А. Афанасьев, С. Максимов, Н. Никифоровский

Русские народные сказки с мужскими архетипами: Иван-царевич, серый волк, Кощей Бессмертный и другие герои

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Иллюстрации. Marik, 2024

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *

Предисловие

В авторской песне начала XXI века есть строки: «Дурак опять женился на царевне – наверное, обоим повезло». Конечно, автор песни, Игорь Белый, иронизирует, тем более что та же новость подается и в другом варианте: «наверное, обоим поделом». Но вот насколько эта ирония (или нет?) перекликается с исконным замыслом народной сказки?

Иванушка-дурачок, а также его собратья по фольклору (от Ивана-царевича до Емели), их невесты, помощники и антагонисты живут в тридевятом царстве Архетипа и действуют строго по местным законам.

Понятие архетипа (от древнегреческого ἀρχέτυπον – «первообраз, оригинал, подлинник, образец») восходит ко временам Античности, к эйдосам Платона, и разворачивается в различных контекстах мировой культуры.

Литературоведы понимают под этим термином основу для построения образов и сюжета, «порождающую модель» (по А. Ю. Большаковой), которая, при внешних метаморфозах, сохраняет свое смысловое ядро. Культурологи рассматривают архетип как базовую культурную модель, а социологи – как комплекс поведенческих сценариев и этических установок индивидуума (в сказках это социальные роли царя, воина, отца и сына и т. д.). Близкую интерпретацию находим и в психологии, сказкотерапии: архетип – это «базовая матрица» (Т. Д. Зинкевич-Евстигнеева), константа на фоне переменчивых культурно-исторических декораций. В зависимости от культурных реалий, в человеческом сознании корректируется восприятие архетипического образа, но его суть остается неприкосновенной.

Общекультурные архетипы не только создают устойчивую канву русских народных сказок, но и объясняют родство бродячих сюжетов.

Первая русская классификация сказок, созданная исследователем и собирателем фольклора А. Н. Афанасьевым, включала сказки о животных, волшебные (мифологические, фантастические), былинные, исторические, новеллистические (бытовые), а также былички, докучные (в которых многократно повторяется один и тот же фрагмент текста), прибаутки и анекдоты. Профессор, фольклорист Э. В. Померанцева в «Судьбах русской сказки» сократила этот перечень до волшебных, авантюрных, о животных и бытовых.

В современной науке принято использовать классификацию В. Я. Проппа, основанную на структурных признаках, в которую вошли сказки кумулятивные (архетипические), волшебные (на них сейчас и остановимся), о животных и о людях, а понятие жанра уступило место типу, распадающемуся, в свою очередь, на сюжеты и далее – на версии и варианты.

Сказка как жанр выходит далеко за пределы развлекательного чтения. Собственно, в Древней Руси она развлечением и не считалась, а была формой магического ритуала, отголоски которого сохранились в различного вида повторах и заклинаниях.

С XVII века сказки уже занимают нишу художественных произведений, а с XIX столетия за ними закрепляется определение «вымышленного рассказа, небывалой и даже несбыточной повести, сказания» (В. И. Даль). Этот рубеж отмечал В. Я. Пропп: «[К 1840 годам был] намечен один из основных признаков [сказки], а именно… характер [ее] как вымысла, не выдающего себя за действительность».

Разным исследователям сказка, подобно волшебному зеркальцу, открывала свои новые грани. Психолог К. Г. Юнг видел в ней подсознательную фантазию; литературовед А. Н. Афанасьев – метафорическое описание природных явлений, а филолог, фольклорист, историк культуры Е. М. Мелетинский акцентировал внимание на пережитках ритуально-мифологического мышления. Таким образом, волшебная история законсервировала в, казалось бы, несложных, часто «черно-белых» образах информацию о мифологической, бытовой, социально-исторической, поведенческой, духовной сторонах жизни.

На базе сказочных архетипов возникла система архетипов юнгианской школы (ее разработала К. Пирсон), а на стыке литературоведения и психологии сложились классификации сказок по гендерному признаку центрального персонажа и по характеру достижения им цели (В. Н. Люсин, В. А. Чернышев).

В основе любого сказочного сюжета лежит мотив пути-испытания, причем маршрут неизменен: мир живых – мир мертвых – мир живых. В. Я. Пропп демонстрирует это на примере двух царств: того, куда слушатель или читатель попадает в зачине сказки («В некотором царстве, в некотором государстве»), и того, куда вынужден отправиться вместе с героем «за тридевять земель». При этом «виновником» или «заказчиком» путешествия может выступать представитель любого из указанных миров (царь, Кощей, сам главный герой).

Современная исследовательница Е. М. Лулудова объясняет сходство сюжетных линий, большинства проблем и амплуа персонажей тем, что основа любой сказки представляет собой «инициационный ритуал: выезд – путь – возврат».

Неслучайно во многих сказках герой должен миновать лес как сакральное пространство на границе жизни и смерти, «синоним бессознательного» (К. Г. Юнг), нерушимую «природную стихию, хаос» (Н. А. Криничная), словом, следуя традициям древних ритуалов, самое подходящее место для инициации, перехода в мир взрослых, посвященных.

Маршрут сказочного героя – это путь скитаний, страданий, подвигов и ошибок, которые в итоге должны привести к победе над противниками и к достойной награде. Если для женских персонажей это обычно счастливое замужество, то для мужских – не только женитьба на прекрасной царевне, но и богатые подарки, вплоть до царского трона.

Положительный мужской персонаж фольклорной сказки, как правило, выполняет роль сюжетообразующей силы. Его отличают храбрость, смекалка, часто – стремление к справедливости и милосердию, щедрость, но подчас и некоторая инфантильность, тщеславие, грубость. Если в большинстве «женских» сюжетов главная героиня отправляется в опасное путешествие не по своей воле, то персонаж-мужчина нередко сам провоцирует начало приключений: подбирает перо жар-птицы, едет по заведомо опасной дороге, пьет воду из заколдованного копытца, дает напиться пленному Кощею, сжигает лягушечью кожу…

При этом (на что обращает внимание Е. М. Мелетинский) и Иван-царевич, и Иванушка-дурачок заинтересованы не в спасении мира, не в установлении мирового равновесия, как древние женские персонажи вроде Марьи Моревны, а в достижении выгоды, блага для себя и близких (например, семьи, вызволении матери из Кощеева плена). Такое смещение мотивации от коллективных («прометеевских») интересов к личным ученый объясняет самой сутью сказки, вышедшей из мифа, но утратившей его сакральные черты, перенесшей внимание на земную сторону жизни.

В глобальном же разрушении порядка и мирового равновесия заинтересованы потусторонние антагонисты вроде Кощея, Верлиоки, упырей, ведьмаков и прочих созданий, которых принято объединять под архетипом злодея или, уже, Кощея.

В отличие от амбивалентного образа Бабы-яги, которая способна выступать и как вредительница, и как помощница-ведунья, образ Кощея в сказках всегда остается отрицательным.

С сюжетообразующей точки зрения это персонаж, который всячески вредит главным героям сказки, похищает их невест и жен, сражается с ними и нередко даже убивает их (хотя и не окончательно). Со стороны психологической, поведенческой – это средоточие насилия (часто ничем не объяснимого: Верлиока мучит людей исключительно по складу своего характера), коварства (леший обманом удерживает у себя пленницу), ненависти к человеческому роду.

Исследователь А. С. Штемберг в статье «Герои русских народных сказок: кто они и почему ведут себя так, а не иначе?» обращает внимание на имя Кощея и указывает на его двойственность. В древнерусском языке это слово было нарицательным и означало пленника, раба. Однако в сказках из собрания А. Н. Афанасьева антагонист упоминается и как Кош – от старославянского «кошть» (кость). Штемберг поясняет, что «в период распада первобытно-общинного общества кошами называли первых господ, захвативших власть и учредивших институт рабства». Такая социальная роль априори вызывала в народе неприязнь, и «коша» всячески старались пленить или уничтожить. С мифологической стороны негативную роль Кощея раскрывает его постоянный эпитет – Бессмертный.

А. Н. Афанасьев, интерпретировавший сказку как описание природных явлений, связывал образ Кощея с состояниями природы, неблагоприятными для человека: засухой (находясь в плену, мучится жаждой) или морозом (подобно стуже, его сковывают крепкие цепи). Яйцо, смерть Кощеева, является, по Афанасьеву, метафорой глубоко спрятанного солнца, а «в бессмертии [видится] непрерывное возрождение зимы в природе».

Персонажи «злодейского» архетипа встречаются не только в сказках, но и в быличках, также представленных в сборнике А. Н. Афанасьева и приведенных в этой книге. К злодеям относят разнообразную нечисть вроде Верлиоки, упыря или лешего и примкнувших к ним людей, продавших душу: колдунов и ведьмаков. Все они, как и Кощей, бунтуют против миропорядка и человечества, но, как и он, обречены на проигрыш.

Противостоят злодеям герои, причем не обязательно это добрые молодцы и могучие воины. В сказке «Верлиока» таким героем выступает осиротевший старик со своими маленькими, но удаленькими волшебными помощниками – селезнем, веревочкой, колотушкой и желудем. С упырем или колдунами из быличек также приходится вести борьбу самым обычным людям.

Но образцом сказочного героя, конечно, следует считать Ивана-царевича. Показательно уже его имя: Иван – это типичный русский человек, но вместе с тем это и «Милость Божия» (с древнееврейского), и носитель социального статуса из разряда высших.

Из разряда высших – но не высшего. В начале истории Иван-царевич занимает не самое выгодное положение по сравнению с другими претендентами на славу и богатство, обычно старшими братьями. Именно на них, а не на него, младшего, а в некоторых случаях и чем-то не угодившего главе семейства, падает почетный жребий выполнить сложную задачу: спасти мать от Кощея, принести живой воды умирающему отцу, выручить из плена царевен. Чтобы заслужить одно только право отправиться в путь, царевич должен приложить некоторые усилия, по меньшей мере упорство и настойчивость.

Но только ли ущемленное положение считывается в статусе младшего? А. С. Штемберг обращается к традициям древнего родового общества и отмечает, что «именно младший сын был хранителем и наследником семейной собственности, порядков и традиций», поскольку старшие, как правило, переходили в кланы дядьев по матери. Установление патриархального уклада сместило эту схему: чтобы избежать дробления семьи и утраты семейных богатств, именно старших стали оделять наследством и удерживать, младшему же сыну ничего не оставалось, кроме как идти искать счастья по белу свету. Реалии изменились, однако «исторически симпатии остались на его [Ивана] стороне» как защитника родовых начал.

При этом действия сказочного Ивана-царевича могут порой вызвать недоумение и даже осуждение: не следуя указаниям волшебного помощника – серого волка[1], забирая раз за разом то, что не следует (клетку жар-птицы, уздечку золотого коня), он усугубляет свое и без того тяжелое положение и вынужден совершать больше подвигов, чем изначально планировалось. Однако с точки зрения инициации он прав: совершая ошибку, он получает доступ к следующему «уровню». Чем дальше, тем больше он вынужден отказываться от удобств, учиться доверять потусторонним силам (волку, старушке на улице, которую сначала грубо прогоняет), проявлять лучшие личностные качества и таким образом выходить из своего путешествия-посвящения преображенным.

Характер и качества героя – смелость, сила, наблюдательность – наглядно проявляются в описании его встречи с Бабой-ягой. В ответ на вопросы Яги Иван-царевич предлагает сначала «накормить, напоить, баню истопить» и тем самым впустить его, представителя мира живых, в царство мертвых. (Истопленная баня традиционно ассоциируется с омовением покойника. Что касается угощения, «в мифологических представлениях очень многих народов… человек для того, чтобы попасть в царство мертвых, должен непременно отведать специальной еды мертвецов», – пишет А. С. Штемберг.) Благодаря грамотному с точки зрения ритуала ответу и личному бесстрашию герой приобщается к миру, в котором сможет получить искомое.

Похожие сюжеты взаимодействия главного героя с представителями иных миров мы встречаем и в других историях: Садко, например, точно так же угощается в царстве Морского царя, а Бова-королевич гостит у заморских правителей.

Смерть героя в сказке может быть как предполагаемой (братья оставляют его в безвыходном положении, обрубая веревку как возможность вернуться, и сообщают о его гибели), так и вполне реальной (те же братья-попутчики зарубают его спящего). Возрождение всегда связано с вмешательством высших сил, у которых Иван успел заслужить доверие или над которыми получил власть: они вытаскивают его из ловушки или оживляют при помощи мертвой и живой воды. Возрождением не только буквальным, физическим, но и социальным герой в большинстве случаев обязан своей невесте, спасенной им, верной и раскрывающей правду всему честному народу и царю-батюшке.

Так или иначе процесс инициации (испытания – умирание – возрождение) оказывается пройден до конца и заслуживает награды. Старшие же братья или иные соперники, «счастливо» избежавшие всех неприятностей, инициированными считаться не могут и вынуждены уступить свое место младшему.

Подтверждением победы «Иванов-царевичей» служат добытые ими трофеи (жена-царевна, несметные богатства, чудесное оружие, власть). Однако есть ряд сказок, где мужской персонаж и сам оказывается таким трофеем (правда, имени Иван он в таком случае не носит).

Речь о сюжетах, в которых роль спасителя достается героине, а роль пропавшей Василисы принимает на себя Финист – Ясный сокол или зачарованный царевич. В. Я. Пропп в «Русской сказке» относит такие сюжеты к «женским», учитывая центральное действующее лицо.

В сказках такого типа обращает на себя внимание тот факт, что герой-жених всегда является иномирным персонажем («Раненый и оскорбленный Финист улетает в далекое… царство, в свой мир»). Путь героини в это царство невозможен без волшебных помощников (например, трех старушек-ведуний, как в сказке «Финист – Ясный сокол»). Эти встречи, по мнению В. Я. Проппа, необходимы для выполнения «волшебной задачи», а по словам американского исследователя мифологии Дж. Кэмпбелла – означают трехступенчатую инициацию героини на пути к цели и возвращению в привычный мир вместе с чудесным суженым.

Ну а что же дурак, который «женился на царевне»? Этот архетипический персонаж современными исследователями еще называется иногда «инфантильным», особенность его заключается в том, что свой путь в сказочном сюжете он начинает с роли простака.

Его речи и поступки нарочито несуразны и нелогичны; он не склонен слишком утруждать себя (хотя в то же время готов пойти ночью на отцовскую могилу или в поле за символическое вознаграждение в виде куска пирога). Герой упрям, но при этом отзывчив, готов уступить просьбе слабого и обездоленного. Не «мудрствуя» и не демонстрируя своего превосходства, что свойственно разумным старшим братьям, он живет как бы по наитию, бесхитростно и в то же время смиренно. Примечательно, что, попав в сложную ситуацию, Иванушка даже не пытается решить ее своими силами, а со слезами идет к волшебному помощнику.

Русский этнограф С. В. Максимов, обращаясь к теме бродячих торговцев на Руси (офеней) и актеров-скоморохов, пишет: «Шутовство и дурачество – это прежде всего искусство перевоплощения. И если скоморох может перевоплощаться в любой образ, то он может “напускать морок” и управлять другими людьми»; это роднит дурака с волхвами, хранителями жреческих знаний. Неслучайно Иванушка-дурачок легче других находит общий язык и с животными, и с духами (водяными, лешими и прочими).

Таким образом, его особенность заключается в скрытом потенциале, который в ходе развития событий предстоит раскрыть. Волей обстоятельств из простака герой переходит на стадию искателя, а в финале достигает уровня мудреца.

Чтобы убедиться в скрытой мудрости дурака, достаточно вспомнить хитроумные задания, которые дают герою будущая невеста или царственный тесть. На уровне сюжета эти препятствия обычно объясняются нежеланием выдавать царскую дочь за «мужика». Сомнения сказочного монарха объяснимы: царевна может стать только женой достойнейшего кандидата. И Иванушка показывает себя таковым: он прям, храбр, сметлив и, главное, обладает тайными знаниями, иногда персонифицированными в лице волшебных помощников.

Образ Иванушки-дурачка близок образу Ивана-царевича: оба изначально находятся в незавидном положении, оба получают право бороться за свое счастье через испытания, оба буквально или символически погибают и возрождаются и, только став посвященными, счастливо завершают свой «сценарий успеха».

Кстати, как отмечает современный исследователь русской сказки В. Н. Люсин, слово «успех» связано со словами «поспеть», «успеть», «спелый». А значит, достичь успеха (а не просто воспользоваться удачным стечением обстоятельств, как братья-антагонисты) может лишь человек, добравшийся до «определенной… границы, после которой ему “разрешен” успех».

И вот героический дурак, уже добрый молодец, мудрец и триумфатор, женится на царевне и получает за ней в приданое свои полцарства. Повезло действительно обоим, и всё – по строгим законам фольклорной сказки!

Но характер главного героя сказки менялся с течением времени и изменением культурного контекста жизни. Устный формат передачи истории способствовал тому, что подобные трансформации проходили плавно, органично следуя за формированием народного идеала.

В архаических сюжетах идеальный герой-архетип должен был быть не сильным, добрым и честным, а житейски хитрым и обладающим тайными знаниями. На следующем этапе развития волшебной сказки на первый план выступили сила, отвага, важная роль была отведена антагонисту, оспаривающему права у главного персонажа.

Постепенно в образе героя нашли отражение такие черты, как бесстрашие, сила воли, справедливость, честность. Эти черты, испокон веку присущие действующим лицам фольклорных произведений как отражению народного сознания, и помогают сказочному герою с честью пройти все испытания и достичь своего успеха.

Ольга Юрченко

Архетип 1. Чудесный супруг

Жених-птица

Сказки о женихе-птице известны по всему миру. Историю этого сюжета принято связывать с рыцарской поэзией Средневековья. Так, у поэтессы Марии Французской (XII век) есть новелла «Йонек», в которой рассказывается история о прекрасной деве, выданной замуж за старика.

Муж заточил молодую супругу в башне, куда в образе ястреба начинает летать рыцарь Мулдумарек. Старик замечает в жене перемены, выслеживает ее любовника, ставит на него силки и смертельно ранит. Рыцарь, истекая кровью, улетает в свой замок, а прекрасная дама выпрыгивает из окна башни и по кровавому следу находит таинственный замок умирающего возлюбленного.

Рыцарь просит даму уйти, но предсказывает, что у нее родится сын Йонек, который отомстит за своего отца. Перед смертью Мулдумарек дает женщине кольцо, которое заставит ее мужа забыть об измене, а также меч, который она должна отдать сыну, когда тот вырастет.

Собственно, дальше реализуется другой сюжет – о сыне, мстящем за поруганную любовь матери и за убитого отца. Но в первой части новеллы мы видим именно сюжет о чудесном юноше, летающем по ночам к деве, и противнике, который наносит ему раны.

В широко распространенной и известной у нас сказке о женихе-птице главного героя зовут Финист – Ясный сокол, но в разных вариантах сюжета встречаются и другие имена, которые мы можем восстановить по тому, что просит привезти из города младшая дочь. А просит она «финифтяное перушко Ясного сокола», «Фенисно-ясно-сокол-перышко», «фифилистово перышко», «фефелищное сокола перышко», «фифилисно перышко» и даже «перышко Фени-сокола». При этом, как бы ни модифицировалось имя героя, очевидно, что в русской традиции «Финист» представляет собой искажение греческого слова «Феникс» – имени чудесной птицы, возрождающейся после гибели.

Вариации популярного и в европейской, и в азиатской сказочной традиции сюжета о принце-птице, птице-женихе могут рассказывать и о других птицах, не только о соколе или ястребе. Причем существуют и передаются эти истории и в устной, и в письменной форме.

В восточнославянском фольклоре сокол традиционно является птицей, наделенной мужской семантикой. Наиболее ярко это проявляется в свадебном обряде: в свадебных песнях соколом называют самого жениха, а стаей птиц – его друзей и родню. Мужская семантика этой птицы ярко проявляется и в поверьях – в народе считается так: если женщина увидела во сне сокола, то она родит сына, если девушка видит во сне сокола, то это предвещает ей свадьбу.

В XX столетии сюжет о женихе-птице оказался привлекательным для авторской литературы: его мотивы использовали писатели Андрей Платонов, Павел Шестаков, Софья Прокофьева, Ирина Токмакова, Карлос Шерман, Андрей Рубанов.

Перышко Финиста – Ясна сокола

Жил-был старик, у него было три дочери: большая и средняя – щеголихи, а меньшая только о хозяйстве радела[2]. Сбирается отец в город и спрашивает у своих дочерей: которой что купить? Большая просит: «Купи мне на платье!» И середняя то ж говорит. «А тебе что, дочь моя любимая?» – спрашивает у меньшой. «Купи мне, батюшка, перышко Финиста – Ясна сокола».

Отец простился с ними и уехал в город; большим дочерям купил на платье, а перышка Финиста – Ясна сокола нигде не нашел. Воротился домой, старшую и середнюю дочерей обновами обрадовал. «А тебе, – говорит меньшой, – не нашел перышка Финиста – Ясна сокола». – «Так и быть, – сказала она, – может, в другой раз посчастливится найти». Большие сестры кроят да обновы себе шьют, да над нею посмеиваются; а она знай отмалчивается.

Опять собирается отец в город и спрашивает: «Ну, дочки, что вам купить?» Большая и середняя просят по платку купить, а меньшая говорит: «Купи мне, батюшка, перышко Финиста – Ясна сокола». Отец поехал в город, купил два платка, а перышка и в глаза не видал. Воротился назад и говорит: «Ах, дочка, ведь я опять не нашел перышка Финиста – Ясна сокола!» – «Ничего, батюшка; может, в иное время посчастливится».

Вот и в третий раз собирается отец в город и опрашивает: «Сказывайте, дочки, что вам купить?» Большие говорят: «Купи нам серьги», а меньшая опять свое: «Купи мне перышко Финиста – Ясна сокола». Отец искупил золотые серьги, бросился искать перышка – никто такого не ведает; опечалился и поехал из городу. Только за заставу, а навстречу ему старичок несет коробочку. «Что несешь, старина?» – «Перышко Финиста – Ясна сокола». – «Что за него просишь?» – «Давай тысячу».

Отец заплатил деньги и поскакал домой с коробочкой. Встречают его дочери. «Ну, дочь моя любимая, – говорит он меньшой, – наконец и тебе купил подарок; на, возьми!» Меньшая дочь чуть не прыгнула от радости, взяла коробочку, стала ее целовать-миловать, крепко к сердцу прижимать.

После ужина разошлись все спать по своим светёлкам[3]; пришла и она в свою горницу, открыла коробочку – перышко Финиста – Ясна сокола тотчас вылетело, ударилось об пол, и явился перед девицей прекрасный царевич. Повели они меж собой речи сладкие, хорошие. Услыхали сестры и спрашивают: «С кем это, сестрица, ты разговариваешь?» – «Сама с собой», – отвечает красна девица. «А ну, отопрись!» Царевич ударился об пол – и сделался перышком; она взяла, положила перышко в коробочку и отворила дверь. Сестры и туда смотрят, и сюда заглядывают – нет никого!

Только они ушли, красная девица открыла окно, достала перышко и говорит: «Полетай, мое перышко, во чисто поле; погуляй до поры до времени!» Перышко обратилось ясным соколом и улетело в чистое поле.

На другую ночь прилетает Финист – Ясный сокол к своей девице; пошли у них разговоры веселые. Сестры услыхали и сейчас к отцу побежали: «Батюшка! У нашей сестры кто-то по ночам бывает; и теперь сидит да с нею разговаривает». Отец встал и пошел к меньшой дочери, входит в ее горницу, а царевич уж давно обратился перышком и лежит в коробочке. «Ах вы, негодные! – накинулся отец на своих больших дочерей. – Что вы на нее понапрасну взводите? Лучше бы за собой присматривали!»

На другой день сестры поднялись на хитрости: вечером, когда на дворе совсем стемнело, подставили лестницу, набрали острых ножей да иголок и натыкали на окне красной девицы.

Ночью прилетел Финист – Ясный сокол, бился, бился – не мог попасть в горницу, только крылышки себе обрезал. «Прощай, красна девица! – сказал он. – Если вздумаешь искать меня, то ищи за тридевять земель, в тридесятом царстве. Прежде три пары башмаков железных истопчешь, три посоха чугунных изломаешь, три просвиры[4] каменных изгложешь, чем найдешь меня, добра молодца!» А девица спит себе: хоть и слышит сквозь сон эти речи неприветливые, а встать-пробудиться не может.

Утром просыпается, смотрит – на окне ножи да иглы натыканы, а с них кровь так и капает. Всплеснула руками: «Ах, боже мой! Знать, сестрицы сгубили моего друга милого!» В тот же час собралась и ушла из дому. Побежала в кузницу, сковала себе три пары башмаков железных да три посоха чугунных, запаслась тремя каменными просвирами и пустилась в дорогу искать Финиста – Ясна сокола.

Шла, шла, пару башмаков истоптала, чугунный посох изломала и каменную просвиру изглодала; приходит к избушке и стучится: «Хозяин с хозяюшкой! Укройте от темныя ночи». Отвечает старушка: «Милости просим, красная девица! Куда идешь, голубушка?» – «Ах, бабушка! Ищу Финиста – Ясна сокола» – «Ну, красна девица, далеко ж тебе искать будет!»

Наутро говорит старуха: «Ступай теперь к моей середней сестре, она тебя добру научит; а вот тебе мой подарок: серебряное донце, золотое веретенце; станешь кудель[5] прясть – золотая нитка потянется». Потом взяла клубочек, покатила по дороге и наказала вслед за ним идти, куда клубочек покатится, туда и путь держи! Девица поблагодарила старуху и пошла за клубочком.

Долго ли, коротко ли, другая пара башмаков изношена, другой посох изломан, еще каменная просвира изглодана; наконец прикатился клубочек к избушке. Она постучалась: «Добрые хозяева! Укройте от темной ночи красну девицу». – «Милости просим! – отвечает старушка. – Куда идешь, красная девица?» – «Ищу, бабушка, Финиста – Ясна сокола». – «Далеко ж тебе искать будет!» Поутру дает ей старушка серебряное блюдо и золотое яичко и посылает к своей старшей сестре: она-де знает, где найти Финиста – Ясна сокола!

Простилась красна девица со старухою и пошла в путь-дорогу; шла, шла, третья пара башмаков истоптана, третий посох изломан, и последняя просвира изглодана – прикатился клубочек к избушке. Стучится и говорит странница: «Добрые хозяева! Укройте от темной ночи красну девицу». Опять вышла старушка: «Поди, голубушка! Милости просим! Откудова идешь и куда путь держишь?» – «Ищу, бабушка, Финиста – Ясна сокола». – «Ох, трудно, трудно отыскать его! Он живет теперь в этаком-то городе, на просвирниной[6] дочери там женился».

Наутро говорит старуха красной девице: «Вот тебе подарок: золотое пялечко да иголочка; ты только пялечко держи, а иголочка сама вышивать будет. Ну, теперь ступай с Богом и наймись к просвирне в работницы».

Сказано – сделано. Пришла красная девица на просвирнин двор и нанялась в работницы; дело у ней так и кипит под руками: и печку топит, и воду носит, и обед готовит. Просвирня смотрит да радуется. «Слава богу! – говорит своей дочке. – Нажили себе работницу и услужливую, и добрую: без наряду все делает!» А красная девица, покончив с хозяйскими работами, взяла серебряное донце, золотое веретенце и села прясть: прядет – из кудели нитка тянется, нитка не простая, а чистого золота. Увидала это просвирнина дочь: «Ах, красная девица! Не продашь ли мне свою забаву?» – «Пожалуй, продам!» – «А какая цена?» – «Позволь с твоим мужем ночь перебыть». Просвирнина дочь согласилась. «Не беда! – думает. – Ведь мужа можно сонным зельем опоить, а чрез это веретенце мы с матушкой озолотимся!»

А Финиста – Ясна сокола дома не было; целый день гулял по поднебесью, только к вечеру воротился. Сели ужинать, красная девица подает на стол кушанья да все на него смотрит, а он, добрый молодец, и не узнает ее. Просвирнина дочь подмешала Финисту – Ясну соколу сонного зелья в питье, уложила его спать и говорит работнице: «Ступай к нему в горницу да мух отгоняй!» Вот красная девица отгоняет мух, а сама слезно плачет: «Проснись-пробудись Финист – Ясный сокол! Я, красна девица, к тебе пришла; три чугунных посоха изломала, три пары башмаков железных истоптала, три просвиры каменных изглодала да все тебя, милого, искала!» А Финист спит, ничего не чует; так и ночь прошла.

На другой день работница взяла серебряное блюдечко и катает по нем золотым яичком: много золотых яиц накатала! Увидала просвирнина дочь. «Продай, – говорит, – мне свою забаву!» – «Пожалуй, купи». – «А как цена?» – «Позволь с твоим мужем еще единую ночь перебыть». – «Хорошо, я согласна!» А Финист – Ясный сокол опять целый день гулял по поднебесью, домой прилетел только к вечеру.

Сели ужинать, красная девица подает кушанья да все на него смотрит, а он словно никогда и не знавал ее. Опять просвирнина дочь опоила его сонным зельем, уложила спать и послала работницу мух отгонять. И на этот раз, как ни плакала, как ни будила его красная девица, он проспал до утра и ничего не слышал.

На третий день сидит красная девица, держит в руках золотое пялечко, а иголочка сама вышивает – да такие узоры чудные! Загляделась просвирнина дочка. «Продай, красная девица, продай, – говорит, – мне свою забаву!» – «Пожалуй, купи!» – «А как цена?» – «Позволь с твоим мужем третью ночь перебыть». – «Хорошо, я согласна!» Вечером прилетел Финист – Ясный сокол; жена опоила его сонным зельем, уложила спать и посылает работницу мух отгонять.

Вот красная девица мух отгоняет, а сама слезно причитывает: «Проснись-пробудись, Финист – Ясный сокол! Я, красна девица, к тебе пришла; три чугунных посоха изломала, три пары железных башмаков истоптала, три каменных просвиры изглодала – все тебя, милого, искала!» А Финист – Ясный сокол крепко спит, ничего не чует.

Долго она плакала, долго будила его; вдруг упала ему на щеку слеза красной девицы, и он в ту ж минуту проснулся: «Ах, – говорит, – что-то меня обожгло!» – «Финист – Ясный сокол! – отвечает ему девица. – Я к тебе пришла; три чугунных посоха изломала, три пары железных башмаков истоптала, три каменных просвиры изглодала – все тебя искала! Вот уж третью ночь над тобою стою, а ты спишь – не пробуждаешься, на мои слова не отзываешься!»

Тут только узнал Финист – Ясный сокол и так обрадовался, что сказать нельзя. Сговорились и ушли от просвирни. Поутру хватилась просвирнина дочь своего мужа: ни его нет, ни работницы! Стала жаловаться матери; просвирня приказала лошадей заложить и погналась в погоню. Ездила-ездила и к трем старухам заезжала, а Финиста – Ясна сокола не догнала: его и следов давно не видать!

Очутился Финист – Ясный сокол со своею суженой возле ее дома родительского; ударился о сыру землю и сделался перышком: красная девица взяла его, спрятала за пазушку и пришла к отцу. «Ах, дочь моя любимая! Я думал, что тебя и на свете нет; где была так долго?» – «Богу ходила молиться».

А случилось это как раз около святой недели. Вот отец с старшими дочерьми собираются к заутрене[7]. «Что ж, дочка милая, – спрашивает он меньшую, – собирайся да поедем; нынче день такой радостный». – «Батюшка, мне надеть на себя нечего». – «Надень наши уборы», – говорят старшие сестры. «Ах, сестрицы, мне ваши платья не по кости! Я лучше дома останусь».

Отец с двумя дочерьми уехал к заутрене; в те поры красная девица вынула свое перышко. Оно ударилось об пол и сделалось прекрасным царевичем. Царевич свистнул в окошко – сейчас явились и платья, и уборы, и карета золотая. Нарядились, сели в карету и поехали.

Входят они в церковь, становятся впереди всех; народ дивится: какой такой царевич с царевною пожаловал? На исходе заутрени вышли они раньше всех и уехали домой; карета пропала, платьев и уборов как не бывало, а царевич обратился перышком.

Воротилися и отец с дочерьми. «Ах, сестрица! Вот ты с нами не ездила, а в церкви был прекрасный царевич с ненаглядной царевною». – «Ничего, сестрицы! Вы мне рассказали – все равно что сама была».

На другой день опять то же; а на третий, как стал царевич с красной девицей в карету садиться, отец вышел из церкви и своими глазами видел, что карета к его дому подъехала и пропала.

Воротился отец и стал меньшую дочку допрашивать; она и говорит: «Нечего делать, надо признаться!» Вынула перышко; перышко ударилось об пол и обернулось царевичем. Тут их и обвенчали, и свадьба была богатая! На той свадьбе и я был, вино лил, по усам текло, во рту не было. Надели на меня колпак да и ну толкать; надели на меня кузов[8]: «Ты, детинушка, не гузай[9], убирайся-ка поскорей со двора».

Жених-чудовище

Для сказочной традиции характерен образ жениха-животного, птицы или пресмыкающегося, например ужа, козла, рака, кабана и т. д. Сказка выбирает наиболее несимпатичных представителей животного мира и показывает безысходность положения бедной девушки, которая волей обстоятельств должна выйти замуж за названного героя. Поскольку основной идеей является замужество с животным, что само по себе ужасно и страшно, в ряде случаев зверь заменяется на некое неопределенное чудовище.

В европейской традиции основным типом сказок, в котором реализуется история о женихе-животном, является «красавица и чудовище»; но стоит упомянуть и еще один сюжет – миф об Амуре и Психее.

Амур не был уродливым, но долгое время оставался невидимым для Психеи. Подстрекаемая завистливыми сестрами, убеждающими, что Амур страшный, дикий, подобный дракону, Психея освещает лицо возлюбленного, пока он спит, очаровывается его красотой и в тот же миг теряет супруга. Своей любовью и готовностью совершать любые подвиги, чтобы вернуть Амура, Психея, как и в сказочных сюжетах, все же обретает счастье.

В русской традиции вариантом истории о красавице и чудовище стал «Аленький цветочек» Сергея Аксакова. Довольно долго считалось, что данный сюжет появился в нашей литературе под влиянием книг французских писательниц XVIII века Габриэль де Вильнев, Жанны-Мари де Бомон и других.

Произведения этих писательниц, безусловно, были знакомы Аксакову, однако, по его собственным словам, на написание «Аленького цветочка» его вдохновила услышанная в детстве сказка, рассказанная ему ключницей Пелагеей.

Фольклорные исследования также подтверждают, что в русской традиции существовали тексты о красавице и чудовище, причем в роли чудовища чаще всего выступал медведь.

К слову, помимо аксаковского варианта, существовало и другое литературное произведение, в основе которого лежит фольклорная история о женихе-чудовище, – это «Ореховая ветка» Л. Н. Толстого.

В данной версии чудесным предметом является не аленький цветочек, а ореховая веточка, которая и становится причиной таинственного замужества девушки; а в образе чудовища-жениха выступает медведь, в русской традиции чрезвычайно мифологизированное существо, часто наделяемое антропоморфными чертами.

Еще один вариант образа чудовища-жениха в русской традиции – это змей, правда, он чаще появляется в сюжетах лубочного происхождения.

Таким образом, если в европейской традиции чудовище не имеет четкого облика, оно описывается просто как некто страшный, внушающий ужас, то для русской традиции характерно использование в аналогичном сюжете образа медведя или змея.

Заклятый царевич

Жил-был купец, у него было три дочери. Пришлось ему ехать в чужие земли за товарами, спрашивает он у дочерей: «Что вам привезти из-за моря?» Старшая просит – обновку, середняя – то ж, а младшая взяла лист бумаги, нарисовала цветок: «Мне, – говорит, – батюшка, привези вот этакий цветок». Долго разъезжал купец по разным государствам, а такого цветка нигде не видал.

Стал домой ворочаться и усмотрел на пути славный высокий дворец с теремами, башнями, с садом. Зашел погулять в саду: что тут всяких деревьев, что всяких цветов! Один цветок другого прекраснее! Смотрит, а вот и точно такой растет, какой ему дочь нарисовала. «Дай, – думает, – сорву да повезу любимой дочери; кажись, никого нет, никто не увидит!» Нагнулся и сорвал, и только сделал это – как в ту ж минуту поднялся буйный ветер, загремел гром и явилось перед ним страшное чудище – безобразный крылатый змей с тремя головами. «Как ты смел в моем саду хозяйничать? – закричал змей на купца. – Зачем цветок сорвал?» Купец испугался, пал на колени и стал просить прощения. «Хорошо, – говорит змей, – пожалуй, я тебя прощу, только с тем условием: кто тебя первый по приезде домой встретит, того мне на весь век отдай. А если обманешь, то не забудь, что от меня нигде не спрячешься; везде тебя найду!»

Купец согласился; подъезжает к своему дворцу, а меньшая дочь усмотрела его в окошечко и выбежала навстречу. Купец и голову повесил; смотрит на свою любимую дочь и горькими слезами плачет. «Что с тобой? О чем плачешь, батюшка?» Он отдал ей цветок и рассказал, что с ним случилося. «Не печалься, батюшка! – говорит меньшая дочь. – Бог даст, мне и там хорошо будет! Вези меня к змею». Отец отвез ее, оставил во дворце, попрощался и уехал домой.

Вот красная девица, дочь купеческая, ходит по разным комнатам – везде золото да бархат, а никого не видать, ни единой души человеческой! А время идет да идет; проголодалась красавица и думает: «Ах, как бы я теперь покушала!» Не успела подумать, а уж перед нею стол стоит, а на столе и кушанья, и напитки, и сласти; разве только птичьего молока нет! Села она за стол – напилась, наелась; встала – и все исчезло! Вот и смерклось; купеческая дочь вошла в спальню, хочет спать ложиться. Вдруг зашумел буйный ветер, и явился перед нею трехглавый змей. «Здравствуй, красная девица! Постели-ка мне постель возле этой двери». Красная девица постлала ему постель возле двери, а сама легла на кроватке.

Проснулась поутру, опять во всем доме не видать ни души; одно хорошо: чего бы ни пожелала она – все тотчас и явится! Вечером прилетает змей и приказывает: «Теперь, красная девица, постели мне постель рядом с твоею кроваткою». Она постлала ему рядом с своею кроваткою. Ночь прошла, девица проснулась – опять во дворце ни души! В третий раз прилетает змей вечером и говорит: «Ну, красная девица, теперь я с тобой на одной кровати лягу». Страшно было купеческой дочери спать на одной постели с таким безобразным чудищем, а делать нечего – скрепила свое сердце, легла с ним.

Наутро говорит ей змей: «Если скучно тебе, красная девица, поезжай к отцу, к сестрам, побудь с ними день, а к вечеру назад приезжай, да смотри – не опоздай: если хоть минуту опоздаешь – я с горя помру!» – «Нет, не опоздаю!» – говорит купеческая дочь. Вышла на крыльцо, а уж коляска давно готова; села и в ту ж минуту очутилась на батюшкином дворе. Отец увидал, обнимает, целует ее, расспрашивает: «Как тебя Бог милует, дочка моя любимая? Хорошо ли тебе?» – «Хорошо, батюшка!» Стала рассказывать, какое во дворце богатство, как ее змей любит, как все, что только она задумает, тотчас исполняется.

Сестры слушают и не знают, что делать от зависти. День на исходе; красная девица назад собирается, с отцом, с сестрами прощается: «Так и так, – говорит, – домой пора! Велено к сроку быть». Завистливые сестры натерли себе глаза луком и будто плачут: «Не уезжай, сестрица! Останься до завтрева». Жалко ей стало сестер, осталась до другого дня. Поутру простилась со всеми и уехала во дворец. Приезжает – во дворце пусто по-прежнему; пошла в сад, смотрит, а змей мертвый в пруде лежит: с горя в воду бросился. «Ах, боже мой, что я сделала!» – вскрикнула красная девица и залилась слезами, прибежала к пруду, вытащила змея из воды, обняла одну голову и поцеловала крепко-крепко – змей встрепенулся и вмиг обратился в доброго молодца. «Спасибо тебе, красная девица! – говорит ей молодец. – Ты меня избавила от великого несчастия; я не змей, а заклятый царевич!» Тотчас поехали они к купцу, перевенчались и стали жить-поживать да добра наживать.

Архетип 2. Злодей

Кош, или Кощей

Кощей (также Кащей) Бессмертный – персонаж русских волшебных сказок, один из хозяев иного мира, похититель женщин и владелец несметных сокровищ.

Исследователи до настоящего времени не пришли к единому мнению об этимологии имени Кощея. Наиболее распространенной является идея о том, что оно связано со словом «кастить» – вредить или пакостить. Некоторые считают, что «Кощей» происходит от слова «кость». Действительно, традиция визуализации данного образа закрепила представление о Кощее как о худом, костлявом старике, хотя сказочный текст обычно не дает портрета персонажа.

Из сказки ясно, что Кощей страшен и ужасен, но в чем именно заключается причина этого страха перед его внешностью, вывести из текста невозможно. В то же время выражение «тощ, как Кощей» устойчиво в русской традиции и дает возможность говорить о том, что этот образ пугает именно своей непомерной худобой, близкой к скелету, обтянутому кожей.

В русском языке слово «кощей» имело и другие значения, не связанные с именем сказочного персонажа: такие, как пленник, воин из обоза и т. д.

Надо отметить, что в некоторых сказках похожего героя могут звать не Кощеем, а Карачуном. В славянской мифологии это демонологический персонаж, способный сокращать жизнь человека, повелитель холода и мрака; однако в фольклорную сказку он попал не из мифологии, а из лубочных изданий, прежде всего авантюрно-рыцарской повести Михаила Попова «Славенские древности, или Приключения славенских князей».

В ряде сказок оговаривается одна особенность внешности Кощея – у него такие большие веки, что его прислужники вынуждены поднимать их вилами. Это описание сближает Кощея с образом Вия из славянской демонологии (наиболее известного из мистической повести Н. В. Гоголя); взгляд Вия способен убить, в связи с чем его называют даже божеством смерти. Вий, вероятно, связан с иранским или кельтским пантеоном божеств, а возможно, и со славянским богом скотоводства, охоты, богатства и мудрости Велесом. Мотив опасного взгляда отсылает также и к святому Касьяну, богу ветра, который не видит мир из-за своих длинных ресниц. Лишь 29 февраля его веки поднимают, и в этот миг всем угрожает опасность – Касьян на что глянет, то и вянет.

Названные персонажи имеют многие черты неких собирательных демонических образов, такими обладает и Кощей.

Из сказок мы узнаём, что Кощей может терять свою силу, если его не поить. Он, будучи пленен Марьей Моревной, висит в подвале на двенадцати цепях и не может спастись; однако, как только Иван-царевич приносит ему воду, он освобождается от пут и похищает жену героя. Кощея можно пленить, но убить – крайне сложно, поскольку его смерть находится на конце иглы, игла – в яйце, яйцо – в утке, утка – в зайце и т. д.

В мировой мифологии тоже есть персонажи, смерть которых находится где-то извне. Например, в египетской сказке «О двух братьях» сердце героя Бата спрятано в цветке акации. В греческой мифологии жизнь героя Мелеагра зависит от полена в очаге: когда полено догорит – молодой человек умрет. Мать героя, Алфея, прячет полено, однако, когда юноша убивает своего дядю по материнской линии, Алфея, мстя за брата, бросает полено в огонь – и Мелеагр умирает. В современной литературе подобный мотив использован в романах о Гарри Поттере, где части души Волан-де-Морта спрятаны в крестражах.

Таким образом, можно говорить о том, что образ сказочного Кощея не монолитен, он складывается из черт, свойственных различным персонажам, выступающим как олицетворение абсолютного зла.

Кощей бессмертный

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь; у этого царя было три сына, все они были на возрасте. Только мать их вдруг унес Кош Бессмертный. Старший сын и просит у отца благословенье искать мать. Отец благословил; он уехал и без вести пропал. Середний сын пождал-пождал, тоже выпросился у отца, уехал – и тот без вести пропал. Малый сын, Иван-царевич, говорит отцу: «Батюшка! Благословляй меня искать матушку». Отец не отпускает, говорит: «Тех нет братовей, да и ты уедешь: я с кручины умру!» – «Нет, батюшка, благословишь – поеду, и не благословишь – поеду». Отец благословил.

Иван-царевич пошел выбирать себе коня: на которого руку положит, тот и падет; не мог выбрать себе коня, идет дорогой по городу, повесил голову. Неоткуда взялась старуха, спрашивает: «Что, Иван-царевич, повесил голову?» – «Уйди, старуха! На руку положу, другой пришлепну – мокренько будет». Старуха обежала другим переулком, идет опять навстречу, говорит: «Здравствуй, Иван-царевич! Что повесил голову?» Он и думает: «Что же старуха меня спрашивает? Не поможет ли мне она?» И говорит ей: «Вот, баушка[10], не могу найти себе доброго коня». – «Дурашка, мучишься, а старухе не кучишься![11] – отвечает старуха. – Пойдем со мной». Привела его к горе, указала место: «Скапывай эту землю». Иван-царевич скопал, видит чугунную доску на двенадцати замках; замки он тотчас же сорвал и двери отворил, вошел под землю: тут прикован на двенадцати цепях богатырский конь; он, видно, услышал ездока по себе, заржал, забился, все двенадцать цепей порвал. Иван-царевич надел на себя богатырские доспехи, надел на коня узду, черкасское седло, дал старухе денег и сказал: «Благословляй и прощай, баушка!» Сам сел и поехал.

Долго ездил, наконец доехал до горы; пребольшущая гора, крутая, взъехать на нее никак нельзя. Тут и братья его ездят возле горы; поздоровались, поехали вместе; доезжают до чугунного камня пудов в полтораста, на камне надпись: кто этот камень бросит на гору, тому и ход будет. Старшие братовья не могли поднять камень, а Иван-царевич с одного маху забросил на гору – и тотчас в горе показалась лестница. Он оставил коня, наточил из мизинца в стакан крови, подает братьям и говорит: «Ежели в стакане кровь почернеет, не ждите меня: значит – я умру!» Простился и пошел. Зашел на гору; чего он не насмотрелся! Всяки тут леса, всяки ягоды, всяки птицы!

Долго шел Иван-царевич, дошел до дому: огромный дом! В нем жила царска дочь, утащена Кошом Бессмертным. Иван-царевич кругом ограды ходит, а дверей не видит. Царская дочь увидела человека, вышла на балкон, кричит ему: «Тут, смотри, у ограды есть щель, потронь ее мизинцем, и будут двери». Так и сделалось. Иван-царевич вошел в дом. Девица его приняла, напоила-накормила и расспросила. Он ей рассказал, что пошел доставать мать от Коша Бессмертного. Девица говорит ему на это: «Трудно доступать мать, Иван-царевич! Он ведь бессмертный – убьет тебя. Ко мне он часто ездит… вон у него меч в пятьсот пудов, поднимешь ли его? Тогда ступай!» Иван-царевич не только поднял меч, еще бросил кверху; сам пошел дальше.

Приходит к другому дому; двери знает, как искать; вошел в дом, а тут его мать, обнялись, поплакали. Он и здесь испытал свои силы, бросил какой-то шарик в полторы тысячи пудов. Время приходит быть Кошу Бессмертному; мать спрятала его [Ивана-царевича]. Вдруг Кош Бессмертный входит в дом и говорит: «Фу-фу! Русской коски[12] слыхом не слыхать, видом не видать, а русская коска сама на двор пришла! Кто у тебя был? Не сын ли» – «Что ты, бог с тобой! Сам летал по Руси, нахватался русского духу, тебе и мерещится», – ответила мать Ивана-царевича, а сама поближе с ласковыми словами к Кошу Бессмертному, выспрашивает то-другое и говорит: «Где же у тебя смерть, Кош Бессмертный?» – «У меня смерть, – говорит он, – в таком-то месте: там стоит дуб, под дубом ящик, в ящике заяц, в зайце утка, в утке яйцо, в яйце моя смерть». Сказал это Кош Бессмертный, побыл немного и улетел.

Пришло время – Иван-царевич благословился у матери, отправился по смерть Коша Бессмертного. Идет дорогой много время, не пивал, не едал, хочет есть до смерти и думает: кто бы на это время попался! Вдруг – волчонок; он хочет его убить. Выскакивает из норы волчиха и говорит: «Не тронь моего детища; я тебе пригожусь». – «Быть так!» Иван-царевич отпустил волка; идет дальше, видит ворону. «Постой, – думает, – здесь я закушу!» Зарядил ружье, хочет стрелять; ворона и говорит: «Не тронь меня; я тебе пригожусь». Иван-царевич подумал и отпустил ворону; идет дальше, доходит до моря, остановился на берегу. В это время вдруг взметался щучонок и выпал на берег; он его схватил, есть хочет смертно – думает: «Вот теперь поем!» Неоткуда взялась щука, говорит: «Не тронь, Иван-царевич, моего детища; я тебе пригожусь». Он и щучонка отпустил.

Как пройти море? Сидит на берегу да думает; щука ровно знала его думу, легла поперек моря. Иван-царевич прошел по ней, как по мосту; доходит до дуба, где была смерть Коша Бессмертного, достал ящик, отворил – заяц выскочил и побежал. Где тут удержать зайца! Испугался Иван-царевич, что отпустил зайца, призадумался, а волк, которого не убил он, кинулся за зайцем, поймал и несет к Ивану-царевичу. Он обрадовался, схватил зайца, распорол его и как-то оробел: утка спорхнула и полетела. Он пострелял, пострелял – мимо! Задумался опять. Неоткуда взялась ворона с воронятами и ступай за уткой, поймала утку, принесла Ивану-царевичу. Царевич обрадел, достал яйцо; пошел, доходит до моря, стал мыть яичко, да и ронил в воду. Как достать из моря? Безмерна глубь! Закручинился опять царевич. Вдруг море встрепенулось – и щука принесла ему яйцо; потом легла поперек моря. Иван-царевич прошел по ней и отправился к матери; приходит, поздоровались, и она его опять спрятала. В то время прилетел Кош Бессмертный и говорит: «Фу-фу! Русской коски слыхом не слыхать, видом не видать, а здесь Русью несет!» – «Что ты, Кош? У меня никого нет», – отвечала мать Ивана-царевича. Кош опять и говорит: «Я что-то немогу!»[13], а Иван-царевич пожимал яичко; Коша Бессмертного от того коробило. Наконец Иван-царевич вышел, кажет яйцо и говорит: «Вот, Кош Бессмертный, твоя смерть!» Тот на коленки против него и говорит: «Не бей меня, Иван-царевич, станем жить дружно; нам весь мир будет покорен». Иван-царевич не обольстился его словами, раздавил яичко – и Кош Бессмертный умер.

Взяли они, Иван-царевич с матерью, что было нужно, пошли на родиму сторону: по пути зашли за царской дочерью, к которой Иван-царевич заходил вперед, взяли и ее с собой; пошли дальше, доходят до горы, где братья Ивана-царевича все ждут. Девица говорит: «Иван-царевич! Воротись ко мне в дом; я забыла подвенечно платье, брильянтовый перстень и нешитые башмаки». Между тем он спустил мать и царску дочь, с коей они условились дома обвенчаться; братья приняли их, да взяли спуск и перерезали, чтобы Ивану-царевичу нельзя было спуститься, мать и девицу как-то угрозами уговорили, чтобы дома про Ивана-царевича не сказывали. Прибыли в свое царство; отец обрадовался детям и жене, только печалился об одном Иване-царевиче.

А Иван-царевич воротился в дом своей невесты, взял обручальный перстень, подвенечное платье и нешитые башмаки; приходит на гору, метнул с руки на руку перстень. Явилось двенадцать молодцов, спрашивают: «Что прикажете?» – «Перенесите меня вот с этой горы». Молодцы тотчас его спустили. Иван-царевич надел перстень – их не стало; пошел в свое царство, приходит в тот город, где жил его отец и братья, остановился у одной старушки и спрашивает: «Что, баушка, нового в вашем царстве?» – «Да чего, дитятко! Вот наша царица была в плену у Коша Бессмертного; ее искали три сына, двое нашли и воротились, а третьего, Ивана-царевича, нет, и не знают где. Царь кручинится об нем. А эти царевичи с матерью привезли какую-то царску дочь, большак жениться на ней хочет, да она посылает наперед куда-то за обручальным перстнем или велит сделать такое же кольцо, какое ей надо; колдася[14] уж кличут клич, да никто не выискивается». – «Ступай, баушка, скажи царю, что ты сделаешь; а я пособлю», – говорит Иван-царевич.

Старуха в кою пору скрутилась, побежала к царю и говорит: «Ваше царско величество! Обручальный перстень я сделаю». – «Сделай, сделай, баушка! Мы таким людям рады, – говорит царь, – а если не сделаешь, то голову на плаху». Старуха перепугалась, пришла домой, заставляет Ивана-царевича делать перстень, а Иван-царевич спит, мало думает; перстень готов. Он шутит над старухой, а старуха трясется вся, плачет, ругает его: «Вот ты, – говорит, – сам-от в стороне, а меня, дуру, подвел под смерть». Плакала, плакала старуха и уснула. Иван-царевич встал поутру рано, будит старуху: «Вставай, баушка, да ступай понеси перстень, да смотри: больше одного червонца за него не бери. Если спросят, кто сделал перстень, скажи: сама; на меня не сказывай!» Старуха обрадовалась, снесла перстень; невесте понравился: «Такой, – говорит, – и надо!» Вынесла ей полно блюдо золота; она взяла один только червонец. Царь говорит: «Что, баушка, мало берешь?» – «На что мне много-то, ваше царско величество! После понадобятся – ты же мне дашь». Пробаяла[15] это старуха и ушла.

Прошло там сколько время – вести носятся, что невеста посылает жениха за подвенечным платьем или велит сшить такое же, како ей надо. Старуха и тут успела (Иван-царевич помог), снесла подвенечное платье. После снесла нешитые башмаки, а червонцев брала по одному и сказывала: эти вещи сама делает. Слышат люди, что у царя в такой-то день свадьба; дождались и того дня. А Иван-царевич старухе заказал: «Смотри, баушка, как невесту привезут под венец, ты скажи мне». Старуха время не пропустила. Иван-царевич тотчас оделся в царское платье, выходит: «Вот, баушка, я какой!» Старуха в ноги ему. «Батюшка, прости, я тебя ругала!» – «Бог простит». Приходит в церковь. Брата его еще не было. Он стал в ряд с невестой; их обвенчали и повели во дворец. На дороге попадается навстречу жених, большой брат, увидал, что невесту ведут с Иваном-царевичем, ступай-ка со стыдом обратно. Отец обрадовался Ивану-царевичу, узнал о лукавстве братьев и, как отпировали свадьбу, больших сыновей разослал в ссылку, а Ивана-царевича сделал наследником.

Одноглазое существо

Преимущественно на юге России и в Украине широко известен мифологический персонаж Верлиока. Судя по имени, у этого существа есть некие дефекты глаз (вiрлавокi на белорусском значит «пучеглазый, у кого глаза на выкате», в русском диалектном – одноглазое существо).

Верлиока в сказочных историях бывает одноглазым, пучеглазым, кривым, а иногда глаза у него могут вращаться в разные стороны.

В традиционной культуре любые аномалии глаз всегда выступают как указание на принадлежность к иному миру, так как глаза, зрение в народном сознании обладают невероятной ценностью.

Поэтому же раньше были широко распространены различные поверья, связанные с угрозами зрению, например, существовал запрет прясть в пятницу, чтобы мусором от шерсти или льна «не попасть в глаза» святой Параскевы Пятницы, которая в наказание за это может лишить нерадивых прях зрения.

Взгляд мифологического персонажа отличается от человеческого: глаза фантастических существ могут быть разными по размеру, очень большими, на выкате или глубоко сидящими. В зрачках ведьмы все отражается в перевернутом виде, у домовых глаза светятся, у лешего один глаз существенно больше другого. Вообще, кривизна или одноглазость – самый яркий признак нечистой силы.

Верлиока, как раз являясь мифологическим представителем нечистой силы, входит в группу демонологических существ – персонифицированных образов мирового зла. К этой же группе относятся Лихо, Горе, Доля, Злыдни.

Надо отметить, что в разных вариантах сказки о Верлиоке этого персонажа называют и другими именами: Довгомудом, Довгомудыком, Тхиром, Черной Кожей и другими. Все эти герои характеризуются огромным ростом, аномалиями глаз, агрессивностью поведения и людоедством.

Дом Верлиоки хоть и устроен по человеческому образцу, но находится в глухом лесу. Победить этого злодея можно только хитростью, но никак не силой. Главного героя обычно поддерживают чудесные помощники, чаще всего одушевленные объекты.

Победа над Верлиокой, как правило, связана с его ослеплением. В связи с этим можно вспомнить еще один мифологический образ индоевропейской традиции – циклопа.

Как известно из греческой мифологии, хитроумный Одиссей, возвращаясь с Троянской войны, попадает на остров, где живут циклопы, одним из которых является Полифем. Одиссей умудряется обмануть великана и выколоть его единственный глаз в отместку за смерть своих товарищей, которых Полифем съел.

Верлиоку из восточнославянской сказки можно считать неким межэтническим образом одноглазого великана греческой мифологии, обобщенным образом таинственного зла.

Верлиока

Жили-были дед да баба, а у них были две внучки-сиротки – такие хорошенькие да смирные, что дед с бабушкой не могли ими нарадоваться. Вот раз дед вздумал посеять горох; посеял – вырос горох, зацвел. Дед глядит на него да и думает: «Теперь буду целую зиму есть пироги с горохом». Как назло деду, воробьи и напали на горох. Дед видит, что худо, и послал младшую внучку прогонять воробьев. Внучка села возле гороха, машет хворостиной да приговаривает: «Кишь, кишь, воробьи! Не ешьте дедова гороху!»

Только слышит: в лесу шумит, трещит – идет Верлиока, ростом высокий, об одном глазе, нос крючком, борода клочком, усы в пол-аршина, на голове щетина, на одной ноге – в деревянном сапоге, костылем подпирается, сам страшно ухмыляется. У Верлиоки была уже такая натура: завидит человека, да еще смирного, не утерпит, чтобы дружбу не показать, бока не поломать; не было спуску от него ни старому, ни малому, ни тихому, ни удалому. Увидел Верлиока дедову внучку – такая хорошенькая, ну как не затрогать ее? Да той, видно, не понравились его игрушки: может быть, и обругала его – не знаю; только Верлиока сразу убил ее костылем.

Дед ждал, ждал – нет внучки, послал за нею старшую. Верлиока и ту прибрал. Дед ждет-пождет – и той нет! – и говорит жене: «Да что они там опозднились?[16] Пожалуй, с парубками[17] развозились, как трещотки трещат, а воробьи горох лущат. Иди-ка ты, старуха, да скорей тащи их за ухо». Старуха с печки сползла, в углу палочку взяла, за порог перевалилась, да и домой не воротилась. Вестимо, как увидела внучек да потом Верлиоку, догадалась, что это его работа; с жалости так и вцепилась ему в волосы. А нашему забияке то и на руку…

Дед ждет внучек да старуху – не дождется; нет как нет! Дед и говорит сам себе: «Да что за лукавый! Не приглянулся ли и жене парень чернявый? Сказано: от нашего ребра не ждать нам добра; а баба все баба, хоть и стара!» Вот так мудро размысливши, встал он из-за стола, надел шубку, закурил трубку, помолился Богу да и поплелся в дорогу. Приходит к гороху, глядит: лежат его ненаглядные внучки – точно спят; только у одной кровь, как та алая лента, полосой на лбу видна, а у другой на белой шейке пять синих пальцев так и оттиснулись. А старуха так изувечена, что и узнать нельзя. Дед зарыдал не на шутку, целовал их, миловал да слезно приговаривал.

И долго бы проплакал, да слышит: в лесу шумит, трещит – идет Верлиока, ростом высокий, об одном глазе, нос крючком, борода клочком, усы в пол-аршина, на голове щетина, на одной ноге – в деревянном сапоге, костылем подпирается, сам страшно ухмыляется. Схватил деда и давай бить; насилу бедный вырвался да убежал домой. Прибежал, сел на лавку, отдохнул и говорит: «Эге, над нами строить штуки! Постой, брат, у самих есть руки… Языком хоть что рассуждай, а рукам воли не давай. Мы и сами с усами! Задел рукой, поплатишься головой. Видно тебя, Верлиока, не учили сызмала пословице: делай добро – не кайся, а делай зло – сподевайся![18] Взял лычко[19], отдай ремешок!» Долго рассуждал дед сам с собою, а, наконец наговорившись досыта, взял железный костыль и отправился бить Верлиоку.

Идет, идет и видит ставок[20], а на ставке сидит куцый селезень. Увидал деда селезень и кричит: «Так, так, так! Ведь я угадал, что тебя сюда поджидал. Здоров, дед, на сто лет!» – «Здорово, селезень! Отчего же ты меня поджидал?» – «Да знал, что ты за старуху да за внучек пойдешь к Верлиоке на расправу». – «А тебе кто сказал?» – «Кума сказала». – «А кума почем знает?» – «Кума все знает, что на свете делается; да другой раз еще дело и не сделалось, а кума куме уж о том на ухо шепчет, а нашепчутся две кумы – весь мир узнает». – «Смотри, какое диво!» – говорит дед. «Не диво, а правда! Да такая правда, что бывает не только с нашим братом, а водится и промеж старшими». – «Вот что!» – молвил дед и рот разинул; а потом, опомнившись, снял шапку, поклонился куцему селезню и говорит: «А вы, добродею[21], знаете Верлиоку?» – «Как, как, как не знать! Знаю я его, кривого».

Селезень поворотил голову на сторону (сбоку они лучше видят), прищурил глаз, поглядел на деда да и говорит: «Эге! С кем не случается беда? Век живи, век учись, а все дурнем умрешь. Так, так, так!» Поправил крылья, повертел задом и стал учить деда: «Слушай, дедушка, да учись, как на свете жить! Раз как-то вот тут на берегу начал Верлиока бить какого-то горемыку. А в те поры была у меня за каждым словом поговорка: ах, ах, ах! Верлиока потешается, а я сижу в воде да так себе и кричу: ах, ах, ах!.. Вот он, управившись по-своему с горемыкою, подбежал ко мне, да, не говоря худого слова, хвать меня за хвост! Да не на таковского напал, только хвост у него в руках остался. Оно хоть хвост и невелик, а все-таки жаль его… Кому свое добро не дорого? Говорят же: всякой птице свой хвост ближе к телу.

Верлиока пошел домой да и говорит дорогою: “Постой же! Научу я тебя, как за других заступаться”. Вот я и взялся за ум и с той поры – кто бы что ни делал, не кричу: ах, ах, ах! А все придакиваю: так, так, так! Что же? И житье стало лучше, и почету от людей больше. Все говорят: “Вот селезень – хоть куцый, да умный!”» – «Так не можешь ли ты, добродею, показать мне, где живет Верлиока?» – «Так, так, так!» Селезень вылез из воды и, переваливаясь с боку на бок, словно купчиха, пошел по берегу, а дед за ним.

Идут, идут, а на дороге лежит бечевочка и говорит: «Здравствуй, дедушка, умная головушка!» – «Здравствуй, бечевочка!» – «Как живешь? Куда идешь?» – «Живу и так и сяк; а иду к Верлиоке на расправу; старуху задушил, двух внучек убил, а внучки были такие хорошие – на славу!» – «Я твоих внучек знала, старуху поважала; возьми и меня на подмогу!» Дед подумал: «Может, пригодится связать Верлиоку!» – и отвечал: «Полезай, когда знаешь дорогу». Веревочка и поползла за ними, словно змея.

Идут, идут, на дороге лежит колотушка[22] да и говорит: «Здравствуй, дедушка, умная головушка!» – «Здравствуй, колотушка!» – «Как живешь? Куда идешь?» – «Живу и так и сяк; а иду к Верлиоке на расправу. Подумай: старуху задушил, двух внучек убил, а внучки были на славу». – «Возьми меня на подмогу!» – «Ступай, когда знаешь дорогу». А сам думает: «Колотушка и впрямь поможет». Колотушка поднялась, уперлась ручкой о землю и прыгнула.

Пошли опять. Идут, идут, а на дороге лежит желудь и пищит: «Здравствуй, дед долгоногий!» – «Здравствуй, желудь дубовый!» – «Куда это так шагаешь?» – «Иду Верлиоку бить, когда его знаешь». – «Как не знать! Пора уж с ним расплатиться; возьми и меня на подмогу». – «Да чем ты поможешь?» – «Не плюй, дед, в колодезь – достанется водицы напиться; синица не велика птица, да все поле спалила. А еще говорят: мал золотник, да дорог; велика Федора, да дура!» Дед подумал: «А пускай его! Чем больше народу, тем лучше», – и говорит: «Плетись позади!» Какое – плетись! Желудь так и скачет впереди всех.

Вот и пришли они в густой дремучий лес, а в том лесу стоит избушка. Глядят – в избушке никого нет. Огонь давно погас, а на шестке стоит кулиш[23]. Желудь не промах – вскочил в кулиш, веревочка растянулась на пороге, колотушку положил дед на полку, селезня посадил на печку, а сам стал за дверью. Пришел Верлиока, кинул дрова на землю и стал поправлять в печке. Желудь, сидя в кулише, затянул песню: «Пи… пи… пи! Пришли Верлиоку бить!» – «Цыц, кулиш! В ведро вылью», – крикнул Верлиока. А желудь не слушает его, знай свое пищит. Верлиока рассердился, схватил горшок да бух кулиш в ведро. Желудь как выскочит из ведра, щелк Верлиоку прямо в глаз, выбил и последний. Верлиока кинулся было наутек, да не тут-то было – веревочка перецепила его, и Верлиока упал. Колотушка с полки, а дед из-за дверей, и давай его потчевать; а селезень за печкой сидит да приговаривает: «Так, так, так!» Не помогли Верлиоке ни его сила, ни его отвага. Вот вам сказка, а мне бубликов вязка.

Колдун или маг

Этот персонаж, наделенный сверхъестественными способностями, занимает некое промежуточное положение между обычными людьми и мифологическими героями. В народной традиции его относят к группе так называемых знающих.

Облик колдуна может быть разным. В ряде локальных традиций считается, что это страшный старик с седой косматой бородой. В большинстве же случаев колдуна сложно отличить от обычного человека. Впрочем, злодея выдают глаза, в которых все отражается вверх ногами. Иногда колдуны имеют две тени или не имеют ни одной.

Колдуны бывают двух видов: природные и обученные. Природные получили свой дар от рождения, их отличительный признак – маленький хвостик, который они старательно прячут от окружающих. Обученные колдуны – это те, кто выучился магии по книгам.

Стать колдуном можно по-разному: выучиться у другого колдуна или обратиться за «помощью» к представителю нечистой силы. Кроме того, есть и случайный путь для такой трансформации. Дело в том, что каждый колдун имеет помощников, мелких бесов, с помощью которых он совершает все свои магические действия. Когда колдун умирает, бесы начинают мучить его и не дают спокойно уйти из жизни. Умирающий может передать своих помощников, а заодно и свои навыки, другому человеку, коснувшись его; поэтому, когда колдун находится при смерти, к нему стараются не подходить.

В народном сознании колдуны представлялись некими универсальными магическими специалистами: к ним обращались за выздоровлением или наведением порчи, чтобы отвести глаза (в этом случае человек просто переставал видеть какие-то вещи) или испортить кому-то скотину, отнять молоко у коров, сделать зажины на хлебных полях и т. д.

Колдуны повелевают животными и птицами, могут насылать град, отводить тучи, вызывать ветер и дождь; а еще напустить на человека икоту, сделать его кликушей или припадочным.

Особенно опасались колдунов на свадьбах. Помимо того, что злодеи могут жестко шутить над участниками свадебного обряда, заставив, например, всех совершать необычные действия (проезжая ворота на выезде из дома жениха, все мужчины снимают штаны, а женщины поднимают над головой юбки), они способны и превратить свадебный кортеж в волков или медведей. В таком случае спустя многие годы охотники обнаружат под шкурой убитого волка или медведя нарядную мужскую одежду или дорогие женские украшения.

В то же время колдуны могут быть и своеобразными распорядителями свадеб, защищая молодых от вредоносного воздействия других колдунов.

Согласно фольклору, колдунами могут стать представители разных профессий: кузнецы, пастухи, плотники, пасечники, мельники и другие. Для этого они заключают своеобразные договоры (как устные, так и письменные) с представителями нечистой силы: кузнецы – с чертом, пастухи – с лешим, мельники и пасечники – с водяным.

Узнать колдуна можно по-разному. Так, на Пасху, стоя в церкви, надо нагнуться и посмотреть на подозреваемого между собственных ног. Если человек – колдун, то смотрящий увидит его в перевернутом виде.

Если в колдовстве подозревают человека, пришедшего в дом, хозяйка или хозяин должны воткнуть нож в нижнюю плоскость стола или перевернуть веник ручкой вниз. В этом случае колдун не сможет выйти из дома и обратится к хозяевам с просьбой его отпустить, тем самым разоблачая себя.

Наконец, особо уверенные и смелые могут прийти к тому, кого они подозревают, и назвать его колдуном, потребовав устранения причиненного ущерба. В этом случае колдун засмеется и произнесет: «А, догадался!», подтверждая догадки человека.

Колдун-чародей

Прошло то доброе старое время, когда, под шумок веретена, охотно слушались повести о геройских подвигах могучих богатырей, – на нашей памяти наступают иные времена, когда, под стук швейных машин, на устах присяжных сказочников-портных стала уже смолкать сказка-складка[24], [25].

Но колдун-чародей все еще не забыт и все еще властен и крепок, несмотря на свое почтенное долголетие. Он точно тот старый дуб, у которого давно гниет сердцевина, но которого не свалила буря, благодаря лишь тому, что его корень так глубоко проник в землю, как ни у одного из прочих лесных деревьев. Самая внешность колдуна, строгая и внушительная, очень напоминает старый дуб. Вспомните обсыпанную снегом фигуру чародея, который стоит на переднем плане превосходной картины нашего жанриста (В. М. Максимова). Внезапно этот чародей явился на свадебный пир и всех напугал не на шутку; молодые вскочили с места и остолбенели от страха, батюшка-поп находится в тревоге, а все остальные настолько испуганы, что на лицах их одновременно можно читать выражение и страха, и раскаяния: забыли, дескать, позвать колдуна – жди теперь беды; он оскорблен, он отомстит, и запоздалым угощением его теперь не задобрить.

Суеверный страх перед колдунами покоится на общенародном убеждении, что все они состоят в самых близких отношениях с нечистой силой и что черти не только исполняют все их поручения, но даже надоедают, требуя для себя все новой и новой работы. Что ни придумают чародеи – все чертям нипочем, одна забава; выдумал один колдун заставить их овин[26] молотить – в одну ночь измолотили так, что и соломы обирать не надо: осталась одна мякина. Дал другой меру овса и меру льняного семени, велел обе смешать и отобрать по зернышку, каждое в отдельное место: думал, что над льняными зернами, скользкими и увертливыми, черти надсадятся, а они в полчаса всю работу прикончили. Пошлют иные колдуны на елке хвою считать, каждую иголку перебрать, чтобы бесы искололи себе лапы, изошли кровью от уколов, а они сказывают верным счетом, да еще самодовольно ухмыляются. Другие затейники на осину им указывают: сосчитайте, мол, листья (а осиновый лист, как известно, неподатлив: без ветру изгибается, без устали шевелится, ухватить себя лапами не дается). Долго черти с ними бьются: пот с них льется градом несмотря на то, что на осине листьев меньше, чем иголок на елке, – однако и глазом заказчик не успеет мигнуть, как работа у чертей окончена. Опять осклабили они зубы, опять навязываются на работу.

Вбил один колдун в озеро кол и оставил конец над водой: «Заливайте, говорит, кол». Стали черти заливать – не могут. «Теперь не скоро явятся, – думает колдун, – дня два промучаются, а я тем временем отдохну от них». Однако колдун ошибся: хотя он наказал носить воду решетом, да забыл его «зааминить», сделать по молитве таким, чтобы они не могли навести свои чары – превратить решето в лукошко. Вот черти и залили кол. Снова пришли, расхохотались: давай им что-нибудь потруднее. Тогда колдун озлился: «Вот вам чурбан[27] из того проклятого дерева, которое вы любите за то, что на нем удавился Иуда, и под корою которого видна кровь (кора под кожицей красновата); чурбан я вырубил во весь свой рост, да с одного конца отсек от него пол-аршина. Надо вытянуть кряж[28] так, чтобы стал по мерке снова вровень с ростом». Тянули черти три дня целых – ничего у них не вышло. Пришли покаяться и опять просить работы, хотя бы еще поскучнее – например, песок с берега перетаскать в реку, по песчинке, или еще мудренее: развеять куль муки по ветру да и собрать его по порошинке.

Колдуны бывают природные и добровольные, но разницы между ними никакой, кроме того, что последних труднее распознать в толпе и не так легко уберечься от них. Природный колдун, по воззрениям народа, имеет свою генеалогию: девка родит девку, эта вторая принесет третью, и родившийся от третьей мальчик сделается на возрасте колдуном, а девочка – ведьмой.

Впрочем, помимо этих двух категорий колдунов, существуют, хотя и очень редко, колдуны невольные. Дело в том, что всякий колдун перед смертью старается навязать кому-нибудь свою волшебную силу, иначе ему придется долго мучиться, да и мать сыра земля его не примет. Поэтому знающие и осторожные люди тщательно избегают брать у него из рук какую-нибудь вещь, даже самые близкие родные стараются держаться подальше, и если больной попросит пить, то не дадут из рук, а поставят ковшик так, чтобы он сам мог до него дотянуться.

Рассказывают, что один колдун позвал девку и говорит: «На, тебе!» Та догадалась: «Отдай тому, у кого взял». Застонал он, заскрипел зубами, посинел весь, глаза налились кровью. В это время пришла проведать его племянница; он и к ней: «На, говорит, тебе на память!» Та спроста приняла пустую руку – захохотал он и начал кончаться.

Для «невольного» колдуна возможно покаяние и спасение: их отчитывают священники и отмаливают в монастырях, для «вольных» же нет ни того ни другого.

Посвящения в колдуны, в общем, сопровождаются однородными обрядами, смысл которых повсюду сводится к одному – к отречению от Бога и Царствия Небесного и затем к продаже души своей черту. Для первого довольно снять с шеи крест и спрятать его под правую пятку или положить икону на землю вниз ликом и встать на нее ногами, чтобы затем в таком положении говорить богохульные клятвы, произносить заклинания и выслушивать все руководящие наставления сатаны. Лучшим временем для этого, конечно, считается глубокая полночь, а наиболее удобным местом – перекрестки дорог как излюбленное место нечистой силы. Удобны также для сделок с чертом бани, к которым, как известно, приставлены особые духи.

При заключении договоров иные черти доверяют клятвам на слово, другие от грамотных требуют расписки кровью, а неграмотным велят кувыркаться ведомое число раз через столько-то ножей, воткнутых в землю. Когда все обряды благополучно окончены, к посвященному на всю жизнь его приставляются для услуг мелкие бойкие чертенята.

Для изобличения колдунов в некоторых местах (например, в Пензенской губернии) знают три средства: вербную свечу, осиновые дрова и рябиновый прут. Если зажечь умеючи приготовленную свечу, то колдуны и колдуньи покажутся вверх ногами. Равным образом, стоит истопить в Великий четверг осиновыми дровами печь, как тотчас все колдуны придут просить золы. Рябиновая же палочка помогает опознать этих недоброхотов[29] во время светлой заутрени: они стоят задом к иконостасу. Это повсюду считается самым верным средством, и если встречаются разноречия, то лишь в указании времени (например, в Орловской и Саратовской губерниях полагают более удобным моментом для наблюдений пение Херувимской за пасхальной обедней, причем советуют надеть на себя все чистое и новое до последней ниточки). В Новгородской же губернии колдунов опознают несколько иначе. Для этого советуют взять в руки первое яйцо молодой курицы и во время светлой заутрени стоять на таком месте, откуда видно было бы всех молящихся; тогда у колдунов удается заметить даже рога на голове. В Калужской губернии колдуны узнаются по тому, что на Святую Пасху приходят в чужую избу огня просить и тому подобное.

Наконец, есть и еще несколько способов, отличающихся большой странностью; в числе их один, например, такого рода: надо положить нож острием кверху и прочитать воскресную молитву («Да воскреснет Бог») с конца – тогда колдун либо заревет, либо начнет скверно ругаться. В Сарапульском уезде Вятской губернии указывают еще на «сорокообеденный ладан» (пролежавший на престоле[30] во время сорокоуста[31]). Если такой ладан растереть в порошок и всыпать в вино, пиво и дать подозрительному человеку выпить, то он начнет ходить по избе с одного угла на другой и дверей не найдет. Этот способ тем хорош, что, если в это время дать колдуну напиться поганой воды, хотя бы из лоханки, он охотно выпьет и затем потеряет всю силу.

Все эти заботы о приискании предохранительных средств против колдунов вытекают непосредственно из неколебимой народной веры в «порчу». Здесь, в этой порче, и сосредоточена собственно вся деятельность чародеев, и ею же объясняется их влиятельное значение в деревенской среде, наружное уважение к ним, почетные поклоны при всякой встрече и угощения водкой в виде отступного. Тем не менее под наружными признаками заискивающего почтения скрытно таятся зародыши глубокой ненависти, которая и вспыхивает всякий раз, как только отыскивается смельчак-обличитель, который выведет на свежую воду все чародейские штуки. Над опростоволосившимся колдуном охотно смеются, причем вслед за насмешками быстро наступает утрата всякого доверия к нему, полное равнодушие и невнимание. Это на лучший конец. В тех же случаях, когда озлобление скоплялось долгое время и вызвалось неудачею злобных выходок чародея, общее негодование сопровождается жестокими побоями, напоминающими расправы с конокрадами. Но есть способ и единолично расправиться с колдуном. Для этого достаточно бывает ударить его наотмашь левой рукой, не оборачиваясь назад. Если при этом прольется кровь, то чародей уже испортился и в колдуны больше не годится. Он перестает быть опасным и затем, конечно, теряется в самых задних рядах, пребывая в полном презрении и совершенном отчуждении.

Темное дело «порчи», в какой бы истерической форме она ни выражалась – в форме ли кликушества[32], омерячения[33], падучей, беснования и даже пляски святого Витта[34], – производится «сглазом», заговорами, «напуском» и «относом». Наговаривают на хлеб, соль, воду и прочее, напускают по ветру и по следу, посылают порчу на «относ», то есть подкидывают наговоренные вещи, и кто их поднимет, тот и захворает. Примеров такого рода порчи рассказывают бесконечное множество: нашла баба наговоренное яйцо у колодца и зачала на голоса кричать; подняла другая на дороге узелочек с рубахой, крестом, поясом, цепочкой и угольками – и лишилась еды, тоска напала, все не милы стали; отнесла назад туда, где нашла, и начала поправляться.

Приемы, к которым прибегают, насылая порчу, очень разнообразны. Сильному колдуну довольно взглянуть своим недобрым косым взглядом, чтобы заставить чахнуть. Колдуну послабее нужен заклятый порошок, чтобы бросить его на намеченную жертву по ветру: дело сделано, если хоть одна порошинка попадет на человека или скотину. Вынутый след, то есть щепотка или горсточка земли из-под ног обреченного, в мешочке подвешивается в чело печи, а в трубе замазываются глиной волоса его; начнут земля и глина сохнуть – сухотка обуяет и того человека. Через наговоренную сильным колдуном вещь достаточно перешагнуть, на замурованное место стоит сесть, чтобы захворать. Иной колдун только лишь слегка ударит по плечу, ан смотришь – человек испорчен.

Тот колдун, который причинил порчу, снять ее уже не в силах – надо искать другого, хотя бы и слабенького. И наоборот: если свой колдун успел обезопасить от всяких чар, то чужому тут нечего делать. Последнее всего виднее замечается на свадьбах, около которых преимущественно и сосредоточивается деятельность колдунов.

Чтобы избавить молодых от порчи, колдунов обыкновенно зовут на свадьбы в качестве почетных гостей, причем приглашенного еще в дверях избы встречает сам хозяин низким поклоном, со стаканчиком водки. Вторую чарку колдун попросит сам и затем уже смело начинает кудесить[35] с доброй целью предупредить возможность порчи: берет из рук хозяйки поднесенные хлеб и соль, разламывает хлеб на кусочки, круто посыпает солью и разбрасывает по сторонам. Плюнув три раза на восток, входит он в избу, осматривает все углы, дует в них и плюет, потом в одном сыплет рожь, в другом свою траву, в остальных двух золу: рожь – против порчи, траву – на здоровье молодых. Оглядит пристально пол: не набросано ли желтого порошка – ведомого, опасного зелья; заглянет в печь: не кинуты ли на загнетку с угольями такие травы, от которых смрад дурманит у всех головы, а у иных баб вызывает рвоту (бывали случаи, когда поезжане[36] из-за этого смрада покидали избу и свадьбу отсрочивали). Затем колдун выходит на двор и три раза обходит лошадей, назначенных для поезда под жениха и невесту. Заглядывает под хомут[37]: не подложил ли какой-либо недоброхот репейника или иных колючек. В избе обсыпает молодых рожью, заставляет проходить через разостланный под ноги черный полушубок и этим вконец изводит навеянную порчу. Провожая до церкви, он на каждом перекрестке и под каждыми воротами (которые считаются самыми опасными местами) шепчет заклинания. Из-под венца велит ехать другой дорогой. На свадебном пиру принимает первые чарки и напивается прежде всех до полного бесчувствия. Тогда только его увозят домой с выговоренными подарками, сверх денег: холстом и расшитыми в узор, но не в кресты, полотенцами.

В лесных захолустьях еще живы рассказы о том, как целые свадебные поезда лихие люди оборачивали в волков, как один неприглашенный колдун высунул в окно голову и кричал ехавшему по селу поезду: «Дорога на лес!» – а колдун приглашенный отчуровывался своим словом: «Дорога на поле!» – и с соперником сделалось то, что у него выросли такие рога, что он не мог высвободить головы из окна, пока на обратном пути не простили его и не высвободили. Другой раз под ноги передней лошади колдун бросил рукавицу на волчьем меху, и лошадь зафыркала, остановилась как вкопанная и задержала весь поезд, который должен совершить свой путь без помех и препятствий.

Против всех этих козней колдунов придумано бесчисленное множество самых разнообразных, хотя и малодействительных, средств: тут и лук, и чеснок, и янтарь, и ладан, столь ненавистные чародеям, и крест, нашитый на головной платок невесте, и монета, положенная ей с наговором в чулки, и иголки без ушек, зашитые в подоле платья, и льняное семя, насыпанное в обувь. Все эти меры предосторожности обыкновенно составляют заботу свахи, хотя у колдуна, в свою очередь, припасен гороховый стручок о девяти горошинах – средство, перед которым ничто не устоит.

Колдуны большею частью люди старые, с длинными седыми волосами и нечесаными бородами, с длинными неостриженными ногтями. В большинстве случаев они люди безродные и всегда холостые, заручившиеся, однако, любовницами, которые к таким сильным и почетным людям очень прилипчивы. Избенки колдунов – в одно окошечко, маленькие и сбоченившиеся – ютятся на самом краю деревень, и двери в них всегда на запоре.

Днем колдуны спят, а по ночам выходят с длинными палками, у которых на конце железный крюк. Как летом, так и зимой надевают они все один и тот же овчинный полушубок, подпоясанный кушаком. По наружному виду они всегда внушительны и строги, так как этим рассчитывают поддерживать в окружающих то подавляющее впечатление, которое требуется их исключительным мастерством и знанием темной науки чернокнижия. В то же время они воздерживаются быть разговорчивыми, держат себя в стороне, ни с кем не ведут дружбы и даже ходят всегда насупившись, не поднимая глаз и устрашая тем взглядом исподлобья, который называется «волчьим взглядьем». Даже и любовниц своих они не любят и часто меняют их.

В церковь они почти никогда не ходят и только, страха ради иудейска, заглядывают туда по самым большим праздникам. Все это, взятое вместе, с одной стороны, совершенно порабощает напуганное воображение захолустных обитателей, а с другой, придает самим колдунам необыкновенную уверенность в своих силах. Вот характерный рассказ, показывающий, как велико обаяние колдунов в народной массе и как самоуверенны в своей «работе» эти темные люди.

«Уворовали у нас деньги, – передавал один крестьянин, нуждающийся в помощи колдуна, – пятнадцать целковых у отца из полушубка вынули. – Ступай, говорят, в Танеевку к колдуну: он тебе и вора укажет, и наговорит на воду али на церковные свечи, а не то так и корней наговоренных даст. Сам к тебе вор потом придет и добро ваше принесет. Приезжаем. Колдун сидит в избе, а около него баба с парнишком – значит, лечить привела.

Помолились мы Богу, говорим: “Здорово живете!” А он на нас, как пугливая лошадь, покосился и слова не молвил, а только на лавку рукой показал: садитесь, мол! Мы сели. Глянь, промеж ног у него стеклянный горшок стоит с водой. Он глядит в горшок и говорит невесть что. Потом плюнул сначала вперед, потом назад и опять начал бормотать по-своему. Потом плюнул направо, потом налево, на нас (чуть отцу в харю не попал), и начало его корчить да передергивать. А вода та в горшке так и ходит, так и плещет, а ему харю-то так и косит. Меня дрожь берет. Потом как вскочит, хвать у бабы мальчишку, да и ну его пихать в горшок-от! Потом отдал бабе и в бутылку воды налил: велел двенадцать зорь умывать и пить давать, – а потом велел бабе уходить.

“Ну, – говорит нам, – и вы пришли. Знаю, знаю, я вас ждал. Говори, как дело было”. Я так и ахнул: угадал, нечистый! Тятька говорит: так и так, а он опять: “Знаю, знаю! С вами хлопот много!” Отец его просит, а он все ломается, потом говорит: “Ну ладно: разыщем, только не скупись”. Отец вынул из кармана полштоф[38] на стол. Колдун взял, глотнул прямо из горла раза три, а отцу говорит: “Тебе нельзя!” – И унес в чулан вино.

Выходит из чулана, сел за стол и отца посадил. Начал в карты гадать. Долго гадал и все мурлыкал, потом содвинул карты вместе и говорит: “Взял твои деньги парень белый” (а кто в наших деревнях и по волосам, и по лицу не белый?).

Потом встал из-за стола и пошел в чулан. Выносит оттуда котел. Поставил его посередь избы, налил воды, вымыл руки и опять ушел в чулан. Несет оттуда две церковные (восковые) свечи; взял отца за рукав и повел на двор. Я за ними. Привел под сарай, поставил позадь себя, перегнулся вперед и свечи как-то перекрутил, перевернул. Одну дал отцу, одну у себя оставил и стал чего-то бормотать. Потом взял у отца свечу, сложил обе вместе, взял за концы руками, а посреди уцепил зубами и как перекосится – я чуть не убежал! Гляжу на тятьку – на нем лица нет.

А колдун тем временем ну шипеть, ну реветь, зубами, как волк, скрежещет. А рыло-то страшное. Глаза кровью налились, и ну кричать: “Согни его судорогой, вверх тормашками, вверх ногами! Переверни его на запад, на восток, расшиби его на семьсот семьдесят семь кусочков! Вытяни у него жилу живота, растяни его на тридцать три сажени!” И еще чего-то много говорил.

Затем пошли в избу, а он свечи те в зубах несет. Остановил отца у порога, а сам-то головой в печь – только ноги одни остались, и ну мычать там, как корова ревет. Потом вылез, дал отцу свечи и говорит: “Как подъедешь к дому, подойди к воротному столбу, зажги свечу и попали столб, а потом принеси в избу и прилепи к косяку: пускай до половины сгорит. И как догорит, то смотри, не потуши просто, а то худо будет, а возьми большим и четвертым (безымянным) пальцем и потуши: другими пальцами не бери, а то сожжешь совсем, и пальцы отпадут”. И так он велел сжечь свечи в три раза.

Приехали мы с отцом домой и сделали, как велел колдун. А дён через пять приходит к нам Митька – грох отцу в ноги: так и так – моя вина! И денег пять целковых отдал, а за десять шубу оставил, говорит: “Сил моих нет, тоска одолела. Я знаю – это все Танеевский колдун наделал”».

Таковы те приемы, при помощи которых колдуны поддерживают в народе свое обаяние. Но в то же время они твердо знают, что внешнее почтение быстро сменяется ненавистью, когда чары переступят меру и начнут наносить обиды. Правда, случаи резких самосудов уголовного характера стали замечательно редки, но о случаях презрения к колдунам-неудачникам, связанного с потерею всякого уважения к ним, еще поговаривают во всех захолустьях как лесных, так и черноземных губерний. Здесь еще возможны случаи публичных состязаний двух соперников на почве хвастливого преимущества.

На этот счет в южных великорусских лесных захолустьях (например, в карачевских и брянских местах) существует ходячий рассказ такого содержания.

В старые времена на конце одного села жила-была старуха. Нос у ней был синий, большой. Как ночь, старуха то свиньей, то собакой скидывается, и все белогорлистой. Скинется – и ну по селу ходить: где солдатке под ноги подкатится и сведет бабенку с пути чистого, а где мужа с женой норовит разлучить. Грызть не грызет, а только под ноги подкатывается. А на другом конце села жил колдун. И невзлюбил тот колдун старуху, начал он ее изводить и на селе похваляться: я-де ее доконаю! Вот как настала ночь и старуха, скинувшись свиньей, пустилась по селу, колдун встал посередь села и говорит: «Стой, – говорит, – у меня двенадцать сил, а у тебя и всего-то пять!» Завизжала свинья и сделалась вдруг бабой. Тут народ и давай ее кольями бить: «Откажись, – говорят, – окаянная сила!» С неделю после того она с печи не сходила, чтобы синяков не показывать, а там отдышалась и опять за свое. И вздумала она раз на метлу сесть: «На метле, – говорит, – он меня не уловит». Но только это она на середину села выехала, как он и почуял, почуял да на одном колесе в погоню за ней как пустится, сшиб ее с метлы, да тут и заповедал ей больше этим ремеслом не заниматься.

В северных лесных местах – именно в Тотемских краях – общеизвестен между прочим такой случай.

На одну свадьбу, для предохранения молодых от порчи, приглашен был колдун. Когда молодые отправились в церковь, то заметили около своего дома неподвижно стоящего человека. Возвращаясь назад, увидели его опять в том же положении, словно пригвожденным к месту. Когда свадебный колдун приблизился к нему, то все слышали, как тот просил: «Отпусти ты меня – не держи, сделай милость». – «Я и не держу тебя – ступай». Тогда стоявший сорвался с места и бегом, во все лопатки, пустился прочь. Всем стало понятно, что то был колдун, подосланный для порчи: его узнал защитник и чарами своими заставил его простоять на одном месте во все время венчанья и не вредить.

Но если вера в колдунов еще очень сильна в отдаленных местах, захолустьях, то в местностях, прилегающих к крупным центрам, она стала значительно ослабевать. Из подмосковных фабричных мест, например, компетентный свидетель с полною уверенностью сообщает, что там «колдунов теперь очень мало, сравнительно с недавним прошлым» (Владимирская губерния, Шуйский уезд). Случалось, говорят бабы, их штук по пяти на одну деревню приходилось. Всех баб, бывало, перепортят. Бывало, все кликали, а нынче на целую волость пяти-то не наберешь, лекарок больше теперь. Сообразно с такой переменой и рассказы о колдунах из центрального района получаются совсем в другом роде. Вот, например, рассказ о столкновении колдуна с солдатом.

Вернулся домой солдат и попал прямо на свадьбу к богатому крестьянину. Все за столом сидят, а на почетном месте, в переднем углу, сидит, развалившись, и чванится Савка-колдун. Не стерпел солдат, задумал с ним погуторить[39]: начал «прокатываться» на его счет, смешки подпускать. Не вытерпел и Савка-колдун, ударил по столу кулаком, зарычал: «Эй, кто там крупно разговаривает? Кажись, солдат-от уж больно “дочий”[40]. Погодь, я его достану, в самое нутро достану».

Сватья и свахи повалились в ноги, стали умолять: «Савелий Федорович, кормилец, прости его: во век твоей милостью будем довольны!» – «Ладно, выгоните только этого солдатишку, а то я и сидеть у вас больше не стану». Заговорил и солдат: «Ты, Савелий Федорович, не больно на меня наступай, лучше давай-ко потолкуем с тобой, а потом поворожим и поглядим, кто скорее уйдет отсюда». – «Ну, давай ворожить!»

Взяли оба по стакану с водкой. Колдун стал нашептывать в свой, положил какой-то корешок, песочку присыпал и дал солдату выпить. Тот перекрестился и сразу выпил, так что все не успели даже глазом мигнуть. Ухмыляется солдат, да еще и спрашивает: «Что вы на меня выпучили глаза? Ничего со мной не случится. Глядите лучше на Савелия Федоровича». Над своим стаканом солдат не шептал, а прямо высыпал свой порошок: «Прими-ка, Савелий Федорович: выпей и ты на здоровье».

Проговорил Савка отворотные слова и выпил. А солдат велел припереть дверь и дружкам наказал не выпускать колдуна из-за стола.

Начало Савку прохватывать, стал он с почетного места проталкиваться. До середины избы не доскочил, как все повалились со смеху.

С той поры побежденный колдун заперся в своей хате, никуда не выходил и к себе никого не впускал. Вера в него поколебалась навсегда, хотя бабы приняли за колдуна и солдата.

Пользоваться помощью колдуна, как равно и верить в его сверхъестественные силы, наш народ считает за грех, хотя и полагает, что за этот грех на том свете не угрожает большое наказание. Но за то самих чародеев, за все их деяния, обязательно постигнет лютая, мучительная смерть, а за гробом ждет суд праведный и беспощадный. (Здешний суд для них не годится, по крайней мере не только жалоб на колдунов не поступает в правительственные суды, но, ввиду явных обид, не приглашаются для разбирательства даже волостные и земские власти.)

Самая смерть колдунов имеет много особенностей. Прежде всего колдуны заранее знают о смертном часе (за три дня), и, кроме того, все они умирают приблизительно на один манер. Так, например, пензенских чародеев бьют судороги – и настолько сильно, что они не умирают на лавке или на полатях, а непременно около порога или под печкой. Если над таким колдуном станут читать псалтырь, то в полночь он вскакивает и ловит посиневшего от страху чтеца. Вологодские колдуны перед смертными страданиями успевают дать родным словесное завещание: если умрет в поле – не вносить в избу, умрет в избе – выносить не ногами вперед, по обычаю всех православных, а головой и у первой реки заблаговременно остановиться, перевернуть в гробу навзничь и подрезать пятки или подколенные жилы. От смоленских колдунов не требуется и подобных завещаний: все там твердо знают, что необходимо тотчас же, как только зароют могилу колдуна, вбить в нее осиновый кол с целью помешать этому покойнику подыматься из гроба, бродить по белому свету и пугать живых людей.

Умирают колдуны непременно очень долго, так как им указано мучиться сверх положенного. Одна орловская колдунья, например, умирала целых шесть дней: к вечеру совсем умрет – затихнет, положат ее на стол, а наутро она опять залезет в подполье и снова жива. Вытащат ее оттуда, а она опять начнет мучиться: корежит ее и ломает, вся она посинеет, высунет раздутый язык наружу и не может спрятать. Дивуется народ, а не догадается снять конек (верх крыши) или хотя бы одну жердочку, чтобы облегчить предсмертные страдания. Короче сказать, все рассказчики, рисующие ужасы предсмертных страданий колдунов, не находят слов для выражения этих мук.

Иные из колдунов доходят до того, что бьются головой об стенку, стараясь расколоть себе череп, рвут себе язык на куски и тому подобное. Один из них не велел жене подходить к нему и смотреть на его лицо, а когда она, бабьим обычаем, не послушалась, то после смерти мужа шесть недель лежала неподвижно, как полоумная, и все время смотрела в одну точку.

Сами похороны колдунов – вещь далеко не безопасная, и, зарывая их в землю, надо смотреть в оба, чтобы не случилось какой-нибудь беды. Так, на похоронах одного колдуна (Орловская губерния, Брянский уезд) крестьяне не заметили, как дочь его, повинуясь слепо воле умершего, положила в могилу свежей сжатой ржи. Сейчас же после этого грянул гром, нашла грозовая туча с градом, и выбило все полевые посевы. С тех пор каждый год, в день похорон этого колдуна, стало постигать «божье наказание» (и в самом деле, в течение 83, 84 и 85-го годов град при грозе побивал хлеб лишь в одной этой деревне), так что крестьяне наконец решили миром разрыть могилу, вынуть гнилой сноп и только тогда успокоились (выпито при этом было видимо-невидимо).

Подводя итоги злой деятельности колдунов, можно с уверенностью сказать, что почти все деревенские напасти имеют прямую или косвенную связь с кознями чародеев. Эта нечисть вредит человеку, вредит скотине и переносит свою ненависть даже на растения. Вред, приносимый человеку, всего чаще выражается в форме болезней. Колдуны, например, «насаживают килы»[41] на людей, то есть устраивают так, что здоровый человек заболевает грыжей или злокачественными темно-синими нарывами, сопровождаемыми невыносимой болью и необъяснимой тоской: человек просто на стену лезет. Запои также насылаются колдунами, когда несчастный бросает семью, уходит куда глаза глядят, иногда налагает на себя руки. Колдуны же отнимают у человека разум, делают его припадочным, возбуждают у мужа отвращение к жене и обратно, и вообще нагоняют все те болезни, от которых бедняков отчитывают, а людей достаточных возят по монастырям, к святым мощам.

Что касается растений и животных, то, как выше было сказано, колдуны, уступая настойчивым требованиям нечистой силы, вынуждены обращать свою деятельность и на них, причем эта деятельность поддерживает среди темного населения постоянную нервную напряженность, проистекающую от беспрерывного ожидания нечаянных несчастий и непредусмотренных бед. Дело доходит до того, что крестьяне, например, купив новую скотину, стараются укрывать ее подальше от недобрых глаз ведомого колдуна: стоит ему провести рукой по спине коровы, чтобы отнять у нее молоко, или по спине лошади, чтобы посадить ее на задние ноги. Над лошадьми – особенно в свадебных поездах – влияние колдунов безгранично: захочет – не пойдут с места или падут на пути во время движения поезда в церковь. Повальные падежи скота относятся также к работе колдунов.

Из растений колдуны всего более вредят хлебу, отлично понимая, что, уничтожая крестьянские поля, они причиняют величайшее несчастие не только отдельным лицам, но и целым крестьянским обществам. Чаще всего чародеи прибегают к так называемому «залому» или «закруткам» (иначе «куклы»).

Залом представляет собою очень спутанный пучок стеблей еще не сжатого хлеба, надломленных в правую и левую сторону, закрученных в узел вместе с золой и присыпанных у корней солью, землей с кладбища, яичной скорлупой и распаренными старыми зернами. Если зола взята из печи одного хозяина, то залом сделан с расчетом нанести вред ему одному, предвещая различные бедствия: пожар, падеж скота и даже смерть. Так думают южные великороссы черноземной полосы и придесненские жители (Брянский уезд); северные же (например, в Пошехонье) боятся заломов еще больше, твердо веруя, что последствием таких закруток неизбежно является полный неурожай на всем поле. Крестьяне этих мест убеждены, что если они и успеют предупредить или ослабить козни колдунов на испорченных полосах, то все-таки выросший хлеб не будет «спориться», то есть его будет расходоваться в семье гораздо больше обычного среднего количества, так что придется раньше времени покупать хлеб на стороне. Сверх того, с зачурованной десятины зерно получается легковесное и по количеству наполовину не сравняется с соседними. Такой хлеб ни один хозяин поля не решится пустить для домашнего потребления, а постарается поскорее продать его на сторону. Кроме дурного качества зерна, залом имеет еще ту особенность, что с ним чрезвычайно трудно бороться: что бы ни делали хозяева зачурованного поля, как бы ни вырывали и ни жгли залома, но загаданная беда непременно сбудется, если не отслужить молебна с водосвятием и не попросить самого священника вырвать крестом всю закрутку с корнем. Правда, кроме священника, во многих местах хлебородных губерний возлагают еще надежды на опытных стариков и даже на ловких знахарей.

В Карачевском уезде, например, в селе Ячном, жил семидесятипятилетний старик, которого всюду возили «развязывать» заломы старинным и очень мудреным способом. Старик этот приносил с собой на загон изломанное колесо, срезанный залом клал в ступицу и сжигал на глазах хозяев, от которых требовал лишь посильного угощения на дому. Не таков был мещанин из Малоархангельска, тоже специалист по части заломов. Этот брал дорого и выезжал на места неохотно. Зато он уж вполне, бывало, обнадежит и успокоит не только самого потерпевшего, но и всех соседей. Приезжал он обыкновенно с книжкой и по ней читал молитвы (требник Петра Могилы): «Мне, – говорит, – его московский митрополит дал и сказал: кормись и поминай меня!» Самое чтение он обставлял очень торжественно. «Залом-залом, взвейся под огнем, рассыпься пеплом по земле, не делай вреда никому! Огонь очищает, болезнь прогоняет» – так говорил он в поле, и притом обыкновенно поднимал руки кверху, держа ладони обращенными к огню, который наказывал приготовить к его приходу. Затем дул на все четыре стороны и говорил какие-то таинственные слова. Куда сам он не ездил, туда посылал либо три палочки (две сложит крестом, третьей прикроет и велит ими поднимать залом), либо давал записку с заклинательными словами, которую приказывал сжечь вместе с заломом, а пепел привезти к нему для окончательного отговора. Мужики при этом удивлялись тому, что откуда бы ветер ни был, но пламя тянуло прямо на него.

Кроме заломов, равносильным – и едва ли даже не большим – несчастием следует считать так называемые прожины (или прорезы). Это не недочет в снопах или копнах, а та дорожка во ржи, в вершок шириною, которая проходит с одного края загона до другого и по которой все колосья срезаны. Срезают их жучки и черви в то время, когда рожь в цвету, и потому, конечно, никаких следов человеческих ног по сторонам никогда не замечается, а напротив, стенки ржи бывают даже приметно гуще, чем в других местах той же хлебной полосы. Но крестьяне объясняют это явление тем, что колдун, делая прожин, стоит в это время обеими ногами на двух иконах, как на лыжах, и ведет дорожку, как колесо катит.

Когда опытные хозяева замечают прожин, то зовут священника и подымают иконы, придавая между ними большое значение «Святцам» (иконе двенадцати праздников с Воскресением в середине). Священник идет по прожину с крестом и кропит по сторонам святою водою. Если же эти меры предосторожности не будут приняты, то результаты прожина скажутся, и надежды на урожай не оправдаются: на корню по всему полю рожь как будто бы хороша, то есть соломой велика и зерном прибыльна, но как только сжали ее, привезли на гумно[42] и начали молотить, то сейчас же стали замечать, что вместо пяти или четырех мер с копны вышло лишь по две, а то и по одной чистого зерна. Одни при этом толкуют, что затем колдуны и прожин делают, чтобы переливать зерно в свои закрома (пятое со всего поля), другие объясняют беспричинной злобой и желанием всем хозяевам полного недорода.

Оборотень или волкодлак

В мифологических представлениях оборотень – это человек, обратившийся в животное, и предмет или некое существо, принявшее облик человека.

Способностью к оборотничеству наделены многие мифологические персонажи: превращаться в пень может леший, в кошку обращается ведьма, клад видится людям в виде золотого барашка или петуха; больше всего оборотней, разумеется, среди колдунов. Но считается, что бывают ситуации, когда оборотнями становятся и простые люди.

Вера в оборотничество была необычайно сильна на Руси. «Обернуться» чаще всего означало перевернуться через некую границу, ею становился нож, веревка, коромысло и т. д. Перекувырнувшийся через эти предметы человек мог стать животным или птицей; причем чаще всего сами люди оборачиваются в волков, а если, например, колдуны превращают кого-то – то в медведей.

Считалось, что отличить оборотня можно по необычному поведению или каким-то особым деталям облика. У волка-оборотня на шее может быть белая и черная полоса, у черной кошки, в которую превратилась колдунья, – необычные глаза, у оборотня-сороки нет хвоста и т. д.

Оборотни в облике зверя могут причинять вред: отбирать молоко у коров или наводить на людей порчу. Но могут они совершать и благие поступки: превратившись в волка, оборотень способен загонять для охотников дичь, разведывать места промыслов, сторожить скот. Если человек обернулся рыбой, он может разведывать рыбные места или загонять рыбу в сети.

В некоторых регионах России существовала вера в волкодлаков – людей, оборачивающихся волками. Такой выбор животного для превращения не случаен. Волк – в народной традиции довольно мифологизированное животное, связанное с иным миром. Он выступает проводником в мир смерти (что находит отражение и в сказке об «Иване-царевиче и сером волке», где волк является своеобразным проводником героя по иному миру).

Но оборачиваться могут не только люди со сверхъестественными способностями, они же иногда превращают обычных людей в животных.

Так, считалось, что на свадьбах (чаще всего именно в рамках этого обряда) молодые и гости могут быть превращены колдуном – если его обидел кто-то из участников торжества – в волков или медведей.

Иногда это может быть временное превращение, тогда спустя определенное время чары рассеются; но если превращение навсегда, вернуть человеческий облик пострадавшим может лишь более сильный колдун.

Если обернувшегося человека не возвращают в истинное обличье, превращенному животному будет грозить опасность и от человека (от охотников), и от животных, чувствующих сохранившийся в животном теле человеческий запах.

Нож за овином

Когда-то жил мужик, умевший делаться оборотнем[43]. Пойдет на гумно и пропадет. Однажды за овином нашли воткнутый в землю нож и вынули его. С тех пор мужик пропал и пропадал без вести года три. Один знахарь посоветовал родственникам пропавшего воткнуть нож за овином, на том месте, где он торчал раньше. Те так и сделали.

Вскоре после этого пропадавший мужик пришел в свою избу, но весь обросший волчьей шерстью. Истопили жарко баню, положили оборотня на полок и стали парить веником; волчья шерсть вся и сошла.

Оборотень рассказал, как он превращался: стоило ему перекинуться через нож, и он обращался в волка. Когда вынули за овином нож, он бегал в поле волком. Прибежал, а ножа нет. И век бы ему бегать в таком виде, если бы не догадались воткнуть на старое место нож.

Хотя этот парень и обращался в волка и долгое время был оборотнем, но мысли и чувства у него были человеческие. Он даже не мог есть нечистой пищи, например падали. Когда оборотень подходил напиться к воде, там отражался не волк, а человеческий образ.

Вампир-полумертвец

Вампир – это вредоносный мертвец. Существует еще одно слово для называния данного персонажа, имеющее даже тот же корень, – упырь.

В европейской традиции вампиры – это люди, относящиеся к группе «заложных покойников»: самоубийцы и умершие преждевременной смертью, а также зараженные от укусов других вампиров. Их отличительной чертой является то, что они пьют кровь живых людей.

Упоминания об упырях встречаются в славянских письменных текстах начиная с XIV века, преобладают они в традиции балканских народов, у других славян выражены слабее.

В русской традиции вредоносного мертвеца, способного причинять зло живым людям, чаще всего называли еретиком. К ним, как правило, относили умерших колдунов, которые встают из могилы.

Посмертные «хождения» умерших колдунов объясняли тем, что этих злодеев не принимает земля, или тем, что они не смогли избавиться от своих помощников-бесов и не передали никому свое знание. Считалось также, что причиной беспокойства еретика является его непогребение или погребение не по правилам, проклятье кого-то из близких или сговор с нечистой силой.

Облик вампира соответствует его образу при жизни, но отличительной чертой становятся острые зубы и способность очень быстро бегать. К слову, зубы у упырей могут быть не просто очень острыми, но даже железными. Такой образ железнозубого еретика-упыря связан с неким мифологическим персонажем, обитающим за пределами пространства живых, приходящим ночью из леса или реки и пожирающим людей.

В некоторых сказках аналогичный железнозубому еретику персонаж называется Калеными Зубами; в сказочном сюжете он пожирает девушку, которая случайно открывает ему дверь или приходит к нему за огнем.

Еретики стремятся занять место живого: они подстерегают время, когда к человеку приходит смерть, и, как только душа покидает тело, упырь вселяется в умирающего.

Кроме того, считалось, что среди еретиков бывают и те, кто может оборачиваться, принимать облик умершего или отсутствующего человека. Такой еретик остается жить в семье человека, чей облик он принял, но в доме, где он поселился, или даже в целой деревне начинают пропадать люди – злодей их ест.

Согласно народным поверьям, еретик боится крика петуха и уздечки коня. Поскольку он действует ночью, после петушиного крика еретик перестает вредить людям.

А если стукнуть его уздечкой, душа вампира вылетит и тело окажется обездвиженным. Его надо похоронить, но для избежания повторных «хождений» между лопаток ему вбивают осиновый кол.

Упырь

В некотором царстве, в некотором государстве был-жил старик со старухою; у них была дочь Маруся. В их деревне был обычай справлять праздник Андрея Первозванного: соберутся девки в одну избу, напекут пампушек и гуляют целую неделю, а то и больше. Вот дождались этого праздника, собрались девки, напекли-наварили что надо; вечером пришли парубки с сопелкою[44], принесли вина, и началась пляска, гульба – дым коромыслом! Все девки хорошо пляшут, а Маруся лучше всех. Немного погодя входит в избу такой молодец – что на поди! Кровь с молоком! Одет богато, чисто. «Здравствуйте, – говорит, – красные девицы!» – «Здравствуй, добрый молодец» – «Гулянье вам!» – «Милости просим гулять к нам!» Сейчас вынул он кошель полон золота, послал за вином, за орехами, пряниками – разом все готово; начал угощать и девок и ребят, всех оделил. А пошел плясать – любо-дорого посмотреть! Больше всех полюбилась ему Маруся; так к ней и пристает.

Наступило время по домам расходиться. Говорит этот молодец: «Маруся! Поди, проводи меня». Она вышла провожать его; он и говорит: «Маруся, сердце! Хочешь ли, я тебя замуж возьму?» – «Коли бы взял, я бы с радостью пошла. Да ты отколя?» – «А вот из такого-то места, живу у купца за приказчика». Тут они попрощались и пошли всякий своей дорогою. Воротилась Маруся домой, мать ее спрашивает: «Хорошо ли погуляла, дочка?» – «Хорошо, матушка! Да еще скажу тебе радость: был там со стороны добрый молодец, собой красавец, и денег много; обещал взять меня замуж». – «Слушай, Маруся: как пойдешь завтра к девкам, возьми с собой клубок ниток; станешь провожать его, в те поры накинь ему петельку на пуговицу и распускай потихоньку клубок, а после по этой нитке и сведаешь, где он живет».

На другой день пошла Маруся на вечерницу и захватила с собой клубок ниток. Опять пришел добрый молодец: «Здравствуй, Маруся!» – «Здравствуй!» Начались игры, пляски; он пуще прежнего льнет к Марусе, ни на шаг не отходит. Уж время и домой идти. «Маруся, – говорит гость, – проводи меня». Она вышла на улицу, стала с ним прощаться и тихонько накинула петельку на пуговицу; пошел он своею дорогою, а она стоит да клубок распускает; весь распустила и побежала узнавать, где живет ее названый жених? Сначала нитка по дороге шла, после потянулась через заборы, через канавы и вывела Марусю прямо к церкви, к главным дверям. Маруся попробовала – двери заперты; пошла кругом церкви, отыскала лестницу, подставила к окну и полезла посмотреть, что там деется? Влезла, глянула – а названый жених стоит у гроба да упокойника ест; в церкви тогда ночевало мертвое тело. Хотела было потихоньку соскочить с лестницы, да с испугу не остереглась и стукнула; бежит домой – себя не помнит, все ей погоня чудится; еле жива прибежала!

Поутру мать спрашивает: «Что, Маруся, видела того молодца?» – «Видела, матушка!» – а что видела, того не рассказывает. Вечером сидит Маруся в раздумье: идти или нет на вечерницу? «Ступай, – говорит мать, – поиграй, пока молода!» Приходит она на вечерницу, а нечистый уже там. Опять начались игры, смехи, пляска; девки ничего не ведают! Стали по домам расходиться; говорит нечистый: «Маруся! Поди, проводи меня». Она нейдет, боится. Тут все девки на нее накинулись: «Что с тобой? Или застыдилася? Ступай, проводи добра молодца!» Нечего делать, пошла – что Бог даст! Только вышли на улицу, он ее и спрашивает: «Ты вчера к церкви ходила?» – «Нет!» – «А видела, что я там делал?» – «Нет!» – «Ну, завтра твой отец помрет!» Сказал и исчез.

Вернулась Маруся домой грустна и невесела; поутру проснулась – отец мертвый лежит. Поплакали над ним и в гроб положили; вечером мать к попу поехала, а Маруся осталась: страшно ей одной дома. «Дай, – думает, – пойду к подругам». Приходит, а нечистый там. «Здравствуй, Маруся! Что не весела?» – спрашивают ее девки. «Какое веселье? Отец помер». – «Ах, бедная!» Все тужат об ней; тужит и он, проклятый, будто не его дело. Стали прощаться, по домам расходиться. «Маруся, – говорит он, – проводи меня». Она не хочет. «Что ты – маленькая, что ли? Чего боишься? Проводи его!» – пристают девки. Пошла провожать; вышли на улицу. «Скажи, Маруся, была ты у церкви?» – «Нет!» – «А видела, что я делал?» – «Нет!» – «Ну, завтра мать твоя помрет!» Сказал и исчез.

Вернулась Маруся домой еще печальнее; переночевала ночь, поутру проснулась – мать лежит мертвая. Целый день она проплакала, вот солнце село, кругом темнеть стало – боится Маруся одна оставаться; пошла к подругам. «Здравствуй! Что с тобой? На тебе лица не видать!» – говорят девки. «Уж какое мое веселье! Вчера отец помер, а сегодня мать». – «Бедная, несчастная!» – сожалеют ее все. Вот пришло время прощаться. «Маруся! Проводи меня», – говорит нечистый. Вышла провожать его. «Скажи, была ты у церкви?» – «Нет!» – «А видела, что я делал?» – «Нет!» – «Ну, завтра ввечеру сама помрешь!» Маруся переночевала с подругами, поутру встала и думает: что ей делать? Вспомнила, что у ней есть бабка – старая-старая, уж ослепла от долгих лет. «Пойду-ка я к ней, посоветуюсь».

Отправилась к бабке. «Здравствуй, бабушка!» – «Здравствуй, внучка! Как Бог милует? Что отец с матерью?» – «Померли, бабушка!» – и рассказала ей все, что с нею случилося. Старуха выслушала и говорит: «Ох, горемычная ты моя! Ступай скорей к попу, попроси его: коли ты помрешь, чтоб вырыли под порогом яму да несли бы тебя из избы не в двери, а протащили б сквозь то отверстье; да еще попроси, чтоб похоронили тебя на перекрестке – там, где две дороги пересекаются». Пришла Маруся к попу, слезно заплакала и упросила его сделать все так, как бабушка научила; воротилась домой, купила гроб, легла в него – и тотчас же померла. Вот дали знать священнику; похоронил он сначала отца и мать Маруси, а потом и ее. Вынесли Марусю под порогом, схоронили на раздорожье.

В скором времени случилось одному боярскому сыну проезжать мимо Марусиной могилы; смотрит – а на той могиле растет чудный цветок, какого он никогда не видывал. Говорит барич своему слуге: «Поди, вырой мне тот цветок с корнем; привезем домой и посадим в горшок: пусть у нас цветет!» Вот вырыли цветок, привезли домой, посадили в муравленый горшок и поставили на окно. Начал цветок расти, красоваться. Раз как-то не поспалось слуге ночью; смотрит он на окно и видит – чудо совершилося: вдруг цветок зашатался, упал с ветки наземь – и обратился красной девицей; цветок был хорош, а девица лучше! Пошла она по комнатам, достала себе разных напитков и кушаньев, напилась-наелась, ударилась об пол – сделалась по-прежнему цветком, поднялась на окно и села на веточку.

На другой день рассказал слуга баричу, какое чудо ему в ночи привиделось. «Ах, братец, что ж ты меня не разбудил? Нынешнюю ночь станем вдвоем караулить». Пришла ночь – они не спят, дожидаются. Ровно в двенадцать часов цветок начал шевелиться, с места на место перелетать, после упал наземь – и явилась красная девица; достала себе напитков и кушаньев и села ужинать. Барич выбежал, схватил ее за белые руки и повел в свою горницу; не может вдоволь на нее насмотреться, на красоту ее наглядеться. Наутро говорит отцу, матери: «Позвольте мне жениться; я нашел себе невесту». Родители позволили. Маруся говорит: «Я пойду за тебя только с тем уговором, чтобы четыре года в церковь не ходить». – «Хорошо!»

Вот обвенчались, живут себе год и два – и прижили сына. Один раз наехали к ним гости; подгуляли, выпили и стали хвалиться своими женами: у того хороша, у другого еще лучше. «Ну, как хотите, – говорит хозяин, – а лучше моей жены во всем свете нету!» – «Хороша, да некрещена!» – отвечают гости. «Как так?» – «Да в церковь не ходит». Те речи показались мужу обидны; дождался воскресенья и велел жене наряжаться к обедне. «Знать ничего не хочу! Будь сейчас готова!» Собрались они и поехали в церковь; муж входит – ничего не видит, а она глянула – сидит на окне нечистый. «А, так ты вот она! Вспомни-ка старое: была ты ночью у церкви?» – «Нет!» – «А видела, что я там делал?» – «Нет!» – «Ну, завтра у тебя и муж, и сын помрут!»

Маруся прямо из церкви бросилась к своей старой бабушке. Та ей дала в одном пузырьке святой воды, а в другом живущей и сказала, как и что делать. На другой день померли у Маруси и муж, и сын; а нечистый прилетел и спрашивает: «Скажи, была у церкви?» – «Была». – «А видела, что я делал?» – «Мертвого жрал!» Сказала да как плеснет на него святой водою – он так прахом и рассыпался. После взбрызнула живущей водой мужа и сына – они тотчас ожили и с той поры не знали ни горя, ни разлуки, а жили все вместе долго и счастливо.

Хозяин леса

В восточнославянской мифологии одним из хозяев леса является леший, персонаж необычайно многогранный. На разных русских территориях лешего зовут по-разному: лесак, лесной дедушка, лесовик, лесовой, лешак и т. д.

Леший может быть очень высоким – выше самого высокого дерева в лесу, или, наоборот, необычайно маленьким, вровень с травой. Однако чаще всего он предстает в виде обычного старика нормального человеческого роста. Леший любит играть с ростом: он кажется высоким вдали и маленьким вблизи.

Он довольно часто показывается людям, но при этом его облик не очень ясен. Он может быть пучеглаз, иметь длинные волосы и бороду (иногда в сказках уточняется, что они зеленые). В человеческом облике леший может быть остроголовым, без ушей, с зелеными или горящими как уголь глазами. Иногда у него нет бровей и ресниц, а в некоторых регионах считается, что у лешего синяя кровь. Таким образом, какой бы человеческий облик ни принимал этот персонаж, в нем всегда можно увидеть указание на принадлежность к нечистой силе: остроголовость, аномалии зрения, физические недостатки и т. д.

Указанием на иномирную природу лешего являются и детали его одежды. Обычно он не подпоясан, а застегнут «по-женски»: то есть левая пола его одежды покрывает правую, а обувь надета неправильно (левый башмак на правой ноге и наоборот).

Считается, что леший внешне сливается с лесом, а еще может оборачиваться пнем или кочкой, деревом или мхом, птицей или зверем, чаще всего медведем, тетеревом, зайцем, реже конем, собакой или даже кошкой или поросенком. Наиболее распространенное обличие лешего – это конь, летящий по ветру. Вероятно, именно поэтому считается, что увидеть этого персонажа можно через уши коня или через хомут.

Из всех мифологических хозяев природы леший самый озорной. Он может быть доброжелателен к людям, вступать с ними в некие договорные отношения, но иногда и вредить им. Он любит свистеть, петь, хлопать в ладоши, повторять за говорящим в лесу последнее слово, как эхо.

Леший – большой любитель азартных игр, особенно карт. Считается, что лешие могут даже собираться на своеобразные карточные турниры, проигрывая на них лесных зверей. Так, в 40-е годы ХХ века происходила большая миграция белок из европейской части России в азиатскую; народ объяснял это тем, что поволжские лешие проиграли белок сибирским собратьям.

Согласно народным представлениям, у лешего есть семья, однако мнения о том, кто является его женой, расходятся. Некоторые полагают, что ее можно называть лешачихой, другие склонны считать, что это проклятая девушка, родители которой сказали дочери «иди к лешему!». Свадьбу леший гуляет шумно, на нее съезжается множество гостей, леших из других лесов. О том, что леший женится, узнают по сильному ветру, который ломает деревья в лесу.

Есть у лешего и дети, как свои, рожденные от лешачихи или проклятой девушки, так и приемные, проклятые родителями или заблудившиеся в лесу. Считается, что леший – примерный семьянин и вообще любит детей. Если уставшая жница, пришедшая на поле с ребенком, забывает дитя у кромки поля, леший будет потешать младенца до прихода нерадивой матери. Заблудившийся в лесу ребенок часто может рассказывать о том, что ему помог выбраться и вывел на дорогу к ищущим его некий дедушка, который к тому же и кормил ягодками. При этом, кроме самого ребенка, такого дедушку никто не видит.

Со взрослыми леший не столь добр. Если человек не нравится ему или леший просто решил пошутить, он может долго водить заблудших по лесу, не давая выйти на верную тропинку. Потерявшийся может даже идти по дорожке и видеть свою деревню, но никак не доберется до нее. Иногда леший заводит людей в болото: довольно типичны рассказы о том, как возвращавшийся с ярмарки мужик подсаживает в лесу к себе в телегу некоего старичка. Спокойная лошадь начинает брыкаться, покрывается пеной, и мужик понимает, что его спутник – необычный человек. Крестьянин крестится и загоняет в этот момент свою телегу в болото, а старичок исчезает.

Леший может заключать договоры с представителями некоторых профессий: пастухами и охотниками, причем с пастухами леший письменно фиксирует, что те обещают не разорять муравейники, не есть черных ягод, не лазить через изгородь, а леший в обмен на это будет защищать пасомое стадо.

Леший

Одна поповна[45], не спросясь ни отца, ни матери, пошла в лес гулять и пропала без вести. Прошло три года. В этом самом селе, где жили ее родители, был смелый охотник: каждый божий день ходил с собакой да с ружьем по дремучим лесам. Раз идет он по лесу; вдруг собака его залаяла, и песья шерсть на ней щетиною встала. Смотрит охотник, а перед ним на лесной тропинке лежит колода, на колоде мужик сидит, лапоть ковыряет; подковырнет лапоть да на месяц и погрозит: «Свети, свети, ясен месяц!» Дивно стало охотнику: отчего так, думает, собою мужик – еще молодец, а волосом как лунь сед? Только подумал это, а он словно мысль его угадал: «Оттого, говорит, я и сед, что чертов дед!» Тут охотник и смекнул, что перед ним не простой мужик, а леший; нацелился ружьем – бац! – и угодил ему в самое брюхо. Леший застонал, повалился было через колоду, да тотчас же привстал и потащился в чащу. Следом за ним побежала собака, а за собакою охотник пошел.

Шел, шел и добрел до горы; в той горе расщелина, в расщелине избушка стоит. Входит в избушку, смотрит: леший на лавке валяется – совсем издох, а возле него сидит девица да горько плачет: «Кто теперь меня поить-кормить будет!» – «Здравствуй, красная девица, – говорит ей охотник, – скажи: чья ты и откудова?» – «Ах, добрый молодец! Я и сама не ведаю, словно я и вольного света не видала и отца с матерью не знавала». – «Ну, собирайся скорей! Я тебя выведу на святую Русь». Взял ее с собою и повел из лесу; идет да по деревьям всё метки кладет. А эта девица была лешим унесена, прожила у него целых три года, вся-то обносилась, оборвалась – как есть совсем голая! А стыда не ведает.

Пришли на село; охотник стал выспрашивать: не пропадала ли у кого девка? Выискался поп. «Это, – говорит, – моя дочка!» Прибежала попадья: «Дитятко ты мое милое! Где ты была столько времени? Не чаяла тебя и видеть больше!» А дочь смотрит, только глазами хлопает – ничего не понимает; да уж после стала помаленьку приходить в себя… Поп с попадьей выдали ее замуж за того охотника и наградили его всяким добром. Стали было искать избушку, в которой она проживала у лешего; долго плутали по лесу, только не нашли.

Ведьмак-колдун

Традиционно считается, что ведьмаки и ведьмы – это мужская и женская ипостась одного и того же мифологического персонажа, однако это не совсем так. Ведьмаком называется ходячий покойник-вампир, который при жизни был колдуном. Ведьма же – это женщина, наделенная колдовскими способностями, которые могут помогать или вредить людям. Так что корректнее выделять ведьм и колдунов, чьи «умения» очень похожи.

Ведьмой можно родиться. Так, если в семье рождается девять или двенадцать девочек подряд, то десятая и, соответственно, тринадцатая станут ведьмами. Также дар ведьмы может передаваться по наследству от матери к дочери или от бабушки к внучке. Колдуном тоже можно родиться, а можно стать осознанно, вступив в особые отношения с нечистой силой.

Смерть ведьмы, как и колдуна, всегда страшна: они уходят из жизни очень тяжело, поскольку их мучают бесы, прежде помогавшие колдовать. Обычно окружающие стараются облегчить терзания умирающего: разбирают крышу и открывают окна, чтобы душа смогла покинуть тело, но чаще всего это не помогает, бесы продолжают держать душу в теле.

В таких ситуациях существует несколько способов избавиться от бесов: например, дать им сложное задание и потребовать его выполнения; это может быть указание сосчитать все деревья в лесу, все листья на деревьях в лесу, капли, из которых состоит вода в реке, и т. д. Пока бесы выполняют работу, душа колдуна свободна и может покинуть тело. Но чаще происходит так, что бесы справляются с работой очень быстро, и мучительная агония умирающего продолжается. В этом случае колдун или колдунья могут попытаться передать своих бесов-помощников другому человеку, таким, как правило, оказывается кто-то из родственников, ухаживающих за умирающим. В течение жизни ведьмы и колдуны не всегда прибегают к помощи бесов, они могут использовать только свои умения и навыки.

Ведьма умеет летать на помеле или хлебной лопате. Покидая дом, колдунья вылетает из печной трубы, поэтому если закрыть печь заслонкой, ручка которой направлена внутрь, то ведьма не сможет вернуться.

Колдуны и ведьмы могут оборачиваться птицей или животным, чаще всего сорокой, свиньей или кошкой, но иногда и другими зверьми (лошадью, змеей, собакой), а также превращаться в предметы: колесо или копну сена.

Как и колдуну, ведьме подвластны явления природы: она способна украсть или испортить луну, снимать с неба звезды, отгонять своим фартуком грозовые тучи; дома, в горшке, колдунья хранит дождь, град и бурю.

Эти маги могут уводить молоко у коров, даже не прикасаясь к животному. Ночью колдунья в рубахе катается по росе на выпасе, а потом вешает одежду на ткацкий стан у себя в избе и ставит под нее ведро, в которое начинает капать молоко.

Аналогичными способами ведьма уводит с поля урожай. Объехав поле верхом на кочерге или завязав определенным образом пучок колосьев, она добивается того, чтобы зерно оказалось у нее в амбаре. В образе животных колдуны и ведьмы могут преследовать людей и наводить на них порчу.

Как и колдуна, ведьму можно опознать в церкви во время больших праздников. Только в случае с ведьмой нужно посмотреть на присутствующих на службе через дырочку в деревянной щепке, ведьма будет с кувшином молока на голове.

В фольклоре встречаются сюжеты о том, как некий мужик отрезал ухо огромной свинье, подковал черную лошадь и отрубил лапу черной кошке, а наутро одна из жительниц деревни оказалась без уха, с подковами на руках и ногах или с отрубленной рукой. Такими способами и вычисляют ведьм.

Ведьмаки и ведьмы

Верными служителями бесов, исполнителями их воли и непоколебимыми врагами людей совершенно справедливо признаются ведьмаки и ведьмы, у которых удержался один лишь людской облик[46]. Но и сей последний жалок, карикатурен, как жалок может быть извращенный вид человека: ведьмак и ведьма обязательно имеют кривизну, телесный порок в виде неуместной бородавки, пучка волос, лишнего или недостающего числа пальцев, двойного ряда зубов; они сутуловаты; мужчины не имеют растительности на губе и подбородке, женщины – имеют усы и бороду; у тех и других отрастают из конечного позвонка хвосты длиною в добрую пядь.

Помимо сих разительных признаков, ведьмаки и ведьмы узнаются еще и по следующим особенностям: у них мутный свирепый взгляд исподлобья, то упорный, сосредоточенный, то блуждающий, как у нечистиков[47], небрежная прическа или таковой вовсе нет, морщинистый лоб, сросшиеся густые брови, свинцово-серое неулыбающееся лицо или же дающее злую до передергивания улыбку, медленный, гортанный, иногда и хриплый голос; неразговорчивость или неумолчное бурчанье, говор про себя, задумчивость, неосмысленная походка и многое другое. В заключение ведьмаки и ведьмы имеют неудержимое притяжение к водке и табаку; пьют и едят наиболее вычурное; одеваются смешанно, сочетая в уборе роскошь и убожество; спят и работают в розничную с людьми пору; безучастно относятся к соседним радостям и горю, не делятся и своими; перестают молиться Богу, ходить в церковь, отправлять христианские требы; избегают общественных сборищ и даже уединяются от собственной семьи.

Ведьмачество (оно же – ведьмарство) достается «самохотью», по личной воле человека; но оно может быть придано и «нахратью» – злоумышленно или же случайно, потому что существует особенная лихая година, в которую можно вызвать все худое, о чем бы ни помыслил человек; наконец, ведьмачество дается и в связи с иною профессией: мельник, лесник, кузнец, давний войт, коновал[48] и другие легко могут становиться ведьмаками. Соответственно сему приобретается ведьмачество и женщинами.

Самохотные ведьмаки и ведьмы обыкновенно начинают с того, что носят тельный крест под пятою, расстаются с иконами и молитвою и начинают брать ведьмаческие уроки у приставленных к ним бесов. С первых же уроков они отрекаются от всего святого, от родителей и родни, обязуясь враждебно относиться ко всему, что не носит демонической окраски. Тогда уже доброволец ведьмачества делается злейшим губителем тела и души своей жертвы и с этой стороны опережает наставников, которые хлопочут существенным образом лишь о гибели души жертвы. В таком усердии ведьмаки и ведьмы напоминают прозелитов[49], обыкновенно злейших противников своих недавних единоверцев.

Истинное положение дела обязывает отметить, что мужчины менее восприимчивы к ведьмачеству, чем женщины, а потому и ведьмаков меньше, чем ведьм. Дальнейшее слово преимущественно о сих последних.

«Молодая ведьма, старая ведьма» – слишком обыденные разграничения, из которых видно, что демоноподобницы имеют возрастные различия; но деятельность той и другой одна и та же, как и внешние признаки. На поверхностный взгляд ведьмы не отличаются днем от обыкновенных женщин, тем более что в это время они занимаются людскими делами; зато от сумерек до сумерек, когда проходит их чисто демоническая деятельность, ведьмы тотчас узнаются по фосфорическому блеску глаз, причем обычное безобразие лица и предательские особенности бесовства обнаруживаются наиболее резко. Укрываясь по возможности от людей в течение дня, в указанную пору суток ведьмы поневоле принуждены еще более укрываться, чтобы не выдавать себя, – что вместе с тем совпадает и с их деятельностью, общением с нечистою силою. Для сего они превращаются в живые предметы непременно женского пола или же, сохраняя свой обычный облик, пользуются подспорными предметами для передвижения. Так, многие видели их разъезжающими верхом на козле, на волке или медведе, в горшке, в ступе, на помеле или метле, на скамье, простой доске, изгородном колу и прочее. Как бы ни перемещалась ведьма, при ней неотлучно находится помело или метла, веник, чтобы заметать след: без такой предосторожности ведьмин путь, как и место следования, могут быть открыты людьми; то же могут обнаружить ведьмаки и ведьмы, как известно, всегда враждующие друг против друга, строящие всяческие козни противницам.

Таким именно способом ведьмы перемещаются на бесовские сборища для обсуждения общих дел и для отправления шабашей, из коих главными почитаются: Купальский (в ночь 24 июня) и мясоедный – 18 января (на 24-й день после христианского праздника Рождества Христова). Кроме циничных деяний, на первом шабаше бывает свальное купанье ведьм и чертей в молоке, которое та и другая ведьма успели к этому времени отнять от чужих коров, а на втором скоп нечистиков приносит дикую жертву – закалывается младенец, иногда извлеченный из материнской утробы, и при неистовых криках радости съедается участниками шабаша. Здесь же происходит посвящение новичков в тайны ведьмачества, снимаются отчеты, делаются расправы с виновными и ведутся нескончаемые бесовские танцы, при которых пары пляшут, приложив спину к спине. Случается, что иная ведьма или ведьмак больше не возвращается с шабаша или возвращается с каким-нибудь органическим повреждением: очевидно, такой демоноподобник подвергся бесовской расправе.

Хотя ведьмаки и ведьмы слишком близки по физическому и духовному складу, между ними нет иных отношений, кроме враждебных; зато ведьмы неизбежно состоят в сожительстве с вольными, повсюдными[50] нечистиками, от которых имеют даже детей. Как самая связь, так и плоды ее носят характер едва выразимого цинизма: между прочим, ведьмы сжирают таких своих детей, угощая поджаренным мясом их и сожителей. Вредя обыкновенным людям всеми доступными средствами и с разных сторон, ведьмы и ведьмаки имеют силу превращать их в разные предметы. Так, иной внезапно и неожиданно для себя очутится медведем, волком, ястребом, другой – вороною, свиньею, кошкою, мышью и прочее. По этим превращениям можно предугадать, какого пола был превращенный и кто – ведьмак или ведьма – сделали превращение, потому что первый не может, например, превратить женщины, а мужчины превращаются редко в предметы женского рода.

Приданный ведьмою или ведьмаком вид сохраняется относительно недолго – одну ночь, редко целые сутки. Но и этого краткого срока достаточно, чтобы оставить на человеке неизгладимый след: многие усваивают не только привычки, но и голос того животного, в которое были превращены. Когда по ведьмаческим целям превращение выдержало животное, оно еще разительнее воспринимает особенности: так, например, курица начинает плескаться в воде и крякать по-утиному, если она была превращена в утку. Из всех живых существ только одни кузнецы не боятся ведьм и ведьмаков и не могут быть превращены ни в один предмет.

Во все времена люди много терпели от сих демоноподобников и изыскивали средства предупредить их злодеяния, разрушить козни, а главное – наказать и уничтожить своих врагов. Вековой опыт и усилия не пропали даром. Так, узнано, что ведьма не испытывает боли, когда ее бьют по телу, но что она чувствует удесятеренную боль, когда бьют по тени той же ведьмы: эта тень есть прихвостень ведьмы – один из чертей, который и передает удары ведьме; нужно только бить не ладонью, а верхнею стороною кисти. Особенно страшными бывают удары по тени освященными предметами: тут можно даже извести ведьму. Того же обыкновенно достигают люди, проткнув тень ведьмы гвоздем и другим заостренным предметом из церковного или капличного здания; а если ведьма или ведьмак не перестают выходить из могил после смерти, тот же заостренный предмет нужно воткнуть в могильный холм, чтобы окончательно пригвоздить человеконенавистника. Не менее надежно в сем случае и другое средство: нужно откопать могилу демоноподобника и осиновым колом пробить труп его.

Так как в сельскохозяйственном быту весьма много приходится терпеть от молочных ведьм[51], то для узнания, поимки и наказания таких ведьм найдено достаточно средств, из числа которых наиболее известны следующие. Заговляясь сыром в масляное заговенье[52], кусочек его нужно удержать во рту на ночь: утром в «шильный» понедельник высушить и тут же зашить в одежду, которую следует бессменно носить в течение всего поста и в это время вести себя так, как и при ношении «петушиного яйца», то есть не ходить в баню, не умываться, ни с кем не разговаривать, даже избегать приветствий. С кусочком сыра в руке нужно прийти к пасхальной заутрене и, остановившись у порога церкви, поднимать сыр вверх при произношении слов «Христос воскресе»; тогда вместо платков на головах ведьм будут видны дойки, что и выдает молочных ведьм целого прихода. Вместо сего тогда же нужно смотреть на женщин чрез дырочку лучинного огарка, откуда сам собою выпал сучок во время масленичного заговенья.

Зная наличных ведьм своей окружицы, нетрудно уже располагать мерами поимки, наказания и даже гибели их. Так, если ведьма присела на цедилку[53] в виде мухи, разумеется, с тем, чтобы произвести молочную порчу, такую муху нужно немедленно завертеть в цедилку и эту последнюю привесить над «сопухой»[54] или варить в кипятке: ведьма не может снова превратиться и будет испытывать муки, пока цедилка останется в дыму или в кипятке, и совершенно погибает, когда дым был от ладана, а вода – с примесью освященной. Если же молочная ведьма, принявшая вид земляной (корявой) лягушки, очутилась в коровьем хлеву, а тем паче – пристала к вымени, от которого она не может произвольно отстать, пока не закончится ведьмаческая порча, с такою ведьмою можно сделать приблизительно следующее: отрезать пальцы, выколоть глаза, проткнуть тело иголками, булавками. Все повреждения останутся у ведьмы навсегда и после превращения, причем физические муки от уколов и порезов растянутся на долгие годы.

Чтобы отогнать молочных ведьм и причинить им страдания, в купальские день и ночь нужно заложить щелихлева «жигливкою», чертополохом, терновником, стеблями крыжовника; а над дверями привесить фитилями вниз громничные (сретенские) свечи[55]: попробует ведьма с размаху влететь в хлев – она обязательно порвет себе кожу, уколется о колючки, обожжется крапивою и в особенности – громничной свечою. После всех таких мер часто происходит или продолжительная болезнь заведомой ведьмы, или у нее появляется новый органический недостаток, или же она невесть куда пропадает.

Архетип 3. Герой

Герой-искатель

В русских волшебных сказках довольно часто появляется персонаж, младший сын, который должен найти какие-то чудесные предметы или похищенную девушку.

Если в случае с похищенной женой или невестой он обычно выступает как воин, сражающийся с похитителем, то, когда дело касается чудесных предметов, богатырского поединка с противником не случается, однако сказка все равно описывает героя как славного воина. Корни такого отношения к главному действующему персонажу – в древних представлениях о роли младшего сына в семье. Первоначально младший брат обладал преференциями в вопросах наследования, и эта связь минората с отношением к герою сказки прослеживается в волшебной истории: именно младший часто оказывается самым удачливым из братьев.

Также в древности младший сын считался хранителем очага, он поддерживал культ предков. С развитием патриархальной семьи на первый план выдвигается старший сын, а младший оказывается ущемленным в правах, то есть социально обездоленным.

И несмотря на то, что в сюжете, где герой должен найти чудесные диковинки, его статус сразу обозначен (он царевич), в ходе истории он должен подтвердить свою избранность нахождением волшебного предмета. В некоторых вариациях сюжета в награду за диковинки герой становится царем.

Отправляясь на поиски чудесной вещицы, персонаж получает чудесного помощника: коня или волка. В сказках, где фигурирует конь, Иван-царевич, принимая от своего помощника советы, сам справляется с трудными задачами – добывает молодильные яблоки и живую воду. Вероятно, это связано с тем, что конь, хоть и воспринимался как медиатор между мирами, является персонажем более позднего происхождения, поэтому не имеет власти над жизнью и смертью.

В сказках, где помощником является волк, ситуация иная. Волк – один из древнейших мифологических посредников между мирами, в поверьях он связан с хтоническими силами и миром смерти. Это животное воспринимается как чужак: данный образ очень ярко реализуется в свадебной лирике, где сторону жениха называют стаей волков. В сказке волк не только выступает в качестве ездового животного, помогающего герою советами, но и сам совершает ряд действий, в том числе вместо героя. В некоторых сюжетах он оживляет героя, а значит, обладает информацией, как влиять на жизнь и смерть.

В случае, когда волк активно действует и помогает царевичу, может показаться, что сам герой лишь пользуется результатами трудов своего помощника, однако для сказки важнее не то, чьими руками совершается подвиг, а то, что Иван-царевич обладает такими качествами, которые помогают ему получить магическую помощь.

Сказка об Иване-царевиче, жар-птице и о сером волке

В некотором было царстве, в некотором государстве был-жил царь, по имени Выслав Андронович. У него было три сына-царевича: первый – Димитрий-царевич, другой – Василий-царевич, а третий – Иван-царевич. У того царя Выслава Андроновича был сад такой богатый, что ни в котором государстве лучше того не было; в том саду росли разные дорогие деревья с плодами и без плодов, и была у царя одна яблоня любимая, и на той яблоне росли яблочки все золотые. Повадилась к царю Выславу в сад летать жар-птица; на ней перья золотые, а глаза восточному хрусталю подобны. Летала она в тот сад каждую ночь и садилась на любимую Выслава-царя яблоню, срывала с нее золотые яблочки и опять улетала. Царь Выслав Андронович весьма крушился о той яблоне, что жар-птица много яблок с нее сорвала; почему призвал к себе трех своих сыновей и сказал им: «Дети мои любезные! Кто из вас может поймать в моем саду жар-птицу? Кто изловит ее живую, тому еще при жизни моей отдам половину царства, а по смерти и все». Тогда дети его царевичи возопили единогласно: «Милостивый государь-батюшка, ваше царское величество! Мы с великою радостью будем стараться поймать жар-птицу живую».

На первую ночь пошел караулить в сад Димитрий-царевич и, усевшись под ту яблонь, с которой жар-птица яблочки срывала, заснул и не слыхал, как та жар-птица прилетала и яблок весьма много ощипала. Поутру царь Выслав Андронович призвал к себе своего сына Димитрия-царевича и спросил: «Что, сын мой любезный, видел ли ты жар-птицу или нет?» Он родителю своему отвечал: «Нет, милостивый государь-батюшка! Она эту ночь не прилетала». На другую ночь пошел в сад караулить жар-птицу Василий-царевич. Он сел под ту же яблонь и, сидя час и другой ночи, заснул так крепко, что не слыхал, как жар-птица прилетала и яблочки щипала. Поутру царь Выслав призвал его к себе и спрашивал: «Что, сын мой любезный, видел ли ты жар-птицу или нет?» – «Милостивый государь-батюшка! Она эту ночь не прилетала».

На третью ночь пошел в сад караулить Иван-царевич и сел под ту же яблонь; сидит он час, другой и третий – вдруг осветило весь сад так, как бы он многими огнями освещен был; прилетела жар-птица, села на яблоню и начала щипать яблочки. Иван-царевич подкрался к ней так искусно, что ухватил ее за хвост; однако не мог ее удержать: жар-птица вырвалась и полетела, и осталось у Ивана-царевича в руке только одно перо из хвоста, за которое он весьма крепко держался. Поутру, лишь только царь Выслав от сна пробудился, Иван-царевич пошел к нему и отдал ему перышко жар-птицы. Царь Выслав весьма был обрадован, что меньшому его сыну удалось хотя одно перо достать от жар-птицы. Это перо было так чудно и светло, что ежели принесть его в темную горницу, то оно так сияло, как бы в том покое было зажжено великое множество свеч. Царь Выслав положил то перышко в свой кабинет как такую вещь, которая должна вечно храниться. С тех пор жар-птица не летала уже в сад.

Царь Выслав опять призвал к себе детей своих и говорил им: «Дети мои любезные! Поезжайте, я даю вам свое благословение, отыщите жар-птицу и привезите ко мне живую; а что прежде я обещал, то, конечно, получит тот, кто жар-птицу ко мне привезет». Димитрий и Василий царевичи начали иметь злобу на меньшего своего брата Ивана-царевича, что ему удалось выдернуть у жар-птицы из хвоста перо; взяли они у отца своего благословение и поехали двое отыскивать жар-птицу. А Иван-царевич также начал у родителя своего просить на то благословения. Царь Выслав сказал ему: «Сын мой любезный, чадо мое милое! Ты еще молод и к такому дальнему и трудному пути непривычен; зачем тебе от меня отлучаться? Ведь братья твои и так поехали. Ну, ежели и ты от меня уедешь, и вы все трое долго не возвратитесь? Я уже при старости и хожу под Богом; ежели во время отлучки вашей Господь Бог отымет мою жизнь, то кто вместо меня будет управлять моим царством? Тогда может сделаться бунт или несогласие между нашим народом, а унять будет некому; или неприятель под наши области подступит, а управлять войсками нашими будет некому». Однако сколько царь Выслав ни старался удерживать Ивана-царевича, но никак не мог не отпустить его, по его неотступной просьбе. Иван-царевич взял у родителя своего благословение, выбрал себе коня и поехал в путь, и ехал, сам не зная, куды едет.

Едучи путем-дорогою, близко ли, далеко ли, низко ли, высоко ли, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, наконец приехал он в чистое поле, в зеленые луга. А в чистом поле стоит столб, а на столбу написаны эти слова: «Кто поедет от столба сего прямо, тот будет голоден и холоден; кто поедет в правую сторону, тот будет здрав и жив, а конь его будет мертв; а кто поедет в левую сторону, тот сам будет убит, а конь его жив и здрав останется». Иван-царевич прочел эту надпись и поехал в правую сторону, держа на уме: хотя конь его и убит будет, зато сам жив останется и со временем может достать себе другого коня. Он ехал день, другой и третий – вдруг вышел ему навстречу пребольшой серый волк и сказал: «Ох ты гой еси[56], младой юноша, Иван-царевич! Ведь ты читал, на столбе написано, что конь твой будет мертв; так зачем сюда едешь?» Волк вымолвил эти слова, разорвал коня Ивана-царевича надвое и пошел прочь в сторону.

Иван-царевич вельми[57] сокрушался по своему коню, заплакал горько и пошел пеший. Он шел целый день, устал несказанно и только что хотел присесть отдохнуть, вдруг нагнал его серый волк и сказал ему: «Жаль мне тебя, Иван-царевич, что ты пеш изнурился; жаль мне и того, что я заел твоего доброго коня. Добро! Садись на меня, на серого волка, и скажи, куда тебя везти и зачем?» Иван-царевич сказал серому волку, куды ему ехать надобно; и серый волк помчался с ним пуще коня и чрез некоторое время как раз ночью привез Ивана-царевича к каменной стене не гораздо высокой, остановился и сказал: «Ну, Иван-царевич, слезай с меня, с серого волка, и полезай через эту каменную стену; тут за стеною сад, а в том саду жар-птица сидит в золотой клетке. Ты жар-птицу возьми, а золотую клетку не трогай; ежели клетку возьмешь, то тебе оттуда не уйти будет: тебя тотчас поймают!»

Иван-царевич перелез через каменную стену в сад, увидел жар-птицу в золотой клетке и очень на нее прельстился. Вынул птицу из клетки и пошел назад, да потом одумался и сказал сам себе: «Что я взял жар-птицу без клетки, куда я ее посажу?» Воротился и лишь только снял золотую клетку – то вдруг пошел стук и гром по всему саду, ибо к той золотой клетке были струны приведены. Караульные тотчас проснулись, прибежали в сад, поймали Ивана-царевича с жар-птицею и привели к своему царю, которого звали Долматом. Царь Долмат весьма разгневался на Ивана-царевича и вскричал на него громким и сердитым голосом: «Как не стыдно тебе, младой юноша, воровать! Да кто ты таков, и которыя земли, и какого отца сын, и как тебя по имени зовут?» Иван-царевич ему молвил: «Я есмь из царства Выславова, сын царя Выслава Андроновича, а зовут меня Иван-царевич. Твоя жар-птица повадилась к нам летать в сад по всякую ночь, и срывала с любимой отца моего яблони золотые яблочки, и почти все дерево испортила; для того послал меня мой родитель, чтобы сыскать жар-птицу и к нему привезть». – «Ох ты, младой юноша, Иван-царевич, – молвил царь Долмат, – пригоже ли так делать, как ты сделал? Ты бы пришел ко мне, я бы тебе жар-птицу честию отдал; а теперь хорошо ли будет, когда я разошлю во все государства о тебе объявить, как ты в моем государстве нечестно поступил? Однако слушай, Иван-царевич! Ежели ты сослужишь мне службу – съездишь за тридевять земель, в тридесятое государство, и достанешь мне от царя Афрона коня златогривого, то я тебя в твоей вине прощу и жар-птицу тебе с великою честью отдам; а ежели не сослужишь этой службы, то дам о тебе знать во все государства, что ты нечестный вор». Иван-царевич пошел от царя Долмата в великой печали, обещая ему достать коня златогривого.

Пришел он к серому волку и рассказал ему обо всем, что ему царь Долмат говорил. «Ох ты гой еси, младой юноша, Иван-царевич! – молвил ему серый волк. – Для чего ты слова моего не слушался и взял золотую клетку?» – «Виноват я перед тобою», – сказал волку Иван-царевич. «Добро, быть так! – молвил серый волк. – Садись на меня, на серого волка; я тебя свезу, куды тебе надобно». Иван-царевич сел серому волку на спину; а волк побежал так скоро, аки стрела, и бежал он долго ли, коротко ли, наконец прибежал в государство царя Афрона ночью. И, пришедши к белокаменным царским конюшням, серый волк Ивану-царевичу сказал: «Ступай, Иван-царевич, в эти белокаменные конюшни (теперь караульные конюхи все крепко спят!) и бери ты коня златогривого. Только тут на стене висит золотая узда, ты ее не бери, а то худо тебе будет».

Иван-царевич, вступя в белокаменные конюшни, взял коня и пошел было назад; но увидел на стене золотую узду и так на нее прельстился, что снял ее с гвоздя, и только что снял – как вдруг пошел гром и шум по всем конюшням, потому что к той узде были струны приведены. Караульные конюхи тотчас проснулись, прибежали, Ивана-царевича поймали и повели к царю Афрону. Царь Афрон начал его спрашивать: «Ох ты гой еси, младой юноша! Скажи мне, из которого ты государства, и которого отца сын, и как тебя по имени зовут?» На то отвечал ему Иван-царевич: «Я сам из царства Выславова, сын царя Выслава Андроновича, а зовут меня Иваном-царевичем». – «Ох ты, младой юноша, Иван-царевич! – сказал ему царь Афрон. – Честного ли рыцаря это дело, которое ты сделал? Ты бы пришел ко мне, я бы тебе коня златогривого с честию отдал. А теперь хорошо ли тебе будет, когда я разошлю во все государства объявить, как ты нечестно в моем государстве поступил? Однако слушай, Иван-царевич! Ежели ты сослужишь мне службу и съездишь за тридевять земель, в тридесятое государство, и достанешь мне королевну Елену Прекрасную, в которую я давно и душою и сердцем влюбился, а достать не могу, то я тебе эту вину прощу и коня златогривого с золотою уздою честно отдам. А ежели этой службы мне не сослужишь, то я о тебе дам знать во все государства, что ты нечестный вор, и пропишу все, как ты в моем государстве дурно сделал». Тогда Иван-царевич обещался царю Афрону королевну Елену Прекрасную достать, а сам пошел из палат его и горько заплакал.

Пришел к серому волку и рассказал все, что с ним случилося. «Ох ты гой еси, младой юноша, Иван-царевич! – молвил ему серый волк. – Для чего ты слова моего не слушался и взял золотую узду?» – «Виноват я пред тобою», – сказал волку Иван-царевич. «Добро, быть так! – продолжал серый волк. – Садись на меня, на серого волка; я тебя свезу, куды тебе надобно». Иван-царевич сел серому волку на спину; а волк побежал так скоро, как стрела, и бежал он, как бы в сказке сказать, недолгое время и, наконец, прибежал в государство королевны Елены Прекрасной. И, пришедши к золотой решетке, которая окружала чудесный сад, волк сказал Ивану-царевичу: «Ну, Иван-царевич, слезай теперь с меня, с серого волка, и ступай назад по той же дороге, по которой мы сюда пришли, и ожидай меня в чистом поле под зеленым дубом». Иван-царевич пошел, куда ему велено. Серый же волк сел близ той золотой решетки и дожидался, покуда пойдет прогуляться в сад королевна Елена Прекрасная.

К вечеру, когда солнышко стало гораздо опущаться к западу, почему и в воздухе было не очень жарко, королевна Елена Прекрасная пошла в сад прогуливаться со своими нянюшками и с придворными боярынями. Когда она вошла в сад и подходила к тому месту, где серый волк сидел за решеткою, – вдруг серый волк перескочил через решетку в сад и ухватил королевну Елену Прекрасную, перескочил назад и побежал с нею что есть силы-мочи. Прибежал в чистое поле под зеленый дуб, где его Иван-царевич дожидался, и сказал ему: «Иван-царевич, садись поскорее на меня, на серого волка!» Иван-царевич сел на него, а серый волк помчал их обоих к государству царя Афрона. Няньки и мамки и все боярыни придворные, которые гуляли в саду с прекрасною королевною Еленою, побежали тотчас во дворец и послали в погоню, чтоб догнать серого волка; однако сколько гонцы ни гнались, не могли нагнать и воротились назад.

Иван-царевич, сидя на сером волке вместе с прекрасною королевною Еленою, возлюбил ее сердцем, а она Ивана-царевича; и когда серый волк прибежал в государство царя Афрона и Ивану-царевичу надобно было отвести прекрасную королевну Елену во дворец и отдать царю, тогда царевич весьма запечалился и начал слезно плакать. Серый волк спросил его: «О чем ты плачешь, Иван-царевич?» На то ему Иван-царевич отвечал: «Друг мой, серый волк! Как мне, доброму молодцу, не плакать и не крушиться? Я сердцем возлюбил прекрасную королевну Елену, а теперь должен отдать ее царю Афрону за коня златогривого, а ежели ее не отдам, то царь Афрон обесчестит меня во всех государствах». – «Служил я тебе много, Иван-царевич, – сказал серый волк, – сослужу и эту службу. Слушай, Иван-царевич: я сделаюсь прекрасной королевной Еленой, и ты меня отведи к царю Афрону и возьми коня златогривого; он меня почтет за настоящую королевну. И когда ты сядешь на коня златогривого и уедешь далеко, тогда я выпрошусь у царя Афрона в чистое поле погулять; и как он меня отпустит с нянюшками и с мамушками и со всеми придворными боярынями и буду я с ними в чистом поле, тогда ты меня вспомяни – и я опять у тебя буду». Серый волк вымолвил эти речи, ударился о сыру землю – и стал прекрасною королевною Еленою, так что никак и узнать нельзя, чтоб то не она была.

Иван-царевич взял серого волка, пошел во дворец к царю Афрону, а прекрасной королевне Елене велел дожидаться за городом. Когда Иван-царевич пришел к царю Афрону с мнимою Еленою Прекрасною, то царь вельми возрадовался в сердце своем, что получил такое сокровище, которого он давно желал. Он принял ложную королевну, а коня златогривого вручил Ивану-царевичу. Иван-царевич сел на того коня и выехал за город; посадил с собою Елену Прекрасную и поехал, держа путь к государству царя Долмата. Серый же волк живет у царя Афрона день, другой и третий вместо прекрасной королевны Елены, а на четвертый день пришел к царю Афрону проситься в чистом поле погулять, чтоб разбить тоску-печаль лютую. Как возговорил ему царь Афрон: «Ах, прекрасная моя королевна Елена! Я для тебя все сделаю, отпущу тебя в чистое поле погулять». И тотчас приказал нянюшкам и мамушкам и всем придворным боярыням с прекрасною королевною идти в чистое поле гулять.

Иван же царевич ехал путем-дорогою с Еленою Прекрасною, разговаривал с нею и забыл было про серого волка; да потом вспомнил: «Ах, где-то мой серый волк?» Вдруг откуда ни взялся – стал он перед Иваном-царевичем и сказал ему: «Садись, Иван-царевич, на меня, на серого волка, а прекрасная королевна пусть едет на коне златогривом». Иван-царевич сел на серого волка, и поехали они в государство царя Долмата. Ехали они долго ли, коротко ли и, доехав до того государства, за три версты от города остановились. Иван-царевич начал просить серого волка: «Слушай ты, друг мой любезный, серый волк! Сослужил ты мне много служб, сослужи мне и последнюю, а служба твоя будет вот какая: не можешь ли ты оборотиться в коня златогривого наместо этого, потому что с этим златогривым конем мне расстаться не хочется». Вдруг серый волк ударился о сырую землю – и стал конем златогривым.

Иван-царевич, оставя прекрасную королевну Елену в зеленом лугу, сел на серого волка и поехал во дворец к царю Долмату. И как скоро туда приехал, царь Долмат увидел Ивана-царевича, что едет он на коне златогривом, весьма обрадовался, тотчас вышел из палат своих, встретил царевича на широком дворе, поцеловал его во уста сахарные, взял его за правую руку и повел в палаты белокаменные. Царь Долмат для такой радости велел сотворить пир, и они сели за столы дубовые, за скатерти браные; пили, ели, забавлялися и веселилися ровно два дни, а на третий день царь Долмат вручил Ивану-царевичу жар-птицу с золотою клеткою. Царевич взял жар-птицу, пошел за город, сел на коня златогривого вместе с прекрасной королевной Еленою и поехал в свое отечество, в государство царя Выслава Андроновича. Царь же Долмат вздумал на другой день своего коня златогривого объездить в чистом поле; велел его оседлать, потом сел на него и поехал в чистое поле; и лишь только разъярил коня, как он сбросил с себя царя Долмата и, оборотясь по-прежнему в серого волка, побежал и нагнал Ивана-царевича. «Иван-царевич! – сказал он. – Садись на меня, на серого волка, а королевна Елена Прекрасная пусть едет на коне златогривом».

Иван-царевич сел на серого волка, и поехали они в путь. Как скоро довез серый волк Ивана-царевича до тех мест, где его коня разорвал, он остановился и сказал: «Ну, Иван-царевич, послужил я тебе довольно верою и правдою. Вот на сем месте разорвал я твоего коня надвое, до этого места и довез тебя. Слезай с меня, с серого волка, теперь есть у тебя конь златогривый, так ты сядь на него и поезжай, куда тебе надобно; а я тебе больше не слуга». Серый волк вымолвил эти слова и побежал в сторону, а Иван-царевич заплакал горько по сером волке и поехал в путь свой с прекрасною королевною.

Долго ли, коротко ли ехал он с прекрасною королевною Еленою на коне златогривом и, не доехав до своего государства за двадцать верст, остановился, слез с коня и вместе с прекрасною королевною лег отдохнуть от солнечного зною под деревом; коня златогривого привязал к тому же дереву, а клетку с жар-птицею поставил подле себя. Лежа на мягкой траве и ведя разговоры полюбовные, они крепко уснули. В то самое время братья Ивана-царевича, Димитрий и Василий царевичи, ездя по разным государствам и не найдя жар-птицы, возвращались в свое отечество с порожними[58] руками; нечаянно наехали они на своего сонного брата Ивана-царевича с прекрасною королевною Еленою. Увидя на траве коня златогривого и жар-птицу в золотой клетке, весьма на них прельстилися и вздумали брата своего Ивана-царевича убить до смерти. Димитрий-царевич вынул из ножон меч свой, заколол Ивана-царевича и изрубил его на мелкие части; потом разбудил прекрасную королевну Елену и начал ее спрашивать: «Прекрасная девица! Которого ты государства, и какого отца дочь, и как тебя по имени зовут?» Прекрасная королевна Елена, увидя Ивана-царевича мертвого, крепко испугалась, стала плакать горькими слезами и во слезах говорила: «Я королевна Елена Прекрасная, а достал меня Иван-царевич, которого вы злой смерти предали. Вы тогда б были добрые рыцари, если б выехали с ним в чистое поле да живого победили, а то убили сонного и тем какую себе похвалу получите? Сонный человек – что мертвый!» Тогда Димитрий-царевич приложил свой меч к сердцу прекрасной королевны Елены и сказал ей: «Слушай, Елена Прекрасная! Ты теперь в наших руках; мы повезем тебя к нашему батюшке, царю Выславу Андроновичу, и ты скажи ему, что мы и тебя достали, и жар-птицу, и коня златогривого. Ежели этого не скажешь, сейчас тебя смерти предам!» Прекрасная королевна Елена, испугавшись смерти, обещалась им и клялась всею святынею, что будет говорить так, как ей велено. Тогда Димитрий-царевич с Васильем-царевичем начали метать жребий, кому достанется прекрасная королевна Елена и кому конь златогривый? И жребий пал, что прекрасная королевна должна достаться Василью-царевичу, а конь златогривый Димитрию-царевичу. Тогда Василий-царевич взял прекрасную королевну Елену, посадил на своего доброго коня, а Димитрий-царевич сел на коня златогривого и взял жар-птицу, чтобы вручить ее родителю своему, царю Выславу Андроновичу, и поехали в путь.

Иван-царевич лежал мертв на том месте равно тридцать дней, и в то время набежал на него серый волк и узнал по духу Ивана-царевича. Захотел помочь ему – оживить, да не знал, как это сделать. В то самое время увидел серый волк одного ворона и двух воронят, которые летали над трупом и хотели спуститься на землю и наесться мяса Ивана-царевича. Серый волк спрятался за куст, и как скоро воронята спустились на землю и начали есть тело Ивана-царевича, он выскочил из-за куста, схватил одного вороненка и хотел было разорвать его надвое. Тогда ворон спустился на землю, сел поодаль от серого волка и сказал ему: «Ох ты гой еси, серый волк! Не трогай моего младого детища; ведь он тебе ничего не сделал». – «Слушай, ворон воронович! – молвил серый волк. – Я твоего детища не трону и отпущу здрава и невредима, когда ты мне сослужишь службу: слетаешь за тридевять земель, в тридесятое государство, и принесешь мне мертвой и живой воды». На то ворон воронович сказал серому волку: «Я тебе службу эту сослужу, только не тронь ничем моего сына». Выговоря эти слова, ворон полетел и скоро скрылся из виду. На третий день ворон прилетел и принес с собой два пузырька: в одном – живая вода, в другом – мертвая, и отдал те пузырьки серому волку. Серый волк взял пузырьки, разорвал вороненка надвое, спрыснул его мертвою водою – и тот вороненок сросся, спрыснул живою водою – вороненок встрепенулся и полетел. Потом серый волк спрыснул Ивана-царевича мертвою водою – его тело срослося, спрыснул живою водою – Иван-царевич встал и промолвил: «Ах, куды как я долго спал!» На то сказал ему серый волк: «Да, Иван-царевич, спать бы тебе вечно, кабы не я; ведь тебя братья твои изрубили и прекрасную королевну Елену, и коня златогривого, и жар-птицу увезли с собою. Теперь поспешай как можно скорее в свое отечество; брат твой, Василий-царевич, женится сегодня на твоей невесте – на прекрасной королевне Елене. А чтоб тебе поскорее туда поспеть, садись лучше на меня, на серого волка; я тебя на себе донесу».

Иван-царевич сел на серого волка; волк побежал с ним в государство царя Выслава Андроновича, и долго ли, коротко ли – прибежал к городу. Иван-царевич слез с серого волка, пошел в город и, пришедши во дворец, застал, что брат его Василий-царевич женится на прекрасной королевне Елене: воротился с нею от венца и сидит за столом. Иван-царевич вошел в палаты, и как скоро Елена Прекрасная увидала его, тотчас выскочила из-за стола, начала целовать его в уста сахарные и закричала: «Вот мой любезный жених, Иван-царевич, а не тот злодей, который за столом сидит!» Тогда царь Выслав Андронович встал с места и начал прекрасную королевну Елену спрашивать, что бы такое то значило, о чем она говорила? Елена Прекрасная рассказала ему всю истинную правду, что и как было: как Иван-царевич добыл ее, коня златогривого и жар-птицу, как старшие братья убили его сонного до смерти и как стращали ее, чтоб говорила, будто все это они достали. Царь Выслав весьма осердился на Димитрия и Василья царевичей и посадил их в темницу; а Иван-царевич женился на прекрасной королевне Елене и начал с нею жить дружно, полюбовно, так что один без другого ниже единой минуты пробыть не могли.

Иван-царевич и Марфа-царевна

У одного царя много лет содержался мужичок руки железны, голова чугунна, сам медный, хитрец был, важный человек. Сын царя Иван-царевич был маленький, ходил мимо тюрьмы. Этот старик подкликал его к себе и взмолился ему: «Дай, пожалуйста, Иван-царевич, напиться!» Иван-царевич еще ничего не знал – был маленький, почерпнул воды и подал ему: старика с этого в тюрьме не стало, ушел. Дошла эта весть и до царя. Царь приказал Ивана-царевича за это дело выгнать из царства. Царское слово – закон: Ивана-царевича выгнали из царства; пошел он куда глаза глядят.

Шел долго; наконец приходит в другое царство прямо к царю, просится в службу. Царь его принял, приказал сделать конюхом. Он только спит на конюшне, а за конями не ходит; конюшенный староста не однажды бил его. Иван-царевич все терпел. Какой-то царь сватал царевну у этого царя и не высватал; за то объявил войну. Этот царь ушел с войсками, а царством осталась править дочь его Марфа-царевна. Она и прежде замечала Ивана-царевича, что он не простого роду; за то и послала его в какое-то место губернатором.

Иван-царевич уехал, живет там, правит делом. Один раз поехал он на охоту; только выехал за жило[59] – неоткуда взялся мужичок руки железны, голова чугунна, сам медный: «А, здравствуй, Иван-царевич!» Иван-царевич ему поклонился. Старик зовет его: «Поедем, – говорит, – ко мне в гости». Поехали. Старичок ввел его в богатый дом, крикнул малой дочери: «Эй, давай-ка нам пить и есть, да и полуведерную[60] чашу вина!» Закусили; вдруг дочь приносит полуведерную чашу вина и подносит Ивану-царевичу. Он отказывается, говорит: «Мне не выпить!» Старик велит браться; взял чашу, и откуда у него сила взялася – на один дух так и выпил это вино!

Потом старик созвал его разгуляться; дошли до камня в пятьсот пудов. Старик говорит: «Поднимай этот камень, Иван-царевич!» Он думает себе: «Где мне поднять такой камень! Однако попробую». Взял и легко перекинул; сам опять и думает: «Откуда же у меня берется сила? Небось этот старик в вине ее мне подает». Походили сколько времени и пошли в дом. Приходят: старик середней дочери крикнул ведро вина принести. Иван-царевич смело взялся за чашу вина, выпил на один дух. Опять пошли разгуляться, дошли до камня в тысячу пудов. Старик говорит Ивану-царевичу: «Ну-ка, переметни этот камень!» Иван-царевич тотчас схватил камень и бросил, и думает себе: «Эка сила хочет во мне быть!»

Воротились опять в дом, и опять старик крикнул большой дочери принести полтора ведра чару зелена вина. Иван-царевич и это выпил на один дух. Пошли со стариком разгуляться. Иван-царевич легонько метнул камень в полторы тысячи пудов. Тогда старик дал ему скатертку-самовертку и говорит: «Ну, Иван-царевич, в тебе теперь много силы: лошади не поднять! Крыльцо дома вели переделать, тебя оно не станет поднимать; стулья надо другие же; под полы можно наставить чаще подстоек[61]. Ступай с Богом!» Все люди засмеялись, как увидели, что губернатор с охоты идет пешком, а лошадь ведет в поводу. Он пришел домой; под полы велел наставить стоек, стулья все переделали, стряпок[62], горничных прогнал, один себе живет, как пустынник. И все дивятся, как живет он голодом; никто ему не стряпает! Даром что его питает скатертка-самовертка.

В гости ходить ни к кому он не стал, да и как ходить? Ничего его не поднимало в домах.

Царь между тем с походу воротился, узнал, что Иван-царевич живет губернатором, приказал его сменить и сделать опять конюхом. Нечего делать – Иван-царевич стал жить конюхом. Один раз конюшенный староста стал его куда-то наряжать да и ударил; Иван-царевич не стерпел, как схватил его сам, так голову и отшиб. Дошло дело это до царя; привели Ивана-царевича. «Почто ты ушиб старосту?» – спросил царь. «Он сам наперед ударил меня; я не шибко и отплатил ему, да как-то по голове: голова и отпала». Другие конюхи сказали то же – задел наперед староста, а Иван-царевич ударил его не шибко. Ничего не сделали с Иваном-царевичем, только сменили из конюхов в солдаты; он и тут начал жить.

Не чрез долгое времени приходит к царю мужичок сам с ноготь, борода с локоть и подает письмо за тремя черными печатями от Водяного царя; тут написано: ежели царь в такой-то день и на такой-то остров не привезет дочь свою Марфу-царевну взамуж за сына Водяного царя, то он людей всех прибьет и все царство огнем сожгет; а за Марфой-царевной будет трехглавый змий. Царь прочитал это письмо, подал от себя другой ответ к Водяному царю, что дочь отдать согласен; проводил старика и созвал сенаторов и думных дьяков думу думать, как отстоять дочь от трехглавого змия? Ежели не послать ее на остров, то всему царству от Водяного царя будет смерть. Кликнули клич, не выищется ли такой человек, который бы взялся выручать от змия Марфу-царевну? За того ее царь и взамуж отдаст. Нашелся какой-то поддергайко[63], взял роту солдат, повез Марфу-царевну; привозит на остров, оставил ее в хижине, а сам остался дожидаться змия на улице. Между тем Иван-царевич узнал, что Марфу-царевну увезли к Водяному царю, собрался и поехал на остров; пришел в хижину, Марфа-царевна плачет. «Не плачь, царевна! – сказал он ей. – Бог милостив!» Сам лег на лавку, голову положил на колена Марфе-царевне и уснул. Вдруг змий и начал выходить, воды за ним хлынуло на три аршина. Барин с солдатами стоял тут; как начала вода прибывать, он и скомандовал им: «Марш на лес!» Солдаты все сбились на лес. Змий вышел и идет прямо в хижину. Марфа-царевна увидела, что змий идет за ней, начала Ивана-царевича будить; тот соскочил, на один раз отсек все три головы у змия, а сам ушел. Барин повез Марфу-царевну домой к отцу.

Не чрез много времени старик сам с ноготь, борода с локоть выходит опять из воды и несет от Водяного царя письмо за шести черными печатями, чтобы царь привез дочь на тот же остров шестиглавому змию; а ежели он не отдаст Марфу-царевну, то Водяной царь грозился все царство потопить. Царь отписал опять, что согласен отдать Марфу-царевну. Маленький старичонко ушел. Царь начал кликать клич; послали везде бумаги: не найдется ли такой человек, который бы избавил Марфу-царевну от змия? Тот же барин опять явился, говорит: «Я, ваше царско величество, избавлю; только дайте роту солдат». – «Да больше не надо ли? Теперь змий о шести главах». – «Будет! Мне и этого много».

Собрались все, повезли Марфу-царевну; а Иван-царевич узнал, что Марфа-царевна опять в напасти, за добродетель ее, что его сделала губернатором, пошел туда ли, поехал ли; так же застал Марфу-царевну в хижине, входит к ней. Она уж ждет его; только увидела – обрадовалась. Он лег и уснул. Вдруг шестиглавый змий и начал выходить; воды хлынуло на шесть аршин. Барин с солдатами еще сперва сидел на лесу. Змий вошел в хижину, Марфа-царевна разбудила Ивана-царевича; вот они схватились, бились, бились, Иван-царевич отсек змию голову, другу, третью, и все шесть, и сбросал их в воду, а сам будто ни в чем не бывал – пошел. Барин с солдатами слез с лесу, поехал домой, доносит царю, что Бог помог отстоять Марфу-царевну; и ее, видно, настращал чем-то этот барин: она не смела сказать, что не он отстаивал ее. Барин стал приступать, чтобы сделали свадьбу. Марфа-царевна велит подождать. «Дайте, – говорит, – мне поправиться со страху; я и то вон как напугалась!»

Вдруг опять тот же старик сам с ноготь, борода с локоть выходит из воды и несет письмо с девяти черными печатями, чтобы царь немедленно послал Марфу-царевну на такой-то остров и в такой-то день к девятиглавому змию, а ежели не пошлет, то все его царство будет потоплено. Царь опять отписал, что согласен; сам начал искать такого человека, какой бы избавил царевну от девятиглавого змия. Тот же барин опять выискался и поехал с ротой солдат и с Марфой-царевной.

Иван-царевич услыхал это, собрался и отправился туда же, а Марфа-царевна там ждет уж его. Он пришел; она обрадовалась, стала его спрашивать, какого он роду, кто такой, как зовут? Он ничего не сказал, лег и уснул. Вот девятиглавый змий и начал выходить, воды поднял на себе на девять аршин. Барин опять скомандовал солдатам: «Марш на лес!» Залезли. Марфа-царевна будит Ивана-царевича, не может разбудить; змий уж близко у порогу! Она слезно заплакала; Ивана-царевича разбудить все не может. Змий уж подползает, только схватить Ивана-царевича! Он все спит. У Марфы-царевны был ножичек перочинный; она им и резнула по щеке Ивана-царевича. Он проснулся, соскочил, схватился со змием биться-барахтаться. Вот змий начал издолять[64] Ивана-царевича. Неоткуда взялся мужичок руки железны, голова чугунна, сам медный, схватил змия; отсекли двоймя[65] ему все головы, сбросали в воду и ушли. Барин пуще того обрадовался; соскакали с лесу, отправились в свое царство, и он неотступно стал просить царя сделать свадьбу. Марфа-царевна отказывалась: «Подождите немного да дайте мне оправиться; я и то вон как испугалась!»

Старичок сам с ноготок, борода с локоток опять принес письмо. Водяной царь требует виноватого. Барину и не хотелось было ехать к Водяному царю, да нечего делать – послали. Снарядили корабль и отправились (а Иван-царевич тут на флоте служил, как-то попал тут же на корабль); плывут. Вдруг навстречу им корабль – как птица летит, только и кричат: «Виноватого, виноватого!» – и пробежал мимо. Немного отплыли, другой корабль навстречу, и опять кричат: «Виноватого, виноватого!» Иван-царевич указал на барина; уж они его били, били – до полусмерти! Проехали.

Вот приезжают они к Водяному царю. Водяной царь приказал натопить докрасна чугунну ли, железну ли баню и виноватого посадить туда. Барин перепугался, душа в пятки ушла! Смертонька приходит! А у Ивана-царевича остался с тех кораблей какой-то человек, увидел, что Иван-царевич не простого роду, и стал у него служить. Иван-царевич и послал его: «Ступай, просиди в бане». Тот сейчас сбегал; ему – дьявол то и есть – ничего там не делается, прибежал обратно невредим. Виноватого опять потребовали, теперь уж к самому Водяному царю; барина увели. Уж его ругал-ругал, бил-бил Водяной царь и велел прогнать. Поехали обратно.

Барин дома пуще еще стал гордиться и не отходит от царя, приступает, чтобы сделал свадьбу. Царь просватал; назначили день, когда быть свадьбе. Барин – где поднялся! Рукой не достанешь! Никто близко не подходи! А царевна говорит отцу: «Батюшка! Вели собрать всех солдат; я хочу смотреть их». Тотчас солдат собрали. Марфа-царевна и пошла, всех обошла и доходит до Ивана-царевича, взглянула на щеку и видит рубец, как она ножичком его резнула; берет она Ивана-царевича за руку и ведет к отцу: «Вот, батюшка, кто меня избавил от змиев; я не знала, кто он, а теперь узнала по рубцу на щеке. Барин-от сидел с солдатами на лесу!» Тут же солдат тех спросили: сидели ли они на лесу? Они сказали: «Правда, ваше царско величество! Барин был еле жив, не годен!» Того разу его разжаловали и послали в ссылку; а Иван-царевич обвенчался на Марфе-царевне, стал жить да быть и хлеб жевать.

Герой-витязь

Широко известен герой-витязь Бова – персонаж богатырской повести, лубочных и фольклорных сказок восточных славян. Встречается персонаж с этим именем и в былинах Русского Севера.

Повесть «Про храброго витязя, про Бову Королевича» популярна в большинстве европейских традиций, у восточных славян она стала известна в XVI веке: тогда ее перевели с итальянского на белорусский, а затем и на русский язык. Скорее всего, на итальянский повесть была переведена с французского, так как сюжет ее восходит к французским сказаниям о рыцаре Бово д’Антона. Считается, что источником стала поэма XIII века «Бэв из Антона».

Это произведение переводилось на многие европейские языки как рыцарский роман, но постепенно превращалось в приключенческую повесть с элементами сказочной фантастики. В России текст стал популярен в допетровскую эпоху, распространяясь в русских землях, он постепенно тоже обрастал элементами славянских сказок.

В XIX веке известность повести о Бове резко возросла, печатные и лубочные издания о витязе стали книгами для народа, а следовательно, адаптировались под его вкусы. Выходившие в то время издания не отличались большими художественными достоинствами, но тиражам можно только позавидовать. С 1870 по 1878 год было распродано около 245 тысяч экземпляров, последнее народное издание было выпущено в 1920 году и разошлось без остатка.

Однако в лубке внимание с любовной линии сместилось на богатырство, и основным сюжетом стал бой Бовы с Полканом. Полкан представляет собой существо наполовину с туловищем пса, наполовину с телом человека. Этот персонаж попал в русскую сказку из рыцарского романа Андреа да Барберино «Короли франкские». Однако в русской версии тело пса не прижилось, и постепенно образ героя трансформировался в персонажа, напоминающего греческого кентавра (существо с телом коня и торсом человека).

Первоначально он был противником Бовы, но, когда герой победил его, Полкан стал его верным другом и помощником. Вообще, Полкан непобедим в бою, единственным, кто его может одолеть, является лев. Именно от этого зверя, согласно тексту, Полкан-богатырь и погибает, защищая семью своего друга Бовы.

Спустя время в русском фольклоре образ Полкана стал функционировать независимо от сюжета о Бове. Он появляется в былинах и как противник богатырей киевских, например замещая Идолище, и как один из богатырей дружины князя киевского. В лубочных гравюрах наиболее часто изображается его бой с Бовой, кроме того, это одна из самых популярных фигурок среди каргопольских игрушек.

Близко к Полкану и мифологическое существо Китоврас, персонаж русских апокрифов, кентавр, наделенный крыльями. Этот герой тесно связан с царем Соломоном, выступает в ряде случаев как противник, а иногда – как помощник героя.

Сказание про храброго витязя, про Бову-королевича

В некоем было царстве, в великом государстве, в славном граде во Антоне жил-был славный король Гвидон[66]. И проведал он в славном граде Дементияне у славного короля Кирбита Верзауловича дочь, прекрасную королевну Милитрису. И призвал к себе любимого слугу именем Личарду и почал[67] говорить: «Ой еси, слуга Личарда! Служи ты мне верою и правдою, поди ты во град Дементиян к доброму и славному королю Кирбиту Верзауловичу посольствовать, а от меня свататься». И слуга Личарда государя своего не ослушался, грамоту принял и челом ударил и поехал во град Дементиян к доброму и славному королю Кирбиту Верзауловичу.

И как будет слуга Личарда во граде Дементияне у славного и доброго короля Кирбита Верзауловича и вошел в королевские хоромы и грамоту положил перед королем на стол. И король Кирбит Верзаулович грамоту распечатывал и прочитал. И пошел в задние хоромы к прекрасной королевне Милитрисе и почал говорить любезные словеса: «Дочи моя прекрасная королевна Милитриса! Приехал в наш град Дементиян от славного и доброго короля Гвидона [слуга] посольствовать, а на тебе свататься. И я не могу против такового славного короля стоять, потому что у него войска соберется много, наш град огнем пожжет и головнею покатит, а тебя с нелюбви возмет».

И прекрасная королевна Милитриса пала на колени пред отцом своим и почала говорить: «Государь мой батюшка, славный король Кирбит Верзаулович! Когда я была млада, а тот король Додон сватался у тебя за меня. И ты, государь, меня не давал за младостию, а ныне, государь мой батюшка, не давай меня за короля Гвидона, дай меня за короля Додона. Тот король Додон будет нашему граду сдержатель и ото всех стран оберегатель».

И славный король Кирбит Верзаулович от такового славного короля Гвидона отстояться не мог и отдал дочь свою, прекрасную королевну Милитрису, за славного короля Гвидона.

И как тот король Гвидон понял за себя прекрасную королевну Милитрису и жил он с нею три года и прижил младое детище, храброго витязя Бову-королевича. И прекрасная королевна Милитриса призвала к себе любимого слугу именем Личарду, и написала грамоту государю доброму и славному королю Додону: «Пожаловал бы, добрый и славный король Додон, приехал бы под наш град под Антон и моего бы короля Гвидона извел, а меня б взял вместо жены». «И буде ты, слуга Личарда, государыни своей ослушаешься и не поедешь к королю Додону и от меня грамоты не отвезешь, я тебя оболгу государю своему королю Гвидону небывалыми словесы, и он тебя скоро велит злою смертию казнить». И слуга Личарда государыни своей не ослушался, грамоту принял и челом ударил и поехал к королю Додону.

И как будет слуга Личарда у короля Додона и вошел в королевские палаты и положил грамоту на стол пред короля Додона. И король Додон грамоту принял, и распечатывал, и прочитал, и покивал главою, и рассмеялся, и почал говорить: «О слуга Личарда! Что государыня ваша меня смущает? А уже она с королем Гвидоном и детище прижила, храброго витязя Бову-королевича». И слуга Личарда почал говорить: «Государь добрый король Додон! Вели меня посадить в темницу накрепко и поить и кормить довольно. А ты, государь, поезжай под наш град Антон, и буде словеса мои не сбудутся, ты меня вели злою смертию казнить». И королю то слово полюбилось и почал король Додон говорить: «О слуга Личарда, словеса твоя паче меда устам моим, а буде словеса твои сбудутся, я тебя пожалую».

И король Додон радостен был и повелел в рог трубить. И собрал войска тридцать семь тысяч и поехал под град Антон и, пришед, стал в королевском лугу и велел шатры расставить. И узрила из задних хором своих прекрасная королевна Милитриса и надела на себя драгоценные платья, пошла в королевские палаты и почала говорить: «Государь мой добрый король Гвидон, понесла я второе чрево, не вем сын, не вем дщерь. И захотелось мне зверина мяса, и накорми меня дикого вепря[68] свежим мясом, от своей руки убиенного». И король Гвидон радостен был, что не слыхал таковых речей и в три года от своей прекрасной королевны Милитрисы. И король повелел оседлать осла и сел на осла и взял в руки копие и поехал в чистое поле за диким вепрем.

И прекрасная королевна Милитриса подняла мосты и градные врата отворила и встретила короля Додона с великою радостию во вратах градных. И взяла его за белые руки и любезно во уста целовала и повела его в королевские палаты. И почали пити и ясти и веселитися. И в те поры храбрый витязь Бова-королевич, еще детище младо и несмысленно, ушел на конюшню и ухоронился под ясли. И был у Бовы дядька Симбалда и пошел на конюшню и нашел Бову под яслями и сам прослезился и почал говорить: «Государь мой храбрый витязь Бова-королевич! Мати твоя злодей, прекрасная королевна Милитриса. С королем Додоном извела она, злодей, государя моего, а батюшку твоего, доброго и славного короля Гвидона. А ты еще детище младо, не можешь отмстити смерти отца своего. Побежим мы, государь, во град Сумин, которым градом пожаловал меня государь мой, а батюшка твой славный король Гвидон; а тот град вельми крепок». И рече Бова дядьке Симбалде: «Государь мой дядька Симбалда! Я еще детище младо и несмысленно и не могу я на добром коне сидеть и во всю конскую пору скакать». И дядька Симбалда оседлал себе доброго коня, а под Бову иноходца[69], и призвал к себе тридцать юношей и побежал во град Сумин.

И были во граде изменники, и сказали королю Додону и прекрасной королевне Милитрисе, что дядька Симбалда побежал во град Сумин и увез с собою Бову-королевича. И король Додон повелел в рог трубить и собрал войска сорок тысяч и погнался за дядькою Симбалдою и за Бовою-королевичем. И послал загонщиков за дядькою Симбалдою и за Бовою. И загонщики догнали дядьку Симбалду и Бову-королевича. И оглянулся дядька и увидел загонщиков, и почал во всю конскую пору скакать и убежал во град Сумин и затворился накрепко. А Бова-королевич не мог ускакать, и свалился Бова с коня на землю. И загонщики Бову взяли и привезли к королю Додону. И король Додон послал Бову к матери его, к прекрасной королевне Милитрисе.

И пошел король Додон под град Сумин, стал в лугу и расставил королевские шатры. И спал тут и видел сон вельми страшен, кабы ездит Бова-королевич на добром коне, в руке держит копие и прободает королю Додону утробу и сердце. И король Додон восстал от сна своего и призвал к себе брата своего именем Обросима и почал сон свой сказывать и посылал брата своего Обросима во град Антон к прекрасной королевне Милитрисе лепо поздравити и сон сказати и просить, чтобы Бову-королевича за тот сон предать злой смерти.

И Обросим поехал во град Антон к прекрасной королевне Милитрисе лепо поздравити и сон сказати и просить Бову-королевича, чтобы его за тот сон предать смерти. И прекрасная королевна Милитриса почала говорить: «Могу я и сама Бову смерти предати. Посажу его в темницу и не дам ему ни пити, ни ясти, та же ему смерть будет».

И король Додон стоял под градом Суминым шесть месяцев и не мог взять града Сумина и пошел во град во Антон. И дядька Симбалда повелел в рог трубить и собрал войска пятнадцать тысяч и пошел под град Антон и начал в городовую стену бити безотступно и кричать и прошать из города государя своего Бову-королевича: «А не сдадите мне государя моего Бову-королевича, я жив не могу от града отойти». И прекрасная королевна Милитриса почала говорить королю Додону: «Государь мой король Додон, что злодей наш не даст нам упокою ни в день, ни в ночь». И король Додон повелел в рог трубити и собрал войска тридцать тысяч и погнался за дядькою Симбалдою. И дядька Симбалда не может стоять против короля Додона и убежал во град Сумин и затворился накрепко. И прекрасная королевна Милитриса велела Бову посадить в темницу и доскою железною задернуть и песком засыпать и не давать Бове пити и ясти пять дней и пять ночей. И Бове по младости ясти добре[70] хочется. И прекрасная королевна Милитриса надела на себя драгоценное платье и пошла по королевскому двоpy. И Бова увидел из темницы и закричал Бова зычно гласом: «Государыня моя матушка, прекрасная королевна Милитриса! Что ты, государыня моя, воскручинилася на меня! Не пришлешь ко мне ни пити, ни ясти! Уже ко мне приближается голодная смерть!» И прекрасная королевна Милитриса почала говорить: «Чадо мое милое, Бова-королевич! Воистину я тебя забыла с кручины. Тужу по отце твоем, а по государе своем по добром короле Гвидоне. Ужо я тебе пришлю много пити и ясти, и ты напитай свою душу». И прекрасная королевна Милитриса вошла в королевские палаты, почала месить два хлебца своими руками на змеином сале во пшеничном тесте. Испекла два хлебца и послала с девкою к Бове в темницу. И девка пришла к темнице и велела песку отгрести и доски открыть. И вошла девка к Бове в темницу да за той же девкой пришли два выжлеца[71] и сели у темницы под окошком. И девка дала Бове два хлебца, и Бова хочет хлебцы ясти. И девка прослезилася и почала говорить: «Государь храбрый витязь Бова-королевич! Не моги ты, государь, те хлебцы скоро съести, а скорее того умрешь. Мати твоя, а государыня моя прекрасная королевна Милитриса, месила она те хлебцы своими руками во пшеничном тесте на змеином сале». И Бова взял хлебец да бросил выжлецу, а другой другому, и сколь скоро выжлецы хлебцы съели, и скорее того их разорвало по макову зерну. И Бова прослезился: «Милостивый Спас и Пречистая Богородица! За что меня государыня мати моя хотела злой смерти предать?» И девка дала Бове своего хлебца ясти, и Бова наелся и напился.

И девка, пошедши из темницы, не затворила и доски железной не задернула. И Бова вышел из темницы и побежал из града через городовую стену. И соскочил Бова с городовой стены и отшиб Бова себе ноги и лежал за градом три дня и три ночи. И встал Бова и пошел куда очи несут. И пришел Бова на край моря и увидел Бова корабль на море. И закричал Бова громко гласом. И от Бовина гласу на море волны восстали и корабль потрясся. И гости-корабельщики дивилися, что детище младо кричит громким гласом. И гости-корабельщики послали ярышков[72] в подъездке[73] и велели спросить: «Христианского ли ты роду или татарского? И буде христианского, вы его возьмите на корабль». И ярыжные приехали к берегу и почали спрашивать: «Христианского ли ты роду или татарского? Имя твое как?» И рече Бова: «Я роду не татарского, я роду христианского, пономарев сын, а матушка моя была убогая жена, на добрых жен платья мыла, тем свою голову кормила». И ярыжные взяли Бову в подъездок и повезли на корабль. И гости-корабельщики почали спрашивать: «Имя твое как?» И отвечал Бова: «Имя мне Бова». «Христианского ли ты роду или татарского?» И отвечал Бова: «Я рода христианского – пономарев сын, а мать моя была убогая жена, на добрых жен платья мыла, тем свою голову кормила».

И почал Бова по кораблю похаживать. И гости-корабельщики промеж собою дивятся, не могут на Бовину красоту насмотретися, что не видали такого отрока: вельми лепообразен[74]. И лег Бова спать, и гости-корабельщики промеж собою хотят смертныя чаши пити о Бове. И Бова встал от сна своего и почал говорить: «Гости-корабельщики, не бранитеся и не деритеся обо мне. Я вам служу по росчету: который меня увидел раньше на берегу, я тому служу до обеда, а который увидел после, я тому служу после обеда до вечера». И гостям то слово полюбилось, вынимали якори, подымали парусы и бежали по морю год и три месяца и прибежали под Арменское царство, а во Арменском царстве король Зензевей Айдарович. И метали гости-корабельщики сход на берег, и Бова почал по кораблю ходить.

И король Зензевей Айдарович послал юношей и подьячих[75] и велел спросить, коего царства корабль прибежал, и коего града гости, и с какими товарами. И юноши и подьячие, пришедши на корабль, увидели Бову на корабле, и не могли на Бовину красоту насмотреться и забыли во уме своем спросить, коего царства корабль прибежал, и которого града гости, и с какими товарами. И король Зензевей Айдарович спрашивает юношей и подьячих, коего царства корабль, и коего града гости, и с какими товарами. Они ж ему ничего не сказали, только сказали, что видели на корабле юношу. И король Зензевей скоро повелел осла подвести и поехал к кораблю и увидел: на корабле ходит отрок вельми лепообразен. И забыл во уме своем спросить, коего царства корабль и с какими товарами. И король Зензевей Айдарович почал у гостей торговать отрока: «Гости-корабельщики, продай-те мне отрока, возьмите у меня триста литр[76] злата». И гости-корабельщики говорили: «Государь король Зензевей Айдарович! Нельзя нам того отрока продать, у нас тот рабич[77] общий, а взят на краю моря на берегу». И король Зензевей Айдарович говорил гостям: «А коли у вас тот рабич общий, вы его продайте, а возьмите у меня триста литр злата да торгуйте в моем царстве безданно и беспошлинно. А не продадите мне общего рабича, вам из моего царства живыми не выехать и впредь мимо моего царства кораблям не хаживать». И гости-корабельщики Бову продали, а взяли за него триста литр злата.

И король Зензевей Айдарович посадил Бову на осла и поехал во Арменское царство и почал у Бовы спрашивать: «Бова, какого ты роду, царского или королевского?» И Бова рече: «Государь мой король Зензевей Айдарович! Я роду не царского и не королевского, а роду христианского, пономарев сын. А мати моя, убогая жена, на добрых жен платья мыла, тем свою голову кормила». И король Зензевей Айдарович почал говорить: «А коли ты, Бова, такого худого роду, и ты у меня служи на конюшне и будь над конюхами большой». И Бова, государю своему ударя челом, пошел на конюшню; а от роду Бове семь лет. И Бова почал на конюшне служить.

И у того короля Зензевея Айдаровича была дочь, прекрасная королевна Дружневна. И узрила из своих хором Бову на конюшне вельми лепообразна, а от Бовиной красоты всю конюшню осветило. И прекрасная королевна Дружневна надела на себя драгоценное платье и пошла в королевские палаты ко отцу своему и, пришедши, почала говорить: «Государь мой батюшка, король Зензевей Айдарович! Много, государь, у меня нянек и мамок и красных девиц, а нет у меня ни единого слуги. Завтра, государь, у меня пир на нянек и на мамок, а некому у меня постряпать, яств роздать и у поставца[78] постоять. Пожалуй, государь батюшка, тем меня холопом, которого купил у гостей, а дал триста литр злата». И у короля Зензевея Айдаровича дочь была в любови. «Дочь моя, прекрасная королевна Дружневна! Буди на твоей воли». И велел позвать Бову. И Бова пришел в королевскую палату, государю своему челом ударил. И король Зензевей Айдарович почал говорить: «Бова! Завтра у Дружневны постряпай и яствы роздай и у поставца постой. А еще, Бова, послушай моего наказу и по все дни буди у Дружневны». И Бова, челом ударя, пошел на конюшню. И Дружневна, челом ударя отцу своему, пошла в задние хоромы.

И как ночь проходит, а день настает, Дружневна яствою спешит. А как яства поспевает, прекрасная королевна Дружневна послала девку на конюшню. И девка, пришедши на конюшню: «Поди, Бова, королевна тебя зовет». И Бова оделся и пришел в задние хоромы, и прекрасная королевна Дружневна перед Бовой не усидела и встала. И Бова почал говорить: «Государыня, прекрасная королевна! Не гораздо делаешь, передо мной, холопом, встаешь». И королевна на Бову досады никакие не держит. И как пошел пир и пировая яства, поспела лебедь, и Бова лебедь принес. И прекрасная королевна лебедь рушила и уронила нож под стол и сама говорит: «Бова, подай мне нож». И Бова кинулся под стол. И прекрасная королевна, подклоня главу под стол, не хватала за нож, хватала Бовину главу и целовала его во уста, и во очи, и во уши. И Бова вырвался и опять стал у поставца и почал государыню свою бесчестить. «Государыня прекрасная королевна Дружневна! Не пригоже тебе меня, холопа своего, целовать во уста, и во уши, и во очи!» И как пированье отошло, Бова почал говорить: «Прекрасная королевна Дружневна! Отпусти меня на конюшню к товарищам». И Бова пошел на конюшню, и прекрасная королевна на Бовин след не могла насмотреться. И Бова, пришедши на конюшню, лег спать и спал пять дней и пять ночей. Конюхи разбудить не могли и поехали по траву и Бовин урок[79] накосили и в розвези[80] связали. И Бова встал, да по траву поехал и встретил конюхов, урок свой взял да выбрал разных цветов и сплел травяной венец и положил себе на главу. И приехал на конюшню. И прекрасная королевна усмотрела у Бовы на главе травяной венец в разных цветах и послала девку на конюшню. И девка, пришедши: «Поди, Бова, Дружневна тебя зовет».

И Бова пришел в задние хоромы. И прекрасная королевна не усидела и встала перед Бовой и почала говорить: «Бова, сыми с своей главы венец своими руками да положи венец на мою главу». И Бова почал говорить: «Государыня прекрасная королевна Дружневна! Не пригоже холопу с своей главы своими руками да класть на твою главу». И Дружневна почала говорить: «А буде ты, Бова, не сымешь венца с своей главы своими руками да не положишь на мою главу, я тебя оболгу батюшке небылыми словесы. И батюшка тебя велит скоро злою смертию казнить». И Бова схватил венец да ударил о кирпичную середу[81]. И королевна венец подняла и к сердцу прижала и учала любовать паче златого и жемчужного. И пошел Бова из палаты, ударил дверьми, и выпал кирпич из стены и прошибло Бове голову. И прекрасная королевна лечила своими угодьями. И Бова пришел на конюшню и лег спать и спал девять дней и девять ночей.

И приехал из Задонского царства король Маркобрун, а с ним войска сорок тысяч. И ставился в углу, шатры расставлял и писал грамоту королю Зензевею Айдаровичу: «Дай свою дочь за меня с любви, а нe дашь с любви – я твое царство огнем пожгу и головнею покачу, а дочь твою с нелюбви возьму». И король Зензевей Айдарович от такового короля отстояться не мог и встречал его в городовых воротах и брал его за белые руки и целовал в сахарные уста и называл его любимым зятем. И пошли в королевские палаты и почали пити и ясти на радостях.

И Маркобруновы дворяне почали за городом тешиться на добрых конях. И Бова встал и услышал конское ржание и пошел в задние хоромы и почал говорить: «Государыня прекрасная королевна Дружневна! Что за нашим царством за шум и конское ржание?» И прекрасная королевна почала говорить: «Бова, долго спишь, ничего не ведаешь! Приехал из Задонского царства король Маркобрун, а с ним войска сорок тысяч, и наше царство осадил. А батюшка мой не мог отстояться от такого короля и встречал его в городовых воротах и называл его любимым зятем, а мне муж он». И Бова почал говорить: «Государыня прекрасная королевна Дружневна! Не на чем мне выехать с Маркобруновыми дворянами потешиться. Добудь ты мне доброго коня и меч-кладенец, и палицу железную, и доспех крепкий, и щит». И прекрасная королевна почала говорить: «Еще ты детище младо, только от роду семь лет, и добрым конем владеть не умеешь и во всю конскую пору скакать и палицею железною махать».

И Бова пошел на конюшню да оседлал иноходца – за город к Маркобруновым дворянам тешиться. И не случилось у него ни меча-кладенца, ни копия, лишь взял метлу да выехал за город. И Маркобруновы дворяне рассмеялися и рассмотрели Бову и сами почали говорить: «Что один выехал тешиться, что ему за честь?» И почали на Бову напускаться человек по пяти и по шести. И Бова почал скакать, а метлою махать, и прибил Бова пятнадцать тысяч. И прекрасная королевна увидела, что Бова один скачет, и ей стало жаль: убьют его. И надела на себя драгоценное платье и пошла ко отцу своему и почала говорить: «Государь мой батюшка король Зензевей Айдарович! Вели Бову унять, что ему за честь с Маркобруновыми дворянами тешиться?» И король Зензевей послал по Бову юношей, и юноши, пришедши, говорили: «Бова! Государь король на тебя кручинится. Что тебе за честь с Маркобруновыми дворянами тешиться?» И Бова приехал на конюшню да лег спать и спал девять дней и девять ночей.

И в то время под Арменское царство приехал из Рахленского царства царь Салтан Салтанович и сын его Лукопер, славный богатырь. Глава у него аки пивной котел, а промеж очами добра мужа пядь, а промеж ушами каленая стрела ляжет, а промеж плечами мерная сажень. И нет такого сильного и славного богатыря во всей подселенной. И Арменское царство осадил и писал грамоту королю Зензевею Айдаровичу «От славного богатыря Лукопера, чтоб король Зензевей Айдарович дал бы за меня дочь свою прекрасную королевну Дружневну с любви. А буде не даст, я его царство огнем пожгу и головнею покачу, а дочь его с нелюбви возьму».

И король Зензевей Айдарович почал говорить королю Маркобруну: «Любимый зять мой король Маркобрун, у тебя войска сорок тысяч, а у меня соберется сорок тысяч же. И сами два короля, а войска у нас по сорок тысяч, да выйдем против сильного богатыря Лукопера». И король Зензевей Айдарович повелел в рог трубить и собрал войска сорок тысяч, а Маркобрунова войска сорок тысяч же. И два короля с двумя войсками выехали против сильного богатыря Лукопера. И Лукопер направил копие на двух королей глухим концом и двух королей сшиб, что снопы, и два войска побил. А двух королей, короля Зензевея Айдаровича да короля Маркобруна, связал да на морское пристанище отослал ко отцу своему царю Салтану Салтановичу.

И Бова встал от сна своего, а за городом шум велик и конское ржание. И пошел Бова в задние хоромы к прекрасной королевне Дружневне. И вошел в палату и почал Бова спрашивать: «Государыня королевна Дружневна! Что за городом шум велик и конское ржание?» И прекрасная королевна Дружневна почала говорить: «Государь Бова! Долго спишь, ничего не ведаешь, что приехал из Рахленского царства царь Салтан Салтанович и сын его Лукопер, славный богатырь, нет такого во всей подселенной. Глава у него аки пивной котел, а промеж очами добра мужа пядь, а промеж ушами каленая стрела ляжет, а промеж плечами мерная сажень и нет ему противника во всей подсолнечной. И наше царство осадил и писал государю моему батюшке, Зензевею Айдаровичу, с великим угрожением, а на мне сватался. И батюшка мой собрал войска сорок тысяч, а Маркобрунова войска сорок тысяч же. И два короля с двумя войсками выехали против сильного богатыря Лукопера. И Лукопер направил на двух королей копие глухим концом и сшиб двух королей с коней, что снопы, и два войска побил и двух королей связал и на морское пристанище отослал ко отцу своему царю Салтану Салтановичу». И рече Бова: «Государыня прекрасная королевна Дружневна! Не на чем мне выехать против сильного богатыря Лукопера. Нет у меня ни доброго коня богатырского, ни доспеха крепкого, ни меча-кладенца, ни копия острого, ни сбруи богатырской». И рече прекрасная королевна Дружневна: «Государь Бова! Ты еще детище младо и не можешь на добром коне сидеть и во всю конскую пору скакать. И уже мне отцу своему не пособить! А ты, государь Бова, возьми меня себе заместо жены, а будь нашему царству сдержатель и ото всех стран оберегатель». И рече Бова: «Если государь купит холопа доброго, то холоп хочет выслужиться. Да не на чем мне выехать против сильного богатыря Лукопера: нет у меня ни доброго коня богатырского, ни сбруи ратной».

И рече прекрасная королевна Дружневна: «Есть у государя моего батюшки добрый конь богатырский: стоит на двенадцати цепях, по колени в землю вкопан, и за двенадцатью дверьми. И есть у батюшки моего в казне тридцать доспехов старых богатырей и меч-кладенец». И Бова был радостен и пошел на конюшню, и добрый конь богатырский с двенадцати цепей сбился и уже пробивает последние двери. И Дружневна побежала за Бовою на конюшню и почала говорить: «Есть ли во Арменском царстве юноши храбрые витязи? Подите за мною на конюшню!» И добрый конь богатырский охапил Бову передними ногами и почал во уста целовать, аки человек, и Бова почал доброго коня богатырского по шерсти гладить и скоро утешил доброго коня богатырского. И Дружневна послала в казну по доспех богатырский и по меч-кладенец: двенадцать человек на носилках несли. И Бова был радостен и хочет садиться на доброго коня богатырского и ехать на дело ратное и смертное. И прекрасная королевна Дружневна почала говорить: «Государь мой Бова! идешь ты на дело ратное и смертное, либо будешь жив, либо нет, а Богу ты не помолился и со мною не простился». И Бове то слово полюбилось, и пошел к Дружневне в палату и помолился Богу и взял себе Спаса на помощь и Пречистую Богородицу и с Дружневною простился и пошел на дело ратное и смертное.

И Дружневна Бову провожала. И отпущает на дело ратное и смертное и подпоясывала Бове меч-кладенец своими руками. И Бова садился на доброго коня богатырского, в стремя ногою не вступаючи. И прекрасная королевна Дружневна ухватила Бовину ногу и ставила в стремя своими руками и принимала Бову за буйную главу и целовала его во уста, и во очи, и во уши. И рече прекрасная королевна Дружневна: «Государь мой Бова! Едешь ты на дело ратное и смертное, либо будешь жив, либо нет. И я тому веры не имею, что ты пономарева роду. Поведай мне истинную правду свою, царского ли ты роду или королевского?» И рече Бова прекрасной королевне: «Еду я на дело ратное и смертное, либо буду жив, либо нет. Скажу я тебе истинную правду. Не пономарева я роду, а роду королевского, славного короля сын Гвидона, а матушка моя, прекрасная королевна Милитриса, доброго и славного короля Кирбита Верзауловича дочь». И Бова вдосталь Дружневне песку к сердцу присыпал[82].

И был у того короля Зензевея Айдаровича дворецкий. И почал говорить, а государыню свою бесчестить: «Государыня прекрасная королевна Дружневна! Не прилично тебе холопу своему своими руками меч-кладенец опоясывать, и не прилично тебе холопьи ноги в стремя ставить своими руками, и не прилично тебе целовать холопа своего во уста, и во очи, и во уши и провожать и отпущать на дело ратное и смертное». И Бова ударил дворецкого копием, глухим концом, и дворецкий пал на землю замертво и лежал три часа, едва встал.

И Бова поехал на дело ратное и смертное. И скочил Бова прямо через городовую стену, и увидел славный богатырь Лукопер, что выскочил из Арменского царства храбрый витязь через городовую стену, и стали на поле съезжаться два сильные богатыря. И Лукопер на Бову направил копие вострым концом, и Бова на Лукопера вострым же концом. И ударились два сильные богатыря промеж собою вострыми копьями, что сильный гром грянул пред тучею. И Лукопер на Бове не мог доспеха пробить, а Бова на Лукопере доспех пробил на обе стороны, и Лукопер свалился с коня мертв. И Бова почал Лукоперово войско бить, и бился Бова пять дней и пять ночей, не столько бил копием – конем топтал и побил войска сто тысяч и немного людей ушло на морское пристанище ко царю Салтану Салтановичу. И почали говорить: «Государь царь Салтан Салтанович! Выехал из Арменского царства храбрый витязь, и сына твоего Лукопера убил, и сто тысяч войска побил, скоро будет на морском пристанище». И царь Салтан Салтанович не поспел царских шатров посымать и скочил на корабль с немногими людьми и побежал во Рахленское царство.

И Бова приехал на морское пристанище и скочил в шатер, а два короля связаны под лавкою лежат, король Зензевей Айдарович да король Маркобрун. И Бова двух королей развязал и на коней посадил. И ехали во Арменское царство три дня и три ночи по трупам человеческим, едва добрый конь скачет в крови по колени.

И рече Бова государю своему Зензевею Айдаровичу да королю Маркобруну: «Если государь доброго холопа купит, то холоп государю своему выслужится». И король Маркобрун почал говорить королю Зензевею Айдаровичу: «Слыхал я у старых людей: если государь доброго холопа купит, а холоп государю своему выслужится, того холопа наделяют да отпущают». И король Зензевей Айдарович почал говорить: «Я слыхал у старых же людей, что такого холопа годно наделять да к себе призывать». И приехали два короля во Арменское царство и пошли в королевские палаты и почали пити и ясти и веселитися. И Бова пошел на конюшню и лег спать и спал девять дней и девять ночей.

И в те поры два короля, король Зензевей Айдарович да король Маркобрун, выехали с ястребами на заводи тешиться. И в те поры дворецкий призвал к себе тридцать юношей, храбрых витязей, и почал говорить: «Подите, юноши, и убейте Бову на конюшне сонного, а я вам дам много злата и сребра». А всякому корысти хочется. И кинулись тридцать юношей к Бове на конюшню, а Бова крепко спит. И среди тех тридцати юношей был один разумный. И почал говорить: «А только мы не можем Бову сонного убить. А Бова пробудится, что нам будет? Бова – храбрый витязь, убил Бова сильного и славного богатыря Лукопера и сто тысяч войска побил. Пойдем мы к дворецкому! А дворецкий таков же, что и наш государь Зензевей Айдарович, и напишет дворецкий грамоту королевским именем и пошлет Бову во Рахленское царство, а Бова со сна его не узнает». И дворецкому то слово полюбилось. И пошел дворецкий в королевскую палату и грамоту написал от короля Зензевея царю Салтану Салтановичу: «Чтоб ты, царь Салтан Салтанович, на меня не кручинился, не я убил Лукопера, сына твоего, и сто тысяч войска побил. Имя ему Бова, а я его послал к тебе головою на смерть». И дворецкий грамоту написал и запечатал, а сам лег на королевскую кровать и одевался королевским одеялом и послал по Бову на конюшню. И Бова пришел в королевскую палату и не узнал Бова дворецкого. И почал тот говорить королевским именем: «Бова, служи ты мне верою и правдою. Поди ты во Рахленское царство, отнеси от меня челобитье царю Салтану Салтановичу». И Бова грамоту принял и челом ударил и пошел на конюшню. И не оседлал коня богатырского, оседлал Бова иноходца и поехал во Рахленское царство.

И едет Бова девять дней и девять ночей и не может Бова наехать ни реки, ни ручья, а пити Бове добре хочется. И увидел Бова: от дороги с версту стоит дуб, а под дубом стоит черноризец[83]. И поехал Бова и рече черноризцу: «Имя твое как?» – «Имя мне пилигрим[84]». И рече Бова: «Дай мне, что ты сам пьешь». И рече пилигрим: «Государь мой, храбрый витязь Бова-королевич! Я пью, а тебе, государь, дам тож». И старец почерпнул чашу, и всыпал усыпляющего зелья, и дал Бове. И Бова выпил, и упал Бова с коня на землю, и спал девять дней и девять ночей. А старец пилигрим унес у Бовы меч-кладенец и увел доброго коня. И Бова встал от сна, а нет у него ни доброго коня-иноходца, ни меча-кладенца. И Бова прослезился: «Милостивый Спас и Пречистая Богородица! Уж меня изобидел старец: взял у меня доброго коня-иноходца и меч-кладенец, а государь меня послал на смерть». И пошел Бова, куды очи несут. И Бове Господь путь правит. И пришел Бова во Рахленское царство, и вошел в царские палаты, и грамоту положил на стол. И царь Салтан Салтанович грамоту принял, и распечатал, и прочитал. И закричал царь Салтан Салтанович: «О злодей Бова, ты у меня убил сына Лукопера и сто тысяч войска побил, а ныне ты сам ко мне на смерть пришел, могу тебя повесить!» И закричал царь Салтан Салтанович: «Есть ли у меня юноши, храбрые витязи? Возьмите Бову и поведите на повешенье». И скоро рели[85] поставили, котлы приготовили и встали шестьдесят юношей, и взяли Бову тридцать юношей под правую руку, а другие тридцать юношей под левую руку и повели Бову на повешенье. И вывели Бову в поле и увидел Бова рели и прослезился Бова: «Милостивый Спас и Пречистая Богородица! Что моя вина, что моя неправда, за что я погибаю?» И взложил Бог Бове на разум, что Бова сильный богатырь. И тряхнул Бова правою рукою и тридцать юношей сшиб, и тряхнул Бова левою рукою и другие тридцать юношей убил. И побежал Бова из Рахленского царства.

И увидел царь Салтан Салтанович и повелел в рог трубить и собрал двора своего пять тысяч и погнался за Бовою. И догнали и поймали и привезли ко царю Салтану Салтановичу. И царь Салтан Салтанович почал говорить, аки в трубу трубить: «Уж ты, злодей Бова, хочешь от смерти уйти. Могу тебя повесить!»

И была у того царя Салтана дочь прекрасная королевна Минчигрия. И надела на себя драгоценное платье и пошла ко отцу своему в палату и почала говорить: «Государь мой батюшка, царь Салтан Салтанович! Уж тебе сына своего, а брата моего не поднять и сто тысяч войска не поднять же, а такого сильного богатыря изведешь. А ты, государь батюшка, дай его мне на руки, и я его обращу в свою веру латынскую и в нашего бога Ахмета, а меня он возьмет заместо жены и будет нашему царству сдержатель и ото всех стран оберегатель». И у царя Салтана дочь прекрасная царевна Минчигрия была в любви. И царь Салтан говорит: «Чадо мое милое, прекрасная царевна Минчигрия, будь по твоей воле».

И царевна Минчигрия челом ударила отцу своему и взяла Бову себе на руки, и пошла во свои хоромы, и дала Бове много пити и ясти различных яств, и почала говорить: «Бова, забудь свою веру православную христианскую и веруй нашу латынскую веру в нашего бога Ахмета и возьми меня заместо жены и будь нашему царству сдержатель и ото всех стран оберегатель. А не станешь нашу латынскую веру веровать и не возьмешь меня себе заместо жены, батюшка мой может тебя повесить или на кол посадит». И рече Бова: «Хоть мне повешену быть или на кол посажену быть, а не верую я вашу латынскую веру и не могу я забыть своей истинной». И царевна Минчигрия велела Бову посадить в темницу накрепко и доскою железною задернуть и песком засыпать и не дала Бове пити, ни ясти пять дней и пять ночей. И Бове пити и ясти добре хочется.

И прекрасная царевна Минчигрия надела на себя драгоценное платье и пошла к Бове в темницу и велела песку отгрести и доску железную открыть. И вошла к Бове в темницу и не могла на Бовину красоту насмотретися три часа. «Бова! Лучше ли тебе умереть голодною смертью, или повешену быть, или на кол посажену быть? Веруй нашу латынскую веру и возьми меня себе заместо жены». – «Уже мне и так голодная смерть приближается. А хошь мне повешену быть или на кол посажену быть, а не верую я вашу латынскую веру и не могу забыть православную христианскую веру».

И царевна Минчигрия не дала Бове ни пити, ни ясти и пошла ко отцу своему в палату и почала говорить: «Государь мой батюшка, царь Салтан Салтанович! Не могла я Бовы прельстить. Хошь его повесь, хошь на кол посади». И царь Салтан Салтанович почал говорить: «Есть ли у меня тридцать юношей? Подите в темницу и возьмите Бову и приведите его ко мне, я могу Бову повесить». И стали тридцать юношей и пошли к Бове в темницу и не могли песку отгрести и доски железные открыти и почали кровлю ломать. И закручинился Бова: «Нет у меня меча-кладенца, нечем мне противиться против тридцати юношей». И увидел Бова в углу в темнице меч-кладенец, и взял Бова меч-кладенец, был Бова радостен. И юноши почали к Бове в темницу спущаться человека по два, и по три, и по пяти, и по шести. И Бова их сечет да лестницей кладет. И тридцать юношей всех присек да и лестницей склал. И царь Салтан на тех юношей разозлился: «Пошли да с Бовою беседуют». И послал других тридцать юношей и велел тотчас Бову привесть. И пришли тридцать юношей и стали к Бове в темницу спущаться. А Бова сечет да лестницей кладет. И вышел Бова из темницы да и побежал из Рахленского царства. И царь Салтан Салтанович повелел в рог трубить и собрал войска тридцать тысяч да погнался за Бовою.

И Бова прибежал на морское пристанище, и увидел Бова корабль и скочил на корабль, от берегу отвалил. В то же время наехал царь Салтан к пристанищу морскому и закричал царь Салтан зычно гласом: «Гости-корабельщики, отдайте с корабля моего изменника, который у меня из темницы ушел, а имя ему Бова. И буде вы не отдадите моего изменника, впредь мимо моего царства кораблям не хаживать и в моем царстве не торговать». И мужики-корабельщики хотят Бову с корабля отдать. И Бова вынул из подпазушья[86] меч-кладенец и мужиков присек да и в море пометал. И ярыжные на корабле ухоронились и почали говорить: «Государь храбрый витязь, не моги ты нас погубить, а мы тебе, государь, побежим куды тебе надобе.

И ярыжные подымали парусы и бежали по морю год и три месяца и подбежали под Задонское царство и увидели три терема златоверхих, а отнесло их погодою от пути верст за сто. И Бова велел парусы опустить и якори в воду пометать. И почал Бова по кораблю ходить и на все стороны смотрит. И увидел на берегу моря рыболова. И закричал Бова зычно гласом: «Пожалуй, рыболов, не ослушайся, подъедь на корабль!» И рыболов не ослушался, приехал, и Бова почал рыболова расспрашивать: «Пожалуй, рыболов, скажи мне: это царство ли, или орда, царь ли живет или король?» И рече рыболов: «Государь гость-корабельщик! Стоит то наше царство Задонское, а живет государь наш король Маркобрун». И Бове пошло на разум, и рече Бова: «Не тот ли король Маркобрун, что сватался во Арменском царстве у короля Зензевея Айдаровича на прекрасной королевне Дружневне?» И рече рыболов: «Государь гость-корабельщик, тот. А ныне королевна Дружневна у нашего государя короля Маркобруна умолила на год, а все проведывает про храброго витязя про Бову-королевича. У нашего государя Маркобруна радость будет, свадьба, женится на прекрасной королевне Дружневне». И рыболов Бове песку к сердцу присыпал. И Бова рече рыболову: «Пожалуй, рыболов, продай рыбы ярыжным». И рыболов кинул пять осетров на корабль. «Вот, государь, тебе рыбы и без продажи». И Бова взял злата и сребра и покрывал камками[87] и бархатами, да и бросил рыболову в подъездок. И рыболов почал говорить Бове: «Государь гость-корабельщик, дал ты мне много живота, ни пропить, ни проесть ни детям моим, ни внучатам». И Бова рече: «Пожалуй, рыболов, свези меня на берег». И рыболов не ослушался, взял Бову в подъездок и привез на берег. И Бова почал ярыжным наказывать: «Ярыжные, вот вам весь корабль и с животом. Делите поровну, а не бранитеся и не деритеся». И пошел Бова к Задонскому царству, и шел Бова пять дней и пять ночей и нашел старца пилигрима, который его ограбил и взял у него меч-кладенец и доброго коня-иноходца. И Бова почал пилигрима бить. И пилигрим почал молить: «Не убей меня, храбрый витязь Бова-королевич! Я тебе отдам доброго коня-иноходца и меч-кладенец и дам тебе три зелья: усыпляющее да зелье белое, а третье черное». И взял Бова три зелья да меч-кладенец да и пошел. Идет Бова шесть дней к Задонскому царству. И увидел Бова старца – на улице щепы гребет. И рече Бова старцу: «Дай мне с себя черное платье, а возьми мое цветное». И старец почал говорить: «Государь храбрый витязь, не годится мое тебе платье, а твое цветное мне: милостыни не дадут». И Бова старца ударил о землю и снял со старца черное платье, а свое цветное платье покинул. И надел на себя Бова черное платье и пошел на королевский двор и пришел на поварню, а повары яствы варят. И пришел Бова и почал есть просить: «Государи королевские повары, напойте-накормите прохожего старца ради Спаса и Пречистой Богородицы и ради храброго витязя Бовы-королевича». И повары закричали: «О злодей старец, что ты ради Бовы милостыню просишь? У нашего государя про Бову заповедано: кто про Бову помянет, того казнить смертью без королевского ведома». И кинулся повар, выхватил из-под котла головню и ударил старца, и старец на месте не тряхнулся и ухватил ту же головню, и ударил старец повара и зашиб до смерти. И побежали повары к дворецкому: «Дворецкий, поди на поварню. Пришел старец на поварню да лучшего повара зашиб до смерти». И дворецкий пришел на поварню и почал спрашивать у поваров, за что стала свара у старца с поваром. И повары почали говорить: «Пришел старец на поварню, почал есть просить ради Спаса и Пречистой Богородицы и для храброго витязя Бовы-королевича». И дворецкий почал говорить: «Что ты старец про Бову поминаешь? У нашего государя заповедь крепкая: кто про Бову помянет, он велит без своего ведома убить». И рече Бова: «Государь дворецкий, не вели меня, старца, убить, я старец прохожий и заповеди вашей не слыхал». И дворецкий рече: «Поди, старец, на задний двор, там королевна Дружневна нищих златом оделяет. Завтра у нашего государя радость будет: женится наш государь король Маркобрун на прекрасной королевне Дружневне». И старец пошел на задний двор, а на заднем дворе нищих великое множество. И старец пошел промеж нищих, и нищие старцу пути не дают и почали старца клюками бить. И старец почал на обе стороны нищих толкать, и за старцем много мертвых лежит. И нищие почали старца пускать. И старец дошел до прекрасной королевны Дружневны, и закричал старец зычно гласом: «Государыня прекрасная королевна Дружневна! Дай мне, старцу, милостыню ради Спаса и Пречистой Богородицы и ради храброго витязя Бовы-королевича». У Дружневны миса из рук со златом вывалилась. И добрый конь богатырский услышал всадника своего храброго витязя Бову-королевича и почал на конюшне ржать. И королевна Дружневна почала говорить: «Подите, няньки, раздавайте злато нищим». А сама взяла старца и пошла в задние хоромы и почала спрашивать: «Старец, что ты ради Бовы милостыню просишь? Где ты слыхал про государя моего храброго витязя Бову-королевича?» И рече старец: «Государыня королевна! Я с Бовою в одной темнице сидел во Рахленском царстве, да мы с Бовою одною дорогою шли. Бова пошел налево, а я пошел направо». И рече старец: «Государыня королевна Дружневна! А как Бова ныне придет, что ты над ним учинишь?» И прекрасная королевна Дружневна прослезилась: «Кабы я проведала, что государь Бова в тридесятом царстве на тридесятой земле, я бы и туда к нему пошла!»

И в те поры пришел король Маркобрун к прекрасной королевне Дружневне, а старец сидит, а Дружневна перед старцем стоит. А король Маркобрун почал говорить: «Что ты, Дружневна, перед старцем стоишь, а слезы у тебя по лицу каплют?» И королевна Дружневна почала говорить: «Государь мой король Маркобрун, как мне не плакать? Пришел тот старец из нашего из Арменского царства и сказывает: батюшка и матушка мои умерли, и я по них плачу». И король Маркобрун почал говорить: «Государыня прекрасная королевна Дружневна! Уже тебе отцу своему и матери своей не пособить. А тужишь, лишь жизнь свою укорачиваешь. Хуже всего, что добрый конь богатырский сбился с двенадцати цепей, уже последние двери пробивает. А как последние двери пробьет, в городе много мертвых будет». И рече старец: «Государь король Маркобрун! Я укрощу доброго коня, так что станет трех лет младенец ездить». И король Маркобрун рече старцу то: «Коль ты, старец, укротишь доброго коня, я тебя пожалую, дам тебе много злата». И старец пошел на конюшню, и Дружневна пошла за старцем. И добрый конь богатырский услышал всадника своего и последние двери пробил и стал на задние ноги, и передними ногами охапил, почал во уста целовать аки человек. И увидел то король Маркобрун, пошел в палату и заперся: «Уж коли добрый конь последние двери пробил и старца смял, то много в городе мертвых людей будет».

И прекрасная королевна Дружневна почала говорить: «Что ты, старец, так скоро укротил?» И старец рече: «Государыня прекрасная королевна Дружневна! И сам я тому дивлюся, что добрый конь меня скоро узнал, а ты меня долго не узнаешь. А я истинный сам Бова-королевич». И Дружневна рече старцу: «Что ты, старец, меня смущаешь! Государь был Бова вельми лепообразен, от Бовиной бы красоты всю конюшню осветило». И старец вынул из подпазушья меч-кладенец, и Дружневна меч к сердцу прижала: «Истинно меч государя моего Бовы-королевича! А ты, старец, черн и дурен, а шел ты с Бовою одною дорогою, и ты у него меч украл. А кабы тот меч был у государя моего Бовы-королевича, умел бы он тем мечом владеть. А была у государя моего у Бовы на главе рана, а в рану палец ляжет. Когда он служил во Арменском царстве у государя моего батюшки у короля Зензевея Айдаровича, пошел Бова из палаты и ударил дверьми, и свалился кирпич сверху и расшиб у Бовы голову. И я лечила Бову своими руками, и я знаю Бовину рану». И старец снял с главы клобук[88] и показал рану. И Дружневна рану осмотрела и поцеловала: «Истинная рана государя моего Бовы, а ты, старец, дурен и черн». И рече старец: «Истинный я сам Бова. А ты, Дружневна, вели воды принести, и я умоюсь белым зельем». И Дружневна побежала сама по воду и принесла воды в сребряном рукомойце. И Бова умылся белым зельем, и осветил Бова всю конюшню. И Дружневна пала в ноги Бове и почала говорить: «Государь мой храбрый витязь Бова-королевич! Не покинь меня, побежим с тобою от короля Маркобруна». И рече Бова: «Ты, Дружневна, поди к королю Маркобруну, и дай ему пить, и всыпь в кубок усыпляющего зелья, и пусть он спит девять дней и девять ночей, а мы в те поры убежим». И Бова дал усыпляющего зелья, и Дружневна зелье взяла да и за рукав завернула и пошла в свои хоромы и надела на себя драгоценное платье и почала говорить: «Государь мой король Маркобрун! Завтра у нас с тобою радость будет: тебе, государь, меня за себя взять. А ты, государь, со мною изопьем по кубку меду, чтобы мне не тужить по батюшке и по матушке». И у короля Маркобруна Дружневна была в любви. И скоро велел принести крепкого меду, и Дружневна, отвернувшись, всыпала из рукава усыпляющего зелья и поднесла королю Маркобруну. И у короля Дружневна была в любви, и велел ей наперед пить. И Дружневна начала перед ним уничижаться: «Государь мой король Маркобрун! Не прилично мне, девке страднице[89], прежде тебя пити. Выпей, государь, тот кубок ты, а я по другой пошлю». И король Маркобрун выпил кубок меду и свалился спать. И королевна Дружневна побежала к Бове на конюшню и почала говорить: «Государь мой храбрый витязь Бова-королевич! Уже король Маркобрун крепко спит».

И Бова оседлал под себя доброго коня богатырского, а под Дружневну иноходца. И Дружневна взяла из казны два шатра езжалых. И садился Бова на добра коня, а Дружневна на иноходца, и поехали из Задонского царства. И ехал Бова с Дружневною девять дней и девять ночей, и стал Бова в поле и расставил белые шатры и добрых коней стреножил[90]. И пошел с Дружневною в шатер. И король Маркобрун встал от сна своего, а нет у него ни прекрасной королевны Дружневны, ни доброго коня богатырского. И почал король Маркобрун говорить: «Не старец злодей был, был истинный сам Бова-королевич. Увел у меня, злодей, прекрасную королевну Дружневну и доброго коня богатырского». И повелел в рог трубить и собрал войска тридцать тысяч и послал за Бовою и за Дружневною.

И Бова вышел из шатра прохладиться. И как услышал Бова конскую потопь и людскую молву, пошел в шатер и почал говорить: «Государыня прекрасная королевна Дружневна! Идет погоня от короля Маркобруна». И прекрасная королевна Дружневна почала говорить: «Государь мой ласковый, храбрый витязь Бова-королевич! А если нас поймают, уж нам от короля Маркобруна живым не быть». И Бова рече: «Государыня прекрасная королевна Дружневна! Молися Богу, Бог с нами».

И взял Бова меч-кладенец, и сел на доброго коня и без седла, и поехал против погони, и побил погоню в тридцать тысяч, только оставил три человека, да и отпустил к королю Маркобруну, приказав передать: «Что король Маркобрун за мною посылает, только войско теряет! А знает он, что я сильный богатырь, храбрый витязь Бова-королевич? Убил я сильного богатыря Лукопера и девять тысяч войска побил». И пришли три человека к королю Маркобруну и почали говорить: «Государь король Маркобрун! Бова все войско побил, а нас трех отпустил и не велел за собою гоняться: что он посылает за мною, только войско теряет!»

И король Маркобрун повелел в рог трубить и собрал войска сорок тысяч и посылает за Бовою и за Дружневною. И те юноши почали говорить: «Государь наш король Маркобрун! Что нам за Бовою идти? А Бовы нам не взять, только нам головы свои положить. Есть, государь, у тебя сильный богатырь, а имя ему Полкан, по пояс песьи ноги, а от пояса что и прочий человек, а скачет он по семь верст. Тот может Бову догнать и поймать, а сидит он у тебя в темнице за тридцатью замками и тридцатью мостами». И король Маркобрун велел Полкана из темницы выпустить и послал за Бовою. И Полкан почал скакать по семи верст.

И Бова вышел из шатра, и услышал Бова, что Полкан-богатырь скачет. И Бова взял меч, и сел на доброго коня и без седла, и поехал против сильного богатыря Полкана. И съезжаются два сильных богатыря, и Бова махнул Полкана мечом, и у Бовы меч из рук вырвался и ушел до половины в землю. И Полкан Бову ударил палицею, и Бова свалился с коня на землю замертво. И Полкан вскочил на Бовина коня, и добрый конь Бовин увидел Полкана и закусил муштук[91] и почал носить по лесам, и по заразам[92], и по кустам и ободрал по пояс ноги и мясо до костей. И Бова лежал замертво три часа и встал, как ни в чем не бывало, и пришел к Дружневне в шатер и лег на кровать. И добрый конь носил Полкана и примчал к шатру, и Полкан свалился на землю. И Дружневна из шатра вышла и почала говорить: «Полкан, помирися с Бовою, и вам не будет супротивника на сем свете». И рече Полкан: «Я бы рад с Бовою помириться, лишь бы Бова помирился». И Дружневна, пришедши в шатер, почала говорить: «Государь храбрый витязь Бова-королевич! Помирися ты с Полканом, и вам не будет на сем свету супротивника». И рече Бова: «Я рад с Полканом помириться, а не помирится Полкан, я его убью». И Бова с Полканом помирился. Полкан Бову брал за белые руки, и целовал во уста, и называл его большим братом.

И сел Бова на доброго коня, а Дружневна на иноходца, а Полкан за ними почал скакать. И приехали во град Костел, а во граде нет ни царя, ни короля, только мужик посадский, а имя ему Орел. И Бова-королевич да Полкан стали на подворье, и Бова лег с Дружневною спать. А в те поры пришел король Маркобрун под град Костел, а войска с ним пятьдесят тысяч, и Костел град осадил и почал грамоты к мужику посадскому писать и просить из города Бову с Полканом: «А не отдадите из города моих изменников, я ваш град Костел огнем пожгу и головнею покачу!» И мужик посадский велел мужикам собраться в земскую избу, и мужикам грамоту прочел, и почал говорить мужикам: «Пойдем мы против короля Маркобруна! И я сам пойду, и двух сынов с собою возьму». И мужики собрались да и выехали против короля Маркобруна. И король Маркобрун мужика-посадника и с детьми полонил[93]. А двух сыновей взял заложниками, а велел выдать из города Бову, да Полкана, да прекрасную королевну Дружневну.

И мужик пришел в город и велел забираться мужикам в земскую избу. И скоро мужики собрались в земскую избу. И пришел в избу Полкан да стал за мужиков. И мужик посадник почал говорить: «Выдать ли нам из города приезжих людей или не выдавать?» И выступала Орлова жена и почала говорить: «Приезжих людей из города не выдавать, а уже детям своим нам не пособить». И мужик Орел почал говорить: «У всякой жены волосы долги, да ум короток». И присоветовали мужики, что Бову из города выдать. И пошел Полкан к Бове: «Брат Бова, долго спишь, ничего не ведаешь: хотят нас мужики из города выдать». И рече Бова: «Злодеи-мужики, что они за думу не гораздо удумали! Не гораздо и им будет!» И вскочил Бова скоро с кровати и опахнул[94] на себя шубу одевальную. И взял под пазуху меч-кладенец и пошел в земскую избу и почал мужиков рубить от дверей и до куту[95]. Мужиков порубил да и вон пометал, а Орлова жена побежала с коника[96] к печи и почала говорить: «Государь храбрый витязь, не моги меня, горькую вдову, погубить!» И рече Бова: «Матушка государыня, не бойся. Дай мне до утра сроку, я и детей твоих отполоню[97]». И выехали Бова да Полкан против короля Маркобруна, и Бова ехал с правой руки, а Полкан заскочил с левой руки. И почали Маркобруново войско бить, аки животину отогнали и Орловых детей отполонили.

И король Маркобрун ушел в Задонское царство с немногими людьми и положил на себя клятву, что «не гоняться за Бовою ни детям моим, ни внучатам, ни правнучатам». И Бова пришел в город Костел и, пришедши к Орловой жене, сказал: «Вот, государыня-матушка, дети твои». И почал у мужиков крест целовать, и посадил править Орловых детей да и поехал из города Костела с прекрасною королевною Дружневною, а Полкан за ними пеш поскакал.

И едучи Дружневна почала говорить: «Государь мой храбрый витязь Бова-королевич! Уже приходит мне время, как добры жены детей рождают». И Бова стал на стан и шатры расставил, и рече Бова Полкану: «Брат Полкан, стань подале: Дружневна у меня недомогает». И Полкан отошел подале да стал под дуб. И Дружневна родила два сына, и Бова нарек имя им: одному имя Симбалда, а другому Личарда. И Полкан встал от сна своего и услышал конскую потопь и людскую молву, и пришел Полкан к Бовину шатру, и рече Полкан: «Брат Бова! Идет рать великая, невесть идет царь, невесть король. Сам ли ты идешь проведать или меня пошлешь?» И рече Бова: «Поди ты, а мне ныне нельзя: Дружневна родила два сына – Симбалду и Личарду». И Полкан поскакал, и много людей он похватал да и к Бове привел.

И Бова почал языков спрашивать: «Сказывайте вы, добрые люди, не испорчены, коего царства рать идет? Царь ли идет или король?» И языки почали рассказывать: «Государь храбрый витязь! Идут то, государь, воеводы от нашего государя Додона во Арменское царство. Сказывают, что будто во Арменском царстве у короля Зензевея Айдаровича служит Бова-королевич. И король Додон велел его, Бову, взять да к себе привесть во царство». И у Бовы разгорелося богатырское сердце, и не мог Бова утерпеть и предал их смерти. И оседлал себе доброго коня своего богатырского, и взял с собою меч-кладенец, и почал Бова брату своему Полкану наказывать: «Брат мой Полкан! Не покинь ты Дружневны моей и двух детей моих. А я поеду во Арменское царство на дело ратное, а сам ты, брат, не ходи близко к лесу». И простился Бова с Полканом да и с Дружневною и с детьми своими и поехал Бова на ратное дело.

А Полкан после отошел к лесу спать, и в ту же пору вышли львы к Полкану сонному, и богатыря того Полкана съели всего, только оставили одни плесны[98] ножные. И после того вышла Дружневна из шатра своего и посмотрела под дубом, где Полкан спал, а Полкана львы съели, только лежат плесны одни ножные. И Дружневна вельми по нем потужила, по Полкане, и взяла детей своих, и посадила за пазуху, и села на иноходца, и поехала, куды ее очи несут.

И приехала Дружневна под Арменское царство, и взяла с собою только плеть одну, и пустила доброго своего коня-иноходца в чистое поле и рече ему: «Поди ты, добрый конь, ищи себе государя ласкового». И пришла Дружневна к реке и умылась черным зельем и стала черна, что уголь. И пришла Дружневна в Рахленское царство и стала у вдовы на подворье. А в Рахленском царстве царевна Минчигрия. И Дружневна почала на добрых жен сорочки шить, тем свою голову кормила и детей своих.

И Бова-королевич силу побил и приехал к шатру, а нет в шатре ни королевны Дружневны, ни детей его. И Бова посмотрел под дуб, а Полкана львы съели, только лежат плесны ножные. И Бова растужился: «Уж коли такого сильного богатыря львы съели, то и Дружневну и детей моих». И похоронил Бова Полкановы плесны и сам расплакался горько: «Милостивый Спас и Пречистая Богородица! Дали вы мне ладо поноровное[99] и не дали вы мне с нею пожить от младости и до старости». И пошел Бова на заводи тешиться, и настрелял гусей и лебедей, и наварил Бова яствы да наелся и напился. Да и поехал Бова во Арменское царство, чтобы ему дворецкого убить, который дворецкий послал его на смерть.

И приехал Бова во Арменское царство в воскресный день, а король Зензевей Айдарович стоит у церковного пения. И пошел король Зензевей от пения, и Бова королю Зензевею Айдаровичу челом ударил. И король Зензевей почал спрашивать: «Имя твое как, и коего града, и куды идешь?» И рече Бова: «Имя мне Август, ищу себе государя ласкового, чтобы меня приголубил». И рече король: «Мне такие люди надобны. Пожалуй, Август, служи ты мне». И Август, челом ударя, пошел на королевский двор и дворецкого убил.

И приехали послы из Рахленского царства. И Август подвернулся к послам и почал спрашивать: «Коего царства послы и почто приехали?» И почали говорить: «Мы, государь, пришли из Рахленского царства проведать про храброго витязя Бову-королевича: послала нас царевна Минчигрия, а хочет она за Бову замуж идти». И Август рече: «Пойдите вы, послы, в Рахленское царство, а Бова будет у вас».

И поехал Бова в Рахленское царство. И приехал Бова в Рахленское царство, и въехал Бова на королевский двор безобсылочно[100]. И встречает Бову прекрасная царевна Минчигрия, и повела Бову в королевские палаты, и почали пити и ясти и веселитися. И царевна Минчигрия почала говорить: «Государь храбрый витязь Бова-королевич! Крести ты, государь, меня да возьми себе заместо жены, и будь нашему царству сдержатель и ото всех стран оберегатель». И Бова Минчигрию крестил да и положили промеж собою на слове до воскресного дня.

И у Дружневны дети уже на разуме. Симбалда играет на гуслях, а Личарда на домре. И Дружневна почала посылать детей своих на королевский двор: «Подите, детушки, на королевский двор, и вас возьмут в королевскую палату, и вы играйте наигрыши добрые и тонцы[101] водите хорошие, да во всякой песне пойте про храброго витязя Бову-королевича». И Бовины дети пошли на королевский двор и в королевские палаты и почали наигрыши играть и тонцы водить и во всякой песне поют про храброго витязя Бову-королевича. И Бова рече: «Что вы поете во всякой песне про Бову-королевича? А я много хожу, а Бовы в песнях не слыхал». И Бовины дети почали говорить: «Поем мы в песнях про государя своего батюшку Бову-королевича, а велела нам государыня наша матушка прекрасная королевна Дружневна». И Бова велел их напоить и накормить и дал им злата и сребра много, едва можно донести, а сам пошел за ними. И пришли Бовины дети на двор, и мати их встречает: «Пойдите, детушки!», и берет за белые руки и целует их во уста. Увидел Бова, что встречает баба дурна и черна, плюнул Бова и прочь пошел: «Сказали, у них мати Дружневна, а она баба дурна и черна, что уголь».

И как ночь проходит, а день настает, Дружневна посылает детей своих на королевский двор. И Бовины дети пришли в королевские палаты и почали игрища играть добрые, а тонцы водить хорошие, и во всякой песне поют про Бову-королевича. И Бова велел их напоить и накормить и дал им злата и сребра и того больше и пошел за ними. И королевна Дружневна умылась белым зельем и вышла встречать детей своих. И Бова увидел Дружневну и вбежал на двор. И хватает Дружневну за белые руки и целует в сахарные уста. И Дружневна пала ему в ноги: «Государь мой храбрый витязь Бова-королевич! Не покинь меня и детей своих!» И Бова взял Дружневну и детей своих, и пошел на конюшню, и выбрал добрых коней-иноходцев под Дружневну и под детей своих. И царевна Минчигрия пала Бове в ноги и почала говорить: «Государь храбрый витязь Бова-королевич! Коли ты, государь, меня за себя не взял, я буду твоя закладчица[102]». И рече Бова: «А коли ты за меня заложилась, тебя не изобидит ни царь ни король, слышучи мою грозу, храброго витязя Бовы-королевича». И поехал Бова с Дружневною и с детьми своими во град Сумин к дядьке Симбалде.

И дядька Симбалда встречал приезжего человека Августа и двор ему отвел. И назавтра дядька Симбалда в честь приезжего человека Августа пир рядил. И пришел Август на пир, и дядька Симбалда велел ему место дать. И как пошел пир навесело, Август почал говорить: «Государь дядька Симбалда! Кто близ тебя живет и нет ли какой обиды?» И говорил дядька Симбалда: «Есть, государь! Близ меня живет злодей король Додон. Убил он, злодей, царя моего, доброго и славного короля Гвидона, и все годы животину от града отгоняет, а я против его стоять не могу». И Август рече: «Я могу ту обиду отмстить. Собери войска, сколько можешь».

И Симбалда повелел в рог трубить и собрал войска пятнадцать тысяч. И Август поехал воеводою и взял с собою дядькина сына именем Дмитрия. И пришел под град под Антон и животину отгнал и посады пожег. И где лежит король Гвидон, а над могилою стоит столп, и Август ходил три дня на могилу прощаться, а сам горько плакал. И увидел король Додон, что пришло под град немного людей и животину отгнали и посады пожгли. И повелел в рог трубить, и собрал войска сорок тысяч, и вышел против Августа. И Август аки животину отгнал их от града и ударил копием короля Додона и дал ему сердечную рану. И поехал Август во град Сумин, и дядька Симбалда на радостях велел в колокола звонить и молебны служить и взял Августа к себе. И дядькин сын Дмитрий почал отцу своему сказывать, что Август ходил на могилу три дня прощаться, а сам горько плакал: «Не государь ли наш храбрый витязь Бова-королевич?» И дядька Симбалда почал говорить: «Государь наш был Бова-королевич вельми лепообразен, и от Бовины красоты нельзя на месте сидеть». И Бова услышал те речи, и вышел на крыльцо, и умылся белым зельем, и вошел в палату. И осветил всю палату Бова своею красотою. И дядька Симбалда пал в ноги: «Государь мой храбрый витязь Бова-королевич! Моги отмстить смерть отца своего!»

И приехал посол из града из Антона во град Сумин лекаря спрашивать. И Бова умылся черным зельем и назвался лекарем: «Я-де могу вашего короля Додона излечить от раны сердечной».

И взял Бова с собою дядькина сына Дмитрия да и пошел во град во Антон лечить Додона. И посол пришел и обвестил королю Додону: «Государь король Додон, я тебе лекаря привез из Сумина града».

И король Додон велел идти лекарю в палату, а там много князей и бояр. И лекарь почал говорить: «Государь король Додон! То дело упорливо[103]; чтоб не было никого в палате!» И король Додон выслал из палаты всех, и Бова палату запер и приставил у крюка дядькина сына. И вынимал Бова из подпазушья меч-кладенец и почал говорить королю Додону: «За то б я тебе головы не отсек, что ты государя моего батюшку, доброго и славного короля Гвидона извел. И я за то тебе отсеку голову, что ты послушал женского разума».

И отсек Бова голову королю Додону и положил на блюдо да ширинкою[104] покрыл. И пошел Бова в задние хоромы к прекрасной королевне Милитрисе и почал говорить: «Вот, государыня, дары от короля Додона. Я излечил твоего короля Додона от раны сердечной». И королевна Милитриса дары приняла и открыла, а голова Додонова лежит на блюде. И сама закрылася: «О злодей лекарь, что ты? Уж я тебя скоро велю злою смертию казнить!» И рече Бова: «Стой, не торопися, государыня матушка моя!» Прекрасная королевна Милитриса почала говорить: «О злодей лекарь! Бова-королевич был вельми лепообразен, от Бовиной красоты всю палату освещало, а ты, лекарь, черен и дурен, что уголь». И Бова вышел на крыльцо и умылся белым зельем, и пришел в палату, и осветило всю палату Бовиною красотою. И прекрасная королевна Милитриса пала Бове в ноги. И Бова почал говорить: «Государыня матушка, не уничижайся предо мною!» И велел Бова гроб сделать, мать свою – живу во гроб, и одевал гроб камками и бархатами. Погреб Бова мать свою живу в землю и по ней сорокоусты раздал. И пошел Бова в темницу, где прежде сам сидел, а девка та сидит вместо Бовы. И Бова темницу разломал, а девку выпустил, а у девки власы до пят отросли. И девка рече: «Государь мой храбрый витязь Бова-королевич! Я сижу в темнице с той поры, как тебя, государя, из темницы выпустила». И Бова рече девке: «Государыня девица, потерпела бедности, и ты ныне возрадуйся». И выбрал князя и отдал девку за князя замуж. И пошел Бова в Рахленское царство и женил дядькина сына Дмитрия на прекрасной царевне Минчигрии.

И пошел Бова на старину[105], и почал Бова жить на старине с Дружневною и с детьми своими, лиха избывать, а добра наживать. И Бове слава не минется отныне и до века.

Герой-гусляр

Самый известный герой-гусляр – это Садко, персонаж былин новгородского цикла. Он не богатырь, но герой, поскольку верен своей родной земле и Великому Новгороду: по сюжету он не соглашается обменять родину на богатства Морского царя и красоту его дочерей.

Согласно былинным текстам, Садко был бедным гусляром, который зарабатывал себе на пропитание игрой на пирах и праздниках. Однажды в течение нескольких дней его не звали ни на один пир. Голодный гусляр пришел на берег Ильмень-озера и стал играть.

Звуки его гуслей привлекли Морского царя, который вышел из воды и пообещал наградить Садко за игру. Наградой стала информация о чудесной рыбе с золотыми плавниками.

Морской царь посоветовал гусляру пойти на пир и побиться с тремя самыми богатыми купцами об заклад, что рыба – золотые перья обитает в озере и Садко ее поймает. Герой так и поступает: заключает пари с купцами, закидывает в Ильмень сети и три раза вылавливает златоперую рыбу. На выигранные деньги Садко начинает торговлю и становится богатым.

Став одним из самых обеспеченных купцов Великого Новгорода, Садко обещает скупить все товары, но вскоре понимает, что это невозможно осуществить. Нагрузив тридцать кораблей, он отправляется торговать и на обратном пути оказывается принесенным в жертву Морскому царю.

В подводном царстве Садко играет на гуслях, Морской царь, развеселившись, пускается в пляс, что приводит к шторму и гибели многих кораблей. Терпящие бедствие обращаются к Николе Угоднику, который является к Садко и учит его, как спастись от Морского царя. Порвав струны на гуслях и женившись на дочери Морского царя Чернаве, герой просыпается на берегу реки Чернавы близ Великого Новгорода.

Былин о Садко немного, но этот сюжет оказался необычайно привлекательным для лубочной литературы.

Считается, что прототипом Садко был новгородский купец Содко Сытинец, который построил в Новгороде церковь Бориса и Глеба.

Некоторые исследователи считали, что былина о Садко генетически связана со старофранцузским романом, где действует герой Садок. Этот персонаж убивает своего шурина, поэтому бежит из дома на корабле.

Корабль попадает в бурю, и капитан решает, что трагедия послана в наказание за грехи кого-то из пассажиров. Жребий падает на Садка, и тот бросается в море. Однако герой не попадает к Морскому царю, а выплывает на остров, где живет как отшельник и таким образом отмаливает свои грехи.

Садко

А как ведь во славном в Новеграде[106]

Как был Садко да гусельщик-от,

А и как не было много несчетной золотой казны,

А и как только он ходил по честным пирам,

Спотешал как он да купцей, бояр,

Веселил как он их на честных пирах.

А и как тут над Садком теперь да случилося:

Не зовут Садка уж целый день да на почестен пир[107],

Не зовут как другой день на почестен пир,

Как третий день не зовут да на почестен пир.

И как Садку теперь да соскучилось,

И пошел Садко да ко Ильмень он ко озеру,

И садился он на синь на горюч камень,

И как начал играть он во гусли яровчаты[108],

А играл с утра как день теперь до вечера.

‹…› И как тут вышел царь водяной теперь со озера,

И как сам говорит царь водяной да таковы слова:

«Благодарим-ка, Садко да новгородский!

А спотешил нас теперь да ты во озере:

У меня было да как во озере,

Как у меня столованье да почестен пир,

А и как всех развеселил у меня да на честном пиру

А и любезных да гостей моих.

И как я не знаю теперь, Садка, тебя да чем пожаловать:

А ступай, Садко, теперя да во свой во Новгород;

И как завтра позовут тебя да на почестен пир,

И как будет у купца столованье почестен пир,

И как много будет купцей на пиру, много новгородских;

И как будут все на пиру да напиватися,

Будут все на пиру да наедатися,

И как будут все похвальбами теперь да похвалятися,

И кто чем будет теперь да хвастати,

И кто чем будет теперь да похвалятися

‹…› А ты, Садко, да похвастай-ко:

«А я знаю, что во Ильмень да во озере

А что есте рыба-то – перья золотые ведь».

Как будут купцы да богатые

С тобой да будут споровать,

Что нету рыбы такою ведь,

Что теперь да золотые ведь;

Ты с ними бей о залог теперь великий;

Залагай свою буйну да голову,

А как с них выряжай теперь

Как лавки во ряду да во гостином

С дорогими да товарами.

А потом свяжите невод да шелковый,

Приезжайте вы ловить да во Ильмень во озеро».

‹…› И пошел Садко во свой да как во Новгород.

И как ведь да на другой день

Как позвали Садка да на почестен пир

А и к купцу да богатому.

А и как тут да много собиралося

А и к купцу да на почестен пир

А купцей как богатых новгородских;

И как все теперь на пиру напивалися,

И как все на пиру да наедалися,

И похвальбами всё похвалялися.

А кто чем уж как теперь да хвастает,

А кто чем на пиру да похваляется

‹…› А сидит Садко, как ничем да он не хвастает,

А сидит Садко, как ничем он не похваляется;

И как тут сидят купцы богатые новгородские,

И как говорят Садку таковы слова:

«А что же, Садко, сидишь, ничем же ты не хвастаешь,

Что ничем, Садко, да ты не похваляешься?»

А и говорит Садко таковы слова:

«Ай же вы, купцы богатые новгородские!

А и как чем мне, Садку, теперь хвастати,

А как чем-то, Садку, похвалятися?

Нету у меня много несчетной золотой казны,

Нету у меня как прекрасной молодой жены,

А как мне, Садку, только есть одним да мне похвастати:

Во Ильмень да как во озере

A есте рыба как перья золотые ведь».

И как тут купцы богатые новгородские,

Начали с ним да оны споровать:

Во Ильмень да что во озере

А нету рыбы такою что,

Чтобы были перья золотые ведь.

А и как говорил Садко новгородский:

«Дак заложу я свою буйную головушку,

Боле заложить да у меня нечего».

А оны говоря: «Мы заложим в ряду да во гостином

Шесть купцей, шесть богатых».

А залагали ведь как по лавочке,

С дорогими да с товарами.

И тут после этого связали невод шелковый,

И поехали ловить как в Ильмень да как во озеро,

И закидывали тоню[109] во Ильмень да ведь во озеро,

А рыбу уж как добыли – перья золотые ведь;

И закинули другую тоню во Ильмень да ведь во озеро,

И как добыли другую рыбину – перья золотые ведь;

И закинули третью тоню во Ильмень да ведь во озеро,

И как добыли уж как рыбинку – перья золотые ведь.

А теперь как купцы да новгородские богатые

Видят, делать да нечего,

Вышло правильно, как говорил Садко да новгородский,

И как отперлись оны да от лавочек,

В ряду да во гостином,

А и с дорогими ведь с товарами.

А и как тут получил Садко да новгородский,

А и в ряду во гостином

Шесть уж как лавочек с дорогими он товарами,

И записался Садко в купцы да в новгородские,

И как стал теперь Садко купец богатый.

Как стал торговать Садко да теперичку,

В своем да он во городе,

А и как стал ездить Садко торговать да по всем местам,

А и по прочим городам да он по дальним,

А и как стал получать барыши да он великие.

И как тут да после этого

Женился как Садко купец новгородский богатый,

А еще как Садко после этого,

Как выстроил он палаты белокаменные,

И как сделал Садко да в своих он палатушках,

И как обделал в теремах всё да по-небесному

‹…› А и теперь как ведь после этого

Собирал Садко столованье да почестен пир,

Всех своих купцов богатых новгородских,

И как всех-то господ он своих новгородских,

И как он еще настоятелей своих да новгородских

‹…› А и как все у Садка да напивалися,

А и как все у Садка теперь да наедалися,

А и похвальбами-то все да похвалялися.

А и кто чем на пиру уж как хвастает,

А и кто чем на пиру похваляется:

‹…› А и Садко ли-то сам да выговаривает:

«Ай же вы, купцы новгородские, вы богатые,

Ай же все господа новгородские,

Ай же все настоятели новгородские

‹…› Как чем буде мне, Садку, теперь похвастати?

И у меня, у Садка новгородского,

Золота казна у меня теперь не тощится,

Цветное платьице у меня теперь не держится,

И дружинушка хоробрая не изменяется;

А столько мне, Садку, буде похвастати

И своей мне несчетной золотой казной:

И на свою я несчетну золоту казну,

Повыкуплю я как все товары новгородские,

И как все худы товары я, добрые,

Что не буде боле товаров в продаже во городи».

Как ставали тут настоятели ведь новгородские

‹…› «Ай же ты, Садко, купец богатый новгородский!

А о чем ли о многом бьешь с нами о велик заклад,

Ежели выкупишь товары новгородские,

А и худы товары все, добрые,

Чтобы не было в продаже товаров да во городе?»

А и говорит Садко им наместо таковы слова:

«Ай же вы, настоятели новгородские!

А сколько угодно у меня хватит заложить бессчетной золотой казны».

И говорят настоятели наместо новгородские:

«Ай же ты, Садко да новгородский!

А хоть ударь с нами ты о тридцати о тысячах».

А ударил Садко о тридцати да ведь о тысячах. ‹…›

А и как тут Садко, купец богатый новгородский,

Как он на другой день вставал по утру да по раннему,

И как ведь будил он свою дружинушку хоробрую,

И давал как он да дружинушке,

И как долюби[110] он бессчетные золотые казны;

А как спущал он по улицам торговым,

А и как сам прямо шел во гостиный ряд,

А и как тут повыкупил он товары новгородские,

И худы товары все, добрые.

А и ставал как на другой день

Садко, купец богатый новгородский,

А и как он будил дружинушку хоробрую,

А и давал уж как долюби бессчетные золотые казны,

А и как сам прямо шел во гостиный ряд,

И как тут много товаров принавезено,

И как много товаров принаполнено

И на ту на славу великую новгородскую.

Он повыкупил еще товары новгородские,

А и худы товары все, добрые.

А и на третий день вставал Садко, купец богатый новгородский,

А и будил как он да дружинушку хоробрую,

А и давал уж как долюби дружинушке

А и как много несчетной золотой казны,

А и как распущал он дружинушку по улицам торговым,

А и как сам он прямо шел во гостиный ряд,

И как тут на славу великую новгородскую

Подоспели как товары ведь московские,

И как тут принаполнился как гостиный ряд

И дорогими товарами ведь московскими.

И как тут Садко теперь да пораздумался:

«А и как я повыкуплю еще товары все московские,

А и на тую на славу великую новгородскую,

Подоспеют ведь как товары заморские:

Как ведь теперь уж как мне, Садку,

И не выкупить как товаров ведь

Со всего да со бела свету.

А и как лучше пусть не я да богатее,

Садко купец да новгородский,

А и как пусть побогатее меня славный Новгород

‹…› А лучше отдам я денежок тридцать тысячей,

Залог свой великий!»

А отдавал уж как денежок тридцать тысячей,

Отпирался от залогу да великого.

А потом как построил тридцать кораблей,

Тридцать кораблей, тридцать черных,

И как ведь свалил он товары новгородские

И на черные на корабли,

И поехал торговать купец богатый новгородский

И как на своих на черных на кораблях.

‹…› А и как выехал теперичку опять да на сине море.

И как на синем море устоялися да черны корабли,

И как волной-то бьет и паруса-то рвет,

И как ломает черны корабли,

А все с места нейдут черны корабли.

А и воспроговорил Садко, купец богатый новгородский,

Ко своей он дружинушке хороброй:

«Ай же ты, дружина хоробрая!

Как сколько ни по морю ездили,

А мы морскому царю дани да не плачивали.

А теперь-то дани требует морской-то царь в сине море».

А и тут говорит Садко, купец богатый новгородский:

«Ай же ты, дружина хоробрая!

А и возьмите-тко вы, мечи-тко в сине море

И как бочку-сороковку красного золота».

А и как тут дружина да хоробрая

Как брали бочку-сороковку красного золота,

Метали бочку в сине море.

И как все волной-то бьет, паруса-то рвет,

А и ломает черны корабли да на синем море,

Всё нейдут с места корабли да на синем море.

‹…› А и как тут говорил Садко, купец богатый новгородский

Своей как дружинушке он хороброй:

«Ай же ты, любезная как дружинушка да хоробрая!

А видно, морской-то царь требует как живой головы у нас в сине море.

Ай же ты, дружина хоробрая!

А и возьмите-тко, уж как делайте

Да жеребья да себе волжаны[111];

И как всяк свои имена вы пишите на жеребьи,

А спущайте жеребья на сине море;

А я сделаю себе-то жеребий на красное-то на золото.

И как спустим жеребья теперь мы на сине море:

Как чей у нас жеребий теперь да ко дну пойдет,

Тому идти как у нас да в сине море».

А у всей как у дружины хоробрыя

Жеребья теперь гоголём плывут,

А и у Садка купца, гостя богатого, да ключом на дно.

Ай говорит Садко таковы слова:

«А и как эти жеребьи есть неправильные;

А и вы сделайте жеребьи как на красное да золото,

А я сделаю жеребий да дубовыи.

‹…› А и спущали жеребья на сине море,

А и у всей как у дружинушки хоробрыя

А и как всё жеребья как теперь да гоголём плывут,

А Садков как жеребий да теперь ключом на дно.

А и опять говорил Садко да таковы слова:

«А как эти жеребьи есть неправильные.

Ай же ты, дружина хоробрая!

А и как делайте вы как жеребьи дубовые,

А и как сделаю я жеребий липовый

‹…› А у всей дружинушки ведь хоробрыей

А и жеребья теперь гоголём плывут да на синем море,

А и у Садка, купца богатого новгородского, ключом на дно.

‹…› А и как тут говорил Садко таковы слова:

«А и как видно, Садку да делать теперь нечего,

Самого Садка требует царь морской да в сине море.

‹…› Ай же ты, дружина хоробрая да любезная!

А и полагайте вы доску дубовую на сине море,

А что мне свалиться, Садку, мне-ка на доску,

А не то как страшно мне принять смерть во синем море».

И как тут он еще взимал с собой свои гуселки яровчаты,

И заплакал горько, прощался он с дружинушкой хороброю

‹…› А потом свалился на доску он на дубовую,

А и понесло как Садка на доске да по синю морю.

И как тут побежали черны-ты корабли,

И как будто полетели черны вороны,

Тут остался теперь Садко да на синем море.

И как ведь со страху великого

Заснул Садко на той доске на дубовой.

А как ведь проснулся Садко, купец богатый новгородский,

И в Окиян-море да на самом дне

‹…› А и говорит царь-то морской таковы слова:

«А и как здравствуйте, купец богатый,

Садко да новгородский!

А и как сколько ни по морю ездил ты,

А и как морскому царю дани не плачивал в сине море,

А и теперь уж сам весь пришел ко мне да во подарочках.

Ах, скажут, ты мастер играть во гусли во яровчаты:

А поиграй-ко мне как в гусли во яровчаты».

А как тут Садко видит, в синем море делать нечего:

Принужон он играть как во гусли во яровчаты.

И как начал играть Садко как во гусли во яровчаты,

А как начал плясать царь морской теперь в синем море,

От него сколебалось все синем море,

Сходилася волна да на синем море,

А и как стал он разбивать много черных кораблей да на синем море,

И как много стало ведь тонуть народу да в синем море.

‹…› А и как многие ведь да люди православные

От желаньица как молятся Николы да Можайскому,

А и чтоб повынес Николай их угодник из синя моря.

А как тут Садка новгородского как чёснуло в плечо да во правое

И как обвернулся назад Садко, купец богатый новгородский –

Стоит как теперь старичок да назади уж как белый, седатый,

И как говорил да старичок таковы слова:

«А и как полно те играть, Садко, во гусли во яровчаты в синем море!»

И говорит Садко как наместо таковы слова:

«А и теперь у меня не своя воля да в синем море,

Заставляет как играть меня царь морской».

А и говорил опять старичок наместо таковы слова:

«А и как ты, Садко, купец богатый новгородский!

Как ты струночки повырви-ко,

Как шпенечики[112] повыломай,

И как ты скажи теперь царю морскому ведь:

А и у меня струн не случилося,

Шпенечиков у меня не пригодилося,

А и как боле играть у меня не во что.

А тебе скажет как царь морской:

“А и не угодно ли тебе, Садко, женитися

в синем море а и на душечке как на красной девушке?”

‹…› Так ты смотри, сперва триста девиц ты стадо пропусти,

А ты другое триста девиц стадо пропусти,

А как третье триста девиц ты стадо пропусти,

А в том стаде на конце на остатнем

И идет как девица-красавица,

По фамилии как Чернава-то:

Так ты эту Чернаву-то бери в замужество.

‹…› А когда ты будешь ведь на святой Руси,

Да во своем да ты да во городе,

А и тогда построй ты церковь соборную

Да Николы да Можайскому,

А и как есть я Никола Можайскиий».

Как тут потерялся теперь старичок да седатый.

Ай как тут Садко, купец богатый новгородский, в синем море,

А и как струночки он повырывал,

Шпенечики у гуселышек повыломал,

А не стал ведь он боле играти во гусли во яровчаты.

А и остоялся как царь морской,

Не стал плясать он теперь в синем море,

А и как сам говорил уж царь таковы слова:

«А что же не играшь, Садко, купец богатый новгородский,

А и во гусли ведь да во яровчаты?»

А и говорил Садко таковы слова:

«А и теперь струночки как я повырывал,

Шпенечики я повыломал,

А у меня боле с собой ничего да не случилося»,

А и как говорил царь морской:

«Не угодно ли тебе жениться, Садко, в синем море,

А и как ведь на душечке на красной да на девушке?»

А и как он наместо говорил ему:

«А и теперь как волюшка твоя надо мной в синем море».

А и как тут говорил уж царь морской:

«Ай же ты, Садко, купец богатый новгородский!

Заутра выбирай себе девицу да красавицу

По уму себе да по разуму».

А и как дошло дело до утра ведь до раннего,

А и как стал Садко, купец богатый новгородский,

Как пошел выбирать себе девицы-красавицы,

Посмотрит, стоит уж как царь морской.

А и как триста девиц повели мимо их-то ведь,

А он-то первое триста девиц стадо пропустил,

А другое он триста девиц стадо пропустил,

А и третье он триста девиц стадо пропустил.

Посмотрит, позади идет девица-красавица,

По фамилии что как зовут Чернавою.

А он ту Чернаву любовал, брал за себя во замужество

Как тут говорил царь морской таковы слова:

«А и как ты умел да женитися, Садко, в синем море».

Теперь как пошло у них столованье да почестен пир в синем море,

А и как тут прошло у них столованье да почестен пир,

А и как тут ложился спать Садко, купец богатый новгородский.

‹…› А и как он проснулся, Садко, купец богатый новгородский,

Ажно очутился Садко во своем да во городе,

О реку о Чернаву на крутом кряжу.

‹…› А и как встретил ведь Садко дружинушку хоробрую,

Все черные тут корабли.

А как теперь поздоровкались,

Пошли во палаты Садка, купца богатого.

А как он теперечку здоровался со своей с молодой женой.

А и теперь как он после этого

Повыгрузил он со кораблей

Как все свое да он именьицо,

А и повыкатил как он всю свою да несчетну золотую казну,

А и теперь как на свою он несчетную золоту казну

Как сделал церковь соборную Николы да Можайскому,

А и как другую церковь сделал Пресвятой Богородицы.

‹…› А как боле не стал выезжать да на сине море,

А и как стал проживать во своем да он во городе.

А и теперь как ведь да после этого

А и тому да всему да славы поют.

Герой-богатырь

Один из главных богатырей русского эпоса – Илья Муромец, крестьянский сын, выходец из Северо-Восточной Руси. До тридцати трех лет он лежал на печи полностью парализованный, но однажды к нему в избу явились некие таинственные странники – калики перехожие и напоили Илью чудесной водой, от которой он не только встал, но и приобрел богатырскую силушку.

Возможным прототипом Ильи Муромца считают исторического персонажа, силача по прозвищу Чоботок, который принял монашество в Киево-Печерской лавре, был пострижен под именем Илия и причислен к лику святых как преподобный Илья Муромец.

Первым подвигом богатырского Ильи стал его бой с Соловьем-разбойником, антропоморфным противником героя, поражающим всех своим страшным свистом.

Соловья-разбойника представляют обычно как человека или некое существо с огромными крыльями, какими-то чертами птицы и человека. В былинах Соловей выступает в образе врага Руси.

Вторым противником, которого побеждает Илья, становится Идолище, представитель темной, враждебной силы. Это не только страшный, но и отвратительно безобразный персонаж: голова у него как пивной котел, нос как стрела, а туловище будто стог сена, а еще он необыкновенно прожорлив.

Илья убивает Идолище не в образе богатыря, а в образе нищего, пришедшего на княжеский пир за подаянием.

Другой противник Ильи – это Жидовин, всадник, с которым отказались сражаться остальные богатыри.

Борется Илья Муромец и с персонажем по имени Калин-царь, тот осадил Киев и требовал сдачи города без боя. Илья побеждает войско Калина, схватив за ноги одного из воинов и используя его как дубину-палицу.

Согласно былинам и сказкам, у богатыря было много противников. В сказках Илья Муромец предстает как все тот же герой, а сам сюжет волшебной истории становится своеобразным пересказом былинных сказаний.

Исполнители таких текстов, используя сюжеты былин, наполняли свои рассказы чудесными элементами, и эпический герой в этом случае превращался в сказочного богатыря, крайне далекого от исторических прототипов.

В сказочных сюжетах Илья не борется за русскую землю, не отстаивает славу киевского престола, не защищает христианскую веру, а борется с некими врагами волшебного царства, защищая от них конкретных людей.

Илья Муромец и змей

Не в котором царстве, не в котором государстве жил-был мужичок и с хозяюшкою. Живет он богатой рукой, всего у него довольно, капитал хороший имеет. И говорят они промеж собой, сидя с хозяйкою: «Вот, хозяйка, довольно всего у нас, только у нас детей нету; станем просить Бога, авось Господь нам создаст детище хотя бы напоследях, при старости». Стали просить Бога, и забрюхатела она, и время пришло – родила детище. Прошел год, и два, и три года прошли, ноги у него не ходят, а должно б ему ходить; восемнадцать годов прошло – все без ног сидит.

Вот пошел отец с матерью на покос убирать сено, и остался сын один. Приходит к нему нищенский братия и просит у него милостыньку: «Хозяинушка! Сотвори старичку господню милостыньку Христа ради!» Вот он ему и говорит: «Старичок господень, не могу я тебе подать милостыньку: я без ног». Вошел старичок в избу. «Ну-тка, – говорит, – встань-ка с постели, дай мне ковшичек». Вот, взявши, дал ему ковшичек. «Поди, – говорит, – принеси мне водицы». Принес ему воды и подает в ручки: «Извольте, старичок господень!» Вот он ему назад и отдает. «Выпей, – говорит, – в ковше всеё воду». Опять посылает он его за водою: «Опять сходи, принеси другой ковшик воды». Шедши он за водою за которое дерево ни ухватится – из корню выдернет. Старичок господень и спрашивает у него: «Слышишь ли теперь в себе силу?» – «Слышу, старичок господень! Сила теперь во мне есть большая: кабы утвердить в подвселенную такое кольцо, я бы смог поворотить подвселенную». Как принес он другой ковшик, старичок господень выпил полковша, а другую половину дал ему выпить: силы у него и поубавилось. «Будет, – говорит он, – с тебя и этой силы!» Помолился старичок господень Богу и пошел домой. «Оставайся, – говорит, – с Богом!»

Скучно ему лежать, и пошел он копать в лес, свою силу пробовать. И ужахнулся народ, что он сделал, сколько лесу накопал! Вот идет и отец с матерью с покосу. Что это такое? Лес весь вырыт; кто такой вырыл? Подходят ближе. Жена и говорит своему мужу: «Хозяин, ведь это наш Илюшенька роет!» – «Дура, – говорит он, – не может наш Илюшенька это сделать; пустяки, что это наш Илюшенька!» И подошли к нему: «Ах, батюшка ты наш, как тебе Господь создал это?» Вот и говорит Илья: «Пришел ко мне старичок господень, милостыньку просить стал; я ему и отвечаю: “Старичок господень, не могу я тебе милостыньку подать: я без ног”. Вот он ко мне и пришел в избу: “Ну-тка, говорит, встань-ка с постели, дай мне ковшичек!” Встал я и дал ему ковшичек. “Поди, говорит, принеси мне водицы”. Принес ему воды и подал в ручки. “Выпей, – говорит старичок, – в ковше всеё воду!” Выпил – и стала во мне сила великая!»

Вот сходятся мужики на улицу, говорят промеж собою: «Вона какой он стал сильный, могучий богатырь! – называют этак мужики Илью. – Вишь он наделал какую копать! Надобно, – говорят, – в городе объявить про него».

Вот узнал об нем и государь, что есть такой сильный, могучий богатырь; призвал его к себе, и показался он государю, и нарядил его государь в платье, како следует. И показался он всем, и служить стал хорошо. Вот и говорит государь: «Сильный, могучий ты богатырь! Подымешь ли мой дворец под угол?» – «Извольте, ваше царское величество! Хошь набок, как угодно подыму его». Вот у царя дочь прекрасная, красавица такая, что не можно вздумать, ни взгадать, ни в бумаге пером написать. И показалась она ему оченно, и хочет с ней обвенчаться.

Вот как-то государь и поехал в друго государство к королю к другому. Приезжает к другому королю, а у другого короля тоже весьма хороша дочь, и повадился к ней змей летать об двенадцати голов, всеё ее иссушил: совсем извелась! Вот государь и говорит этому королю: «У меня есть такой сильный, могучий богатырь, он убьет змея об двенадцати голов». Король и просит: «Пожалуйте – ко мне его пришлите». Вот как приехал он в свое государство и разговаривает с своей государыней: «У этакого-то короля повадился змей об двенадцати глав летать к дочери, всеё ее извел, иссосал». И говорит: «Илья Иванович! Не можешь ли ты послужить, его убить?» – «Извольте, ваше царское величество, могу; я его убью».

Вот государь и говорит: «На почте поедешь и трахтами[113] пойдешь, так и так-то возьмешь». – «Я верхом один поеду, пожалуйте мне жеребца». – «Войди в конюшню, – говорит ему государь, – выбирай любого». А дочь просит его в другой комнате: «Не ездите, Илья Иванович; вас убьет змей об двенадцати головах, не сможете с ним сладить». Он и говорит: «Извольте оставаться и ничего не думать; я приеду в сохранности и в добром здоровье».

Пошел в конюшню жеребца себе выбирать; пришел к жеребцу к первому, наложил на жеребца руку, тот спотыкнулся; перепробовал всех жеребцов в конюшне: на которого ни наложит руку – всякий спотыкается, ни один не удержит. Пришел к самому последнему жеребцу – так, в забросе стоял, – ударил его по спине рукой; он только заржал. И говорит Илья: «Вот мой верный слуга, не спотыкнулся!» Приходит к государю: «Выбрал, ваше царское величество, себе жеребца, слугу верного». Отпущают его с молебном, со добрыми порядками.

Сел на доброго коня, ехал долго ли, мало ли, подъезжает к горе: прекрутая, большая гора, и на ней все песок; насилу въехал. На горе стоит столб, на столбе подписано три дороги: по одной дороге ехать – сам сыт будешь, конь голоден; по другой дороге ехать – конь сыт, сам голоден; по третьей дороге ехать – самого убьют. Вот он взял да и поехал по этой дороге, по которой самого убьют; а он на себя надеялся.

Долго ли, мало ли ехал лесами дремучими; не можно взглянуть – такой лес! А тут сделалась в лесу елань[114] такая широкая, а на ней стоит избушка. Подъезжает он к избушке и говорит: «Избушка, избушка! Стань к лесу задом, ко мне передом». Избушка поворотилася, стала к лесу задом, к нему передом. Слезает он с доброго коня и привязывает его к столбу. И услышала это Баба-яга и говорит: «Кто такой невежа приехал? Русского духу и дед мой, и прадед не слыхали, а таперьча и сама русский дух хочу очьми видеть».

Вот, взявши, ударила она жезлом по двери, и дверь отворилась. А у ней в руках коса кривая, и хочет она ею взять богатыря за шею и срезать ему голову. «Постой, Баба-яга! – говорит он. – Я с тобой поправлюсь». Взял у ней выдернул косу эту из рук, схватил ее за волосы, ударил ее и говорит: «Ты бы прежде спросила, какой я фамилии, какого роду и какого поведения и куды еду». Вот она и спрашивает: «Какой вы фамилии, какого роду и куда едете?» – «Меня зовут Илья Иванович, а еду туда-то». – «Пожалуйте, – говорит, – Илья Иванович, ко мне в горницу».

Вот он и пошел к ней в горницу; она сажает его за стол, ставит на стол кушанья и напитки всякие и потчевает, а девушку послала баньку топить для него. Вот покушал он и выпарился, перестоял у нее сутки и собирается опять в путь-дорогу, куда надлежит. «Извольте, – говорит Баба-яга, – я напишу письмо к сестрице, чтоб она вас не тронула, а приняла бы с честью с хорошею… А то она вас убьет, как завидит!» Отдает ему письмо и провожает его с честью доброю, хорошею.

Вот садится богатырь на доброго коня и поехал лесами дремучими; ехал много ли, мало ли: не можно взглянуть – такой лес! И приезжает на елань – такая широкая елань, а на ней стоит избушка наслана. Подъезжает он к избушке, и слезает с добра коня, и привязывает своего добра коня к столбу. Услышала это Баба-яга, что он привязывает к столбу коня, и закричала: «Что такое? Русского духу и дед мой, и прадед не слыхали, а таперьча и сама русский дух очьми хочу видеть». Вот она ударила жезлом по двери; дверь отворилася. И хватает она его саблею по шее; он и говорит: «Ты не моги со мною барахтаться! Вот тебе письмо сестрица прислала». Она прочитала и принимает его с честью к себе в дом: «Пожалуйте ко мне в гости!» Идет Илья Иванович. Она сажает его за стол и становит на стол кушанья всякие, напитки и наедки, потчевает, а сама послала девушку топить для него баньку. Покушавши, пошел выпарился в бане. Двое суток он у ней перестоял, сам отдохнул, и добрый конь его отдохнул. Стал на добра коня садиться, и провожает она его с честью. «Ну, Илья Иванович, – говорит, – таперьча тебе не проехать; тут Соловей-разбойник ждет, на семи дубах у него гнездо свито, он не допустит на тридесять верст – свистом оглушит!»

Вот он ехал долго ли, мало ли, подъезжает к тому месту, что послышал свист от Соловья-разбойника, и как до половины дороги доехал, конь его спотыкнулся. Вот он и говорит: «Не спотыкайся, добрый конь, уж послужи мне». Подъезжает к Соловью-разбойнику, он все свищет. Подъехавши к гнезду, взял стрелу, натянул и пустил в него – и упал Соловей с гнезда. Вот он его на земле и ударил однова, чтобы не до смерти убить, и посадил к себе в корока[115] на седло, и едет к дворцу. Видят его из дворца и говорят: «Соловей-разбойник везет кого-то в короках!»

Подъезжает богатырь ко дворцу и подает бумагу. Подали королю от него бумагу; тот прочитал и приказал его впустить. Вот и говорит король Илье Ивановичу: «Велите Соловью-разбойнику засвистать». А Соловей-разбойник говорит: «Вы бы накормили и напоили Соловья-разбойничка: у меня уста запеклися». Вот и принесли ему винца, а он говорит: «Что мне штофик! Вы бы бочоночек принесли мне порядочный». Принесли ему бочонок вина, вылили в ведро. Он выпил зараз и говорит: «Еще бы Соловью-разбойничку две ведерочки, так выпил бы» – да уж не дали ему. И просит король: «Ну, прикажи, – говорит, – ему засвистать». Илья велел ему засвистать, а короля и всю его фамилию поставил к себе под руки, под мышки: «А то, – говорит, – он оглушит вас!» Как засвистал Соловей-разбойник, насилу остановил его Илья Иванович, ударил его жезлом – он и перестал свистать, а то было попадали все!

Вот и говорит король Илье Ивановичу: «Послужишь ты мне вот этакую службу, как я стану тебя просить? К моей дочери вот летает змей о двенадцати голов; как бы его убить?» – «Извольте, ваше королевское величество! Что для вас угодно – все сделаю». – «Пожалуйста, Илья Иванович; вот в таком-то часу прилетит змей к моей дочери, так постарайся!» – «Извольте, ваше королевское величество!..» Лежит королевна в своей комнате; в двенадцать часов и летит к ней змей. Вот и стали они драться: как ни ударит Илья, так с змея голова долой; как ни ударит, голова долой! Дрались много ли, мало ли время, осталась одна голова; и последнюю голову с него сшиб: ударил жезлом и расшиб ее всю. Радехонька же королевна встала, пришла к нему и его благодарила; доложила отцу с матерью, что убит змей: все-де головы посбивал! Король и говорит: «Благодарю тебя; изволь послужить сколько-нибудь у меня». – «Нет, – говорит, – я поеду в свое государство».

Отпустил его король от себя с честью хорошею. Вот он и поехал опять тою же дорогою. Как приехал к первой Бабе-яге ночевать, приняла она его с честию; и к другой приехал, и та приняла его с честью со всякою. Приехал в свое государство и подал государю от того короля бумагу. И государь принял его с честию, а дочь государева насилу дождалася: «Ну, тятенька, извольте, я за него замуж пойду». Отец с ней воли не снял: «Ну, коли угодно, так поди!» Обвенчалися и таперьча живут.

Архетип 4. Инфантильный персонаж

Герой с помощниками

В целом ряде сказочных сюжетов испытания главного героя происходят в этом мире или на границе миров и для реализации подвига главный персонаж получает чудесных помощников.

Так, Иван-дурак, выполняя наказ отца, приходит на его могилу за себя и за своих братьев, которые не выполняют просьбу. Наградой за послушание младшему сыну становится чудесный конь – Сивка-Бурка. С его помощью герою удается достать до окошка, у которого сидит царская дочь, снять с ее пальца перстень и поцеловать, то есть выполнить трудную задачу, связанную с получением невесты.

Сказочный помощник Сивка-Бурка – конь иного мира, дар умершего предка. У этого коня есть одна примечательная особенность – трехцветная шерсть: тело у него окрашено в белый (сивый), темно-коричневый с красноватым отливом (бурый) или рыжий (каурый) и черный (вороной) цвета. Все эти оттенки связаны с чудесной природой животного. Белый цвет – это указание на иномирную природу: в саван такого оттенка заворачивали мертвеца, в ряде славянских традиций белый – это цвет траура, а также цвет невидимости или неузнанности, некой принадлежности к чужим (именно этим объясняются белый цвет платья невесты и ее белая фата, ведь она чужая в семье жениха и умершая для своей семьи). Таким образом, белый конь – животное мира смерти, но это и конь некоего иного света – небесного и волшебного. Коричневый или рыжий цвет указывает на связь с огнем, солнцем и золотом. Огненная природа коня видна и в том, как он появляется перед героем, что он ест: у него из-под копыт летят искры, из ноздрей валит дым. На эту же небесную природу коня указывает наличие у него частых звезд по бокам. Добавление в описание коня черного цвета – довольно позднее явление. Эта масть связана со смертью, трауром и т. д. Таким образом, в образе Сивки-Бурки слились несколько мифологических представлений о чудесном коне.

Пример других чудесных помощников мы видим в сказке «Летучий корабль». Чтобы построить корабль, который летает по небу, герою нужен чудесный топор, подарить его может как мифологический персонаж – леший или водяной, так и персонаж христианской мифологии – Никола Угодник. Это может быть и просто некий старичок-нищий, с которым юноша поделился хлебом. Но этот нищий, конечно, не случаен, он осмысляется как посредник между этим и «тем светом», представитель высших сил на земле.

Такой посредник между мирами дает герою чудесный топор, которым можно срубить волшебный корабль, или сразу дарит уже готовое судно.

Однако помимо самого корабля, герою нужны и другие помощники, которыми чаще всего становятся Опивало, Объедало и Мороз-Студенец. Иногда появляется и Скороход, человек, умеющий делать войско из палок, Меткий стрелок и т. д. Все эти существа из иного мира, они выполняют за главного персонажа трудные задачи, тем самым подтверждают его избранность.

Летучий корабль

Был себе дед да баба, у них было три сына: два разумных, а третий дурень. Первых баба любила, чисто одевала; а последний завсегда был одет худо – в черной сорочке ходил. Послышали они, что пришла от царя бумага: «кто состроит такой корабль, чтобы мог летать, за того выдаст замуж царевну». Старшие братья решились идти пробовать счастья и попросили у стариков благословения; мать снарядила их в дорогу, надавала им белых паляниц[116], разного мясного и фляжку горелки и выпроводила в путь-дорогу. Увидя то, дурень начал и себе проситься, чтобы и его отпустили. Мать стала его уговаривать, чтоб не ходил: «Куда тебе, дурню; тебя волки съедят!» Но дурень заладил одно: пойду да пойду! Баба видит, что с ним не сладишь, дала ему на дорогу черных паляниц и фляжку воды и выпроводила из дому.

Дурень шел, шел и повстречал старика. Поздоровались. Старик спрашивает дурня: «Куда идешь?» – «Да царь обещал отдать свою дочку за того, кто сделает летучий корабль». – «Разве ты можешь сделать такой корабль?» – «Нет, не сумею!» – «Так зачем же ты идешь?» – «А бог его знает!» – «Ну, если так, – сказал старик, – то садись здесь; отдохнем вместе и закусим; вынимай, что у тебя есть в торбе». – «Да тут такое, что и показать стыдно людям!» – «Ничего, вынимай; что Бог дал – то и поснедаем!» Дурень развязал торбу – и глазам своим не верит: вместо черных паляниц лежат белые булки и разные приправы; подал старику. «Видишь, – сказал ему старик, – как Бог дурней жалует! Хоть родная мать тебя и не любит, а вот и ты не обделен… Давай же выпьем наперед горелки». Во фляжке наместо воды очутилась горелка; выпили, перекусили, и говорит старик дурню: «Слушай же – ступай в лес, подойди к первому дереву, перекрестись три раза и ударь в дерево топором, а сам упади наземь ничком и жди, пока тебя не разбудят. Тогда увидишь перед собою готовый корабль, садись в него и лети куда надобно; да по дороге забирай к себе всякого встречного».

Дурень поблагодарил старика, распрощался с ним и пошел к лесу. Подошел к первому дереву, сделал все так, как ему велено: три раза перекрестился, тюкнул по дереву секирою, упал на землю ничком и заснул. Спустя несколько времени начал кто-то будить его. Дурень проснулся и видит готовый корабль; не стал долго думать, сел в него – и корабль полетел по воздуху.

Летел, летел, глядь – лежит внизу на дороге человек, ухом к сырой земле припал. «Здоров, дядьку!» – «Здоров, небоже[117]». – «Что ты делаешь?» – «Слушаю, что на том свете делается». – «Садись со мною на корабль». Тот не захотел отговариваться, сел на корабль, и полетели они дальше. Летели, летели, глядь – идет человек на одной ноге, а другая до уха привязана. «Здоров, дядьку! Что ты на одной ноге скачешь?» – «Да коли б я другую отвязал, так за один бы шаг весь свет перешагнул!» – «Садись с нами!» Тот сел, и опять полетели. Летели, летели, глядь – стоит человек с ружьем, прицеливается, а во что – неведомо. «Здоров, дядьку! Куда ты метишь? Ни одной птицы не видно». – «Как же, стану я стрелять близко! Мне бы застрелить зверя или птицу верст за тысячу отсюда: то по мне стрельба!» – «Садись же с нами!» Сел и этот, и полетели они дальше.

Летели, летели, глядь – несет человек за спиною полон мех хлеба. «Здоров, дядьку! Куда идешь?» – «Иду, – говорит, – добывать хлеба на обед». – «Да у тебя и так полон мешок за спиною». – «Что тут! Для меня этого хлеба и на один раз укусить нечего». – «Садись-ка с нами!» Объедало сел на корабль, и полетели дальше. Летели, летели, глядь – ходит человек вокруг озера. «Здоров, дядьку! Чего ищешь?» – «Пить хочется, да воды не найду». – «Да перед тобой целое озеро; что ж ты не пьешь?» – «Эка! Этой воды на один глоток мне не станет». – «Так садись с нами!» Он сел, и опять полетели. Летели, летели, глядь – идет человек в лес, а за плечами вязанка дров. «Здоров, дядьку! Зачем в лес дрова несешь?» – «Да это не простые дрова». – «А какие же» – «Да такие: коли разбросить их, так вдруг целое войско явится». – «Садись с нами!» Сел он к ним, и полетели дальше. Летели, летели, глядь – человек несет куль соломы. «Здоров, дядьку! Куда несешь солому?» – «В село». – «Разве в селе-то мало соломы?» – «Да это такая солома, что как ни будь жарко лето, а коли разбросаешь ее – так зараз холодно сделается: снег да мороз!» – «Садись и ты с нами!» – «Пожалуй!» Это была последняя встреча; скоро прилетели они до царского двора.

Царь на ту пору за обедом сидел; увидал летучий корабль, удивился и послал своего слугу спросить: кто на том корабле прилетел? Слуга подошел к кораблю, видит, что на нем всё мужики, не стал и спрашивать, а, воротясь назад в покои, донес царю, что на корабле нет ни одного пана, а всё черные люди. Царь рассудил, что отдавать свою дочь за простого мужика не приходится, и стал думать, как бы от такого зятя избавиться. Вот и придумал: «Стану я ему задавать разные трудные задачи». Тотчас посылает к дурню с приказом, чтобы он достал ему, пока царский обед покончится, целющей и живущей воды.

В то время как царь отдавал этот приказ своему слуге, первый встречный (тот самый, который слушал, что на том свете делается) услыхал царские речи и рассказал дурню. «Что же я теперь делать буду? Да я и за год, а может быть, и весь свой век не найду такой воды!» – «Не бойся, – сказал ему скороход, – я за тебя справлюсь». Пришел слуга и объявил царский приказ. «Скажи: принесу!» – отозвался дурень; а товарищ его отвязал свою ногу от уха, побежал и мигом набрал целющей и живущей воды. «Успею, – думает, – воротиться!» Присел под мельницей отдохнуть и заснул. Царский обед к концу подходит, а его нет как нет; засуетились все на корабле. Первый встречный приник к сырой земле, прислушался и сказал: «Экий! Спит себе под мельницей». Стрелок схватил свое ружье, выстрелил в мельницу и тем выстрелом разбудил скорохода; скороход побежал и в одну минуту принес воду; царь еще из-за стола не встал, а приказ его выполнен как нельзя вернее.

Нечего делать, надо задавать другую задачу. Царь велел сказать дурню: «Ну, коли ты такой хитрый, так покажи свое удальство: съешь со своими товарищами за один раз двенадцать быков жареных да двенадцать кулей печеного хлеба». Первый товарищ услыхал и объявил про то дурню. Дурень испугался и говорит: «Да я и одного хлеба за один раз не съем!» – «Не бойся, – отвечает Объедало, – мне еще мало будет!» Пришел слуга, явил царский указ. «Хорошо, – сказал дурень, – давайте, будем есть». Принесли двенадцать быков жареных да двенадцать кулей хлеба печеного; Объедало один все поел. «Эх, – говорит, – мало! Еще б хоть немножко дали…» Царь велел сказать дурню, чтобы выпито было сорок бочек вина, каждая бочка в сорок ведер. Первый товарищ дурня подслушал те царские речи и передал ему по-прежнему; тот испугался: «Да я и одного ведра не в силах за раз выпить». – «Не бойся, – говорит Опивало, – я один за всех выпью; еще мало будет!» Налили вином сорок бочек; Опивало пришел и без роздыху выпил все до одной; выпил и говорит: «Эх, маловато! Еще б выпить».

После того царь приказал дурню к венцу готовиться, идти в баню да вымыться; а баня-то была чугунная, и ту велел натопить жарко-жарко, чтоб дурень в ней в одну минуту задохся. Вот раскалили баню докрасна; пошел дурень мыться, а за ним следом идет мужик с соломою: подостлать-де надо. Заперли их обоих в бане; мужик разбросал солому – и сделалось так холодно, что едва дурень вымылся, как в чугунах вода стала мерзнуть; залез он на печку и там всю ночь пролежал. Утром отворили баню, а дурень жив и здоров, на печи лежит да песни поет. Доложили царю; тот опечалился, не знает, как бы отвязаться от дурня; думал, думал и приказал ему, чтобы целый полк войска поставил, а у самого на уме: «Откуда простому мужику войско достать? Уж этого он не сделает!»

Как узнал про то дурень, испугался и говорит: «Теперь-то я совсем пропал! Выручали вы меня, братцы, из беды не один раз; а теперь, видно, ничего не поделаешь». – «Эх ты! – отозвался мужик с вязанкою дров. – А про меня разве забыл? Вспомни, что я мастер на такую штуку, и не бойся!» Пришел слуга, объявил дурню царский указ: «Коли хочешь на царевне жениться, поставь к завтрему целый полк войска». – «Добре, зроблю![118] Только если царь и после того станет отговариваться, то повоюю все его царство и насильно возьму царевну». Ночью товарищ дурня вышел в поле, вынес вязанку дров и давай раскидывать в разные стороны – тотчас явилось несметное войско: и конное, и пешее, и с пушками. Утром увидал царь и в свой черед испугался; поскорей послал к дурню дорогие уборы и платья, велел во дворец просить с царевной венчаться. Дурень нарядился в те дорогие уборы, сделался таким молодцом, что и сказать нельзя! Явился к царю, обвенчался с царевною, получил большое приданое и стал разумным и догадливым. Царь с царицею его полюбили, а царевна в нем души не чаяла.

О Иванушке-дурачке

Был-жил старик, у него было три сына: двое умных, а третий Иванушка-дурачок. Умирая, отец приказал им три ночи сряду ходить по очереди на его могилу и ночевать там. Когда умер старик и его похоронили, большому брату не захотелось идти на отцовскую могилу. «Дай дураку пирог, – сказал он своей жене, – пусть пойдет за меня, ночует на могиле». Дурак взял пирог, положил на плечо дубину и пошел на отцовскую могилу. В самую полночь вдруг свалился с могилы камень, земля раскрылась, встал старик (он был колдун) и спросил: «Кто пришел ночевать?» – «Я, батюшка, твой сын дурак». – «Ну, дурак, коли ты пришел, подарю тебе за то подарок».

После того старик свистнул-гаркнул богатырским посвистом, молодецким покриком: «Сивка-Бурка, вещая каурка! Стань передо мной, как лист перед травой!» Конь бежит, земля дрожит, из ушей дым столбом, а из ноздрей пламя пышет; и как прибежал, то и стал перед стариком как вкопанный. «Вот тебе конь, – сказал отец, – владей по смерть свою»; потом показал ему весь прибор: копье, палицу боевую и меч-кладенец, и как скоро пропели петухи – свалился в могилу. Поутру пошел дурак домой. «Что тебе привиделось ночью?» – спрашивали его братья. «Ничего, – отвечал он, – я проспал до рассвета». На другую и на третью ночь опять ходил дурак на отцовскую могилу, и оба раза случилось то же.

В это время один царь велел отвесть лобное место и на том месте поставить двенадцать венцов и кликать клич: кто перескочит на коне все двенадцать венцов, тот получит в жены прекрасную царевну. Стали собираться короли и королевичи, цари и царевичи и сильные, могучие богатыри; поехали и братья Иванушки-дурачка. «Братцы, возьмите и меня с собою!» – сказал Иванушка-дурачок. «Куда тебя, дурака, нелегкая несет! – закричали братья. – Оставайся дома да лежи на печи». Только они уехали, дурак слез с печи и говорит своим невесткам: «Дайте мне лукошко, я хоть в лес пойду да грибов наберу». Невестки дали ему лукошко; дурак пошел в чистое поле, положил лукошко под кустик, а сам свистнул молодецким посвистом, гаркнул богатырским покриком: «Сивка-Бурка, вещая каурка! Стань передо мной, как лист перед травой». Прибежал конь и стал как вкопанный.

Дурак в одно ушко коню влез, напился там, наелся, хорошенько нарядился, а в другое вылез и стал такой молодец, что ни вздумать, ни взгадать, ни в сказке сказать, ни пером написать. Сел на коня и поехал прямо к городу; нагнал своих братьев, поравнялся и начал их бить плетью, чтоб посторонились и дали ему дорогу. И как приехал к лобному месту, ударил коня по крутым бедрам. Его конь осержается, от земли отделяется, выше лесу стоячего, ниже облака ходячего, и перепрыгнул шесть венцов. Тут закричали: «Держи, держи!» Но Иванушка поворотил назад, ускакал в чистое поле, влез своему коню в одно ушко, разрядился, вылез в другое и стал по-прежнему дурак дураком. Взял свое лукошко, пошел по лесу, набрал мухоморов и всяких грибов, что никуды не годятся, и принес домой. Невестки рассердились. «Что ты, дурак! – говорили они. – Разве тебе одному есть эти грибы!» А дурак сказал: «Вот еще! Поди набери грибов, да и то не угодишь».

Воротились домой братья и стали рассказывать о молодце, что нагнал их дорогою, да такой озорник – больно прибил за то, что они не посторонились. Дурак, сидя на печи, говорил: «Полно, не я ли вас бил, братцы?» – «Что ты врешь, дурак!» – закричали на него братья. В другой раз Иванушка-дурачок перепрыгнул на своем коне десять венцов, а в третий раз и все двенадцать венцов; царевна в ту ж минуту влепила ему в лоб алмазную звезду, а сама закричала: «Держи, лови, лови его!» Но дурак ускакал. Завязал себе голову тряпицею и засел на печи. Царь велел всем собираться к себе на пир, и как собрались, стала царевна обносить всех напитками; подошла к дураку и спросила: «Что у тебя лоб-то завязан?» – «Ходил я, – говорит дурак, – в лес за грибами, упал да зашибся». Царевна развязала тряпицу, и вдруг осветилась вся палата. Дурак женился на царевне.

После того услышал царь, что в его заповедных лугах бегает олень золоторогий, и приказывает зятьям своим поймать его. Иванушка-дурачок взял вместо доброго коня коростовую[119] кобылу, сел на нее задом к голове, а передом к хвосту, взялся за хвост и поехал с царского двора; выехал в чистое поле, содрал с лошади кожу, повесил на шест, а сам закричал: «Сбегайтесь, серые волки! Слетайтесь, сороки, вороны! Вот вам гостинец от царя». Свистнул и призвал Сивку-Бурку, клал на коня седельцо черкасское, двенадцать подпруг шелку шемаханского: шелк не рвется, булат не трется, аравитское золото в грязи не ржавеет; поскакал, как птица, и добыл оленя золоторогого. После того добыл дурак свинку золотую щетинку с двенадцатью поросятами и ветку с золотой сосны, что растет за тридевять земель, в тридесятом царстве, в подсолнечном государстве, а ветки на ней серебряные, и на тех ветках сидят птицы райские, поют песни царские; да подле сосны стоят два колодца с живою водою и мертвою.

Спасенный герой

В сказках восточных славян иногда встречается персонаж-людоед. Наиболее популярен он стал в сюжетах двух типов: первый мы хорошо знаем по сказке из сборника А. Н. Афанасьева – это история о Василисе, которая идет за огнем к Бабе-яге и получает от нее череп со светящимися глазами.

Даже в этом популярном и на первый взгляд безобидном варианте присутствуют каннибалистические мотивы: так, избушка Яги окружена частоколом с человеческими черепами.

Между тем в русской сказочной традиции присутствуют и другие варианты данного сюжетного типа. В них может действовать не только Яга, но и другие мифологические персонажи-людоеды: Хам или Хамка. Избушка в этом случае выглядит страшнее, чем в привычном нам тексте. Помимо частокола с черепами, там появляются дверь, закрытая на отрубленный палец, отрубленные ноги и руки, бочки с кровью, отрезанные женские груди и содранная кожа. Причем в большинстве случаев эти предметы маскируются под что-то совершенно обыденное: бочка с кровью – под бочку с пивом, женские груди – под булки хлеба, содранная кожа – под праздничный костюм и т. д.

Если в тексте афанасьевского сборника девушка задает мифологическому персонажу вопросы о том, что значат непонятные ей вещи, и получает безобидные ответы, то в более страшных версиях за этими вопросами, которые являются нарушением правил страшного хозяина дома, следует наказание – девушка оказывается съеденной.

Вторую группу сюжетов с персонажами-людоедами составляют сказки о девушке, которая либо остается одна дома, либо идет к своему крестному, который оказывается злодеем. И в том и в другом случае героиня нарушает некий запрет: зовет неизвестного ночевать, ест неизвестную пищу и т. д. К ней могут явиться Зеленая голова, таинственная Норушка, Каленые Зубы в красной рубашонке. Всех этих персонажей девушка сама зовет в избу, оставшись без родителей за старшую в доме. Она нарушает правило закрытости дома и получает страшное возмездие.

Интересно, что, согласно поверьям, если хозяева не разрешают войти в дом, мифологическое зло не сможет самостоятельно проникнуть туда. Именно эти представления лежат в основе свадебного обычая переносить невесту через порог дома жениха: невеста чужая и опасная для семьи будущего мужа, поэтому, чтобы попасть в дом, который станет для нее родным, за нее должен кто-то «поручиться» перед мифологическими персонажами, защищающими жилье. Такое поручительство и дает молодой муж, пересекая границу дома с женой на руках, своими ногами «чужая» в дом войти не сможет. Точно так же и в сказке героиня разрывает обережные силы своего дома, приглашая туда загадочных незнакомцев.

Отдельный персонаж-каннибал – это божатушка, антропоморфное существо, согласившееся покрестить девочку, родившуюся в семье бедного крестьянина. Отец девочки встречает его на дороге и обращается с просьбой стать крестным малышки. Божатушка крестит и уходит, о нем ничего не слышно несколько лет, но, повзрослев, девушка отправляется на его поиски, попадает к нему в дом и нарушает запрет есть человечину. Она садится с божатушкой за стол и ест суп с человеческим мясом, после чего людоед съедает ее саму.

Наконец, в некоторых вариантах таким персонажем-людоедом может стать мать девушки. Главная героиня выходит замуж и долго не навещает мать, что является нарушением нормы – после замужества и молодая жена, и ее муж должны навещать родителей женщины. Когда девушка приходит к матери после длительного перерыва, та на ее глазах съедает младенца, а затем и саму дочку.

С другой стороны, помимо злодеев – противников персонажа, в сказках встречаются и чудесные помощники, спасающие главного героя.

Отдельную группу среди таких помощников составляют родственники небесных светил и явлений природы. Это и Солнцева сестра, и мать Ветра, жена Месяца и т. п. По сюжету сказки эти помощники становятся ближе к людям, чем к природным явлениям.

Из сказок мы мало что можем узнать о сестре Солнца, зато из заговоров следует, что у нее есть имя Заря-Зарница. Иногда в заговорах утреннюю зарю называют Марией, в то время как вечернюю Маремьяной. Из фольклорных произведений также следует, что Заря-Зарница является хранительницей ключей от неба.

Ведьма и солнцева сестра

В некотором царстве, далеком государстве, жил-был царь с царицей, у них был сын Иван-царевич, с роду немой. Было ему лет двенадцать, и пошел он раз в конюшню к любимому своему конюху. Конюх этот сказывал ему завсегда сказки, и теперь Иван-царевич пришел послушать от него сказочки, да не то услышал. «Иван-царевич! – сказал конюх. – У твоей матери скоро родится дочь, а тебе сестра; будет она страшная ведьма, съест и отца, и мать, и всех подначальных людей; так ступай, попроси у отца что ни есть наилучшего коня – будто покататься, и поезжай отсюдова куда глаза глядят, коли хочешь от беды избавиться». Иван-царевич прибежал к отцу и с роду впервой заговорил с ним; царь так этому возрадовался, что не стал и спрашивать: зачем ему добрый конь надобен? Тотчас приказал что ни есть наилучшего коня из своих табунов оседлать для царевича. Иван-царевич сел и поехал куда глаза глядят.

Долго-долго он ехал; наезжает на двух старых швей и просит, чтоб они взяли его с собой жить. Старухи сказали: «Мы бы рады тебя взять, Иван-царевич, да нам уж немного жить. Вот доломаем сундук иголок да изошьем сундук ниток – тотчас и смерть придет!» Иван-царевич заплакал и поехал дальше. Долго-долго ехал, подъезжает к Вертодубу и просит: «Прими меня к себе!» – «Рад бы тебя принять, Иван-царевич, да мне жить остается немного. Вот как повыдерну все эти дубы с кореньями – тотчас и смерть моя!» Пуще прежнего заплакал царевич и поехал все дальше да дальше. Подъезжает к Вертогору; стал его просить, а он в ответ: «Рад бы принять тебя, Иван-царевич, да мне самому жить немного. Видишь, поставлен я горы ворочать; как справлюсь с этими последними – тут и смерть моя!» Залился Иван-царевич горькими слезами и поехал еще дальше.

Долго-долго ехал; приезжает, наконец, к Солнцевой сестрице. Она его приняла к себе, кормила-поила, как за родным сыном ходила. Хорошо было жить царевичу, а все нет-нет, да и сгрустнется: захочется узнать, что в родном дому деется? Взойдет, бывало, на высокую гору, посмотрит на свой дворец и видит, что все съедено, только стены осталися! Вздохнет и заплачет. Раз этак посмотрел да поплакал – воротился, а Солнцева сестра спрашивает: «Отчего ты, Иван-царевич, нонче заплаканный?» Он говорит: «Ветром в глаза надуло». В другой раз опять то же; Солнцева сестра взяла да и запретила ветру дуть. И в третий раз воротился Иван-царевич заплаканный; да уж делать нечего – пришлось во всем признаваться, и стал он просить Солнцеву сестрицу, чтоб отпустила его, добра молодца, на родину понаведаться. Она его не пускает, а он ее упрашивает; наконец упросил-таки, отпустила его на родину понаведаться и дала ему на дорогу щетку, гребенку да два моложавых яблочка; какой бы ни был стар человек, а съест яблочко – вмиг помолодеет!

Приехал Иван-царевич к Вертогору, всего одна гора осталась; он взял свою щетку и бросил во чисто поле: откуда ни взялись – вдруг выросли из земли высокие-высокие горы, верхушками в небо упираются; и сколько тут их – видимо-невидимо! Вертогор обрадовался и весело принялся за работу. Долго ли, коротко ли – приехал Иван-царевич к Вертодубу, всего три дуба осталося; он взял гребенку и кинул во чисто поле: откуда что – вдруг зашумели, поднялись из земли густые дубовые леса, дерево дерева толще! Вертодуб обрадовался, благодарствовал царевичу и пошел столетние дубы выворачивать. Долго ли, коротко ли – приехал Иван-царевич к старухам, дал им по яблочку; они съели, вмиг помолодели и подарили ему хусточку[120]: как махнешь хусточкой – станет позади целое озеро!

Приезжает Иван-царевич домой. Сестра выбежала, встретила его, приголубила: «Сядь, – говорит, – братец, поиграй на гуслях, а я пойду – обед приготовлю». Царевич сел и бренчит на гуслях; выполз из норы мышонок и говорит ему человеческим голосом: «Спасайся, царевич, беги скорее! Твоя сестра ушла зубы точить». Иван-царевич вышел из горницы, сел на коня и поскакал назад; а мышонок по струнам бегает: гусли бренчат, а сестра и не ведает, что братец ушел. Наточила зубы, бросилась в горницу, глядь – нет ни души, только мышонок в нору скользнул. Разозлилась ведьма, так и скрипит зубами, и пустилась в погоню.

Иван-царевич услыхал шум, оглянулся – вот-вот нагонит сестра; махнул хусточкой – и стало глубокое озеро. Пока ведьма переплыла озеро, Иван-царевич далеко уехал. Понеслась она еще быстрее… вот уж близко! Вертодуб угадал, что царевич от сестры спасается, и давай вырывать дубы да валить на дорогу; целую гору накидал! Нет ведьме проходу! Стала она путь прочищать, грызла, грызла, насилу продралась, а Иван-царевич уж далеко. Бросилась догонять, гнала, гнала, еще немножко… и уйти нельзя! Вертогор увидал ведьму, ухватился за самую высокую гору и повернул ее как раз на дорогу, а на ту гору поставил другую. Пока ведьма карабкалась да лезла, Иван-царевич ехал да ехал и далеко очутился.

Перебралась ведьма через горы и опять погнала за братом… Завидела его и говорит: «Теперь не уйдешь от меня!» Вот близко, вот нагонит! В то самое время подскакал Иван-царевич к теремам Солнцевой сестрицы и закричал: «Солнце, Солнце! Отвори оконце». Солнцева сестрица отворила окно, и царевич вскочил в него вместе с конем. Ведьма стала просить, чтоб ей выдали брата головою; Солнцева сестра ее не послушала и не выдала. Тогда говорит ведьма: «Пусть Иван-царевич идет со мной на весы, кто кого перевесит! Если я перевешу – так я его съем, а если он перевесит – пусть меня убьет!» Пошли; сперва сел на весы Иван-царевич, а потом и ведьма полезла: только ступила ногой, так Ивана-Царевича вверх и подбросило, да с такою силою, что он прямо попал на небо, к Солнцевой сестре в терема; а ведьма-змея осталась на земле.

Marik о работе над книгой

Еще с детства я начала увлекаться мифологией. Всевозможные сказания и легенды очень хорошо передают эстетику культуры народа, и особенно я бы выделила славянские сказки, на которых росло большинство моих сверстников. До сих пор вспоминаю обширную коллекцию книг и мультфильмов, которые собирала мама, чтобы показать нам с сестрой. Я всегда очень любила рассматривать волшебные иллюстрации художников, искусно передававшие атмосферу. Можно сказать, что эта приятная ностальгия и сподвигла меня взяться за художественное оформление книги.

Перед началом работы я очень волновалась, так как мне еще не приходилось рисовать иллюстрации к фольклорным произведениям. На сегодняшний день мы уже имеем множество замечательных примеров, среди которых работы Билибина, Рачева и Булатова. Передо мной стояла непривычная задача подогнать свой стиль рисования под выданную тематику. Сперва я просмотрела уже существующие примеры, выделяя для себя характерные черты стилей и рисовки. Затем изучила переданный материал, чтобы лучше понять истории и их героев. В итоге, отталкиваясь от современных реалий и взглядов на знакомые произведения, решила привнести что-то новое в любимые с детства истории.

По большей части я не хотела сильно уходить от своего художественного стиля, поэтому придерживалась привычной техники, дополняя ее различными культурными особенностями. Постаралась объединить иллюстрации общей концепцией относительно цветовой гаммы и декоративного оформления. Любимой частью работы для меня оказалось создание образа героев. Особое внимание я уделяла детализации одежды и украшений, добавляя частичку своей фантазии и воображения.

Теперь, когда работа закончена, могу сказать, что это был интересный для меня опыт. Было приятно прикоснуться к знакомым с детства историям и взглянуть на них по-новому. Всегда считала, что славянской мифологии уделяется незначительное внимание в современной культуре и многими она воспринимается как что-то устаревшее и неинтересное. Надеюсь, эта книга поможет вам взглянуть на истории под новым углом.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Надежда Молитвина

Шеф-редактор Дарья Калачёва

Ответственный редактор Мария Стрельчук

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Анастасия Новик

Дизайнеры Анастасия Новик, Юлиана Макарова

Каллиграфия Марина Марьина

Цветокоррекция Кирилл Матвеев

Корректоры Анна Быкова, Надежда Болотина, Светлана Липовицкая

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Здесь и далее: написание со строчных букв сделано намерено, в соответствии с текстом Александра Афанасьева. Прим. ред.

2

Здесь и далее, если не указано иное, тексты сказок печатаются по изданию: Народные русские сказки А. Н. Афанасьева: в 3 т. / подгот. Л. Г. Бараг, Н. В. Новиков; отв. ред. Э. В. Померанцева, К. В. Чистов. – Москва: Наука, 1984–1985. – (Лит. памятники).

3

Светёлка – небольшая светлая комната, которая чаще всего располагалась в верхней части дома.

4

Просвира – круглый хлеб, который употребляется в христианском богослужении.

5

Кудель – пучок льна или шерсти, приготовленный для прядения.

6

Просвирня – женщина, обычно вдова, которая занимается выпечкой просвир.

7

Заутреня – христианская церковная служба, совершаемая утром.

8

Кузов – короб в виде цилиндра из лыка или бересты.

9

Гузать – медлить, мешкать по причине трусости.

10

Баушка – здесь – бабушка.

11

Кучиться – здесь – умолять, просить о чем-либо.

12

Коска – кость.

13

Немогу – я что-то нездоров; немога – болезнь.

14

Колдася – здесь – давно, уже не раз.

15

Баять – говорить, рассказывать.

16

Опоздниться – опоздать.

17

Парубок (укр.) – юноша, парень.

18

Сподеваться – здесь – надеяться, уповать, ожидать что-либо с уверенностью.

19

Лычко – уменьшительно-ласкательное от «лыко» (внутренняя часть коры молодых лиственных деревьев. Лыко использовалось для изготовления веревок, корзин и т. д.).

20

Ставок – небольшой пруд.

21

Добродей – благодетель, тот, кто совершает добрые поступки.

22

Колотушка – деревянный молоток.

23

Кулиш (укр.) – жидкая пшенная кашица, приправленная салом.

24

Публ. по: Максимов С. В. Нечистая, неведомая и крестная сила. – Санкт-Петербург: Товарищество Р. Голике и А. Вильборг, 1903.

25

Сказка-складка – краткая сказка со множеством сюжетных поворотов и неожиданных развязок.

26

Овин – хозяйственная постройка, где сушили снопы колосьев, льна или соломы.

27

Чурбан – обрубок бревна.

28

Кряж – отдельная твердая часть чего-либо, здесь – бревна.

29

Недоброхот – недоброжелатель.

30

Престол – в христианском храме стол в центре алтаря, освященный для совершения евхаристии (причастия).

31

Сорокоуст – ежедневное поминовение на литургии в течение сорока дней в Русской православной церкви. Существуют две разновидности: о здравии и за упокой.

32

Кликушество – разновидность истерии, при которой больной верит в то, что стал жертвой порчи, темного колдовства и т. д.

33

Омерячение – психическое расстройство, разновидность истерии.

34

Пляски святого Витта – нервное заболевание, которое характеризуется подергиваниями конечностей.

35

Кудесить – здесь – то же, что «кудесничать», колдовать.

36

Поезжане – участники свадебной процессии со стороны жениха.

37

Хомут – часть конской упряжи, надеваемая на голову лошади.

38

Штоф – небольшой сосуд на одного человека, его объем 0,25 л.

39

Погуторить – поговорить, побеседовать.

40

Дочий – достигший в своем ремесле особого совершенства.

41

Кила – грыжа, опухоль.

42

Гумно – расчищенный участок земли в крестьянском хозяйстве, куда складывали для хранения и обработки зерно.

43

Публ. по: Гальковский Н. М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 1. – Харьков: Епархиальная типография, 1916.

44

Сопелка – дудочка.

45

Поповна – дочь православного священника (попа).

46

Публ. по: Никифоровский К. Я. Нечистики: свод простонародных в Витебской Белоруссии сказаний о нечистой силе. – Вильна: [Б. и.], 1907.

47

Нечистики – нечистая сила.

48

Войт – выборный староста; коновал – ветеринар-ремесленник.

49

Прозелит – новый и рьяный приверженец чего-либо.

50

Повсюдный – повсеместный.

51

Молочные ведьмы – разновидность ведьм, которые крали и портили молоко, наводили порчу на скот, снижали удой.

52

Заговенье – последний день перед началом длительного поста.

53

Цедилка – сито, утварь для процеживания жидкости.

54

Сопуха – ниша внутри боковой стены печи, куда сгребают угли.

55

Громничная (громовая) свеча – свеча, зажигаемая в честь громовержца Перуна и его жены Перуницы. Этот ритуал являлся частью праздника Громницы, который отмечался в начале февраля. С приходом христианства такие свечи стали атрибутом Сретения, олицетворением воскресшего Христа.

56

Гой еси – древнерусское приветствие, обозначающее пожелание доброго здравия, то же, что сказать «будь здрав», «здравствуй».

57

Вельми – очень, весьма.

58

Порожний – пустой, незаполненный.

59

За жило – за город, в поле.

60

Полуведерный – объемом в полведра.

61

Подстойки – подставки.

62

Стряпки – кухарки, те, кто готовит еду.

63

Поддергайко – выскочка.

64

Издолять – одолевать.

65

Двоймя – вдвоем.

66

Публ. по: Сказания про храброго витязя про Бову Королевича / под ред. Б. И. Дунаева. – Москва: И. Д. Сытин, 1915.

67

Почать – начать.

68

Вепрь – кабан.

69

Конь-иноходец – лошадь, чья основная походка – иноходь, то есть он передвигается, попеременно переставляя обе правые, затем обе левые ноги.

70

Добре – здесь – в значении «очень».

71

Выжлецы – гончие собаки.

72

Ярышка, ярыжный – низший служитель приказа, исполняющий полицейские функции.

73

Подъездка – здесь – в значении «лодка».

74

Лепообразный – прекрасный, красивый.

75

Подьячий – служащий в государственном учреждении, выполняющий канцелярскую работу.

76

Литр – 1 литр золота весит 19,32 килограмма.

77

Рабич – раб, внебрачный ребенок от рабыни.

78

Поставец – стол, на который прямо с кухни подавалось кушанье.

79

Урок – работа, которую следует выполнить в определенном объеме в указанные сроки.

80

Розвезь – здесь – сноп, пучок.

81

Середа – середина.

82

Вдосталь песку к сердцу присыпал – здесь, вероятно, имеется в виду, что королевна стала еще больше переживать за Бову.

83

Черноризец – монах.

84

Пилигрим – странник, путешественник.

85

Рели – столбы, вбитые в землю, с перекладиной. Так еще называли виселицы.

86

Подпазушье – нижняя часть пазухи (пространство между грудью и тканью одежды).

87

Камки – льняные ткани.

88

Клобук – головной убор монаха.

89

Страдница – работница, батрачка.

90

Стреножить – связать ноги лошади.

91

Муштук – мундштук, в данном случае часть конской упряжи, вкладываемая в рот лошади.

92

Зараз – овраг, неровное, овражистое место.

93

Полонить – взять в плен, покорить.

94

Опахнуть – накинуть на плечи, не надевая рукава.

95

Кут – красный угол, место, где располагались иконы.

96

Коник – лавка для сна, деревянная лежанка в избе.

97

Отполонить – освободить из плена.

98

Плесны – ступни.

99

Ладо поноровное – жена по нраву, по любви.

100

Безобсылочно – без предупреждения.

101

Тонцы – наигрыши, сопровождаемые пением.

102

Закладчица – в данном случае та, кто передалась под чью-либо защиту и покровительство.

103

Упорливо – трудно.

104

Ширинка – полотенце.

105

Пошел на старину – в свою вотчину.

106

Публ. по: Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом летом 1871 года. – Санкт-Петербург: [Б. и.], 1873.

107

Почестен пир – пир для почетных гостей.

108

Яровчатые – сделанные из клена, второе значение – звонкие.

109

Тоня – место, где ловят неводом рыбу.

110

Долюби – до сыта, до полного удовлетворения.

111

Волжаны – деревянный отрубок с вырезанной меткой.

112

Шпенечики – шипы, к которым крепятся струны гуслей.

113

Трахтами пойдешь – здесь как описание сложного пути.

114

Елань – поляна посреди леса.

115

Корока – мешок; сумка, которую крепят за седлом.

116

Паляница (укр.) – круглый домашний хлеб, обычно пшеничный.

117

Небоже – бедняк, нищий, иногда о бедном родственнике.

118

Добре, зроблю – хорошо, сделаю.

119

Коростовая – покрытая коростой.

120

Хусточка – платочек.

Content

А. Афанасьев, С. Максимов, Н. Никифоровский
Русские народные сказки с мужскими архетипами: Иван-царевич, серый волк, Кощей Бессмертный и другие герои

Предисловие

Архетип 1. Чудесный супруг

Жених-птица

Перышко Финиста – Ясна сокола

Жених-чудовище

Заклятый царевич

Архетип 2. Злодей

Кош, или Кощей

Кощей бессмертный

Одноглазое существо

Верлиока

Колдун или маг

Колдун-чародей

Оборотень или волкодлак

Нож за овином

Вампир-полумертвец

Упырь

Хозяин леса

Леший

Ведьмак-колдун

Ведьмаки и ведьмы

Архетип 3. Герой

Герой-искатель

Сказка об Иване-царевиче, жар-птице и о сером волке

Иван-царевич и Марфа-царевна

Герой-витязь

Сказание про храброго витязя, про Бову-королевича

Герой-гусляр

Садко

Герой-богатырь

Илья Муромец и змей

Архетип 4. Инфантильный персонаж

Герой с помощниками

Летучий корабль

О Иванушке-дурачке

Спасенный герой

Ведьма и солнцева сестра

Marik о работе над книгой

Над книгой работали

Сноски