдка. Моцарта.

— Тебе может и не нужны… — он обвел взглядом квартиру… — хотя ремонт тут не помешал бы. — Но если эта штука работает… если вдруг на секундочку предположить, что ты говоришь… правду… то я бы тоже, может быть, что-нибудь поменял в своей жизни. Совсем немного.

Виктор посмотрел на майора.

— Я думаю, мы можем друг другу помочь.

Шаров встал, плеснул в стакан коньяка, потом достал пачку сигарет и похлопал себя по карманам.

— Черт, зажигалку на работе забыл.

— Спички на подоконнике.

Шаров повернулся, отодвинул ногой перевернутое мусорное ведро — видимо, искали и там, переступил разбросанные бумажки и банановую кожуру и внезапно нагнулся.

— А вот, нашел, кажется.

Он чиркнул зажигалкой, потом поднес ее к лицу и сказал:

— Надо же, давно таких не видел. Старинный «Крикет». Сколько ж ему лет…

Виктор дернулся. Это была отцовская зажигалка, но она пропала много лет назад. Может быть, еще в школе. Он думал, что давным-давно потерял ее, таская повсюду, когда ходил за гаражи, чтобы подпалить сухую траву или разжечь небольшой костер. Это было опасно: за подобную вещицу могли хорошенько отлупить и отнять ее — в те годы это была очень ценная вещь.

— Крикет? — растерянно произнес он. — Но… откуда? Она давно пропала, очень давно. Я даже не помню, когда видел ее последний раз.

Шаров положил зажигалку на газету рядом с бриллиантами, налил коньяк в стакан Виктора и сказал:

— Похоже, гости, которые тут были, тебя хорошо знают. Подумай, кто бы это мог быть?

В этот момент телефон в кармане брюк Виктора завибрировал. Он вытащил трубку и посмотрел на экран.

— Это она… — шепотом сказал он Шарову, будто бы человек, отправляющий сообщения, мог его услышать. — Лена. — Сердце его стукнуло пару раз и замерло.

Шаров кивнул.

— Кажется, начинается самое интересное.

Виктор разблокировал телефон и прочитал сообщение срывающимся голосом:

«Витя, я вряд ли смог написать еще раз. Телефон почти разрядился. Он держит меня где-то за городом. В бункере. Это старинная усадьба, когда он привез меня, я видела буквы „ГВ“ как герб наверху. Вчера у меня был день рождения. Он спустился с патефоном и когда волок его, телефон выпал из кармана. Он поставил мне Моцарта, а сам ушел. Потом он вернулся, искал телефон. Я думала, он меня убьет. Пожалуйста! Помоги мне!!! Если ты прочитал, напиши „Да“ и я сотру сообщение. Если он увидит, найдет телефон, не знаю, что будет.»

«Да», — написал Виктор, быстро сделал скриншот и сообщение тут же пропало.

— Вы видели? — тихо спросил он Шарова.

— Ага.

— Но ведь она же…

— Считается погибшей, да. Убийство повесили на ее отца, хотя он так и не смог показать, где спрятал останки.

— Как это?

— А вот так. Все улики были против него.

— И что… его расстреляли?

— Последняя смертная казнь в России была приведена в исполнение 2 сентября 1996 года, если ты не в курсе. Казнили серийного маньяка по кличке Фишер.

— Фишер… Моцарт… — пробормотал Виктор. — Как-то похоже это все, не находите?..

— Одиннадцать жертв, однако Фишер специализировался на мальчиках. Заманивал в гараж, насиловал и убивал. Моцарт более изящен, если можно так выразиться.

— Гром говорил, что видел его.

— Какой еще Гром? А… обвиняемый… Да все они так говорят, уж поверь.

— Значит, он жив?

— Жив… не знаю. Может быть еще жив.

Шаров посмотрел на Виктора.

— Если мы найдем ее или того, кто передает эти сообщения…

— Мы сможем положить этому конец.

— Не допустить все эти смерти, — выдохнул майор.

Словно выстрел в прихожей прогремел звонок.

Мужчины вздрогнули. Шаров медленно потянулся к кобуре и извлек пистолет.

— Т-с-с, — приложил он палец к губам. — Выключи свет.

Виктор протянул руку к выключателю. Кухня погрузилась в темноту.

Мелкими шажками майор прокрался к двери и замер возле нее.

Виктор встал за ним.

Он видел, как медленно опускается ручка, дверь приоткрывается — сначала совсем немного, потом шире и шире. По виску Шарова стекала капля пота. Отчетливый скрип несмазанных петель, пробирающий до самых костей, казалось, никогда не закончится.

Когда в образовавшуюся щель упал желтоватый свет из коридора, Шаров резко выскочил, присел и заорал:

— Стоять, полиция! Руки! Руки покажи, я сказал!

Раздался протяжный вздох, звуки борьбы, Шаров прижал тень к стене. Виктор выскочил в коридор, готовясь к схватке.

«Зачем они вернулись⁈» — вспыхивало в его голове. — «Убить? Добить? Пытать?»

Тетя Оля в домашнем халате стояла враскорячку возле электрического щитка и негромко завывала от страха.

— Свои! Это соседка! — Виктор тронул Шарова за плечо и тот медленно отступил.

— Тетя Оля! Это я, Витя. Все хорошо! Все нормально, тут все свои. Это просто…

Тетя Оля повернулась. В глазах ее стояли слезы, и вся она старчески мелко дрожала, словно осиновый листок на промозглом ветру.

— Витя… — она, наконец, узнала его. — Господи… Что тут происходит? Я видела, от тебя друзья выходили, а в квартире твоей шум был… они были веселые, сказали, что вы отмечали какой-то праздник и ты прилично выпил, а теперь спишь. Я и не стала беспокоить.

— Друзья? — нахмурился Виктор.

— Ну да… — она переводила взгляд с него на полицейского и не могла, судя по всему, понять, как он так быстро протрезвел. — А это что ли… вызвал кто-то полицию на тебя?

— Да нет, тетя Оля, это… в общем, знакомый полицейский. Он подумал, что нас грабить пришли и…

Тетя Оля покачала головой.

— Да это же друзья твои… школьные. Никогда не любила их, а сейчас вечно у пивнушки стоят с утра до вечера.

— Шкет?

Она кивнула.

— Ну да… и второй этот с ним, друг закадычный. Учеными фразами все любит говорить.

Шаров убрал пистолет в кобуру.

— Вы меня… в общем, извините, — сказал он. — Работа такая.

— Это хорошо, что вы бандитов ловите, — сказала она после некоторого раздумья. — Сейчас это редкость.

Он пожал плечами.

— Тетя Оля, — Виктор вдруг что-то вспомнил и посмотрел на нее внимательно. — Вы случайно не знаете, что такое «ГВ»? Такие буквы в гербе типа. Может на здании каком видели? Усадьба или дом загородный?

Она странно взглянула на него и ответила почти без раздумий:

— Так это же психушка по Минскому шоссе, ты разве не помнишь? Раньше там располагался военный госпиталь. Мы вместе туда часто ездили. А как расшифровывается… Да очень просто. «ГВ» — это бывшая усадьба графа Воронцова, хотя многие думали, что это «госпиталь военный». Такие причуды…

Глава 27

— Мне не страшно, мне не страшно… — зубы отстукивали мелкую дробь и единственное, чего сейчас он хотел больше всего — все вернуть назад. Обратить вспять и больше никогда не вспоминать — ни жуткий подвал с вонючей канализацией, ни колодец Моцарта, ни драку за углом школы и трех амбалов с каменными лицами, избивающими лучшего друга… ни страшные голоса… их, несомненно, привел Шкет… видимо, они все же искали его, рыскали по дворам и спрашивали у местной шпаны, где найти мальчишку, что бросился защищать слабоумного увальня.

Про подвал они не в курсе. Звуки шагов, раздававшихся будто совсем рядом — было просто эхом. Если бы знали, уже повырывали бы все двери, в этом Витя не сомневался.

Что-то пробежало по спине под курткой — сверху вниз. Он дернулся и чуть не закричал. Запустив руку под рубашку, Витя готов был сорвать с себя одежду, коснись пальцы чего-нибудь мягкого и пушистого… но это была всего лишь безобидная капелька пота.

Облегченно вздохнув, он вытер испарину со лба и понял, что очень хочет пить. Во рту пересохло. Он не мог собраться, сконцентрироваться на происходящем, мысли перескакивали с одной на другую, рисуя жуткие картины.

Наверняка, сейчас кто-то из бандитов стоит перед его квартирой и жмет, не переставая, на дребезжащий звонок. Дома никого нет. Тетя Оля тоже на работе. Вряд ли, конечно, они станут ломать дверь. Это слишком опасно. Но если он им действительно нужен, парни будут караулить его до конца.

А это значит…

…Вечером, когда придет мама… Она так или иначе столкнется с ними. С кем-то из них. Возможно, сразу со всеми тремя. И тогда… Витя похолодел. Ей грозит опасность. Перед глазами возникла картина драки и тройа оскаленных лиц за углом школы. Они не остановятся ни перед чем.

Когда бандиты сообразят и наведут справки, в какой больнице лежит Шершень, придут и к нему. Вряд ли его друга кто-то охраняет. А что могут сделать молодые сестрички в палате?

Витя представил, как эти парни молча пытают Влада, беспомощно лежащего на больничной кровати с подключенным аппаратом искусственного дыхания… перекрывают подачу кислорода и лицо Шершня поначалу спокойное, безмятежное, начнет синеть, губы дрожат, руки вздрагивают, начинают метаться по кровати, и потом он весь бьётся в конвульсиях…

Вите стало жутко.

Маме можно позвонить по дороге из автомата, предупредить… Но о чем?

«Мама, на меня напали, а Шершень в реанимации… бандиты стоят возле дверей нашей квартиры, поэтому переночуй где-нибудь…»

На затылке зашевелились волосы от страха.

Он должен опередить бандитов, найти Шершня первым. Его друг знает, что делать, в этом Витя был почему-то уверен.

Прислушавшись к звенящей вокруг тишине, он протянул руку, нащупал выключатель. Желтоватый тусклый свет вырвал его из темноты. Стал чуть веселее.

Нужно решаться.

Витя оглянулся. Мама наверняка уже сдала магнитофон. Комиссионка находилась в торце прачечного комбината. Витя любил туда ездить и глазеть на прилавки — отечественные и импортные телевизоры, магнитофоны, калькуляторы и прочую технику. И даже… последний раз, когда он был в магазине под вывеской «МОСКОМИССИОНТОРГ», на витрине красовался персональный компьютер «Агат-7» по цене 3900 рублей. За такую сумму можно было купить подержанную машину. Но компьютер… это было что-то из области фантастики! Днем его включали и ставили интересную игру, в которой космический корабль лазерными лучами сбивал наседающих пришельцев. Витя часами мог стоять и наблюдать за этим действом.

На стене каморки он заметил холщовый карман зеленого цвета. Из него торчало горлышко армейской фляги.

«У отца была похожая», — подумал он.

Витя потянул за цепочку на крышке, достал флягу и встряхнул перед носом. Она оказалась почти полной. Открутив крышку, принюхался. Похоже на чай.

Витя улыбнулся.

Какой же Шершень молодец. Даже питье предусмотрел. Чуть кисловатый и терпкий шиповниковый настой — как раз то, что сейчас было нужно.

Он сделал несколько глотков, завинтил крышку и подумав, сунул флягу в портфель. Пригодится.

Затем вновь прислушался. Кажется, мимо подъезда проехала машина и опять все стихло.

Он медленно отодвинул засов, тяжелый и мощный, будто предусмотренный как раз для таких случаев, оглянулся напоследок и выключил свет.

Дверь… — подумал он. Дверь в изголовье топчана. Что за ней?

Он хотел было проверить, но потом решил, что времени нет. В следующий раз.

Маленькими шажками, двигаясь в полной темноте, лишь слегка подсвечиваемой серыми тенями из слуховых окошек, Витя поднялся наверх. Каждый раз, когда до его слуха долетали обрывки фраз или стук шагов, он замирал, ощущая, как под курткой глухо вздрагивает сердце. Ему казалось, что бьется оно на весь подъезд и жалел, что так и не попробовал методику остановки сердца по методу индийских йогов. Он видел это в «Клубе путешественников» Юрия Сенкевича, где совершенно черные люди, с торчащими наружу ребрами, благодаря концентрации и особому дыханию научились замедлять биение, а особо продвинутые — даже останавливать сердце на несколько минут. Сейчас бы ему ох как пригодилось такое умение.

Витя поднялся к двери, ведущей из подвала на улицу и замер, прислушиваясь. Одним глазом он прильнул к маленькой щелке.

Если кто-то из бандитов караулит на улице, ему придется бежать. Возможно, в потасовке они не слишком запомнили, как он выглядит.

Витя открыл дверь, схватил портфель под мышку и быстрым шагом направился по дорожке, ведущей наискось через двор. За детской площадкой, состоящей из скрипучих качелей и странной песочницы, дорожка ныряла вниз, к серому зданию исследовательского института. Добравшись туда, можно было считать себя в безопасности. Пробежав сотню метров вдоль забора института, можно было сесть на автобус, идущий в центр, либо же направиться прямиком к станции метро.

Сквозь узкую щелку он не заметил ничего подозрительного. У песочницы, видимо что-то поправляя, молодая мама по пояс влезла в детскую коляску. Пара любопытных ворон, периодически взмахивая крыльями, прогуливались вдоль тротуара, поглядывая прямо на дверь, за которой он скрывался. Черные бусинки их глаз выглядели мерзко и отвратительно. Будь у него рогатка…

Сейчас!

Ноги понесли его вперед. Начав быстрым шагом, подстегиваемый адреналином, бьющим через край, Витя незаметно перешел на странное подпрыгивание — помесь бега и шага.

— Эй! — окрик раздался, когда он почти наполовину одолел тропинку через двор. — Погоди-ка, парень.

Не оглядываясь, Витя ускорил движение.

— Не бойся, я просто спросить хочу, не знаешь где… эй, ты, стой!

Витя бросился вперед.

План провалился.

Он ринулся к сетчатому забору института, перебросил портфель, с разбегу прыгнул на ограждение, поставив упором правую руку вниз, солнышком перелетел через сетку и приземлился на ноги. Никогда раньше не получался у него этот трюк, особо ценимый в среде хулиганов.

Витя схватил портфель и обернулся.

Один из тех, кто держал Шершня, находился метрах в пяти — это был долговязый с жуткой татуировкой на руке. Его перекошенное лицо не сулило ничего хорошего.

На мгновение Витя застыл.

Он увидел, как из его подъезда вышел здоровяк со шрамом на щеке и заметив долговязого, тоже ринулся в погоню.

Витя ждал. Долговязый подбежал к забору и без раздумий начал перелазить, хватая растопыренными пальцами неподатливую сетку.

— Стой, сопля! — хрипел он. — Мы все равно тебя поймаем!

Витя услышал шорох чуть левее — там в углу под навесом хранился хозяйственный инвентарь, доски, трубы…

Мгновение спустя, когда долговязый взгромоздился на шатающийся забор, Витя ринулся к белой невзрачной двери, почти незаметной из-за угла навеса.

Второй бугай добрался до забора, когда долговязый наконец сумел перекинуть ногу. Еще мгновение и он окажется на этой стороне.

— Фас! — крикнул Витя. — Черныш, фас!

Шорох, который до этого был едва слышным, внезапно перерос в яростный скребущий звук. Витя юркнул по ступенькам к двери черного хода. Краем глаза он заметил, как с левой стороны навеса показалось огромная оскаленная морда с подпалиной. Долговязый уже перелез забор и в этот момент он увидел рвущегося к нему пса.

— Шухер! — заорал здоровяк. — Назад!

Но было поздно.

Витя захлопнул дверь и бросился бежать по длинному темному коридору института.

Здесь работала технологом мама одноклассника Пети Кривошеева. Иногда Петя приглашал его за компанию поиграть в настольный теннис на третьем этаже института. Витя редко отказывался — во-первых, его манил сам институт — своим внушительным и грозным видом, а во-вторых, где еще можно было найти настольный теннис поблизости?

Черныш был суровым беспородным псом, охраняющим хозяйственный двор института. Никто и никогда из близлежащих дворов не испытывал терпения пса — себе дороже. Впрочем, днем он не высовывался и догадаться о его существовании было невозможно. Бедолага, который хотел унести что-нибудь со двора, слишком поздно понимал, что нарушать закон не только плохо, но и больно.

Позади раздался полный боли возглас.

— Так тебе и надо! — прошептал Витя. Руки его мелко дрожали, из поцарапанной о забор ладони стекала тонкая струйка крови.

Витя облизнул рану, остановился у железного шкафа, набитого макулатурой, оторвал кусочек газеты и приложил к руке.

— До свадьбы заживет!

Оставалась небольшая проблема — выйти из института. В отсутствии Пети он мог вызвать подозрение у вахтера. По крайней мере один из них, пожилой мужчина с выпученными глазами и круглой бородавкой на носу — был крайне злобным. Порой даже с Петей он не пускал их внутрь поиграть в теннис, пока за ними не спускалась мама товарища.

Витя выскользнул из полуподвального коридора, оглянулся. Позади было тихо. Он попытался увидеть, кто сидит на вахте, но не смог.

Придется действовать по обстоятельствам.

Витя сделал пару вдохов, чтобы успокоить дыхание и шагнул вперёд.

Бородавочник копался в журнале — Витя заметил седой хохолок.

Проскочить, пока он не видит?

— Эй… мальчик… ты что тут делаешь⁈ — строгий окрик пригвоздил его к полу.

В отчаянии Витя взглянул на доску почета, увидел фотографию мамы Кривошеева. Она улыбалась и даже вроде бы подмигивала.

— Я… — промямлил Витя. — Там бандиты, — вдруг сказал он убежденно и выставил вперед ладонь, предварительно оторвав бумажку от раны. Запекшаяся царапина вновь открылась и кровь заструилась по руке.

Кустистые брови бородавочника поползли вверх.

— Они… они меня чуть не убили! — выпалил Витя. — Трое бандитов. Черныш их остановил! — Витя застонал. После прыжка через забор у него и вправду болели руки, особенно та, которая послужила опорой — она будто бы немного онемела.

Упоминание Черныша и кровь на руке заставили бородавочника врасплох. Он хотел выгнать нарушителя, но как теперь выгнать истекающего кровью пацана, который оповестил о возможном преступлении?

Бородавочник вышел из своей будки, прислушался и до него донесся отчетливый лай Черныша.

— Сиди здесь, я сейчас посмотрю, что там, — строго сказал вахтер и быстрым шагом направился по коридору.

Витя уселся на стул. Но ждать, разумеется, не собирался. Как только вахтер исчез из поля зрения, он придвинул к себе толстый телефонный справочник, лежащий на стекле рядом с роговыми очками, нашел в алфавитном указателе детские больницы, отыскал нужный район, запомнил адрес и быстрым шагом вышел из института.

Ему показалось, что с момента как он покинул подвал, прошли уже сутки, хотя на самом деле — минут двадцать, не больше.

Он добежал до трамвайной остановки, юркнул в подошедшую тройку и прошел в самый конец, чтобы видеть удаляющийся институт с гигантской параболической антенной на крыше.

Петя как-то говорил, что его мама ищет инопланетян и проектирует какие-то секретные устройства для этого.

Никто не помчался за трамваем, но он отнюдь не почувствовал себя лучше. Даже наоборот.

Через пять остановок в левом по ходу движения окошке показались большие запыленные окна прачечного комбината. Ему показалось, то в одном из них он увидел маму, задумчиво сидящую за письменным столом. Витя инстинктивно дернулся к выходу.

— Остановка «Прачечный комбинат», — произнесла вагоновожатая по громкоговорителю.

Ему стоило огромного труда удержать себя на месте, глядя как с шумом закрываются двери, отрезая путь к отступлению.

Запустив руку в карман, он нащупал двадцать пять рублей, которые взял из деревянного ящичка в подвале перед выходом. Меньшего достоинства купюр там не было. Витя поклялся положить деньги на место, если они ему не понадобятся, но отправляться в дальнюю поездку с пятьюдесятью копейками в кармане он счел слишком рискованным делом.

А еще под коробкой с деньгами он обнаружил странный предмет черного цвета с серебристым ободком. Штука была в кожаном, довольно потертом чехле. Увесистый и ладно сделанный предмет напоминал… фонарик? Нет, это точно был не фонарик. Когда Витя взял чехол в руки, предмет выскользнул оттуда словно скользкое мыло. У него душа ушла в пятки, хорошо, что падение смягчилось множеством тряпок, тетрадей и проводов, находящихся в ящике. Круглая кнопка на предмете внизу не отзывалась на нажатие, также, как и кнопки по бокам. Вероятно, какой-то импортный вольтметр…

— Надо будет спросить у Шершня, что это за штука такая… — пробормотал он, глядя как вошедшие пассажиры опускают монетки по три копейки в щель автомата и откручивают себе билеты.

Трамвай проехал остановку «Пруды», за ними следовала «Школа милиции». Двери открылись и в вагон зашла шумная компания молодых курсантов-милиционеров — оживленные и веселые, они наперебой обсуждали предстоящий финал чемпионата СССР по футболу.

— Корней, ты слышал, кого Садырин хочет поставить на место крайнего…

— Морозов сделал ему команду, он на все готовенькое пришел!

— Сам ты на готовенькое! Зенит — чемпион!

Витя краем уха слушал их разноголосую и очень эмоциональную речь. Довольные, веселые ребята, а главное — все они в безопасности и даже понятия не имеют, что рядом…

Он замер.

В переднюю дверь трамвая медленно поднялся взлохмаченный человек в измятом плаще. Несмотря на довольно прохладную погоду, шапки или шляпы на нем не было. Вите редко доводилось видеть таких людей — разве что возле вино-водочных магазинов, да и то… Выглядел он как бомж в Америке, которых нередко показывали по телевизору, обличая западный образ жизни и трудности простых людей.

Бормоча извинения, человек потеснил спорящих милиционеров, протиснулся между ними и когда оказался в центре вагона, поднял голову.

Взгляд его уперся в Витю. Трамвай закрыл двери и, покачиваясь, начал разгоняться.

Мальчик почувствовал мерзкий холодок между лопаток.

Сначала он даже не понял, кто стоит перед ним, но, когда, наконец, до него дошло, ему стало еще хуже. Витя попытался отвести взгляд, но не смог.

Это был почтальон, Николай Степанович. Вчера его лицо Витя заметил сквозь запотевшее окошко милицейского уазика.

Минута, в течение которой они смотрели друг на друга, показалась Вите вечностью.

Затем Николай Степанович шагнул вперед, едва не упал на повороте, но один из милиционеров поддержал мужчину за локоть и даже спросил:

— Вы хорошо себя чувствуете?

Николай Степанович сконфузился.

— Простите, оступился.

— Ничего страшного, здесь тройку всегда здорово мотает, лучше держитесь!

Почтальон кивнул, выудил из кармана три копейки, оторвал талончик и подошел к замершему от ужаса Вите.

— Привет, — сказал он хриплым простуженным голосом. В его голосе отчетливо слышались нотки извинения и крайнего смущения. — Я… это… — Он кивнул и пожал плечами.

— Здравствуйте, — тихо сказал Витя.

«Выбежать на следующей⁈ — лихорадочно соображал мозг. — Но тогда до больницы слишком далеко и есть вероятность, что бандиты идут следом, выслеживая его на такси».

— Ты… не бойся, — сказал почтальон… — Я ничего не делал… меня отпустили вот… просто шел там рядом, помог тете… Ольге Викторовне и вот…

Витя кивнул, посмотрел на Николая Степановича, в глазах которого стояли слезы и вдруг ему стало ужасно жалко этого маленького застенчивого человека. Тетя Оля его отвергла, это уже ни для кого не было секретом, и вот… еще и арестовали, да не просто так, а по жуткому подозрению…

Витя подался вперед и… решился.

Ему нужна была помощь взрослого, иначе… он не знал, что делать.

— Николай Степанович…

Почтальон поднял глаза. Одна лямка его пустой сумки упала, вторая еле-еле держалась на хлипком плече.

— За мной гонятся бандиты. Они избили моего друга… Шершня… вы знаете Влада… он сейчас в больнице, в реанимации. Я… я не знаю, что мне делать… они придут к нему и будут пытать, потому что хотят что-то получить от него… — Витя вытер тыльной стороной ладони набежавшую слезу. — Я должен предупредить его, помочь! — Он посмотрел на поредевшую стайку курсантов, продолжающих спорить о чемпионате. — Но ведь меня даже не пустят в больницу!

Николай Степанович поправил сумку. Витя подумал, что сейчас он обернется и крикнет милиционерам:

— Ребята, вместо того, чтобы обсуждать футбол, помогите лучше мальчику и его другу! За ними гонятся бандиты!

Но вместо этого, он положил Вите руку на плечо, наклонился и прошептал:

— Несколько дней назад я видел, как утром за Владом шли какие-то парни. Я не придал этому значение, хотя они показались мне странными, нездешними. Вчера вечером один из них стоял под деревьями в роще. Я видел его там. Такой высокий, дылда.

Изумленный Витя кивнул.

— Да! У него еще на руке эта… как у зеков… татуировка с черепом!

— Татуировка? С черепом? Это не зеки… — Николай Степанович покачал головой. — Это куда опаснее… Когда это случилось? Когда увезли Влада? — быстро спросил он.

— Сегодня! Они пришли ко мне домой, Шкет… — Витя осекся, — мой одноклассник показал, где я живу.

— А ты тут причем? — почтальон оглянулся, но никто на них не смотрел.

Трамвай обогнул небольшой рынок, на следующей остановке нужно было выходить.

— Я застал драку и помешал им… потом приехала скорая и милиция… Влада увезли. Он был весь в крови и потерял сознание. А меня допрашивали. Но я их никогда не видел раньше. Так и сказал. А сегодня, когда они за мной погнались, я убежал через институт, там есть черный ход… но Черныш схватил одного… — Витя с тревогой глянул на трамвайную колею. — Скорее всего, они тоже направляются в больницу.

— Черныш… — Николай Степанович чуть заметно улыбнулся. — Если он схватит, то вряд ли просто так отпустит. — Почтальон спохватился. — Иногда я заменяю Веру Никитичну на двадцатом участке — это где больница и ношу туда почту. Кажется, я знаю, как пройти к Владу. Идем! — Они выскочили из открывшейся двери и направились быстрым шагом по дорожке, покрытой густым ковром осенних листьев.

Неприметный автомобиль с затемненными стеклами остановился на остановке. Из него вышел человек в темном плаще, подошел к киоску «Союзпечать», попросил газету «Советский спорт», расплатился и сел обратно в машину. Некоторое время машина стояла на месте, потом резко тронулась с места и через минуту никто бы и не вспомнил о ее существовании.

Глава 28

— Быстрей, быстрей, Николай Степаныч, — Витя подгонял почтальона, постоянно его опережая и с мольбой поглядывая на семенящую позади фигуру в темном мешковатом и измятом пальто.

Мужчина торопился, но после бессонной ночи и длительного допроса в милиции, ноги отказывались ему повиноваться. Порой он оступался или делал случайные нелепые движения и со стороны могло показаться, что прямо с утра мужчина навеселе.

Впрочем, редкие прохожие не находили ничего особенного в шестикласснике с портфелем в руках и мужчине в темном плаще с вместительной сумкой, болтающейся у него на плече, и спешили по своим делам: большинство — на трамвайную остановку.

К многопрофильной больнице поднималась длинная лестница из красного булыжника. С обеих сторон под сгорбленными фонарями стояли угловатые лавочки — в основном пустые, холодные и одинокие. Несколько важных ворон расхаживали по ним, высматривая в мусорных ящиках что-нибудь интересное.

— Я уверен, что в детскую его не повезут, сюда ближе в три раза, — Николай Степанович смахнул выступившие капельки пота со лба. — Да и врачи тут опытнее. Лет десять назад среди ночи я проснулся от жуткой боли в животе, подумал, что отравился и если бы не хирурги этой самой больницы, вряд ли бы шагал сейчас рядом с тобой. Острый аппендицит.

— Будем надеяться, — Витя поежился.

— За что они его избили все-таки? — запыхавшись на подъёме спросил Николай Степанович.

— Честно говоря, не знаю… — Витя перекинул довольно тяжелый портфель, набитый учебниками из руки в руку, потом что-то вспомнил, расстегнул замок и вытащил флягу, обтянутую довольно непрезентабельным брезентом. — Будете? Это шиповниковый чай. Шершень сам сделал.

Николай Степанович остановился. Минутка отдыха ему явно не помешала бы. И хотя фляга выглядела не очень, он протянул руку и сделал пару глотков.

— Какая вкуснятина!

— То-то же.

Витя отпил немного и закрутил флягу крышкой на цепочке.

— Я слышал, что они говорили про какие-то деньги, якобы… он должен им платить за что-то. То ли по рублю в день… то ли больше, я точно не расслышал. Может и по рублю.

Николай Степанович присвистнул.

— Это же тридцать рублей в месяц. Откуда у десятиклассника такие деньги? У меня зарплата… — тут он осекся, но решив, что терять уже особо нечего, продолжил грустным голосом: — семьдесят рублей. Иногда выходит восемьдесят, но это нужно брать еще участок, а у меня спина не очень… да и вообще…

Витя понимающе кивнул, чем немного подбодрил почтальона.

— У меня мама сто пятьдесят зарабатывает. Зато вы везде гуляете, все видите… я бы тоже так хотел. Чем сидеть все время в прачечной. Там еще и воняет постоянно химикатами, порошками, гладильными машинами…

Николай Степанович кивнул.

— Зато тетя Оля хорошо получает, — сказал Витя. — Я слышал, как они с мамой на кухне разговаривали. Выходит рублей двести пятьдесят, а еще какие-то шабашки и левак. Что такое шабашки, а? Может и вам…

— Идем, идем быстрее! — заторопился почтальон.

Витя понял, что сгоряча сморозил глупость и, сконфузившись, ускорил шаг. В лестнице кое-где отсутствовали булыжники и нужно было внимательно смотреть под ноги, чтобы не оступиться и не расквасить нос.

Периодически Витя оглядывался, высматривая на спуске подозрительные лица, но парк, раскинувшийся перед больницей в этот час, был немноголюден.

— Если его здесь нет, — вдруг сказал Николай Степанович, — значит, поедем в шестую детскую, а потом — в Склиф. Если травма серьезная, повезут в Склиф, конечно.

— А почему вы сказали, что эта татуировка… в общем, череп на руке — еще хуже, чем тюремная?

Николай Степанович посмотрел на Витю и лицо его сразу стало озабоченным, напряженным.

— Не хуже. Опаснее. Я не знаю, что ты в точности увидел на руке этого бандита, но если рисунок и впрямь представляет собой череп с ожерельем из лезвий, как ты говоришь, то это означает причастность к культу некромантов. Они обращаются к душам умерших, чтобы узнать будущее. И не только узнать, они верят, что с помощью особых ритуалов можно это будущее изменить, в своих, разумеется, корыстных целях. Естественно, эти секты строжайше запрещены у нас в стране и я, честно говоря, сомневаюсь, что ты мог такое видеть. В любом случае, в большинстве случаев подобными вещами занимаются психически нездоровые люди, фанатики.

Витя вспомнил жуткие глаза долговязого и ему стало не по себе.

— Они могут узнать будущее? — тихо спросил он.

— Они думают, что могут. На самом деле, конечно же, нет. Как можно узнать будущее? Или, тем более, изменить. Это невозможно. Но ритуалы, которые они используют, и вся внешняя атрибутика культа воздействуют на подсознательный уровень, ты поневоле начинаешь им верить.

— А если я… — начал Витя, но оборвал предложение на полуслове. Они вышли на небольшую площадку с засохшими прутиками, которые еще месяц назад были пышными цветами — впереди виднелся парадный вход больницы, возле которого прохаживались посетители и больные, отличающиеся спортивной формой одежды. Если бы рядом находился стадион, можно было подумать, что вот-вот начнется какое-то соревнование. Справа в торце здания стояли две машины скорой помощи, на крыше одной из них полыхал голубой проблесковый маячок.

— Номер машины случайно не запомнил? — спросил Николай Степанович, кивнув на скорую.

Витя покачал головой.

— Не до того было. Там… там такое было, если бы вы только видел, как они его…

— Представляю. Года два назад одного нашего почтальона сильно избили, он разносил инвалидам… отбили почки и легкие, теперь человек — сам инвалид. Ублюдков так и не нашли, хотя по приметам такие же вот как эти твои, — полные отморозки. Ладно, идем.

Они вошли в большой светлый холл. Люди в белых халатах сновали по длинному коридору, заглядывали в зал, что-то спрашивали у вахтера, некоторые отдавали бумаги в регистратуру и снова уходили. Тут же стояли многочисленные посетители с сумками, наполненными фруктами, котлетами, яблоками и домашней пищей.

Николай Степанович подошел к окошку регистратуры, дождался своей очереди и спросил:

— Здравствуйте. Сегодня вам мальчика привезли, десятый класс… Драка… мы хотели бы его проведать.

Витя встал рядом и кивнул.

— Шершень… Ой! — Витя вдруг с ужасом подумал, что не знает фамилии друга, но потом вспомнил лицо трудовика и выпалил: — Прокофьев. Владислав Прокофьев.

Женщина в окошке подумала секунду и покачала головой.

— Да, поступил такой. Но к нему нельзя.

— Никак? — в отчаянии спросил Витя.

— Мальчика привезли без сознания, — она взглянула на часы. — Уже должно была завершиться операция. — Она посмотрела на Витю и на мужчину. — А вы кто ему будете?

— Школьный друг. А это… — Витя поднял голову и посмотрел на Николая Степановича, — это наш почтальон.

— Понятно, — ответила женщина. — Если вы не родственники, вас никто не пустит. Таковы правила посещения. Только что приходили ребята, тоже спрашивали. Поймите, мы не можем пускать каждого в больницу, иначе начнется столпотворение… — Она закончила на повышенных тонах, но Витя уже не слышал ее голоса.

Остолбенев, он пару мгновений хватал ртом воздух, будто у него начинался приступ астмы.

— Товарищи, не толпитесь перед окошком, отойдите в сторонку, вы мешаете другим посетителям! — женщина раздраженно встряхнула головой.

Витя повернулся, но никакой очереди не обнаружил. Маленький старичок с авоськой дефицитных мандаринов рассматривал нарисованный от руки плакат, посвященный профилактике гриппа. На рисунке малыш, почему-то с красной кожей обливал себя из тазика голубой водой и при этом широко улыбался, хотя правильнее было бы сказать — скалился. Во рту у него росло три зуба: два снизу и один сверху. По углам плаката художник поместил с десяток черных клубочков на тонких ножках-ниточках. Размахивая такими же тонкими ручками, вращая широко распахнутыми испуганными глазами, эти довольно милые клубочки, символизирующие вирус гриппа, шарахались от воды в разные стороны и судя по всему, были очень недовольны процедурой.

Витя встряхнул головой, пытаясь справиться с подступающей паникой. Он схватил Николая Степановича за рукав и потянул в сторону. Тот и сам, казалось, был шокирован услышанным.

— Это они! Они! — зашептал Витя. — Как они смогли приехать так быстро⁈

Николай Степанович, казалось, не слышал его, о чем-то сосредоточено размышляя.

— Ну же! Николай Степаныч! — с отчаянием вскрикнул Витя и старичок с мандаринами невольно обернулся.

— Идем! Я, скорее всего, потеряю работу, но, как говорится, зато совесть будет чиста, — сказал почтальон, на ходу расстегивая свою большую дерматиновую сумку. Он быстро зашагал в сторону вахтера.

Женщина в будке за стеклом читала журнал «Огонек». «Доллар, слова и дела» — гласило название статьи, которое успел прочитать Витя.

— У меня срочная телеграмма для главврача, — Николай Степанович распахнул сумку, достал оттуда белый бумажный прямоугольник и махнул им перед стеклом. — Из горкома.

Вахтерша при слове «горком» чуть привстала и почтительно отодвинулась.

— Конечно, конечно, — она явно узнала Николая Степановича, — проходите. Вы же знаете, где кабинет Дмитрия Федоровича — второй этаж и нале…

— Да, конечно знаю, спасибо. Идем, — строго сказал он Вите.

— А…

— Это со мной, — повернулся он к вахтерше.

— Да, пожалуйста, — согласилась она.

Они быстро прошли мимо женщины и устремились налево в темный коридор.

Огромная больница эхом разносила звуки их шагов. На голых стенах изредка попадались плакаты, посвященные, преимущественно, здоровому образу жизни, а также роли в этом процессе партии и правительства СССР.

Витя едва поспевал за мужчиной. Ему казалось, что вахтерша вот-вот догадается об их истинных намерениях и, в лучшем случае, бросится в погоню — в худшем же, — вызовет милицию и тогда будет грандиозный скандал, школьный педсовет с обличением, неминуемая детская комната милиции и выговор маме. Ему стало плохо только от одной мысли об этом.

— Вы знаете, куда нам идти? — спросил, запыхавшись Витя. Они петляли по бесконечным коридорам, и он совсем потерялся в этом гигантском здании.

Николай Степанович кивнул.

— Я был здесь два раза по работе, и знаю, что сейчас мы в административном крыле. Он отделен от хирургии и реанимации переходом на третьем этаже. Туда мы сейчас и направляемся.

И действительно, Витя не видел здесь больных, озабоченных медсестер, снующих врачей — иногда лишь из кабинетов выходили взрослые в обычной одежде и, глянув на них, шли по своим делам.

— Здесь! — Николай Степанович показал на лестницу.

Они быстро поднялись на третий этаж и повернули направо. Перед ними простирался длинный светлый коридор, похожий на те, что часто показывают в фантастических фильмах. Его центральная часть оказалась застеклена и из нее открывался вид на обе стороны больничного здания.

— Смотрите! — шепотом сказал Витя, указывая на большие окна стерильных помещений с огромными голубоватыми лампами.

— Операционная, — Николай Степанович всмотрелся в застывших над хирургическим столом мужчин и женщина в белых халатах, колпаках и марлевые повязках. — Может быть, твой друг сейчас там.

Витя не смог себя заставить снова повернуть голову в том направлении. Это было слишком жутко.

— Вы не видите? — дрожа спросил он. — Это не он там?

— Лица не видно за шторкой. Не вижу… Идем быстрее!

— А что мы будем делать, когда найдем его? — вдруг спросил Витя и понял, что о самом главном он не подумал.

— Молодые люди… извините, а вы куда направляетесь? — вдруг раздался мужской голос позади. — Туда посторонним вход воспрещен.

Витя медленно повернулся и увидел мужчину в белом хирургическом облачении, похожем на ангельское одеяние. Он появился словно бы ниоткуда и теперь стоял в двух шагах позади.

— Срочная телеграмма начальнику хирургического отделения, — сказал дрогнувшим голосом Николай Степанович. Вид врача в полном облачении выбил его из колеи. Он полез в сумку, и Витя успел заметить, как сильно дрожат руки почтальона.

— Э-э… — сказал мужчина бархатным тембром и слегка улыбнулся. — Вообще-то — я начальник хирургического отделения. Андрианов Сергей Александрович.

— Вам… и есть телеграмма… — Николай Степанович продолжал рыться в безразмерной сумке, а Витя спинным мозгом чувствовал приближающийся провал — ужасающий и неизбежный.

От стыда и страха он не знал куда смотреть. Взгляд его поневоле возвращался к окнам, где над столом, освещенным яркими лампами, склонились люди в белых халатах.

— Скажите, — вдруг выпалил он, — сегодня вам мальчика привозили? Десятиклассника после драки.

Доктор посмотрел на Витю удивленным взглядом.

— Прокопьев что ли? Из пятой палаты?

— Да, Шершень! Ой… Влад Прокопьев…

— Полтора часа назад закончена операция. Состояние средней тяжести, но он здоровяк. Если не считать перелома ключицы, остальное, в принципе, в норме… лицо конечно, пришлось зашить, но ничего, зарастет. Шрамы украшают мужчину… — Он вдруг спохватился, глаза его чуть расширились. — А вы, собственно…

Николай Степанович наконец выудил из сумки белый прямоугольник с надписью «Правительственная телеграмма» и всучил его нахмурившемуся доктору.

— Срочно подтвердите участие съезде телефонограммой горком Соловьеву, — прочитал врач.

— Что это? Это мне?

— Вам, — подтвердил почтальон. — Сказали доставить срочно в руки.

— Черти что… работать не дают! — Доктор развернулся и не сказав больше ни слова, быстрым шагом отправился назад по коридору.

Они дождались, пока он скроется из виду и чуть ли не бегом ринулись вперед. Нельзя было терять ни минуты.

Миновав развилку коридоров, они притормозили. С левой стороны в освещенном лампами дневного света помещении располагались три лифта — два обычных и один грузовой с большими дверями и круглыми окошками, похожими на иллюминаторы на подводных лодках.

Еще левее, за дверью с мутным стеклом, над которой висел красный короб с надписью «Пожарный выход» находилась лестница.

Внизу послышался топот ног, за ним раздался отдаленный женский голос:

— Куда вы, молодой человек⁈ Стойте! Туда нельзя!

— Бежим, бежим! — вскрикнул Витя. — Они уже здесь!

Николай Степанович остановился, посмотрел на мальчика и покачал головой.

— Иди, спасай Шершня. Я попробую их задержать хоть немного. Поспеши, сам понимаешь, надолго меня не хватит. — Он нажал кнопку грузового лифта, открыл двери пожарного выхода и шагнул вниз.

Витя метнулся было за ним, но дверь на мощной пружине захлопнулась перед носом, голоса внизу стали слышны еще отчетливее. Грузовой лифт поднялся на этаж, огромный зев с треском распахнулся и застыл в ожидании пассажиров.

— Пятая, пятая, — шепча под нос номер палаты, Витя ринулся по коридору, на ходу налетел на кадку с фикусом и опрокинул ее на пол. Фикус упал как поверженный солдат — с глухим шелестящим звуком. Горшок лопнул на две части, обнажив коричневатый плотно спрессованный ком земли, повторяющий форму кадки. Ком был пронизан белесыми корешками, тонкими, как слепые черви. Вите показалось, что, оказавшись на свободе, вся эта масса стала шевелиться и двигаться, пытаясь дотронуться до его ноги.

Он отпрянул и побежал вперёд, прижимая к себе портфель и постоянно оглядываясь.

Шум позади то нарастал, то затихал. Женские крики чередовались с ожесточенной борьбой и звонкими, похожими на пощечины ударами. С таким звуком мама отбивала мясо, когда его удавалось купить, чтобы потом оно было мягким и нормально жевалось. С оглушительным звоном что-то упало на пол, раздался мужской крик, полный боли и Витя съежился.

«Палата № 4», — прочитал он. Впереди был холл, сбоку от него располагался стол с открытым журналом, холодильник и вешалка с двумя висящими белыми халатами. Два дивана возле окон стояли друг напротив друга, между ними — журнальный столик, на котором застыла неоконченная шахматная партия и пара газет с кроссвордами.

Он пересек холл. Скорее всего, за столом с журналом сидит медсестра, которая следит за порядком и процедурами, — подумал он.

Из-за прикрытой двери позади стола раздавались лязгающие звуки металла о металл, от которых у любого нормального человека свело бы судорогой не только внутренности. Здоровенная мозаика с изображением моря и плывущего по нему кораблика с белым парусом на противоположной от двери стене навевала грусть и тоску.

Мысленно попрощавшись с корабликом, Витя прошмыгнул мимо поста и только теперь понял, что его смущало все это время, — начиная с момента, когда он разбил горшок с фикусом.

Кашель.

Кто-то надсадно кашлял на весь коридор, будто собирался выхаркать и легкие и все внутренности в придачу.

«Палата № 5» — прочитал он на очередной двери. Оценивать обстановку не было времени. С минуты на минуту могли появиться врачи и тогда все пропало.

Внутренности сжались — заходить в палату к незнакомым людям было очень страшно — как успеть разглядеть в ней Шершня, если палата большая, пока его с треском не выпроводили? На него пахнул ярко выраженный сильный больничный, к которому здесь примешивался какой-то мерзкий сладковатый оттенок. Желудок пару раз дернулся, и он подумал, что его сейчас вырвет.

На удивление, это была довольно уютная двухместная палата с очень высоким потолком и желтоватыми шторами на окнах. Справа, под репродукцией картины Васнецова «Три богатыря» на железной койке лежал старик ногами к двери и читал газету «Советский спорт».

Очередной взрыв кашля сотряс палату, газета прыгнула в его руках и теперь стало ясно, откуда именно доносились эти ужасные звуки. Он увидел Витю, замершего с портфелем на входе.

Мужчина был настолько стар, что Витя поежился — он никогда не видел НАСТОЛЬКО старых людей. Длинные седые волосы обрамляли изможденное худое лицо. Глаза! Странно было видеть, но они будто светились каким-то озорным, дьявольским огоньком. Однако… было что-то еще, что-то жутковатое в этом старике и его кашле, в его облике… Витя не мог понять, что именно, но у него было ощущение, давящее, смутное, что он где-то видел, где-то встречал этого мужчину.

Как у него еще хватает сил кашлять, — подумал он, переводя взгляд на другую кровать.

Там, прикрытый одеялом до подбородка, лежал Шершень. Бледное лицо друга было молочно-белого, воскового цвета и походило на лицо мертвеца. Витя попятился, прижав портфель к груди. Ему показалось, что Шершень умер и никто даже не знает об этом. А старику, видимо, уже все равно, он сам одной ногой в могиле…

— Эй… погоди, — вдруг сказал мужчина, с трудом прекратив кашлять. — Стой.

Витя застыл, пытаясь проглотить внезапно образовавшийся в горле ком.

— Этот парень перед операцией… Он пришел в себя и говорил, что ты придешь.

Витя попытался что-то сказать, но не смог.

Внезапно Шершень пошевелил рукой. Старик повернул голову и посмотрел на парня.

— Ну вот. Просыпается. Все нормально. — Он говорил каким-то странным свистящим голосом, будто в горло была вставлена трубка.

— Нам… нам нужно идти, бежать отсюда. Там… там бандиты гонятся! Они уже на лестнице! — выпалил Витя.

Старик сделал попытку улыбнуться, хотя Вите было не до смеха. Морщины на лице пожилого пациента пришли в движение, лицо словно пластилиновая маска, начало меняться прямо на глазах.

— Успеете. Все успеете, — сказал он, взял стакан с какой-то мутной жидкостью со стола и сделал глоток. — Вот так будет лучше, — сказал он. В горле его мерзко забулькало, и Витя подумал, что он сейчас захлебнется, но ничего такого не произошло.

Шершень открыл глаза, повернул голову, увидел старика и застыл.

— К-кто вы? — тихо спросил он, обращаясь к мужчине. Витю он словно не замечал.

— Это неважно, — ответил старик. — Вряд ли ты меня знаешь.

Следующий вопрос заставил Витю оцепенеть.

— К-ка-акой сейчас год?

Старик снова улыбнулся. Впрочем, улыбкой это можно было назвать с очень большой натяжкой.

— А вот это правильной вопрос, — сказал он. — Тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый.

Шершень откинулся на подушку. С минуту он смотрел на потолок. По лицу его нельзя было определить, о чем он думает, но Витя, хорошо знавший друга, понял, что Шершень шокирован услышанным. Ресницы его дрожали, будто бы в палате дул сильный ветер.

— В-вы в этом у-уверены? — спросил Шершень не поворачиваясь.

Старик снова закашлялся. На этот раз так сильно, что, казалось, он никогда не остановится. Когда же ему это удалось, и он поднял взгляд, глаза его были влажными и мутными.

— Мне осталось жить три дня. Я в этом абсолютно уверен.

Наконец взгляд Шершня будто бы сфокусировался, стал осмысленным. Он приподнявшись на локте и увидел Витю.

Пару мгновений они смотрели друг на друга, потом Шершень спросил:

— Они зде-есь?

— Да, — сказал Витя. — Там… на лестнице… Николай Степаныч… сказал их задержит, но…

— П-понятно. — Шершень скривился от боли. — Помоги м-мне встать.

Витя подошел, Шершень откинул одеяло, с трудом опустил ноги в тапочки. Он был в больничной пижаме непонятного цвета.

— Давай руку… — Витя увидел забинтованную ключицу и поддерживающую ее шину, перекинутую через плечо. Лицо друга было испещрено швами, густо залитыми желто-коричневым составом, — скорее всего, йодом.

Они поднялись.

— В шкафу мои плащ и шапка, надень их, — сказал старик.

Витя посмотрела на Влада, тот нехотя кивнул.

Распахнув старый шкаф, Витя взял с вешалки длинный, почти до пят, прорезиненный плащ и спортивную шапочку с синей надписью «Динамо», накинул Шершню на плечи и натянул другу на голову шапку аж до самых бровей.

— Ну вот, теперь можете идти. На пожарную лестницу не суйтесь, там вас будут ждать. Слева служебный выход, лестница ведет до самого подвала. Спуститесь туда и поверните направо. Идите все время прямо, пока не упретесь в лифт. — Старик поморщился. — Это лифт больничного морга, где я скоро окажусь. Поднимитесь на нем и выйдите на западной окраине у самых ворот. Не бойтесь, они постоянно открыты. Там вас точно никто не будет искать. Ну а дальше… сами.

Шершень повернулся к старику и посмотрел на него ясными голубыми глазами.

— Спасибо вам, — сказал он.

— Дай мне вон тот шприц, — сказал старик и указал на стеклянный отвратительный цилиндр с длинной и толстой иглой.

Витя подошел к столу, с отвращением взял прибор и протянул старику. Тот медленно наполнил его из стакана, затем чуть нажал на клапан. На кончике иглы выступила капля мутной жидкости.

— Хорошо… хорошо-то как… А теперь идите. Проваливайте, — сказал старик и закашлялся снова. Он откинулся на подушку и накрылся одеялом с головой, оставив на подушке лишь едва заметную седую прядь.

— Идем, — прошептал Шершень, не в силах отвести от старика взгляд. — Время не ждет.

Глава 29

У тети Оли в ящике с инструментами нашлась запасная сердцевина. Виктор, получивший кое-какие навыки слесарничанья на зоне, вставил ее в замок, испытал, провернув ключ пару раз и удовлетворенно хмыкнул.

— Сколько примерно до этого… госпиталя? — Виктор не хотел говорить «психбольница», замечание и искреннее удивление тети Оли по поводу того, что он забыл об этом месте застало его врасплох. Он не решился расспрашивать ее подробно, спросил лишь, когда он был там последний раз.

Она снова посмотрела на него так, будто он с Луны свалился — хотя и сама была, мягко говоря, лишь бледным подобием прежней тети Оли — дородной, властной и решительной.

— Что же они там с тобой сделали? — покачала она головой, очевидно намекая на зону. — Впервые мы побывали там… в восемьдесят четвертом. Какой это был класс?

— Шестой, — угрюмо ответил Виктор.

— Да. Похоже на то. А последний раз мы были там, когда ты ходил… кажется, в девятый класс. Да, точно. Девятый. Потом не помню, что случилось. То ли доктора перевели, то ли ты сказал, что сам будешь ездить… в общем, как-то все закончилось. — Она развела руками. — Вообще я была против, если честно. Но твоя мама настояла и мне не удалось ее разубедить. По мне, так ты был самым нормальным мальчишкой во дворе. В отличие от тех же… — она посмотрела на новый замок: — … бандюганов, которые как были бездарными и никчемными, так и остались. Хотя сейчас такие как раз в почете, — она посмотрела на Шарова, будто на что-то намекая, но тот выдержал ее взгляд.

— Послушайте, — вдруг сказала она. — А это не вы случайно… — она выставила указательный палец вперед, словно то, на что она хотела указать, находилось прямо на старой дерматиновой обивке двери, вспоротой прямо в центре каким-то хулиганом. — … там, у Вити на календаре… — она встряхнула головой, и ее тонкие седые волосы в блеклом освещении подъезда взлетели и медленно опустились. Чем-то в этот момент она напомнила Виктору одуванчик, с которого вот-вот слетят последние невесомые зонтики.

Шаров встрепенулся, по лицу его пробежала тень и что-то еще… неуловимое, едва заметное, может быть — радость признания, гордость, мол — вот же, еще помнят, но тут же лицо его снова стало каменным.

— Вы, гражданка, с кем-то меня путаете, — сказал он довольно грубо. — Никогда ни на каком календаре я не был. Вам показалось.

Тетя Оля покачала головой.

— Простите… очень уж похожи. Правда давно это было… какого года календарь у тебя висел, а Витя? Ты все его рассматривал постоянно, да и мне не раз показывал.

— Уже и не помню… — он решил, что не стоит лишний раз нервировать Шарова. Эти воспоминания, судя по всему, были для него не из легких.

Со второго этажа лестничной клетки доносился рев забористого рэпа, слов было не разобрать — кроме разве что нецензурных, впрочем, других певец, судя по всему, не знал. Тут же в голове всплыл навязчивый речитатив «Черный папин танк»… — откуда взялась эта песня?

Он вспомнил, что на следующий день после того, как услышал ее, попытался найти исполнителя в интернете, но так и не смог. Потом решил, что, возможно, ее поет какой-то полуподпольный рэпер, песни которого пока не добрались до всемирной сети.

Шаров вопросительно взглянул на Виктора. Тот пожал плечами.

— Видимо, молодежь что-то отмечает.

От взрыва хохота в подъезде зазвенели стекла, а очередной басовый бит встряхнул перерытия и сорвал с потолка кусочек штукатурки, который медленно переворачиваясь спланировал на плечо майора. Тот посмотрел вверх, смахнул его с форменной куртки и покачал головой:

— Идем скорее. Пока кто-нибудь не вызвал наряд. Я бы не хотел, чтобы…

«…нас видели вместе», — Виктор закончил фразу за него.

— … короче идем.

Ночной город был пуст. Через десять минут они выехали на Минское шоссе и помчались вперед.

— Ты так и не показал, — сказал Шаров. — Не показал, как это работает.

— Черт! В следующий раз.

— Следующего раза может и не быть… — отозвался майор.

— Это почему вы так решили? Давайте вернемся…

— Нет. Настоящее важнее прошлого и будущего. Если ты этого еще не понял, скоро поймешь. У нас есть зацепка, давай попробуем узнать, кто пишет тебе эти сообщения. В конце концов, может быть, я впервые за долгое время спокойно усну. Без кошмаров, от которых просыпаешься среди ночи в холодном поту и боишься вздохнуть, потому что кто-то незримый стоит в темноте и смотрит на тебя. И… знаешь, что самое страшное?

— Что?

— Что ты знаешь. Знаешь, кто там стоит.

— Я не понимаю.

— Все ты понимаешь.

Виктор с тревогой взглянул на полицейского.

На самом деле, он очень хорошо понимал, о чем речь. Почти каждую ночь на зоне ему снился один и тот же сон, в котором он, услышав крик о помощи, вклинивается в толпу пьяных хулиганов, лупит руками и ногами без разбора, пытаясь дотянуться до главного, заводилы — в светлой джинсовой куртке и с татуировкой на шее, но движения его скованы и медлительны, словно драка происходит глубоко под водой. Он с трудом управляет своим телом, течение сносит его все дальше. Тонкие пальцы девушки тянутся к нему, он видит на запястье тонкую серебряную цепочку с маленькими буквами «ЛЕ», что означает «Лена Евстигнеева», — какой-то миллиметр разделяет их, но сила течения неумолима. Яркая вспышка перед глазами прожигает сетчатку, и он теряет девушку из виду.

Пространство прорезает крик: «Шухер!», толпа вокруг него рассыпается в стороны, словно воды Иордана перед Моисеем, и он оказывается посреди внезапно обмелевшего озера, отяжелевший, на негнущихся ногах — и видит перед собой распластанное тело в луже темно-алой крови.

Почему же сон такой явный? — успевает подумать Виктор, прежде чем волна небытия накрывает его с головой, сметая и сон, и воспоминания, и лица. Он просыпается, стуча зубами, оглядывается и видит безмятежные спящие лица сокамерников. До рассвета еще далеко. Лучи прожекторов вспыхивают тревожными бликами на рыхлой, холодной штукатурке тюремной камеры.

Он о чем-то забыл. О чем-то очень важном. Виктор закрывает глаза.

Длинный протяжный гудок заставляет его вздрогнуть.

— Идиот! — в сердцах бросает Шаров вслед стремительно удаляющемуся автомобилю. — Жаль, у меня другие дела, так бы догнал тебя и как следует…

— Что случилось?

— Подрезал и по газам! Уродец! — Шаров сокрушенно покачал головой и точно также покачала головой ему в ответ игрушечная собачонка, закрепленная на приборной панели. — Хватает дебилов!

— Далеко нам еще?

— Километров пятнадцать, может чуть больше. На карте это место обозначено как лес и никаких признаков госпиталя или больницы не имеется.

— Вы думаете, она жива?

Майор промолчал. Вместо ответа он надавил педаль газа и теперь старый Мерседес мчался на пределе возможностей, грозя развалиться на очередном лежачем полицейском.

Через некоторое время у края дороги мелькнул указатель «Психиатрическая клиническая больница. 2,5 км» и Шаров, притормозив, повернул направо, в густой сосновый лес. Дорога здесь петляла и скорость пришлось существенно сбавить. Вокруг стояла кромешная темнота. Странное ощущение, подумал Виктор. От ярко-освещенного шоссе не осталось и следа — они будто бы въехали в жуткую непролазную глухомань.

— Ну и местечко, — вырвалось у Шарова. — Не узнаешь родные места?

Виктор вздрогнул.

Фары Мерседеса выхватили из темноты полуразрушенную старинную беседку с колоннами, одна из которых была наполовину разбита. Треснувший купол, увенчанный чем-то вроде флюгера, держался на трех уцелевших колоннах, расписанных черными и красными размашистыми надписями.

— Стойте! — вдруг сказал Виктор. — Остановите машину!

Шаров затормозил, свернул на обочину.

— Это же…

— Что?

Виктор открыл дверь и вышел.

Где-то в глубине сознания промелькнуло смутное воспоминание, почти незримое, до того прозрачное и невесомое, что ему стоило громадных усилий, чтобы удержать его перед глазами.

Вот он выскакивает из автобуса, и не оглядываясь, бежит к беседке, которая стоит на четырех целых колоннах и окрашена белой краской.

— Ты от меня все равно не спрячешься! — слышит он. — Нигде не спрячешься! Идем уже, не балуйся! А потом, я обещаю, куплю тебе мороженое, если будешь хорошо себя вести!

Кадр сменяется и теперь он слышит шум. Оглядывается, словно не видит фар Мерседеса, освещающих разрушенную беседку, и вытягивает руки перед собой ладонями вверх. Идет дождь. Он чувствует тяжелые мокрые капли и запах озона, растворенного в наэлектризованном воздухе. Сгущающиеся сумерки пронзает молния, он смотрит в небо, но видит лишь тяжелые верхушки вековых сосен. Дождь обрушивается внезапно — сильный и холодный. Он прячется в беседке. Зубы стучат от холода. Что он здесь делает?

— Я знаю, что ты здесь… — голос раздается издалека и его почти не слышно. — Ну же, будет! Пойдем со мной!

Виктор приближается к беседке и видит мальчика, забившегося в угол беседки. Он опустил голову и накрыл ее руками. Мальчик дрожит — от страха или от холода, а может, от того и другого вместе.

Он знает этого мальчика.

— Не бойся. Почему ты постоянно убегаешь? — снова тот же голос. — Я не причиню тебе зла. Выходи уже! — голос становится строже. — Нам еще о многом нужно поговорить.

Виктор делает шаг вперед.

День сменяет ночь, позднюю осень — весна и теперь он видит бесконечное количество, целый ковер маленьких голубых цветков, устилающих сосновый лес. Над головой поют птицы, он внутри беседки, а позади, обнимая его за пояс, прижимаясь к нему, стоит девушка — он чувствует ее выпуклости и дрожит — теперь уже от переполняющих его чувств.

— Как красиво, — слышит он мелодичный голос. — Я никогда не видела столько цветов!

— Подожди меня здесь, я всего лишь на час. Я скоро вернусь! Только никуда не уходи! Обещай мне!

Он поворачивается и целует ее в щеку.

— Обещаю! — слышит он в ответ.

Потом сбегает вниз на дорогу и, окрыленный, несется вперед, пока серебристый смех позади не стихает.

Когда он возвращается, уставший и жутко разбитый, в лесу уже темно. Беседка пуста и от страха у него сжимаются внутренности.

Он вслушивается, но не слышит ничего кроме безразличного шума сосен.

Пальцы ложатся на холодный камень и нащупывают выцарапанные перочинным ножиком инициалы: «Л+В».

— Ну что? — раздался знакомый голос и Виктор вздрогнул. — Ты что-то вспомнил?

Майор стоял в тени «Мерседеса» и курил. Тлеющий кончик сигареты зловеще светил в темноте красным глазом.

— Кажется, я здесь был… — тихо ответил Виктор. — Я был здесь не один…

Шаров сплюнул под колесо автомобиля.

— Не нравится мне это место… — процедил он сквозь зубы.

— Кажется, мне оно тоже не нравилось… — ответил Виктор. — Уже совсем рядом. Если мы не хотим, чтобы нас заметили, придется оставить машину.

Шаров кивнул, уселся за руль, проехал чуть вперед и завернул в лес, остановившись на небольшой лужайке аккурат за беседкой, так что с дороги машину не было видно. Он заглушил двигатель и погасил фары.

— Сколько времени? — спросил Виктор. Не дожидаясь ответа майора, достал телефон и посмотрел на часы. — Двадцать три пятнадцать.

— Лучшего времени для посещения психбольницы не придумаешь, — заметил Шаров.

Изредка выглядывающая из-за туч луна на мгновение высвечивала петляющую дорогу и вновь исчезала, будто кто-то наверху забавлялся гигантским серебряным шаром, которые были популярны на дискотеках в начале девяностых.

Через десять минут ходьбы впереди показались темные очертания довольно большого здания в три или четыре этажа. Одинокий фонарь склонился над воротами, возле которых пристроился небольшой пропускной пункт в виде прямоугольного кирпичного строения. В единственном окошке горел тусклый желтый свет.

— Вряд ли нас ждут с распростертыми объятиями… — прошептал Шаров. — Я, конечно, мог бы показать им удостоверение, но боюсь, в этих местах оно не имеет силы.

Виктор кивнул.

— Даже если и пропустят, это вызовет переполох. Тут же доложат начальству…

Не сговариваясь, они свернули в лес.

Они отошли метров на двести от пропускного пункта. В мрачном, шумящем на все лады лесу было жутковато. Доносящиеся со стороны больницы звуки только усиливали это ощущение.

— Какого хрена тебе здесь нужно было? — не вытерпел Шаров.

Виктор пожал плечами.

— Я не знаю. Не помню, хоть убей.

— Хоть убей… — эхом повторил Шаров.

Перед ними возник забор в виде стальных прутьев высотой метра три.

— Вот же черт, — сказал Шаров, с сомнением глянув на острые верхушки. — Хорошо хоть колючки нет.

— Камер вроде бы тоже. Но это не точно.

— Камеры были на воротах, я заметил сразу две.

Виктор подобрался, взялся за холодную сталь и пополз вверх. Тело было послушным, и он вдруг вспомнил, как когда-то давно уже перелазил забор, убегая от… это были плохие люди. Только кто? Он помнил собаку… похожая собака чуть не укусила его на стройке возле колодца Моцарта. Может быть, это всего лишь ложные воспоминания, и на самом деле ничего не было? Может и так.

Оказавшись наверху, он довольно легко перелез на другую сторону и в два счета спустился.

— Теперь вы, — шепнул он майору.

Тот переминался с ноги на ногу.

— Да уж. Будь я помоложе…

Виктор уже решил, что Шаров сдрейфил, но тот, плюнув на ладони, все же полез вверх, кряхтя и чертыхаясь. Забор под его весом трясся и вибрировал. Зацепившись на верхушке за острие пики, майор чуть было не упал, при этом рукав куртки с треском разорвался.

— Черт! — злобно выругался он. — С тебя куртка!

Некоторое время Шаров балансировал как огромный жирный кот, забравшийся на раскачивающуюся ветку, но потом, собравшись с духом, перенес ногу и заскользил по прутам вниз.

Коснувшись земли, он шумно выдохнул.

— Зачем строить такие высокие заборы?

— Чтобы психи не сбегали, — предположил Виктор.

— Или чтобы нормальные не забегали, — усмехнулся майор. — Идем. — Озираясь по сторонам, они двинулись к правому крылу темного здания. Их окружал низкорослый сад, листья еще только-только начинали желтеть и сад довольно хорошо скрывал две темные фигуры, рывками двигающиеся от дерева к дереву. Тонкие нити вымощенных плиткой дорожек разрезали сад на несколько частей. В центре располагался небольшой фонтан, украшенный скульптурой мальчика с крыльями и трубой.

— Мы ведь даже не знаем, что ищем, — сказал Шаров. — Если твоя знакомая здесь, как ее найти? Есть идеи?

— Думаю, да, — медленно ответил Виктор. — Нужно пробраться в архив, скорее всего, это какое-то подвальное помещение и узнать, что я здесь делал. Мне кажется, тогда многое станет ясно.

— Нужно было просто спросить у этой… тети Оли…

Виктор покачал головой.

— Вряд ли она знает, что именно происходило. Ее попросили меня отвезти, возможно мама, или я сам… не знаю.

— Ладно.

В некоторых окнах здания, похожего на старинный дворец, горел свет. Виктор присмотрелся — весь первый этаж был забран солидными решетками.

Хлопнула входная дверь. Из-за высоких белых колонн вышел человек. Он чиркнул зажигалкой, закурил, выпустил облачко дыма, потом достал телефон и долго что-то изучал в нем, делая неглубокие затяжки.

У входа в здание на стоянке замерли несколько автомашин — одна показалось Виктору знакомой, но в темноте было плохо видно.

Вскоре человек докурил, затушил бычок о мусорное ведро и скрылся за дверью.

— Бежим, — прошептал Шаров.

Гуськом они прокрались к углу здания и следуя прямо под темными окнами, пошли против часовой стрелки. Обычно корпуса больниц хорошо освещают, — подумал Виктор. Здесь же царила полная темнота. Если бы не Луна, пришлось бы ориентироваться на ощупь.

В отдалении хлопнула створка пластикового окна. Голос, похожий на женский сказал пару слов и снова все стихло. Они замерли, потом пошли друг за другом, высматривая возможные способы попасть в здание.

Обратная сторона усадьбы, представляющей собой вытянутую букву «П», была более неряшливой.

Шаров кивнул на козырек лестницы подвального помещения и потянул Виктора за рукав.

Судя по брошенным ящикам, стульям без ножек и сидений и вскрытым коробкам, это был склад. Они спустились вниз и оказались перед дверью, закрытой на небольшой навесной замок.

— Наверху справа я видел кусок арматуры, — тихо сказал Шаров.

Через минуту Виктор вернулся со стальным прутом. Китайский замок поддался со второго рывка. Дужка рассыпалась на части и дверь со скрипом отошла в сторону.

Они шагнули внутрь.

Виктор достал телефон и включил фонарик. Это действительно был склад. Старая мебель, стулья, столы, лампы дневного света и медицинские кушетки, — все это было покрыто слоем пыли и паутины.

На противоположной стене, между двумя горками сваленных и разобранных на части стальных кроватей висел пожелтевший плакат, в центре которого наискось было написано: «СЛАГАЕМЫЕ БОЕВОГО ПОТЕНЦИАЛА: ВЕРНОСТЬ ПАТРИОТИЧЕСКОМУ И ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНОМУ ДОЛГУ». И чуть ниже, под двумя бойцами, штурмующими вершину неприступной горы, было добавлено: «СВЯЩЕННУЮ ПАМЯТЬ ХРАНЯ ОБО ВСЕМ, МЫ ТРУДНУЮ СЛУЖБУ СЕГОДНЯ НЕСЕМ!».

— Что это? — спросил Шаров, глядя на плакат.

— Раньше здесь был военный госпиталь, — тихо ответил Виктор, не в силах отвести взгляд от плаката. — Бойцы из Афганистана и других горячих точек, как теперь это называют, проходили реабилитацию и восстановление. Потом его почему-то закрыли…

Под ногой у Шарова что-то хрустнуло, он нагнулся и поднял блестящий предмет. Это был осколок стального шприца с длинной иглой.

— Слышишь? — вдруг спросил он, напрягшись.

Виктор повернул голову, но толстенные стены дворца не пропускали в подвал ни звука.

— Что?

Майор с отвращением отбросил шприц и покачал головой.

— Да нет… ничего.

Они обследовали помещение и в дальнем углу обнаружили решетку, прикрывающую темное отверстие люка. Здоровенный шкаф, забитый рулонами медицинских плакатов, почти полностью закрывал люк, так что заметить его было довольно сложно.

Шаров вопросительно глянул на Виктора.

Не сговариваясь, они отодвинули шкаф, потом взялись за решетку.

— Черт! Какая тяжелая!

— Раз, два, три! — Виктор напрягся, жилы на его шее вздулись. На счет три решетка поддалась.

— Не очень хорошая идея, но других нет, — сказал Шаров. — Давай, ты первый.

Виктор протянул майору телефон. Тот осветил лаз. Вниз вела узкая ржавая лестница, которой, судя по всему, со времен революции никто не пользовался.

Опустив ногу, Виктор попробовал ее на крепость. Снизу пахнуло сыростью и какой-то застарелой плесенью. Через две минуты он спустился и, потянувшись, взял телефон у Шарова.

Тот последовал примеру Виктора. На полпути он снова замер. Хлипкая лестница под его весом угрожающе покачивалась.

— Т-с-с! — шикнул он. — Ты слышишь?

— Да что я слышу⁈ — не выдержал Виктор. — Только тишина звенит в ушах. И все.

— Это не звон! — ответил Шаров. — Я тоже так подумал, что звенит, но это не звон! Не поверишь, но у меня музыкальный слух, в детстве меня даже вместо бега хотели отдать в музыкальную школу на скрипку, но дед, царствие ему небесное, сказал, что только через его труп. «У мужчины должны быть сильные ноги, и он просто обязан уметь быстро бегать», — сказал дед. За что я ему до сих пор благодарен.

— Я ничего не слышу… — развел руками Виктор.

— Поэтому тебя и не взяли бы в музыкалку.

— Не больно то и хотелось.

Перед ними простирался длинный коридор, конец которого исчезал в темноте. По обе стороны довольно узкого прохода стояли длинные зеленые ящики в два, а то и в три ряда. Виктор открыл один из них и обнаружил уложенные один к одному противогазы. В другом ящике они нашли комплекты химической защиты. В третьем, к их изумлению, под листами прогорклой бумаги теснились золотистые банки.

Виктор вытащил одну и прочитал на боку: 'Говядина тушеная. Высший сорт. Госагропром Белорусской ССР. Цена I–II пояса 87 коп. III пояса — 92 коп. ГОСТ 5284−84. Масса нетто 338 г.

— Это же… восемьдесят четвертый год… — прошептал он.

— Сколько тут этого добра, — ответил Шаров, окидывая взглядом подвал, заставленный ящиками. — Жаль, вывезти не получится. Скорее всего, они и понятия не имеют, что тут хранится. — Он указал подбородком вверх. — Так бы давно все распродали.

— Может и так, а может есть и другие причины.

Виктор положил банку на место, потом передумал и сунул ее в спортивную сумку.

— Пригодится.

— Бери уж две, я что — не человек, по-твоему?

Виктор переложил еще пару банок и застегнул сумку.

— Мы сейчас примерно на углу здания, — сказал Шаров. — Смотри внимательнее.

По обе стороны коридора то и дело попадались ниши, комнаты, которые также были плотно заставлены ящиками — одни с шинелями, другие с ботинками, — короче тут, в подвале лежал целый армейский склад, только без оружия. Все это находилоась в прекрасном состоянии. Ярлыки на шинелях датировались апрелем 1984 года.

— Смотри, — Шаров жестом указал на незаметный люк в потолке, который выдавала только болтающаяся ручка.

— Похоже на то, что нам нужно, — сказал Виктор. — Давайте попробуем.

Высота потолка в этом месте была больше трех метров и им пришлось поставить друг на друга три ящика, прежде чем до люка можно было достать.

— Давай еще один наверх, — сказал Шаров, — трудно будет дотянуться.

Кряхтя, они взгромоздили еще один ящик на самый верх. Выстроенная конструкция выглядела не очень надежной, но по-другому добраться до люка было невозможно.

Шаров пошел первым. Кое-как забравшись на конструкцию из ящиков, он потянул ручку, но крышка не поддалась. Тогда он уперся ладонями и словно мифический Самсон, библейский герой-судья, совершающий свои невероятные подвиги, начал разгибать руки в локтях и выпрямляться.

Ящики под ним заскрипели, с потолка посыпалась древняя штукатурка, а по периметру люка пошли темные узкие трещины.

— Давай… — захрипел майор и там, наверху, что-то ухнуло, упало на пол и разбилось. Через минуту люк перевернулся и откинулся, обнажив темный квадрат со слабым серебристым отсветом.

Они застыли, прислушиваясь. Через пару минут, когда стало понятно, что никто на шум не придет, Шаров сказал:

— Подсади немного.

Виктор влез на опасную конструкцию, которая ощутимо покачивалась. Балансируя, он скрестил пальцы перед собой, Шаров поставил ногу ему на руки, ухватился за края люка и рывком проник внутрь. Ноги его еще болтались, а верхняя половина тела уже скрылась за перекрытием.

Виктор протолкнул его вперед и через минуту взялся за протянутую руку.

— Получилось. Мы внутри, — сказал Шаров, оглядываясь, когда они встали перед открытым люком. Рядом лежал опрокинутый стол и десятки разбросанных по полу листков бумаги.

Это было цокольное помещение. Сквозь маленькие окошки на уровне глаз виднелись темные верхушки соснового леса и пара ярких фонарей, освещавших фасад больницы.

— Хорошо, что здесь нет собак, — сказал Виктор. — Наверное, они нервируют больных.

Шаров кивнул.

— Похоже на мастерскую, — сказал майор. На стенах было развешано множество инструментов, в углу стоял верстак, на котором лежали плоскогубцы, кусок гнутой дождевой трубы и какой-то поддон из нержавейки.

Виктор провел по стенам фонариком и указал на дверь.

Шаров мягко приблизился к ней, приложил ухо к мягкой обивке. Справа от двери стоял высокий шкаф, на боку которого кусками изоленты был приклеен лист бумаги. Виктор посветил на него.

— Смотрите!

Это был план эвакуации.

— Похоже, мы — тут, — Шаров указал на комнату цокольного этажа, подписанную как «Хозяйственное помещение».

— А нам нужно… — Виктор посветил фонариком телефона и вдруг увидел: — Вот! Архив!

— Кажется, это в другом крыле здания.

Шаров медленно открыл дверь мастерской и выглянул в коридор.

Здесь, на цокольном этаже, все выглядело гораздо цивилизованнее нежели в подвале. Через каждые пятнадцать метро горели тусклые лампочки, так что Виктор погасил фонарик. Старый дощатый пол был прикрыт затертым линолеумом, шаги по нему были практически не слышны.

Где-то посередине здания из цоколя вели две лестницы вверх, на первый этаж. Оттуда раздавалось бормотание радио. Изредка тишину монументального здания разрывал сдавленный крик, будто бы человека душили подушкой — но это длилось всего секунду и крик тут же умолкал.

Они миновали опасный участок. Взбреди в голову какому-нибудь санитару или сторожу проверить цокольное помещение — им бы некуда было бы спрятаться.

Когда слабый свет, льющийся с первого этажа, остался позади, Виктор облегченно вздохнул.

На углу, где коридор делал поворот направо, они увидели дверь со старой выцветшей табличкой «Архив» и расписанием работы.

Виктор взялся за ручку и в этот момент Шаров снова горячо зашептал, указывая на коридор:

— Ну теперь-то ты слышишь⁈ Это… это… что-то очень знакомое, но я не могу…

Виктор задержал дыхание. Сердце билось так гулко, что ничего, кроме вибрирующего стука он не слышал. Лишь… лишь… едва уловимый, словно весенний аромат первых цветов, проглядывающих сквозь тающий снег…

Он поморщился.

— Нет… я не слышу.

Шаров в сердцах сплюнул.

— Ну, открыто?

Опустив ручку, Виктор толкнул дверь, но та оказалась заперта.

— Черт!

Шаров криво ухмыльнулся, достал две скрепки из нагрудного кармана полицейского кителя и вставил их в сердцевину.

— Это же замок восьмидесятых годов. Я когда был мелкий, открывал квартиру маникюрными ножницами. Никто мне не верил, что так можно, — он ухмыльнулся, согнул одну скрепку, немного повозился и дверь плавно отворилась. — Но, когда узнали, что это на самом деле так и не обманываю, вместо благодарности получил хорошего ремня.

Они быстро прошли в помещение, и Виктор закрыл дверь.

Все пространство довольно большой угловой комнаты занимали картотечные ящики и шкафы, пронумерованными по годам и первым буквам.

Пахло старым деревом, бумагой и давно вышедшими из моды духами.

— Это «Красная Москва», — сказал Шаров.

— Где? — оглянулся Виктор.

— Я имею ввиду духи. Чуешь запах? Я такие своей девушке купил, когда собирался делать предложение.

— Так вы были женаты?

Шаров поспешил отвернуться.

— Не успел. После проигрыша в том забеге и последовавшей за ним череды поражений, она бросила меня.

— Извините.

— Я сам виноват, — вздохнул майор.

Виктор подошел к шкафу под номером «1984», отыскал ящик с буквой «К» и принялся перебирать карточки, которых было довольно много.

Он не заметил, что сзади подошел Шаров, когда увидел на карточке свое имя.

'Фамилия, имя, отчество: Крылов Виктор Алексеевич

Пол: Мужской

Возраст: 11 лет.

Постоянное место жительства: Москва, ул. 9-я Парковая, д. 9 кв. 13.

Профессия и место работы: учащийся

Дата поступления: 14.10.1984.

Дата курации: 10.05.1990

Клинический диагноз: Шизофрения, параноидная форма, непрерывное течение. Галлюцинаторно-бредовой синдром. Апато-абулический синдром.

Жалобы: Пациент жалоб не предъявляет, считает, что здоров и не нуждается в лечении.

Анамнез: по словам матери, а затем и в ходе беседы было выяснено, что у пациента появились галлюцинаторно-бредовая симптоматика (разговаривал без собеседника, увлекся фантастикой, говорил, что общается с самим собой из будущего, обращался к себе из будущего посредством магнитофона, исписывал тетради неразборчивыми знаками, которые выдавал за задания из будущего). Течение заболевания непрерывное, послабления симптоматики не отмечалось. После смерти отца исполнявшего интернациональный долг в Афганистане в 1984 году, проявил агрессию к окружающим, утверждая, что некоторые из них могли быть серийными убийцами и насильниками, создал воображаемого друга по имени «Шершень» и высказывал идеи переоценки собственной личности, отношений.

Лечение: рекомендовано экспериментальное лечение методами гипноза и суггестивного воздействия.

Дрожащими руками Виктор опустил карточку и перевел взгляд на Шарова.

— Ну… что-то такое я и предполагал, — ответил тот после долгого молчания. — Теперь все становится на свои места.

— Но… я не…

— Ты просто все выдумал. Ты обычный псих. Вот и все.

— Послушайте!

— Идем. Пора заканчивать этот спектакль.

— Стойте! — чуть ли не выкрикнул Виктор, когда Шаров взялся за ручку двери.

Тот замер и обернулся.

— Дайте мне еще пять минут. Всего пять!

— Три. У тебя ровно три минуты и я иду на пункт охраны.

Виктор метнулся к другому шкафу и принялся открывать ящички, которые выскальзывали из рук и падали на пол с гулким звуком. Но ему было уже все равно.

Глава 30

— Вот же черт, как же тебя так угораздило, Влад⁈ Давай, обопрись на меня… — Витя обхватил друга за талию, взгромоздил тяжелую руку себе на шею, потом оглянулся на дверь палаты — там было тихо, как в гробу.

Старик из палаты, поделившийся прорезиненным плащом, не выходил из головы. Почему у него вообще вызывал удивление кашляющий пациент в больнице? Это ведь нормально! Ничего особенного в старом человеке и быть не могло, но весь его облик говорил об обратном. Он словно с луны свалился, если можно так выразиться, не вписывался в интерьер, не был его естественной частью! Это все равно, что на уроке физики вместо Эльвиры Григорьевны появился бы сам Альберт Эйнштейн и как ни в чем ни бывало вызвал бы его, Виктора Крылова к доске.

Шершень скривился от боли и охнул.

— П-п… помедленее… п-пожалуйста…

— Да, хорошо.

Они доковыляли до дверей, расположенных в темной нише слева от палаты, там, где и указал старик. Со стороны можно было подумать, что это какое-то техническое помещение. В углу Витя заметил две швабры, оцинкованное ведро, наполовину наполненное мутной водой и стеклянную банку с белым порошком. Судя по запаху, это была хлорка.

Витя осторожно нажал ручку — дверь открылась, действительно вниз вела лестница, довольно широкая, но безо всяких окошек с видами на больничный парк. К тому же здесь ощутимо сквозило, и Витя поежился.

— Ты как? Можешь идти? — спросил он Шершня, с тревогой глядя на друга.

Тот слабо кивнул. Наркоз еще не окончательно отошел и сознание было явно затуманено. Он что-то нашептывал себе под нос, периодически встряхивал головой и пытался махнуть здоровой рукой, будто бы участвуя в той самой драке.

Они спустились на один этаж, кода выше раздался сильный удар. И хотя расстояние было приличным, голые стены резонансом встряхнуло — будто сам воздух задребезжал и до них долетел разъярённый крик:

— Далеко не ушел! Вылезай, скотина!

Витя замер на половине лестницы, голова Шершня упала на грудь, будто бы парень потерял сознание, однако он вздрогнул и с трудом ее поднял, оглядывая лестничную клетку.

— Где мм-ыы⁈ — замычал он протяжно.

— Т-с-с! — Витя спешно прикрыл ему рот рукой, и слюна Шершня размазалась по его ладони. Теплая и мокрая. — Тише, Влад! Тише!

Шершень кивнул, будто бы что-то вспомнив.

— А где этот… ты что за черт…?!!! — взревел тот же голос и почти сразу перерос в протяжный выдох, словно кто-то проткнул футбольный мячик: — О-о-о-х! — звук падения был похож на складывающиеся костяшки домино, после чего наступила тишина.

— Идем, идем быстрее… — тихо прошептал Витя.

— Что тут происходит?!! Мужчина, вы кто такой⁈ Как вы попали в палату⁈ — звонкий женский голос разнесся по третьему этажу больницы. — Немедленно отвечайте, или я вызову… — ее срывающий голос потонул в жутком приступе кашля.

Они спустились в подвал, никого больше не встретив. Коридор был темным и холодным и выглядел абсолютно безжизненным, будто бы им никто и никогда не пользовался.

«Но ведь люди в больницах не всегда… вылечиваются, некоторые умирают и тогда… никто не будет возить их по больничному двору у всех на виду» — вдруг подумал Витя, дрожа от холода и страха. Адреналин отступил и только теперь он почувствовал, насколько он устал и как ему одиноко и тоскливо. Домой нельзя, возле подъезда ждут эти подонки. Или кто-то из них. Придется звонить маме, ее нужно предупредить, что он не будет ночевать дома. Другого выхода не было.

Конечно, для нее это будет шоком. Она наверняка сразу вызовет милицию и тогда начнется… Но, чтобы ей позвонить, нужно, во-первых, придумать, где же он все-таки будет ночевать, а во-вторых, найти телефон-автомат и двухкопеечную монетку. С собой у него были только крупные купюры из ящичка Шершня.

С трудом они ковыляли по бетонному коридору, который казался бесконечным.

Наконец, впереди показалось слабо освещенное пространство. От осознания, что сейчас, возможно, ему придётся увидеть множество застывших, холодных, мертвых людей, у Вити заныло под ложечкой.

Шершень по-прежнему слабо ориентировался, хотя и шел почти самостоятельно. Периодически он останавливался и отдыхал, показывая, что сильно кружится голова.

— Влад, что мы потом будет делать? Когда пойдем?

Шершень точно слышал его речь и даже, вроде бы, понимал вопросы, но ничего не отвечал и от этого Вите становилось еще страшнее. Тащить только-что прооперированного друга через город, где на каждом углу подстерегала опасность было выше его сил.

Он уже хотел повернуть назад, кинуться к первому попавшемуся врачу и рассказать обо всем, чтобы тот что-то сделал, что угодно — да хотя бы позвонил маме с рабочего телефона! Скрипя зубами, Витя сдерживал себя, вспоминая про странное непонятное слово, как-то упомянутое училкой по литературе: малодушие. Это когда вы трусите и вместо того, что должны сделать, делаете, что легче, идете самым простым и безопасным путем, — говорила она и приводила в пример то Александра Матросова, то Николая Островского, то своего деда, прошедшего Великую Отечественную от Москвы до Кенигсберга и получившего тяжелое ранение при штурме города-крепости.

Витя не знал ни Матросова, ни Островского, зато прекрасно помнил своего отца.

— Давай, еще немного! — Шершень снова как-то обмяк и почти целиком повис на его плече.

Едва переставляя ноги, Витя подошел к лифту и нажал кнопку. Он подумал, что если лифт не сработает, то подняться наверх они уже точно не смогут.

Однако кабина пришла довольно быстро. Двери раскрылись, приглашая их войти. Лифт был большим, грузовым, сюда, при желании можно было уместить человек пятнадцать, а то и больше.

На квадратной алюминиевой панели управления было всего две кнопки: черная, означающая нижний этаж и белая — верхний. Никаких «Стоп», «Диспетчер» или подобных кнопок, как в обычных лифтах. Витя нажал на белую кнопку и лифт довольно бодро взмыл вверх.

Когда дверцы разомкнулись, он с опаской глянул перед собой. Большое помещение, стены которого покрывал тусклый больничный кафель, изъеденный паутиной трещин, освещалось двумя тусклыми желтыми лампами со стальными абажурами. Справа у стены в хаотичном порядке теснились пустые каталки, на которых белой краской были видны кривые буквы «ИНВ № 33178». Слева стояли еще две, но уже накрытые простынями, под которыми, он в этом мог поклясться, кто-то или что-то лежало.

Витя почувствовал слабость и жуткий страх, ноги предательски задрожали. Как ни старался он смотреть в другую сторону, боковым зрением все же увидел свисающую стопу воскового белого цвета и кисть руки… это была, женская кисть, пухлая, с толстенькими пальцами, которые оканчивались ярко-красными ногтями.

— Не-е с-смотри т-туда… — услышал он тихий голос над ухом и вздрогнул что есть силы.

Шершень прижал его к себе и обернул огромным плащом старика, источавшим странный аромат костра, хлеба, самогона и курева. Они медленно двинулись вперед, тесно обнявшись и глядя на видневшийся впереди проход.

Внезапно сбоку отворилась почти незаметная дверь, окрашенная белой краской и наперерез им выкатилась еще одна тележка, которой управлял бесформенный человек в окровавленном халате, очках, заляпанных чем-то желтым и шапочке, тоже, видимо, бывшей когда-то белого цвета.

Мужчина широко улыбался, будто только что выиграл в лотерею и до него не сразу дошло, что перед ним стоят двое школьников.

То, что лежало перед ним на тележке… — Витя прижал свободной рукой плащ к глазам и подумал, что не сможет сдержаться и обмочится от страха прямо здесь.

Шершень, покачиваясь, застыл на месте.

— Вы… эй… — сказал мужчина, с трудом остановив катящуюся по инерции тележку на резиновых колесах. — Вы кто такие⁈ Как сюда попали⁈ — не то изумился или даже вовсе не поверил собственным глазам санитар.

Шершень с трудом повернул голову и указал взглядом на лифт. Казалось, его вообще не трогает вид лежащего на каталке трупа после произведенного вскрытия.

Хотя, возможно, он просто еще не отошел от наркоза, — подумал Витя, лихорадочно соображая, что делать дальше. Бежать? Но с Шершнем далеко не убежишь. Что тогда? Выкручиваться, надеясь, что санитар их просто прогонит…

Санитар проследил за его взглядом, но, видимо не поверил. Он обошел каталку и встал прямо перед нею, загораживая своим крупным телом вид на то, от чего Витя с трудом прятал взгляд, проникающий даже сквозь стариковский плащ.

— Что с тобой случилось? — санитар протянул руку к висевшей на перевязи руке Шершня, но тут же отдернул ее, словно прикасаться к живым людям ему было неприятно. — Ты… ты в зеркало себя видел?

Шершень повернул голову — на белой кафельной стене между шкафом с патологоанатомическим инструментом и дверью с табличкой «Вход воспрещен», висело длинное прямоугольное зеркало с десятком наклеек от дефицитной жвачки с моделями автомобилей. В зеркале показалось лицо с десятком швов, измазанное йодом, белыми обескровленными губами и большими серыми глазами под высоким лбом, на который спадали длинные, давно нестриженые волосы. Можно было даже подумать, что Шершень — какой-нибудь хиппи, что-то не поделивший с металлистами или гопниками.

Санитар в ступоре вращал головой, не зная, что предпринять, когда дверь, над которой было написано «Вход воспрещен» открылась и оттуда появился человек в темной куртке и модном берете, совершенно не вязавшимся с этим местом. Выглядел он весело, щеголевато, как художник-аванградист, или даже как писатель, но, когда он увидел двух пацанов, замерших возле каталки с трупом и обескураженным санитаром перед ней, вся его веселость куда-то исчезла.

— Ша… Шанцев? Как это понимать? Кто это такие? — сказал мужчина, замерев в дверях.

— Сам не знаю, — сказал санитар. — Я… вот… — он жестом махнул за плечо, указывая на труп позади себя и, видимо не желая отходить от изголовья, чтобы дети не упали в обморок от результатов его труда.

— Я вижу, что ты вот…

— Это со мной, — перекрыв рокот холодильников и все голоса разом, раздался властный низкий бас, и мужчина в берете медленно повернулся.

Огромная тень легла на пол. Вите голос показался смутно знакомым. Николай Степанович? Не может быть, он уцелел и как-то их нашел⁈

— Но… детям нельзя здесь… — автоматически вырвалось у мужчины.

Санитар замер с открытым ртом. Потом медленно сказал:

— Я еще не успел подготовить…

— Ничего страшного. Ваш пациент уже никуда не спешит. Я позже его заберу.

— Вы так неожиданно, — сказал мужчина в берете. — Мы только к вечеру…

— Влад, идем, — пророкотал голос.

Услышав свое имя, Влад сделал шаг, обнял крепче Витю и они, сопровождаемые шокированным взглядом санитара, направились мимо мужчины в берете.

Щеголь посторонился, пропустив мальчиков. Было видно, что он жутко чего-то боится. Оказавшись в своеобразном предбаннике, сверху до низу заставленном свежими гробами, Витя повернул голову и увидел обладателя могучего голоса — это был тот самый мужчина, который встретил их на кладбище после приключений на Арбате: огромный как Кинг-Конг, заросший и такой же страшный на вид. Может быть, он занимался тяжелой атлетикой или даже культуризмом, Витя видел фотографии западных звезд, например, Арнольда Шварценеггера, но этот родственник, или кем он приходился Владу на самом деле, был еще в два раза больше. В той статье про культуристов было также написано, что они употребляют запрещенные вещества, очень опасные для здоровья, которые постепенно делают из человека обезьяну.

Черная Волга ждала их возле рампы. Кинг-Конг помог спуститься Шершню и Вите, открыл заднюю дверцу машины и усадил туда Влада. Витя залез следом.

— Постарайтесь не заставлять меня ждать, — медленно сказал здоровяк выскочившему на рампу мужчине в берете.

Тот быстро закивал.

— Все будет готов к восьми, как и…

Здоровяк закрыл свою дверь, не дослушав.

— Мне позвонил Саша… э-э… твой папа и я понял, что ты опять влип. Последний раз, когда я… — он осекся и посмотрел на Витю, затем надавил газ и Волга легко и резво выехала за больничные ворота, — … ты чуть не погиб и… нам пришлось… — он покачал головой. — Там вся больница на ушах! Бойня! Пропал ребенок, потом еще старик! Как ты вообще до такого додумался⁈

— Это не я додумался… — тихо простонал Шершень.

— А кто⁈ Кто додумался? Ты понимаешь, что…

Кинг-Конг посмотрел в зеркало заднего вида, брови его сошлись на переносице и на лице отразилось искреннее изумление.

— Он?

Шершень кивнул.

— Но мы же договаривались… Ай! Сам будешь разгребать. Если сможешь! — Волга вылетела на проспект и помчалась, нарушая все возможные правила дорожного движения, однако ни один милиционер не обращал на машину никакого внимания, словно она была невидимой.

Витя слушал их разговор, не понимая ни слова. Судя по всему, Шершень где-то очень сильно напортачил и теперь ему придется как-то все исправлять. Скорее всего, речь шла о потерянной по его, Виктора, вине, рации. Утопленной в толще фекалий на Арбате при попытке выполнить задание из неведомого будущего. Кому скажешь, не поверят! Мама точно не поверит, что вся эта каша, вся чехарда из-за него…

Тут же Витя подумал о Николае Степановиче, который бросился защищать их отход и ему стало жутковато. Он хотел спросить у бородача, но от страха не мог даже открыть рот в его присутствии.

— Домой тебе нельзя… — сказал Кинг-Конг, непонятно, к кому обращаясь. Значит поедем на работу. Саша отрабатывает последний день и увольняется. Да, вот так. А ты думал, что не будет никаких последствий⁈

Шершень закрыл глаза.

— Витя… тебя же Витя зовут? Куда тебя подбросить? Ты… ты, конечно, молодец, так помог Владу… Мы не ожидали… в общем, спасибо тебе. — Здоровяк повернулся и попытался улыбнуться, но вышло у него неважно. — Домой?

Услышав про дом, Витя похолодел, и бородач уловил его страх.

— Не бойся… именно эти ребята больше тебя не потревожат.

— Именно эти? — пролепетал Витя.

— Именно эти, — отрезал бородач. — Когда-нибудь, может быть, будут другие. Но сейчас ты в безопасности. И твоя мама. Можешь спокойно идти домой.

— А Влад?

— Владу сейчас нужно подлечиться. У меня есть возможность достать ему путевку в санаторий. Вы обязательно увидитесь позже.

От слов мужчины Витю пробрал мороз. Возникло ощущение, что они больше никогда не увидятся.

— На, возьми, — Витя залез в карман, достал ключ от подвала и протянул Шершню. — И я еще там взял…

Шершень накрыл его руку своей и покачал головой.

— П-пусть побудет п-пока у-у тебя. До н-нашей вс-с-стречи. И ты м-мо-ожешь… ты можешь п-приходить туда, е-е-сли тебе нужно будет п-побыть где-то… п-пусть это будет и т-твое убежище тоже.

Витя изумленно посмотрел на друга, потом медленно перевел взгляд на Кинг-Конга, но тот увлекся рулежкой и не обращал внимания на их разговор. Вите даже показалось, будто бородач словно слегка заискивает перед Шершнем, точнее говоря, как бы подчиняется ему, но поразмыслив, Витя решил, что это всего лишь проявление естественного участия к тяжело травмированному родственнику.

— Но… я не могу… ты ведь там…

Шершень покачал головой и еще плотнее сжал его руку с ключом.

— Обещай, ч-что вернешь м-ма-а-гнитофон. Э-это очень важно.

От переполнявших эмоций и еще более усилившегося ощущения, что они больше никогда не увидятся, Витя затрясся всем телом.

— Я… я обещаю. Я заберу его.

— Х-храни его в-в подвале. Н-никому и никогда н-не расска-азывай о нем.

— Да, я понял, но…

— И… еще о-одна вещь. В-все, что ты делаешь, б-буква-ально все, и-имеет значение и о-отражается на б-бу-удущем. Не только на т-твоем. На б-будущем всех нас. П-поэтому п-прежде чем что-то сделать, п-по-одумай хорошенько. Ты п-понял?

У Вити кружилась голова.

— Да.

— Я н-не могу т-тебе сейчас все о-объяснить.

На лбу Влада выступила испарина и он как-то посерел. Его кисть, лежащая поверх руки Вити, ослабла, а потом и вовсе безвольно соскочила и упала на кожаное сиденье.

Голова Шершня откинулась на подголовник, глаза закатились.

— Стойте! Стойте! — закричал вдруг Витя, немея от ужаса. — Влад потерял сознание!

Водитель притормозил, затем резко свернул на обочину и остановился. Мужчина действовал четко, как автомат. Он достал аптечку, выудил тонкий шприц с серебристой иглой, напоминающей человеческий волос и сказал Вите:

— Мы сейчас недалеко от прачечного комбината. Сумеешь добежать?

Витя кивнул.

— Тогда давай. Не подведи.

Витя открыл дверцу и выскочил наружу. Ему не хотелось смотреть на Шершня, он боялся, что если взглянет на друга, то увидит его мертвым.

— Не переживай, с ним все будет хорошо, — сказал водитель голосом, в котором не приходилось сомневаться. — Беги! У тебя много дел.

Черная Волга неожиданно вздрогнула. Из ее багажника раздался сдавленный стон. Здоровяк, в руках которого застыл тонкий шприц, замер, потом повернулся к Вите и пожал плечами.

— Кажется, мне тоже нужно поторапливаться. — Он влез на заднее сиденье и закатал штанину на ноге Влада. Потом повернулся и крикнул.

— Эй, забери свой плащ.

— Это не мой… — попятился Витя.

— Все равно забери. Мне он тут не нужен.

Витя схватил плащ, прижал портфель к груди и понесся по улице. Его душили слезы бессилия и какого-то странного чувства, похожего на благодарность. Шершень доверил ему самое важное, что у него было. Свою тайну. Но он чувствовал, что это лишь верхушка, самая малость, которая ему приоткрылась, а сколько еще ему предстоит узнать…

Когда Витя добежал до угла прачечного комбината и обернулся, черной Волги уже не было. Он даже подумал, что ее, может быть, вообще не было и все это лишь плод его разыгравшегося воображения.

Он полез в карман куртки, чтобы посмотреть на ключ от подвала и заодно напомнить себе, что все произошедшее — не сон, но вместе с ключом нащупал кое-что еще.

Сердце его забилось так быстро, что Витя с трудом заставил себя не вскрикнуть.

Он вынул руку из кармана и растопырил пальцы.

На ладони лежал спичечный коробок. Слегка помятый, на нем было написано:

«Хозяйственные списки. 120 штук. Ф-ка Пролетарское знамя, г. Чудово. ГОСТ 1820−77. Ц. 2 К.»

Ему не нужно было открывать коробок, чтобы узнать, что в нем лежит. Витя лишь слегка встряхнул его и мохнатое тельце зашуршало внутри словно живое.

Шершень.

Глава 31

Шаров неловко повернулся, задел плечом шкаф и тот зашатался, грозя рухнуть на пол — но он не обратил на это никакого внимания. Лицо его выражало явное замешательство.

— Но я бы… я бы знал, — пробормотал он. — В деле должно было быть, что ты… — Он выхватил карточку из рук Виктора и пробежал ее взглядом.

— Шизофрения… параноидная форма… непрерывное течение… Галлюцинаторно-бредовой синдром… — он поднял глаза с сильно расширившимися, словно у наркомана, принявшего дозу, зрачками и посмотрел на Виктора. — С таким диагнозом суд должен был отправить тебя на принудительное лечение… что за чертовщина? Что происходит? Почему этого не было в деле⁈

Виктор поднял руку и остановил раскачивающийся шкаф.

— Потому что я здоров.

В комнате стало очень тихо. Они стояли друг против друга как тени, почти в полной темноте, глаза их светились странным голубоватым блеском и можно было подумать, что мужчины сейчас бросятся друг на друга, сцепятся в смертельной схватке.

Шаров тяжело дышал. Виктор сжал кулаки. Каждый в это мгновение прокручивал прошедшие события, пытаясь отыскать в них хоть каплю настоящего, реального, но и один и второй ощущали себя рыбинами, брошенными на песчаную отмель, мельчайшими песчинками, щепками в водовороте времени.

— Ты вообще был там? — тихо спросил Шаров.

— Где?

— В колонии. Или ты сбежал отсюда, из этой больницы и… пришел ко мне, чтобы… да нет, этого не может быть… — майор замотал головой, будто отмахиваясь от дурной, назойливой мысли, которая, тем не менее, казалась самой правдоподобной.

— Чтобы что? — Не шелохнувшись, Виктор стоял, напротив полицейского, сжимающего в руках желтоватую, со смятым уголком картонную карточку.

— Чтобы… использовать меня в каких-то своих сумасшедших целях! В которых, может быть, вообще нет никакой логики, а только одна паранойя! — И Шаров рассмеялся, негромко, но злобно.

Потом он отступил на шаг, поднял карточку к глазам.

— Это же… здесь твоя свежая фотография!

— Да, — сказал Виктор. — Она сделана примерно год назад в колонии. Они пытались меня достать оттуда, но у них не получилось. Начальство колонии было уверено, что я сам придумал про шизофрению, чтобы досрочно выйти и поэтому назло пригласили своего эксперта, который, разумеется, написал, что я абсолютно здоров, а значит, буду сидеть от звонка до звонка.

Пространство между мужчинами потрескивало от напряжения. Еще мгновение, еще одно неосторожное слово и…

Внезапно Шаров улыбнулся, если это можно было назвать улыбкой, потом вдруг снова замер.

— Слышишь, слышишь это?

Виктор кивнул.

— Да.

— Так значит, мне не показалось?

— Это сороковая симфония Моцарта… аллегро… — Мужчины замерли, вслушиваясь в едва уловимый тонкий, почти невесомый звук. — Она начинается всегда так неспешно… — чуть слышно сказал Виктор, — с лиричной мелодии скрипок, потом… действие нарастает, становится резким, мрачным… Слышите? Вы слышите⁈

Шаров почувствовал, как по спине пробежали мурашки и забилось сердце, потому что эту мелодию он знал наизусть.

Он отступил еще на шаг. Карточка выпала из руки и спланировала на дощатый пол — ровно между ними.

— Это… он? Он — тут?

Виктор кивнул.

— Да.

— Ты за этим ко мне пришел?

— Да. А кто бы мне еще поверил? Кто?

Шаров посмотрел в маленькое мутное окошко под потолком, в котором то показывалась, то исчезала серебристая безжизненная луна.

— Пожалуй, никто… — сказал он медленно.

— Верно. Поэтому я пришел к вам.

— Почему же они тебя не искали? Почему не взяли, когда ты вышел — прямо у ворот колонии, или, на худой конец, когда приехал домой, если так хотели заполучить?

— Они были у ворот, когда я вышел, но меня вызвался подвезти до города один охранник, с которым я был в хороших отношениях и они не рискнули. Поэтому просто выжидали удобного случая… Помните машину возле опорного пункта, вы сказали тогда, что там никто никогда не останавливается?

Шаров кивнул.

— Все это время они следили за мной, но были уверены, что все под контролем и я никуда не денусь. Ну и самое главное… они получили то, что хотели.

Шаров замер с открытым ртом.

— А что они хоте…? — Недосказав, он оборвал вопрос на полуслове, потому что внезапно до него дошло. Лицо полицейского застыло. Палец, лежащий на застежке кобуры, щелкнул замком — майор медленно повернул голову, напряженно вслушиваясь в тишину.

— Вас. Они хотели вас.

— Зачем?

Виктор медленно опустил руку в карман куртки. Глядя как еще сильнее напрягся Шаров, достал телефон.

— Я не знаю. Смотрите. — Он повернул экран к майору и тот прочитал в переписке Одноклассников: «Девушка в обмен на бегуна. Приведи майора к воротам больницы в три часа ночи».

Шаров быстро взглянул на часы.

— Еще два с половиной часа.

Виктор заметил, как рука полицейского соскользнула с кобуры.

— Значит, он тут, — сказал Шаров. — Моцарт. Он здесь.

— Да.

— Ты знаешь его? — майор в упор посмотрел на Виктора, но тот выдержал пронзительный взгляд.

— Теперь да.

— Ты мог сдать меня и получить свою девушку. Ведь это я расследовал твое дело. Это я не поверил ни одному твоему слову и засадил тебя на семь лет. Почему же… ты так поступил? — в словах майора сквозило удивление. — Ты же помнишь? Помнишь допросы? Помнишь, как я…

— Нет. Не помню. — Виктор нагнулся, поднял свою карточку и всмотрелся в изможденное лицо мужчины на фотографии. — Я почти ничего не помню из тех событий. Все как будто смешалось, превратилось в сплошную кашу из лиц, событий и дней, серых, унылых, бесконечных дней. — Он взглянул на Шарова. — Я даже лицо ее забыл! Понимаете⁈ — Слезы блеснули на глазах парня, и майор отвернулся, чтобы не видеть их.

— Как думаешь, что им нужно? Точнее — ему?

Виктор сунул карточку в карман куртки.

— Возможно, он хочет, чтобы вы, наконец, его поймали. Вы же знаете, что серийные убийцы втайне желают этого, подпуская преследователя, охотника все ближе. Он жаждет славы. Признания. Может быть, он устал ждать вас? Может быть, уже не надеется, что статья о нем когда-нибудь появится в Википедии.

Шаров вытер пот со лба.

— Еще есть версии?

— Учитывая, что дело не совсем обычное, есть и другая версия.

— Ну…

— Он все знает. Вообще все.

Шаров посмотрел на Виктора странным взглядом.

— Ты имеешь ввиду этот… магнитофон?

— Да. Именно поэтому вы не могли поймать его. Он всегда был на шаг впереди. Он опережал вас даже тогда, когда ваши шансы были стопроцентными. Ведь были такие случаи?

Шаров задумался и нехотя кивнул.

— Пожалуй… были. В любом расследовании такое случается. И как ты это объяснишь? Только, пожалуйста, не говори, что ты и есть Моцарт… это будет слишком даже для меня…

Несмотря на то, что Шаров до сих пор не верил в чепуху, рассказанную Виктором, кажется, до него начало доходить. По крайней мере, все те неувязки, трагические случайности — вроде гибели первого следователя, — капитана Серпухова, который упал с моста, катаясь на велосипеде, десятки досадных нелепостей — то вещдоки пропадут, то пожар в морге не позволит провести генетическую экспертизу трупа — словом, неудачи преследовали следствие практически с самого начала этого странного дела. Шаров не был суеверным, но он давно подозревал: тут что-то не так.

Но также он хорошо помнил слова завкафедрой криминалистики: «Если следствие застопорилось, отбросьте самое невероятное. Остаток и будет тем, что вы ищите». Но как тут отбросить самое невероятное, если все дело было словно вылеплено из этих невероятностей?

— Какой у тебя план? И… наконец, расскажи, кто же он, этот чертов Моцарт?

Виктор опустил руки, повернул голову, заметил стул возле шкафа и пододвинул к себе. Потом сел и жестом призвал майора последовать своему примеру.

— Это не так быстро. Поэтому присаживайтесь.

Шаров отмахнулся, но потом, подумав, сел прямо на ближайший стол, жалобно скрипнувший под его весом.

— Валяй, только не затягивай.

Виктор кивнул и спокойным ровным голосом, словно рассказывал он самую обыкновенную историю, начал:

— Вообще-то вы давно с ним знакомы. После того, как в тот самый день на стадионе «Динамо» я выскочил из раздевалки, вошел он. Вы говорили недолго, но именно его слова стали для вас пророческими.

Шаров встрепенулся и поднял голову. На лице майора застыла гримаса мистического ужаса.

— Откуда?.. Откуда ты это знаешь?..

Глава 32

— Дяденька, не подскажете, сколько сейчас время?

— Правильно говорить, времени, — мужчина в длинном пальто оттопырил рукав и взглянул на серебристые часы. — А времени сейчас — половина пятого, дружок. Успеваешь?

— Спасибо, — буркнул Витя в ответ и подбежал к вывеске комиссионного магазина, возле ступенек которого стояли несколько щеголеватого вида парней в джинсах. Один из них был в модной болоньевой куртке бежевого цвета и голубой спортивной шапочке «Адидас».

«Кто носит фирму Адидас, тот завтра Родину продаст», — автоматически подумал Витя, облизнувшись при виде невероятно красивого головного убора, о котором он мог только мечтать.

Искоса поглядывая на парней, Витя принялся изучать часы работы магазина, поневоле прислушиваясь к разговору молодых людей.

— … с утра принесли магнитофон, думаю взять его, только за деньгами нужно сходить.

— Это кассетник который? Триста вторая Электроника?

— Да ну! Зачем он мне? Кассеты слишком дорогие, да и не найти их. У Веника такой, постоянно мучается, пленку жует. Я говорю про Комету, только сегодня кто-то сдал. Всего триста пятьдесят рублей, как новый! И… я тебе еще по секрету скажу…

Второй парень, лопоухий и смешной подошел поближе и Вите пришлось напрячь слух, чтобы услышать их разговор.

— … это экспериментальная модель «Кометы». Их было выпущено всего несколько десятков штук, и вообще-то они в торговлю не попали, сразу свои разобрали. Скорее всего, тот человек, кто сдал товар, просто не знает, какая это редкость!

Витя чувствовал, как сердце чуть ли не выпрыгивает из его груди.

Парни встали друг к другу еще ближе.

— В общем, у этого магнитофона есть функция наложения записи. Представляешь?

Брови лопоухого взлетели вверх.

— То есть, он может записывать поверх? Как студийный⁈

— Ага, — ответил его друг и самодовольно ухмыльнулся. — А знаешь, как я это узнал?

— Как? — зачарованно спросил лопоухий.

Но Витя уже не стал дослушивать их разговор и ринулся внутрь магазина.

— Мелкие бегают на компьютер смотреть, — засмеялся джинсовый. — В общем, смотри, на задней крышке есть цифры и буквы…

— Тетенька! Где у вас «Комета» стоит? — Витя подлетел к кассе и, не поздоровавшись, огорошил вопросом надменную продавщицу, оглядывающую зал и приценивающихся покупателей. Она сразу видела, кто из находящихся в торговом зале пришел просто поглазеть, причем уже не первый раз, а кто совсем скоро подойдет к кассе с толстым кошельком. Были среди покупателей и несколько постоянных клиентов, которые ждали заветного сигнала из-за портьеры о поступлении дефицитного товара.

— Комета? — продавщица не сразу поняла, о чем речь. Запыхавшийся мальчуган, показался ей знакомым, но она не смогла вспомнить, где могла его видеть. — А… да… бобинник? Комета что ли?

— Да!

— Вот же он, — она махнула рукой в сторону нижней полк, где и замер Витин аппарат в окружении двух магнитофонов классом пониже.

«Конечно, по частотам он весьма неплохой, — говорила она интересующимся покупателям, но модель уже слегка устарела, и уж конечно, ни в какое сравнение не идет с японской техникой, выставленной на верхней полке». Тут она обычно слегка поворачивалась, чтобы выгодно подчеркнуть талию, грудь и свой точеный профиль и указывала на магнитофоны «Шарп» и «Панасоник», блестящие, современные, выглядящие словно инопланетные диковинки посреди глухой безлюдной степи.

— Я хочу его купить, — выпалил Витя, не дав ей опомниться. — Можно?

Он боялся, что она ответит — нет, детям или школьникам не положено или что-то в этом роде, но она слегка поджала губки и сказала:

— Мальчик, а ты видел, сколько он стоит?

— Триста пятьдесят рублей. Летом я собирал лекарственные травы, сушил, сдавал в аптеку и заработал, — сказал Витя невозмутимым голосом.

— Травы? — переспросила она, пытаясь понять, о чем речь.

Витя кивнул.

— Да. Травы. Килограмм лепестков васильков стоит двадцать пять рублей. А вот липа, например, четыре рубля восемьдесят копеек. А зверобой рубль двадцать.

— Ну… вообще-то… — Она задумалась, потом отдернула штору и крикнула в темный коридор: — Зоя Аркадьевна, тут школьник «Комету» хочет купить за триста пятьдесят. Продадим?

После секундной паузы в темноте показался силуэт дородной женщины, чем-то похожей не тетю Олю. Огромный начес на голове и золотые кольца на пальцах выдавали в ней директора магазина.

Она оглядела Витю с головы до ног и сказала:

— А чего не продать? Он же гражданин СССР. Если заработал деньги честным трудом, значит, имеет точно такое же право, как и… — она задумалась, обвела зал пристальным взглядом и закончила: — Как Борис Абрамович, который никак не может выбрать телевизор. Я права, Борис?

Мужчина с лысиной в углу зала, замерший напротив японского телевизора, услышал свое имя, обернулся и его хитрое лицо озарила белозубая улыбка.

— Вы всегда правы, Зоя Аркадьевна.

— Ну вот, что я говорила. Продавай.

Витя слушал их разговор, с замиранием сердца поглядывая на дверь. Если вернутся те парни, возможно, они его побьют. Вернее, точно побьют.

— Только… у меня сейчас с собой денег нет. Можно я домой сбегаю, а вы пока… — он забыл слово и покраснел, но тут же вспомнил — так говорила мама, когда ей не хватало денег и нужно было срочно ехать к тете Оле в столовую, чтобы занять. — Отложить. Вы не могли бы его отложить?

Директриса нахмурилась.

— Отложить? Вообще-то мы так не поступаем…

— На часик! — взмолился Витя. — Всего на часик!

Директриса вздохнула.

— Ладно. Семенова, засеки ровно час. Если через час покупатель не заберет товар, сними табличку — и она протянула продавщице белую бумажку с надписью «ОТЛОЖЕНО».

Семенова кивнула.

— Хорошо, Зоя Аркадьевна. Сейчас без пятнадцати пять. Без пятнадцати шесть я уберу эту табличку. Так что, если не хочешь проворонить, — она взглянула на Витю, но тот уже спешил к выходу.

Борис Абрамович, отвлекшись от новой модели телевизора «Шарп», вздохнул:

— Вот молодежь пошла, нет бы книжки читать, с друзьями футбол гонять, как мы в свое время… никаких телевизоров, никаких магнитофонов… а сейчас только и мысли, где взять новые записи «Моден токин».

— И не говорите, Борис. То ли еще будет… Кстати, вы подумали? Берете «Шарп»?

Мужчина в дорогом кашемировом пальто едва заметно улыбнулся.

— Мой друг хотел бы сразу с видиком, если это возможно…

Директриса сделала незаметный жест рукой, и мужчина кивнул.

Парни на входе уже разошлись. Витя заметил на другой стороне улицы возле булочной мелькнувшую болоньевую куртку и побежал со всех ног. Появившуюся мысль, что, возможно, будет быстрее на трамвае он отринул, глянув на отъехавший забитый до отказа вагон. Пятница, на многих предприятиях сокращенный день, люди спешили по магазинам и домой.

Стоять на месте было невыносимо. Кажется, он бежал быстрее ветра. Если в проходящем навстречу трамвае в этот момент случайно оказался бы Альберт Николаевич, школьный физрук, то наверняка подумал бы, что Крылова, пожалуй, стоит пригласить в секцию легкой атлетики.

У поворота к дому, взмыленный и дышащий как паровоз, Витя столкнулся с какой-то женщиной, та вскрикнула и в другой бы раз он кинулся извиняться, но сегодня пролетел мимо, услышав вдогонку лишь невнятное:

— Вот молодежь пошла! Совсем ничего не видят!

И все же, не добегая двух подъездов, он перешел на шаг. Страх снова вернулся. Витя оглянулся по сторонам, но никого из тех молодых людей, что гнались за ним утром, не было и в помине.

Он дошел до подъезда Шершня и снова осмотрелся. Сердце билось под курткой, не желая успокаиваться. Удостоверившись, что никто за ним не наблюдает и не хочет сию минуту свернуть шею, Витя бочком подошел к подвалу, отворил дверь и юркнул вниз.

Теперь он спускался практически по памяти, лишь изредка проверяя левой рукой стену. У заветной двери он замер, потом запустил руку в карман и вынул ключ — длинный и странный. Открыв замок, Витя нащупал выключатель, прислушался и только потом включил свет.

Заветная коробочка лежала на дне ящика — там же где он ее и оставил. Дрожащими руками он открыл ее, ожидая увидеть фантики, вкладыши от жвачки, игральные карты, что угодно, но не деньги. Ему казалось, что все произошедшее несколько часов назад — просто сон.

Однако стопка разноцветных купюр СССР и таких опасных иностранных банкнот, от одного вида которых его ударило в жар, была на месте. Витя отсчитал десять двадцатипятирублевых бумажек и одну пятидесятирублевую, закрыл коробочку крышкой и спрятал ее на место, завалив проводами, бумажными схемами и прочим хламом.

Взгляд его наткнулся на тот самый прямоугольный прибор черного цвета, который он принял за иностранный вольтметр, рука потянулась пощупать приятные грани вещицы, но он тут же спохватился. Времени не было.

По пути к магазину ему подвернулся трамвай тройка. Витя успел вскочить на нижнюю ступеньку и двери с трудом закрылись, впечатав его в холодный металл и стекло.

— Успел! — взглянув на часы радостно воскликнула продавщица по фамилии Семенова. — Еще семь минут в запасе! — Она будто и в самом деле обрадовалась этому факту и глядя на ее улыбку, Витя почувствовал себя победителем. — Что ж, юный меломан… рассчитывайся и забирай покупку! — лицо ее прямо-таки сияло.

Витя улыбнулся ей в ответ, вытащил деньги и положил купюры на блюдечко.

— Все триста! — сказал он, продолжая улыбаться.

Однако улыбка медленно сползла с ее лица, и она обернулась на магнитофон, потом снова глянула на Витю и медленно, словно раздумывая над чем-то, сказала:

— Так ведь цена триста пятьдесят. Триста пятьдесят рублей.

Земля закачалась под его ногами, а лицо окатило жаром.

Как? Как он мог забыть⁈ Впопыхах он подумал, что магнитофон стоит ровно триста рублей и отсчитал ровно столько…

Витя судорожно полез в карман, выудил оттуда еще двадцать пять рублей, которые взял раньше на всякий случай и замер, ощущая, как одновременно лицо заливает краска, а на глаза наворачиваются слезы. Худшего развития ситуации он и придумать не мог.

Как назло, позади раздались оживленные голоса, и он сразу же узнал тех парней, которые хотели купить магнитофон.

Вот и все, — подумал он. Какая глупая ситуация! Какой стыд!

Один из парней, тот, что выступал покупателем, подошел к прилавку и указал на магнитофон.

— Будьте добры, я хочу купить магнитофон «Комета», — сказал он громко и даже вызывающе, так чтобы все в зале услышали его голос.

— Минуточку, — ответила продавщица, глядя на Витю. — У нас уже есть покупатель… — она прервалась, глядя на Витю. — Ну… мальчик, решай, будешь брать?

Витя качнул головой из стороны в сторону.

Парень слева взглянул на него, потом перевел взгляд на блюдечко с деньгами и лицо его скривилось, словно там лежали не деньги, а черви.

— Ах ты шкет! Подслушал наш разговор и захотел меня опередить! — Он выбросил вперед руку с зажатыми купюрами и почти прокричал: — Я забираю этот магнитофон! Немедленно рассчитайте меня!

Витина рука потянулась к деньгам, губы его предательски задрожали:

— Это… это папин магнитофон… я хотел купить его назад. Мой папа… он в Афганистане…

— Что вы с ним сюсюкаете? — визгливо вскрикнул дружок парня. — Нет денег, заработает, купит другой. Папин, мамин, развели детский сад!

От обиды Витя не мог вздохнуть. Он положил руку на деньги, казалось, купюры горят — настолько они показались ему горячими. Сквозь слезы он не понял, как чья-то ладонь накрыла его руку сверху и властный, чуть насмешливый голос сказал:

— Кто первый пришел, того и тапки.

Витя открыл глаза и увидел кисть и идеальные пальцы с маникюром, на одном из которых блистала золотая печатка. Мужчина держал двадцать пять недостающих рублей.

— А ты кто такой… — начал было парень в болонье, но второй тут же утянул его за рукав.

Витя обернулся и увидел, как в дверях магазина, словно тень, появился плотный молодой человек в спортивном костюме. Его каменное лицо не выражало никаких эмоций.

— Т-с-с, дурак, не трогай лучше его, это же… — дальнейший шепот Витя уже не различил, молодые люди поспешили ретироваться мимо спортсмена в дверях, наблюдавшего за их действиями с отрешенным безразличием.

Витя повернулся и увидел перед собой невысокого человека с ироничным насмешливым взглядом.

— Это вы… мне? — сказал мальчик.

Мужчина улыбнулся.

— Никогда не продавай вещи, которые тебе памятны. Никогда.

Витя замотал головой.

— Это… мама… — вырвалось у него.

— И маме скажи. Когда-то я сдал часы своего отца, золотые часы, которые он мне подарил. Я вернулся вечером, чтобы их выкупить, но было уже поздно. Я опоздал. С тех пор не могу простить себя за это, — произнес он тихо. — Ты меня понял?

Витя кивнул.

— Вот и хорошо. — Мужчина кивнул, поднял воротник и направился к выходу. Не доходя до него, он обернулся, поймал взгляд ошарашенной Семеновой, подмигнул вышедшей на шум директрисе и сказал, обращаясь к Вите: — Может быть, сочтемся когда-нибудь.

С минуту в магазине стояла тишина. Взгляды покупателей были обращены на Витю, которому, судя по всему, только что несказанно повезло.

— Борис Абрамович умеет удивить, — вымолвила Зоя Аркадьевна. — Ну что стоишь, Семенова, заворачивай покупку молодому человеку.

Витя вертел головой, ждал, пока магнитофон положат в коробку, проверят документы, перетянут коробку бечевкой и когда он вышел из магазина, распираемый странным чувством радости, смешанной с благодарностью, незнакомца и след простыл.

Глава 33

Оставалась одна проблема — не столкнуться нос к носу с мамой, которая вот-вот должна была выйти с работы. Витя выглянул из-за угла, посмотрел в сторону проходной комбината, — дверь почти не закрывалась, работники, оживленно разговаривая, выходили один за одним, и кто-то, возможно, мог его узнать. И словно в подтверждение этих мыслей, в дверях показался тот самый мужчина, что стоял на сцене рядом с магнитофоном, когда Витя вбежал в актовый зал, и почти сразу за ним вышла мама.

Она обернулась, привстала на цыпочки и помахала кому-то за проходной рукой. Витя подумал, что похож на шпиона, следящего, к тому же за собственной матерью и ему стало немного не по себе. Однако, трезво рассудив, что ему (и ей тоже) грозила серьезная опасность и он, в общем-то сумел ее ликвидировать, придала уверенности в своих действий.

Конечно, если она увидит его с магнитофоном возле входа в комиссионку, скандала не произойдет, однако придется придумывать, где он раздобыл деньги. Триста пятьдесят рублей — это не та сумма, которую можно собрать, экономя на завтраках. Это почти полторы месячных зарплаты мамы.

Витя поежился. Ему не хотелось сейчас, когда упакованный и перевязанный бечевкой магнитофон стоял за спиной, вновь его потерять.

Мама почти дошла до остановки, как вдруг остановилась и хлопнула ладонью себя по лбу. Витя едва не рассмеялся в голос — до того комично это выглядело со стороны. Однако веселость его тут же улетучилась, когда он увидел, что мама проигнорировала подъехавший трамвай и направилась обратно, прямо ко входу в комиссионку, находившемуся за углом проходной.

Конечно же, она… она решила проверить, может быть магнитофон продан! — пронзила его мысль.

Витю вдруг схватил столбняк. Он повернулся, уставился на коробку, но не смог сделать и шага. Он слышал, как стучат по асфальту мамины каблучки, перебивая шум проносящихся машин и разговоры у проходной.

— Беги, Витя, беги! — вырвалось у него, и он, схватив магнитофон за перевязь, бросился назад, в магазин.

Убегать вдоль длинного, грязного и пустынного проулка за комбинатом не имело смысла — мама бы сразу увидела его фигурку.

Витя ворвался в магазин и подлетел к кассе.

— А… можно, можно я выйду через ваш вход⁈ — взмолился он, глядя на застывшую от изумления продавщицу Семенову. — Там… эти парни, которые хотели купить магнитофон. Они хотят забрать его у меня…

Он не успел договорить. Семенова подняла доску, отгораживающую торговый зал от прилавка, и шепнула:

— Вот бандиты! Что ж ты будешь делать-то⁈ Беги! По коридору налево, там прямо и увидишь выход.

— Спасибо, тетенька! — Витя прошмыгнул сквозь плотные портьеры, когда дверь позади него грохнула и он услышал знакомый перестук каблучков. Он едва не упал, споткнувшись о приподнятый край линолеума, буркнул в приоткрытую дверь с табличкой «Директор» — «здрасьте!» и поспешил вперед, стараясь не опрокинуть многочисленную технику, громоздящуюся прямо в проходе.

Оказавшись снаружи, он быстро сориентировался, — улица находилась как раз позади комбината и, уняв колотившую его дрожь, медленно пошел по тротуару. Сначала незаметная, постепенно его лицо озарила улыбка во весь рот.

Он представил, как мама вошла в магазин, как посмотрела на прилавок, как не поверив увиденному, снова обошла полки, всматриваясь в каждый товар, а потом, покачав головой и подумав, что, возможно, магнитофон забыли выставить, направилась к надменной продавщице.

И хотя теперь можно было не спешить, потому что оформление и выплата денег — процесс не быстрый, он все же подгонял себя. Ноша была нелегкой, он расстегнул куртку, потом снял шапку. Встретив по пути возле гастронома автомат с газированной водой, наскреб монетку в три копейки и с наслаждением выпил вкусного шипучего лимонада.

Через сорок минут он уже сидел дома, включив телевизор и наблюдая за крутящимся волчком передачи «Что. Где. Когда», которую очень любил. Играла команда Андрея Каморина. Витя застыл над вопросом, который задал таинственный ведущий Ворошилов:

— Ответ начинается с конца, а начинается с начала. Минута на обсуждение!

Прозвучал гудок. Витя привстал, подошел к телевизору и замер, глядя как притихла команда знатоков. Робкие предположения и смущенные лица игроков еще сильнее накаляли обстановку.

— Если она сейчас подскажет, я остановлю игру… — произнес слегка раздраженный голос ведущего, и камера крупным планом показала одну из девушек — члена команды Каморина, почему-то стоящую за кругом, в толпе зрителей. Наверное, ее за что-то удалили, — подумал Витя, глядя, как девушка закрыла лицо руками и отвернулась.

Драма, разворачивающаяся на экране, была похлеще любого детектива.

— Ответ начинается с конца, а начинается с начала, — прошептал Витя, не заметив, как провернулся замок и в прихожую вошла мама.

— Витя! А у меня сюрприз! — прозвучал прямо за его спиной ее голос, и он вздрогнул от неожиданности.

— Ма-ам! — Витя указал рукой на экран.

— Вижу, вижу! — ответила мама, улыбаясь. — Какой вопрос?

— Ответ начинает с конца, а начинается с начала, — сказал он, не сводя глаз с экрана.

— Интересно… — медленно сказала мама. — Что-то мне это напоминает…

Витя быстро обернулся, но мама ушла переодеваться.

Когда она вернулась, знатоки уже праздновали победу.

— Это был колодец, представляешь? — почти шепотом сказал Витя.

— Колодец? Не понимаю. Почему колодец? — мама продолжала улыбаться. В ее руках откуда ни возьмись, появился бумажный сверток, но Витя будто его не замечал.

— Потому что… потому что чем больше из него достаешь земли, тем глубже он становится!

— Знатоки победили?

— Да!

— Ну и молодцы! Витя, смотри! — она взяла его за руку, усадила на диван, и сама присела рядом. — Смотри же!

Сверток оказался у него на коленях. Витя развернул шуршащую и пахнущую покупками бумагу и перед его глазами появились новенькие голубоватые кеды «Два мяча» — предел мечтаний и зависти любого мальчишки.

— Мама! — закричал он, — мамочка! Где ты их взяла⁈ — он тут же позабыл о знатоках и бросился примерять обновку.

Кеды сидели как влитые — удобные, высокие, мягкие, с дырочками для вентиляции и, разумеется, с фирменным знаком.

— Кое-что у нас продалось! И я кому-то обещала!.. — она обняла сына, чувствуя, как его восторг и радость передаются ей.

— Кое-что? — встрепенулся Витя. — Магнитофон продали?

— Да. Но…

— Ничего страшного, зато у меня теперь новые кеды! — Витя поцеловал маму в щеку и прошелся по комнате.

Мягкие, удобные кеды идеально поддерживали ногу, придавая ей дополнительную устойчивость и прыгучесть.

Маша посмотрела на сына. По ее лицу пробежала легкая тень. Что-то в его поведении было неестественное, но она тут же отбросила эту мысль — просто у него никогда не было такой добротной, к тому же, импортной вещи, — подумала она. Вот и радуется, а ей кажется, будто он что-то скрывает. Нужно почаще радовать сына, чтобы его чувства не казались фальшивыми.

— Не жмут? — спросила она.

— В самый раз! Спасибо большое! Послезавтра поеду в них на Зарницу!

— Это еще не все, — подмигнула мама и вынула из сумки второй сверток.

Когда Витя примерил новенький костюм «Адидас», от его дневных переживаний не осталось и следа. Лицо выражало беспредельную радость и счастье, с каким он и уснул этот вечер, предварительно поставив кеды у кровати и сложив костюм на стул возле письменного стола, где еще вчера стоял магнитофон «КОМЕТА-209».

Субботнее утро выдалось солнечное, яркое. Витя открыл глаза, потянулся, но потом, будто что-то вспомнив, резко перегнулся и посмотрел на пол.

— Фу-ух! — вырвалось у него, когда кеды оказались ровно там, где он их и поставил вечером.

— Витя, вставай, завтрак готов! — услышал он мамин голос и тут же вскочил. Из кухни тянуло чем-то вкусным.

Когда он умылся и сел завтракать, мама все еще колдовала у плиты.

— Не поверишь!.. — вдруг сказала она.

Витя заинтересованно вскинул голову.

— … Я вчера совершенно забыла, что сдала магнитофон в комиссионку. И чуть не уехала!

Витя кивнул, уплетая за обе щеки пирожки с печенкой.

— Ага! Заработалась наверное!

— Да… но я все же успела до закрытия и… знаешь, что?

— Что?

— Продавщица там… не слишком приятная дама, честно говоря, сказала мне, что магнитофон только-только купили. Буквально перед моим носом!

— Ну надо же! — сообщил Витя, чуть не подавившись. Он быстро запил пирожок чаем.

— Да. Она сказала, что какой-то мальчик приобрел его! — Мама покачала головой, переворачивая пирожки. Теплый солнечный луч скользнул по ее воздушным волосам, ласково погладил шею и застыл на виске. — Все лето этот мальчик собирал лекарственные травы и сдавал в аптеку. Представляешь? — Она повернулась к сыну и улыбнулась.

Витя с трудом усидел на месте.

— Неужели так можно было? — спросил он, изобразив удивление.

— Я сама не поверила! Оказывается можно! Продавщица стала называть мне цены… какие-то васильки… зверобой… но это еще не все! — мама торжествующе взглянула на сына и замерла.

Витя почувствовал холодок, пробежавший по спине.

— В конце она сообщила, что за мальчиком гнались бандиты и она выпустила его через черный ход, чтобы он смог убежать! И я… не поверишь, кажется, видела этого мальчика!

Витя не сдержался и закашлялся.

Мама тут же подошла и легонько ударила его по спине.

— Я… я не знал, что возле твоей работы могут быть бандиты, — сказал Витя.

— Скорее всего, она, конечно, приукрасила. Разумеется, никаких бандитов там не было. Еще положить пирожков?

Витя покачал головой.

— Что-то я уже наелся, спасибо.

— И все же… мне показалось, что я видела. Может, конечно, это был не мальчик. Но… — в ее глазах проскочила тень сомнения. — Впрочем, какая разница! Главное, что все хорошо!

— Это точно! — ответил Витя, вставая из-за стола.

— Кстати, ты не забыл, что вы сегодня с тетей Олей идете не стадион?

Витя замер.

— А… разве… она…

— Утром уже заскочила, — ответила мама. — Хотя я думала, после того, что случилось… она никуда не пойдет. В общем, она ждет тебя через час. А я заодно, пока вас не будет, пробегусь по магазинам. — Мама взглянула за окно. — Витя, прошу тебя, будь аккуратнее! Смотри по сторонам и не суйся за гаражи, если вернетесь раньше меня! — Она поежилась: — Этот маньяк, о котором столько слухов, скорее бы его поймали, в самом деле!

Витя хотел посвятить этот день изучению «штаба Шершня», как он успел прозвать подвал под номером тринадцать и, конечно же, магнитофону. Наверняка, таинственный незнакомец, кем бы он ни был, прислал новое послание и Вите не терпелось его прослушать и спокойно, с толком, не боясь быть в любую секунду разоблаченным, ответить. Теперь же планы придется изменить и ко всему прочему…

Он кивнул.

— Можно я новый костюм надену? И кеды?

Мама обернулась и снова улыбнулась.

— Ну конечно! Ты же идешь на стадион, заодно и проверишь в действии!

Витя поспешил из-за стола в свою комнату, и Маша посмотрела ему вслед. Детство, взросление, прекрасная пора… у него еще все впереди и пусть все будет хорошо… Она вздохнула, выдвинула противень и принялась перекладывать готовые плюшки, покрытые золотистой корочкой на широкое блюдо.

Витя ворвался в комнату, но первым делом устремился не к стулу, где висел новенький костюм, а к книжной полке: между томиком Жюля Верна и учебником по русскому языку за шестой класс втиснулась тонкая тетрадка в клеточку, на последней странице которой были записаны результаты сегодняшнего соревнования.

Он снова поймал себя на ощущении нереальности происходящего. Будто бы время вокруг него сгустилось, превратившись из совершенно неосязаемой, прозрачной, невесомой ткани в тяжелую и липкую субстанцию.

Витя вытащил тетрадь и взглянул на последнюю страницу, втайне желая увидеть чистый лист.

Однако перед глазами его появился корявый, дребезжащий почерк — буквы словно плясали, — то ли от страха, то ли от неопределенности:

«Прыжки в высоту, 1 место Седов А. М. мужчины, Коллонтаева И. А. женщины. Метание ядра, 1 место Ивашкевич Д. К. мужчины, Чижова А. А. женщины.»

Витя секунду подумал, потом вырвал страницу и быстро сложил ее несколько раз, пока от листа не остался маленький клочок.

Он спешно оделся. Странно, но новый костюм и кеды не вызвали у него почти никаких чувств. Все мысли были заняты предстоящим походом на стадион.

Он надеялся, что предсказанные результаты не сбудутся и победу одержат совсем другие спортсмены.

Через сорок пять минут он позвонил в дверь тети Оли, которая сразу же открыла дверь, будто ждала его, стоя у глазка.

— А вот и ты! — сказала она нарочито громко, но Витя понял, что ей совсем не весело. — А какой у тебя костюм! И кеды! — теперь ее восторг казался почти настоящим. Витя посмотрел на себя в большое зеркало и лицо его поневоле вытянулось.

— Что⁈ Самому нравится? — заметила немой восторг тетя Оля. — Все девочки теперь попадают.

«Мне не надо все…», — хотел было ответить Витя, но вместо этого сказал:

— Кажется, немного великоват…

Тетя Оля кивнула. Ведь это она через начальника райпищеторга заполучила дефицитный костюм и кеды в придачу.

— В самый раз, на вырост! Ну что, ты готов?

Они вышли из дома. Некоторое время шли молча, глядя на ковер желто-красных листьев, окрашенные белой краской бордюры и немногочисленные машины на парковке. Витя не хотел спрашивать о происшествии, хотя это очень сильно его интересовало. Еще он хотел спросить, не видела ли она Николая Степановича, но не решался.

— Как думаешь, сегодня будет интересно? — наконец спросила тетя Оля, когда они пришли на трамвайную остановку.

— Да. Сегодня будет очень интересно, — ответил он задумчиво, ощущая, как клочок бумаги в кармане буквально прожигает новенькую ткань спортивного костюма.

Они заняли свои места на трибунах как раз в тот момент, когда диктор объявил начало соревнований по прыжкам в высоту. Витя посмотрел на тетю Олю, искренне недоумевая, откуда взялся такой интерес к легкой атлетике. Весь ее вид говорил о том, что она так же далека от спорта, как индейцы племени навахо от запуска космического корабля. И тем не менее… она искренне переживала, вглядываясь в фигурки спортсменов с большими номерами на спинах.

На рядах сидело не так уж много людей и Витя сразу увидел того самого мужчину, который в прошлый раз почти касался губами шеи тети Оли. Он вышел из подтрибунного помещения, оглядел ряды болельщиков, улыбнулся лучезарной улыбкой, кому-то помахал, затем подошел к телеоператору, нацелившему объектив огромной камеры на сектор прыжков в высоту и что-то ему сказал. Как раз в этот момент диктор громко произнес:

— Открывают сегодняшние старты на первенство РСФСР по легкой атлетике прыжки в высоту. За призовые места поборются мастера спорта Иван Деев, призер чемпионата СССР…

Витя чуть привстал, чтобы через головы впереди сидящих людей уследить за мужчиной.

Тетя Оля тоже заметила его и, кажется, вздрогнула, будто ее ударили по щеке.

Вите даже показалось, что она хочет уйти.

— Витя… — он следила, как человек в костюме и с бейджем на нагрудном кармане поднимается к их ряду. Она сжала Витину руку так крепко, что он даже испугался. — Я… прослушала… сейчас прыжки в высоту?

Он кивнул.

— Да. Вон, смотрите… — и Витя указал на табло, где высвечивались номера и имена участников.

У зоны разминки появился длинноногий белокурый красавец под номером «199», сразу вызвавший оживление стадиона.

— Ни-ко-лен-ко! Ни-ко-лен-ко! — взорвалась чаша раскатистым громом.

— Думаю, он сегодня может и рекорд взять, — заявил седой старичок в спортивной шапочке «Динамо», сидевший рядом ниже.

Его сосед подался вперед и кивнул.

— Да, Николенко на мир поедет, в этом никто не сомневается. Ему нужно выигрывать сегодня.

— Да у кого тут выигрывать… — вздохнул старичок. — Вы на них посмотрите, ему в подметки никто не годится.

— Ну Старцев может кое-что учудить…

— Старцев уже старый, ему только на даче через козла прыгать, — ответил старик и мужчины вместе засмеялись удачной, на их взгляд шутке.

Витя посмотрел на пятого номера Старцева. Он действительно выглядел опытнее молодого Николенко, который словно бил копытом и снисходительно поглядывал на старожила прыжков в высоту.

— Чья возьмет? — тихо шепнула ему в ухо тетя Оля. — Что-то я волнуюсь за…

— Ни тот, ни другой… — ответил Витя. — Победит двадцать пятый.

Тетя Оля медленно повернулась и ее широкие, густо накрашенные глаза выкатились подобно двум черным слезящимся шарам.

— Двадцать пя…

— Угу.

— Ты уверен? Витя… это очень серьезно. Подумай… Я прошу тебя…

— Нечего тут думать, — отрезал он.

Тем временем мужчина почти дошел до их мест. Витя старался не смотреть на него, но все равно его фигура так и притягивала взгляд. Было в нем что-то брутальное, опасное, завораживающее…

Мужчина остановился в полуметре от тети Оли, потом медленно наклонился и… Витя отвернулся, чтобы не видеть этого.

— Рад вас видеть, — до его уха донесся горячий шепот. — Вы все-таки пришли!

Тетя Оля отпустила Витину руку.

— Мы не могли пропустить… — услышал Витя ее слова.

— Рад, что вы решились. Итак…

— Ставлю на двадцать пятый. Пока только сто.

Витя искоса глянул влево и заметил, как тетя Оля через рукопожатие что-то передала мужчине. Ему показалось, это были деньги. Он, конечно, слышал в прошлый раз про какие-то ставки, но как все это работает, и что означают все эти слова, произносимые взрослыми, он не слишком понимал. Да и не хотел понимать.

— М-м… — мужчина замер. — Вы… уверены? Дело в том, как вы знаете, в случае проигрыша…

— Конечно, я знаю.

Они говорили тихо, так, что даже впереди сидящие люди едва ли слышали шепот, но все же Витя улавливал обрывки фраз.

— Странный выбор, но хозяин барин, — лицо мужчины стало предельно серьезным, каменным.

— Я купила машину, поэтому пока больше не могу… — сказала тетя Оля и сконфузилась.

— Будем надеяться, вам повезет, — ответил мужчина, хотя по его слегка приподнятым уголкам рта было заметно, что он очень доволен легкой добыче.

Кивнув ей, он легкой спортивной походкой спустился к беговой дорожке, по пути подошел еще к нескольким болельщикам и снова Витя видел, как мужчине что-то давали и говорили.

Казалось, весь стадион, судьи, спортсмены, даже диктор ждали, пока он закончит свой обход, хотя, конечно, же это было чистым совпадением.

Наконец, главный судья объявил старт, прозвучал свисток и тетя Оля снова нащупала его руку, сжав ее внезапно похолодевшими пальцами.

Витя с тревогой посмотрел на нее. Тетю Олю лихорадило, она была словно пьяна, как те самые мужики поутру у вино-водочного, иногда стрелявшие пару копеек. Глаза ее странно блестели, взгляд устремился к сектору прыжков, где на старт после двух блеклых выступлений неизвестных спортсменов выходил фаворит под сто девяносто девятым номером Тимур Николенко.

Он почти не готовился, что удивило Витю еще больше. Прозвучал свисток и застывший стадион вперил взгляды в несущегося к снаряду, легкого как перышко длинноного спортсмена.

«Да он эту высоту на одной ноге перепрыгнет», — подумалось Вите.

На пути к снаряду спортсмен, словно в подтверждение своей удали, перебрал ногами, что смотрелось немного странно — зачем он это сделал? Бахвальство? Ошибка?

Витя подался вперед, глядя как Николенко пытается отыграть ритм, но до снаряда осталось слишком мало, он неудачно повернулся, ноги его сплелись, и он практически рухнул на перекладину — даже не сверху вниз, а неуклюже, словно какой-нибудь юниор — снизу вверх.

Вздох разочарования пронесся по чаше стадиона.

— Бог ты мой, — вырвалось у старичка на нижнем ряду. — Он что, идиот?

Его собеседник не ответил.

Тетя Оля закрыла лицо руками.

Николенко провалил две последующих попытки с какой-то фатальной неотвратимостью. К его легким ногам словно привязали две пудовые гири, а сам он из гибкого, невероятно прыгучего спортсмена превратился в мешок с цементом.

Посмеивающийся на разминке призер чемпионата СССР Деев взглянул вслед уходящему с понурой головой Николенко и после долгой подготовки ринулся на высоту. Первую попытку он поставил два двадцать один, что равнялось рекорду Олимпиады-80 и взял ее, не моргнув глазом.

Деев был опытным прыгуном, не хватавшим звезд с небес, однако показывающим стабильно хорошие результаты. Вторую попытку он поднял сантиметр и с трудом тоже ее одолел. Стадион насторожился. Если он пойдет на два двадцать пять, это может быть заявкой на рекорд СССР. И Деев поставил планку на эту высоту.

Казалось, ничто не может ему помешать. Отличное завершение карьеры, место заслуженного тренера, почести, машина и квартира…

Спортсмен разбежался, подпрыгнул, взлетел даже лучше прежнего — ровно и мощно. Витя подумал, что Деев с такой формой мог заявить и мировой рекорд и даже втайне обрадовался, что его предсказание в тетрадке все-таки не сбудется.

Деев перелетел через планку с запасом, обещающим не только мировой, но и галактический рекорд. Витя уловил на лице спортсмена торжество, граничащее с безумием — так порой бывает, когда случаются вещи совсем уж непредсказуемые.

Стадион вскочил с мест. Это мгновение было чем-то похоже на то, что произошло неделей ранее, когда Шаров нырнул в слепую зону победителем и вынырнул из нее проигравшим. Что там случилось, пока он находился во тьме и безвременье, невидимый зрителям и, может быть, даже самому себе? Почему судьба сыграла с ним злую шутку?

Витя не знал ответа на эти вопросы, хотя уже тогда начал себе их задавать.

Время замерло. Даже птицы, черными точками кружащие над стадионом, остановились. Никто ничего не понял, потому что все произошло слишком быстро и слишком медленно одновременно.

Раскинувший в безумном восторге руки Деев изменился в лице. Стадион охнул, огромная чаша испустила одновременный возглас разочарования даже раньше, чем, собственно последовало событие, вызвавшее его.

Витя, кажется, тоже охнул.

Тетя Оля поднялась со своего места и, открыв рот от неожиданности, замерла. Деев в бесконечном полете опустил руки, лицо его сузилось, заострилось. Он, даже кажется, как-то постарел, пока летел. Волосы взметнулись и он, поняв, что в последний момент задел планку ногой, бессильно рухнул на маты.

На следующую попытку он даже не вышел и никому не известный Антон Седов под номером «103» осторожно прибавляя по полсантиметра, забрал золотую медаль чемпионата РСФСР.

Витя заметил, как в полной тишине из подтрибунного помещения вышел мужчина и внимательно посмотрел в их сторону.

Он встретил их на выходе после того, как соревнования закончились и зрители начали расходиться. Позади него стояли двое плотных молодых людей с бесстрастными лицами.

— Ольга Викторовна, вам, похоже, сегодня очень повезло, — сказал он.

— Да уж, — ответила тетя Оля. — Сама не ожидала, если честно.

Мужчина в дорогом костюме покачал головой.

— Редкое везение. Вы же поставили на исход трех событий. — Он развел руками и взглянул на Витю. — Действительно говорят, новичкам фартит. Хотя… я в это не верю. — Он сделал паузу. — Что ж, мы люди честные, поэтому… — он обернулся и кивнул одному из парней. Тот сделал шаг вперед и протянул тете Оле спортивную сумку с надписью «О спорт, ты — мир».

— Заслуженный выигрыш. Это все ваше. — Он переступил с ноги на ногу и после того, как тетя Оля взяла довольно увесистую сумку, сказал: — Вы знаете, я не первый день в этом деле, но еще ни разу не видел, чтобы кто-то мог угадать результаты трех событий. Я уверен, что это невозможно, учитывая то, что фавориты во всех трех соревнованиях проиграли… Признайтесь, как вы это организовали? — и он снова взглянул на тетю Олю колючим цепким взглядом, от которого не осталось и следа прежнего восторженного умиления. Теперь перед ними стоял холодный и жестокий делец.

— Что вы, дорогой Павел Аркадьевич, — голос тети Оли тоже стал твердым. — Всего лишь везение. Ничего больше. — Идем, Витя. Нам нужно успеть на трамвай.

Они вышли за ворота стадиона и пока спускались по длинной лестнице, Витя чувствовал на спине тяжелый взгляд мужчины в костюме.

— Я ей не верю, — сказал мужчина. — Выяснить каждую мелочь. Что ест на завтрак, с кем живет, с кем спит, чем болеет, какие препараты принимает, какая сумма на счету и кому должна, какую купила машину, кто ее подруги и сослуживцы. Связи с криминалом и подпольными букмекерами. Бывает ли на ипподроме. Я должен знать все. С настоящего момента вы занимаетесь только этой женщиной. Круглосуточно. Вам понятно?

— Все ясно, Павел Аркадьевич. Разрешите исполнять?

— Двадцать пять тысяч рублей за утро… — прошептал мужчина. — Это какое-то безумие…

Глава 34

Когда Виктор закончил рассказ, Луна из мутных окошек под потолком архива уже исчезла и только слабый серебристый отсвет подрагивал на дощатом полу и шкафах, забитых картонными папками.

— Тебя послушать, так и жить не захочешь, — произнес тихим голосом Шаров. — Что нам теперь со всем этим делать? Как прикажешь действовать против того, кто все уже знает?

— Я не говорил, что он все знает. Хотя… — Виктор задумался. — Некоторые вещи я и сам с трудом понимаю. Он знает только то, что я сам рассказал. И то, что он прочитал в газетах. До сих пор ему удавалось от вас скрываться.

— Раз мы тут оказались… — Шаров поднял руки вверх и очертил круг над головой, — … в этой больнице, будь она неладна, давай уже что-то делать!

— Его кабинет на третьем этаже. Наверное, вы заметили единственные окна без решеток, в которых горел свет.

Шаров кивнул.

— Слева от входа. Я даже видел силуэт.

— Да.

Майор посмотрел на время.

— У нас чуть больше часа.

Они молча кивнули друг другу и поднялись.

— Кстати… — Виктор полез в карман куртки и достал оттуда свернутый лист бумаги. — Это вам.

Шаров молча взял лист, развернул его и с минуту смотрел на изображение. Пальцы его мелко дрожали.

— В этот раз я не упущу свой шанс, — сказал он. — Будь в этом уверен.

Виктор ничего не ответил и нажал ручку двери. Они бесшумно вышли в темный коридор. Несмотря на поздний час и зловещую тишину, вокруг то и дело раздавались невнятные всхлипывания, постукивания, скрип пружин кроватей и, мгновением спустя тотчас замолкали, и больница снова погружалась в напряженную тишину.

— На каждом этаже в конце коридора дежурит медсестра, — тихо сказал Виктор. — Но, как правило, к этому времени они все уже спят. Санитары точно спят и нам не стоит их будить. Можно пойти по центральной лестнице. Это рискованно, потому что их комнаты как раз ближе к центру — так они быстрее могут прибежать к пациентам, если что случится.

— Есть другие варианты?

— Пожарные лестницы с той и другой стороны, но по левому крылу медсестры, а по правому…

— Что?

Виктор мотнул головой.

— Что⁈

— На первом и втором этажах тихие комнаты для буйных, а… на третьем экспериментальная лаборатория.

— Черт!

Виктор кивнул и его кадык дернулся.

— Ладно… — сказал Шаров. — Идти по центральной лестнице кажется проще, но нас обязательно заметят. Приедет охрана и разбираться не станет, всех положат мордой в пол. Кстати… а камеры…

— Тут их нет. У персонала даже телефоны отбирают на входе. Только у одного человека есть телефон. И, конечно, у вип-клиентов, но они всего этого не видят. Для них оборудована специальная приемная и несколько кабинетов терапии во флигеле. Сюда, в основное помещение они не попадают. Кроме тех, кого водят на экскурсии.

Шаров вытаращил глаза.

— Даже так?

Виктор усмехнулся.

— Кое-кто вкладывает серьезные деньги в проект в надежде, что эксперименты с больными принесут хорошие дивиденды.

— С больными типа… тебя?

— Я здоров.

— А да… — Шаров поморщился. — Извини. — Он махнул рукой, и они заскользили в конец коридора. — Как думаешь, если твоя девушка действительно здесь, где она может быть?

Виктор напрягся. В голове пронеслась фиолетовая тень, потом слабый электрический разряд пронзил череп от уха до уха, и он скривился.

— Что с тобой? Я что-то не так спросил?

— Мигрень, — прошептал Виктор. — Чертова мигрень. С тех самых пор, как я начал пить таблетки.

Они дошли до конца коридора. Вверх поднималась довольно узкая лестница, ступени которой посередине были вытерты миллионами подошв. Тусклый свет лампочки освещал мрачные зеленые стены.

— Ты пил таблетки?

— Мне назначили их, потому что воображение могло принести мне вред. Они были очень, очень горькие. Вы даже не представляете. Но я научился прятать таблетку за небом и даже когда санитарка смотрела рот, то не видела, что таблетка все еще там.

— Идем, — шепнул Шаров.

Виктор заметил, что рука полицейского лежит на кобуре.

Медленно они поднимались вверх. Когда с лестницы сквозь приоткрытую дверь стал виден коридор первого этажа, Шаров снова остановился.

— От главного входа коридор просматривается?

— Нет, там несколько дверей и перегородок.

— Это хорошо. — Шаров неслышно прокрался к двери, отделяющей лестницу от больничных покоев, и осторожно выглянул. Потом махнул Виктору.

— Никого.

— Наверное, на обходе, — шепнул Виктор. — Идем наверх.

Второй этаж утопал во мраке. Лишь слева на старый полустертый паркет падал желтоватый свет настольной лампы.

Шаров подошел к двери, сгруппировался и сделал шаг вперед.

— А… вы… — услышал Виктор слабый женский голос, потом раздался глухой стук, мычание, он выбежал вслед за Шаровым и увидел обмякшее тело в белом халате, повисшее в мощных руках полицейского.

— Туда, — знаком показал Виктор.

Шаров мгновенно понял и затащил дежурную медсестру в маленький кабинет. Здесь стояла кушетка с пледом. На письменном столе горела старая лампа, у окна расположился стальной шкаф со склянками и множеством непонятным приборов, а на широком подоконнике, освещаемые тусклым лунным светом, лежали стопки картонных папок.

— Они ее хватятся, — сказал Виктор, глядя на медсестру, словно уснувшую глубоким сном. Ее большая грудь под халатом медленно поднималась и опускалась. — Не сразу, но хватятся.

Шаров кивнул на шкаф.

— Тут есть снотворное или что-нибудь сильное успокоительное?

— А вы что, нервничаете? — Виктор подошел к шкафу и быстро осмотрел полки. Потом взял один бутылёк и протянул Шарову. — Вот. Это ядерная вещь.

Тот прочитал название, взял со стола шприц, опустил иглу в склянку и втянул поршень.

— Так пойдет?

— Этого хватит, чтобы свалить орангутанга.

— Значит, добавим еще немножко. — И Шаров втянул лекарства до конца шприца.

Виктор с ужасом посмотрел на полицейского, но тот лишь кивнул на электронные часы над столом.

— Времени все меньше. Идем, — он покопался в кармане, выудил оттуда стяжку и перетянул руки медсестре, уложив ее на кушетку. — Знаю, что это неприятно, но, если она проснется, нам будет еще хуже. — Потом он оборвал телефонную линию, и они вышли, прикрыв за собой дверь.

На третьем этаже был слышен какой-то негромкий разговор. Мужской голос слегка посмеивался, периодически замолкал, потом что-то невнятно говорил и снова возникала долгая пауза.

Шаров посмотрел на Виктора, тот неслышно подошел к двери и осторожно выглянул в коридор.

На краешке стола дежурной медсестры спиной к дверям сидел парень в белом халате — здоровенный как лось. Он придерживал телефонную трубку плечом и смотрел то ли на пол, то ли на полуприкрытую дверь кабинета с табличкой «Старшая медсестра 3-го отделения».

Парень был слишком велик — под два метра ростом и такой же огромный в плечах. Сквозь короткий ежик на голове просвечивалась белая кожа ровного как шар черепа.

Скорее всего, годы работы в больнице выработали в нем профессиональное чутье. А может быть, под ногой Виктора скрипнул старый паркет.

Он быстро, автоматически оглянулся и на его лице появилось удивленное, даже какое-то по-детски ошарашенное выражение.

Шаров резко выскочил вперед, взмахнул рукой и, если бы парень не зажимал между ухом и щекой телефонную трубку, выставляя напоказ мощную голую шею, скорее всего, полицейскому пришлось бы несладко.

Но фактор неожиданности был на стороне майора.

Длинная игла шприца вонзилась в шею и Шаров надавил клапан.

Трубка выскользнула, провод намотался на предплечье санитара и тот повалился на стол, взмахнув рукой и наотмашь ударив по лицу Шарова.

Тот взвыл — скорее от ярости и подмял парня под себя.

Завязалась короткая потасовка, однако лекарство начало действовать почти мгновенно и через пару секунд, показавшихся Виктору вечностью, здоровяк затих, развалившись на столе.

— Черт! — Шаров потер красную щеку. — Он мог меня и вырубить.

— Еще как… — подтвердил Виктор.

— Кажется, зуб выбил костяшкой… — майор сплюнул кровь на пол. — Гад! — Он сгреб тело в охапку, но парень оказался слишком тяжелым и Шарова повело. Виктор успел на помощь, подхватил парня за ноги, и они вместе затащили его в кабинет, похожий на тот, что располагался точно под ним на втором этаже — как брат-близнец. Только здесь на стене висела пессимистическая репродукция желтых увядших цветов, а жалюзи на окне были закрыты.

За стеной раздался негромкий вскрик и за ним продолжительное угасающее мычание. Они замерли, выждали пару минут, затем Шаров, чуть прихрамывая, подошел к металлическому шкафу в углу, отыскал небольшую склянку и, пробежав по этикетке взглядом, наполнил прозрачной жидкостью шприц до краев.

— Ему хватит, — взмахнул рукой Виктор. — Иначе коньки откинет.

— Это не для него, — отозвался полицейский.

Когда руки и ноги здоровяка оказались стянутыми крепкими пластиковыми стяжками, Шаров выдохнул.

— Ты бы предупредил, что тут парни дежурят.

— Раньше были только женщины, — отозвался Виктор. — Видимо, многое изменилось.

— Если там все такие… — Шаров осторожно выглянул из двери, — я имею ввиду санитаров, нам не поздоровится. А тебе нужно подтянуть физуху.

— Я всего несколько дней как на свободе, — отозвался Виктор. — Дайте в себя прийти.

— А ну да. Ладно. Куда теперь?

— Слева и справа палаты больных. Потом, за перегородкой комната санитаров, их там двое. И они должны спать. Справа — хозяйственные помещения, что-то еще. Я уже не помню в точности. Что-то могло поменяться. Но в целом, судя по тому, что я вижу — все осталось по-прежнему.

— Что дальше?

— Да… потом еще одна перегородка. Она редко бывает заперта, обычно открыта. За ней общий зал, раньше там стоял телевизор, на столах шахматы и домино, лежали газеты. Справа столовая и за очередной перегородкой — общий холл. Дальше кабинет директора, за ним еще несколько кабинетов, всегда закрытых и лаборатория. — Виктор поежился.

— Наша задача — найти твою подругу и по возможности не пристрелить этого урода по кличке «Моцарт», правильно я понимаю?

— Похоже, что да.

Шаров кивнул.

— Посмотри, телефон тут ловит?

Виктор вынул трубку из кармана, глянул на экран и покачал головой.

— Связь отсутствует.

— Так я и знал.

— Есть вай-фай, но пароля я не знаю…

Шаров усмехнулся:

— Ну еще бы ты его знал в восемьдесят четвертом.

— Кстати… мне интересно… только не сочти, что я тебе до конца поверил, но ответь на один вопрос.

— Давайте.

— Этот собеседник в магнитофоне, то есть, по твоим словам — ты сам… как думаешь, он поверил тебе?

Виктор задумался. Он не раз задавал себе этот вопрос, но так и не смог прийти к какому-то ответу.

— Я часто думал об этом.

— И что?

— Я послал ему… то есть, себе, убедительные доказательства, на мой взгляд.

— Типа ставки на спорт, кто выиграет? Ты это имеешь ввиду? — Шаров скептически поморщился.

— Не только. Вы забыли про стекляшки, — Виктор показал на карман майора, где виднелся бугорок от пакетика с бриллиантами, хотя тут же подумал про нацарапанную под крышкой стола надпись «Лена» — но говорить о ней не хотелось.

— А… ну да… — Шаров похлопал себя по карману. — Тут не поспоришь. Ценный аргумент. Весомый. — Он улыбнулся. — Если меня выгонят со службы, будет на что покупать купить домик в Подмосковье. — Он протянул Виктору темный предмет. — Держи. Если что, страхуй меня. Увидишь угрозу, тыкай и нажимай на кнопку.

— Что это? — Виктор взял увесистый прибор и тут же понял, что за оружие протянул ему полицейский.

— Шокер. На всякий случай захватил.

— Дальновидно.

— Только в меня не попади случайно. С детства не люблю сеансы физиотерапии.

— Да вы шутник!

— Это единственная положительная вещь, которой я обладаю. Кстати… А есть ли гипотетически… — Майор внимательно посмотрел на Виктора: — Хоть один человек, которому ты мог бы поверить и выполнить просьбу там, в прошлом?

Виктор опустил шокер и задумался.

— Что-то сомневаюсь. В школе у меня не было особых друзей… я имею ввиду таких, чтобы… чтобы остались до сих пор. Тетя Оля… вряд ли. Думаю, нет.

Широкий больничный коридор с высоким сводчатым потолком освещался несколькими гудящими тусклыми лампочками. Они шли очень медленно, вслушиваясь в напряженную и какую-то звенящую тишину.

Виктор поймал себя на мысли, что он видит свою фигуру словно со стороны — похожую на героя какого-то жутковатого хоррора, вглядывающегося в прямоугольные таблички на дверях палат.

«РАГИМОВА О. Н. 1989 Г. Р. ОСТРЫЙ ШИЗОФРЕНИЧЕСКИЙ ПСИХОЗ»

«ДЕМИН С. К. 1968 Г. Р. ПСИХОЗ РЕАКТИВНЫЙ ДЕПРЕССИВНОГО ТИПА»

Коридор казался длинным, даже бесконечным, словно какое-то мрачное шоссе и двери палат по обе стороны были похожи на остановочные пункты. Только пассажиров не было видно, как и транспорта, который привозил и увозил их из этого жуткого места.

Виктор поежился. Он заметил, что Шарову тоже не по себе. Майор сжался как пружина, готовая в любую секунду взорваться.

У одной из палат стояла медицинская тележка на колесиках, на ней лежал стальной поддон с горшком, наполненным обрывками ваты с кровяными сгустками.

— Черт! — вырвалось у майора.

Виктор поспешил отвести взгляд от мерзкого зрелища.

Запахло не то спиртом, не то формалином — чем-то очень специфическим. За перегородкой спереди раздался шум, Шаров успел схватить Виктора за рукав и потянуть в сторону чуть приоткрытой двери, над которой были нарисованы два черных треугольника — один вершиной вверх, другой вниз.

В этом момент дверь перегородки открылась и в проеме показалось бледное лицо.

— Саня, ты где там? — позвал голос.

Виктор вжался в кафельную стенку туалета, ощущая как буквально в паре сантиметров от него тяжело дышит Шаров.

— Что он там, уснул что ли? — пробурчал беззлобно голос, потом по паркету раздались шаги и когда силуэт в белом халате поравнялся с дверью туалета, Виктор сделал рывок, выставив перед собой руку с шокером. Он знал, как нужно обращаться с этим предметом. Точно такие же были у некоторых охранников в колонии, и они не стеснялись ими пользоваться.

Санитар, уловив боковым зрением движение справа, казалось, остолбенел от неожиданности и ужаса.

Он попытался поднять руку, но страх парализовал его.

Виктор увидел застывшее побелевшее лицо, сведенное судорогой, будто бы сама смерть показалась из чрева больничного туалета.

Электроды вонзились в шею санитара, затрещал сильный разряд, воздух запах озоном и паленой кожей. Тело парня дернулось и почти мгновенно осело на пол.

«Матвеев С. Н. Медбрат» — прочитал Виктор на его бейджике.

Из темноты, словно привидение, показался Шаров.

Он подошел к лежащему телу, пощупал пульс, потом взглянул на Виктора и покачал головой.

— Я тебя недооценил. Где научился работать с этой штукой?

— Были учителя… — вздохнул Виктор.

— Понятно. Как думаешь, там еще есть кто-нибудь? — Шаров кивнул в сторону перегородки.

— Раньше дежурили по двое. Но… куда пропала дежурная медсестра…

— Возможно, это и была медсестра.

— Экономят на персонале?

— Сейчас везде экономят. Лишь бы не платить. У нас трех участковых не хватает… — Шаров нагнулся, подхватил медбрата под мышки и потащил в туалет.

Когда он вышел, вытирая руки о штаны, Виктор стоял перед серой дверью палаты чуть в стороне.

— Что там? — спросил Шаров.

— Н… не знаю. Показалось…

Шаров подошел ближе и посмотрел на табличку.

— Владислав Прокопьев. 1971 г.р. Синдром Ганзера, — прочитал он, двигая одними губами. — Кто это? Ты его знаешь?

Виктор пожал плечами, потом медленно отодвинул задвижку глазка и приблизился к отверстию. Он чувствовал какое-то необъяснимое волнение. Впрочем, это можно было объяснить самим местом — после того как они перелезли через забор, его не покидало это зудящее чувство.

Темнота в комнате была такая, что первые несколько секунд он ничего не мог разглядеть. Виктор проморгался, снова прильнул к зрачку и вдруг… буквально в паре сантиметров от себя увидел… человеческий глаз — уставившийся прямо на него.

От неожиданности он отшатнулся, налетев на майора.

Сердце дико забилось, кровь прильнула к вискам, голова пошла кругом и его пошатнуло. Это были предвестники панической атаки, он это прекрасно знал.

Майор с тревогой посмотрел на напарника.

— Эй! Что случилось? Все хорошо? Если ты переживаешь из-за этого чудика, — Шаров кивнул в сторону туалета, — не волнуйся, жить будет.

Виктор согнулся, уперев руки в колени. Его мутило. Комок встал в горле — слабый, горько-сладкий привкус желудочного сока заставил его скривиться.

Владислав. Прокопьев. Ше… Ше…

В голове звенело, разгоняемая ветром, за окном летела огненно-рыжая листва, солнечный свет бил прямо в глаза, ослепляя и мешая ему сфокусироваться — в руках он держал небольшой коробок, в котором что-то шуршало. Он потряс его над ухом, открыл и уставился на содержимое — гигантского жука, точнее осу с парой подвижных антенн на голове и огромными черными глазами.

— Шершень… — тихо сказал Виктор.

Глава 35

Чувство настоящей, роковой, всамделишной опасности теперь не просто давило, оно нависало, обволакивало и даже окружающий воздух, такой чистый и по-октябрьски прохладный вдруг стал удушающе горячим.

— Посмотри… они идут за нами, — быстро сказала тетя Оля. — Только незаметно. — Она слегка дернула Витю за руку, и мальчик вздрогнул.

Он быстро нагнулся, будто бы стряхивая пылинку с коленки новых спортивных штанов и боковым зрением взглянул назад.

У металлических перил, ограждающих билетные кассы стояло трое мужчин. Они смотрели вслед женщине со спортивной сумкой и рядом идущим мальчиком. Мужчины не двигались, но Витя мысли, что стоит ему потерять их из виду, как они сразу бросятся в погоню. Парни в спортивных костюмах были похожи на свирепых волкодавов, замерших в ожидании команды хозяина.

— Нет… они стоят там, у касс.

— Хорошо, — ответила тетя Оля. Витя уловил непривычную дрожь в ее обычно командном, даже зачастую высокомерном голосе.

— Мы… мы сделали что-то не так? — осмелился он задать мучивший его вопрос. Он, конечно, был не дурак и понимал, что они, то есть тетя Оля с его, Витиной, помощью, выиграла деньги, и сумма эта, судя по тяжести сумки, которую она несла, была довольно внушительной. Но… — думал он, разве в нашей стране может быть, чтобы за честным человеком просто так, среди бела дня гнались бандиты? Такого быть не могло в принципе. Это же не империалистическая страна, гангстеры свободно разгуливают по улицам, пугая простой народ.

С другой стороны, два раза за последние дни за ним гнались какие-то… плохие люди. Что они хотели?

«Это были не те бандиты, — пытался отговорить себя Витя. — Мои, то есть, наши с Шершнем, — это своем другие и может быть даже вовсе не бандиты, а просто, птушники сшибают деньги на вино. Зато вот эти… этот мужчина с ледяным взглядом, так понравившийся поначалу тете Оле, эти ребята с плоскими носами в спортивных костюмах — они казались настоящими головорезами».

Витя вдруг вспомнил разъяренное лицо парня, который кинулся за ним через забор института и его дружка, кричавшего тому вслед и подумал, что еще неизвестно, какие бандиты хуже. И если бы тем и другим довелось столкнуться — кто бы победил?

Одно было понятно (вернее, совсем непонятно) — куда смотрит милиция?

Все эти мысли пролетели в голове, пока его вопрос добрался до ушей тети Оли и та почему-то вздрогнула.

— Н…нет. Мы… все сделали нормально. Все законно. Ты ведь это спрашиваешь?

Конечно, Витя смотрел «Следствие ведут знатоки» и многие вещи понимал, даже лучше тети Оли. Например, что раз им не выдали чек, то и выигрыш, стало быть, не совсем законный. Месяца полтора назад он видел передачу про ипподром, там делали ставки на лошадей. Разгоряченные мужчины и женщины, жокеи, крупные выигрыши и разочарования. Но на ипподроме, чтобы сделать ставку, нужно было идти в кассу. Вот что его беспокоило. Они в кассу не пошли.

Хотя до дома было всего пять остановок, тетя Оля зачем-то направилась к двум желтым Волгам с шашечками. Открыв дверь, она спросила, свободен ли водитель. С безразличным, скучающим видом тот сделал жест рукой будто бы отмахиваясь от назойливой мухи. Вите он сразу не понравился. В зубах водитель держал сигарету, а весь салон автомобиля буквально утопал в дыму.

— Давай, быстренько, — тетя Оля пропустила Витю на заднее сиденье и села рядом сама.

У Вити тут же заслезились глаза.

— Нам на… Девятую Парковую… вначале где-нибудь.

Шофер кивнул, неспешно докурил, выбросил бычок в окно и завел машину. Он никуда не спешил и всем своим видом показывал, что пассажиры, севшие в его великолепную «Волжанку» — слегка тут лишние.

Тем не менее, через минуту машина тронулась, и тогда уже тетя Оля не выдержала, оглянулась. Ее мощная шея напряглась, и Витя уставился на жилу, протянувшуюся от уха до самого горла, там, где полукруглый вырез ее легкого пальто был задрапирован сиреневой шалью.

— Фу-ух, — выдохнула она. — Кажется, пронесло. Все хорошо.

Витя тоже вздохнул, потом кашлянул. Дым разъедал глаза.

У подъезда она расплатилась. Шофер взглянул на счетчик и процедил:

— Руб пятьдесят.

Витя посмотрел на цифры прибора и хотел было спросить, почему столько, ведь счетчик показывает 1 ₽ 20 коп, но тетя Оля протянула водителю три рубля и надменно, как умела только она, бросила:

— Сдачу на Приму себе забери. — При этом она сделала ударение на «Приму», явно намекая, что не стоило курящему такие дешевые сигареты, вести себя словно он царь.

Шофер промычал что-то нечленораздельное и укатил восвояси.

— Урод, — буркнула она вслед.

— МКТ 77−18, — сказал Витя.

— Что?

— Номер его. Он нас обманул.

— Ничего. Ему еще аукнется. Вот увидишь. Провонялась вся. И ты тоже! — она взглянула на Витю. Несмотря на не слишком приятную поездку и водителя, выглядела она веселой.

Когда они поднялись на третий этаж, тетя Оля вдруг спросила.

— Слушай, Витя… а ты давно Николая Степановича видел?

Витя остановился как вкопанный.

— Я… да, в общем… — он чуть не выпалил, что еще вчера видел почтальона в больнице у Шершня и тот спас им жизни, возможно, ценою своей и после этого от него ни слуху ни духу — и уже даже открыл рот и набрал воздуха, но потом выдохнул и буркнул: — Не-ет. Вот как… тогда… вечером… — он имел ввиду, когда почтальона забрала милиция, подозревая того в нападении на тетю Олю.

— Что-то я волнуюсь… — сказала она, чуть покраснев, чтобы бывало всегда, когда речь заходила о почтальоне. — Два дня его не видно.

— Если я увижу, сказать, что вы спрашивали? — воспрянул Витя. Несмотря на то, что ему не доставляло особого удовольствия лезть в жизнь взрослых, явное охлаждение между тетей Олей и Николаем Степанычем было для него на удивление болезненным. Он сильно сопереживал почтальону и даже где-то проводил параллели между ним и собой, в смысле, что ему также нелегко было добиваться внимания Лены.

— Да, — сказала она, потупив глаза. — Скажи пожалуйста, что я спрашивала. И вообще… может быть, на чай… я его как-то приглашала, да вот не получилось.

— Обязательно! — обрадовался Витя. Он достал ключ и сунул в замок квартиры. — Ну… все тогда? Я пошел?

— Да. — Тетя Оля тоже открыла дверь. Тяжелая сумка в ее руке медленно покачивалась. — Ты ведь не знал результаты этого… состязания? Ты просто случайно их назвал?

На лестничной клетке повисла тишина. Было слышно, как этажом ниже работает телевизор и звучит заставка его любимой передачи «Очевидное-невероятное».

— Да, — медленно сказал Витя, прислушиваясь. — Понятия не имел… случайно назвал первые попавшиеся цифры.

— Понятно, — сказала тетя Оля. — Два раза подряд…

Витя пожал плечами.

— Просто совпадение!

— Ты везучий мальчик! — улыбнулась тетя Оля. — Ладно, тогда до скорого! Не забыл, что у нас завтра?

Витя покачал головой. Ему не хотелось об этом думать, потому что во-первых, начиналась любимая передача, во-вторых, завтра «Зарница», а в-третьих…

— Ладно, ладно, беги смотри уже своего Капицу!

Витя открыл дверь и юркнул в квартиру.

— До свидания! — махнул он ей на прощание.

Профессор Сергей Петрович Капица, пристально глядя на Витю, рассказывал о парадоксах времени, о том, возможна ли машина времени и что будет, если внук случайно попадет в прошлое и убьет дедушку.

Витя замер перед телевизором с открытым ртом. Он не видел и не ощущал ничего вокруг, настолько ему было интересно.

— Никто не смог доказать или опровергнуть существование подобных кротовых нор, через которые путешествие сквозь время становится гипотетически возможным… — сказал профессор. — Так что, если вы вдруг попадете в такую нору, постарайтесь не навредить своему дедушке. Иначе ваше будущее под большим вопросом.

— Я так и знал… — прошептал Витя. — Я так и знал, что это возможно.

Мама вернулась в четыре — довольная и улыбающаяся, он как раз вытащил из куртки ключ от подвала, рассмотрел его при свете дня и еще раз подивился — никогда в жизни не видел он подобных ключей: длинный, из темного, матового металла, но гораздо легче, чем металл — он казался скорее пластмассовым, но пластмасса эта была удивительно твердой. На конце ключа находилось всего несколько выступающих зазубрин, подделать которые при желании не составляло труда даже с помощью обычного напильника, однако Витя почему-то был уверен, что это не сработает.

Дважды с коротким промежутком прозвенел звонок — так звонила только мама. Ему пришлось быстро скинуть кеды и куртку, а ключ спрятать в карман штанов. Вылазка в подвал отменялась.

Мама вошла в прихожую, поцеловала его и внимательно рассмотрела.

— Ну — как? Сходили?

— Куда? — не понял Витя, все еще находясь под впечатлением рассказов Капицы про машину времени. — Аа! На стадион? Да, отлично… прогулялись. Тетя Оля даже…

Мама раздевалась и когда он вдруг оборвал повествование на полуслове, повернулась и жестом показала, — мол, продолжай, я все прекрасно слышу.

— … она даже болела.

— Удивительно, все больше и больше поражаюсь ей. Никогда не интересовалась спортом и вот на тебе. Может быть, мне тоже сходить как-нибудь?

Брови мальчика взметнулись вверх, и он испуганно замахал руками:

— Нет, нет, тебе точно будет не интересно! Куда лучше ходить по магазинам, я уверен!

Мама улыбнулась.

— Я вот тоже так думаю! Ты, кстати, пообедал? Я куриный суп сделала…

Витя покачал головой.

— Мне что-то не хочется. Пойду займусь уроками на понедельник.

Мама развела руками.

— Ужин по расписанию!

Витя скрылся в своей комнате. Он мог бы попробовать выйти на улицу и заскочить в подвал, но решил не рисковать. Вместо этого он достал тетрадку, открыл ее на последней странице. Здесь было написано послание, которое он принялся заучивать наизусть, чтобы в самый ответственный момент произнести его механически точно и без ошибок.

По спине его бежали мурашки, и он то и дело оглядывался на дверь комнаты. В конце концов, сообщение впиталось в подкорку, он произносил его без усилий, даже не напрягая память — короткие и очень страшные слова.

Спать он лег раньше обычного и когда комната погрузилась во тьму, а по стенам поползли полупрозрачные блики городских фонарей, он почувствовал, как постепенно проваливается в светящийся бесконечный тоннель. Но страха он не испытывал, потому что знал — это и есть та самая кротовая нора, о которой говорилось в передаче по телевизору. Только вот, куда она его приведет, он не знал, и это было самым интересным.

Окружающее пространство вибрировало, тряска усиливалась и росла, свет мерк, и он совершенно утратил чувство времени — сколько он летел в этой кротовой норе и куда в конце концов попал. Невнятные слова, произносимые им, возвращались эхом с чудовищным опозданием и Витя, как ни старался, не мог уловить их смысл. Вокруг витал запах огня и гари. Прошла, может быть, тысяча лет, прежде чем он смог различить знакомый голос:

— Витя… Витя, вставай, уже утро! Пора собираться на «Зарницу»!

Он вскочил, задыхаясь — последний момент сна ему показалось, что он летел в этой кротовой норе так долго, что минуло, может быть, сотни, даже тысячи лет. Вглядываясь в мутные отражения вокруг, он видел старика, одолеваемого удушливыми приступами кашля. Витя с ужасом открыл глаза, поднялся в кровати, огляделся, не понимая, где находится и спросил:

— Какой… Какой сейчас год⁈

— Как это какой⁈ — послышался удивленный голос. — Какой был и вчера. Восемьдесят четвертый.

Мама стояла за распахнутой дверкой шкафа, и Витя не сразу заметил ее, а когда увидел, выдохнул.

— Фу-ух!

Она вышла на свет и глянула на него.

— Страшный сон?

— Ага… то есть, нет! Приснилось, что я попал в будущее!

— И как там — в будущем? — улыбнулась мама. У нее было хорошее настроение, и Витя быстро успокоился.

— Там? — Он вдруг вспомнил, что почти ничего не расспросил своего магнитофонного друга о будущем. — Там хорошо, — ответил он.

— Я тоже так думаю, — сказала мама. — А теперь быстренько умывайся, одевайся и завтракай. Через сорок минут сбор у школы.

— Конечно! — Витя вскочил, на всякий случай глянул в окно, где присыпанный желтой листвой стоял горбатый «Запорожец» одноногого инвалида дяди Пети с первого этажа — и только тогда окончательно расслабился.

Наскоро справившись с завтраком, он оделся в новенький костюм, попрощался с мамой, напевая «Светофор зеленый» Леонтьева выскочил из дома и понесся к школе. И только на половине пути, точно запоздалая ударная волна, его почти физически оглушила жуткая, невероятно острая и болезненная мысль. Он вдруг вспомнил и кротовую нору, и лица, которые видел внутри нее, и голоса и даже… даже огонь, крики, скорую помощь и пожарных — вспомнил все до последней детали и крошечной песчинки.

Витя остановился как вкопанный.

Тело дрожало, зубы стучали словно от холода и если бы кто-то увидел его сейчас, то наверняка подумал, что мальчик явно не здоров.

Мгновение постояв, он развернулся на сто восемьдесят градусов и быстрее пули, со скорость, какую только мог развить, помчался домой.

Витя даже не пытался успокоиться. Он нажал кнопку звонка и держал ее, пока мама не открыла дверь.

Увидев его, она переменилась в лице.

— Витя? Что с тобой? Что-то случилось⁈

— Мам… я забыл, дай мне пару двушек. Вдруг мне позвонить надо будет.

— Позвонить? — не поняла она.

— Да, мало ли что.

Она закусила губу, потом быстро подошла к сумочке, достала кошелек и вынула оттуда несколько двухкопеечных монет.

— Три штуки хватит?

— Да, спасибо!

— Точно все нормально?

— Мы едем в воинскую часть! Там будет «Зарница»! — выкрикнул Витя уже со второго этажа.

— Ну ладно… Витя, будь осторожнее! — мама пожала плечами и закрыла дверь. В последнее время сын вызывал у нее все большую тревогу, и она была благодарна Оле, что та посоветовала «по блату» хорошего психолога, первое посещение которого было запланировано на вечер воскресенья.

Разумеется, негласно, чтобы не дай бог у мальчика не возникло каких-то проблем.

Вылетев на улицу, Витя юркнул за угол дома, описав его периметру, и через сто пятьдесят метров, за унылым зданием нотариальной конторы, увидел телефонную будку. Она была пуста, и Витя выдохнул.

Сердце его ныло от страха и билось так часто, что он физически ощущал его неровные с замиранием толчки.

Витя остановился у будки, оглянулся, потом вошел внутрь, прикрыв дверь и снял тяжелую трубку с рычага.

Монетка нырнула в чрево автомата. Палец коснулся прозрачного диска номеронабирателя и замер на цифре «2».

Еще можно было плюнуть на все и пойти к школе. Сделать вид, что ничего не случилось. Что все идет своим чередом.

Когда последняя цифра номера была набрана и диск вернулся на место, Витя задержал дыхание и закрыл глаза.

«Прошлое не вернуть… — подумал он. — Но можно изменить. А будущее? Что насчет будущего?»

Он этого не знал.

Прозвучал длинный гудок, потом второй, третий. Он хотел бросить трубку — она обжигала руки и ухо несмотря на то, что была очень холодной, почти ледяной.

На пятый гудок раздался щелчок, секундная пауза и чуть сонный женский голос произнес:

— Алло, я слушаю. Говорите.

Витя дернулся. Он подумал, что теперь поздно убегать и надо идти до конца. Сейчас или никогда.

— Алло! Я вас не слышу, — снова произнес голос и Витя испугался, что женщина закончит разговор. Прикрыв трубку стянутым рукавом спортивной кофты, хриплым, ненастоящим голосом он произнес:

— Здрасьте, а Илью можно позвать?

— Илью? — удивился голос. — А кто его спрашивает?

— Андрей, — просипел Витя. Он понятия не имел, что за Андрей, но в голову ничего другого не пришло.

— Андрей? Ты что, заболел? — спросила мама Шкета.

— Ага.

— Илюша! Илья, тебя к телефону какой-то Андрей… — услышал Витя в трубке.

— Какой еще Андрей? Мам… скажи, пусть перезвонит, не знаю я никаких Андреев. Я опаздываю на «Зарницу»!

— Андрей, — снова услышал Витя голос мамы Шкета в трубке. — Он не может подойти, он опаздывает на «Зарницу». Перезвони вечером, пожалуйста.

— Я не могу вечером. Скажите, это очень важно. Скажите, насчет колодца, он знает.

— Он говорит про какой-то колодец! Что-то важное… — снова раздался голос мамы.

— Колодец?

Кажется, это сработало. Витя услышал топот ног по полу, что-то ухнуло плашмя, затем послышались звуки возни и снова стук подошв. Лишь бы не узнал, лишь бы он меня не узнал, — вертелась в голове одна мысль.

Как только Шкет взял трубку и сказал: «Алло», Витя медленно, сиплым и исковерканным голосом повторил страшные слова, которые репетировал днем ранее.

Он не знал, что будет делать, если Шкет пошлет его куда подальше, но и сил повторять сказанное, а, тем более вслушиваться в ответ одноклассника у него не было.

Витя оторвал пылающую трубку от уха и бросил ее на рычаг телефона-автомата. Все его тело трясло и колотило, грудь словно свело судорогой и некоторое время он стоял, прислонившись спиной к холодному стеклу кабинки и глядя прямо перед собой на большие красные буквы из названия нотариальной конторы «НОТА…»

— Все, Шкет… хоть ты и сволочь, хоть и не друг ты мне совсем, но ты будешь жить. Даже если все это вранье. «Я сделал все что мог», — сказал Витя в полузабытьи, из которого его вывело негромкое постукивание по стеклу.

Он резко дернулся, ударившись локтем о железный корпус будки, неловко повернулся и увидел мужчину в синей спортивной шапочке с надписью «Динамо». На мгновение ему показалось, что это один из тех преследователей и по телу пробежал мощный электрический разряд. Мужчина что-то говорил, но Витя из-за стекла ничего не слышал.

— Молодой человека, вы просто стоите, можно мне позвонить? — услышал он мужской голос, когда протянул руку и открыл дверь.

— Да… конечно… — пролепетал Витя, озираясь, словно впервые видел тысячу раз исхоженный вдоль и поперек двор.

— У вас все хорошо? — спросил мужчина, поправляя шапку. — Может, двушку дать? — И он протянул к Вите раскрытую ладонь, на которой лежало несколько желтоватых монеток.

— Нет, нет… теперь уже все хорошо, — сказал быстро Витя. — Я надеюсь. Спасибо вам! — Он вышел из будки, и на негнущихся ногах, чувствуя на спине недоверчивый взгляд мужчины, пошел в сторону школы.

Сильный, устойчивый запах гари преследовал его до самого школьного забора, но он не смел оглянуться на дом, в котором проживала семья Шкета, — он думал, что если повернется и посмотрит вверх, туда, где находилась квартира на девятом этаже, то увидит языки пламени, вырывающиеся из разбитых окон и немой, полный укора взгляд одноклассника, стоящего за черной тлеющей шторой.

Глава 36

Время летело быстро. Он был уверен, что пропустил общий сбор на «Зарницу» и теперь автобус, заполненный галдящими, возбужденными, рассказывающими наперебой друг другу байки про субботние похождения одноклассниками несется по пустынному воскресному шоссе навстречу солнцу, к заветной воинской части. Но — без него.

— Так и есть, — чуть ли не сквозь слезы просипел Витя, глянув на пустынный школьный двор, в центре которого деловито расхаживали две черные с голубоватым отливом вороны.

«Вот стоило оно того?» — подумал он с нарастающей обидой, все же решив проверить и на крайний случай поздороваться с дворником. Конечно, пока он бегал домой, пока мама искала монетки, пока несся назад и набирал номер, ожидая снятия трубки… все это заняло целую вечность.

Под рябиновым деревом, еще почти зеленым, со свисающими гроздьями красной ягоды он заметил одноклассницу, которую вряд ли можно было с кем-то спутать (по огненно-рыжим волосам) и с некоторым облегчением подумал, что пропустил сборы, видимо, не он один.

Лиза Клюева, девочка-отличница, которая вообще никогда не опаздывала — перетаптывалась с ноги на ногу. Однако, она не выглядела расстроенной и своим поведением несколько его озадачила.

— Привет! — сказал Витя, силясь улыбнуться. — Тоже опоздала? Уехали без нас?

Лиза вздрогнула — она не услышала, как он подошел. Ее вытянувшееся, почти испуганное лицо выражало удивление и замешательство.

— Как это — уехали? — она даже не поздоровалась от неожиданности. — Как это — без нас?

Витя улыбнулся. Видеть Клюеву опоздавшей, да к тому же из-за этого немыслимого факта — ошарашенной, было немножко смешно. Он покровительственно склонил голову.

— Ничего, бывает.

— У кого — бывает? — снова вопросом на вопрос ответила Лиза и Витя понял, что сейчас она намекает на его опоздания к первому уроку в прошлом году. И хотя с сентября текущего года он еще ни разу не пришел после звонка, в прошлом таких случаев было целых три или четыре.

— Ну… э… — Витя повернулся и увидел идущего вразвалочку к школьным воротам Севу Шанцева, коренастого крепыша, стриженного под ежик. Его подвез отец на пыльном Москвиче зеленого цвета и тут же уехал, газанув, — словно это был не «Москвич», а гоночный болид. Под синей спортивной курткой у Севы виднелся неряшливо повязанный пионерский галстук, часть которого съехала набок и трепыхалась на ветру.

Витя покраснел и перевел взгляд на Лизу. Она стояла все там же где он ее и застал — под рябиновым деревом, храня горделивое спокойствие и всем своим видом показывая: ей все нипочем.

Витя сунул руку в карман куртки, затем нащупал штаны, но командирских часов, которые он искал, там не оказалось — в спешке он их забыл.

Еще через пять минут пришел бодрый и сияющий физрук Альберт Николаевич. За ним со стороны трамвайной остановки показалась и классная руководительница Галина Самуиловна, которая, разумеется, ехала вместе с ребятами — она же помогала рисовать стенгазету и даже отвела часть урока по русском изучению азбуки Морзе, что в конечном итоге вылилось в бесконечное перестукивание между партами.

Витя никогда не думал о том, сколько ей лет — в очках и в юбке, с большим куском мела в руках, она казалась человеком без возраста и пола. Но тут он увидел ее в красном спортивном костюме, который облегал стройную фигуру, пышные волосы, обычно стянутые в пучок, были распущены, а очки и вовсе отсутствовали — и открыл рот от изумления.

Альберт Николаевич, кажется, был поражен не меньше учеников. Он неловко суетился, громко смеялся, вспоминая какой-то вчерашний фильм, а когда классная подошла, вдруг смолк и густо покраснел.

— Здравствуйте, Альберт Николаевич! — сказала она мелодичным голосом. — Как думаете, возьмем мы сегодня первое место?

Физрук пошатнулся, поднял на нее глаза и снова покраснел. Пожалуй, в таком вызывающем, даже можно сказать, шокирующем костюме, он тоже видел ее впервые.

— Без вариантов… — медленно произнес он. — Здравствуйте, Галина Самуиловна.

Она засмеялась и кивнула, соглашаясь с ним.

— Ну как, все в сборе?

Витя с трудом отвел от нее взгляд.

В «Зарнице» участвовали все три шестых класса. Разумеется, «А» класс считался наиболее сильным и вечно конкурировал с «Б», ну а «В» звезд с неба не хватал — он был серым и бесцветным.

Витя следил за воротами, чтобы не пропустить появление Лены. За оградой уже припарковались и урчали два рейсовых «Икаруса», которые должны были доставить ребят к месту проведения соревнований.

Стендгазета на первом этаже школьного холла сообщала, что в этом году «Зарница» пройдет на базе воинской части № 22653, расположенной за городом. В ходе игры школьников проведут в казармы, покажут настоящее оружие, радиостанции, обучат пользоваться средствами индивидуальной защиты, сводят в тир, где они постреляют из мелкокалиберных винтовок. Потом состоится соревнование по спортивному ориентированию на реальной полосе препятствий и в довершение всего их покормят настоящей солдатской кашей.

Любопытство и восторг предстоящим событием, кажется, не оставил равнодушным даже дворника, который вышел поглазеть на уже довольно солидную группу школьников.

Витя смотрел на ворота, почти не отрываясь и в какой-то момент вдруг поймал себя на мысли, что ждет вовсе не Лену. Точнее, конечно, ждал он именно ее, и довольно трепетно, но все же не она вызывала в нем то волнение, которое теснило грудь и не давало вздохнуть с полной силой.

За двумя пыльными «Икарусами» дорога выходила на улицу, ведущую к дому Шкета. Когда очередной школьник возникал из-за угла девятиэтажки, Витя вздрагивал, поднимал взгляд и с ужасом смотрел на лицо опаздывающего.

Он чуть заметно крутил головой, как бы говоря — «нет, не он» и на мгновение успокаивался, пока не показывалась очередная фигура.

Прислушиваясь к разговору физрука и классной руководительницы, который с трудом был слышен из-за разноголосого гомона толпы, он пытался уловить — когда же последует команда занимать места.

И вот наконец, Альберт Николаевич зычным голосом спугнул двух ворон, которые с негодованием взгромоздились на ветви рябины:

— Ребята, по автобусам! Девочек пропускаем! Кравцов, остынь, успеешь! Пропусти Кислицыну! Марченко! Ты что, меня не слышишь? Я же сказал — девочек! Или ты — девочка⁈

Все три шестых класса звонко заржали и толстый, но наглый сын директора овощебазы нехотя отодвинулся от распахнувшейся двери автобуса. На его щеках заалел румянец нежнейшего розового цвета.

Витя увидел Леню Архангельского, который кивнул ему сверху вниз и тут же отвернулся, выискивая кого-то глазами.

«Понятно, кого ты ищешь, — подумал Витя с досадой. — Но мы еще посмотрим!»

Он стоял в самом конце очереди, змейкой, ползущей в двери первого автобуса, на лобовом стекле которого Витя успел заметить таинственную табличку «Заказной».

Естественно, передние сиденья тут же были заняты, и счастливые их обладательницы надменно взирали на копошащихся внизу товарищей.

Лена появилась неожиданно. Витя лишь почувствовал, как сердце упало куда-то в желудок, в груди образовалась пустота, и свежий октябрьский воздух словно внезапно разрядился, превратившись в вакуум и окружив его глухим урчанием мощных автобусных двигателей.

Витя поднял руку, чтобы поприветствовать Лену, но тут же чья-то широкая спина загородила ее, и она не заметила его робкого жеста.

— Заходи, — услышал он взрослый прокуренный басок. — Я занял тебе место у окошка.

От неожиданности Витя открыл рот, да так и остался стоять, наблюдая, как второгодник Костя Червяков, отодвинув очередь здоровыми ручищами, пропустил Лену вперед.

Витя не слышал, что она ответила, зато заметил мелькнувший голубой спортивный костюм и белые кроссовки.

Червяков убрал руку и поднялся сразу за ней. Никто даже не пикнул. Связываться с хулиганом-второгодником никому не хотелось.

Витя сглотнул. От обиды он забыл и про Шкета и даже про Зарницу.

— Эй, — кто-то положил ему руку на плечо. — Похоже, мы последние.

Это был мальчик, перешедший к ним в класс в начале учебного года — белокурый, синеглазый и тоненький, словно тростинка. Звали его тоже странно — Давид. Учился он хорошо, но вперед не рвался, не выпендривался, если можно так выразиться. Однако, Витя, глядя на него, понимал, что парень совсем не так прост и безобиден, как кажется.

Витя кивнул однокласснику.

— Похоже на то.

— А этот наглый… как его… Червяков, кажется… сила есть, ума не надо, — сказал пословицей Давид и улыбнулся. — Ну ничего, идущий за мной стал впереди меня…

— Что? — встрепенулся Витя. — Как ты сказал?

Но Давид лишь мягко двинул его вперед.

— Идем, а то без нас уедут.

Странно, но лишь когда Витя уселся на широкое заднее сиденье Икаруса, где они оказались вдвоем с Давидом, только тогда до него дошел смысл слов одноклассника.

Ничего не мешало их коленям, никто не толкался и обзор был будь здоров — они наблюдали отсюда за всем классом, к тому же если оглянуться, можно было видеть и шоссе позади.

— Классный фокус, — удивленно округлил брови Витя.

— Какой фокус? — Давид был серьезным, но в его глазах Витя заметил озорные искорки.

— Ну… эта, пословица, что ты сказал. Ты знал? Знал, что так будет и нам достанутся лучшие места? Но — как?

— Все очень просто. Я часто езжу на автобусах и заметил, что, если не спешить, всегда достаются лучшие места. И в лучшей компании. Хороший пастух всегда идет позади стада…

Витя уважительно посмотрел на Давида.

— Ты часто ездишь?

Давид протер ладошкой запотевшее окно.

— Да так… бывает. Кстати, ты вчера здорово отогнал хулиганов, что набросились на того парня. Я бы так не смог… — перевел он разговор на другую тему.

Витя покачал головой.

— Да, все как-то быстро получилось. Я вышел из школы, смотрю трое одного лупят.

— Ты герой, — прямо сказал Давид.

Витя смутился.

— Да ну, любой…

— Не любой, — твердо ответил парень. — Уж поверь мне.

Взревел мотор автобуса, классная пересчитала учеников и уселась прямо возле передних дверей, напротив лобового стекла. Альберт Николаевич, стало быть, ехал во втором автобусе, — решил Витя, обдумывая слова Давида.

Икарус вырулил на дорогу, промчался мимо прачечного комбината и периодически издавая громкие шипящие звуки, вызывавшие всеобщее хихиканье, понесся по пустой трассе на выезд из города.

Лена сидела слева на пятом ряду возле окошка. Когда она поворачивала голову, будто пытаясь кого-то найти, перехваченный резинкой хвостик волос то и дело прыгал. Витя в такие мгновения замирал, умоляя Бога немножко посильнее подкрутить ее шейные позвонки, чтобы она могла увидеть и задний ряд. Он надеялся, что, озираясь, она хотела найти его, хотя и понимал, что это, конечно же не так. Как и другие дети, она просто смотрела по сторонам на несущийся за окнами осенний город — огромный и прекрасный в осеннем убранстве.

Рядом с ней без устали болтал Червяков. Его ненавистные рыжие волосы патлами лежали на белом подголовнике.

«Омерзительное зрелище», — решил про себя Витя.

Давид словно угадал его мысли:

— Рыжи да плешивы все люди фальшивы…

Витя посмотрел на него, но Давид быстро отвел взгляд и уставился в окно.

Через час петляний по лесным дорогам, прохождение шлагбаума с часовым, они наконец оказались перед зелеными воротами воинской части.

Вокруг стоял вековой сосновый лес. Терпкий аромат деревьев ворвался в открывшиеся двери, и Витя подумал, что, возможно, не все еще потеряно.

Он вспомнил про Шкета, поискал его глазами среди одноклассников, но понял, что Илья не пришел.

«Может быть… может быть у меня все получится?» — подумал он, почувствовав внутри необъяснимую поразительную силу, от осознания которой по спине побежали мурашки.

Давид стоял рядом, ожидая, пока толпа в тесном проходе автобуса рассосется и в этот момент внимательно посмотрел на Витю.

— Чувствуешь?.. — не то спросил, не то сказал он.

Покалывание на подушечках пальцев усилилось, и Витя с трудом удержался, чтобы не кивнуть, потому что не знал, что имеет ввиду Давид и вообще откуда он может знать о состоянии Вити.

В этот момент толпа резко схлынула, и Витя шагнул вперед, к распашной двери автобуса.

— Это он… — пробормотал сзади Давид. — Это он.

Школьники высыпали на вылизанную до блеска площадку перед воротами воинской части. Наперебой они указывали на виднеющиеся вдали зеленые ангары. Кто-то сказал, что там стоят новейшие танки и тут же все разговоры переместились на военную технику, а также на обсуждение того, за сколько минут ракеты СССР долетят до США в случае атаки и кто кого побьет. Внезапно двери караульного помещения отворились и оттуда показался полный, уже довольно пожилой человек, похожий на колобок.

— Николай Николаевич! — сразу несколько обрадованных голосов встретили появление мужчины. — А мы думали, вы не приедете!

Это был военрук школы, добрый, но одновременно чрезвычайно строгий, которому оставался год до пенсии. Школьники (и особенно, пацаны) его очень любили за то, что он рассказывал интересные и жутковатые истории о войне, при этом не стесняясь в выражениях, показывал способы выживания и всякие интересные приемы, учил разбирать и собирать автомат — в общем, был настоящим, самой правильной закваски военруком.

Николай Николаевич скупо улыбнулся. Вслед за ним из темного чрева караулки вынырнул тощий военный в фуражке, оглядел ораву школьников и спросил у военрука:

— Сколько их?

— Девяносто три должно быть. Так, Альберт Николаевич?

Тот вопросительно взглянул на Галину Самуиловну.

— У меня одного нет. Илья Шкет не пришел.

— Понятно, — сухо сказал военрук и кивнул военному: — Значит, девяносто два.

— Тогда строимся и проходим на территорию, — ответил майор и юркнул назад в темноту.

Пока неуправляемые школьники под руководством военрука образовывали подобие колонны, ворота медленно разъехались в стороны. За ними стал виден обширный плац, по периметру которого росли высокие пирамидальные тополя. Вдали располагались казармы, чуть левее, там, где кто-то заметил ангары, действительно замерли два грозных БТР и позади них — настоящий танк.

— Полигон, полоса препятствий «Зарницы» и учебный лес для спортивного ориентирования находятся вон там, — указал вновь появившийся военный. — Я вас провожу.

Витя поискал глазами Лену и заметил ее в паре с Викой Одинцовой — девочкой, с которой Лена сидела на всех уроках.

Этот факт его очень обрадовал.

Рыжая голова Червякова мелькала где-то спереди. Периодически пустой плац оглашал его не в меру громкий хохот, тогда шествующий во главе колонны майор поворачивался и покачивал головой, не предпринимая никаких мер. Однако по его хитроватым глазам было видно, что будь его воля…

Для начала их провели в учебный класс, где продемонстрировали настоящее, а не учебное оружие. Это были автоматы Калашникова, пахнущие горьковатым порохом, пистолеты Макарова и даже две снайперские винтовки СВД с оптическими прицелами, вызвавшими самый большой интерес.

Девочки, понятное дело, оружием восторгались меньше, зато наборы химической защиты, а также радиостанции Р159 с телеграфными ключами вызвали у них ажиотаж.

— На полигоне, когда вы разделитесь на команды, одним из заданий будет прием и передача сообщений с помощью азбуки Морзе, — майор указал на телеграфный ключ, похожий на тот, который Витя видел в кино про войну. — От качества приема и передачи будет зависеть ваша победа.

Витя заметил, как глаза Лены заблестели. Она стояла рядом с радиостанцией, рука ее легла на ключ и Лена несколько раз нажала на него.

Майор удивленно посмотрел на нее.

— Ты знаешь Морзе?

Лена смутилась.

— Так, немножко. Папа научил.

— Тогда победа будет за вами, — поддержал ее военный и Шестой «Б» довольно загудел.

Очень скоро первое знакомство с частью было завершено, улыбчивый лейтенант провел краткий инструктаж по технике безопасности и классы высыпали на плац.

— Исходные данные таковы, — объявил майор, дождавшись, когда военрук с физруком построят ребят. — Наступлению условного врага противостоят части нашей армии. Силы неравны, численность вражеских войск значительно перевешивает. Также у противоположной стороны перевес по вооружениям, стрелковому оружию, артиллерии… в общем, перевес по всему.

Ребята почему-то стихли и смотрели на майора как-то недоверчиво. Никому не хотелось попасть в условную вражескую армию. Впрочем, Червяков и еще несколько человек, судя по их поведению, были совсем не против стать этими самыми врагами.

— Но… у частей нашей армии есть одно преимущество, которого очень боятся силы противника… — майор замер, посмотрел на школьников и слегка улыбнулся. — Догадываетесь, о чем речь?

— Катюши? — послышался робкий голос.

Майор улыбнулся шире.

— Катюши, конечно, тоже… Но…

— Храбрость и отвага, — раздался голос над самым Витиным ухом. Он повернулся и увидел Давида, который смутился от обратившихся к нему взглядов.

Майор взглянул в их сторону и кивнул.

— Да, ты прав. Без этих качеств ни одно сражение выиграть невозможно. Но чтобы нашим войскам было легче, к ним на помощь придут партизаны. Таким образом, вы разделитесь на три команды. Армия-Север, Армия-Юг и партизанский отряд. Задача — обнаружить и уничтожить ставку врага. От того, как вы будете взаимодействовать между собой, сможете ли передать задачу по рации и принять приказ командующего и будет зависеть успех всей операции.

— А кто же будет врагом? — спросил Червяков, подбоченясь.

— Роль условного противника возьмет на себя взвод лейтенанта Егорова.

Улыбчивый лейтенант кивнул.

— Сейчас вам раздадут карты местности, вы поделитесь на отряды и выдвинетесь на позиции, где уже по рации получите дальнейшие приказы. Вопросы есть?

— Пленных не брать? — снова раздался нахальный голос Червякова.

Майор внимательно взглянул на него, чуть заметно качнул головой и скомандовал:

— Лейтенант Егоров! Выдвинуться на позиции!

— Есть товарищ майор!

Глава 37

Единственное, что вызывало его досаду, это численность партизанского отряда — всего несчастных семь человек и один взрослый. Хотя… не факт, что удастся попасть в эти партизаны, да еще и вместе с Леной — шансы на такой расклад были минимальны.

Витя отвлекся от мечтаний. Он стоял в одной шеренге рядом с Давидом, когда из дверей штаба воинской части выскочил солдат и быстрым шагом направился к школьникам.

Подбежав к лейтенанту, он наклонился к его уху и что-то зашептал.

Улыбчивый молодой офицер, в руках которого находился большой план предстоящей «Зарницы», медленно переменился в лице. Мгновение спустя он как-то беспомощно окинул взглядом шеренгу и, ни слова ни говоря, ринулся в закрывшуюся дверь.

На ходу он сунул карту ничего не понимающей Галине Самуиловне, не поворачивая головы что-то неразборчиво буркнул, а потом скрылся в штабе.

Подошедший солдат сказал тихо, но отчетливо:

— У него жена рожает раньше срока, вот только что позвонили. Сейчас командир части постарается найти, кто заменит старшего лейтенанта Егорова.

Классная руководительница кивнула, а по отряду школьников прокатилась новость — не то, чтобы это было каким откровением, но ситуация и впрямь получилась пикантной.

Кто-то предположил, что «Зарницу» даже, возможно, перенесут, но военрук Николай Николаевич сразу отмел эти слухи, громко скомандовав:

— Отряд! Сми-и-рно! Разговорчики в строю! Сейчас я раздам нарукавные повязки, чтобы вы могли отличать друг друга. Синие, зеленые и красные. Пока мы ждем нового руководителя «Зарницы» от воинской части, повяжите их на правую руку, как вы делаете, когда дежурите по школе.

Впрочем, ему не потребовалось ничего раздавать — несмотря на команду «Смирно», школьники, выкрикивая «Дайте мне!», — моментально окружили военрука. Ему только и оставалось что протягивать руку, выдавая прямоугольные отрезки ткани с тесемками.

Витя посмотрел на плотное кольцо ребят и девчат, окруживших Николая Николаевича и расстроенно пожал плечами.

— Да погоди ты… успеем, — услышал он голос Давида.

— Куда мы успеем! — вырвалось у Вити, — самое лучшее уже разобрали! Ай! — в отчаянии он махнул рукой.

Давид усмехнулся. Впрочем, усмешка эта была добрая и немного печальная.

Когда толпа схлынула и школьники, помогая друг другу, завязывали повязки, до всех начало доходить.

— А где же… эти? Почему только синие и зеленые…

— Держи, — военрук протянул Вите красную повязку.

Точно такую же взял Давид, толстый Петя Марченко, который после едкого замечания физрука, кажется, решил вообще никогда больше не лезть первым, еще парень из «В» класса по имени Денис, — он был в очках с толстыми линзами и чрезвычайно побитым прыщами лицом. В сторонке Витя заметил и Лизу Клюеву, в руках она сжимала такую же красную повязку.

— А можно мне? — услышал Витя голос, от которого вздрогнул.

Это была Лена.

— Конечно, Евстигнеева. Держи, — военрук протянул ей повязку и улыбнулся.

Лена подошла к Вите. Глаза ее сверкали странным блеском.

— Поможешь завязать?

Витя едва не поперхнулся.

— К… конечно, — ответил он и с трудом подавив волнение, обернул повязку вокруг ее руки.

— Э! А мне? Где моя повязка⁈ — раздался громкий голос.

Витя обернулся.

Возле военрука, откуда ни возьмись, появился возмущенный Червяков.

— Ты что, курил? — военрук принюхался, но Червяков даже не думал скрыть свою пагубную привычку.

— Это вам показалось, — ответил он, засунув руки в карманы. — Я же не курю, кто вам сказал?

— Что б тебя! — Николай Николаевич протянул ему повязку и парень будто бы, делая услугу военруку, нехотя взял ее.

— Ну вот… Красная Армия всех сильней! Кто тут еще со мной? — он оглядел насупившихся школьников, заметил Лену, на руке которой к тому времени уже красовалась точно такой же знак и, к великому огорчению Вити, направился к ним. — Евстигнеева, Крылов, так мы в одной команде⁈ Какая радость! — он язвительно сморщился, будто хватив какой-то кислятины, однако, наткнувшись на взгляд Давида, насмешливый и откровенно изучающий, тут же осекся.

— А ты чего уставился?

Давид моргнул одним глазом:

— У тебя ширинка расстегнута.

Скулы Червякова напряглись. Всем было понятно, за такую шутку можно и в нос отхватить, несмотря на то что в паре метров стоял военрук, физрук, классная руководительница и целая толпа свидетелей. Он медленно опустил взгляд и покраснел. Видимо, после быстрого перекура за штабом он заодно сходил по-маленькому, а ширинку застегнуть забыл.

— Спасибо, — сквозь зубы процедил Червяков, поспешив ретироваться в сторонку, чтобы заняться замком.

— Все мы люди, — улыбнулся Давид.

Звук хлопнувшей штабной двери заставил их оглянуться. Несмотря на кипучую деятельность военрука по раздаче повязок, сдобренную непременным довольно странным армейским юмором, все они были уверены, что через полчаса максимум неудавшиеся зарничники погрузятся в автобусы и поедут домой. Не будет же руководить игрой сам командир части. Об этом и речи быть не могло.

Глядя на приближающегося легким спортивным шагом человека, Витя застыл с открытым ртом.

Поначалу он даже не поверил своим глазам — повернулся к Давиду, взглянул на Лену и даже на всякий случай посмотрел на Червякова. Все они стояли там, где и положено — каждый на своем месте, что и минуту назад. Никто не выказывал никаких признаков беспокойства и, похоже, никто не узнавал в этом приближающемся человеке знаменитого…

Витя встряхнул головой, словно пытаясь отогнать наваждение. Но мираж не растаял, не исчез. Наоборот, человек в спортивном костюме подошел еще ближе и теперь сомнений не осталось.

Это был Шаров.

Тот самый главный претендент на медали чемпионата СССР по бегу на пять тысяч метров, неделей ранее так нелепо пропустивший вперед соперника на финишной прямой.

Витя пошатнулся и поднял руку, будто бы в глаза ему нещадно палило солнце, хотя никакого солнца в час дня не было — оно скрылось за плотными серыми тучами.

— Эй, — легонько коснулся его рукава Давид. — С тобой все нормально?

— Что? — вырвалось у Вити. — А… да, хорошо. Хотя… — Он взглянул на одноклассника и жестом показал на приближающегося мужчину. — Ты… случайно его не знаешь?

Давид слегка сощурился, видимо от близорукости, секунду ощупывал взглядом Шарова, потом повернулся к Вите.

— Лицо кажется знакомым. Но, честно говоря, я редко бываю в воинских частях. Вряд ли я его где-то видел. Но все же…

— Это же… Шаров, — прошептал Витя.

— Кто? — Давид сделал удивленные глаза. — Шаров? Это киноактер какой-то?

— Да какой киноактер! Это бегун!

Давид прыснул в кулак.

— Кто-кто? Как ты сказал? Бегун?

Витя кивнул.

— Хотя да… он же в спортивном костюме, как я сразу не догадался! — Давид уже вовсю смеялся, но Вите было не смешно.

Николай Николаевич отдал последнюю повязку. Она оказалась синего цвета — высокому угловатому пареньку из «В» класса, который, кажется, засыпал на ходу. Впрочем, таким «сонным» был весь «В» класс.

— Ребята, внимание! У нас новый руководитель «Зарницы». Прошу любить и жаловать, Шаров Илья Владимирович. Между прочим, известный спортсмен, чемпион по легкой атлетике, еще недавно выступавший за клуб «Динамо», а теперь…

Шаров вяло махнул рукой. Лицо у него было помятое, небритое — он явно не готовился к «Зарнице» и судя по выражению, был неприятно удивлен «подарком».

— Здравствуйте, — хмуро поздоровался Шаров. — Вообще-то я приехал посмотреть спортивную базу, возможно в скором времени перейду выступать в спортроту ЦСКА.

Физрук Альберт Николаевич радостно кивнул. Он болел за ЦСКА и такое известие его явно обрадовало.

— Ну и раз уж я тут… руководство части попросило меня… честно говоря, ни разу не проводил «Зарницу», хотя в школьные годы, помню, доводилось участвовать. — Он развернул карту, протянутую военруком, посмотрел на круги разного цвета, прочитал написанные печатными буквами указания для каждый из условных армий и сообщил: — Что ж… Могу обещать, набегаемся мы вдоволь, от души! — тут он, кажется, немного повеселел.

— Командующим армии синих назначается физрук Альберт Николаевич, армию зеленых возглавит военрук Николай Николаевич, а партизанами будет руководить…

Головы синхронно повернулись к улыбающейся и какой-то особенно красивой в этот момент Галине Самуиловне.

— Повезло кому-то, — послышался негромкий голос из толпы.

— Буду командовать я сам, — закончил Шаров и в воздухе пронесся вздох разочарования.

Но больше всего был разочарован Витя. Он стоял, совершенно ошарашенный, и смотрел на классную, которая крутила головой, не понимая, чем займется на игре она.

— А классная руководительница 6 «Б» Галина Самуиловна организует судейство игры. Все основные и промежуточные итоги должны быть немедленно доставлены к ней в передвижной штаб, который находится в избушке на поляне позади полигона. — Шаров ткнул пальцем в карту, потом перевел взгляд на притихших школьников и показал рукой за холм. — Во-он там будет находиться главный штаб, медсанчасть и Галина Самуиловна. Задача понятна?

— Да, — раздались голоса.

— Тогда… командующие армиями… подойдите ко мне и получите задания. Позади вас уже открылся склад, где прямо сейчас вы сержант выдаст учебное вооружение, противогазы и рации.

Ребята зашевелились, началось броуновское движение — каждый пытался отыскать свою группу и хотя их было всего три, получилось это далеко не сразу.

Наконец, когда отряды организовались, Шаров оглядел плац и скомандовал (Витя при этом подумал, что у него довольно хорошо получается управлять школьниками, будто бы он делал это в десятый или даже сотый раз):

— Внимание! — Шаров взглянул на часы. Витя заметил, что это были дефицитные электронные часы с четырьмя кнопками и музыкой — предмет мечтаний каждого школьника и большинства взрослых. — Объявляю военно-патриотическую игру «Зарница» открытой! Пусть победит сильнейший!

Отряды тут же сгрудились вокруг своих командиров. Галина Самуиловна, перемолвившись парой слов с военруком, направилась в штаб. Рядом с ней шли две девочки из «А» и «Б» класса — видимо, помощницы и невысокий солдат в выцветшей форме — он нес рацию и большую сумку с красным крестом на боку.

— Та-ак… — услышал Витя над ухом и побледнел. Это был голос Шарова. — Ну что, партизаны, зададим жару! Нам нужно добраться до этой точки, — спортсмен развернул карту и показал на квадрат, очерченный красным кружком. — Исходя из поставленной задачи, где-то здесь ранее была сброшена на парашюте рация. Нам нужно ее отыскать и доложить о прибытии на место. Потом по оврагу мы должны дойти до водоема, на берегу которого спрятаны сигнальные ракеты. Этими ракетами нам нужно обозначить цель для артиллерийского залпа, после чего отойти в укрытие. Задача ясна? — он оглядел обступивших его ребят.

Когда взгляд его наткнулся на Витю, пытающегося спрятаться за низкорослого Давида, по лицу Шарова пробежала тень. Он одновременно и узнал, и не узнал школьника, который не так давно проник к нему в раздевалку и пытался сообщить какие-то фантастические вещи, в которые Шаров, разумеется, не поверил. Но горечь поражения была еще слишком свежа.

— Ты⁈ — вырвалось у бегуна.

Все повернулись в сторону Вити, а он был готов провалиться сквозь землю от стыда и ужаса.

— Э… — промямлил Витя, не зная, куда ему деваться.

— Так! — словно опомнившись, сказал Шаров и быстро оглянулся. — Чего стоим? Армии уже двинулись за вооружением, а мы топчемся на месте! На старт, внимание, за мной марш!

Он резко сорвался в сторону пролеска, который начинался сразу за опустевшим плацом. Отряд юных партизан переглянулся и рванул вслед за командиром. Никому не хотелось показаться тугодумом, тем более что Лена стартовала быстрее всех.

— Ты… ты что, его… знаешь? — задыхаясь чуть ли не на старте бросил Вите Червяков.

— Ага, видел на стадионе неделю назад, — Витя старался не отставать, но Шаров бежал довольно быстро, потому поначалу было трудно держать дыхание.

Больше Червяков вопросов не задавал, но было видно — он уже трижды пожалел, что попал к «партизанам». Бегать он категорически не любил и теперь плелся позади всех, глухо матерясь и не скрывая своего недовольства.

Под ногами группы трещали сухие ветки, шуршала листва и постепенно лес сгустился, как бы сомкнулся за ними. Смолк неясный гул со стороны части, справа на поляне мелькнула та самая избушка, где располагался главный штаб. За нею начинался высокий хвойный лес. Сосны росли друг от друга на приличном расстоянии и бежать по мягкой, усеянной бурыми иголками тропинке было одно удовольствие. В кустах покрикивали невидимые птицы, и Витя поймал себя на мысли, что этот Шаров может даже и ничего. В смысле, ничего страшного не случилось и уже не случится.

Трепыхающийся хвостик Лены Евстигнеевой прибавлял сил и внезапно он почувствовал прилив какого-то безграничного, ничем не обусловленного счастья. Он вдруг подумал, что напоенный хвойный ароматом тихий спокойный лес, это, хоть и серое, но такое уютное небо, мягкий шелест бегущих ног и даже отвратительный Червяков — все происходит сейчас не случайно! Есть в этом какой-то свой, пока ему не понятный, но особенный смысл. В это мгновение он остро почувствовал, что нет ничего сладостнее настоящего, того самого, когда нога погружается в мягкий сосновый дерн, и не нужно никакого будущего, потому что настоящее — куда лучше!

Шаров чуть сбавил шаг, потом остановился, вытащил из кармана компас, сверился с картой. На лице его блуждала легкая улыбка. Было видно, что несмотря на сопутствующие обстоятельства, он тоже испытывает удовольствие от бега по осеннему лесу.

— Эй, — крикнул он задыхающемуся Червякову. — Тебя как зовут?

Тот догнал группу, тяжело нагнулся, положил руки на колени.

— Костя, а что?

— Бросай курить, Костя, а то через пару лет на второй этаж не сможешь без одышки подняться. А там и инфаркт не за горами.

— Какой инфаркт?.. — начал было Червяков, побледнев, но Шаров тут же прервал его.

— Я тоже курил с шестого класса, и если бы военрук не поймал меня как-то на пожарной лестнице, как думаешь, смог бы я стать мастером спорта?

Червяков снова хотел что-то сказать, но Шаров вскинул руку, посмотрел на часы, которые оказались вовсе не «Электроникой», а очень дорогими «Casio» и парень тут же закрыл рот. Часы на всех производили магическое впечатление. Понятно, что не каждый мог на такие заработать и тем более достать. — Это я из Берлина привез, — как бы подкрепляя свои слова, сказал Шаров. — Нравятся?

Червяков медленно кивнул.

— Бросишь курить, подарю, — сказал Шаров и оставив стоять Червякова с открытым ртом, снова рванул вперед. — Отряд, не отстаем, — послышались его слова. — У нас минут двадцать, чтобы добраться до точки.

В стороне от тропинки, по которой они бежали, Витя заметил деревянный колодец и ведро. Тут же захотелось пить, но ребята пронеслись мимо.

«На обратном пути нужно будет обязательно напиться», — подумал он, прибавляя скорости. Тропинка пошла вниз. Бежать было легко и свободно, иногда из-под ноги выскакивала небольшая шишка, Витя пинал ее и несся дальше. Позади слышалось тяжелое дыхание Червякова — однако ругательства поутихли. Видимо, второгоднику очень уж понравились импортные часы, и он захотел их заполучить любым способом.

Через десять минут Шаров остановился под огромной, словно из сказки, сосной. Он открыл вещмешок, висевший у него на спине, достал флягу с водой и дал каждому из группы сделать несколько глотков.

— Так, здесь мы свернем, — он указал на едва заметную тропку за сосной. — Вдоль ручья идти метров двести. Смотрите внимательно, где-то на его берегу мы должны отыскать рацию. Неизвестно, есть ли какие-либо приметы. На карте, — он развернул довольно большую карту и ребята сгрудились вокруг него, — очерчен круг предполагаемого поиска и крестик. Как именно замаскирована рация, нам неизвестно. Так что, не пропустите!

Лес стал более густым. Как-то незаметно они стали плечом к плечу и пошли вперед — один смотрит направо от тропки, другой — налево.

Витя не понял, как получилось, но, когда его рука коснулась чьей-то кисти, его словно током ударило. Рядом с ним как ни в чем ни бывало, шла Евстигнеева, впереди шагал Давид с Лизой Клюевой, позади — Денис Крутов и Петя Марченко.

Замыкал строй Червяков, который плелся один.

Витя почувствовал, как стучит его сердце. Иногда, когда тропка становилась совсем узкой, их руки непроизвольно касались друг друга и он вздрагивал, пытаясь растянуть этот миг. Всматриваясь вперед, разглядывая кусты и поваленные деревья, Витя бы все отдал, чтобы тропинка эта никогда не заканчивалась.

Где-то наверху затрещал дятел, ухнула и принялась отсчитывать годы кукушка.

«Сколько бы нам ни осталось, — вдруг подумал он, — пусть этот миг длится вечно».

Слева журчал ручей. Когда из-за деревьев выглянуло его русло, оказалось, что он не слишком широкий — около полутора метров.

— Теперь смотрите особенно внимательно, — тихо сказал Шаров.

Почему-то в лесу все они говорили полушепотом, будто кто-то в этом безлюдном уголке мог их услышать.

Они прошли еще метров тридцать, когда Давид вдруг остановился и задрал голову вверх.

— Смотрите! — сказал он едва слышно.

Шаров, ушедший вперед метров на десять, вернулся и посмотрел вверх.

На сломанной ветке здоровенной сосны, с обратной ее стороны, почти невидимый, на высоте около трех метров висел вещмешок.

У Вити заколотилось сердце.

— Нашли, — тихо сказала Лена и сжала его руку.

— Молодец! Я и то не заметил! — похвалил Давида Шаров, подошел к сосне и похлопал дерево по стволу. — Осталось снять наш груз. Кто полезет?

— Я! — неожиданно для себя выпалил Витя. — Я полезу! — он вдруг вспомнил, что отлично лазает по канату, а дерево для него — и вовсе плевое дело.

Шаров оценивающе взглянул на парня.

— Ну что ж… Давай, попробуй. Только смотри, рация, если, конечно, это она, — довольно тяжелая. Килограммов десять.

— Двенадцать, — поправила Лена.

— Да. Тем более.

— Хорошо. Если готов, лезь мне на спину и вперед.

Витя кивнул, забрался на подставленные руки Шарова, перелез на плечи и схватился за шершавый ствол.

Краем глаза он заметил, как злобно смотрит Червяков и как внимательно следит за его движениями Лена.

— Ползи чуть правее, — шепнул Давид и Витя сразу же последовал совету.

Действительно, справа на дереве торчала ветка, за которую он ухватился, подтянулся и в несколько уверенных движений оказался возле вещмешка. Грудь и руки горели от твердой и острой коры, вонзавшейся в кожу.

Витя протянул руку, подхватил лямку сумки и встав ногой на сучок ниже, снял ее. Теперь нужно было как-то спуститься.

— Чтоб ты свалился, — раздался тихий шепот внизу и левая рука, которой он держался за ствол, предательски ослабла.

Витя почувствовал, как от желудка к мозгу поднимается волна паники. Он не выдержит и упадет, опозорится на весь отряд и, самое страшное, — в глазах Лены. Левая рука едва не разжалась. Скрипнув зубами, парень перебросил лямку сумки через голову, обхватил ствол двумя руками и, перебирая ногами, начал съезжать вниз.

Когда ноги коснулись земли, от боли и напряжения потемнело в глазах.

— Ты же мог ее просто бросить, — посмотрев ему в глаза, уважительно сказал Шаров.

С трудом разжав стиснутые челюсти, Витя ответил:

— Тогда бы мы не смогли передать сообщение. Она бы разбилась.

— Да. Это так.

Шаров извлек рацию. Заодно в мешке обнаружились три пачки печенья «Земляничное» и две бутылки напитка «Тархун». Печенье тут же разделили на всех и, запивая божественным напитком, устроили небольшой привал, в ходе которого Лена заботливо замазала йодом довольно глубокие царапины на руках Вити.

Он периодически охал, но эта боль была столь сладкой, что он готов был покорить все сосны в лесу, лишь бы ее дыхание и сосредоточенный на его ранениях взгляд оставались как можно дольше рядом.

— Ну вот и все, — сказала она, забинтовав его запястье. — Жить будешь!

— До свадьбы заживет, — раздался голос Червякова позади, и Витя покраснел так, что начали гореть и щеки, и уши и все лицо разом.

«Чертов Червяков! — подумал он. — Чертов гад Червяков!» — Но украдкой он посмотрел на Лену и ему показалось, что она тоже немного покраснела и уж точно смутилась.

«Если бы можно было сейчас ее поцеловать», — метнулась в голове мысль, прерванная приказом Шарова:

— Рация готова к работе! Кто передаст сообщение о прибытии партизанской группы на место?

— Я, — сказала Лена. Она медленно передала незаконченный бинт Вите и посмотрела ему прямо в глаза. От этого взгляда по его спине побежали мурашки. — Я знаю азбуку Морзе.

— Давай… кажется тебя зовут Лена Евстигнеева?

— Да.

— Давай, Лена. На тебя вся надежда.

Ребята обступили радиостанцию. Лена надела наушники, включила рацию, рука ее легла на ключ, и она, сосредоточившись, начала отстукивать радиограмму.

Витя подумал, что все это похоже на какое-то кино, на сон, но что угодно, только не на реальность.

Он даже специально ощупал себя, уколол булавкой, которую мама всегда пристегивала на всякий случай, но проснуться не удавалось. Сон не проходил. Лена Евстигнеева сидела перед ним на корточках, рядом с ней на пеньке стояла рация, а ее тонкие пальцы нажимали на ключ, пересылая в эфир непонятные ему отрезки из длинных и коротких сигналов. Тире точка точка тире тире тире…

— —• ••− •••—• •− •—• −−—−—•—••—•− •— •—•• •−• •—••• •—

… Витя сбился со счета и пожалел, что не потратил часть свободного времени и не выучил азбуку Морзе.

— Все, — сказала Лена, быстро оглянувшись. — Готово! — Она посмотрела на лист, где было записано сообщение и протянула его Шарову.

— Отлично. — Он взглянул на часы. — Пока мы идем точно по графику. Теперь прячем рацию в укромное место, — он указал на темный лаз под упавшим деревом, похожий на нору. — Закидываем листьями и бежим по оврагу к озеру на юго-юго-запад, где нужно пустить сигнальные ракеты для наводки артиллерийского залпа наших армий.

Они быстро закопали рацию слегка мокрыми сморщенными листьями бурого цвета, накидали сверху веток. Шаров глянул на схрон и кивнул:

— Отлично! Возможно, нам еще придется ею воспользоваться.

— Мы сюда вернемся? — удивленно спросила Лиза Клюева, но Шаров ничего не ответил.

Лена как-то странно посмотрела на командира. Когда группа выходила на тропу, она быстро взяла Витю за руку, что немного его удивило и наклонилась, будто хотела что-то шепнуть, но почему-то тут же отстранилась.

В этот момент Шаров скомандовал «бегом, марш» и они понеслись по руслу глубокого оврага, на дне которого пролегала довольно утоптанная тропка. Витя бежал следом за Леной и гадал, что же она хотела, но не смогла (или не успела) ему сообщить.

Давид перебирал ногами молча. Он был необычайно мрачен, что на него совсем не походило. Тут и там из-под земли торчали толстые коренья, зацепиться за которые запросто можно было зацепиться ногой.

Высоченные сосны будто бы сомкнулись над оврагом и наступившая тишина, в которой слышалось лишь учащенное дыхание школьников, стала вдруг зловещей. Прямо над ними гаркнул ворон. Витя вздрогнул, посмотрел наверх.

Небо, почти скрытое нависающими деревьями, потемнело до черноты.

Его пробрал озноб и он, чтобы избавиться от какого-то странного, неприятного ощущения надвигающейся бури, задвигал руками и ногами еще энергичнее.

Глава 38

Майор прислушался к тишине, которую где-то за стеной буравил высокий звук гудящего трансформатора.

— Что? — встрепенулся он. — Как ты сказал?

Виктор покачал головой.

Короткая и яркая, ослепительная, словно вспышка фотоаппарата сверкнула в мозгу и тотчас погасла. За нею пришла боль. Он не ожидал такого острого приступа и пошатнулся, обхватив голову руками.

— Че-е-ерт!

— Что⁈ Голова?

— Да…

Шаров взял парня под локоть.

— Так… иди сюда… осторожно, не наступи на санитара.

Виктор все равно почувствовал что-то мягкое под ногой, но ему было не до милосердия.

Шаров довел парня до умывальника, повернул ручку крана с холодной водой.

— Ополоснись. Станет легче. У меня такое тоже бывает… с тех пор как… — он задумался. Вспышки мигрени, похожие на приступ у Виктора, преследовали его будто бы всю жизнь… по крайней мере, с того момента, как он поступил в университет МВД. Первый курс, пара по криминалистике, на него косятся сокурсники — ведь еще вчера он был известным спортсменом, чемпионом… господи, как же все быстро изменилось… Шаров поморщился, словно у него самого заболела голова и с ужасом подумал, что только этого еще не хватало.

Да, скорее всего, проблемы со здоровьем начались в университете. Он был старше всех на курсе и в целом учиться ему было не сложно и даже интересно — если бы не эти периодические вспышки, из-за которых на него начали косо смотреть. На практическом занятии по «Первый помощи» где-то в середине семестра он вдруг потерял сознание. Сначала доцент Лысенко, профилем похожий на Юлия Цезаря, подумал, что студент решил пошутить или вовсе уснул. После грозного окрика Шаров не пошевелился, продолжая лежать на парте. Занятия пришлось прервать.

Тем не менее, тщательное обследование не выявило никаких отклонений, ему разрешили учиться дальше. Но проблема не исчезла. Его постоянно преследовало ощущение провалов в памяти. Недосказанности. Словно бы кто-то взял и вырвал из его жизни не одну, не несколько страниц, а сразу целую главу.

Что могло случится? Почему некоторые события после рокового забега он не может вспомнить? Выпивка? Влияние алкоголя и стресса — такое он дал себе объяснение, но оно его не устраивало.

Что же произошло на самом деле, — вопрос не давал ему покоя. Травма головы? Падение с высоты? Может быть, какой-нибудь невероятный гипноз или сглаз? Будучи человеком совершенно не суеверным, Шаров, разумеется, не обращался к народным лекарям, экстрасенсам и прочим сомнительным специалистам, предпочитая проверенных, надежных докторов из системы.

Но те лишь разводили руками.

«Больше отдыхайте, пейте витамины, ограничьте спиртное, двигайтесь…» — вот и все советы, который ему удалось услышать в различных вариациях.

Но было кое-что еще… кое-что…

Позади себя Шаров услышал вздох, шум воды и обернулся.

— Ну как? Как ты?

— Вроде лучше, — ответил Виктор, растирая холодную воду по лицу.

— Что ты там заметил? На двери палаты… Тебе что-то показалось?

Виктор подумал секунду и кивнул. К чему отпираться? Они тут вдвоем и вряд ли ложь поможет им добиться общей цели.

— Да. Мне показалось…

Шаров напряженно ждал, вглядываясь в глаза парня и будто бы ожидая услышать от него нечто сокровенное.

Но тот лишь покачал головой.

— Мне показалось, что я увидел знакомую фамилию. Но… я не знаю этого человека, не помню такого. Вообще. Владислав Прокопьев. Вам что-нибудь говорит это имя?

Шаров посмотрел в окно туалета, выходящее на внешнюю сторону здания. Он увидел, как медленно открылись ворота и под ярким лучом прожектора проехала карета скорой помощи. Ворота закрылись.

«Куда они направились так поздно?» — подумал он.

— Нет. Пожалуй нет. Не слышал о таком.

— А… может быть… — Виктор осекся, но решил все-таки продолжить: — может быть вы когда-нибудь видели такой… как бы это сказать… спичечный коробок, а внутри… шершень. Знаете, такая большая оса?..

— Шершень? — Шаров медленно повернулся. — В спичечном коробке? Ты… откуда это взял вообще?

Виктор оторвал бумажное полотенце и вытер лицо. Глаза его в темноте блестели.

— Не знаю. Я видел. Просто видел, будто держу в руках спичечный коробок, потом открываю его, а там… шершень.

Шаров подставил кисть под текущую тонкой струйкой воду, намочил ее, потом провел по лицу.

— В конце первого курса наш препод по «Первой помощи», на занятиях которого я, так сказать, отключился первый раз, предложил сходить на консультацию к своему знакомому… который мог помочь мне. Внезапные приступы головной боли, похожие на мигрень, только гораздо более сильные. Честно говоря, я был уверен, что меня выгонят из универа, но специальная комиссия, которую собрали ради меня, ничего не обнаружила. И Лысенко посоветовал спеца, который принимал дома. Я долго ломался, потому что не верю ни в каких специалистов, особенно принимающих дома, но в конце концов, после очередного приступа согласился. В конце концов, я ничего не терял, а прием по дружбе был бесплатным. — Шаров пожал плечами. — Это сейчас полно специалистов по любому профилю, а тогда тех, кто занимался такими вот… психическими отклонениями днем с огнем не сыщешь. Да и чревато это было, особенно для курсанта милицейского вуза.

Виктор застыл у голой кафельной стены и расширившимися зрачками смотрел на майора.

— Собственно, ничего особенного не произошло. Я пришел, лег на кушетку. Потом… — Шаров встряхнул головой, будто пытаясь выкинуть из нее что-то и продолжил: — … потом услышал жужжание и посмотрел направо. Доктор сидел рядом на табуретке. В руках у него был коробок. Обычный такой, спичечный коробок. Довольно старый. Он держал его на раскрытой ладони и… в этом коробке что-то… жужжало. Мерный, протяжный, не скажу, что успокаивающий звук… я тогда очень удивился. Когда он чуть приоткрыл его, я увидел мохнатое тельце. Да, это несомненно был или шмель, или как ты говоришь — шершень. Вероятно, шершень, потому что размеров он был просто огромных.

— Господи… — прошептал Виктор.

— Доктор попросил меня сосредоточиться на жужжании. Что я и сделал. Больше ничего не помню. Однако, с того момента моя головная боль пошла на спад. Конечно, совсем не пропала, но… можно сказать, почти, почти исчезла… и самое главное, эти жуткие провалы в памяти… они как бы начали зарастать. чем-то заполняться.

Виктор смотрел на Шарова, будто перед ним в воздухе маячило привидение — страшное, ужасающее и… предельно реалистичное.

— Как такое может быть?

— Что? — спросил Шаров.

— У меня тоже… я тоже это помню… только…

Шаров быстро взглянул на Виктора, он уже догадался, о чем сейчас скажет парень.

— Ты — тоже? Тоже его видел? Ты держал его в руках?

— Да. И это был не сон, хотя… мне всегда казалось, что это именно сон — или детский, или взрослый, но какой-то расплывчатый, болезненный, и — слишком, слишком реальный и от которого вроде хочешь быстрее проснуться, а с другой стороны…

— Хочешь оставаться там… — тихо сказал Шаров, и Виктор кивнул.

— Да.

— Но как? Где это было?

Виктор ощупал позади себя холодный кафель, как делал это много-много раз когда-то давно, в том самом забытом сне.

— Здесь. Это было здесь.

С минуту они стояли друг против друга, будучи не в состоянии что-либо произнести. Мысли каждого были поглощены настоящим и прошлым. Пытаясь связать эти две тектонические плиты реальности, сошедшиеся прямо здесь, в этой точке — посреди замершего в глуши старого здания психиатрической больницы они встретились тут совершенно не случайно. И каждый видел что-то свое в глубине тех лет, что скрывала непроницаемая мгла.

После минутного молчания Шаров положил руку на плечо Виктора:

— Нам нужно идти. Ты сможешь?

Виктор кивнул.

— Если этот гад там… — Они снова взглянули друг на друга, пытаясь понять, об одном и том же человеке разговор или нет. — Я его пристрелю, — прошипел Шаров. Он быстро нагнулся, перевернул санитара на бок и сомкнул стяжку на худых запястьях.

— Чтобы сзади не напал, — буркнул майор.

Они вышли из туалета. В больнице стояла тишина, изредка прерываемая одиночными звуками спящих психов. Виктор снова взглянул на дверь палаты по другую сторону коридора. До его уха донесся едва уловимый шорох. Впрочем, это могло быть что угодно.

Шаров подкрался к пластиковой двери, из которой вышел санитар и осторожно глянул в щелку.

— Тихо! — он махнул рукой. — Идем!

За перегородкой располагался блок для санитаров и хозяйственные помещения. Они прокрались мимо кабинета, дверь которого была распахнута настежь. Внутри горела маленькая настольная лампа, а в белом чайном блюдце тлел скрюченный окурок. Форточка на окне была приоткрыта, оттуда, перебирая листы большой амбарной тетради, лежащей на подоконнике, периодически врывался свежий прохладный воздух.

На столе возле лампы покоилась связка ключей и Виктор сунул ее в карман куртку.

Шаров пошел вперед, прислушиваясь. У каждой двери он останавливался, осторожно нажимал ручку, но все было закрыто.

Следующая перегородка оказалась отделена решеткой, запертой навесным замком. Виктору пришлось повозиться, пока он подобрал нужный ключ. Сжимая довольно увесистую связку в руках, он поймал себя на мысли, что уже не раз делал так — только ключ был другим, странным, длинным, не похожим на другие.

Наконец, решетка поддалась.

Они взглянули друг на друга. По ту сторону их могло ждать что угодно. Шаров достал пистолет. Его зрачки в темноте казались огромными и зловеще блестели.

— Ну я и ввязался, — сказал он, нажимая ручку двери. — Черти что.

Центральный холл третьего этажа больницы был темен и тих. Посреди него покоились две огромные кадки с фикусами. На ветке одного из них на длинной нитке висела большая и круглая елочная игрушка. Она медленно, почти незаметно вращалась и серебряные звезды на ее боках магически перетекали одна в другую.

Прямо как в детстве, — подумал Виктор, замерев.

На нижнем этаже кто-то громко кашлянул. Звук разлетелся по больнице хлестким ударом и Шаров, подошедший к лестнице, встрепенулся, едва не оступившись.

Он взмахнул рукой, удерживая равновесие, схватился за перила, потом жестом показал, что опасности нет, но Виктор нутром почувствовал, как забилось сердце майора и задрожали его ноги.

Каждый резкий звук здесь вызывал всплеск адреналина и что-то в окружении, в атмосфере больницы было пугающим и даже отталкивающим. Виктор читал, что сковывающее ощущение неестественности, «киношности», будто смотришь на себя со стороны, называется дереализацией и может служить симптомом совершенно разных не совсем приятных психических состояний, требующих лечения как раз в таких местах.

Вот и сейчас он почувствовал, даже скорее увидел себя как бы немного сверху, со стороны сильно вытянутых, узких прямоугольных окошек высоко на стене. Увидел паренька, идущего вслед за человеком в белом халате, который держал в руках папку, за ними шла женщина, показавшаяся ему знакомой, но как часто это бывает во сне, он не смог вспомнить, кто она и откуда ее знает. Паренек шел медленно, опустив руки и понурив голову. Было видно, что идти за доктором ему сильно не хочется, но и сбежать он никак не может.

В этой небольшой процессии чувствовалось какая-то гнетущая безысходность.

Виктор увидел, как доктор прошел мимо фикуса, на котором висела все та же елочная игрушка и свернул направо. Он миновал первый кабинет, остановился возле двери второго, дождался, пока мальчик подойдет и открыл ему дверь. На лице его Виктор различил едва заметную улыбку. Можно было подумать, что так мужчина хочет подбодрить посетителя. Однако, глаза его оставались ледяными и бесстрастными, как у акулы. Так хищник улыбается, глядя на послушную жертву, следующую на заклание.

— Витя… — раздался голос женщины…

— Подождите нас снаружи, — сказал доктор властным голосом, пропустил мальчика вперед и закрыл за собой дверь.

Виктор моргнул и видение пропало. Шаров стоял посреди холла. В правой руке он сжимал пистолет.

— Я разнесу эту чертов склеп! — процедил майор сквозь зубы. — Камня на камне не оставлю! Сравняю с землей!

— Вторая дверь, — шепнул Виктор. — Вторая слева.

Они снова взглянули друг на друга и почти синхронно двинулись вперед. Плечом к плечу. Как когда-то…

Виктора ударило электрическим током и Шаров отпрянул.

— Ты чего бьешься? — прошипел он.

— Это не я.

Сердце у него жутко колотилось.

Они достигли двери, куда вошел мальчик с человеком в белом халате. Шаров поднял свободную руку и взялся за ручку.

— Если что, беги, — прошептал он. — Зови подмогу. Я буду отстреливаться, пока смогу. Только не через главный вход, а также как мы и пришли. Понял?

Виктор кивнул. Нервы его были на пределе.

Едва уловимое звучание музыки доносилось из-за двери, над которой висела позолоченная табличка с большими черными буквами:

«Главный врач, д. м. н., профессор Инин Я. А.»

Их взгляды пересеклись. Майор кивнул, и Виктор кивнул ему в ответ. Больше слов не требовалось. Полицейский надавил ручку двери и с силой толкнул ее от себя.

Дверь открылась неожиданно легко, и они ввалились в просторное, утопающее в полутьме огромное помещение, больше похожее на актовый зал.

Не успев опомниться, Виктор вдруг почувствовал леденящий холод, скользнувший по лицу и рукам, прокравшийся за шиворот куртки и заставивший его съежиться. В комнате было очень, очень холодно. Даже холоднее, чем на улице, хотя и там температура в это время суток вряд ли превышала семь градусов.

Шаров поднял ствол пистолета и нацелил его в темноту. Там, спиной к ним, в мягком кожаном кресле, напротив заглохшего камина, сидел человек. Его седая голова не шелохнулась, когда они ворвались в кабинет.

Мужчина смотрел прямо перед собой и было непонятно, жив ли он вообще или давно уже превратился в холодный окоченевший труп.

— Руки за голову, — медленно процедил Шаров. — Одно лишнее движение и я стреляю…

Человек в кресле даже не шелохнулся.

Слева от него, возле окна без решетки стоял гигантских размеров стол, на котором виднелся мраморный письменный прибор и белый лист бумаги.

Перед столом, на небольшом секретере поблескивал старинный проигрыватель или даже патефон, на котором крутился диск, но музыка уже закончилась, и игла прыгала у центра пластинки, как заведенная. В комнате витал едва уловимый запах пряных духов или парфюма, показавшийся Виктору знакомым.

Он не знал, что дальше делать. Подойти ближе? Ждать указаний Шарова? Похоже, майор и сам опешил.

— Руки на голову, — повторил медленно полицейский. Слова разлетелись по пустому кабинету, как по хрустальному залу.

Шаров покачал головой.

— И не таких усмиряли, — вырвалось у него. — Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. — Он сделал шаг вперед, продолжая целиться в седую, похожую на Луну, голову, а другой рукой доставая из кармана стяжки.

— Ты задержан по подозрению в серии убийств, совершенных с особой жестокостью и насилием…

— Стой, где стоишь, — раздался вдруг мягкий вкрадчивый голос и Шаров будто не стену наткнулся. — Для твоего же блага.

Полицейский бросил быстрый взгляд на дверь, ожидая, что вот-вот оттуда появится стая дюжих санитаров, готовых прийти на помощь своему предводителю. Возможно, даже отряд быстрого реагирования или ребят из вневедомственной охраны. С одной стороны, свои разбираться не будут и это могло осложнить дело, с другой — уж лучше свои, чем неизвестно кто. Но в помещение никто не ворвался, топота шагов за дверью слышно не было — в больнице стояла гробовая тишина.

— Дело не в том, что вы оказались проворнее и даже умнее, чем я думал, — продолжил мужчина. — А в том, что сейчас ваши жизни висят на волоске.

Шаров сделал еще один шаг. Виктор почувствовал, как немеют пальцы на руках. Изо рта вырвалось облачко пара.

— Опусти пистолет, Шаров. Это тебе не поможет.

— Что ты несешь? Руки за голову, последний раз предупреждаю!

Мужчина слегка повернулся, но этого хватило, чтобы не просто мороз, а ледяная стужа сковала Виктора. Шаров замер на полушаге.

— Вы? — только и смог он сказать. — Но я…

Виктор покачал головой. Как все так получилось? Как он мог забыть? Как⁈

Психолог, Яков Абрамович, к которому после освобождения из колонии он пришел на прием, стараясь вспомнить… Ведь он нашел его по объявлению? Или нет? Как принесли его ноги к той квартире в хрущевке?

— Не ожидал, Илья Андреевич?

Шаров скрипнул зубами, все его тело напряглось, он был готов к прыжку, но доктор опередил его.

— Прежде чем ты меня наконец-то арестуешь, позволь кое-что показать.

— Не нужно мне ничего показывать, гад! — прошипел Шаров. Глаза его налились кровью. — Все эти годы я… как последний идиот… доверял тебе самое… самое важное! Я просто… отстрелю тебе башку. И все дела. Свидетель скажет, что ты бросился на полицейского при исполнении.

Виктор кивнул.

— Хорошо, — неожиданно согласился мужчина. — Стреляй. Только пусть Витя подойдет к столу и прочитает, что написано на листе. Это все. Потом можешь меня арестовать, застрелить, все что угодно. Я в твоей власти. В конце концов, ты нашел меня. Я уже не верил, что это когда-нибудь случится.

Шаров дернул подбородком, жестом показал Виктору, чтобы тот подошел к столу.

— Посмотри, что там.

Виктор сделал шаг и почувствовал, как от холода хрустнули замерзшие суставы. С трудом переставляя ноги и поглядывая на доктора, он дошел до стола, потянулся за бумагой, подхватил ее двумя пальцами и перевернул.

Быстро пробежал написанное глазами, потом еще раз. Мертвенно-бледное выражение его лица стало и вовсе гипсовым, превратившись в стянутую холодом маску.

— Что там? Что⁈ — нетерпеливо спросил Шаров, ежившийся от холода.

Виктор покачал головой. Он еще раз пробежал строчки глазами, потом медленно сделал пару шагов назад и развернул лист так, чтобы майор смог прочитать текст.

Это был старый, очень старый пожелтевший лист бумаги с обгоревшими краями и потемневшими линиями в местах сгибов. В верхнем углу зияло коричневатое отверстие. От бумаги разительно несло порохом. Шаров очень хорошо знал этот запах и с шумом втянул холодный воздух ноздрями.

Крупными печатными буквами, выведенными простым карандашом и обведенными несколько раз по контуру, было написано:

«ВНИМАНИЕ! ВСЕМ КТО ОБНАРУЖИТ ЭТО ПОСЛАНИЕ! В ХОДЕ ИГРЫ В ЗАРНИЦУ ПОСЛЕ ИНЦИДЕНТА С ОДНИМ ИЗ УЧЕНИКОВ 6 'Б» КЛАССА ШКОЛЫ НОМЕР 20, НАШ ОТРЯД ПОТЕРЯЛ ОРИЕНТИР И СБИЛСЯ С ПУТИ. ОДИН УЧЕНИК ЛЕГКО КОНТУЖЕН. МЫ ВЫШЛИ ИЗ ЛЕСА К НЕИЗВЕСТНОЙ ДЕРЕВНЕ, ЖИТЕЛЬ КОТОРОЙ ИСПУГАЛСЯ И УБЕЖАЛ. ДЕВОЧКА ПО ИМЕНИ КАТЯ ОРЛОВА, КОТОРУЮ МЫ УВИДЕЛИ У РЕЧКИ, ТОЖЕ ВЕЛА СЕБЯ СТРАННО. В КОНЦЕ КОНЦОВ ОНА СКАЗАЛА, ЧТО НЕ ЗНАЕТ ПРО ВОИНСКУЮ ЧАСТЬ И СПРОСИЛА, ПОЧЕМУ МЫ ЕЩЕ НЕ ЭВАКУИРОВАЛИСЬ. ДАЛЬНЕЙШИЕ РАССПРОСЫ ПОКАЗАЛИ, ЧТО ОНА ДУМАЕТ, БУДТО ОКАЗАЛАСЬ В 1941 ГОДУ. МЫ ПОНИМАЕМ, ЧТО ЗАРНИЦА ДОЛЖНА БЫТЬ МАКСИМАЛЬНО ПРИБЛИЖЕНА К РЕАЛЬНОСТИ. НО ВВИДУ ТОГО ЧТО У НАС ОДИН ЛЕГКО КОНТУЖЕННЫЙ УЧЕНИК, ПРОСИМ НЕМЕДЛЕННО ПРИОСТАНОВИТЬ ИГРУ, ОРГАНИЗОВАТЬ НАШИ ПОИСКИ И ОКАЗАТЬ НАМ ПОМОЩЬ. КОМАНДИР ОТРЯДА И. ШАРОВ.

P. S. НАША РАЦИЯ НЕ РАБОТАЕТ!

14 ОКТЯБРЯ 1984 Г'

После долгого молчания Шаров медленно опустил пистолет, который все это время был направлено прямо в голову мужчине в кресле.

— Это мой почерк, — сказал Шаров. — Я со школы пишу печатными буквами.

— Конечно твой, — согласился доктор. — Но ты, разумеется, ничего этого не помнишь.

Шаров покачал головой и вытер испарину на лбу. Несмотря на еще более усилившийся холод, он истекал потом.

— Не помню.

— Но иногда… — продолжил доктор и многозначительно замолчал.

— Иногда мне снятся сны про…

— Войну.

— Да. Про самое начало войны и я… будто бы я с отрядом школьников оказался…

Виктор резко вздрогнул.

— Граната, — вырвалось у него. — Там взорвалась граната. — И он взглянул на Шарова. — Вы… вы помните?

Майор изменился в лице. Решительные, волевые черты исказились судорогой.

Он поднял левую руку и быстро взглянул на запястье.

— Тринадцать тридцать семь. У меня в руках ракетница, я посмотрел на время и поднял ее к небу. В этот момент раздался взрыв.

Жуткое молчание воцарилось в ледяном кабинете.

Наконец голос с хрипотцой сказал:

— Да, судя по засекреченному докладу командира части, так все и было. Взорвалась граната, похищенная из оружейной комнаты одним из учеников. И если бы вы не вернулись, его бы отдали под трибунал.

— Так мы вернулись… — с легким торжеством сказал Виктор.

— Не обольщайся, Шаров. Вы вернулись только потому, что помогли себе сами. С моей помощью. И прямо сейчас и здесь вы должны решить, что делать. Или поверить во все это и броситься на помощь группе ребят, попавшей в ужасный сорок первый год, или арестовать меня и передать властям.

Виктор и Шаров переглянулись. Шаров как полицейский задал первый интересовавший его вопрос:

— Тебе-то это зачем? Даже если предположить, что весь этот бред — правда, какая тебе с этого польза?

В окно ударил сильный порыв ветра, стекло завибрировало. Виктор вздрогнул.

Мужчина в кресле положил руки на подлокотники, вздохнул и медленно поднялся, повернувшись к мужчинам. Теперь лицо доктора стало отчетливо видно — света от яркого фонаря за окном как раз хватало, чтобы очертить тонкие бесстрастные черты с притягивающим гипнотическим взглядом.

Виктор поежился. Сколько раз он видел этого человека перед собой, но даже и в мыслях не возникало, что это и есть тот самый Моцарт. Сколько историй, болезненных, жестоких, странных и безумных поведал он, проходя сеансы гипноза и психотерапии, не утаивая ничего — потому что так нужно было для его же, Виктора пользы. Сколько? Он не помнил. Вероятно, этот человек знал его жизнь лучше, чем он сам.

Быстро взглянув на Шарова, Виктор понял, что полицейский переживает те же противоречивые чувства и думает о том же самом. Волевой подбородок майора медленно опускался и поднимался, словно Шаров подсчитывал все те дни, когда ложился на кушетку и рассказывал, рассказывал, рассказывал — а потом забывался и проходило долгожданное облегчение, освобождение от гнетущей тяжести и какой-то странной недосказанности, незавершенности и зыбкости всей его жизни.

— Я — помимо прочего, господин майор, — произнес медленно доктор, — еще и ученый. И любопытство ученого тянет меня туда, куда никто еще не заходил. Когда я впервые услышал историю Вити, я не поверил своим ушам. Ведь я знал его отца. Более того, я даже… — тут мужчина осекся, увидев пылающий взгляд Виктора, но через мгновение продолжил: — … я подумал, что это классическая шизофрения. Галлюцинации, бред, вызванные тяжелой утратой. Но… когда он рассказал мне про стадион, про ставки, про бегуна, который… — Доктор посмотрел на Шарова, — который по всем законам должен был прийти первым, я понял, что тут что-то нечисто. В конце концов, я предположил, что часть этого бреда может быть… правдой. И связь с будущим в каком бы виде это не происходило, могла мне помочь. Конечно! — доктор вскинул руки к высокому потолку так резко, что Виктор с полицейским отшатнулись. — Вы только представьте, какие это сулит возможности! Впрочем, — он оглядел свой кабинет, — часть этих возможностей, которые я смог реализовать, вы можете наблюдать.

— Ты чертов маньяк, — процедил Шаров.

— Не отрицаю, — почти весело заявил доктор. — У меня есть определенные наклонности не слишком, так сказать, поощряемые обществом. Но кто из нас не без греха? А, Шаров? Ты разве не избивал до полусмерти задержанных в дальней комнате своего опорняка? Не обирал их до нитки? Не фабриковал дела, когда нужно было сделать план?

Шаров поежился, лицо его посуровело.

— Не твое дело, скотина… Руки за спину или я…

— Ведь я знал, что вы придете.

Шаров замер, глядя на доктора, скрестившего руки на груди.

— Да-да. И дело даже не в том, что я вам просто внушил это. В конце концов, вы люди свободные, обладаете до известной степени свободой воли. Дело в том, что в тот день вы спаслись. Вы выбрались оттуда, понимаете?

Шаров с Виктором переглянулись.

— И что? Понятно, что мы выбрались, иначе бы тут не стояли.

Впрочем, Шаров говорил это неуверенно, по лицу было видно, что он не совсем понимает, о чем речь.

Доктор усмехнулся.

— Не-ет! Сами по себе вы не могли оттуда выйти. Вам помогли.

— Кто? — спросил дрожащим от холода голосом Виктор.

— Я вам помог.

Это заявление Шаров уже не смог вынести и двинулся на доктора, но тот не шелохнулся.

— Об этом мне рассказал Витя в тот вечер, когда нашли вашу группу, чумазую, исхудавшую, голодную и страшную. Вы словно на войне побывали. Витя был в бреду, мне позвонила… Ольга Викторовна, она должна была привезти мальчика на сеанс, но тут все это случилось. Зная, что я хороший специалист по психическим травмам, к тому же работал в горячих точках и знал его отца, она попросила меня срочно приехать и осмотреть ребенка. Что я и сделал. Разумеется, в рассказы ребят, конечно, никто не поверил. Оставался Шаров, он все помнил и это была проблема для официальной медицины. Разумеется, ни о каком спорте речи уже не шло и его определили в милицейский вуз, где он стал испытывать огромные проблемы. Я следил за твоей учебой и разумеется, мне ничего не стоило подойти к некоторым преподавателям и посоветовать молодому человеку обратиться к психотерапевту. Бесплатно, по знакомству. Что они и сделали с большим удовольствием, потому что никому не хотелось видеть у себя на парах падающего в обмороки и рассказывающего дикие истории студента — будущего следователя.

Постепенно в ходе наших лечебных сессий мне удалось вытеснить воспоминания Шарова, именно поэтому ты ничего и не помнишь. Слишком все это было болезненно. Не по причине, что там произошло что-то ужасное, хотя и это тоже, а просто сами представьте — молодой следователь вдруг начинает говорить совершенно крамольные вещи, что он, мол, побывал в сорок первом году. Куда отправят такого следователя? Разумеется, в дурдом. Я знаю, что случилось с вами и как вам помочь, потому что вы сами мне об этом рассказали. И если вы не верите мне до сих пор, то… — он поднял руку и показал в темный угол, где стояла почти незаметная черная кушетка. — Прямо сейчас я могу вам это доказать. Но вы верите. Потому что знаете — так все и было.

Где-то этажом ниже раздался громкий отрывистый крик, который тут же умолк.

Доктор продолжил:

— А этот листок с вашим сообщением я нашел на территории части, где вы его и оставили, в старом блиндаже, который к восемьдесят четвертому году оказался полностью засыпан. Нет, не сразу, конечно. Кто бы меня тогда туда пустил? Через семь лет, когда от Советского Союза уже ничего не осталось, часть была расформирована и ее территория превратилась в заброшенный, поросший бурьяном район. Тогда-то я окончательно понял, что все, рассказываемое вами — правда. До этого меня терзали смутные сомнения, что это какой-то необъяснимый случай группового помешательства, на котором вполне можно было заработать международное признание в психиатрическом сообществе. На обратной стороне листа есть отпечаток пальца — нечеткий, оставленный кровью. Раньше анализ ДНК был недоступен, а сейчас это можно сделать за пару дней. И я снова решил проверить себя. Не ошибся ли я где-то? Я сделал анализ. Как вы думаете, чья это кровь?

Шаров посмотрел на Виктора.

— Ты помнишь, как полез за рацией? Ты должен это помнить, — настойчиво произнес доктор.

— Да… — и вдруг эта часть воспоминаний проявилась так живо, что Виктор отшатнулся, будто высоченная сосна находилась прямо перед ним. — Она висит довольно высоко, но…

— Но ты решил выпендриться.

— Да, там… там была… Лена.

— Ты тоже это помнишь, — медленно сказал доктор Шарову.

Тот уставился широкими зрачками в темноту.

— Ты залез на дерево, снял сумку, но не бросил рацию, а спустился вместе с ней, — тихо сказал Шаров. — Хотя мог бы…

— Потому что она бы разбилась… — посиневшими губами прошептал Виктор.

— Вот заключение экспертизы, можете почитать, — доктор достал из кармана пиджака свернутый листок и протянул его Виктору.

Тот развернул бумагу, пробежал ее глазами, затем передал Шарову.

— Институт криминалистических экспертиз? Наш? — удивленно взлетели брови майора.

— Больше доверия, — сказал доктор.

Шаров прочитал краткую справку об анализе, свернул ее и положил себе в карман.

— Это все понятно…

Не успел он закончить, как вдруг за окном раздался крик, потом взвыли сирены и стены кабинета окрасились в цвета проблесковых маячков.

Трое мужчин посмотрели друг на друга.

Взгляд доктора был недоуменным, даже слегка испуганным. Шаров быстро подошел к окну, глянул вниз и сказал:

— Похоже, что наши. Но… откуда?

— Это я вызвал, — тихо произнес Виктор. — Там в фойе я подумал, что… что так будет лучше. К тому же появился сигнал на телефоне. Я отправил сообщение с координатами тете Оле, потому что боялся, что со мной может что-то случиться. В случае чего, она должна была сообщить в милицию.

— Черт!!! — глаза доктора сверкнули. — Ты хоть понимаешь, что наделал⁈ Вы же теперь никогда не выйдете из этого леса, останетесь в нем навсегда!

Шаров переводил взгляд с больничного паркинга, куда въехало сразу три полицейские машины, на доктора, потом на Виктора и обратно. Он никак не мог принять решение — желание арестовать маньяка было так велико, что перевешивало все остальное… кроме… желания жить.

— Что случится, если мы не вернемся? — отрывисто спросил майор.

— Я не знаю. Вы просто пропадете. Исчезнете. Колесо времени перемелет вас, не оставив и следа.

Виктору вдруг показалось, будет его сознание, руки, ноги, тело, — весь он сам, стали какими-то блеклыми и мутными. Такое бывало и раньше, но проходило, а сейчас он совершенно ясно понял, что на этот раз не пройдет. Возможно, он станет просто овощем в этой больнице, потеряв всякий человеческий облик и перестав мыслить…

Шаров дернулся, его глаза горели безумным огнем.

— Уходим, — крикнул он доктору. — У нас есть минут пять-семь, пока они не поднимутся и не заберут нас всех.

— Нет, — вдруг сказал Виктор. — Я никуда не уйду без Лены. Где она? Говорите!

Доктор остановился.

— Она… откуда ты знаешь, что она тут?

— Я тоже много что знаю, — ответил Виктор.

— Она в пятой палате. — Он запустил руку в карман и вынул ключ. — Быстро! Быстро! Палата слева, я проведу. Спустимся через черный ход в экспериментальной лаборатории! Если поспешить, можно избежать встречи с полицией!

Когда они выбежали из кабинета, внизу уже слышались голоса.

Крыло экспериментальной лаборатории отделяла решетка и двойной кордон с кодовыми замками. Главврач быстро справился с запором, двери за ними закрылись. За столом с включенным торшером сидела испуганная медсестра средних лет. Увидев доктора Инина, она вскочила, затем снова села и быстро сказала, протирая сонные глаза:

— Что-то случилось, профессор? У нас все тихо.

— Нет, все хорошо, Лидия. Это… мои гости. Вы можете идти к себе в комнату и лечь спать.

— Но…

— Я приказываю.

Лидия без слов вошла в комнатку позади себя и закрыла за собой дверь.

— Палата там, — указал рукой доктор. — Быстрее!

Виктор вставил ключ в замок, над которой весела цифра «5», а на табличке рядом с глазком, напечатанная мелким машинописным шрифтом, виднелась фамилия «Евстигнеева Е. П. Параноидная шизофрения. Бредовые галлюцинации. Допуск 5+».

Он провернул ключ, открыл дверь и шагнул в темноту, чувствуя, как сердце в груди вот-вот выпрыгнет от волнения.

Глава 39

Вдалеке послышались мальчишеские крики, которые, впрочем, тут же умолкли. Витя улыбнулся на бегу — они уже успели прилично отдалиться от других школьников. Разумеется, им предстояло самое интересное задание. Он до сих пор не мог поверить, что ему так повезло — попасть в один отряд с Леной. Ее присутствие рядом словно окрыляло его, даже несмотря на шутки мерзкого второгодника.

Впрочем, выражение лица Лены в последние пять минут ему совсем не нравилось. Что-то определенно ее тревожило. Она все чаще поглядывала вокруг, лицо выглядело озабоченным и даже каким-то испуганным.

Но не будешь ведь спрашивать на бегу, что случилось.

Под ногами потрескивали сухие ветки и шуршали осенние листья. Ветра здесь почти не было, а тучи, кажется, даже немного рассеялись. Витя не мог понять, что же ее так могло взволновать. Ведь не могли же это быть его мелкие царапины, полученные при спуске с сосны!

Наконец, впереди показалось озеро. Точнее, это было, скорее болотце, размером в половину футбольного поля. Ручей впадал в него с приятным журчанием и поросший камышом берег располагал к привалу.

— Интересно, тут рыба есть? — спросил Денис Крутов, протирая толстые линзы очков.

— Конечно есть, — заржал Червяков. — Рыба-пиявка! Хочешь поймаю для тебя парочку?

Никто не засмеялся его шутке.

— Так, — объявил Шаров. — Прибыли на место обнаружения сигнальных ракет. — Он развернул карту. — С западной стороны озера должен быть помост и под ним в герметичной упаковке заряженная ракетница. Кто первый найдет, получит двойную порцию печенья!

Все кроме Червякова, смеясь и подшучивая друг над другом, ринулись искать тайник.

— А ты чего стоишь? — спросил, улыбаясь Шаров.

— Без меня хватит желающих! Я и так вооружен! — Червяков схватил лежащую на берегу длинную палку и принялся рубить ею высокий, в рост человека, камыш.

— Бросай ты это дело, друг, — сказал Шаров. — Вливайся в коллектив, а то трудно тебе будет, уж поверь.

— Как-нибудь разберусь, — ответил Червяков, продолжая свое занятие.

Шаров кивнул.

— Давай, разбирайся. Про часы не забудь, — и он отодвинул рукав спортивной куртки, глянув на время. — Та-ак… Тринадцать тридцать четыре. Мы успеваем по графику даже с опережением! Молодцы, ребята, — похвалил Шаров и тут же, словно в подтверждение его слов раздались веселые крики:

— Нашли, нашли! Вот она!

Через пару минут Шаров достал из мокрого водонепроницаемого мешка ракетницу и поднял ее над головой.

Оглядев ребят, он улыбнулся и сказал:

— Поздравляю! Вы отлично справились с заданием! Мы вышли на условную позицию. После сигнала войскам, нам останется отойти в укрытие, где мы и будем ждать залпа по врагу. Вы стойко преодолели все препятствия, но впереди еще вторая часть игры. И все же, я хочу сказать, что горжусь вами и с радостью пошел бы с таким отрядом на разведку или даже в бой!

Ребята засмеялись, кто-то захлопал в ладоши.

— Ну давайте уже, стреляйте, — послышался голос Червякова.

Шаров надавил гашетку ракетницы. Хлопнул выстрел, заряд вылетел из короткого ствола, семь лиц одновременно взглянули вверх и тут же воздух сотряс оглушительный взрыв. Из болота взметнулся столб черной воды, перемешанный с ветками и вонючей тиной. Земля содрогнулась и небо, только-только очистившееся от туч, стало безжизненно серым.

Чудовищная сила подняла его и отбросила далеко назад. Витя ударился головой о дерево и, прежде чем он потерял сознание, увидел беспомощную фигурку Лены на тропинке, заляпанную мокрыми черными кляксами.

Она смотрела на него огромными голубыми глазами и будто бы просила за что-то прощения.

— Но ведь ты не виновата, — прошептал Витя и мутная пелена безвременья накрыла его угасающее сознание.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Послание из прошлого

Content

Послание из прошлого

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Nota bene