Томас Мертон

Семиярусная гора

Ибо говорю вам, что Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму

Мф. 3:9.

CHRISTO

VERO

REGI[1]

Thomas Merton

THE SEVEN STOREY MOUNTAIN

An Authobiography of Faith

Copyright © Thomas Merton, 1998. This edition published by arrangement with Curtis Brown Ltd. and Synopsis Literary Agency

Перевод с английского Светланы Высоцкой

Под редакцией Андрея Кириленкова

© Высоцкая С.В., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Редкое удовольствие – читать автобиографию, где выведена судьба, значимая для каждого из нас. «Семиярусную гору» хочется читать с карандашом в руке, соотнося жизнь автора со своей собственной.

Грэм Грин, английский писатель

Книга будет неизменно привлекать всех, кому интересен религиозный опыт.

Ивлин Во, английский писатель

«Семиярусная гора» ─ это современная «Исповедь» св. Августина.

Архиепископ Фултон Шин

Именно к таким книгам люди будут обращаться и через сто лет, чтобы узнать, что творилось в сердцах людей в этом жестоком веке.

Клэр Бут Люс, американский драматург, журналистка, дипломат

Замечательная книга, классическая в своем роде, написанная ярким, богатым и живым языком, легко переходящим от сочной разговорной речи к страстной риторике, от живописания событий к религиозному воодушевлению..

The Times Literary Supplement

Мертон был прежде всего человеком молитвы, мыслителем, который бросил вызов убеждениям своего времени и открыл новые горизонты для душ и для Церкви.

Папа Римский Франциск

Предисловие издателя

Роберт Жиру

«Семиярусная гора» была впервые опубликована пятьдесят лет назад, в октябре 1948 года. Как видно из дневника Томаса Мертона, он начал работать над автобиографией на четыре года раньше, в траппистском монастыре в Кентукки, куда приехал в декабре 1941 года в возрасте двадцати шести лет, оставив должность преподавателя английской литературы в Колледже Св. Бонавентуры в Олеане, штат Нью-Йорк. «Есть человек, – писал Мертон, – в определенном смысле еще в большей, чем я, степени ответственный за появление “Семиярусной горы”, равно как он же был причиной появления всех остальных моих произведений». Этим человеком был дон Фредерик Данн[2], аббат, который принял Мертона в качестве кандидата, а в марте 1942 года – в качестве послушника ордена траппистов.

«Все свои инстинкты писателя я принес с собой в монастырь», – свидетельствует Мертон, добавляя, что настоятель «поддерживал меня, когда я хотел записывать стихи, размышления или что-то другое, что приходило в голову во время моего послушничества». Дон Фредерик предложил Мертону написать историю своей жизни, и поначалу послушник делал это с большой неохотой. В конце концов, он ведь решил стать монахом для того, чтобы оставить позади прошлую жизнь. Однако стоило начать писать, и работа пошла. «Не знаю, какую именно аудиторию я видел перед собой, – признавался Мертон, – мне кажется, я высказывал то, что было во мне, пред лицом Бога, который знает, что во мне». Через некоторое время он попытался «смягчить» первоначальный набросок текста ради траппистских цензоров, остро критиковавших его в особенности за описание лет, проведенных в Колледже Клер (Кембриджский университет), когда он стал отцом незаконнорожденного ребенка (ребенок, по всей вероятности, погиб вместе со своей матерью во время бомбардировки Лондона). За это Мертон был «отослан» – исключен – из колледжа, и его английский опекун (оба родителя Мертона умерли) посоветовал ему покинуть Англию, объяснив, что о дипломатической карьере в Лондоне можно забыть. Мертон отправился в Америку и поступил в Колумбийский колледж, где мы и встретились в 1935 году.

В Соединенных Штатах все еще царила Великая депрессия, времена были серьезные, серьезными были и студенты университета. Среди моих и Мертона сокурсников были Эд Рейнхардт, сделавшийся известным художником, Джон Латуш, прославившийся в мире музыкального театра, Герман Воук, знаменитый романист, Джон Берримен, ставший выдающимся поэтом, Роберт Лэкс, Эдвард Райс, Роберт Гибни и Сай Фридгуд, близкие друзья, связанные с Мертоном работой в юмористическом журнале колледжа «Джестер», и Роберт Герди, ставший впоследствии редактором «Нью-Йоркера».

Мы встретились в кампусе, когда Мертон пришел в офис «Колумбия Ревью», литературно-художественного журнала, издававшегося в колледже, и показал мне рукописи – рассказ и несколько рецензий, которые мне понравились и которые я принял. Про себя я подумал: «Этот парень – писатель». Это был коренастый, голубоглазый человек, с редеющими светлыми волосами, живой речью и легким британским акцентом. Он был студентом предпоследнего курса, я – выпускного. Он рассказал мне о своем увлечении джазом и Гарлемом, кино – особенно У. К. Филдсом, Чаплином, Китоном, братьями Маркс, Престоном Стёрджесом, интерес к которым разделял и я. Нам обоим нравился Марк Ван Дорен как учитель. Пару раз мы смотрели фильмы в старой «Талии»[3], и конечно, в эти левацкие времена такие слова как религия, монашество, богословие, никогда не всплывали. Я окончил университет в июне 1936-го, не смог найти работу в книжном издательстве (как надеялся), и устроился в CBS [4]. А в декабре 1939-го Фрэнк В. Морли, глава отдела продаж «Харкорт Брэйс энд Компани», с одобрения Дональда С. Брэйса (который основал эту выдающуюся фирму вместе с Альфредом Харкортом в 1919 году) нанял меня в качестве младшего редактора. Среди первых рукописей, которые мне предстояло оценить, был роман Томаса Джеймса Мертона, предложенный Наоми Бартон из литературного агентства «Кёртис Браун Лимитед». Героем «Дуврского пролива» был студент Кембриджа, который перевелся в Колумбийский университет и увлекся бестолковой миллионершей, танцовщицей, поклонницей индийской музыки и левых идей. Все действие происходило в Гринвич-Виллидж[5]. Я согласился с другими издателями, что автор талантлив, но сюжет топчется на месте и оканчивается ничем. Шесть месяцев спустя Наоми прислала «Лабиринт», улучшенный вариант того же романа, который также был отвергнут.

Впервые после окончания колледжа мы случайно встретились в книжном магазине Скрибнера на Пятой авеню, это было в мае или июне 1941 года. Я листал книги и почувствовал, что кто-то коснулся моего плеча. Это был Мертон. «Том! – воскликнул я. – Рад тебя видеть. Надеюсь, ты все еще пишешь?» «Ну, – ответил он, – я только что из “Нью-Йоркера”, они хотят, чтобы я написал для них о Гефсимании». Я понятия не имел, что это такое, и сказал ему об этом. «О, это траппистский монастырь в Кентукки, куда я ушел». Это открытие меня ошеломило. Я и подумать не мог, что с Мертоном произошло религиозное обращение и он интересуется монашеством. «Что ж, – надеюсь прочесть, что ты об этом напишешь, – сказал я. – Для “Нью-Йоркера” это будет нечто совершенно необычное». «Ну что ты, – ответил он, – я бы в жизни не подумал писать об этом». Это объяснило мне многое. Только сейчас я понял, какая необыкновенная перемена произошла с Мертоном. Я пожелал ему всего доброго, и мы расстались.

В следующий раз я услышал о нем от Марка Ван Дорена, когда под Новый год позвонил старому учителю поздравить его. «Том Мертон стал траппистским монахом, – сказал Марк. – Возможно, мы больше никогда о нем не услышим. Он оставляет мир. Необыкновенный молодой человек. Я всегда думал, что он станет писателем». Том оставил у Марка рукопись, «Тридцать стихотворений», и Марк позднее предложил ее моему другу Джею Лафлину в «Нью Дайрэкшнз», который и опубликовал ее в 1944 году. Мы еще не знали, как много книг последует за ней.

Частично одобренный текст «Семиярусной горы» достиг Наоми Бартон в конце 1946 года. Ее реакция, как отметил Том в своем дневнике, была положительной. «Она уверена, что книга найдет издателя. Во всяком случае, моя идея – и ее тоже – послать ее Роберту Жиру в “Харкорт Брэйс”». Эта запись датирована 13-м декабря. Четырнадцать дней спустя он записал в своем дневнике: «Вчера за обедом отец настоятель передал мне телеграмму. … Первая мысль, которая пришла мне в голову – что рукопись “Горы” потерялась. Наоми Бартон передала ее в “Харкорт-Брэйс” только неделю назад. Я прекрасно знаю, что издатели всегда заставляют вас ждать по меньшей мере пару месяцев, прежде чем что-нибудь ответят. … Я подождал, пока закончится обед, и тогда открыл телеграмму. Она была от Боба Жиру и гласила: “Рукопись принята. Счастливого Нового года!”»

Получив рукопись от Наоми Бартон, я стал читать ее с нарастающим интересом и взял домой, чтобы закончить ночью. Хотя текст начинался плохо, но вскоре делался лучше, и я был уверен, что, с некоторыми сокращениями и редактированием, он вполне может быть опубликован. Мне ни на минуту не пришло в голову, что он станет бестселлером. Поскольку Фрэнк Морли оставил фирму, моим временным непосредственным начальником был Дональд Брэйс. Я просил его прочесть рукопись, но он уклонился, спросив: «Как думаешь, мы потеряем на ней деньги?» «О, нет, – ответил я, – думаю, она найдет свою аудиторию». Я рассказал ему, что Том – мой соученик по Колумбийскому университету (Брэйс и Харкорт тоже были «колумбийцами») и я не уверен, что я в должной мере объективен. «Мертон пишет хорошо, – добавил я, – и мне хотелось бы, чтобы вы на это взглянули, Дон». (Я только что стал главным редактором.) «Нет, Боб, – ответил он, – если тебе нравится, – берем». На следующий день я позвонил Наоми с хорошим (на тот период) предложением, которое она приняла от имени монастыря. (Мертон, естественно, не получал ни пенни от своих гигантских впоследствии гонораров, поскольку дал монашеский обет бедности; весь доход шел общине.) Потом я отправил телеграмму в монастырь.

С редакторской точки зрения тут было две проблемы – неуместное эссе-проповедь в начале повествования, и необходимость сокращений. Книга открывалась образчиком неподходящего «прекрасного» стиля. Начало было такое:

Каждый раз, когда зачинается человек, когда человеческая природа возникает как индивидуальное, конкретное существо, отдельная жизнь, личность, – в мире снова запечатлевается образ Божий. Свободная, витальная, способная к саморазвитию сущность, дух, оживляющий плоть, комплекс энергий, готовых начать движение к плодотворному развитию, загорается потенциальным светом, разумом и добродетелью, возгорается любовью, без которой не существует дух. Она готова к познанию неведомых высот. Жизненный центр этого нового творения есть свободное и духовное начало, зовущееся душой. Душа есть жизнь этого существа, а жизнь души есть любовь, которая соединяет ее с началом всякой жизни – Богом. Тело, которое соткалось здесь, не будет жить вечно. Когда душа, жизнь, покинет его, оно умрет…

И так далее, на много-много страниц. Я обратил внимание Тома на то, что он пишет автобиографию, и читатель прежде всего захочет узнать, кто такой автор, откуда родом и как сюда попал. Начало было слишком абстрактным, затянутым, скучным. Он охотно принял критику и, в конце концов, нашел правильное вступление. В книгах, которые становятся классикой («Классика – это книга, которая остается в печати» – Марк Ван Дорен), начальные слова часто кажутся единственно возможными, словно иных и быть не могло – «Зовите меня Измаил», «Все счастливые семьи похожи друг на друга», «Это было лучшее изо всех времен, это было худшее изо всех времен»[6]. Новое вступление у Мертона начиналось так: «Я появился на свет в тени французских гор на границе с Испанией в последний день января 1915 года, под знаком Водолея, в разгар великой войны». Оно личное, конкретное, живое и сразу вовлекает читателя в сюжет. Оставалась еще работа, связанная с редакторской шлифовкой – убрать лишнее многословие, повторы, длинноты, скучные пассажи. Должен сказать, что Мертон чутко отзывался на замечания и охотно вносил все эти мелкие исправления. «“Гору” действительно было необходимо урезать, – писал он другу. – Объем был невозможный. Редактор в “Харкорте” был, есть, мой друг Боб Жиру. …Когда слышишь, как твои слова читают вслух в трапезной, начинаешь жалеть, что они вообще были написаны».

Затем, в разгар работы над подготовкой издания, наступил кризис. Мертон сообщил Наоми, что один из цензоров, приславший свое мнение последним, отказал в разрешении на публикацию книги! Не зная, что у автора подписан контракт, этот престарелый цензор из другого аббатства возражал против «разговорного стиля» Мертона, который казался ему неподобающим для монаха. Он советовал отложить книгу до тех пор, пока Мертон не «научится писать на достойном английском языке». Наоми выразила и мое мнение, когда написала: «Мы считаем, что твой английский – очень высокого уровня». У нас сложилось впечатление, что эти анонимные цензоры не пропустили бы и «Исповедь» св. Августина, будь у них такой шанс. В этих обстоятельствах я посоветовал Мертону обратиться к генеральному аббату во Франции, и к нашему облегчению генеральный аббат написал, что стиль автора – его личное дело. Это разрядило атмосферу, и цензор благоразумно отозвал свой отзыв. (Лично я подозреваю, что Мертон, родившийся во Франции, написал генеральному аббату – который не читал и не говорил по-английски – на таком прекрасном французском, что тот сделал вывод, что и английский его льется как песня.) Наконец, «Гору» можно было публиковать.

Когда летом 1948 года были получены предварительные оттиски, я решил послать их Ивлину Во, Клэр Бут Люс, Грэму Грину и епископу Фултону Шину.[7] К моему удовольствию, все они отозвались в похвальных и даже превосходных тонах, и мы использовали цитаты из отзывов на суперобложках и в рекламных объявлениях. На этой стадии мистер Брэйс повысил тираж с 5 000 до 12 500, а позже, когда книгу закупили три книжных клуба[8], – до 20 000 экземпляров. В ноябре, спустя месяц после публикации, был продан 12 951 экземпляр, а в декабре число продаж подскочило до 31 028. С середины декабря до конца новогодних праздников обычно бывает затишье, и число заказов снижается, потому что книжные склады к тому времени переполнены. Но следующий период продаж был поразителен – «Гора» стала бестселлером! Теперь в это трудно поверить, но «Нью-Йорк Таймс» отказалась включить книгу в свой еженедельный топ-список на том основании, что «это религиозная книга». В мае 1949 года, когда монастырь пригласил меня и других друзей Мертона на его рукоположение, я взял с собой в качестве подарка стотысячный экземпляр книги в особом сафьяновом кожаном переплете. (Когда я был там в прошлом году, брат Патрик Харт, в прошлом секретарь Мертона, показал мне эту книгу на полке в библиотеке.) Записи показывают, что более 600 000 экземпляров книги в первоначальном тканевом переплете были проданы в первые 12 месяцев. Ну а на сегодняшний день, конечно, общее число продаж, включая издания в бумажном переплете и переводы, достигает нескольких миллионов, и из года в год «Гора» продолжает продаваться.

Почему успех «Горы» столь сильно превзошел мои ожидания как редактора и издателя? Почему, несмотря на то, что она была исключена из списка бестселлеров, продажи были столь впечатляющи? Издатели не могут сделать из книги бестселлер, хотя некоторые читатели (и некоторые авторы) в это верят. Здесь всегда присутствует элемент тайны: почему именно эта книга, именно в этот момент? Мне кажется, самое существенное – это правильное время, что обычно нельзя предвидеть. «Гора» появилась на свет в период больших разочарований: мы победили во Второй мировой войне, но началась холодная война, и люди были разочарованы и подавлены, искали пути вновь обрести уверенность. Во-вторых, – история Мертона необычна – хорошо образованный, способный четко выражать свои мысли молодой человек уходит – почему? – в монастырь. История хорошо рассказана, живо и красноречиво. Без сомнения, были и другие факторы, но на мой взгляд, эта комбинация – правильный предмет, представленный в правильное время – обеспечила первоначальный успех книги.

Одним из показателей влияния, которое имела книга, было возмущение, вызванное ею в некоторых кругах – не только у враждебно настроенных критиков, но и в среде религиозных людей, которые считали, что монаху не подобает писать. Я помню полученное с почтой гневное письмо, в котором говорилось: «Скажите этому болтливому трапписту, давшему обет молчания, чтобы он заткнулся!» Хотя молчание – традиционная часть жизни траппистов, они не приносят такого обета. Практика молчания (ради углубленного созерцания) не исключает взаимного общения (они общаются знаками). Для таких подстрекателей у меня был ответ: «Писательство есть форма созерцания».

Однажды случился и такой занятный инцидент: вскоре после публикации у меня раздался телефонный звонок из полицейского участка где-то на Среднем Западе[9]. Арестовали за нарушение общественного порядка какого-то пьяного, громогласно заявлявшего, что он – Томас Мертон и что он оставил монастырь. Полиция просила меня поговорить с ним, но я отказался: «В этом нет необходимости. Просто спросите у него имя его литературного агента». Конечно, он не знал ее имени, чем и изобличил в себе самозванца.

Известность, последовавшая за публикацией книги, стала для Тома источником смущения еще и потому, что он скоро перерос себя двадцатилетнего и чрезвычайно развился как мыслитель и писатель. Подобно Гекльберри Финну, он быстро взрослел. Изо всех писателей, которых я знал, – а я знал некоторых великих – ни у кого не было такого быстрого интеллектуального роста, ум его зрел и углублялся с годами поразительным образом. Если он ждал, что «уйдет» из мира, то этого не произошло. Наоборот, по мере того как росли его писательская деятельность и слава, он стал получать письма от Бориса Пастернака из России, доктора Дайсэцу Судзуки из Японии, доктора Луи Массиньона и Жака Маритена из Франции, каноника А.М. Олчина из Кентерберийского кафедрального собора, поэта Чеслава Милоша из Польши, доктора Абрахама Джошуа Хешеля из Еврейской богословской семинарии в Нью-Йорке[10]. Многие другие, знаменитые и безвестные люди, с которыми он состоял в переписке, все больше и больше расширяли его кругозор.

За два года до смерти он написал предисловие к японскому изданию «Семиярусной горы», в котором выразил отношение к книге, написанной почти двадцать лет назад:

Если бы я попытался написать эту книгу сегодня, она, возможно, была бы другой, кто знает? Но она написана тогда, когда я был еще довольно молод, и такой останется. Эта история больше не принадлежит мне.… Поэтому, высокочтимый читатель, я хотел бы говорить с тобой не просто как автор, рассказчик, как философ или друг. Я бы хотел говорить с тобой как в некотором смысле твое собственное “я”. Кто скажет, что это значит? Я сам не знаю, но если ты слушаешь, то возможно, услышишь то, что не написано в книге. И это будет не благодаря мне, но благодаря Тому, кто живет и говорит в нас обоих.

Томас Мертон умер в 1968 году во время конференции восточных и западных монахов в Бангкоке. Сегодня, накануне пятидесятой годовщины выхода в свет «Семиярусной горы», мне снова вспоминаются слова Марка Ван Дорена, которые и Том и я студентами слышали в его классе: «Классика – это книга, которая остается в печати».

1998

Пояснения для читателей

Уильям Х. Шеннон

Президент-основатель Международного общества Томаса Мертона

«Семиярусная гора» увидела свет 4 октября 1948 года и сразу возымела успех. Ее провозгласили «версией» «Исповеди» Августина для двадцатого века, она вот уже пятьдесят лет продолжает пользоваться неизменным покупательским спросом. Ивлин Во, не самый снисходительный критик, пророчески писал, что «Семиярусная гора» «вполне может оказаться предметом постоянного интереса для историков религиозного опыта». Грэм Грин предположил, что это «автобиография, пример и смысл которой ценны для всех нас». Ее читательская аудитория все расширялась, выйдя далеко за пределы страны происхождения. Появилось более двадцати переводов на иностранные языки; одним из последних стал китайский.

Опубликованная всего через три года после окончания Второй мировой войны, «Семиярусная гора» сразу задела за живое читателей в Америке, а затем и в других частях света. Время было выбрано идеально: она вышла как раз тогда, когда люди, утратившие иллюзии после войны и ищущие смысла в жизни, были подготовлены к тому, чтобы услышать хорошо рассказанную историю молодого человека, чьи поиски завершились замечательным открытием.

Тем не менее, как и любая классическая работа, «Семиярусная гора» нуждается в некотором введении для нового читателя. Поскольку она выходит в специальном юбилейном издании, эти пояснения могут оказаться полезными, предвосхитив некоторые трудности и предложив разъяснения, которые облегчат читателю подход к книге и дадут более ясное понимание того, о чем говорит Томас Мертон, когда он с юношеским воодушевлением рассказывает историю своего обращения в католическую веру.

Я вижу в «Семиярусной горе» три основных момента, которые могут удивить или смутить читателя. Это пронизывающая ее несовременная религиозная атмосфера, недостающие сведения о том, что читателю хотелось бы знать, но о чем умалчивает автор, и интерпретация, которую писатель дает своему рассказу.

Религиозная атмосфера

Эта книга написана молодым монахом, дивно счастливым в первые годы своего пребывания в траппистском монастыре и все еще находящимся под ярким впечатлением от своего опыта обращения, и она, конечно же, является откровенно римско-католической. Но Римско-Католическая Церковь, с которой вы сталкиваетесь в этой книге, бесконечно далека от той церкви, которую мы знаем сегодня. Сегодняшняя церковь – это продукт революции (и это не слишком сильное слово), запущенной Вторым Ватиканским собором.

Церковь до Второго Ватикана, в которой был крещен Мертон, все еще спорила – даже три столетия спустя – с протестантской Реформацией XVI века. Для нее характерен «осадный» менталитет, она выстраивала линию обороны вокруг своих доктринальных и моральных принципов, упорно цепляясь за прошлое. Будучи обособленным институтом, она не выказывала большого желания открыться навстречу вопросам и потребностям мира, переживавшего огромные и беспрецедентные изменения. Церковь гордилась стабильностью и неизменностью своего учения в условиях изменчивого мира. К тому времени, когда Мертон написал свою книгу, римско-католическое богословие превратилось в набор готовых ответов на любые вопросы. Полемическое и апологетическое по тону, оно было призвано доказать, что католики правы, а все остальные неправы. Это высокомерие и самоуверенное превосходство очаровательно запечатлены в рассказе Брендана Бихана о католическом епископе Коркском, который в ответ на сообщение своего секретаря о смерти епископа Коркского Церкви Ирландии самодовольно заметил: «Теперь он знает, кто настоящий епископ Корка».

Сегодня, когда эта косная церковная атмосфера отделена от нас пятью десятками лет, может быть трудно понять восторг, с которым Томас Мертон принял триумфалистский менталитет церкви. Тем не менее, как и многие новообращенные, нашедшие свой путь в церковь после многих лет бесцельного блуждания, он с самого начала принял ее целиком и полностью. Он был счастлив сменить сомнения и неуверенность своего прошлого на неоспоримую и беспрекословную уверенность Католической Церкви середины двадцатого века. Уверенный в своей принадлежности к «единственно истинной» церкви, он слишком часто пренебрежительно отзывается о других христианских церквах, отражая тем самым самодовольный триумфализм церкви. Еще пятьдесят лет назад это представляло собой проблему для некоторых читателей, принадлежавших к другим религиям, которые чувствовали силу книги, но были смущены ее религиозной узостью. Одна молодая женщина, явно тронутая прочитанным, посетовала: «Почему он так язвительно отзывается о протестантах? Неужели они настолько плохи?» Сегодняшнему читателю легче увидеть эту узость в ее исторической перспективе и отнестись к ней спокойнее.

Люди по-прежнему читают «Семиярусную гору», потому что их захватывает история о том, как Мертон приходит к этой уверенности. Мы увлечены тем, как этот молодой человек пытается что-то сделать со своей дотоле неорганизованной жизнью. Сегодня, на пороге нового тысячелетия, мы сочувствуем его поискам, хоть и не всегда тому конкретному направлению, которое они приняли. Человеческая притягательность Мертона, его горячая убежденность, живой рассказ этого прирожденного писателя преодолевают узкие рамки его богословия. Его история содержит извечные элементы нашего общечеловеческого опыта. Именно это и делает ее глубоко универсальной.

Недостающая информация

В начале лета 1940 года Томас Мертон, принятый францисканским орденом, жил в Олеане и планировал в августе вступить во францисканский новициат, но в середине лета его внезапно охватило беспокойство. Он понял, что не рассказал начальнику новициата всей истории своей жизни. В его прошлом были факты, которые он не раскрыл. Он вернулся в Нью-Йорк, чтобы «рассказать всё», надеясь, что его прошлое не будет иметь значения. По всей видимости, оно имело. Ему посоветовали отозвать свое прошение о принятии к францисканцам. Надежды его разбились вдребезги. Убитый горем, он искал работу и получил место преподавателя в Университете Святого Бонавентуры.

В 1948 году – да и позже – читатели не подозревали, что он имел в виду, говоря «рассказать всё». Несколько лет спустя всплыла история о том, что во время учебы в колледже Клэр в Кембридже сексуальные влечения Мертона, не сопровождаемые каким-либо пониманием их истинного человеческого значения, навлекли беду не только на него, но и на незамужнюю женщину, родившую от него ребенка. Больше ничего не известно ни о ней, ни о ребенке. Однажды (в феврале 1944 года) Мертон попытался связаться с ней, но она словно исчезла.

После сокрушительного опыта в Нью-Йорке Мертон был убежден, что ему навсегда закрыт путь в римско-католическое священство. Он не раскрывает читателям причину этого убеждения, но оно, видимо, было основано на разговоре с начальником францисканского новициата. «Семиярусная гора» умалчивает о том, что было сказано в этом разговоре. Однако спустя год с небольшим францисканский священник в Сент-Бонавентуре сказал Мертону, что он ошибался, полагая, что если его отвергли францисканцы, то он никогда не сможет стать священником. Для его посвящения не было никаких препятствий. Это известие позволило ему отправиться в траппистский монастырь в Кентукки, где в 1949 году он был рукоположен в сан священника.

Авторская интерпретация

Подобно многим великим произведениям, история Мертона может быть прочитана на трех разных смысловых уровнях. Во-первых, это исторический уровень: что на самом деле произошло в его жизни. Во-вторых, это уровень памяти: что Мертон смог вспомнить о событиях своей жизни. Память часто избирательна, а это значит, что вспоминаемое прошлое может не всегда совпадать с историческим прошлым. Наконец, есть уровень монашеского суждения. Под этим я подразумеваю, что Мертон писал «Семиярусную гору» как монах. Его монашеская ревность окрашивает то, как Томас Мертон (его монашеское имя было отец Людовик) рассказывает эту историю. «Семиярусная гора» – это, я полагаю, история молодого человека по имени Томас Мертон, которого судит монах по имени отец Людовик. Читателю полезно иметь в виду, что временами монах склонен быть довольно суровым в своих суждениях о молодом человеке.

Томас Мертон заканчивает свой рассказ словами: «Sit finis libri, non finis quaerendi». Их можно перевести так: «Пусть это будет концом книги, но ни в коем случае не концом поиска». Это пророческие слова. Мертон «Семиярусной горы» не исчез, он просто вырос. Его позднейшие произведения – это история его роста вплоть до зрелости и открытости будущему. Наблюдение за этим ростом и есть то наслаждение, которое ожидает тех, кто обратится после «Семиярусной горы» к его позднейшим сочинениям.

Часть первая

Глава 1

Дом пленника[11]

I

Я появился на свет в тени французских гор на границе с Испанией в последний день января 1915 года, под знаком Водолея, в разгар Великой войны. От природы свободный по образу Божию, я был пленником собственной жестокости и эгоизма, – по образу мира, в который был рожден. Мир представлял собой картину ада, полный таких же как я людей, любящих Бога и в то же время ненавидящих Его; рожденных любить Его, но вместо того живущих в плену страха и своих безнадежно противоречивых желаний.

В нескольких сотнях миль от дома, где я родился, на берегах Марны, в лесах под деревьями с обгоревшими ветками, еще собирали человеческие тела, разлагающиеся в размытых дождями окопах среди трупов лошадей и разбитых орудий.

Мать и отец были пленниками этого мира. Они знали, что не принадлежат ему и не имеют своего места в нем, но и скрыться от него нет возможности. Они были в мире, но не от мира – не потому, что были святыми, но иным образом: они были художниками. Целостность и чистота художника возвышает его над миром, не отрывая от него.

Мой отец писал, как Сезанн, и понимал южнофранцузский пейзаж так, как его понимал Сезанн. Его видение мира было здраво, исполнено равновесия и благоговейного подхода к структуре, отношениям масс[12] и всем тем частностям, в которых запечатлена неповторимость каждого творения. Его взгляд религиозен и чист, а живопись – свободна от украшений и излишних пояснений, поскольку религиозный человек бережно относится к праву Божия творения самому свидетельствовать о себе. Отец был очень хорошим художником.

Ни один из моих родителей не страдал теми мелкими зловещими предрассудками, которые владеют людьми, не интересующимися ничем, кроме автомобилей, кино, газет, собственного холодильника да соседских разводов.

Я унаследовал от отца его взгляд на вещи и отчасти его прямоту, а от матери – некоторую неудовлетворенность хаосом, в котором пребывает мир, и разносторонность интересов. От обоих я получил способность к труду и созерцанию, наслаждению и самовыражению, которые сделали бы меня настоящим королем, если бы мир жил по законам истины. Не то чтобы у нас было много денег, нет, но любому глупцу известно: для того, чтобы наслаждаться жизнью, деньги не нужны.

Если бы верно было то, что большинство людей принимает как данность, – если бы для того, чтобы быть счастливым, нужно было всё охватить, всё увидеть, исследовать всякий опыт, а потом рассказать о нем, – я был бы очень счастливым человеком, духовным миллионером, от младых ногтей и поныне.

Если бы счастье зависело только от природных даров, я бы не поступил, придя в возраст мужа, в траппистский монастырь.

II

От концов земли[13] пришли мои отец и мать в Прад[14]. Они думали остаться, но пробыли здесь ровно столько, сколько нужно было для того, чтобы я успел родиться и встать на ножки, а затем снова уехали. Они продолжили, а я начал, довольно долгое путешествие: для всех троих оно теперь, так или иначе, окончено.

Мой отец прибыл через океаны с другой стороны планеты, но пейзажи Крайстчерча в Новой Зеландии, где он родился, походили на предместья Лондона, только, пожалуй, были немного чище. В Новой Зеландии больше солнечного света, и думаю, люди там здоровее.

Отца звали Оуэн Мертон. Оуэн – потому что семья его матери в течение одного или двух поколений жила в Уэльсе, хотя я думаю, что происходили они из Низинной Шотландии[15]. Отец моего отца был учителем музыки и человеком благочестивым, преподавал он в колледже Христа, Крайстчерч, на Южном острове.

Отец был человеком энергичным и независимым. Он рассказывал мне, как жилось в той холмистой стране и в горах Южного острова, как он бывал на овцеводческих фермах и в лесах, и как однажды, когда через эти края проходила Антарктическая экспедиция, он едва не отправился с ней на Южный полюс. Он бы, конечно, замерз и погиб вместе со всеми, потому что это была та самая экспедиция, из которой никто не вернулся[16].

Решив обучаться живописи, отец столкнулся с большими трудностями – непросто было убедить родственников, что это и есть его настоящее призвание. Но в конечном счете он отправился в Лондон, затем в Париж, а там встретил мою мать, женился на ней, и так никогда больше не вернулся в Новую Зеландию.

Мама была американка. Я видел портрет, рисующий ее хрупкой, тоненькой маленькой особой с трезвым взглядом, серьезным и каким-то тревожным, очень чутким выражением лица. Это совпадает с моим воспоминанием о ней – беспокойная, педантичная, быстрая, требовательная ко мне, своему сыну. Но в семье ее помнили веселой и беззаботной. После маминой смерти бабушка хранила крупные локоны ее рыжих волос, и эхо ее счастливого смеха еще школьной, детской поры никогда не смолкало в бабушкиной памяти.

Мне представляется теперь, что мама была человеком неутоленных мечтаний и во всем жаждала совершенства: в искусстве, в обустройстве интерьера, танцах, домашнем хозяйстве, воспитании детей. Может быть, поэтому я и помню ее преимущественно озабоченной: несовершенство мое, ее первого сына, стало ужасным обманом ее ожиданий. Эта книга, даже если она ничего не объяснит, по крайней мере даст понять, что я точно не был ребенком чьей-либо мечты. Я читал дневник, который вела мама во времена моего младенчества и раннего детства и в котором отразилось ее удивление упорным и на первый взгляд случайным развитием совершенно непредсказуемых черт моего характера, принять которые она явно не была готова: например, глубокое и серьезное стремление поклоняться огню газовой горелки на кухне. И это при полном отсутствии какого-либо ритуала и культа в моей жизни в возрасте четырех лет. Вообще ни Церкви, ни формальной религиозности в деле воспитания современного ребенка мама не придавала значения и, догадываюсь, считала, что если меня предоставить себе самому, я вырасту милым, тихим деистом, не развращенным никаким суеверием.

Мое крещение в Праде было почти наверняка идеей отца, потому что он вырос с глубокой и прочной верой, основанной на учении Англиканской церкви. Но не думаю, что в водах крещения, которое я получил в Праде, было достаточно власти, чтобы сорвать путы с первозданной свободы или освободить душу от демонов, присосавшихся к ней словно пиявки.

Отца привела в Пиренеи глубокая личная мечта, более цельная, более конкретная и более практичная, чем мамины многочисленные и навязчивые идеалы совершенства: отец хотел найти во Франции место, где бы он мог поселиться и поднимать семью, писать и жить – практически ни на что, потому что жить было практически не на что.

В Праде у родителей было много знакомых, и когда они туда перебрались, расставили мебель в квартире, когда холсты загромоздили угол комнаты, а воздух наполнился запахами свежих масляных и акварельных красок, дешевого трубочного табака и домашней стряпни, – приехали еще друзья из Парижа. И вот уже мама пишет холмы, стоя под большим полотняным зонтом, а отец – под открытым солнцем, друзья пьют красное вино и любуются на долину Канигу и монастырь на склоне горы.

В этих горах было много разрушенных монастырей. С благоговением мысль моя возвращается к этим чистым, древним каменным обителям, с низкими, мощно скругленными арками. Они вытесаны и воздвигнуты монахами, чьи молитвы, быть может, и привели меня туда, где я теперь нахожусь. У св. Мартина и св. Михаила Архангела, покровителя монахов, были в этих горах посвященные им церкви. Сен-Мартен-дю-Канигу и Сен-Мишель-де-Кюкса. Странно ли, что я питаю теплые чувства к этим местам?

Спустя двадцать лет один из монастырей, разобранный по камням, последовал за мною через Атлантику и был заново отстроен в удобной близости от меня – именно тогда, когда мне более всего было необходимо увидеть, как выглядит монастырь и в каком месте следует обитать человеку, если он желает жить в соответствии со своей разумной природой, а не как бездомный пес. Сен-Мишель-де-Кюкса целиком воссоздан в образе довольно опрятного маленького музея в парке на окраине Нью-Йорка с видом на реку Гудзон[17], причем таким образом, что ничто не напоминает о том, в каком именно городе вы на самом деле находитесь. Называется он – Клойстер. Полностью искусственный, он все же хранит достаточно подлинности, чтобы служить упреком всему, что его окружает, за исключением деревьев и Палисадов.

Приезжавшие в Прад друзья моих родителей привозили свернувшиеся в трубку в карманах пальто газеты и письма – почтовые открытки с патриотическими картинками, на которых союзники одерживают верх над немцами: в Америке дедушка и бабушка, мамины родители, волновались о нас, потому что мы жили в стране, где идет война. И постепенно становилось ясно, что мы не можем более оставаться в Праде.

Мне едва исполнился год, и я ничего не помню о путешествии, о том, как мы отправились в Бордо и сели на корабль, на верхней палубе которого стояла пушка. Не помню ни того, как пересекали океан, ни опасений встретить немецкую подлодку, ни прибытия в Нью-Йорк, на землю, где не было войны. Зато легко могу вообразить первую встречу моих американских дедушки и бабушки с прежде не знакомыми зятем и внуком.

Папаша, как назвали в семье моего американского дедушку, был жизнерадостным и деятельным человеком. Где бы он ни оказался – на пристани, на корабле, в поезде, на станции, в лифте, в автобусе, в гостинице, в ресторане – он немедленно приходил в возбуждение и начинал отдавать распоряжения всем подряд, что-нибудь организуя, а потом снова отменяя в самый ответственный момент. Бабушка же, которую мы звали Бонмаман, представляла собой полную противоположность деду, и ее природная осторожность, нерешительность и неприязнь к деятельности каждый раз возрастали обратно пропорционально неуемной активности Папаши. И чем более энергичным делался Папаша, чем больше он кричал и раздавал указания, тем более неуверенной и сомневающейся становилась бабушка, и в конце концов делалась совершенно инертной. Впрочем, это безобидное и совершенно неосознаваемое противоречие, тогда, в 1916-м, еще не развилось во всю полноту сложности, которой оно достигло лет пятнадцать спустя.

Не сомневаюсь, что некий конфликт поколений имел место, поскольку отец и мама решили непременно найти себе какое-нибудь отдельное жилье. Это был маленький домик, старый и рахитичный, стоявший под тремя высокими соснами во Флашинге[18], который тогда был скромным провинциальным городком на Лонг-Айленде. Мы жили посреди полей, простиравшихся в сторону Килджордана, Джамейки и старой Труант-Скул[19]. В домике было четыре комнаты, две наверху и две внизу, половина из которых едва ли больше кладовки. Дом, наверное, был очень дешевый.

Домовладелец, мистер Дагган, держал неподалеку салун. Он немало досаждал отцу, угощаясь ревенем, который мы выращивали в саду. Помню серые сумерки летнего вечера, когда случилось некое происшествие. Мы ужинали и вдруг узрели согнутую спину мистера Даггана, двигавшегося подобно киту в зеленом море ревеня: он выдергивал сочные красные стебли. Отец вскочил и поспешил в сад. До меня донеслись возмущенные голоса. Мы сидели за столом молча, перестав есть, а когда отец вернулся, я принялся его расспрашивать, пытаясь уразуметь мораль этой истории. Помню, что она произвела на меня впечатление сложного случая, в котором обе стороны имели много чего сказать друг другу. В результате я пришел к выводу, что домовладелец, если пожелает, может просто прийти и собрать урожай наших овощей, и мы ничего не можем с этим поделать.

Я делюсь этим воспоминанием, вполне сознавая, что кое-кто охотно повернет его против меня, заявив, что настоящая причина, по которой я стал монахом в зрелые годы – это привитый с колыбели менталитет средневекового крепостного.

Отец старался много писать. Он заполнил несколько альбомов эскизами, закончил несколько акварелей с видами береговой линии Нью-Йорка, и впоследствии даже участвовал в выставке, организованной местными художниками где-то во Флашинге. Через два дома от нас, вверх по улице, в белом доме с заостренными фронтонами, окруженном широкими просторными газонами, с конюшней, превращенной в живописную студию, жил Брайсон Берроуз[20], писавший бледные классицистические картины в духе Пюви де Шаванна. Он был очень добр и относился к нам с той же мягкостью, которая трогает и в его картинах.

И все-таки отцу не удавалось содержать нас на доходы от живописи. В годы войны мы жили на то, что он зарабатывал в качестве садовника-декоратора, и это был в основном физический труд. Он не только планировал и разбивал сады для богатых соседей, но и много работал на земле, высаживал растения и ухаживал за ними: на это мы и жили. Отец не зря получал свои деньги. Он был очень хорошим садовником, понимал цветы и знал, как заставить деревья расти. И самое главное – он любил это занятие почти так же сильно, как живопись.

Позже, в ноябре 1918 года, за неделю до перемирия в этой странной Мировой войне, родился мой младший брат. Он был гораздо более безмятежного нрава, нежели я, безо всяких смутных душевных движений и порывов. Помню, всех поражала его ровная и невозмутимая радость. Долгими летними вечерами его укладывали спать задолго до захода солнца, но вместо того, чтобы протестовать и драться, как делал я, когда нужно было отправляться в постель, он лежал наверху в колыбельке, и мы слушали, как он напевает свою песенку. Каждый вечер это была одна и та же мелодия, очень простая, милый короткий напев, очень подходивший и ко времени суток, и ко времени года. И здесь, внизу, убаюканные этим пением младенца в колыбельке, мы все слегка притихали и следили взглядом за солнечным лучом, скользившим наискосок через поля к нашим окнам. День кончался.

У меня был воображаемый друг, по имени Джек, а у того – воображаемый пес, по кличке Дулитл. Главной причиной, почему у меня появился воображаемый друг, было отсутствие по соседству детей, с которыми можно было играть, а мой братик, Джон-Пол, был слишком мал. Когда я пробовал искать развлечения, наблюдая за джентльменами, играющими в бильярд в салуне мистера Даггана, меня ждали неприятности. Еще я мог пойти играть к Берроузам, в их сад, или даже в дом, где было много старого хлама, разбросанного по всей мастерской. Бетти Берроуз знала, как поддержать игру безо всякого намека на превосходство, хотя она была почти взрослой. Но что касается друзей моего возраста, их я должен был искать в своем воображении. И возможно, это было не очень хорошо.

Поначалу мама не возражала против моей воображаемой компании, пока однажды, когда мы с ней отправились за покупками, я не отказался переходить Мэйн-стрит во Флашинге, потому что реальные машины могли задавить Дулитла, воображаемую собачку. Описание этого эпизода я прочел позднее в ее дневниковых записях.

К 1920 году я умел читать, писать и рисовать. Однажды я нарисовал дом и всю семью, как мы сидим на траве под соснами, расстелив одеяло, и послал картинку Папаше по почте. Он жил в Дугластоне, милях в пяти от Флашинга. Но по большей части я рисовал корабли – океанские лайнеры со множеством труб и сотнями иллюминаторов, а вокруг волны, зазубренные как пила, и небо со множеством «галочек», изображавших чаек.

Все изменилось после незабываемого визита моей новозеландской бабушки. Как только окончилась война, она явилась из Страны Антиподов, чтобы навестить своих разбросанных по Европе и Америке детей. Кажется, она привезла с собой одну из тетушек, но наибольшее впечатление произвела на меня сама Бабуля. Видимо, она часто со мной говорила, задавала массу вопросов и много рассказывала сама. И хотя я плохо помню подробности этого визита, общее впечатление, которое она оставила – это почтение, благоговение и любовь. Она была очень доброй и ласковой, но в ее привязанности не было ничего нарочитого или чрезмерного. Я смутно помню, как она выглядела. Память сохранила только, что носила она темную одежду – серое и темно-коричневое, что у нее были очки и седина, а речь спокойная и убедительная. Она была учительницей, как и ее муж, мой новозеландский дедушка.

Яснее всего я помню, что за завтраком она клала соль в овсянку. Вот в этом я уверен: это произвело на меня сильное впечатление. В чем я менее уверен, но что в действительности гораздо более важно: она научила меня Молитве Господней. Возможно, еще раньше с «Отче наш» познакомил меня мой земной отец, но я никогда ее не читал. Все же, несомненно, именно Бабуля спросила меня однажды вечером, прочел ли я свои молитвы. Выяснилось, что я не помню «Отче наш», и она научила меня. Впоследствии я уже никогда не забывал эту молитву, хотя ни разу за многие годы ее не произнес.

Может показаться странным, что отец и мать, столь скрупулезно заботившиеся о том, чтобы сохранить умы своих сыновей в здравии от заблуждений, серости, вздора и фальши, не позаботились дать нам хоть какую-то формальную религиозную подготовку. Единственное объяснение, которое мне приходит на ум – что у мамы были вполне определенные взгляды на этот счет. Вероятно, она считала всякую организованную религию не достойной того уровня интеллектуального совершенства, которого ждала от своих детей. Во всяком случае, во Флашинге мы никогда не ходили в церковь.

Помню, однажды я очень хотел пойти в церковь, но в тот раз мы не пошли. Было воскресенье, возможно даже Пасха, года, видимо, 1920-го. За полями, над красным зданием соседской фермы за деревьями виднелся шпиль церкви Св. Георгия. Через освещенные солнцем поля до нас долетел звук церковных колоколов. Я играл перед домом и остановился послушать. Вдруг в ветвях над моей головой разом запели птицы, и звуки птичьего пения и церковных колоколов наполнили мое сердце радостью. Я закричал отцу:

– Папа, смотри – у птиц своя церковь.

А потом спросил:

– Почему мы не ходим в церковь?

Отец посмотрел вверх и сказал:

– Мы пойдем.

– Сейчас?

– Нет, сейчас слишком поздно. Но мы пойдем в какое-нибудь другое воскресенье.

Однако сама мама иногда воскресным утром уходила на богослужения. Сомневаюсь, чтобы отец сопровождал ее, вероятно, он оставался дома следить за мной и Джоном-Полом, – потому что нас никогда в церковь не брали. Как бы то ни было, мама ходила в старинный молитвенный дом на собрания квакеров. Это единственная форма религии, которую она хоть как-то признавала, и полагаю, само собой разумелось, что, когда мы подрастем, нам будет дозволено двинуться в том же направлении. Видимо, предполагалось, что взрослые не должны были оказывать на нас никакого давления, и нам предстояло разобраться во всем самостоятельно.

Между тем домашнее мое образование развивалось в направлении, заданном неким прогрессивным методом, о котором мама вычитала в одном из своих журналов. Она откликнулась на объявление с портретом бородатого ученого в пенсне и получила из Балтимора комплект книг, какие-то списки, и даже парту и маленькую школьную доску. Идея состояла в том, чтобы дать возможность современному разумному ребенку освоиться среди всего этого инструментария и непринужденно развиться в этакий микроуниверситет годам к десяти.

Призрак Джона Стюарта Милля[21], должно быть, скользнул по комнате и вздохнул одобрительно, когда я открыл крышку парты и приступил к учению. Я забыл, что из этого всего вышло, но помню, как однажды меня отослали спать очень рано за то, что я упорно произносил по буквам слово «which» не называя первого «h»: «w-i-c-h»[22]. Помню тяжкие раздумья по этому поводу: «Что им вообще от меня нужно?» В конце концов, мне было всего пять лет.

Тем не менее, я не держу зла ни на причудливый метод обучения, ни на парту, которая к нему прилагалась. Наверно, вместе с ними появилась в доме и книга по географии – любимая книга моего детства. Я очень любил, разглядывая карты, играть в Дом Пленника и даже мечтал стать моряком. Я просто горел желанием поскорей окунуться в ту бесшабашную и беспокойную жизнь, которая уже поджидала меня.

Моя вторая любимая книга утвердила меня в этом желании. Это был сборник рассказов под названием «Греческие герои». Читать самому викторианскую версию греческих мифов мне было не по силам – читал вслух папа, и я знакомился с Тезеем и Минотавром, с Медузой, Персеем и Андромедой. Вот Ясон плывет в дальние края за золотым руном. Вот Тезей возвращается с победой, но забывает сменить черные паруса, и царь Афинский бросается с утеса в море, думая, что сын его мертв. В те дни я узнал имена Гесперид, и именно из всего этого подсознательно составились смутные фрагменты той религии и философии, которые, оставаясь до поры скрытыми и неявными, в должный час заявили о себе глубокой и полной приверженностью собственным суждениям, собственной воле, и – при стойком отвращении к любого рода зависимости – свободе моих собственных, вечно изменчивых горизонтов.

В известном смысле именно это и должно было стать плодом моего начального образования. Мама хотела, чтобы я стал самостоятельным и не бежал в общей упряжке. Я должен был вырасти оригинальным, непохожим на прочих, должен был иметь характер и собственные идеалы. Я не должен быть сводом параграфов, сборной конструкцией, продуктом конвейерной линии, изготовленным по общебуржуазному образцу.

Если бы мы продолжили так же, как начинали, если бы Джон-Пол и я так и выросли в этом доме, возможно, такой викторианско-греческий комплекс постепенно оправдал бы себя, и мы превратились бы в этаких добропорядочных и основательных скептиков, учтивых, разумных, и даже в каком-то смысле полезных. Мы могли бы стать успешными авторами или книгоиздателями, профессорами в небольших прогрессивных колледжах. Наши дороги были бы гладкими, а я, возможно, никогда не стал бы монахом.

Но еще не время говорить об этом счастливом исходе, о том, за что я более всего благодарю и славлю Бога, и что явилось, пожалуй, самым парадоксальным осуществлением замыслов обо мне моей матушки – последнее, о чем она могла бы помыслить: ее забота о свободном развитии сработала бумерангом.

О как много возможностей лежало предо мной и братом в те дни! Свежее сознание только начинает существование в качестве реальной, действенной функции души. Выбор вот-вот станет ответственным. Ум еще чист, не оформлен, готов принять любой набор идей и развиваться под влиянием наиболее совершенных из них, под влиянием самой благодати, божественных смыслов, будь у меня такая возможность.

Здесь была воля, нейтральная, ненаправленная, – сила, ждущая применения, готовая породить огромные внутренние энергии – света или тьмы, мира или конфликта, порядка или хаоса, любви или греха. Выбирая путь в различных обстоятельствах, моей воле предстояло обрести направление, которое в конечном счете определило бы движение всего моего существа к счастью или боли, жизни или смерти, небу или преисподней.

Более того: коль скоро никогда и никто не может и не мог жить сам по себе и для себя одного, то моему выбору, решениям и желаниям предстояло неизбежно влиять, косвенно или непосредственно, на судьбы тысяч других людей. Точно так же, как и моей собственной жизни предстояло формироваться и меняться в согласии с их жизнями. Я вступал в моральную вселенную, в которой я связан с каждым разумным существом, и в которой все мы, подобно густому рою пчел, тянем друг друга к некоему общему итогу – добра или зла, мира или войны.

Одним воскресным утром, думаю, уже после того, как маму увезли в больницу, мы с отцом отправились в молитвенный дом квакеров. Он объяснил мне, что люди приходят сюда и сидят молча, ничего не делая, пока Святой Дух не подвигнет кого-либо говорить. Еще он сказал, что там будет знаменитый пожилой джентльмен, один из основателей движения бойскаутов Америки, Дэн Берд[23]. Так что, пока я сидел среди квакеров, три вопроса приблизительно в равной степени занимали мой ум. Кто из них Дэн Берд? Просто так он зовется «Бородой» или и правда у него на подбородке растут волосы? И что, собственно, Святой Дух хочет подвигнуть этих людей сказать?

Не помню ответа на последний вопрос, но, когда человек, сидящий за высокой деревянной кафедрой и председательствующий над квакерами, подал знак, что встреча подошла к концу, я увидел Дэна Берда среди людей, выходящих на низенькую солнечную галерею за дверьми молельного дома. Борода у него была.

Скорее всего, это случилось в 1921 году, последнем в жизни мамы: отец получил место органиста в Епископальной церкви Дугластона. Работа эта не сильно вдохновляла и радовала его, он не очень ладил со священником. Но зато я стал ходить по воскресеньям в церковь, что, собственно, и заставляет меня думать, что мама была в больнице, а я, по-видимому, жил в Дугластоне с Папашей и Бонмаман.

Старая Сионская церковь представляла собой белое деревянное здание с приземистой квадратной колокольней. Она стояла на холме, окруженная высокими деревьями, посреди большого кладбища, а в крипте, под церковью, были похоронены родоначальники семьи Дуглас. Те самые, что первыми поселились здесь, на берегу Пролива, несколько сотен лет назад. По воскресеньям тут было довольно мило. Помню процессию, выходящую из ризницы, череду мужчин и женщин, одетых в белые стихари поверх черных одежд, впереди несут крест. Позади алтаря – высокие окна с витражами, одно из них украшено якорем. Этот образ особенно меня привлекал, ведь я мечтал уйти в море и странствовать по свету. Довольно странная интерпретация религиозного символа, обыкновенно призванного означать постоянство в Надежде, символ богословской добродетели[24], неизменного упования на Бога. Мне же он рисовал прямо противоположные картины: путешествия, приключения, морской простор и неограниченные перспективы человеческого героизма, с главным «героем» в моем лице.

Еще там был аналой в виде орла с распростертыми крыльями, на котором покоилась огромная Библия. Рядом висел американский флаг, чуть повыше – небольшая доска, какие бывают в протестантских церквях, на ней выставлялись черно-белые карточки с номерами исполняемых гимнов. Мне нравилось смотреть, как зажигают свечи, как собирается народ, как поют гимны, когда отец, спрятанный где-то позади хора, играет на органе.

Люди выходят из церкви с чувством покоя и удовлетворения, словно исполнено то, что необходимо было исполнить, – это все, что я мог тогда понять. Теперь, когда я размышляю много лет спустя, я нахожу прекрасным, что в моем детстве были хотя бы эти крохи религии. Потому что таков закон человеческой природы, вписанный в само его существо, точно такая же часть нас самих, как стремление строить дома, возделывать землю, создавать семью и иметь детей, читать книги, петь песни – нам необходимо стоять рядом с другими людьми и исповедовать наше общее упование на Бога, нашего Отца и Создателя. На самом деле это необходимость куда более фундаментальная, чем любые физические потребности.

И каждый вечер отец играл на фортепиано в маленьком кинотеатре, который открылся в соседнем городке. Нам очень нужны были деньги.

III

Главная причина, почему мы нуждались в деньгах, состояла в том, что у мамы был рак желудка.

Это еще одна вещь, которую мне никогда не объясняли. Все, что связано с болезнью и смертью, старались по возможности от меня скрывать. Потому что от размышлений о подобных предметах ребенок может сделаться нездоров. И поскольку я должен был расти, сохраняя добрый, ясный, оптимистичный, уравновешенный взгляд на жизнь – меня ни разу не взяли навестить маму с тех пор, как она легла в больницу. И это было полностью ее решение.

Не могу сказать, как долго, уже болея и страдая, она старалась ради нас вести дом, не без лишений и трудностей, причем так, чтобы мы не знали, чего ей это стоило. Возможно, именно из-за ее болезни моя память и воскрешает ее тоненькой и бледной, и довольно строгой.

С эгоизмом, необычным даже для ребенка, я обрадовался переезду из Флашинга в дедушкин дом в Дугластоне. Здесь мне позволялось делать почти все, что я хочу, здесь было полно еды, а еще – жили две собаки и несколько кошек, с которыми я мог играть. Я не очень скучал по маме, и не плакал, когда мне не позволяли навестить ее. Я был доволен, что можно бегать в лесу с собаками, лазать по деревьям, возиться с цыплятами или играть в маленькой чистой мастерской Бонмаман, где она расписывала фарфор и обжигала его в маленькой печке.

Однажды папа дал мне прочесть короткое письмо. Я очень удивился. Оно было адресовано мне лично и написано маминым почерком. Она никогда раньше не писала мне – не было повода. Только тогда я понял, что происходит, хотя, помнится, язык письма был мне не очень доступен. Одно стало ясно: мама извещала меня, по почте, что она скоро умрет, и мы больше никогда не увидимся.

Я ушел с письмом под большой клен, росший на заднем дворе, и перечитывал его снова и снова, до тех пор, пока не добрался до сути и не уяснил, что оно на самом деле значило. Страшный груз уныния придавил меня. Это не было детской бедой с приступами печали и обильными слезами. Здесь было нечто от тяжелой безысходности и мрачности взрослого горя, и потому оно было настолько же неестественно, насколько тягостно. Наверное, отчасти потому, что мне пришлось добираться до правды в основном путем умозаключений.

Молитва? Нет, я и не помышлял о ней. Какой дикостью это должно казаться католику – шестилетний ребенок, обнаруживший, что умирает его мать, даже не знает, что о ней можно молиться! Только двадцать лет спустя, став католиком, я, наконец, начал молиться о матери.

Своей машины у дедушки с бабушкой не было, машину наняли, чтобы ехать в больницу, когда все кончилось. Я отправился вместе со всеми, но мне не позволили зайти внутрь. Может быть, так было и правильно. Что хорошего, если бы я окунулся в омут обнаженного страдания и эмоционального краха без молитвы, без Таинств, которые помогли бы уравновесить и упорядочить их, помогли бы извлечь из них какой-то смысл? Тут мама была права. Смерть просто безобразна, если в ней нет высшего смысла. Зачем отягощать ребенка ее зрелищем?

Я сидел снаружи, в машине, рядом с наемным водителем. И опять не знал, что происходило. Наверно к этому времени я уже подсознательно смирился с тем, что мама действительно умрет. Потому что, если бы я хотел убедиться, это было бы нетрудно.

Кажется, прошло очень много времени.

Автомобиль был припаркован во дворе, окруженном со всех сторон мрачными кирпичными строениями, почерневшими от густо покрывавшей их сажи. Вдоль одной из стен тянулся длинный низкий навес, с краев стекали струйки дождя. Мы сидели молча и слушали стук капель о крышу машины. Небо тяжелело тучами и туманом, и приторные нездоровые запахи больницы и газовой станции мешались с душным воздухом автомобиля.

Когда отец, Папаша, Бонмаман и дядя Гарольд показались в больничных дверях, мне не нужно было задавать вопросов. Все они были просто раздавлены горем.

Мы вернулись домой в Дугластон, и отец уединился в своей комнате. Я пошел за ним: он плакал, прислонившись к окну.

Наверное, он думал о тех предвоенных днях, когда впервые встретил в Париже маму, когда она была так весела, так счастлива, танцевала и была полна надежд, планов и замыслов о себе, о нем и их будущих детях. Все сложилось не так, как они мечтали. И теперь все было кончено. Бонмаман в пустой комнате заворачивала в тонкую папиросную бумагу тяжелые пряди рыжих маминых волос, упавших из-под ножниц, когда мама была маленькой девочкой, и плакала, плакала горько.

Через день или два наняли ту же машину, для другого путешествия, и я был определенно рад, что на этот раз остался в машине.

Мама почему-то всегда хотела, чтобы ее кремировали. Я думаю, что это вписывается в общую схему ее философии жизни: мертвое тело есть просто нечто, от чего следует как можно скорее избавиться. Вспоминаю, как в нашем доме во Флашинге, крепко обернув тряпицей голову, чтобы уберечь волосы от пыли, целеустремленно, энергично, она мыла, мела, чистила комнаты. И этот образ словно помогает понять ее нетерпимость ко всякой бесполезной и распадающейся материи. Это – то, с чем нужно покончить безотлагательно. Когда жизнь окончена, пусть кончится все, раз и навсегда.

Снова шел дождь, небо было темным. Я не могу припомнить, – вероятно, тетушка Этель (кузина моей матушки, которую звали миссис Макговерн и которая была сиделкой) осталась со мной в машине, чтобы мне было не так тоскливо. Но я был очень удручен. Хотя наверно, не так безнадежно несчастен, как если бы поднялся вместе со всеми в это угрюмое страшное место и стоял бы за стеклянной стеной, глядя как гроб с телом мамы медленно скользит меж створок стальных дверей, ведущих в печь.

IV

Мамина смерть сделала очевидной одно: теперь отец может целиком посвятить себя живописи. Он больше не привязан к месту. Он волен ехать куда захочет, искать натуру и идеи, и я уже достаточно взрослый, чтобы отправиться с ним.

Однажды, когда я уже провел несколько месяцев в местной школе в Дугластоне и перешел во второй класс, располагавшийся в дурнопахнущем флигеле на вершине холма, отец вернулся в Нью-Йорк и объявил, что мы переезжаем на новое место.

С чувством некоторого торжества я следил за тем, как русло Ист-Ривер расширяется и переходит в пролив Лонг-Айленд, и ждал, когда наш корабль, идущий в Фолл-Ривер, во всем своем великолепии стремительно минует устье бухты Бэйсайд, а я брошу на Дугластон прощальный взгляд из открытого моря и обращусь к новым горизонтам, под названием Фолл-Ривер, Кейп-Код, Провинстаун.

Мы не могли позволить себе каюту и спали на самой нижней палубе, в переполненном третьем классе, среди шумных итальянских семейств и цветных мальчишек, которые коротали ночь, бросая кости при тусклом освещении. Над нашими головами шумели волны, и было понятно, что мы находимся гораздо ниже ватерлинии.

Утром мы сошли на берег в Фолл-Ривер, прошлись по улице мимо текстильных мануфактур, нашли фургончик-закусочную, заполненную мужчинами, заглянувшими перекусить по дороге на работу. Мы сели у стойки и заказали яичницу с ветчиной.

Весь день после этого мы ехали в поезде. Перед тем, как пересечь большой черный разводной мост через канал Кейп-Код, отец вышел на какой-то станции, зашел в магазин на другой стороне улицы и принес мне плитку шоколада Бейкера. Она была в голубой обертке с изображением дамы в старомодном чепце и фартуке, подающей чашки с горячим шоколадом. Я был ошеломлен, удивлен и благоговел пред столь щедрым даром. Сладости у нас всегда строго дозировались.

Потом было долгое путешествие через песчаные дюны, с остановками на каждой станции, я сидел в каком-то вялом оцепенении, с вязким, приевшимся вкусом шоколада во рту, и снова и снова перебирал в уме названия мест, которые мы проезжали: Сэндвич, Фалмут, Труро, Провинстаун. Особенно меня занимало слово Труро. Я не мог отделаться от него: Труро. Труро. Имя было пустынно и одиноко, как морской горизонт.

Это лето было заполнено низкими песчаными дюнами и грубой травой, жесткой, как проволока, прораставшей сквозь белый песок. Над песками дул ветер, я следил за бурунчиками в сером морском просторе, дружно бегущими к суше, – передо мной был океан. География становилась явью.

Городок Провинстаун насквозь пропах дохлой рыбой. Здесь было несметное количество рыбацких лодок всех размеров, пришвартованных вдоль причалов, можно было весь день скакать по палубам шхун, и никто тебе не мешал и не прогонял. Я вдыхал запах просмоленных канатов и соли, белого дерева палуб, ни с чем не сравнимый аромат морских водорослей у причала.

Когда я заболел свинкой, отец читал мне книгу Джона Мейсфилда[25], в которой было много картинок плывущих судов, а единственным наказанием, которое я припомню за все лето, был мягкий выговор за то, что я отказался есть апельсин.

К тому времени, как мы вернулись в Дугластон и отец оставил меня с дедушкой и бабушкой, у которых все это время жил Джон-Пол, я научился рисовать шхуны и барки, клиперы и бриги и знал много больше о том, как их различить, чем помню сейчас.

Я вновь стал посещать шаткую серую пристройку Общественной школы, но, кажется, всего пару недель – вряд ли больше. Потому что отец отыскал новое место, куда он хотел отправиться писать картины. А найдя его, вернулся забрать свои художественные принадлежности и меня. И мы снова отправились вместе. Это были Бермуды.

В те времена на Бермудах не было ни больших отелей, ни гольф-клубов, о которых любят поговорить. Они ничем не были знамениты. Это был просто симпатичный остров, омываемый Гольфстримом, в двух-трех днях пути от Нью-Йорка, где британцы держали небольшую военно-морскую базу, где не было автомобилей, да и вообще почти ничего не было.

Мы сели на небольшое судно с красно-черной трубой, которое называлось «Форт Виктория», и на удивление скоро, лишь только мы покинули гавань Нью-Йорка, из пенных бурунов у носа суденышка стали выскакивать летучие рыбки и скользить над поверхностью теплых волн. И хотя я очень старался не пропустить появление острова, он возник внезапно, и стал пред нами, зелено-белый в лиловых волнах. Уже можно было разглядеть маленькие белые коралловые домики[26], сиявшие на солнце чище и белее, чем сахар. Ближе к нам краски в тенях приглушались волнами, и над песчаным дном становились изумрудными, а там, где поверхность воды скрывала скалы – цвета лаванды. Осторожно маневрируя, мы продвигались меж бакенов, отмечавших проход сквозь лабиринт рифов.

Близ верфи острова Ирландия стоял английский военный корабль «Калькутта»; отец указал мне на Сомерсет[27], там, среди темно-зеленых кедров, и было то место, где нам предстояло жить. Добрались мы туда только к вечеру. Как тихо и пусто было на Сомерсете, в сгущающихся сумерках! Наши ноги мягко ступали в густую пыль пустынной дороги. Было тихо, даже ветерок не шевелил бумажные листья бананового дерева, не колыхал олеандры. Мы разговаривали, и голоса казались слишком громкими. Это был очень приветливый остров. Двое случайных прохожих поздоровались с нами, словно со старыми знакомыми.

К зданию пансионата примыкала зеленая веранда со множеством крутящихся стульев. Темно-зеленая краска слегка облупилась. На веранде сидели британские офицеры (или кем уж там были эти постояльцы), курили свои трубки, молчали или беседовали о предметах, весьма далеких от благочестия. Отец опустил сумки на пол. Нас ждали. В сумерках мы сели ужинать, и я быстро привык к мысли, что мы дома.

Почти невозможно вывести какой-то общий смысл из постоянного перекраивания нашей жизни и планов, происходившего в моем детстве из месяца в месяц. Но каждая перемена казалась мне разумной и уместной. Иногда я ходил в школу, иногда нет. Иногда мы с отцом жили вместе, иногда я оставался с чужими людьми и виделся с ним лишь время от времени. Разные люди входили в нашу жизнь и исчезали из нее. Сегодня у нас была одна компания друзей, завтра другая. Все постоянно менялось, я всё принимал. И с какой стати мне должно было приходить на ум, что больше так никто не живет? Эта жизнь казалась мне такой же естественной, как смена времен года или погоды. Я знал одно: целыми днями я могу бегать где угодно, делать что хочу, и жизнь была прекрасна.

Когда отец съехал из пансионата, я остался и жил там еще какое-то время, потому что рядом была школа. Отец поселился в другой части Сомерсета, с какими-то людьми, которых там встретил, и проводил дни за работой, писал пейзажи. К концу зимы, проведенной на Бермудах, он написал столько картин, что смог устроить выставку, и это дало достаточно денег, чтобы вернуться в Европу. А пока я ходил в местную школу для белых детей, расположенную рядом с большим общественным полем для крикета, и меня постоянно корили за полную неспособность постичь правила умножения и деления.

Должно быть, отцу было не просто принимать решения, связанные со мною. Он хотел, чтобы я ходил в школу, и в то же время – чтобы я был с ним. Когда оба условия оказались несовместимы, он сначала выбрал школу. Однако после, понимая, в каком месте мне пришлось остаться и какие разговоры я слышу целый день при всей открытости и некритичности моего восприятия, он забрал меня из школы и увез жить к себе. Я был очень рад этому, потому что избавился от бремени умножения и деления в столбик.

Беспокойство доставляла только моя бывшая учительница, проезжавшая мимо меня на велосипеде по дороге из школы домой. Завидев ее, я тут же прятался, боясь, что она пошлет школьного надзирателя отыскать меня и заставит вернуться в школу. Однажды вечером я не заметил ее приближения и слегка замешкался, ныряя в кусты, которыми поросла опустевшая каменоломня. Посматривая украдкой сквозь ветви, я следил, как она медленно поднимается по белому холму, оглядываясь через плечо.

День за днем солнце изливало свет на синие воды моря, на острова в бухте, на белый песок в излучине бухты, на белые домики, льнущие к склону холма. Вспоминаю, как однажды я глядел в небо и мне пришло в голову поклониться облаку, край которого напоминал профиль Минервы в шлеме – голову дамы в боевом облачении на большом британском пенни[28].

Отец оставил меня на Бермудах со своими друзьями, литераторами и художниками, а сам отправился в Нью-Йорк, где у него должна была быть выставка. Она собрала хорошие отзывы в прессе, и много картин было продано. С тех пор, как мамина смерть освободила его от необходимости работать садовником-декоратором, стиль его заметно развился, стал более абстрактным, оригинальным, а картины – проще и определеннее. Думается, что тогда люди в Нью-Йорке еще не оценили силу его живописи и то направление, в котором развивался его талант. К примеру, Бруклинский музей[29] предпочел купить пейзажи, которые на их взгляд отдаленно напоминали Уинслоу Гомера, а не те, что отражали подлинную самобытность отца. На самом деле объединяло отца и Уинслоу Гомера только то, что оба писали акварельные пейзажи субтропиков. Как акварелист, отец скорее напоминал Джона Марина[30], но без свойственной Марину поверхностности.

Когда закончилась выставка, картины были проданы и в папином кармане появились деньги, я вернулся с Бермуд и обнаружил, что отец собирается отплыть с друзьями во Францию, а меня оставляет в Америке.

V

Контора Папаши всегда казалась мне замечательным местом: запах пишущих машинок, клея, канцелярских принадлежностей нес в себе нечто освежающее и бодрящее. Атмосфера была живой и деятельной, все были как-то особенно дружелюбны, потому что очень любили Папашу. Сгусток энергии[31] – вот подходящее ему определение. Энергия била в нем через край, и большинство людей веселели, когда он пробегал мимо них, щелкая пальцами и шлепая по каждому столу свернутым в трубочку свежим номером «Ивнинг Телеграм».

Папаша работал на Гроссета и Данлапа[32], издателей, специализировавшихся на дешевых переизданиях популярных романов и детских книжках приключенческого плана. Именно они открыли миру Тома Свифта с его электротехническими изобретениями, а также братьев Ровер, Джерри Тодда и других[33]. Здесь было несколько больших помещений, где выставлялись все эти книги и куда я мог прийти, забраться в большое кожаное кресло и читать без помех хоть целый день, пока не войдет Папаша, чтобы забрать меня к Чайлдс, пообедать цыпленком à la king.

Шел 1923 год, и «Гроссет и Данлап» были на вершине преуспеяния. Именно в это время Папаша переживал большой взлет своей карьеры. Он продал своим работодателям идею публиковать книги по мотивам популярных кинофильмов, иллюстрировать их кадрами и продавать в непосредственной связи с рекламой самих картин. Идея очень быстро возымела успех и не выходила из моды все двадцатые годы. Она принесла компании большую прибыль и стала краеугольным камнем личного финансового благополучия Папаши, а с ним и всей семьи на ближайшие пятнадцать лет.

«Черные буйволы», «Десять заповедей», «Вечный город», и уж не помню, что еще, заполнили книжные лавки и мелкие магазинчики в каждом маленьком городке от Бостона до Сан-Франциско, блистая портретами Полы Негри и других звезд того времени[34].

В те дни фильмы все еще иногда снимали на Лонг-Айленде, и не раз мы с братом и приятелями слышали, что на Алли-Понд[35] снимают какие-то эпизоды. Однажды, сидя под деревьями, мы наблюдали то, что, видимо, должно было изображать цыганскую свадьбу Глории Свэнсон и какого-то забытого героя. Главное действо заключалось в том, что жениху и невесте вскрывали запястья и прибинтовывали их друг к другу, чтобы их кровь смешалась: таков был цыганский свадебный обряд в представлении авторов этого бессмертного шедевра. Откровенно говоря, нас все это не очень заинтересовало. Мы были детьми, и у нас хватило здравого смысла, чтобы счесть идею излишне тяжеловесной. Куда увлекательнее было, когда У. К. Филдс[36] приехал в Алли-Понд снимать эпизоды небольшой комедии. Сначала они установили камеры перед рассыпающимся от старости домишкой. Не помню, был ли наш герой пьян, или просто напуган, но дверь внезапно распахивалась, и У. К. Филдс вываливался оттуда и скатывался по ступенькам так лихо, что трудно было понять, как ему удается достигнуть земли, не переломав ребер и обеих ног. После того, как он проделал это бесчисленное количество раз с неимоверным упорством и поистине стоическим терпением, камеры перевели на близлежащую груду бревен, и стали снимать следующий эпизод. Рядом был крутой, поросший кустарником и лесом склон, оканчивающийся настоящим обрывом футов шести высотой. Внизу поместили пару ленивых, совершенно безобидных коров. И вот У. К. Филдс продирается через кусты, спотыкаясь, цепляясь и падая в паническом бегстве от невидимого преследователя. Оглядываясь, он не замечает обрыва, и обрушивается вниз, приземляясь прямо на двух томных коров, которые по сценарию должны были от испуга бешено сорваться с места, унося на себе героя. Однако, они позволяли Филдсу с глухим стуком приземлиться к ним на спину, и продолжали жевать траву с самым скучающим видом, терпеливо ожидая, пока он не свалится на землю и не начнет вновь карабкаться вверх по склону, чтобы повторить всё сначала.

Я рассказываю это потому, что кино было поистине семейной религией в Дугластоне.

В то лето, в 1923 году, Папаша и Бонмаман, взяв с собой Джона-Пола, отправились в Калифорнию и посетили Голливуд, причем не как простые туристы, поскольку Папаша был знаком по работе со многими кинематографистами. Это путешествие скорее напоминало паломничество, когда они лицом-к-лицу-свиделись-с-самим-Джеки-Куганом, но нам никогда не удавалось дослушать до конца, что именно Джеки Куган сказал им лично, и как лично он вел себя в их присутствии, при самой настоящей личной встрече.

Другими героями Папаши и Бонмаман были Дуг и Мэри. Признаюсь, все мы относились к Дугласу Фэрбенксу с нездоровым поклонением, конечно благодаря «Робину Гуду» и «Багдадскому вору», а вот Мэри Пикфорд ни меня, ни брата в восторг не приводила. Но для Папаши и Бонмаман Дуг и Мэри были воплощением всех мыслимых человеческих идеалов: в них соединялись совершенства ума и красоты, величия, благородства и достоинства, отваги и любви, веселости и чувствительности, всяческой добродетели и всякого достойного восхищения качества, – искренность, справедливость, честь, целеустремленность, верность, преданность, надежда, гражданственность, мужество, и сверх того – супружеская верность. День за днем эти два божества превозносились за совершенство их взаимной любви, их восхитительную, чистую, незамутненную, почтительную, исполненную взаимного доверия, совершенную супружескую преданность друг другу. Всё, что только простой, добрый, доверчивый оптимизм среднего класса мог изобрести, мои дед и бабушка слагали в великую сентиментальную жертву хваления и повергали к стопам Дуга и Мэри. Развод Дуга и Мэри стал в нашей семье днем траура.

Излюбленным местом поклонения дедушки был Капитолийский театр в Нью-Йорке. Когда построили Рокси-театр, он перенес свою преданность на эту громаду окаменелой карамели, а позднее ни одна святыня не возбуждала в нем большего пиетета, чем Мюзик Холл.

Пожалуй, не стоит углубляться в подробности всех шалостей и неприятностей, которые мы с братом умудрялись вносить в домашнюю жизнь в Дугластоне. Когда приходили гости, которые нам не нравились, мы прятались под столы, или убегали наверх и оттуда швырялись в холл и гостиную чем попало.

Хочу лишь немного сказать о брате, Джоне-Поле. Мои самые живые воспоминания о нем, о нашем детстве, пронизаны горьким сожалением при мысли о моей гордости и жестокосердии и его настоящем смирении и любви.

Полагаю, довольно естественно для старших братьев, по крайней мере, пока они еще дети, ощущать, что общество брата, который младше на пять-шесть лет, подрывает их авторитет. Его считают младенцем, относятся покровительственно и смотрят на него сверху вниз. Поэтому, когда мы с Рассом и Биллом строили шалаши в лесу из фанеры и толя, натасканных от фундаментов маленьких дешевых домиков, что возводились спекулянтами с невероятной скоростью по всему Дугластону, мы строго запрещали Джону-Полу, Томми, младшему брату Расса, и их приятелям даже приближаться к нам. А если они пытались подойти и забраться в шалаш, или хотя бы посмотреть на него, мы прогоняли их камнями.

Когда теперь я вспоминаю этот период своего детства, передо мной встает такой образ: Джон-Пол стоит в поле, в сотне ярдов от зарослей сумаха, где мы построили свою хижину. Это маленький, растерянный пятилетний ребенок, в коротких штанишках и кожаной курточке. Он стоит не шевелясь, опустив руки, смотрит на нас, опасаясь подойти ближе из-за камней, обиженный и огорченный, и в глазах его возмущение и скорбь. И все равно он не уходит. Мы кричим, чтобы он убирался, проваливал, шел домой, швыряем пару камней в его сторону, а он не уходит. Мы говорим, чтобы он играл в другом месте. Он не двигается.

Вот он стоит, не хныча, не плача, но злой и несчастный, расстроенный и ужасно печальный. Ему очень интересно, что мы делаем, как обшиваем дранкой нашу новую хижину. Это огромное желание быть с нами и делать то же, что и мы, не позволяет ему повернуться и уйти. Закон, записанный в его природе, гласит, что он должен быть со своим старшим братом и делать то, что делает он, и он не может понять, почему этот закон любви вдруг так жестоко и несправедливо попирается.

Так было много раз. И в некотором смысле эта ужасная картина есть образ всякого греха: сознательное и бездушное отрицание бескорыстной любви к нам по единственной причине: мы просто не хотим ее. Мы отгораживаемся от любви. Мы отвергаем ее целиком и полностью, не признаем ее просто потому, что нам неприятно, что нас любят. Возможно, бескорыстная любовь напоминает нам, как глубоко мы нуждаемся в ней, как зависим от милости других людей… И мы отталкиваем любовь, чураемся общества любящих нас, ведь в нашем извращенном представлении зависимость кажется чем-то унизительным.

Было время, когда я и мои славные товарищи придумали собрать «банду» в нашем грандиозном шалаше и воображали, что мы достаточно сильны, чтобы противостоять необычайно жестоким ребятам из Польши, которые образовали настоящую банду в Литтл-Нек в миле от нас. Мы приходили на их территорию, вставали на безопасном расстоянии и, глядя в сторону рекламных щитов, за которыми находился их штаб, кричали и вызывали их на драку.

Никто не выходил. Возможно, никого не было дома.

Но потом, одним холодным дождливым днем, мы увидели, как множество больших и маленьких фигур, возрастом лет от десяти до шестнадцати, в большинстве своем очень крепких, в деловито надвинутых на глаза кепках, стекаются разными улицами и собираются на пустыре у нашего дома. И вот они стоят, руки в карманах. Они не шумят, не кричат, не выкрикивают вызовов, они просто стоят и смотрят на наш дом.

Их было человек двадцать, может больше, нас – четверо. Действие достигло кульминации с появлением Фриды, нашей немецкой горничной, которая заявила, что у нее много уборки по дому и мы все должны немедленно выметаться. Не слушая наших взволнованных протестов, она выпроводила нас через черный ход. Мы совершили бросок через несколько задних дворов, очутились в другом квартале, и наконец, благополучно укрылись в доме, где жил Билл, на противоположном конце нашего пустыря. Отсюда мы наблюдали за молчаливой угрожающей группой из Литтл-Нек. Они все еще стояли, и очевидно намеревались простоять так довольно долго.

И тут случилось нечто невероятное.

Парадная дверь нашего дома на том конце пустыря открылась, и в дверях появился мой маленький брат, Джон-Пол. Спокойно и с достоинством он спустился по ступенькам, пересек улицу и ступил на пустырь. Он шел прямо на банду из Литтл-Нек. Они все повернулись к нему, один или двое вынули кулаки из карманов. Джон-Пол просто поглядел на них, повернув голову в одну сторону, потом в другую, и продолжал идти сквозь них, и никто не тронул его даже пальцем.

Так он и пришел в дом, где мы прятались. На этот раз мы его не прогнали.

VI

Дедушка с бабушкой были похожи на большинство американцев. Они были протестанты, но в точности понять, какого толка, было трудно. Во всяком случае я, их внук, этого не понимал. Он вкладывали купюры в маленькие конвертики, которые им приходили из Сионской церкви, но близко не подходили к ней самой. Они жертвовали на Армию Спасения, но также и в другие организации, и по тому, кому именно они помогали и кого поддерживали, тоже нельзя было определить, кем они являются. Да, моего дядюшку в детстве посылали в учебный хор при соборе Св. Иоанна Богослова[37], возвышавшемся на утесе над Гарлемом, который тогда представлял собой вполне мирный буржуазный район. Они и Джона-Пола туда отослали, когда пришел срок. Помнится, были даже разговоры о том, чтобы и меня туда отправить. Однако это не делало их приверженцами епископальной церкви. Они сочувствовали не религии, а самой школе и ее атмосфере. Бонмаман порой читала маленькие черные книжечки Мэри Бейкер Эдди[38], и подозреваю, что ближе она к религии не подошла.

В целом отношение к религии в доме сводилось к несколько невнятному допущению, что все конфессии достойны одобрения по чисто естественным или социальным причинам. В любом отдаленном пригороде большого города вы время от времени встретите какую-нибудь церковь. Это неизбежная часть пейзажа, как средняя школа, МХА[39] или похожая на спину кита крыша и бочкообразное здание кинотеатра.

Только евреи и католики составляли исключение в этой религиозной всеядности. Но кто пожелал бы быть евреем? Это, в конце концов, скорее вопрос расы, чем религии. Евреи уж евреи и есть, и тут особо ничего не поделаешь. Но что касается католиков, то Папаша в малейшем намеке на католическую веру видел какую-нибудь мрачную злонамеренность.

Дело было в том, что он принадлежал к некой масонской организации, называвшейся, как ни странно, – Рыцари-Храмовники. Где они откопали это название, не знаю: ведь изначально Рыцари Храма представляли собой военный орден Католической Церкви, близко связанный с цистерцианцами, из которых был образован орден траппистов.

Рыцари-Храмовники, как полагается, имели шпагу. Папаша свою хранил сначала в шкафу в своей каморке, потом – в гардеробе при входе, вместе с тростями, зонтиками и полицейской дубинкой, на которую он весьма рассчитывал в случае появления взломщика.

Полагаю, что из собраний Рыцарей-Храмовников, где Папаша бывал все реже и реже, он и вынес представление о том, как погибельна Католическая Церковь. Впрочем, вероятно, он слышал это с детства. Это слышат все протестантские дети, это часть их религиозного воспитания.

Если и была еще причина, по которой он чурался Римской Церкви, – то это тот странный факт, что большинство политиков, пойманных на взятках во время выборов в Нью-Йорке, были католиками. Для Папаши слова «католический» и «Тэммани»[40] значили примерно одно и то же. И поскольку все это вполне соответствовало тому, что говорят каждому протестантскому ребенку о двуличии и лицемерии католиков, католицизм ассоциировался в его сознании со всем бесчестным, мошенническим и аморальным.

Таковы были представления, которые, по-видимому, оставались с ним до конца его дней. Но они перестали проявляться столь явно, когда в нашем доме появилась католичка, которая поселилась у нас в качестве компаньонки Бонмаман, а также всеобщей няни и домохозяйки. Она оказалась не временным приложением к домашнему хозяйству. Я думаю, мы все очень полюбили Элизу с самого начала, а Бонмаман так привязалась к ней, что та осталась, и со временем стала членом семьи, выйдя замуж за моего дядю. С ее появлением Папаша более ни разу не позволил себе разразиться ни одной из любимых антиримских тирад, разве только какое-нибудь случайное едкое словечко невзначай сорвется с губ.

Одна из немногих вещей, которые я впитал от Папаши и которая действительно укоренилась в моем сознании, стала частью моего мировосприятия, – его ненависть и подозрительность в отношении католиков. В этом не было ничего осмысленного, просто глубокое, почти безотчетное отвращение к непонятному и порочному явлению, которое я называл католицизмом, и которое жило в темных уголках моего сознания, подле других страшилок, вроде смерти, и тому подобного. Я не знал, что они в точности значат. Но они вызывали какое-то холодное и неприятное чувство.

Дьявол не дурак. Он может заставить людей думать о небесах так, как им следовало бы думать об аде. Он может заставить бояться благодати так, как они и греха не боятся. И он делает это не с помощью света, но с помощью сумрака, не явью, но тенями, не ясностью и смыслом, но наваждением и плодами психоза. Ведь разум человеческий так слаб, что легкого холодка по спине достаточно, чтобы отвратить его от поиска истины.

Мне было всего девять, и я все решительнее отвращался от всякой религии. К этому времени я раз или два я сходил в воскресную школу и нашел ее такой скучной, что с тех пор вместо нее отправлялся играть в лес. Не думаю, чтобы семейство мое сильно горевало.

Все это время отец был за границей. Сначала он уехал на юг Франции, в Руссильон, где я родился. Он жил в Баньюле, затем в Койюре, писал пейзажи на Средиземноморском побережье и в красных горах, на всем протяжении до Пор-Вандра[41] и границ Каталонии. Потом, спустя немного времени, он и его спутники перебрались в Африку и углубились в Алжир, к самой пустыне, и здесь он тоже писал.

Из Африки приходили письма. Он прислал мне посылку, в которой был миниатюрный бурнус, который я мог носить, и чучело какой-то ящерицы. Я тогда собирал маленький музей естественной истории изо всякого хлама, что можно было найти на Лонг-Айленде, вроде наконечников стрел и занятных камешков.

В эти годы отец написал свои лучшие картины. Но потом что-то случилось, и мы получили письмо от одного из его друзей-, извещавшее, что он серьезно болен. В действительности он умирал.

Когда Бонмаман сообщила мне эту новость, я был достаточно взрослым, чтобы понимать, что это значит. Я был потрясен. Горе и страх затопили меня. Неужели я никогда больше не увижу отца? Этого не может быть. Не помню, молился ли я, но думаю, что на этот раз да. Хотя, конечно, у меня было очень мало того, что называется верой. Если я и молился за отца, то это был один из тех слепых, почти непроизвольных порывов, которые случаются у любого человека, даже атеиста, в трудные минуты жизни. Эти порывы не столько доказывают существование Бога, сколько свидетельствуют, что потребность служить Ему и исповедовать Его глубоко укоренена в нашей зависимой природе и просто неотделима от нашего существа.

Кажется, несколько дней отец пролежал в бреду. Никто не знал, что с ним. Ждали, что он умрет с минуты на минуту. Но он не умер.

Наконец он миновал кризис этой странной болезни, пришел в сознание, стал поправляться и набираться сил. Став на ноги, он смог закончить еще несколько картин, собрал вещи и отправился в Лондон, где прошла самая успешная его выставка, в Лестер Гэллериз[42], в начале 1925 года.

Отец вернулся в Нью-Йорк в начале лета этого года как триумфатор. Он становился успешным художником. Его уже давно избрали в одно из довольно бессмысленных британских обществ, так что теперь он мог делать приписку F. R. D. A. после своего имени, но никогда не делал, и думаю, что он уже был внесен в Who’s Who, хотя все это глубоко презирал.

Зато теперь, а это гораздо более важно для художника, он снискал внимание и уважение такого влиятельного и почтенного критика, как Роджер Фрай[43], и восхищение людей, которые не только понимают, что такое хорошая живопись, но и имеют средства, чтобы ее приобрести.

Когда он сошел на землю в Нью-Йорке, это был совершенно иной человек – от того, который возил меня на Бермуды двумя годами раньше, он отличался гораздо больше, чем я осознавал. Но тогда я лишь заметил, что он отпустил бороду, против которой я запротестовал, будучи исполнен провинциального снобизма, столь свойственного детям и подросткам.

– Ты сейчас ее сбреешь, или после? – спросил я, когда мы добрались до дома в Дугластоне.

– Я вовсе не собираюсь ее сбривать, – сказал мой отец.

– С ума сошел, – сказал я, но отец не смутился. Он ее сбрил, пару лет спустя, когда я уже привык к его бороде.

Однако у него оставалось в запасе еще кое-что, что расстроило мой безмятежный покой гораздо сильнее, чем борода. К тому времени я получил непривычный опыт почти двухгодичного пребывания на одном месте, более или менее освоился в Дугластоне, мне нравилось там жить, нравились мои друзья, нравилось купаться в бухте. Мне подарили маленькую камеру, которой я фотографировал, а дядя отдавал проявлять пленку в аптеку «Пенсильвания». Я был обладателем бейсбольной биты со надписью «Spalding»[44], выжженной крупными буквами на рукоятке. Подумывал, не стать ли бойскаутом, – я видел потрясающее состязание бойскаутов во Флашинг-Армори [45], как раз по соседству с молельным домом квакеров, тем самым, где когда-то краем глаза видел Дэна Берда с его бородой.

Отец сказал:

– Мы едем во Францию.

– Францию! – повторил я удивленно. «Разве можно хотеть ехать во Францию?» – думал я, что, конечно, характеризовало меня как довольно глупого и невежественного ребенка. Но отец убедил меня, что имел в виду именно то, что сказал. И когда все мои возражения оказались бесполезны, я расплакался-. Отец мне даже слегка сочувствовал. Он мягко объяснил, что, когда я окажусь во Франции, мне там понравится-, рассказал, чем это хорош этот план. И наконец, он согласился, что мы отправимся туда не прямо сейчас.

Этим компромиссом я на время удовлетворился, надеясь, что о путешествии забудут. Но к счастью, о нем не забыли. Двадцать пятого августа того же года игра в «дом пленника» началась снова, и мы отплыли к берегам Франции. Я не знал тогда, да и не интересовался, но это был день св. Людовика Французского.

Глава 2

Богоматерь Музеев

I

Как могло случиться, что когда все отребье мира собралось на западе Европы, когда готы, франки, норманны, лангобарды слились с прогнившими останками старого Рима и образовали пеструю смесь разнородных племен, каждое из которых было замечательно своей жестокостью, ненавистью, тупым упрямством, лукавством, похотью и грубостью, – как случилось, что из всего этого должны были возникнуть – григорианское пение, монастыри и соборы, поэмы Пруденция, «Комментарии к Писанию» и «История» Беды, «Моралии» Григория Великого, «Град Божий» св. Августина и его «Троица», писания св. Ансельма, толкования св. Бернарда на Песнь Песней, поэзия Кэдмона и Кюневульфа, Ленгленда и Данте, «Сумма» св. Фомы и «Оксфордское сочинение» Дунса Скота?

Как получилось, что даже сейчас пара обыкновенных французских каменщиков, а то и плотник с подмастерьем способны возвести голубятню или амбар, в котором больше архитектурного совершенства, чем в нагромождении эклектичных нелепостей ценою в сотни тысяч долларов, что вырастают на кампусах американских университетов?

Когда в 1925 году я поехал во Францию, я возвращался не только в страну, где родился, но и к истокам интеллектуальной и духовной жизни мира, к которому принадлежал; к источникам, если хотите, вод природных, но очищенных и освященных благодатью такой силы, что даже развращенность и упадок современного французского общества не могли вполне отравить их или вернуть к первоначальному варварству.

Это все еще была та Франция, что взрастила прекраснейшие цветы изящества и тонкости, рассудка, остроумия и вдумчивости, соразмерности и вкуса. Даже ее сельская местность и пейзажи, – пологие холмы, пышные луга и яблоневые сады Нормандии, угловатый, скупой, четкий силуэт Прованских гор, или вольно раскинувшиеся красные виноградники Лангедока, – словно созданы для того, чтобы служить совершенным фоном для прекрасных соборов, привлекательных городов, строгих монастырей и великих университетов.

Но поразительнее всего то, как гармонично сочетаются все совершенства Франции. Она владеет всяким искусством, – от кулинарии до логики и богословия, от строительства мостов до созерцания, от виноделия до скульптуры, от скотоводства до молитвы, – и владеет ими более совершенно, всеми вместе и каждым в отдельности, чем какая-либо другая нация.

Почему песни французских детей нежнее, речь разумнее и серьезнее, глаза спокойнее и глубже, чем глаза других детей? Кто объяснит все это?

Франция, я счастлив, что родился на твоей земле, и что Бог в нужный час возвратил меня к тебе.

Всего этого я не знал о Франции дождливым сентябрьским вечером, когда мы ступили на берег в Кале, прибыв из Англии, через которую благополучно проехали.

Я не разделял и не понимал того радостного возбуждения, с которым отец сошел с корабля и окунулся в гомон французского вокзала, наполненного выкриками носильщиков и паром из труб французских поездов.

Я устал и заснул задолго до того, как мы добрались до Парижа. А когда проснулся, оставалось еще достаточно времени, чтобы увидеть сумятицу фонарей на мокрых улицах, темный изгиб Сены, которую мы миновали по одному из бесчисленных мостов, и дальние огни Эйфелевой башни, складывающиеся в буквы C–I-T-R-O-Ë-N…

Слова Монпарнас, Рю-де-Сен-Пер, Гар-д’Орлеан, лишенные всякого содержания, заполняли мое сознание и не сообщали ничего определенного о высоких серых домах, широких тенистых навесах кафе, деревьях, людях, церквах, пролетающих такси и шумных зелено-белых автобусах.

Тогда, в возрасте десяти лет, я не успел что-либо понять в этом городе, но уже знал, что скоро полюблю Францию. И вот мы снова в поезде.

В этот день в экспрессе, проезжая на юг, в Midi [46], я открыл для себя Францию. Я обнаружил, что эта земля и есть та, которой я принадлежу, если вообще принадлежу какой-либо земле, не по документам, но по рождению.

Мы пронеслись над бурой Луарой по длинному мосту в Орлеане, и с той поры я был дома, хотя никогда не видел этих мест прежде, и никогда не увижу вновь. А еще именно здесь отец рассказал мне о Жанне Д’Арк, и кажется, образ ее, как бы на краю сознания, был со мною весь день. Возможно, мысль о ней, как некая неявная молитва, в которой были и поклонение, и любовь, позволила мне снискать ее заступничество на небесах. Благодаря ей и через нее я смог ощутить своего рода благодать от таинств ее земли, и – пусть неосознанно – видеть Бога в каждом тополе у реки, в домишках с низкими крышами, что сгрудились вокруг деревенских церквей, в лесах и фермах, в речках, исчерченных мостами. Мы проехали местечко с названием Шатодён. Затем пейзаж стал скалистым, мы прибыли в Лимож, где нас встретили лабиринты тоннелей, обрывавшихся взрывами света, высокие мосты и панорама города, поднимавшегося по крутому склону к подножию кафедрального собора с простой колокольней башней. Мы все дальше пробирались вглубь Аквитании: к старым провинциям Керси и Руэрг. Здесь, хотя мы еще не знали точно места нашего назначения, мне предстояло жить и пить из источников Средневековья.

Вечером мы подъехали к станции, называвшейся Брив. Брив-ла-Гайард. Сумерки сгущались. Местность была холмистая, со множеством деревьев, но каменистая, так что догадываешься, как голы и дики вершины холмов. В долинах высились замки. Было слишком темно, чтобы видеть Каор.

Потом – Монтобан.

Что за мертвый город! Какая тьма и тишина, особенно после поезда. Мы вышли со станции на пустую пыльную площадь в пятнах теней и тусклого света. Лошадь процокала по пустой улице, увозя в кэбе людей, сошедших с поезда в этот загадочный город. Мы подняли наши сумки и перешли через площадь к гостинице. Это было заурядное, невыразительное, серое маленькое заведение, в окне первого этажа горела тусклая лампа, освещая небольшое кафе с несколькими железными столами и засиженными мухами календарями на стенах. На рахитичной конторке, за которой женщина с кислой миной, вся в черном, возвышалась над четырьмя посетителями, громоздились большие тома Боттена[47].

И все же это было не унылое, а скорее приятное впечатление. Все казалось знакомым, хотя в памяти моей не сохранилось ничего подобного, и я почувствовал себя дома. В номере отец распахнул деревянные ставни, глянул в тихую, беззвездную ночь, и сказал:

– Чувствуешь в воздухе запах древесного дыма? Это запах Midi.

II

Проснувшись наутро и выглянув из окна, мы увидели в ярком, пронизанном солнцем воздухе низкие черепичные крыши, и поняли, что оказались в совершенно иных декорациях, нежели те последние пейзажи, что открывались нам вчера из окна поезда в свете угасающего дня.

Мы у границ Лангедока. Все вокруг красное. Город построен из кирпича, он стоит на низком обрывистом берегу, над водоворотами реки Тарн цвета багровой глины. Мы были почти в Испании. Но он был мертв, этот город.

Почему мы здесь очутились? Едва ли только потому, что отец хотел снова писать пейзажи Южной Франции. В тот год он вернулся к нам не только с бородой. Болезнь, или что-то иное, убедила его, что он не должен доверять воспитание и образование своих сыновей другим людям, что он обязан устроить для нас дом, где он мог бы заниматься своей работой, а мы – жить с ним, взрослея под его наблюдением. И, что еще важнее, он явственно осознал определенную религиозную ответственность и за нас, и за себя самого.

Я уверен, что он всегда оставался верующим, но теперь – чего я совершенно не помню из своих детских лет – он просил меня молиться. Молиться, чтобы Бог помог нам, помог ему писать, помог сделать успешную выставку, найти место, где жить.

Когда мы, наконец, устроимся, – через год, или может быть, два, он и Джона-Пола привезет во Францию. И тогда у нас появится дом. А пока, конечно, все неопределенно. Причиной же, по которой мы приехали именно в Монтобан, было то, что ему посоветовали здесь очень хорошую школу.

Школа называлась Институт Жана Кальвина, а рекомендовал ее некий выдающийся французский протестантский деятель, с которым отец был знаком.

Я помню, как мы пришли в эту школу. Большое, чистое белое здание над рекой. Солнечные крытые галереи, полные зелени, и гулкие пустые комнаты – летние каникулы еще не кончились. Однако отцу что-то не понравилось, и меня, слава Богу, так туда и не отправили. Собственно говоря, это была не столько школа, сколько этакая протестантская резиденция, где молодежь (преимущественно из весьма состоятельных семей) получала пансион, религиозное образование и руководство, а заодно посещала занятия в местном Лицее.

Именно тогда я начал смутно подозревать, что хотя отец и хотел дать мне религиозное воспитание, он был совсем не в восторге от французского протестантизма. Действительно, позднее я узнал от некоторых из его друзей, что в это время он склонялся к тому, чтобы стать католиком. Похоже, его очень привлекала Церковь, но ради нас он не поддавался ее притягательности. Думаю, что он считал необходимым в первую очередь использовать обычные, подручные средства, а именно – приучить меня и Джона-Пола к той религии, которая была в непосредственной близости к нам, тогда как, стань он католиком, это поссорило бы нас с остальным семейством, и мы могли остаться без какой бы то ни было религии.

Он, вероятно, чувствовал бы себя уверенней, будь среди его друзей католики его интеллектуального уровня – кто-то, кто мог бы разумно говорить с ним о вере. Но, насколько я знаю, их не было. Он глубоко уважал тех добрых католиков, которые нам встречались, но они не могли выразить свои мысли о Церкви так, чтобы он мог их понять, и кроме того – большинство из них были слишком застенчивы.

Да и в остальном после первого же дня стало ясно, что Монтобан – не место для нас. Здесь решительно нечего было писать. Это был довольно хороший городок, но очень скучный. Заинтересовал отца только Музей Энгра, в котором собраны скрупулезно выполненные рисунки этого художника. Энгр родился в Монтобане, но коллекция его холодных, тщательно выполненных эскизов вряд ли была способна вдохновлять кого-либо более пятнадцати минут. Другой достопримечательностью города был кошмарный бронзовый монумент работы Бурделя неподалеку от музея. Казалось, он старался изобразить группу пещерных людей, воюющих друг с другом в массе расплавленного шоколада[48].

Однако, когда мы в поисках подходящего для жизни места обратились в туристско-информационную службу «Syndicat d’Initiative», нам показали фотографии симпатичных маленьких городков, расположенных неподалеку к северо-востоку от Монтобана, в долине реки, называвшейся Аверон.

В полдень мы сели в чудной старинный поезд, следовавший из Монтобана в окрестности, и ощутили себя волхвами, оставившими позади Ирода и Иерусалим и вновь обратившими взоры к своей звезде.

У локомотива были большие колеса, низкий, приземистый бойлер и непропорционально высокая труба. Он словно сбежал из музея, но был крепок и работу свою исполнял исправно. И со своими четырьмя вагончиками быстро доставил нас в земли определенно священные.

Последним городком, в котором к церкви, на манер всех церквей Лангедока, примыкала кирпичная колокольня, был Монтрику. Затем поезд въехал в долину реки Аверон. Теперь мы были почти в Руэрге. И тогда мы начали что-то видеть.

Я не сознавал, в каких местах мы оказались, пока поезд не обогнул широкую излучину мелководной реки и не остановился под сенью невысоких залитых солнцем деревьев, протянувшихся вдоль платформы крошечной станции. Мы выглянули в окно и увидели, что только что миновали подножье отвесного утеса высотой две сотни футов, с замком тринадцатого века на вершине. Это был Брюникель. Повсюду нас окружали обрывистые холмы, густо поросшие деревьями, – небольшими узловатыми дубами, цепляющимися за скалы. Вдоль реки стройные тополя рябили в свете клонившегося к закату дня, и зеленая вода плясала среди камней. Люди, сходившие с поезда и садившиеся в него, были в основном крестьяне в свободных черных блузах, а на дорогах мы видели мужчин, идущих рядом с волами, запряженными в двухколесные повозки: они погоняли свою невозмутимую скотину длинными палками. Отец сказал мне, что все эти люди говорят не по-французски, а на старинном местном наречии – langue d’oc [49].

Следующей остановкой был Пен. Здесь при слиянии двух долин голый каменистый склон отвесно вздымался над рекой, возносясь упруго и резко, словно крыло на взмахе. Наверху были руины еще одного замка. Чуть дальше и ниже шли разбросанные вдоль горного хребта деревенские домики, кое-где среди них вырастали небольшие квадратные колокольни церквей с открытыми железными площадками наверху и колоколами.

Долина становилась все теснее и глубже, поезд следовал по узкой одноколейке меж рекой и скалами. Иногда берег слегка расширялся, давая место небольшим крестьянским покосам. Изредка пустынная пыльная дорога или тропа для скота пересекали наш путь, а потом мы проезжали небольшой домик и воротца из жердей, и один из этих ужасных французских колоколов пугал нас внезапным и резким звуком, ворвавшимся в окна вагончика.

Вот долина ненадолго расширилась, чтобы вместить жмущуюся к подножию горы на противоположной стороне реки деревушку Казальс, и снова мы в тесном ущелье. Если подойти к окну и взглянуть вверх, то увидишь серовато-желтые утесы, громоздившиеся так, что почти закрывали небо. Теперь высоко в скалах можно было различить пещеры. Позднее я забирался сюда и в некоторых из них побывал. Миновав множество мостиков и тоннелей, взрывы света и зелени, за которыми следуют глубокие тени, мы, наконец, прибыли в пункт назначения.

Это был старинный, даже древний городок. История его уходит вглубь веков к римским временам – временам святого мученика, его покровителя. Антоний принес христианство в римскую колонию, расположенную в этой долине, а позднее пострадал в другом месте, в Памье[50], внизу, у подножия Пиренеев, недалеко от Прада, где я родился.

Даже тогда, в 1925 году, Сент-Антонен[51] сохранял еще форму обнесенного стенами древнего bourg[52]: только сами стены исчезли, и с трех сторон их заменили широкие окружные улицы, вдоль которых протянулись ряды деревьев. Они были достаточно просторны, чтобы гордо именоваться бульварами, хотя здесь едва ли можно было встретить что-либо кроме повозок, запряженных волами, и кур. Сам городок представлял собой лабиринт узких улочек, пролегающих меж домами тринадцатого века, большей частью превращенными в руины. Это был средневековый город, хотя улицы уже не кишели людьми, дома и лавки больше не были заняты процветающими купцами и ремесленниками, и ничего не осталось от пестроты, пышности и многоголосого гама Средних веков. И все-таки, пройтись по этим улочкам – значило окунуться в Средневековье: с тех пор здесь ничто не тронуто рукой человека: только временем и распадом. Судя по всему, самой успешной гильдией города когда-то были кожевники, старинные сыромятни и сейчас помещались здесь вдоль узкого зловонного стока, в который собирается протекающий через полгородка ручей. Но когда-то эти места бурлили всеми видами деятельности, доступными свободной и процветающей коммуне.

И как я уже сказал, центром всего этого была церковь.

К сожалению, именно влиятельность главной святыни Сент-Антонена и навлекла на нее гнев и насилие во времена религиозных войн. Церковь, что теперь стояла на руинах прежней, – была совершенно новой, и мы не могли ни увидеть, ни угадать когда-то заложенную в ее конструкции и декоре мысль горожан, ее строителей. Однако и сейчас церковь доминировала над городом, каждый полдень и каждый вечер вознося над бурыми, крытыми древней черепицей крышами перезвон Ангелуса[53] и напоминая людям, что Матерь Божия хранит их.

Как и прежде – хотя тогда я об этом не думал, ибо ничего не знал о мессе – каждое утро под этими высокими сводами, на алтаре, над мощами мученика совершалось великое, тайное и явное приношение – столь таинственное, что тварный ум никогда не сможет вполне охватить его, и столь явное, что сама очевидность его слепит нас ярчайшим своим светом: бескровная Жертва Божия под видами хлеба и вина.

Этот изумительный древний городок был устроен так, что все в нем – дома, улицы, сама природа с окружающими его холмами, скалами и деревьями – возвращало мое внимание к самому важному – церкви и тому, что она в себе таила. Куда бы я ни пошел, все, что меня окружало, заставляло постоянно сознавать ее присутствие. Каждая улочка так или иначе вела к центру, к церкви. С какого бы холма я ни глядел на город, взгляд мой притягивало длинное серое здание с высоким шпилем.

Церковь была вписана в ландшафт так, что становилась ключом к его пониманию. Она придавала особую значимость всему, что вмещал глаз – горам, лесам, белым скалам Роше д’Англар и красным бастионам Рок Руж, извилистой реке Боне и ее зеленой долине, городу и мосту, и даже новеньким виллам современных буржуа, которыми пестрели поля и сады за пределами исчезнувших городских стен: и эта приданная значительность была сверхъестественной.

Весь пейзаж, объединенный церковью с устремленным в небо шпилем, казалось, говорил: вот смысл всех творений: мы созданы для того, чтобы люди с нашей помощью могли восходить к Богу и возвещать славу Его. Мы сотворены совершенными каждый сообразно своей природе и соединены столь гармонично, что человеческим разуму и любви осталось привнести последнее – этот Богом данный ключ к смыслу целого.

Как много значит жить в месте, устроенном так, что ты принужден, хотя бы подсознательно, погружаться в созерцание! Где твой взгляд снова и снова возвращается к Дому, скрывающему в себе Таинственного Христа!

А ведь я даже не знал, кто такой Христос, что Он есть Бог. Не имел ни малейшего представления о том, что существуют Святые Дары. Я думал, что церковь – это место, где люди собираются, чтобы попеть гимны. Но теперь говорю вам, кто сейчас таковы, каким прежде был я, неверующим, – что именно Таинство, и только оно, Христос, живущий посреди нас, приносимый нами, за нас и вместе с нами в чистой и предвечной Жертве, – Он один удерживает наш мир в единстве и не дает всем нам кануть стремительно и безвозвратно в бездну вечной гибели и разрушения. Я утверждаю, что есть сила, сила света и истины, которая исходит от Таинств и проникает в сердца даже тех, кто никогда не слышал о Нем и, казалось бы, неспособен верить.

.

III

Вскоре мы сняли квартиру в трехэтажном доме на окраине города, подле Place de la Condamine, где находился скотный рынок. Но Отец хотел построить свой дом, и потому спустя немного времени приобрел участок земли поблизости, на нижних склонах холма, замыкающего с востока долину Боне. На вершине этого холма стояла маленькая часовня, теперь заброшенная. Называлась она La Calvaire, Голгофа. И действительно, позади нашего участка через виноградники вилась скалистая тропа, на которой некогда располагались кальварии[54], четырнадцать остановок между городом и вершиной холма, знаменующих этапы Крестного Пути. Сама же благочестивая традиция крестного хода к часовне умерла еще в 19 веке – просто не осталось добрых католиков, которые могли бы ее поддерживать.

Когда Отец задумал постройку собственного дома, мы стали много путешествовать по окрестностям, присматривая место и заодно навещая деревушки в поисках живописных видов для папиных пейзажей.

Поэтому я постоянно то бывал в церквях, или подле них, то натыкался на руины древних часовен и монастырей. Мы видели чудесные городки Нажак и Корд, расположенные на холмах. Корд сохранился даже лучше, чем Сент-Антонен, но не группировался вокруг своей святыни, как наш городок, хотя в центре него тоже, разумеется, была церковь. Корд строился как укрепленная летняя резиденция графов Лангедока, и главную его привлекательность составляли причудливые дома придворных, когда-то наезжавших сюда поохотиться вместе со своим сеньором.

Мы спускались в долины юга, посетили Альби с его красным собором Св. Цецилии над Тарном, похожим на сумрачную крепость. С высоты его башни мы разглядывали долины Лангедока, где все церкви напоминали укрепленные форты. Эта земля когда-то была одержима ересью и ложным мистицизмом, который отторгал людей от Церкви и Таинств, заставлял уходить, скрываться и искать какой-то странной, самоубийственной нирваны[55].

В Сент-Антонене была фабрика – единственная в этих краях. На ней работали и все местные пролетарии – три-четыре мужчины, один из которых был и единственным здешним коммунистом. Фабрика производила какие-то механизмы, позволявшие легко и без усилий забрасывать сено на самый верх повозки. Владельцем фабрики был некто Родолосс, единственный городской капиталист. У него было два сына, которые заправляли вместо него на фабрике. Одного я знал – это был тощий, долговязый, мрачный темноволосый субъект в очках с роговой оправой.

Однажды вечером мы сидели в одном из городских кафе, пустынном месте, хозяином которого был очень пожилой человек. Родолосс разговорился с отцом, и я помню его вопрос, заданный очень вежливым тоном: не русские ли мы? На эту мысль его навела борода отца.

Узнав, что мы собираемся здесь жить, он с ходу предложил продать нам свой дом и пригласил нас туда на обед, чтобы мы могли его осмотреть. Дом Симона де Монфора[56], как он назывался-, представлял собой большую ферму в миле от города по дороге в Кэйлюс. Он стоял на склоне холма, спускавшегося в долину Боне, в устье глубокой округлой ложбины, покрытой лесом. Здесь мы обнаружили небольшую речку, заросшую водяным крессом[57] и берущую начало от чистого родника. Дом действительно казался древним, и было похоже, что де Монфор и правда когда-то тут жил. Возможно, призрак де Монфора являлся и сейчас: здесь было темно и мрачно, а раз темно, то это не лучшее место для художника. Кроме того, для нас оно было слишком дорого, и Отец предпочел строить дом сам.

Вскоре после того, как я стал ходить в местную начальную школу, где чувствовал себя неуютно среди малышей и пытался освоить французский, Отец набросал план дома, который мы построим на купленной у подножия Кальварии земле. В нем должна была быть одна большая комната-мастерская, столовая и гостиная, а на втором этаже – две спальни. Вот и всё.

Мы разметили фундамент, и Отец вдвоем с рабочим начал копать. Затем явился лозоискатель, который нашел для нас воду, и мы вырыли колодец. Рядом с колодцем Отец посадил два тополя – один для меня, другой для Джона-Пола, а следующей весной разбил большой сад к востоку от дома.

Между тем, у нас образовалось много друзей. Уж не знаю, через капиталиста ли Родолосса, или через радикал-социалиста погонщика Пьеро, но мы завязали отношения с местным регби-клубом, а может быть – они с нами. В один прекрасный день вскоре после нашего прибытия перед Отцом предстала делегация от клуба “Avant-Garde de Saint-Antonin” с просьбой стать его президентом. Отец был англичанин, а значит, по их мнению, отлично разбирался в любом виде спорта. Действительно, в Новой Зеландии он играл в регби за школьную команду. Так что президентом клуба он стал, и время от времени, рискуя жизнью, участвовал в качестве арбитра в их диких играх. Не то чтобы правила сильно переменились со времен его увлечения регби, но в Сент-Антонене была в ходу своеобразная интерпретация этих правил, которую постичь было невозможно, не получив особого откровения или дара различения духов. Все же Отцу удалось пережить сезон.

Обычно я сопровождал его и команду на все игры, которые они играли вне дома. Мы забирались на север до Фижака, глубоко в горы Руэрга; или на юг, на равнины Лангедока, в Гайяк, городок с одной из этих церквей-крепостей и настоящим стадионом для местной команды регби. Сент-Антонен, конечно, не приглашали играть в финале Гайяка, а только открывать игры, тогда как именно решающие матчи собирали толпы.

В те дни весь юг Франции был поражен неистовой и жестокой страстью к регби и играл в него с кровожадной свирепостью, что иногда заканчивалось смертельными травмами. После действительно ответственных игр рефери обычно должен был сопровождать с поля специальный телохранитель, а нередко ему приходилось ускользать через изгородь и дальше прямиком через поля. Единственным видом спорта, который вызывал еще более широкое и мощное воодушевление, чем регби, были велосипедные гонки на длинную дистанцию. Сент-Антонен лежал вне дорог больших гонок, но иногда случалось, что трасса проходила через наши холмы. Тогда мы стояли в конце большого подъема к вершине Роше д’Англар и наблюдали, как гонщики медленно взбираются в гору. Они ехали, низко пригнувшись и едва не касаясь носом руля, трудясь упорно и в тяжком усилии напрягая каждую мышцу. На лбах у них вздувались вены.

Одним из членов команды регби был маленький, похожий на кролика человечек, сын местного предпринимателя, занимавшегося сеном и фуражом. У него была машина, и обычно он привозил на игру и отвозил обратно бóльшую часть команды. Однажды вечером он едва не убил себя и нас шестерых, когда в свет фар неожиданно выскочил кролик и помчался впереди машины. Этот дикий француз немедленно втопил педаль газа и погнался за кроликом. Белый хвостик мелькал тут и там в свете фар, все время в каких-нибудь нескольких футах перед колесами, петляя вправо и влево, чтобы сбить авто со следа, только авто был не так прост. Рыча, он неотступно держался за кроликом, рыская от одного края дороги к другому и каждый раз едва не вытряхивая нас в канаву на обочине.

Теснившиеся на заднем сидении начали слегка нервничать, особенно когда увидели, как мы приближаемся к крутому спуску, который петлями сбегает в долину к Сент-Антонену. Если мы продолжим преследовать кролика, то непременно выскочим к обрыву и будем лететь кувырком до тех пор, пока не приземлимся в реке на пару сотен футов ниже.

Кто-то выразил сдержанное недовольство:

– C’est assez, bein? Tu ne l’attraperas pas! [58]

Сын торговца фуражом и сеном ничего не ответил. Он пригнулся к баранке, впившись взглядом в дорогу, а белый хвостик все мотался перед колесами, выписывая зигзаги от отвесной стены слева к обрыву рва справа и обратно.

Вот мы уже на вершине холма. Перед нами темная пустая долина. Дорога начала спускаться.

Жалобы на заднем сиденье усилились и перешли в хор. Но водитель лишь сильнее жал на газ. Машина дико кренилась на поворотах, мы почти настигли кролика. Но не вполне. Вот он, опять впереди нас.

– Мы достанем его на склоне, – крикнул водитель, – кролики не могут бежать вниз, у них слишком длинные задние ноги.

Но кролик впереди нас неплохо справлялся с задачей, продолжая держаться в пяти футах от колес.

Кто-то закричал:

– Осторожно, осторожно!

Мы приближались к развилке. Основная дорога уходила налево, старая отворачивала круто вправо и вниз, а между ними – стена. Кролик шел прямо на стену.

Мы взмолились:

– Стой! Стой!

Никто не знал, какой путь выберет кролик в последний момент, а стена летела прямо на нас. Кто-то крикнул:

– Держитесь!

Машина сделала жуткий крен, и мы все попадали бы на пол, если бы хватило места. Но мы были живы. Машина осталась на главной дороге и, рыча, спускалась в долину. К великому облегчению, кролика в свете фар не было.

– Ты поймал его? Может быть, он где-то сзади? – спросил я с надеждой.

– Да нет, – печально ответил водитель, – он ушел по другой дороге.

Наш друг, погонщик Пьеро, был огромный, сильный мужчина. Но в регби он не играл. Он был слишком ленив и слишком важен, хотя мог бы служить неплохим украшением команды. Там было человека три-четыре вроде него – крупные мужчины с огромными черными усами и косматыми бровями, вида дикого, словно традиционные изображения Гога и Магога[59]. Один из них имел обыкновение играть все таймы, надев серое кепи с большим козырьком. Вероятно, если бы игра пришлась на по-настоящему жаркий день, он бы вышел на поле в соломенной шляпе с полями. В любом случае эти ребята составили бы прекрасную модель для Таможенника Руссо[60]. Пьеро тоже подошел бы, хотя единственным его спортом было сидеть за столиком кафе и потягивать коньяк. Еще он иногда путешествовал в Тулузу, и однажды, когда мы стояли на мосту, поведал мне леденящую кровь историю о драке на ножах, которая случилась у него в большом городе с одним арабом.

Именно Пьеро взял нас однажды с собой на свадебное торжество на ферме близ Кэйлюса. Я бывал на нескольких подобных праздниках, но никогда не видел ничего столь ярко приводящего на память Гаргантюа. В то же время зрелище не было ни диким, ни беспорядочным. Конечно, крестьяне, лесорубы и прочие здешние гости ели и пили в невероятных количествах, но человеческого достоинства не теряли. Они пели и плясали, подшучивали друг над другом, и юмор был довольно соленый, однако более или менее в рамках традиции-, так что в целом атмосфера была доброй и здравой, и все веселье было освящено торжественностью события.

По этому случаю Пьеро надел лучший черный костюм и чистое кепи, заложил двуколку, и мы поехали в Кэйлюс, где находилась ферма не то его дядюшки, не то кузена. Местность оказалась запружена повозками и упряжками, праздник был в значительной степени общим делом, – каждый что-нибудь приносил к столу. Отец привез бутылку крепкого, черного греческого вина, которое едва не сокрушило хозяина.

Гостей было слишком много, и они бы не поместились ни в гостиной, ни в просторной кухне с кровяными колбасами и гирляндами лука, свисающими с балок. Поэтому для них освободили один из сараев. К часу дня гости собрались за столом и приступили к еде. После супа женщины стали разносить главное блюдо. Это были тарелки, тарелки и тарелки с разнообразным мясом. Крольчатина, ягнятина, телятина, баранина, говядина, стейк и тушение, дичь жареная, отварная, припущенная, гриль, соте, фрикасе, мясо, приготовленное одним способом, другим, с винным соусом и всеми возможными соусами. И почти ничего к ним, кроме случайного кусочка картофеля, моркови или лука, – в качестве гарнира.

«Весь год они живут на хлебе и овощах, да немного колбасы, – пояснил Отец, – так что сейчас они не хотят ничего кроме мяса». Полагаю, он был прав. Но где-то к середине обеда я поднялся из-за стола и устремился на воздух. Там, прижавшись спиной к стене сарая, я глядел на огромных, воинственных гусей. Они важно разгуливали по двору, волоча по земле свои толстые животы с огромной перегруженной печенью, коей вскоре суждено превратиться в pâté de foie gras[61], при воспоминании о котором мне и сейчас делается тошно.

Праздник продолжался до вечера, но и когда стемнело, кое-кто все еще оставался в сарае. Тем временем хозяин фермы, Пьеро, отец и я отправились осмотреть старую заброшенную часовню, находившуюся в частном владении. Интересно, чем она служила когда-то, – склепом, или, может быть, жилищем отшельника? Теперь, во всяком случае, она лежала в руинах. Там были прекрасные тринадцатого или четырнадцатого века окна, разумеется, без стекол. На деньги, оставшиеся с последней выставки, отец купил строение целиком, и со временем мы использовали камни, окна, арки дверных проемов и другие детали при постройке нашего дома в Сент-Антонене.

Когда наступила весна 1926 года, мы уже прочно обосновались в этом городке, хотя работа над домом по-настоящему еще не начиналась. К этому времени я уже выучил французский, или по крайней мере тот язык, который был потребен одиннадцатилетнему мальчику в обыденной жизни, и помню, как зимой того же года часами зачитывался книгами о всяких замечательных местах, какие есть во Франции.

На рождество Папаша прислал нам денег, часть из которых мы потратили, чтобы приобрести большой дорогой трехтомник с иллюстрациями, называвшийся Le Pays de France [62]. Я никогда не забуду, как увлеченно штудировал его, насыщая память соборами и древними аббатствами, замками, городками и памятниками культуры, что так пленяли мое сердце.

Помню, как я глядел на руины Жюмьежа[63] и Клюни[64], воображая, как эти грандиозные базилики выглядели во дни своей славы. Потом был Шартр[65] и две его неравные остроконечные башни, широкий и длинный неф собора в Бурже[66], парящие хоры Бове[67], странный массивный собор в Ангулеме[68] и белые византийские купола Перигё[69]. Я смотрел на тесные здания древнего Гранд-Шартрёза[70], кучно сбившиеся в уединенной долине, где с обеих сторон из-под тяжести множества пихт горы рвутся к своим скалистым вершинам. Что за люди когда-то жили в этих кельях? Не могу сказать, что тогда меня это сильно волновало, – у меня не вызывали любопытства ни монашеское делание, ни религиозные уставы. Но я знал, что сердце мое исполнено жажды вдыхать воздух этой уединенной долины и слушать ее тишину. Мне хотелось жить во всех местах, что представляла мне Le Pays de France, для меня даже стало проблемой и подсознательным источником смутной тоски то, что я не мог быть во всех этих местах сразу.

IV

Тем же летом 1926 года на папино несчастье – поскольку он хотел побыть в Сент-Антонене, поработать над картинами и над домом – Папаша в Нью-Йорке собрал гору багажа, привел в движение Бонмаман, облачил моего брата Джона-Пола в новый костюмчик, вооружился паспортами и ворохом билетов от «Томас Кук и Сын[71]», погрузился на лайнер «Левиафан» и отчалил в сторону Европы.

Новость о нашествии семейства на время расстроила планы Отца. Ведь Папаша не мог довольствоваться тем, чтобы просто приехать и побыть с нами месяц-другой в Сент-Антонене. Его вообще не особенно привлекала перспектива задерживаться в этом маленьком заброшенном городке. Он желал продолжать движение, и поскольку в его распоряжении были целых два месяца, не видел причины, почему бы не охватить путешествием всю Европу от России до Испании и от Шотландии до Константинополя. Правда, когда его отговорили от наполеоновских замыслов, он согласился ограничить свои аппетиты осмотром достопримечательностей Англии, Швейцарии и Франции.

В мае или июне до нас дошли сведения, что Папаша во всеоружии атаковал Лондон, прошел с боями родину Шекспира и другие части Англии, и теперь готовится пересечь Ла-Манш и оккупировать север Франции.

Мы получили инструкции мобилизоваться и двигаться на север, с тем чтобы соединить силы в Париже и оттуда совместно ринуться на завоевание Швейцарии.

Между тем у нас в Сент-Антонене были вполне мирные гости, две милые пожилые леди, друзья семьи из Новой Зеландии, с которыми мы и отправились в неспешное путешествие на север. Все мы хотели посетить Рокамадур.

Рокамадур – место поклонения Божией Матери, где в небольшой скальной часовне на полпути к вершине горы хранится чтимая Ее икона. У подножия горы в Средние века возник монастырь. Легенда гласит, что первым на этом месте поселился мытарь Закхей – тот человек, что взобрался на сикомор, чтобы видеть Христа, проходившего мимо, и которому Христос сказал спуститься и принимать Его в своем доме.

Мы покидали Рокамадур – от краткого посещения осталось в моей памяти воспоминание о долгом летнем вечере, ласточках, снующих вокруг монастырских стен, и выше у скалы, и вокруг башни новой церкви на самом верху утеса. А Папаша в то самое время объезжал многочисленные шато в окрестностях Луары в автобусе, полном американцев. Пока они кружили по Шенонсо, Блуа и Туру, Папаша, набивший карманы монетами по два, пять су, и даже по франку и по два, выгребал их и пригоршнями швырял на улицу, как только они проезжали группку играющих ребятишек. И когда в дикой свалке дети бросались подбирать монетки, пыльный шлейф за автобусом оглашался взрывами его смеха.

Так продолжалось на всем пути через долину Луары.

Когда мы добрались до Парижа, оставив пожилых леди южнее, в глухом городишке с названием Сен-Сере, то обнаружили, что Папаша и Бонмаман окопались в самом дорогом отеле. Вообще-то «Континенталь» был им не по средствам, но то был 1926 год и франк стоял так низко, что Папашина голова окончательно пошла кругом, и он потерял всякую ориентацию в ценах.

Первые же пять минут пребывания в номере парижского отеля открыли все, что нам следовало знать о том, что и как будет происходить в ближайшие две недели нашего стремительного рейда по Швейцарии, в который мы отправимся безотлагательно.

Комната была заставлена багажом до дверей, так что среди него едва можно было протиснуться. А выражения лиц Бонмаман и Джона-Пола ясно давали понять, что они погрузились в состояние молчаливой оппозиции и пассивного сопротивления Папашиной вдохновенной демонстрации оптимизма и бодрости.

Пока Папаша докладывал нам о луарской кампании и о щедротах, которые он излил на каждую деревню от Орлеана до Нанта, Бонмаман обратила красноречивый и умоляющий взгляд на отца, и по молчаливому страданию в ее глазах мы поняли, чтó обо всем этом думала остальная часть семьи. Осознавая мало-помалу, во что ввязались, мы почти инстинктивно приняли сторону угнетенных. Стало ясно, что отныне каждый наш шаг будет сопровождаться публичным и приватным оскорблением более или менее тонкой чувствительности остальных деликатных натур, начиная с Бонмаман – чрезвычайно впечатлительной от природы, до Джона-Пола и меня, которые склонны были думать или воображать, что над Папашей все смеются, а заодно и себя ощущать объектом насмешек.

Итак, мы отправились к рубежам Швейцарии, перемещаясь непринужденными перегонами по семь-восемь часов в поезде каждый день и останавливаясь на ночь. Это были непрестанные погрузки и выгрузки: поезда, такси, гостиничные автобусы, и каждый раз следовало пересчитать все шестнадцать багажных мест. Голос дедушки эхом отражался от стен величайших железнодорожных вокзалов Европы: «Марта, куда ты, шут подери, подевала тот чемодан из свиной кожи?»

В целях идентификации нашего багажа Папаша налепил на каждую вещь розовую американскую двухцентовую марку, – затея, которая вызвала острую критику с моей стороны и со стороны Джона-Пола: «Что ты собираешься делать, Папаша, – спросили мы с сарказмом, – хочешь послать все это барахло почтой?»

В первый день нам с отцом было не так плохо, потому что мы все еще находились во Франции. Мы мельком увидели Дижон, потом поезд проходил через Безансон по пути в Базель. Но когда мы въехали в Швейцарию, все переменилось.

Швейцария почему-то показалась нам очень скучной. Пейзажи здесь совсем не отвечали вкусам отца, да у него и не было времени делать наброски, даже если бы он захотел. В каждом городе мы в первую очередь искали музеи. Но музеи все были какие-то неинтересные. Они были заполнены преимущественно огромными полотнами некоего современного швейцарского художника, представлявшими отвратительных громадных палачей, намеревающихся снести головы швейцарским патриотам. Кроме того, нам всегда было сложно отыскать музей с первого раза, потому что мы не знали немецкого и с трудом понимали, что именно люди отвечают на наши расспросы. Когда же, наконец, добирались до музея, то вместо утешения в виде нескольких симпатичных картин обязательно натыкались на очередную красно-желтую карикатуру этого швейцарского джинго[72], имя которого я позабыл.

В конце концов у нас вошло в привычку посмеиваться надо всем, что мы встречали в музеях, дурачиться, напяливать шляпу на головы статуям, что, в общем, никому не мешало, поскольку музеи все равно были совершенно пустынны. Только раз-другой у нас едва не возникли неприятности, когда внезапно появившийся из-за угла сердитый швейцарский охранник заставал нас то потешающимися над шедевром в кепке, то насмешничающими над бюстом Бетховена.

Собственно говоря, за всю поездку отец лишь однажды получил настоящее удовольствие, – на джазовом концерте в Париже, который давал большой американский негритянский[73] оркестр. Не помню, кто выступал, – полагаю, время Луи Армстронга еще не пришло, – но отец был счастлив. Я не пошел, – Папаша не одобрял джаз. Но когда мы приехали в Люцерн, в отеле оказался оркестр, и наш столик в ресторане стоял так близко к нему, что я мог бы протянуть руку и потрогать барабан. На ударных играл негр, с которым я немедленно подружился, хотя он был очень стеснительным.

Обеды проходили куда интереснее со всем этим деловитым барабанным стуком прямо мне в ухо, и меня больше занимала работа ударника, чем тарелки с дыней и мясом. Это было моей единственной радостью в Швейцарии, но Папаша очень скоро добился, чтобы столик нам поменяли.

Вся остальная поездка представляла собой одну длинную ссору. Мы ссорились на прогулочном пароходе и в вагончиках фуникулера, ссорились на вершинах гор и у их подножия, на берегах озер и под тяжелыми ветвями вечнозеленых деревьев.

В гостинице в Люцерне мы с Джоном-Полом едва не дошли до рукопашной (причем Бонмаман была на стороне Джона-Пола) из-за вопроса о том, стащили англичане мелодию God Save the King у My Country ‘Tis of Thee [74], или это американцы слизали My Country ‘Tis of Thee с God Save the King. На тот момент я почитал себя англичанином, поскольку был вписан в британский паспорт отца.

Но наверно наихудшим был день, когда мы на поезде отправились на Юнгфрау. Всю дорогу я спорил с Папашей, который полагал, что нас надули, и утверждал, что Юнгфрау[75] на самом деле не столь высока, как другие окружающие нас горы. Ведь он отправился на эту экскурсию будучи уверен, что Юнгфрау – самая высокая вершина в этих краях: а теперь – пожалуйте – Эйгер и Мёнх оказываются гораздо выше! Я с пеной у рта доказывал, что Юнгфрау только кажется ниже, потому что она дальше отстоит, но Папаша не доверял моей теории перспективы.

К тому времени, как мы добрались до Юнгфрауйох[76], все готовы были пасть от нервного истощения, у Бонмаман от высоты началось головокружение, Папаша почувствовал себя дурно, в столовой я разразился слезами, а когда мы с Отцом и Джоном-Полом вышли прогуляться на снежное плато без черных очков, у нас еще и разболелись головы, так что в целом день был совершенно ужасен.

В Интерлакене, хотя Папаша и Бонмаман получили большое утешение, заняв комнаты, в которых всего несколько месяцев назад останавливались Дуглас Фэрбенкс и Мэри Пикфорд, семейство опозорил Джон-Пол: он рухнул в бассейн с золотыми рыбками и потом бежал через весь отель, кропя свой путь водой и клочьями ряски.

Последней каплей стал случай, когда официантка, обессилев от напряжения под наплывом сотен английских и американских туристов, каждого из которых нужно обслужить, упала в обморок с огромным подносом в руках и обрушила на пол лавину тарелок и блюд прямо за спинкой моего стула.

Мы были рады покинуть Швейцарию и вернуться во Францию, но к тому времени, как мы добрались до Авиньона, у меня развилось столь сильное отвращение к осмотру достопримечательностей, что я не захотел покинуть отель и отправиться в Папский дворец. Я остался в номере и читал «Тарзана». Я проглотил книгу прежде, чем Отец и Джон-Пол вернулись с этой прогулки, возможно единственной по-настоящему интересной за все это жалкое путешествие.

V

Папаша с большой неохотой отправился в Сент-Антонен, и вскоре снова стал порываться уехать: грязные улицы вызывали у него отвращение. Но Бонмаман отказалась двинуться с места, пока не истечет месяц, или сколько там времени у них оставалось по плану.

Одним из официальных общесемейных мероприятий в этот период стало посещение Монтобана и инспекция Лицея, в который меня должны были отправить осенью.

В конце августа в свете полуденного солнца кирпичные монастырского вида здания выглядят вполне невинно, они еще свободны от демонов в черных блузах, которые наполнят их в сентябре. Здесь мне предстояло испить в надлежащее время свою долю горечи.

Когда август подошел к концу, Папаша, Бонмаман и Джон-Пол, а также весь багаж отбыли на парижском экспрессе. В первую неделю сентября Сент-Антонен, с факельными шествиями, быстрыми польками и медленными шотландскими танцами под гирляндами японских фонариков на эспланаде, праздновал день своего небесного покровителя. Было еще много других развлечений и аттракционов, включая некоторые причудливые нововведения в помещениях тира. Помню, в одном конце городка к вершине дерева был привязан за лапу голубь, и все палили в него из дробовика. Пока он не издох. На другом конце города мужчины с берега реки стреляли в курицу, привязанную к плавучему ящику, закрепленному якорем посреди стремнины.

Сам я вместе с большинством городских мальчишек и молодежи принял участие в грандиозном соревновании: мы прыгали в реку и плыли за уткой, которую сбрасывали с моста. Ее в конце концов поймал респектабельный парень по имени Жорж, которого готовили на школьного учителя в педагогическом колледже Монтобана.

Тогда же, одиннадцати с половиной лет отроду, я влюбился в тихую маленькую девочку с белокурыми локонами, которую звали Анриет. Это было довольно легкомысленное увлечение. Она пришла домой и рассказала родителям, что в ее влюбился сынок англичанина, мамаша ее захлопала в ладоши, и домочадцы воспели в тот день аллилуйя. Когда я снова увидел ее, она была очень дружелюбна, и не без искусных уловок позволила мне бегать за ней вокруг дерева и ловить ее. Наконец искусственность этого развлечения дошла до меня, и я отправился домой. Отец сказал мне: «Что это я слышу: ты бегаешь за девочками, в твоем-то возрасте?» Но вскоре жизнь стала очень серьезной: спустя несколько недель я надел новую синюю форму и уехал в Лицей.

Хотя французский к этому времени я знал вполне прилично, в первый день на покрытом гравием школьном дворе, в окружении этих свирепых, угрюмых и темных, каких-то кошачьих физиономий, глядя в десятки пар блестящих враждебных глаз, я забыл все слова и едва отвечал на злобные вопросы, которыми меня засыпали. Моя тупость еще больше раздражала их. Они стали пинать меня, тянуть и выкручивать мне уши, толкать друг на друга и выкрикивать всякие оскорбления. Я научился множеству ругательств и богохульств в эти первые дни, просто потому что был прямым или косвенным объектом большинства из них.

Впоследствии, когда привыкли к моей бледной, голубоглазой и глупой на вид английской физиономии, все меня приняли и стали вполне дружелюбны и вежливы. Однако ночью, лежа без сна в огромном темном дортуаре, прислушиваясь к сопению этих маленьких волчат, к доносящимся сквозь тьму и пустоту ночи скрежету поездов и безумному металлическому воплю сигнальной трубы в дальних казармах Сенегальских частей, я впервые познал болезненные приступы одиночества, пустоты и оставленности.

Поначалу я ездил домой почти каждое воскресенье, вставая к раннему поезду Монтобан – Вильнувель, который отправлялся в пять тридцать утра. Я умолял отца забрать меня из этой противной школы, но тщетно. Через пару месяцев я привык и уже не был так удручен. Рана больше не кровоточила, но я никогда не был счастлив или спокоен в жестокой и неприятной атмосфере среди этих кирпичных стен.

Дети, с которыми я общался в Сент-Антонене, были совсем не ангелы, но отличались определенной простотой и приветливостью. Конечно, мальчики, учившиеся в лицее, были того же племени и того же покроя, разве что происходили из более состоятельных семей: все мои друзья в Сент-Антонене, с которыми я сидел за партой начальной школы, были детьми рабочих или крестьян. Но когда пару сотен этих южно-французских мальчишек собрали вместе и заключили в тюрьму Лицея, в их душах и умах произошла неуловимая перемена. Я заметил, что, когда я с ними один на один, вне школьных стен, они вполне добродушны, миролюбивы и человечны. Но стоило им собраться вместе, казалось, некий дух дьявольской жестокости, порочности, непотребства, богохульства, злобы и ненависти объединял их против всего доброго и против друг друга в насмешничаньи, свирепой драчливости, громогласном и неудержимом сквернословии. Соприкосновение с этой волчьей сворой ощущалось как соприкосновение с мистическим телом дьявола, и члены этого тела, особенно в первые дни, не жалея сил третировали меня без милосердия.

Ученики были разделены на две строго обособленные группы, я был среди “les petits”[77], тех, кто в “quatrième”, – четвертом классе, и ниже. Старшим было по пятнадцать – шестнадцать лет, и среди них было несколько здоровых угрюмого вида хулиганов, с густыми черными волосами до самых бровей. Они были физически сильнее всех остальных и глупее, зато гораздо искуснее в злобных проделках, громче в сквернословии, и остервенело жестоки, когда на них найдет. Конечно, они не всегда бывали враждебны, но порой их дружба была опаснее, чем вражда, и на самом деле именно она приносила наибольший вред: хорошие ребята, придя в школу, вскоре привыкали терпеть все гнусности этой шпаны, чтобы не получить по голове за недостаточное их одобрение. И таким образом вся школа, или, по крайней мере, наша ее часть, попала под их влияние.

Размышляя о родителях-католиках, которые посылают детей в школы вроде этой, я спрашиваю себя, все ли в порядке с их головами. Ниже по реке, в большом чистом белом здании располагался колледж, где преподавали маристы[78]. Я никогда там не был: меня отпугивала его идеальная чистота. Но я знал двух мальчиков, которые туда ходили. Это были дети маленькой женщины, которая держала кондитерскую напротив церкви в Сент-Антонене, и я помню их как исключительно приятных и очень добрых ребят. И никому не приходило в голову презирать их за благочестие. Как непохожи они были на продукт нашего Лицея!

Когда я задумался об этом, меня поразила мысль: какой груз моральной ответственности взваливают на свои плечи родители-католики, не посылая своих детей в католические школы. Те, кто не в Церкви, не могут этого понять. От них и нельзя ожидать этого. Они способны только усвоить, что настойчивые призывы к католическому образованию, – всего лишь прибыльная уловка, с помощью которой Католическая церковь якобы пытается упрочить власть над людскими умами и свое материальное благополучие. И конечно, большинство не-католиков воображают, что церковь неимоверно богата, что католические институты загребают огромные барыши, и все деньги идут в специальные закрома, чтобы покупать серебряные блюда для Папы и сигары для Коллегии кардиналов.

Могут ли быть сомнения, что мир невозможен в мире, где все делается для того, чтобы молодежь любых наций выросла совершенно безо всякой морали и религиозной дисциплины, без намека на внутреннюю жизнь, без духовности, милосердия и веры, которые одни лишь могут служить гарантией договорам и соглашениям, заключаемым правительствами?

И католики, тысячи католиков смеют сокрушаться и роптать на то, что Бог не слышит их молитву о мире, когда сами они отвергли не только Его волю, но и просто природное здравомыслие и благоразумие, позволив своим детям развиваться в соответствии с нормами цивилизации гиен.

Опыт жизни с такого рода людьми, каких я встретил в Лицее, был для меня нов, но скорее в количественном отношении, чем по сути. В какой-то степени животное начало, жесткость, бесчувственность, недостаток совести были и во мне, как почти во всех, кого я встречал.

Но эти французские дети казались значительно более жесткими, циничными и не по годам развитыми, чем все, кого я видел прежде. Как же я мог примирять их с тем идеалом Франции, который был у моего отца, который был и во мне, еще в смутной, зачаточной форме? Думаю, что единственный ответ – corruptio optimi pessima[79]. Коль скоро зло есть повреждение или отсутствие добра там, где ему следовало быть, и не есть нечто реально существующее само по себе, значит наибольшее зло появляется там, где повреждено высочайшее добро. Самое страшное, что случилось с Францией – это вырождение французской духовности в легкомыслие и цинизм, французского ума – в софистику, французского достоинства и изящества – в мелкое тщеславие и театральность, французской любви – в отвратительную похоть, а французской веры – в сентиментальность и инфантильный атеизм. Все это было представлено в Лицее Энгра в Монтобане.

Однако, как сказано, я приспособился к ситуации, примкнул к группе более-менее мирных товарищей, у которых было больше остроумия, чем сквернословия, и которые оказались действительно самыми умными детьми в младших классах. Я сказал «умными», но подразумевал и «развитыми».

Но у них были свои идеалы и амбиции. И действительно, к середине первого года мы все как одержимые писали романы. В дни, когда нас выводили на прогулки за город, все шли, растянувшись длинной вереницей пар, но ближе к окраине разбивались на группки, и тогда мы с друзьями собирались вместе, вышагивая с видом превосходства – шапки на затылок и руки в карманы, – как и положено крупным интеллектуалам, и обсуждали наши романы. Обсуждение не сводилось к простому пересказу сюжетов наших писаний, был и некоторый взаимный обмен критикой.

Например – я увлеченно сочинял грандиозную приключенческую историю, действие которой происходило в Индии, а стиль обнаруживал влияние Пьера Лоти[80]. Писалась она по-французски. В одной из перипетий сюжета у меня появлялся герой, который, оказавшись в стесненном финансовом положении, принимал взаймы некоторую сумму от героини. Этот сюжетный ход вызвал бурный протест со стороны моих собратьев, которые усмотрели здесь искажение образа благородного романтического героя. Ты что, принять деньги от героини! Allons donc, mon vieux, c’est impossible, ça! C’est tout à fait inoui! [81] Мне самому такое не пришло бы в голову, но изменения я внес.

Собственно этот роман, сколько я помню, так и не был закончен. Но другие два, помимо написанных в Сент-Антонене до поступления в Лицей, я все-таки дописал. Кое-как намаранные в ученических тетрадях, они были щедро иллюстрированы пером и чернилами, причем чернилами преимущественно ярко-синими.

Одно из главных произведений, помню, было навеяно «Вперед, на запад!» Кингсли и «Лорной Дун»[82], – о человеке, жившем в Девоншире в шестнадцатом веке. Злодеи все были католиками, союзниками Испании; книга оканчивалась грандиозной морской баталией у берегов Уэльса, которую я очень старательно иллюстрировал. В одном месте повествования священник, один из злодеев, поджигает дом героини. Своим друзьям я об этом не рассказывал, боясь их оскорбить. Все они были католиками хотя бы номинально, и воскресным утром вместе с другими учениками выстраивались во дворе парами, чтобы идти в церковь к мессе.

С другой стороны, не думаю, чтобы они были очень знающими католиками: однажды, отправляясь из Лицея на одну из наших загородных прогулок, мы проходили мимо двух фигур в черных сутанах, с густыми черными бородами. Они стояли на площади перед нашей школой, и один из товарищей шепнул мне на ухо: «Иезуиты!». Он, видимо, побаивался иезуитов. Теперь, когда я больше знаю о католических орденах-, я понимаю-, что это были не иезуиты, а миссионеры-пассионисты[83], с белыми значками на груди.

Поначалу, если я проводил воскресенье в Лицее, я оставался в Permanence [84], вместе с теми, кто не ходил на мессу в Собор. То есть я сидел в учебной зале, читая романы Жюля Верна и Редьярда Киплинга (я был под сильным впечатлением от французского перевода романа The Light That Failed [85]). Потом отец определил меня слушать вместе с горсткой других ребят маленького протестантского пастора, приходившего в Лицей наставлять нас в вере.

Воскресным утром мы собирались вокруг камина в промозглом восьмиугольном здании – протестантском «храме», построенном на одном из кортов. Пастором был маленький серьезный человек, он изъяснял нам притчи о добром самарянине, мытаре и фарисее, и тому подобное. Я не припоминаю каких-либо особенно глубоких духовных рассуждений, но ничто не мешало ему преподносить нам наглядный моральный урок.

Я благодарен, что у меня были хотя бы эти уроки религиозного воспитания в возрасте, когда я в нем особенно нуждался: многие годы я заходил в церковь только для того, чтобы осмотреть витражи и своды. К сожалению, эти уроки были практически бесполезны. Да и какой толк от религии без личного духовного руководства? Без таинств, без какой-либо возможности приобщиться благодати, кроме обрывочных редких молитв, да эпизодических невразумительных проповедей?

В Лицее была и католическая часовня, но она потихоньку разрушалась, в большинстве окон не хватало стекол. Никто никогда не видел ее изнутри, потому что она всегда была наглухо заперта. Видимо, много лет назад, когда возводился Лицей, католикам ценой настойчивых усилий удалось выбить эту уступку у строившего школу правительства, но в конечном счете это не принесло им большой пользы.

Единственное ценное религиозное и нравственное наставление, которое я получил в детстве, исходило от моего отца. Не систематически, а от случая к случаю и ненавязчиво, в обычных разговорах. Отец никогда специально не ставил цели преподать мне религию, но если он размышлял о духовном, то это естественным образом проявлялось вовне. Такое религиозное, да и всякое другое обучение наиболее действенно. Ибо «добрый человек из доброго сокровища сердца своего выносит доброе, а злой человек из злого сокровища сердца своего выносит злое, ибо от избытка сердца говорят уста его»[86].

А ведь именно такая речь, «от избытка сердца своего», производит наибольшее впечатление и сильнее всего воздействует на людей. Мы прислушиваемся и обращаемся со вниманием и с уважением к человеку, который искренне убежден в том, что говорит, даже если это противоречит нашим собственным взглядам.

Я напрочь забыл, что именно говорил нам маленький рasteur о мытаре и фарисее, но никогда не забуду короткого замечания Отца, которое он сделал, когда по какому-то поводу ему случилось рассказать мне о предательстве Петра, – о том, как, услышав крик петуха, Петр вышел вон и горько заплакал. Не помню, к чему это было рассказано: это был случайный разговор, мы стояли в холле квартиры, которую снимали на Пляс де ля Кондамин.

В моем сердце навсегда сохранилась возникшая тогда живая картина, изображающая, как Петр выходит и горько плачет. Мог ли я забыть, даже и спустя многие годы, обретенное в тот момент понимание того, что чувствовал Петр, и что значило для него предательство.

Отец не боялся высказывать свои мысли об истине и нравственности любому, кто в том нуждался – то есть, когда возникал настоящий повод. Он, конечно, не имел обыкновения приставать ко всем подряд и совать нос в чужие дела. Но однажды возмущение взяло верх, и он поставил на место злобную французскую мегеру, одну из этих язвительных bourgeoisies[87], которая дала волю ненависти к своей соседке, очень похожей на нее саму.

Отец спросил, зачем, по ее мнению, Христос заповедал людям любить врагов своих? Не думает ли она, что Он заповедал это ради собственной выгоды? Может быть, Он получил от нас что-то действительно нужное для Себя? Или же Он дал эту заповедь скорее для нашего собственного блага? Отец сказал ей, что, если бы у нее было немного ума, она бы любила других людей хотя бы ради блага, здоровья и мира собственной души, вместо того чтобы уродовать ее завистью и недоброжелательностью. Еще св. Августин писал, что зависть и ненависть стремятся уязвить мечом ближнего, но клинок не может поразить его, не пронзив сперва наше собственное тело. Думаю, что отец никогда не читал св. Августина, но он бы ему, несомненно, понравился.

Эпизод с мегерой напоминает мне о Леоне Блуа[88]. С ним отец не был знаком, но мог бы полюбить его. У них много общего, только у Отца не было неистовости Блуа. Если бы Отец был католиком, его призвание мирянина-созерцателя несомненно развилось бы в сходном направлении. А я уверен, что у него было такое призвание. К сожалению, оно так никогда и не развилось, потому что он никогда не приступал к Таинствам. Однако были в нем зачатки той же духовной нищеты и ненависть Блуа к материализму, ложной духовности, и мирским ценностям в людях, именующих себя христианами.

Осенью 1926 года Отец отправился в Мюрá, что в департаменте Канталь, в старой католической провинции Овернь. Вокруг городка – зеленые горы и древние вулканы центральной Франции. Долины полны богатых пастбищ, а горы то тяжелеют хвойными лесами, то возносят к небу зеленые вершины, безлесные, покрытые лишь травой. Жители этих земель – в основном кельты. Во Франции традиционно посмеиваются над овернцами, над их простотой и деревенскими манерами. Это очень сдержанные и очень добрые люди.

Семейство, у которого Отец поселился в Мюра, владело маленьким домиком, наподобие небольшой фермы на склоне пологой горы за городом, и в тот год я отправился туда на Рождественские каникулы.

Мюра было чудесное место. Оно утопало в глубоком снегу, жмущиеся друг к другу дома с заснеженными крышами оживляли склоны трех соседних холмов контрастным серо-голубым и аспидно-черным орнаментом. Городок теснился у подножья скалы, увенчанной колоссальной статуей Богоматери Непорочного Зачатия. Тогда она показалась мне слишком масштабной и слишком выспренней в передаче религиозного чувства. Теперь-то я понимаю, что в ней не было религиозной чрезмерности. Просто эти люди хотели наглядными средствами показать, как они любят Пресвятую Деву, Которая действительно достойна любви и поклонения, как всесильная Царица, всеблагая и всемилостивая Госпожа, могущественная заступница за нас пред престолом Бога, величественная в славе своей святости и в полноте благодати Матерь Божия. Она любит детей Божиих, которые рождены в мир с образом Божиим в душах своих. Но всесильная любовь Ее забыта и не понята в этом слепом и безрассудном мире.

Однако я вспомнил Мюра для того, чтобы поговорить не о статуе, а о мсье и мадам Привá. Это люди, у которых мы собирались остановиться, и задолго до того, как мы добрались до Мюра, когда поезд еще взбирался по заснеженной долине со стороны Орийака[89] на противоположный склон горы Канталь[90], Отец говорил мне: «Погоди, ты еще не видел чету Прива».

В известном смысле они замечательные люди, каких редко встретишь в жизни.

Овернцы обычно ростом невысоки. Оба Прива были чуть выше меня двенадцатилетнего, правда, я был высок для своего возраста. Думаю, мсье Прива был футов пяти и трех или четырех дюймов, не более. Но он был очень широкоплеч, человек огромной силы. Казалось, что шеи у него нет, а голова вырастает в цельной колонне из костей и мышц прямо от плеч. В остальном тень его была почти совершенно квадратной. Как и большинство крестьян в этих местах, он носил черную широкополую шляпу, которая придавала ему еще бо́льшую значительность, когда его трезвые и разумные глаза мирно глядели на вас из-под правильной формы прямых бровей, подчеркнутых такими же прямыми полями шляпы. Эти две прямые, два уровня правильности поддерживали впечатление прочности, незыблемости и невозмутимости, которое он производил повсюду, работал он или отдыхал.

Его маленькая жена скорее походила на птичку – тоненькую, серьезную, основательную, быструю, но тоже исполненную миролюбия и невозмутимости, которые, как я теперь знаю, происходят от жизни с Богом. Она носила смешной маленький головной убор, который я не могу описать иначе, как водруженную на макушку небольшую сахарную голову, слегка приправленную черным кружевом. Овернские женщины до сих пор носят такие уборы.

Мне очень приятно вспоминать этих хороших и добрых людей, хоть память и не сохранила подробностей. Я просто помню их доброту и великодушие по отношению ко мне, их миролюбие и крайнюю простоту. Они вызывали искреннее почтение, и думаю, в своем роде, конечно, были святыми. Их святость была наглядной и впечатляющей: они вели самую обыкновенную жизнь, занимались простыми ремеслами, будничными делами, повседневной работой, но живущая в них благодать и привычное единение с Богом в глубокой вере и любви освящали их и придавали сверхъестественный порядок всему, что они делали.

Ферма, семья и церковь – вот все, что занимало эти добрые души. Но жизнь их была полна.

Отец, который все больше задумывался о моем физическом и нравственном здоровье, понимал, какое сокровище он нашел в лице этой пары, и Мюра казалось привлекательным как место, где мне следовало бы набраться здоровья.

Той зимой в Лицее я провел в общей сложности несколько недель в лазарете с простудами, и следующим летом, когда Отцу предстояло отправиться в Париж, он воспользовался возможностью снова отправить меня на несколько недель в Мюра, чтобы Прива откармливали меня маслом и отпаивали молоком, и вообще, заботились обо мне всеми возможными способами.

Эти недели я никогда не забуду, и чем дольше я о них думаю, тем больше понимаю, что, без сомненья, обязан Прива намного большим, чем просто благодарностью за молоко и масло, и вообще – хорошее питание для моего тела. Они относились ко мне как к собственному сыну, но я благодарен им не только за доброту и заботу, великодушие и деликатное внимание, без навязчивости или обычной фамильярности. Ребенком, да и позднее, я противился собственнической привязанности со стороны любого человека – во мне всегда преобладало инстинктивное желание держаться в таких случаях подальше и оставаться свободным. И только с по-настоящему духовными людьми мне бывало легко и спокойно.

Вот почему меня радовала любовь ко мне Прива, и я был готов любить их в ответ. Их любовь не удерживает при себе, не ставит свое тавро, не порабощает назойливым проявлением чувств, не ловит в силки собственных интересов.

Я любил убегать в леса или забираться в горы. Плон-дю-Канталь походила скорее на большой холм, чем на гору. Я поднимался на нее с племянником Прива. Он учился в католической школе, где преподавали священники. Я и не представлял, что не все мальчишки разговаривают так, как шалопаи, с которыми жизнь свела меня в Лицее. И как-то, не задумываясь, позволил себе одно из этих выражений, которые в Монтобане слышишь сто раз на дню. Он был задет, и спросил, где я подцепил этот жаргон. Мне стало стыдно, но его снисходительность поразила меня. Он сразу закрыл тему, словно забыл об этом. У меня же создалось впечатление, что он извиняет меня как иностранца, который не вполне понимает смысл сказанного.

В целом эта поездка в Мюра была для меня большой благодатью. Понимал ли я это? Я ведь даже не знал, что такое благодать. Хотя добродетельность Прива и впечатлила меня, и я догадывался, что было ее источником, мне тогда не приходило в голову в чем-то походить на них или извлечь какую-то пользу из их примера.

Кажется, я лишь однажды говорил с ними о религии. Мы сидели все вместе на балконе с видом на долину и горы, на наших глазах погружавшиеся в синеву и пурпур сентябрьских сумерек. Разговор каким-то образом зашел о католиках и протестантах. И тут я почувствовал, что сама добродетельность и правильность Прива противостоит мне, я словно оказался пред лицом неприступной крепости.

Я принялся как мог оправдывать протестантизм. Они сказали что-то вроде того, что не понимают, как я смогу жить без веры: для них существовала только одна Вера, одна Церковь. И я выдвинул соображение, что все религии хороши, все они так или иначе ведут к Богу, и каждый человек должен выбирать свой путь в согласии со своей совестью и устраивать жизнь в соответствии со своими взглядами.

Они не стали спорить. Просто посмотрели друг на друга и пожали плечами. И мсье Прива сказал, спокойно и грустно: «Mais c’est impossible» [91].

Было унизительно и страшно ощущать, как все их молчание, миролюбие и сила обратились против меня, обличая мою отчужденность от них, от их надежной безопасности, их защиты, от их жизненной силы, – по моей собственной вине, из-за моего своеволия, невежества и протестантской гордыни.

Унизительным было и то, что мне хотелось, чтобы они спорили, а они презирали спор. Они-то сознавали, а я нет, что моя позиция, стремление спорить и дискутировать на религиозные темы происходят от фундаментального недостатка веры, пристрастия к собственным оценкам и мнениям.

Более того, они как будто понимали, что я ни во что не верю, а если бы сказал, что верю, это были бы пустые слова. Однако они не дали мне понять, что это простительно для ребенка или неважно, что со временем все само собой образуется. Я никогда не встречал людей, для которых вера была бы так важна. Прямо они не могли мне помочь. Но то, что они могли, я уверен, – они делали, и я счастлив, что это так. Я от всего сердца благодарю Бога, что их так глубоко волновало мое безверие.

Бог весть, сколь многим я обязан этим двум чудесным людям. Зная их любовь, я внутренне уверен, что их молитвам я обязан благодатью, особенно – благодатью обращения и даже монашеского призвания. Кто скажет? Но однажды я это узнаю, и это прекрасно – верить, что увижу их снова и смогу поблагодарить.

VI

Отец уехал в Париж, куда его пригласили в качестве шафера на свадьбу друга прежних лет из Новой Зеландии. Капитан Джон Кристл сделал карьеру в британской армии и стал офицером гусарского полка[92]. Позднее его назначили начальником тюрьмы; но он не был человеком угрюмым, как можно было бы предположить. После свадьбы капитан и его жена отправились в свадебное путешествие, а мать новой миссис Кристл приехала с Отцом в Сент-Антонен.

Миссис Страттон оказалась впечатляющей личностью. Музыкант и певица, правда, не помню, выступала ли она на сцене; во всяком случае, она не являла собой театральный типаж, скорее наоборот. Хотя и было что-то такое в ее манерах.

Ее никак нельзя было назвать пожилой, в ней чувствовалась женщина огромной энергии, силы характера, мощного ума и таланта, твердых и определенных взглядов на вещи. Вызывали уважение ее убеждения и многочисленные дарования, но более всего – огромное чувство собственного достоинства. Рядом с ней вы ощущали, что ее скорее следовало бы называть Леди Страттон, или «Графиня такая-то».

Поначалу меня тайно возмущало то влияние, которое она сразу стала оказывать на нашу жизнь. Мне казалось, что она слишком уж по-хозяйски распоряжается нашими делами. Но даже я смог понять, что ее мнение, совет и руководство весьма ценны. Думаю, именно благодаря ей, и никому другому, мы отказались от мысли жить постоянно в Сент-Антонене.

Дом был почти готов, и можно было вселяться. Красивый маленький дом, простой и надежный. В нем, наверно, приятно было бы жить, особенно хороша была большая гостиная со средневековым окном и большим старинным камином. Отец умудрился достать каменную винтовую лестницу, и теперь она вела наверх, к спальням. Сад вокруг, которому Отец отдал столько труда, обещал стать прекрасным.

Но Отец слишком много путешествовал, чтобы от дома было много толку. Зимой 1927 года он несколько месяцев провел в Марселе, потом в Сете, другом средиземноморском порту. Вскоре ему пришлось поехать в Англию, потому что к этому времени у него была готова новая выставка. Все это время я проводил в Лицее, продолжая набираться преждевременной зрелости и привыкая к мысли вырасти французом.

Потом Отец уехал в Лондон на выставку.

Весна 1928 года. Учебный год вот-вот должен был закончиться. Я не задумывался о будущем. Я просто знал, что через несколько дней вернется из Англии Отец.

Стояло яркое солнечное майское утро, когда он появился в Лицее, и первое, что сказал мне – иди, собирай вещи, потому что мы едем в Англию.

Я огляделся вокруг как человек, с которого внезапно спали цепи. Как играет свет на кирпичной кладке тюрьмы, двери которой только что распахнулись предо мной, отпертые невидимой и благотворной силой! Мое избавление из Лицея, думаю, было промыслительным.

В те последние минуты, что мне оставались, я вкусил жестокое наслаждение торжества и злорадства, глядя на своих товарищей, которых готовился покинуть. Они стояли на солнце вокруг меня, опустив руки, в своих черных сюртучках и беретах, посмеивались, не без зависти разделяя мое радостное возбуждение.

Вскоре я уже ехал в повозке по тихой улочке, рядом стоял мой багаж, и Отец рассказывал, чем нам предстоит заняться. Как звонко цокали копыта лошади в твердой белой пыли улицы! Как весело отражался их звук от чопорно бледных стен пыльных домов! «Свобода! – выстукивали они. – Свобода, свобода, свобода, свобода!» – на всю улицу.

Мы миновали большой многоугольный сарай почты, весь в лохмотьях старых афиш, и въехали в пятнистую тень платановой аллеи. Я вглядывался вдаль, в конец длинной улицы, ведущей к Вильнувельской станции, где я столько раз в короткие утренние часы садился на поезд, чтобы ехать на выходные домой, в Сент-Антонен.

Когда мы сели в поезд и отправились той же дорогой, по которой впервые прибыли в долину реки Аверон, я вдруг ощутил, как сжалось сердце, прощаясь с любимым тринадцатым веком, который давно перестал принадлежать нам. Не так уж долго нам удавалось удержать тот Сент-Антонен первого года нашей жизни: едкий щелок Лицея вытравил из меня всю его благодать, я очерствел и сделался нечувствительным к нему, однако не настолько, чтобы не ощутить грусти, покидая его навсегда.

Печально и то, что мы так никогда и не жили в доме, который построил Отец. Ну что же, все-таки благодать этих лет никогда не исчезала полностью.

Прежде чем я смог поверить, что благополучно избавился от Лицея, мы уже катили через Пикардию по Северной железной дороге. Очень скоро воздух приобрел тот жемчужно-матовый оттенок, который подсказал нам, что мы приближаемся к Ла-Маншу, и рекламные щиты вдоль дороги призывали по-английски: «Посетите Египет!»

Потом – паром, скалы Фолкстона, белые в солнечной дымке, словно сливки, пристань, серо-зеленые подножия холмов и линия чопорных отелей вдоль верхней границы скал – все это для меня дышало счастьем. Кокни носильщиков и запах крепкого чая в станционном буфете запечатлели до сих пор живущее во мне представление об Англии, как о праздничной стране, пропитанной вселяющей трепет благопристойностью, но исполненной и всякого рода утешения, стране, в которой всякое переживание проникает в душу, какой бы черствой она ни казалась.

Все это значила для меня Англия в те дни и еще года два, потому что поехать в Англию – значило приехать в дом Тети Мод в Илинге[93].

Дом красного кирпича на Карлтон-Роуд, 18 с небольшой лужайкой для игры в шары и окнами, выходящими на закрытое зеленое крикетное поле, принадлежавшее Дарстон Хауз[94], был настоящим оплотом благополучия, как его понимали в девятнадцатом веке. Здесь, в Илинге, защищенные бастионами выстроенных рядами одинаковых домов, крепко держались викторианские правила, а тетя Мод и дядя Бен жили в самом центре этой цитадели, и дядя Бен был одним из ее главнокомандующих.

Отставной директор Начальной школы для мальчиков Дарстон Хауз на Каслбар-Роуд, он выглядел совершенно как все великие, унылые, важные полководцы викторианского общества. Сутулый, с огромными, белым водопадом спадающими усами, в пенсне и дурно сидящем твидовом костюме. Передвигался он медленно, прихрамывая, и из-за своей болезненности требовал постоянного внимания от каждого, и особенно от Тети Мод. Говорил он тихо и членораздельно, но при этом вы понимали, что, если бы он захотел, голос бы его гремел. Когда он намеревался сделать особо драматическое заявление, глаза его расширялись, он вперял взгляд вам в лицо, тыкал в вас пальцем и произносил слова нараспев, словно Призрак отца Гамлета. Если это была кульминация какой-нибудь истории, то потом он откидывался в креслах и тихо смеялся, обнажая огромные зубы и водя взглядом по лицам слушателей, примостившихся у его ног.

Что касается Тети Мод, то я мало в своей жизни встречал людей, так похожих на ангела. Она, конечно, была в летах, и ее одежда, особенно шляпки, являла собой образец крайнего консерватизма. Кажется, она не отреклась ни от единой детали туалетов, модных во времена Бриллиантового Юбилея[95]. Это была бодрая и очаровательная женщина, высокая, стройная, спокойная, даже кроткая пожилая леди, сохранившая несмотря на года черты чувствительной и нежной викторианской девушки. Ей во всех смыслах подходило слово «милый», словно оно для нее и придумано, она была очень милой особой. Каким-то образом ее лицо, острый носик и тонкие улыбающиеся губы создавали впечатление, будто она только что закончила произносить фразу: «Как мило!»

Теперь, когда я должен был пойти в школу в Англии, я все больше оказывался под ее крылом. Я едва остался жив, когда она взяла меня с собой в одну из экспедиций по магазинам на Оксфорд-стрит. Это было прелюдией к Рипли Корт – школе в Суррее, которой тогда руководила миссис Пирс, ее невестка, жена Роберта, покойного брата дяди Бена. Он погиб, спускаясь на велосипеде с горы – не смог вовремя повернуть за угол и врезался прямо в кирпичную стену. Тормоза отказали на полпути вниз.

В одно прекрасное утро, хотя наверно, не в самое первое, на этой самой Оксфорд-стрит у нас с тетей состоялся серьезный разговор о моем будущем. Мы только что купили мне несколько пар серых фланелевых брюк, свитер, какую-то обувь, серых же фланелевых рубашек, и одну из этих мягких фетровых шляп, которые должны были носить английские мальчики-. Выйдя из Ди-Эйч-Эванс, мы ехали в открытом автобусе, прекрасно устроившись впереди на империале, откуда был замечательный обзор.

– Интересно, Том задумывался когда-нибудь о своем будущем? – спросила Тетя Мод и посмотрела на меня, улыбаясь и ободряюще подмигнув. Том – это я. Она иногда обращалась к вам в третьем лице, как сейчас, что, видимо, было признаком некоторой внутренней неуверенности: стоит ли вообще поднимать такой вопрос.

Я признался, что немножко думал о будущем и о том, кем бы я хотел стать. Но все же слегка колебался, стоит ли говорить тете, что я хочу быть романистом.

– А быть писателем – хорошая профессия, как вы думаете? – спросил я осторожно.

– Да, конечно, писатель – очень хорошая профессия! А что именно ты хотел бы писать?

– Мне кажется, я мог бы писать рассказы.

– Представляю, как хорошо это будет у тебя получаться со временем, – великодушно заметила тетя Мод, и прибавила: – Но ты, конечно, знаешь, что иногда писателям бывает очень нелегко пробиться в жизни.

– Понимаю, конечно, – сказал я задумчиво.

– Вот если бы у тебя было еще какое-нибудь занятие, которое бы давало средства к существованию, ты мог бы писать в свободное время. Знаешь, писатели часто начинают подобным образом.

– Я мог бы быть журналистом, – предположил я. – И писать для газет.

– Наверно, это хорошая мысль. И знание языков в этой области было бы очень полезным. Ты мог бы со временем стать иностранным корреспондентом.

– А в свободное время писать книги.

– Да. Полагаю, ты бы смог.

Весь путь до Илинга мы беседовали в этом несколько отвлеченном и утопическом духе. Наконец мы приехали и перешли Хэвэн Грин в сторону Каслбар-Роуд, где нам нужно было зачем-то зайти в Дарстон Хауз.

Миссис Пирс, директрису Рипли Корт, я видел уже не в первый раз. То была крупная женщина с мешками под глазами, весьма воинственного вида. Она стояла посреди комнаты, на стенах которой были развешаны работы моего отца. Наверно на них она и посматривала, рассуждая о различных заблуждениях и ненадежности образа жизни художника, пока Тетя Мод не заметила, что сейчас мы говорим, собственно, о моем будущем.

– Он тоже хочет стать дилетантом, как его отец? – жестко спросила миссис Пирс, исследуя меня сквозь линзы очков с выражением явного негодования.

– Мы подумывали, возможно, он мог бы стать журналистом, – мягко сказала Тетя Мод.

– Ерунда, – заявила миссис Пирс. – Пусть он идет в бизнес и обеспечит себе достойное существование. Незачем без толку терять время и обманывать себя. С самого начала следует иметь в голове разумные представления и готовиться к чему-либо солидному и надежному, а не вступать в мир с одними мечтаньями в голове. – Вдруг, обернувшись ко мне, она выкрикнула:

– Парень! Не вздумай становиться дилетантом, слышишь?

Несмотря на то, что летний семестр подходил к концу, меня приняли в Рипли Корт, хотя и обставили так, словно я был не то сиротой, не то беспризорником, к которому следовало относиться с сочувствием, но и не без некоторой настороженности. Я был сыном художника, да еще два года учившимся во французской школе, а сочетание художник и Франция составляло квинтэссенцию всего, что вызывало у миссис Пирс и ее друзей подозрение и отвращение. Венчало все это безобразие мое незнание латыни. Что может получиться из мальчика, который на четырнадцатом году жизни не может просклонять mensa и вообще ни разу не открывал латинской грамматики?

В итоге я вновь испытал унижение, снова оказавшись на последнем месте и начиная с азов среди самых младших ребят.

Но сама школа Рипли после тюремного Лицея казалась приятным местом. Широкий простор ярко-зеленого поля для крикета, глубокие тени вязов, где можно было сидеть, ожидая занятий, столовая, где мы досыта наедались хлебом с маслом и джемом во время пятичасового чая и слушали, как мистер Онслоу читает вслух что-нибудь из сэра Артура Конан-Дойля. После Монтобана все это представлялось невообразимой и покойной роскошью.

И сама ментальность розовощеких и простодушных английских мальчиков была иной. Они казались более довольными и счастливыми, – и, право, для этого были все основания. Все они вышли из-под крова своих удобных и надежных домов и до поры были защищены от мира толстой стеной неведения, – стеной, которая не охранит ни от чего, как только они перейдут в привилегированные частные школы, но которая пока еще позволяет им оставаться детьми.

По воскресеньям все надевали нелепую одежду, которую в представлении англичан подобало носить молодежи, и строем отправлялись в деревенскую церковь, где для нас был зарезервирован целый трансепт[96]. Мы чинно сидели рядами, в черных итонских курточках со снежно-белыми воротничками, подпирающими подбородок, склонив тщательно причесанные головы над страницами своих гимналов[97].

Наконец-то я действительно ходил в церковь.

Воскресными вечерами, после долгой прогулки по окрестным роскошным лугам Суррея, мы вновь собирались в обшитой деревом учебной комнате, усаживались на скамьи и пели гимны. И слушали мистера Онслоу, читающего что-нибудь из «Путешествия пилигрима»[98].

Вот так, именно тогда, когда я более всего в этом нуждался, я приобрел немного веры и много поводов молиться и возносить ум к Богу. Я впервые видел, как люди преклоняют колени у своей постели перед отходом ко сну и впервые садился за стол после молитвы благословения.

Думаю, в течение почти двух последующих лет я был вполне искренне религиозен. И потому до некоторой степени – счастлив и покоен. Сомневаюсь, что в этом присутствовало что-то сверхъестественное, но уверен, что неявным и неустойчивым образом благодать все-таки действовала в наших душах. По крайней мере, мы исполняли наши естественные обязанности по отношению к Богу, и тем удовлетворяли свою природную потребность: ибо наши обязанности и наши потребности, во всех фундаментальных вещах, для которых мы созданы, на деле сводятся именно к этому.

Позднее, как почти всякий в нашем бестолковом и безбожном обществе, я счел эти три года «своим религиозным периодом». Я рад, что теперь это кажется смешным. Печально, что смешным это кажется редко. Потому что почти каждый переживает похожий период жизни, но для большинства людей на этом все и заканчивается: просто – период и ничего более. Когда так происходит – это их личная вина, поскольку жизнь на этой земле не есть лишь набор «периодов», которые мы более или менее пассивно проживаем. Если стремление служить Богу и почитать Его в истине, добродетелью и устроением нашей жизни, оказывается чем-то преходящим и исключительно эмоциональным, то это только наша вина. Это мы делаем его таковым: встречаясь с сильным, глубоким и прочным нравственным побуждением, сверхъестественным по происхождению, сводим его на уровень собственных слабых, поверхностных и шатких иллюзий и страстей.

Молитва вполне привлекательна, если рассматривать ее на фоне хорошей пищи, солнечных, радостных деревенских церквей и зеленых английских сельских пейзажей. А все это и подразумевает Церковь Англии. Это религия класса, культ особого сообщества, группы, даже не всей нации, а ее правящего меньшинства. Это фундаментальная основа его сплоченности и в наши дни. В ней мало доктринального единства, еще меньше мистической связи между людьми, многие из которых вовсе перестали верить в благодать Таинств. То, что держит людей вместе – это властное притяжение общественной традиции и упрямая настойчивость, с которой они продолжают цепляться за определенные общественные нормы и обычаи, в основном ради самих себя. Церковь Англии почти целиком обязана своим существованием сплоченности и консерватизму английского правящего класса. Сила ее не в чем-либо сверхъестественном, но в мощных социальном и национальном инстинктах, которые связывают воедино членов касты. Англичане держатся за свою Церковь точно так же, как они держатся за своего Короля и свои старые школы, – ради огромного комплекса безотчетно милых устоявшихся образов английской провинции – старинных замков и коттеджей, игры в крикет долгими летними днями, общих чаепитий на берегу Темзы, крокета, ростбифа, курения трубки, рождественских представлений, «Панча» и лондонской «Таймс»[99], и прочих очаровательных картин, одна мысль о которых отзывается теплом и неизъяснимой грустью в сердце англичанина.

Я окунулся во все это, едва поступив в Рипли Корт, и вскоре все, что в моем стремлении молиться и любить Бога было надмирного, оказалось размыто и сведено к естественному. В итоге благодать, данная мне, была удушена – не сразу, но постепенно. Пока я жил в этой мирной оранжерейной атмосфере крикета, итонских воротничков и искусственного детства, мое благочестие было искренним. Но как только хрупкая иллюзия рассыпалась, – как только я поступил в среднюю школу и увидел, что под налетом сентиментальности англичане столь же брутальны, сколь и французы, – я не захотел и дальше придерживаться того, что представлялось мне явным лицемерием.

Тогда я обо всем этом не мог рассуждать. Даже если бы ум мой был достаточно развит, у меня не было верного ракурса. Кроме того, все происходило скорее на уровне эмоций и чувств, чем ума и воли, вследствие туманности и бесплотности англиканского учения в том виде, как оно преподносилось с большинства кафедр.

Ужасно думать о благодати, остающейся невостребованной в этом мире, и о людях, которые потеряны для нее. Возможно, одним из объяснений бесплодности и беспомощности англиканства в нравственном отношении является недостаток живой связи с Мистическим Телом Истинной Церкви, социальная несправедливость и классовое угнетение, на которых оно основано: поскольку это преимущественно классовая религия, она причастна грехам класса, от которого неотделима. Но это лишь предположение, отстаивать которое я не готов.

Я считался переростком для старой доброй Рипли Корт, мне исполнилось уже четырнадцать, но я должен был освоить в достаточном объеме латынь, чтобы прилично выглядеть на вступительном экзамене и получить стипендию в какой-нибудь привилегированной средней школе. Будучи отставным директором приготовительной школы, дядя Бен авторитетно выбирал ту, что подошла бы для меня. В свое время дядя Бен подготовил немало учеников для Винчестера[100] и питал к этой школе глубочайшее уважение, но поскольку Отец был беден, да еще художник, то о таких солидных заведениях, как Харроу или Винчестер, речи не шло. Не только потому, что Отца не рассматривали в качестве человека, способного оплачивать счета (хотя, собственно, оплачивать их должен был из Америки Папаша), но и потому, что экзамены стипендиального уровня в этих школах были бы для меня слишком трудными.

Окончательный выбор удовлетворил всех. Это была малоизвестная, но пристойная школа в Мидланде, старинная, с собственными традициями. Не так давно ее рейтинг стал постепенно расти благодаря усилиям превосходного директора, который, правда, должен был вскоре выйти на пенсию, – в таких вещах дядя Бен был весьма осведомлен. Тетя Мод одобрила выбор, сказав:

– Я уверена, ты увидишь, что Окем[101] – очень милая школа.

Глава 3

Сошествие во ад[102]

I

Осенью 1929 года я поступил в Окем. В самой атмосфере маленького торгового городка с его школой и старинным собором четырнадцатого века, что вознес серый шпиль посреди Мидландской долины, было что-то симпатичное и мирное.

Окем действительно был малоизвестным. Единственное, чем он мог гордиться, – тем, что он главный и практически единственный город в самом маленьком графстве Англии. Здесь не было даже крупных дорог или железнодорожных линий, которые проходили бы через Ратленд[103], за исключением Большой Северной дороги[104], огибавшей границы графства Линкольншир.

В этой тихой заводи, под деревьями, облюбованными стаями грачей, мне предстояло провести три с половиной года, готовя себя к карьере. Это небольшой срок, но, когда он окончился, я был совершенно иным человеком, чем тот растерянный, нескладный, относительно благополучный, но в глубине души несчастный четырнадцатилетний подросток, что явился сюда в коричневой фетровой шляпе и коротких штанишках, с чемоданчиком в руках и деревянной коробкой для завтраков.

Прежде, чем я поступил в Окем и поселился в освещаемом газом крысином закутке Ходж Винг под названием «Ясли», случилось нечто, что сделало мою жизнь еще печальнее и сложнее.

На пасхальных каникулах 1929 года мы с Отцом были в Кентербери. Он работал, писал картины, преимущественно в большом тихом кафедральном соборе неподалеку. Я же проводил дни, гуляя в пригородах. Время текло спокойно, за исключением того исторического события, когда в Кентербери с большим опозданием привезли нашумевшую картину Чарли Чаплина. Это была «Золотая лихорадка».

Каникулы закончились, я вернулся в Рипли Корт, а Отец уехал во Францию. Последняя весточка пришла от него из Руана. И вот однажды, ближе к концу летнего семестра, когда школьная команда по крикету должна была отправиться на соревнования в Илинг, в Дарстон Хауз, мне вдруг поручили сопровождать игроков в качестве маркера, считающего очки. Это было совершенно необычно. Никогда прежде меня не включали в команду, поскольку я с самого начала зарекомендовал себя безнадежным игроком. По дороге, кажется, в автобусе, я узнал, что Отец у Тети Мод, и что он болен. Видимо, поэтому меня и послали в Илинг: во время перерыва на чай я мог бы сбегать в дом, который выходил окнами на крикетное поле, и повидаться с Отцом.

Автобус высадил нас у дорожки, ведущей к крикетной площадке. В крошечном павильоне я и другие маркеры раскрыли толстые расчерченные зелеными графами тетради, и вписали имена игроков противоположной команды в ячейки с левой стороны широкой страницы. Потом, с остро отточенными карандашами наготове, мы ждали, когда первая пара игроков, неуклюже ступая в своих огромных белых крагах, выйдет сражаться.

Мутное июньское солнце заливало поле. На другой стороне, там, где в легкой дымке чуть покачивались тополя, был дом Тети Мод, и я мог видеть окно в кирпичном фронтоне, за которым, возможно, был Отец.

Начался матч.

Я не мог поверить, что Отец серьезно болен. Если бы это было так, то наверняка было бы куда больше шуму. Во время перерыва на чай я выбежал, толкнул зеленую деревянную дверь в стене, ведущую в садик Тети Мод, прошел в дом и поднялся наверх. Отец был в постели. По его виду нельзя было сказать, что он тяжело болен, но я понял это по тому, как он двигался и говорил. Казалось, движение давалось ему с трудом и болью, и говорил он совсем мало. Я спросил, что с ним, и он ответил, что, похоже, никто этого не знает.

На крикетную площадку я вернулся расстроенным и обеспокоенным. Я сказал себе, что возможно, ему станет лучше через неделю-другую. В конце семестра я получил от Отца письмо, и мне показалось, что эта надежда оправдалась. Он писал, что собирается провести лето в Шотландии, куда его пригласил отдыхать и поправляться старый друг, у которого было имение в Абердиншире.

Мы выехали ночным поездом с вокзала Кингс-Кросс. Казалось, Отец чувствовал себя вполне прилично, хотя к полудню следующего дня, когда мы, после нескольких остановок на серых и унылых шотландских станциях, добрались до Абердина[105], он был утомлен и молчалив.

В Абердине нам предстояло долго ждать, и мы решили прогуляться и осмотреть город. Выйдя со станции, мы очутились на широкой и пустынной, мощенной крупным булыжником улице. В конце улицы был причал, мы смотрели на чаек, мачты и трубы, которые, как оказалось, принадлежали паре рыболовецких траулеров. Но местность словно выкосила чума, мы не встретили ни единого человека. Теперь я думаю, что, должно быть, была суббота. Мертвый или нет, Абердин вряд ли мог быть таким пустынным в будний день. Все вокруг было могильно-серым. Отталкивающий вид неприветливых безлюдных гранитных построек подействовал на нас обоих столь угнетающе, что мы немедленно вернулись на станцию, сели за столик в комнате отдыха и заказали хоч-поч[106], который, впрочем, нисколько не поднял нашего настроения.

Когда мы прибыли в Инш[107], день клонился к вечеру. Выглянуло солнце и протянуло длинный косой луч к дальним вересковым холмам, которые представляли собой угодья для охоты на куропаток, принадлежавшие нашему хозяину. Мы оставили за спиной городок, показавшийся нам скорее поселком, и направились в пустынную местность. Воздух был ясен и тих.

Первые несколько дней Отец оставался в своей комнате, спускаясь только к столу. Раз или два он вышел в сад. Потом он перестал спускаться в столовую. Часто приходил доктор, и вскоре я понял, что Отцу не становится лучше.

Наконец однажды он позвал меня в свою комнату.

– Мне придется вернуться в Лондон, – сказал он.

– В Лондон?

– Мне нужно в больницу, сынок.

– Тебе хуже?

– Мне не делается лучше.

– Они так и не выяснили, что с тобой, Отец?

Он покачал головой, но сказал:

– Моли Бога, чтобы мне сделалось лучше. Думаю, что все должно наладиться своим чередом. Не расстраивайся.

Но я расстраивался.

– Тебе ведь здесь нравится? – спросил он меня.

– Ну, вроде тут неплохо.

– Ты останешься здесь. Они очень милы. Они о тебе позаботятся, и это пойдет тебе на пользу. Тебе нравятся лошади?

Без особого энтузиазма я признал, что пони хорошие. Здесь их было две. Часть дня я проводил в компании двух сестер, племянниц хозяев, ухаживая за лошадками, чистя стойло и катаясь верхом. Однако, на мой вкус работы было многовато. Сестры, угадывая мое неспортивное отношение, относились ко мне слегка враждебно и пытались командовать в несколько покровительственном тоне. Им было шестнадцать или семнадцать, на уме у них были одни лошади, и они делались на себя не похожи, если им приходилось надеть что-то иное вместо бриджей для верховой езды.

Отец попрощался, мы посадили его в поезд, и он отправился в Лондон, в Мидлсекскую больницу[108].

Снова потянулись летние дни, холодные и туманные, изредка подсвеченные солнцем. Меня все меньше интересовали конюшня и пони, и уже к середине августа сестрицы с неприязнью отвернулись от меня, позволив мне окончательно предаться своему печальному уединению, своему миру без лошадей, стрельбы и охоты, шотландских юбок, Бреймарских слетов[109] и прочих атрибутов благородной жизни.

Вместо того я забирался на дерево и читал романы Александра Дюма, том за томом, по-французски, а потом, в знак протеста против мира лошадей, брал велосипед и отправлялся за город осматривать огромные каменные круги, где когда-то собирались друиды, чтобы принести человеческую жертву восходящему солнцу, – если оно когда-нибудь в этих краях восходило.

Однажды я сидел совершенно один в пустом доме, наедине с Атосом, Портосом, Арамисом и Д’Артаньяном (больше всего я любил Атоса, и старался в известной мере на него походить). Зазвонил телефон. Сначала мне не хотелось подходить, и я предоставил ему звенеть. Но, в конце концов, снял трубку. Это оказалась телеграмма для меня.

Сначала я не мог разобрать ни слова – так странно их произносила шотландская телеграфистка. А когда понял, то не поверил.

Послание гласило: «Вхожу в гавань Нью-Йорка. Всё в порядке». Пришло оно от Отца, из больницы в Лондоне. Я пытался убедить женщину на том конце провода, что вероятно, телеграмма послана мне Дядей Гарольдом, который возвращался из путешествия по Европе, но она могла только подтвердить то, что лежало у нее перед носом. Телеграмма была подписана Отцом, и пришла она из Лондона.

Я положил трубку. Сердце мое упало. Я бродил взад и вперед по молчаливому пустому дому, потом сел в огромное кожаное кресло в курительной комнате. В доме никого не было. Ни души во всем громадном доме.

Я сидел в темной унылой комнате, не в состоянии ни думать, ни шевелиться. Бесчисленные обличья одиночества обступили меня со всех сторон: без дома, без семьи, без страны, без отца, по-видимому, без друзей, без мира внутри, без опоры и света, не понимая, кто я, и – без Бога. Ни Бога, ни неба, ни благодати, – ничего. А что происходило с Отцом, там, в Лондоне? Я не мог думать об этом.

Первое, что сделал Дядя Бен, когда я вошел в дом в Илинге, – сообщил мне новости с самыми драматическими обертонами, которыми он сопровождал наиболее важные объявления.

Глаза его расширились, он уставился на меня и обнажил свои огромные зубы, произнося каждый слог предельно четко и выразительно: «У твоего отца злокачественная опухоль в мозгу».

Отец лежал в темной больничной палате. Говорил он совсем мало. Но все оказалось не так плохо, как я опасался после той телеграммы. Все, что он говорил, было ясно и разумно, и я успокоился, мне казалось, что явная физиологическая причина исключает помешательство в прямом смысле. Отец не лишился рассудка. Но на лбу была заметна зловеще набухшая опухоль.

Слабым голосом он сказал, что врачи попытаются прооперировать его, но опасаются за результат. Он опять просил меня молиться.

Я ничего не сказал о телеграмме.

Покидая больницу, я знал, как все будет происходить. Он будет лежать здесь вот так, может быть еще год или два, а то три. А потом умрет – если его не убьют прежде, на операционном столе.

С тех пор врачи научились убирать целые участки мозга в подобных операциях, спасая жизнь и рассудок. Но тогда, в 1929-м, они этого не умели. Судьба Отца была – умирать медленно и болезненно целые годы, пока врачи только подступали к своему открытию.

II

Окем, Окем! Серый сумрак зимних вечеров в мансарде, где мы всемером толклись при газовом освещении среди посылочных коробок, шумные, жадные, сквернословящие, дерущиеся, орущие! У одного мальчика была укулеле[110], на которой он, правда, не умел играть. А мне Папаша присылал отпечатанные на ротографе листы газеты «Нью-Йорк Санди Пэйпэрс», мы вырезали оттуда фотографии актрис и клеили их на стены.

Я корпел над греческими глаголами. Еще мы пили десертное вино из подвяленного винограда и заедали картофельными чипсами, – до тех пор, пока сами собой не замолкали и не расходились по своим углам с ощущением отупения и тошноты. При свете газовой лампы я писал Отцу в больницу письма на кремовой почтовой бумаге, проштампованной синей школьной эмблемой.

Месяца через три стало легче. Я перешел в старший пятый класс и переехал в другую комнату, этажом ниже. Там было больше света, но царили те же теснота и беспорядок. Мы проходили Цицерона и историю Европы – весь девятнадцатый век, не без холодной иронии, изливаемой на Пио Ноно[111]. В английском классе мы читали «Бурю»[112], «Рассказ священника женского монастыря» и «Рассказ продавца индульгенций»[113], а Багги Джервуд, школьный капеллан, пытался учить нас тригонометрии-. В отношении меня он, однако, не преуспел. Иногда он пытался преподать что-нибудь из религии. Но и здесь потерпел поражение.

Его преподавание религии заключалось главным образом в туманных этических комментариях, невразумительной смеси идеалов английского джентльменства и правил личной гигиены. Все знали, что в любой момент урок мог превратиться в практическое занятие по гребле, причем сам Багги, сидя за столом, показывал, как работать веслом.

Греблей в Океме не занимались, поскольку поблизости не было воды. Но капеллан некогда входил в сборную Кембриджа по гребле. Это был высокий, сильный, красивый мужчина, с серебристыми висками, крупным, чисто английским подбородком и нетронутым морщинами широким лбом, на котором словно выведено крупными буквами: «Я за честную игру и спортивное поведение».

Самая яркая его проповедь была посвящена тринадцатой главе Первого послания к коринфянам – действительно замечательной главе, которую он понимал довольно странным, но характерным для него и его Церкви, образом. Слово charity, «любовь»[114] в этом пассаже (да и во всей Библии) Багги трактовал, как «всё, что мы имеем в виду, называя парня джентльменом». Иначе говоря, charity означало: спортивное поведение, крикет, пристойность, выбор правильной одежды, использование правильной ложки, отсутствие хамства и грубости.

Вот он стоит за широкой кафедрой, вознеся подбородок над рядами мальчишек в черных пиджаках, и говорит: «Можно пройтись по всей главе из послания св. Павла и просто подставить слово “джентльмен” вместо charity: “Если я говорю языками ангельскими и человеческими, но я не джентльмен, то я – медь звенящая или кимвал звучащий… Джентльмен долготерпит, милосердствует, джентльмен не завидует, джентльмен не превозносится, не гордится… Джентльмен никогда не перестает…”»

И так далее. Не стану обвинять его в том, что он заканчивал главу «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, джентльменство; но джентльменство из них большее…», хотя это был бы закономерный итог его рассуждений.

Ребят такие проповеди не трогали. Но думаю, святой Петр и другие апостолы немало подивились бы мысли о том, что Христос претерпел бичевание, издевательства римских солдат, терновый венец, наконец, был пригвожден ко кресту и оставлен умирать, истекая кровью, – для того, чтобы мы стали джентльменами.

Мне еще предстояло столкнуться по этому поводу в жестком конфликте с капитаном футбольной команды, но это позднее. А пока я находился среди сверстников в Ходж Винг, и мне приходилось считаться со школьными заправилами, по крайней мере, в их присутствии. Мы все были вымуштрованы постоянным страхом торжественных, показательных сеансов буллинга[115], организованных по всей форме настоящего ритуала, когда около дюжины обвиняемых вызывались в одно из пустынных мест в окрестностях холма Брук или Браунстонской дороги. Их били палками, заставляли петь дурацкие песни и выслушать издевки по поводу моральных и социальных недостатков.

Когда через год я перешел в шестой класс, то оказался под непосредственным руководством нового директора – Ф. С. Догерти. Это был довольно молодой для такой должности человек – лет около сорока, высокий, с огромной гривой черных волос, завзятый курильщик и поклонник Платона. Из-за сигарет он имел обыкновение вести уроки в собственном кабинете, где мог спокойно смолить одну за другой, поскольку в классных комнатах курить было запрещено.

Догерти был человеком широких взглядов, и я понял, сколь многим обязан ему, лишь покинув Окем. Если бы не он, я, вероятнее всего, застрял бы на годы в пятом классе, безуспешно пытаясь пройти аттестацию по математике. Он понял, что мне лучше сосредоточиться на французском и латыни, чтобы получить аттестат повышенного уровня. Хотя экзамены по этим предметам очень сложны, туда, по крайней мере, не входит математика. А аттестат повышенного уровня имел куда больший вес, чем любой другой. Именно Догерти с самого начала стал готовить меня к университету, нацеливая на Кембриджское стипендиатство. Именно он позволил мне следовать собственным склонностям, изучать современные языки и литературу, занимаясь в основном самостоятельно в библиотеке: современную литературу тогда в Океме не преподавали.

Это было очень великодушно, тем более что сам Догерти любил классиков, особенно Платона, и мечтал заразить всех нас. Но этой болезни я всей душой сопротивлялся, классика казались мне скукой смертной. Я не вполне понимал, почему терпеть не могу Платона: но после первого десятка страниц «Государства» я решил, что не в состоянии вынести Сократа и его друзей, и боюсь, эта антипатия осталась со мной навсегда. Вряд ли здесь причина интеллектуального свойства: сходную неприязнь я испытываю и к философскому идеализму. Но мы читали «Государство» по-гречески, и текст был настолько сложен, что всерьез овладеть философской идеей не получалось. Я был так беспомощен в грамматике и синтаксисе, что на большее у меня не хватало времени.

Однако уже через несколько месяцев «Добро, Правда и Красота» вызвали у меня подспудный протест, став символом великого греха платонизма – сводить всю реальность к чистой абстракции. Словно конкретные, частные, реальные объекты не имеют собственной реальности, а представляют собой тени каких-то далеких универсальных идеальных сущностей, которые занесены в огромную картотеку где-то на небесах, где демиурги кружат вокруг Логоса, выражая свое восхищение в высоких звуках флейты английского интеллектуализма. Платонизм переплетался с религиозными представлениями директора, высокодуховными и интеллектуальными. Он был несколько ближе к Высокой Церкви[116], чем большинство людей в Океме. Тем не менее, понять, во что он конкретно верит, было не легче.

Помимо ежедневного посещения часовни, один час в неделю нам преподавали религию, причем преподаватели часто сменялись. Первый ограничился тем, что попытался вместе с нами одолеть Книгу Царств. Второй, плотный маленький йоркширец, обладавший талантом высказываться ясно и определенно, однажды познакомил нас с Декартовым доказательством собственного бытия и бытия Божия. Это, сказал он, по его мнению, составляет основу всякой религия. Я принял Cogito ergo sum[117] с меньшими оговорками, чем следовало, хотя должен был бы соображать, что любое доказательство самоочевидного неизбежно иллюзорно. Как можно построить какую-либо философию, если у вас нет базовых аксиом для доказательства менее наглядных умозаключений? Если вам придется доказывать даже основополагающие понятия своей метафизики, у вас никогда не будет самой метафизики, не будет строгого обоснования ни для чего. Ибо первое же ваше доказательство вовлечет вас в бесконечный обратный путь, где вы будете доказывать, что доказываете то, что доказываете, и так далее, во тьму внешнюю, где плач и скрежет зубовный.[118] Если Декарт считал, что необходимо доказывать даже собственное существование – тем фактом, что он мыслит, а значит мысль его существует в каком-то субъекте, – то как он для начала докажет, что мыслит? Вторая же ступень рассуждения – что Бог существует, потому что у Декарта есть ясное о нем представление – не убеждало меня ни тогда, ни теперь. Существуют куда более убедительные доказательства Божия бытия, чем это.

Что касается директора, то он, когда преподавал нам религию, а это было в последний год моего обучения в Океме, пересказывал нам Платона, а мне задал читать А. Э. Тейлора[119], что я и делал, но неохотно, не пытаясь вникнуть в то, что читаю.

В 1930 году, когда мне исполнилось пятнадцать, но прежде, чем произошло все вышеописанное, во мне наметилась склонность к интеллектуальному бунту. Внезапное и резкое стремление к независимости, к реализации своей индивидуальности, вполне естественные для моего возраста, приняли нездоровый эгоистический оборот. Обстоятельства словно подталкивали меня отгородиться ото всех и идти своей дорогой. Какое-то время внутренние страдания и бури подросткового возраста еще смиряли меня, да и сам я добровольно, порой даже охотно подчинялся авторитету, образу действий и обычаям окружающих, имея все-таки некоторую толику веры и религиозного воспитания.

Но еще в Шотландии я начал показывать зубы и восставать против унизительной подчиненности другим, а теперь выстроил жесткую линию сопротивления всему, что меня не устраивало: будь то мнения и желания других людей, их распоряжения, или они сами. Я буду думать и делать что хочу, пойду своей дорогой. С теми, кто хотел и имел власть мне помешать, я был внешне вежлив, но внутренне противился не меньше: я следую своей воле, иду своим путем.

Папаша и Бонмаман, посетив Европу в 1930 году, фактически распахнули для меня двери в мир и дали мне независимость. Экономический кризис 1929 года не сломил Папашу, потому что деньги его не были вложены в рухнувшие компании, но косвенно кризис сказался на нем так же серьезно, как и на всех рядовых людях.

В июне 1930-го все они приехали в Окем – Папаша, Бонмаман и Джон-Пол. Это был спокойный приезд. Они больше не штурмовали города. Великая депрессия всё изменила. Да и они уже они привыкли к путешествиям по Европе. Волнения и страхи прежних дней несколько поутихли, и путешествия их стали относительно – но только относительно – безмятежными.

Они заняли две большие комнаты в запутанной, как лабиринт, гостинице «Кроун Инн» в Океме, и первое, что сделал Папаша, – увел меня в одну из комнат для разговора, который в итоге весьма способствовал моей эмансипации.

Впервые в жизни со мной обращались как со взрослым, который способен позаботиться о себе и иметь свое суждение в деловой беседе. В действительности я ничего не смыслил в делах. Но Папашу, расписывающего наше финансовое положение, я слушал так, словно понимал каждое его слово, и к концу разговора оказалось, что я действительно уловил все самое главное.

Никто не знает, что может случиться в мире в ближайшие десять-двадцать лет. Гроссет и Данлап все еще в бизнесе, а с ними и Папаша, но никто не в силах предсказать, не уволят ли его, и не прекратит ли существование сам бизнес. Чтобы обеспечить Джону-Полу и мне возможность окончить школу, поступить в университет, и чтобы не оставить нас голодать до тех пор, пока мы сумеем найти работу, Папаша изъял деньги, которые намеревался оставить нам по завещанию, и вложил их туда, где они сохранятся максимально надежно, – в некий страховой полис, с которого нам ежегодно будет выплачиваться определенная сумма. Он расписал всё на бумаге и продемонстрировал мне цифры, я с умным видом кивал. Деталей я не уловил, но понял, что смогу спокойно продержаться года до 1940. Правда, не прошло и двух лет, как Папаша обнаружил, что волшебный страховой полис работает не столь аккуратно, как он рассчитывал, так что ему пришлось вновь поменять стратегию, с небольшой потерей денег.

Закончив пояснения, Папаша вручил мне листок с расчетами, выпрямился на стуле и, глядя в окно и поглаживая рукой лысую макушку, сказал: «Итак, дело сделано. Теперь, что бы ни случилось со мной, о вас обоих позаботятся. Вам не о чем беспокоиться ближайшие несколько лет, да».

Не только взрослый разговор, но и великодушие Папаши потрясли меня. Ведь он старался организовать всё таким образом, чтобы защитить нас, даже если его благосостояние будет разрушено. К счастью, он избежал краха.

В тот день в Океме Папаша увенчал свое великодушие и признание моей зрелости еще одной совершенно поразительной уступкой. Он сказал мне, что не против моего курения, и даже подарил мне трубку. А ведь мне было пятнадцать, учтите, да и Папаша всегда ненавидел курение. Кроме того, курение было запрещено правилами школы. Правилами, которые я систематически нарушал весь этот год, скорее для того, чтобы утвердить собственную независимость, чем ради удовольствия лишний раз разжечь трубку, туго набитую горьким родезийским табаком.

Еще одна важная перемена произошла, когда наступили каникулы. Было решено, что я больше не буду проводить каникулы у Тети Мод и прочих родственников на окраинах Лондона. Мой крестный, старый папин друг еще по Новой Зеландии, имевший теперь кабинет на Харли-стрит[120], предложил мне останавливаться у него, а это означало, что большую часть дня я был свободен и мог делать, что хотел.

Том – мой крестный – вскоре стал человеком, которого я глубоко уважал, которым восхищался и который тогда оказал на меня большое влияние. Он тоже считал меня разумнее и взрослее, чем я был на самом деле, и это мне льстило. Но ему предстояло убедиться, что доверял он мне излишне.

Жизнь в доме Тома и его жены была прекрасно устроена и занятна. Горничная-француженка приносила в постель завтрак на маленьком подносе: кофе или шоколад в маленькой чашечке, тосты или булочки, и для меня – яичницу. Я знал, что после завтрака, который подавался около девяти, нужно немного подождать, пока будет готова ванна, поэтому еще часок можно полежать, читая роман Ивлина Во или что-нибудь в этом роде. Позавтракав, я встану, приму ванну, оденусь и выйду в поисках развлечений – прогуляюсь по парку, зайду в музей или загляну в магазин грампластинок, где можно послушать последние записи, а потом одну купить – в качестве платы за привилегию слушать все остальные. Мне нравилось ходить к Леви, на верхний этаж одного из больших зданий, расположенных на полукружии Риджент-стрит, потому что они получали все новинки от студий «Виктор», «Брансуик» и «Окей»[121] из Америки. Я запирался в маленькой кабинке со стеклянной дверью и слушал Дюка Эллингтона, Луи Армстронга, старину Кинга Оливера и разных других исполнителей, чьи имена позабыл. «Бэйсн Стрит Блюз», «Бил Стрит Блюз», «Сэйнт Джеймс Инфемери»[122]… косвенно, с чужих скорбных слов я знакомился с этими местами и проживал чужие жизни в городских трущобах Юга – Мемфиса, Нового Орлеана, Бирмингема. Я не представлял, где находятся улицы, о которых написаны блюзы, но узнавал о них что-то более важное и подлинное, что открывалось мне на верхнем этаже здания на Риджент-стрит и в моей комнатке в Океме.

Потом я возвращался в дом крестного, и мы обедали в столовой, сидя за столиком, который казался столь маленьким и хрупким, что я боялся лишний раз шевельнуться из опасения, что он рухнет, и чудесная французская посуда разобьется, разметав изысканные французские блюда по натертому до блеска полу. В этой квартире все было маленьким, изящным и гармонично сочеталось с обликом моего крестного и его жены. Тома не назовешь худым, но это был маленький человек, спокойно и быстро ступавший своими маленькими ногами, или застывавший у камина с сигаретой меж тонких пальцев, точный в каждом движении и позе, как и подобает хорошему доктору. Еще у него были слегка поджатые губы, как у многих врачей: видимо, привычку по-особому сжимать губы они приобретают, когда склоняются над распростертыми на операционном столе телами.

А вот жена Тома была худенькой и казалась хрупкой. Она была француженка, дочь известного протестантского патриарха, обладателя длинной седой бороды, главы общины кальвинистов на Рю-де-Сен-Пер. Все в их квартире отвечало их природному складу, их тонкости, точности, аккуратности и острому уму. Хотя я бы не сказал, что дом был похож на типичное жилище английского доктора. Большинство английских врачей носят сюртуки, крахмальные воротнички и почему-то предпочитают тяжелую унылую мебель. Том не относился к их числу. Квартира его была светлой и полной разнообразных предметов, которые я постоянно боялся разбить; я даже ступал осторожно, чтобы случайно не провалиться сквозь пол.

Больше всего импонировало то, что Том и Айрис обо всем имели представление и всему знали цену. Вскоре я обнаружил, что в маленькой светлой гостиной, где мы сидели, придерживая на коленях чашечки с кофе, не только позволялось, но даже поощрялось высмеивать идеалы и взгляды среднего класса, и очень обрадовался. Я быстро привык уничижительно и огульно отзываться обо всех, с кем я не согласен, чьи вкусы и идеалы меня раздражали.

Том и Айрис давали мне читать романы, рассказывали о пьесах, с удовольствием слушали Дюка Эллингтона и ставили мне пластинки с Ла-Аргентина. Через них я познакомился с современной литературой и узнал имена, бывшие у всех на устах: Хемингуэй, Джойс, Д. Г. Лоуренс, Ивлин Во, Селин и его Voyage au Bout de la Nuit[123], Андре Жид и другие. Вот только поэты их мало волновали. О Т. С. Элиоте я услышал от своего преподавателя в Океме, недавнего выпускника Кембриджа, он читал нам поэму «Полые люди»[124].

Именно Том однажды в Париже повел меня на выставку Шагала и других современных художников, хотя не любил Брака и кубистов и никогда не сочувствовал моему восхищению Пикассо. Он открыл для меня русское кино и Рене Клера, но никогда не понимал Маркс Бразерс[125]. От него я узнал, чем отличается Саfé Royal от Café Anglais и много разных вещей в этом роде. Еще он рассказывал мне, кто из британской знати по слухам принимает наркотики.

Все это предполагало довольно жесткую шкалу ценностей, но не традиционно-религиозных, а земных и космополитических, и они придерживались ее с замечательной преданностью. Лишь позднее я понял, что эстетические ценности для них неразрывно сплавлены с нравственными в единую систему – хороший вкус. Об этом не говорили прямо, и нужно было обладать умом и тонко чувствовать их психологию, чтобы постичь этот неписанный, но жесткий моральный закон. Он не дозволял открытой ненависти ко злу или прямого обличения греха, кроме грехов буржуазного фарисейства и лицемерия среднего класса, которые они атаковали без передышки, встречая прочие нарушения правил со спокойной и остроумной насмешливостью. Я оказался не способен понять, например, их отношения к Д. Г. Лоуренсу[126]: интерес к нему как художественному явлению для них вовсе не означал приятие и его образа жизни. Или вернее, их интересовали, даже занимали его идеи, но то, что практиковать их так, как это делает Лоуренс, вульгарно, было для них очевидным фактом. Эту тонкость я тогда не улавливал, а потом было слишком поздно.

Ко времени поступления в Кембридж я стремительно развился под их влиянием, и во многих отношениях это развитие было полезным и благотворным. И конечно, Том и Айрис искренне и сердечно приняли во мне участие, щедро и великодушно посвящая себя заботам обо мне и моем воспитании так, как было свойственно только им.

Именно Том убедил меня готовиться к дипломатической или хотя бы консульской карьере, и тщательно следил, чтобы я ничего не упустил. Он предвидел всё до мелочей, знал множество тонкостей, о которых мне не пришло бы в голову позаботиться. Например, он придавал значение «подготовке к адвокатуре»[127], которая сводилась к поеданию определенного количества обедов в «Судебных иннах»[128], и оплате взносов, дающих небольшое преимущество, полезное для дипломатической службы. Так уж получилось, что я так и не сподобился съесть эти обеды, но смею надеяться, что Господь не поставит мне этого в вину.

III

Однако прежде чем произошла бо́льшая часть этих событий, было еще лето 1930 года, то самое, когда Папаша передал мне мою долю наследства и распахнул мне двери к свободе бежать и расточать, или, точнее, расточать безо всякого бегства из какого бы то ни было земного дома. Теперь я мог питаться рожками для свиней без необходимости тащиться за ними в дальнюю сторону[129].

Бо́льшую часть лета мы все вместе провели в Лондоне. Так мы могли быть рядом с больницей и навещать отца. Помню первый из этих визитов.

Несколько месяцев минуло с тех пор, как я был в Лондоне, да и то проездом, так что я едва ли видел отца с тех пор, как он лег в больницу прошлой осенью.

И вот мы все пришли навестить его. Отец был в палате. Мы явились слишком рано, и пришлось ждать. Новый флигель большой больницы. Пол сиял чистотой. С полчаса сидели мы внизу в коридоре, подавленные запахами болезни, дезинфекции и лекарств-, общими для всех больниц. Я только что купил самоучитель итальянского языка Хьюго и стал зубрить какие-то глаголы, Джон-Пол ерзал на скамейке возле меня. Время тянулось.

Мы все время посматривали на стрелки часов. Наконец, они подобрались к нужной цифре, и мы вошли в лифт. Все знали, где находится палата – это была уже другая. Кажется, Отца переселяли раза два или три. И оперировали несколько раз. Но всегда безуспешно.

Мы вошли. Отец лежал на кровати, слева от входа.

Когда я увидел его, то сразу понял: никакой надежды, что он будет жить, нет. Лицо отечное. В глазах нет ясности, но главное – опухоль образовала огромную выпуклость на лбу.

Я спросил:

– Как ты, отец?

Он посмотрел на меня и протянул руку смущенным и несчастным жестом, так что я понял, что даже говорить он уже не может. Но все-таки было видно, что он нас узнал и сознает, что происходит, что ум его ясен, и он всё понимает.

Вся скорбь его полнейшей беспомощности внезапно обрушилась на меня словно гора. Я был раздавлен. Слезы брызнули из глаз. Никто больше не произнес ни слова.

Я уткнулся лицом в его одеяло и заплакал. И бедный Отец плакал тоже. Остальные молча стояли. Было мучительно грустно. Мы были совершенно беспомощны. Ничего не поделаешь.

Подняв лицо и вытерев слезы, я увидел, что вокруг кровати поставили ширму. Но я был слишком подавлен, чтобы стыдиться своего столь неанглийского проявления любви и горя. Вскоре мы ушли.

Что мог я поделать с таким огромным горем? Никто в нашей семье не умел справиться с ним. Кровоточащая рана, боль от которой не находила облегчения. Ты должен смириться, как животное. Также как почти весь мир, где люди без веры оказались лицом к лицу с войнами, болезнями, болью, голодом, страданиями, чумой, бомбардировками, смертью. Только принять, как бессловесное животное. Попробуй избежать, если можешь. Придет час, когда ты больше не сможешь бежать. Смирись. Можешь оглушить себя, чтобы было не так больно. Но совсем укрыться от него не удастся. И рано или поздно оно разрушит тебя.

Правда, которую многие не понимают, состоит в том, что, пытаясь бежать от страданий, мы их умножаем. Чем сильнее мы боимся страданий, тем больше страдаем, потому что даже мелкие и незначительные поводы теперь приводят к мучениям – пропорционально страхам. В конце концов человек, больше всех бежавший от страдания, более всех мучается, причем от причин уже настолько ничтожных и тривиальных, что иной скажет, что их и нет в реальности. Само существование становится объектом боли и ее источником, а бытие и сознание – величайшей мукой. Такова еще одна уловка дьявола – использовать наше отношение к жизни, чтобы вывернуть наизнанку нашу природу, выпотрошить способности к добру, или обратить их против нас.

Все лето мы ходили в больницу раз или два в неделю. Сделать мы ничего не могли, поэтому только сидели рядом с Отцом, смотрели на него и что-нибудь рассказывали. Ответить он не мог, но всё понимал.

Пусть отец не мог говорить, но кое-что он все-таки мог. Однажды я пришел к нему и увидел, что вся постель его усыпана набросками, сделанными на голубых листочках из блокнота. И это были настоящие, отличные рисунки. Они были совсем не похожи на то, что он делал прежде: я увидел изображения строгих святых, наподобие византийских, с бородами и большими нимбами.

Отец был единственным из нас, кто имел веру, и я не сомневаюсь, что верил он сильно. Отрезанный от внешнего мира, он страдал от физической немощи, но его воля и ум, неповрежденные, были обращены к Богу, Который был с ним и в нем, и Который, верю, посылал ему свет, помогавший осмыслить и обратить во благо страдание, совершенствовать душу. Это была великая душа, большая, полная естественной благодати, и сам он был человеком исключительной интеллектуальной честности, искренним и ясно мыслящим. И его скорби, эта страшная болезнь, которая неуклонно и безжалостно сводила его в могилу, не смогла в конечном счете его сломить.

Души как атлеты, им нужны достойные соперники, чтобы проходить испытания, расти, набрать силу и снискать подобающую им награду. Мой отец боролся со своей опухолью, но никто из нас не понимал этой борьбы. Мы думали, болезнь побеждает, а она возвеличивала его. Я думаю, Господь уже отмеривал меру истинной жизни, которая станет его наградой, поскольку вера Отца была гораздо большей, нежели любой богослов счел бы достаточным «необходимым средством» [130] для спасения. Отец заслужил эту награду, битва его была подлинной, она не была ни напрасной, ни тщетной, ни пустой тратой сил.

В рождественские каникулы я виделся с ним лишь раз или два. Дела обстояли так же. Большую часть каникул я провел в Страсбурге. Том отправил меня туда, чтобы я практиковался в языках – немецком и французском. Я остановился в большом протестантском Pension на Рю Финкматт и оказался под опекой одного из профессоров университета, друга семьи Тома и известного протестантского ученого.

Профессор Херинг – сердечный приятный человек с рыжей бородой, один из тех не часто встречающихся протестантов, что поражают своим сходством со святыми – благодаря глубокому внутреннему покою и миру, которые профессор, видимо, обрел, читая Отцов Церкви. Он преподавал богословие. Впрочем, о религии мы почти не говорили. Однажды один из студентов объяснил мне основные положения унитарианства[131], и когда все ушли, я спросил об этом профессора. Он сказал «все правильно», тоном, свидетельствующим, что он одобряет, в несколько академическом и эклектическом духе, все эти различные формы веры; или скорее, что они занимают его с точки зрения социолога, как объективно интересные проявления главного человеческого инстинкта. Действительно, протестантское богословие подчас представляет собой не более чем соединение социологии и истории религии, но я не стану обвинять профессора в том, что он учил именно в этом духе, поскольку не имею ни малейшего представления о том, как он преподавал.

Один раз я сходил за компанию в лютеранскую церковь и выслушал длинную проповедь на немецком, которую не понял. Вот, собственно, и все богослужение, что я видел в Страсбурге. Куда больше меня занимала Жозефина Бейкер, высокая, худая чернокожая девица, приехавшая из какого-то американского городка вроде Сент-Луиса и исполнявшая в одном из театров J’ai deux amours, mon pays et Paris[132].

Потом я вернулся в школу, коротко повидав Отца на обратном пути через Лондон. Не прошло и недели, как однажды утром меня вызвали в кабинет директора. Он положил передо мной телеграмму, сообщавшую, что мой отец умер.

Горестная история завершилась, а я ничего из нее не вынес. Я просто не мог осознать: вот человек замечательного, блестящего ума, огромного таланта, великого сердца, более того – человек, который привел меня в мир, воспитал, заботился обо мне, сформировал мою душу, с которым я связан узами любви, восхищения, уважения… и он убит опухолью в мозгу.

Том дал объявление о смерти в «Таймс» и следил, чтобы похороны прошли достойно, но все равно это была всего лишь еще одна кремация. На этот раз в Голдерз-Грин[133]. Отличие сказалось только в том, что священнослужитель прочел больше молитв, часовня чуть больше походила на часовню, а Том настоял-, чтобы гроб был покрыт красивым шелковым полотном, сотканным где-то на Востоке.

Потом покров сняли, вкатили гроб за раздвижные двери, и в зловещих недрах огромного запутанного крематория, вдали от наших взоров, тело сожгли, а мы ушли.

Но все это, однако, не важно. Потому что, надеюсь, во Христе Живом я однажды снова увижу Отца. Я верю, что Христос, Сын Божий и Бог имеет власть воскресить ко славе Своего Воскресения умерших в Его благодати, и они в последний день разделят с Ним телом и душою славу Его Божественного наследия[134].

Смерть отца ввергла меня в уныние месяца на два. Но постепенно оно рассеялось. И когда это произошло, я понял, что больше ничто не мешает мне следовать своим желаниям. Я возомнил, что свободен. Лет пять или шесть мне потребовалось, чтобы осознать, в какую страшную ловушку я угодил. В том же году душа моя окончательно покрылась коростой и очерствела, выдавив последние остатки религии, которые когда-либо в ней были. Богу более не было места в пустом храме среди пыли и мусора, которые я теперь так ревностно охранял от незваных гостей, чтобы посвятить его служению собственной упрямой воле.

Так я окончательно стал человеком двадцатого столетия. Теперь я принадлежал миру, в котором жил. Я стал настоящим гражданином своего отвратительного века: века отравляющих газов и атомных бомб. Человеком, живущим на пороге Апокалипсиса, человеком, чьи вены наполнены ядом, живущим в смерти. Бодлер вполне мог обращаться ко мне, читателю: Hypocrite lecteur, mon semblable, mon frère…[135]

IV

Тем временем я сделал для себя одно открытие. Это поэт, настоящий-, романтический, но разительно отличающийся от своих современников, с которыми он так мало связан. Мне кажется-, я полюбил Уильяма Блейка по благодати Божьей. Эта любовь никогда не умирала, прочно вошла в мою жизнь и повлияла на весь ее ход.

Отцу всегда нравился Блейк, он пытался что-то мне в нем разъяснить, когда я был десятилетним ребенком. Странно то, что хотя «Песни невинности» и выглядят, и написаны как детские стихи, большинство детей их не воспринимает. По крайней мере, так это было со мной. Может быть, если бы я прочел их в возрасте четырех или пяти лет, все было бы иначе, но, когда мне исполнилось десять, я уже слишком много знал. Я знал, что тигры не пылают в чаще ночи. Какие глупости, думал я. Дети большие буквалисты.

В шестнадцать лет я был меньшим буквалистом. Я уже воспринимал блейковские метафоры, и они начинали трогать и поражать меня, хотя я еще не улавливал всей их глубины и силы. Я очень полюбил Блейка, читал его с большим терпением и вниманием, чем любого другого поэта, много думал о нем, но не мог разгадать. Я не имею в виду «Пророческие книги», – их до конца не понимает никто. Я не видел, как связать его с эпохой, а его идеи – между собой.

Однажды серым весенним воскресеньем я гулял в одиночестве по Брук-Роуд и поднялся на Брук-Хилл, где был стрелковый полигон. Это был длинный горбатый холм с несколькими одинокими деревьями на вершине, откуда открывался широкий вид на долину Катмос, в центре которой лежал городок Окем. Домики его сгрудились вокруг острого серого церковного шпиля. Я сидел на заборе и с высоты холма созерцал просторную долину от Коттесморских псарен на севере до Лэкс-Хилл и деревеньки Мантон на юге. Прямо напротив, на вершине другого холма, деревья теснили Берли Хауз, а к подножию моего склона подбирались окраинные красные кирпичные дома Окема[136].

Весь этот день я размышлял о Блейке. Помню, как я сосредоточился на нем и пытался проникнуться им. Я редко самостоятельно задумывался о подобных вещах, но теперь мне хотелось разобраться, что это был за человек, каких принципов придерживался, во что верил, что проповедовал.

С одной стороны, он пишет о «жрецах в черных рясах, что, кружа, стягивают плетями диких роз мои радости и желания». А с другой – он не выносит Вольтера, Руссо и им подобных, и питает отвращение ко всякого рода материалистическому деизму и всем благовоспитанным, отвлеченным, натуралистическим верованиям восемнадцатого века, агностицизму века девятнадцатого и, фактически, к большинству взглядов наших дней.

Атомы Демокрита

И Ньютоновы частицы света —

Песчинки у берега Красного моря,

Где так ярко сияют Шатры Израиля…[137]

Я никак не мог примирить в уме одно видимое противоречие: Блейк был революционером, но ненавидел величайших и типичнейших революционеров своего времени, провозглашал свою бескомпромиссную оппозиционность людям, которые, как мне казалось, как раз и воплощают его наиболее характерные идеалы.

Насколько же я был беспомощен, неспособен понять идеалы, подобные блейковским! Разве я мог оценить, что его мятеж, непривычный, неортодоксальный – в основе своей мятеж святых. Это был мятеж того, кто любит Бога Живого, мятеж человека, чья жажда Бога столь сильна и неодолима, что она становится жестоким приговором всякому лукавству, поверхностной чувствительности, скептицизму и материализму, из которых холодные и заурядные умы возводят неодолимую преграду между Богом и душою.

Жрецы в черных рясах, кружение которых он видит – в то время он ведь не был знаком с католиками, и, возможно, никогда не видал католического священника – служили ему символами бледного, компромиссного, фарисейского благочестия тех, чей бог есть не более чем отражение их ограниченных, сиюминутных желаний и лицемерных страхов.

Он не презирал какую-либо религию или секту, он просто не выносил фальшивого благочестия, в котором формализм и условности вытравили из людских душ любовь Божию. Не выносил благочестия религиозности без милости, без светлой и живой веры, которая ставит человека лицом к лицу с Богом. Мрачные фигуры жрецов в черных рясах соседствуют у него с «Серым монахом Шарлеманя» – святым, воином милосердия и веры, сражающимся за мир истинного Бога с той пылкой любовью, которая есть единственная реальность, ради которой и жил Блейк. Под конец жизни Блейк говорил своему другу Сэмюелю Палмеру, что только Католическая церковь учит любви Божией.

Я, разумеется, не предлагаю всем подряд изучать творчество Уильяма Блейка как совершенный путь к вере и Богу. Блейк действительно необыкновенно труден, неясен, в нем намешаны едва ли не все нетрадиционные и даже еретические мистические системы, когда-либо процветавшие на Западе – и это говорит о многом. И все же благодать Божия, мне кажется, хранила его, и собственные безумные символы не повредили ему, и именно потому, что он был очень добрым и святым человеком, и потому, что он верил по-настоящему и любил Бога сильно и искренне.

В конечном счете Провидение через Блейка пробудило во мне начатки веры и любви – несмотря на все обманчивые идеи и потенциальные заблуждения, заложенные в его роковых и неистовых образах. Не подумайте, будто я готов его канонизировать. Но признаюсь, я в долгу перед ним, и пусть кому-то это покажется курьезным – именно благодаря Блейку, кружным путем, я пришел к единственно истинной Церкви, и к Единому Живому Богу, через Сына Его, Иисуса Христа.

V

За три летних месяца 1931 года я неожиданно вырос и созрел, стремительно, словно сорняк.

Не могу сказать, что неприятнее вспоминать: того ли незрелого юнца, каким я был в июне, или бойкого прожженного типа, каким я в октябре вернулся в Окем: сознающего и даже гордящегося собственной искушенностью.

А начало было таким: Папаша написал, чтобы я приезжал в Америку. Я заказал костюм с иголочки и сказал себе: «На корабле мне предстоит встретить прекрасную девушку и влюбиться».

Итак, я взошел на борт. Первый день я провел на палубе, сидя в кресле и читая переписку Гете и Шиллера, которая входила в круг обязательных произведений для подготовки к вступительным экзаменам в университет. Что еще хуже, я не просто терпел это наказание, но и убедил себя, что оно мне интересно.

На второй день я более или менее разобрался, кто есть кто на судне. На третий день меня уже не интересовали ни Гёте, ни Шиллер. На четвертый я уже по уши был в треволнениях, которых так жаждал.

Лайнер шел в Америку десять дней.

Право, я бы предпочел провести два года в больнице, чем пройти через все это еще раз! О эта всепоглощающая, эмоциональная, страстная любовь юности, которая запускает в вас когти, снедает вас день и ночь, разъедает душу! Неужели сомнения, тревоги, болезненное воображение, надежды и отчаяние, через которые проходишь ребенком, чтобы выбраться из своей скорлупы, – все это самоистязание было только для того, чтобы снова оказаться перед легионом тяжеловооруженных эмоций полностью беззащитным! Это все равно что сдирать кожу живьем. Такая любовь может случиться лишь раз в жизни. Человек не в состоянии пройти через это дважды. Потом душа его покрывается шрамами. Он больше не способен на такие мучения. Он может страдать, но не от несметного количества беспричинных мук. Пережив один такой кризис, он обретает опыт, который делает невозможным повторение, потому что причиной страдания было его собственное безмерное простодушие. Он больше не способен вместить столько нелепых сюрпризов. Как бы ни был прост человек, тривиальное не может изумлять его вечно.

Той девушке меня представил католический священник из Кливленда, игравший в шаффлборд[138] в мирской одежде и без священнического воротничка. В первый же день он перезнакомился со всеми на корабле. Что касается меня, то прошло два дня, прежде чем я осознал, что она на борту. Она путешествовала с парой тетушек, и эти трое мало общались с прочими пассажирами. Они держались особняком, сидя на палубе в своих креслах, и не общались с джентльменами в твидовых шляпах и солнцезащитных очках, фланирующими взад и вперед по прогулочной палубе.

Когда я впервые ее увидел, мне показалось, что она не старше меня. На самом деле она была почти вдвое старше. Но теперь, шестнадцать лет спустя, я понимаю, что и когда тебе дважды по шестнадцать, можно не быть старым. Она была маленькой, изящной, и выглядела так, словно слеплена из фарфора. У нее были большие широко открытые калифорнийские глаза, она не стеснялась разговаривать простодушным и вместе с тем независимым тоном, а в голосе ощущалась некая томность, словно она привыкла мало спать по ночам.

Моим ослепленным взорам она немедленно предстала героиней всех возможных романов, и я едва не пал ниц к ее стопам прямо на палубе. Отныне она могла бы надеть на меня ошейник и водить за собой на цепочке. Я проводил дни, пересказывая ей и ее тетушкам все, о чем мечтал и к чему стремился, а она в свою очередь пыталась научить меня бриджу. Это было бесспорное свидетельство ее победы, потому что я никогда и никому не позволял даже пытаться проделывать со мной такое! Правда, и она не преуспела в этом начинании.

Мы разговаривали. Неутолимая рана внутри меня росла и кровоточила, а я делал все возможное, чтобы она кровоточила еще больше. Аромат ее духов и особенный запах сигарет без никотина, которые она курила, преследовали меня повсюду и мучили в каюте.

Она рассказала мне, как однажды была в одном знаменитом ночном клубе в знаменитом городе, и как одна знаменитая особа, принц королевской крови долго и пристально смотрел на нее, а потом вдруг поднялся и двинулся к ее столику, но друзья заставили его сесть и взять себя в руки.

Я легко мог представить, что все князья и графы, которые, как известно, любят жениться на женщинах вроде Констанс Беннет[139], захотели бы взять ее в жены. Но, к счастью, на борту нашего славного судна не было князей и графов, и оно мирно несло нас по тихим темным волнам Северной Атлантики. Я сокрушался только, что не умею танцевать.

В полдень воскресенья мы прошли маяк Нантакета и к вечеру стали на карантин. Судно вошло в спокойные воды Нэрроуз[140], и в гавани драгоценными камнями засияли огни Бруклина. Корабль наполнился музыкой и теплым сиянием жизни, она пульсировала внутри темного корпуса и через иллюминаторы изливалась наружу, в июльскую ночь. Во всех каютах праздновали. Куда ни пойдешь, даже на палубу, где было тихо, оказываешься словно в центре декораций к кинофильму: идеальный фон для финальной сцены.

Я объявил о своей бессмертной любви. Я никогда не полюблю, не смогу полюбить никого, кроме нее. Это невозможно, непредставимо. Если она укроется на краю земли, судьба снова сведет нас вместе. От начала мира эта встреча предопределена движением звезд, она есть главный сюжет мировой истории. Такая любовь бессмертна, она побеждает время, преодолевает тщету человеческого существования. И так далее.

Она, в свою очередь, отвечала мне мягко и ласково. Звучало это примерно так: «Вы сами не понимаете, что Вы говорите. Этого не может быть. Мы больше никогда не увидимся». А на самом деле значило: «Ты хороший мальчик. Но, Бога ради, взрослей поскорее, пока кто-нибудь не выставил тебя на посмешище». Я вернулся в каюту и некоторое время рыдал над своим дневником, а потом, вопреки всем романтическим канонам, мирно отошел ко сну.

Спал я, однако, недолго. В пять утра я уже был на ногах и без устали мерил шагами палубу. Было жарко. Нэрроуз окутывал серый туман. Светало, постепенно из дымки возникали очертания других стоящих на якоре кораблей. Среди них был и лайнер «Ред Стар», где в это самое время, как я позднее узнал из газет, один из пассажиров уже накидывал себе на шею петлю.

В последнюю минуту перед тем, как сойти на берег, я успел ее сфотографировать, но, к моему величайшему сожалению, снимок получился размытым. Я так жаждал иметь ее фотографию, что подошел с камерой слишком близко, и лицо оказалось не в фокусе. Это был злой рок, и я на долгие месяцы погрузился в горе.

Все семейство, конечно, встречало меня в порту. Но переход был слишком резким. С сердцем, готовым разорваться от переполнявших его переживаний, я оказался в окружении веселых, мирных, уютных домашних хлопот. Все хотели говорить, наперебой расспрашивали и что-то рассказывали. Меня повезли прокатиться по Лонг-Айленду, показывали, где жила миссис Хёрст[141]. Но я только высовывал голову из окна машины, смотрел на кружение деревьев и мечтал умереть.

Я никому не рассказал о том, что со мной происходило, и эта скрытность стала началом нашего отчуждения. С этого момента никто не мог с уверенностью сказать, чем я занят и о чем думаю. Я мог поехать в Нью-Йорк, не вернуться к обеду и никому не сообщить, где я был.

По большей части я нигде особенно и не бывал; ходил в кино, бродил по улицам, смотрел на толпы людей, ел хот-доги и пил апельсиновый сок в «Недикс»[142]. Однажды я, сильно волнуясь-, зашел в подпольное заведение, торговавшее спиртным[143]. А узнав спустя несколько дней, что туда нагрянула полиция-, сильно вырос в собственных глазах и повел себя так, словно с оружием в руках вырвался из опаснейшего городского притона.

Больше всего страдала от моей замкнутости Бонмаман. Годами она, сидя дома, размышляла, чем же Папаша целый день занят в городе, и теперь, когда у меня стали развиваться те же бродяжнические привычки, ей снова стали приходить на ум всякие странные вещи.

Но единственный порок, которому я предавался – болтаться по городу, куря сигареты и лелея сладкое чувство собственной независимости.

Я обнаружил, что Гроссет и Данлэп обогнали по публикациям Ровер Бойз. Они переиздали Хемингуэя, Олдоса Хаксли, Д. Г. Лоуренса, и я проглотил их все, сидя летними ночами на холодной веранде дома в Дугластоне, пока мошкара билась и трепыхалась о москитную сетку, привлеченная светом моей часами горящей лампы.

Я постоянно забегал в комнату дядюшки за словарем, и когда он увидел, какие слова я в нем разыскиваю, то, подняв брови, спросил: «Что ты там такое читаешь?»

В конце лета я отправился в Англию на том же судне, на котором прибыл сюда. На этот раз список пассажиров включал несколько девушек из Брин-Мора, несколько из Вассара[144], и откуда-то еще, все они собирались завершать образование во Франции. Остальные пассажиры, похоже, были сыщиками. Некоторые из них – профессионалы, прочие – любители; и те и другие сделали меня и девушек из Брин-Мора объектом неустанного наблюдения. Во всяком случае, общество на корабле явно делилось на две группы: одну из них составляла молодежь, вторую – люди постарше. Все дождливые дни мы просиживали в курительной комнате, крутя пластинки Дюка Эллингтона на портативном проигрывателе, принадлежавшем одной из девушек. Когда это занятие нас утомляло, мы бродили по всему кораблю, в поисках каких-нибудь веселых занятий. В трюме везли скот, и с ними была целая свора фоксхаундов. Нам нравилось спускаться в трюм и играть с собаками. Когда скот сгружали в Гавре, одна корова вырвалась на свободу и, обезумев, носилась по всему порту. Однажды мы втроем забрались в «воронье гнездо» на фок-мачте, куда нам, конечно, подниматься не полагалось. В другой раз мы устроили вечеринку с радистами, где я вступил в ожесточенный спор о коммунизме.

Еще кое-что произошло этим летом: я начал склоняться к тому, что я коммунист, хотя и не очень ясно представлял себе, что такое коммунизм. Так бывает нередко. Эти люди вполне безобидны в силу того, что совершенно инертны, плутают меж противоположных лагерей, на ничьей земле собственных заблуждений.

Их так же легко обратить в фашистов, как и перетянуть на сторону красных.

Противоположную партию на судне составляли люди среднего возраста. Ядром ее были краснолицые, крепко-сбитые копы, проводившие время за выпивкой, азартными играми, без конца ссорясь меж собой и скандаля на все судно по поводу молодежи, которая ведет себя так безобразно и дико.

По правде сказать, наш (мой и девушек из Брин-Мор) счет в баре был довольно большим, но мы никогда не напивались, потому что пили медленно, а в основном пичкали себя тостами с сардинками и прочими лакомствами, которые обычно подают на английских лайнерах.

На этот раз я ступил на землю Англии, одетый в гангстерский пиджак с подкладными плечами, купленный для меня Папашей в «Уоллахс»[145]. Новую светло-серую шляпу я натянул на глаза, и двинулся в Англию с приятным сознанием того, что почти без усилий с моей стороны произвожу впечатление весьма опасного человека.

Разделение двух поколений на корабле меня порадовало. Я был глубоко польщен. Это было как раз то, чего я хотел – оно укрепило мою уверенность в себе, стало залогом моего самоутверждения. Всякий человек старше моего возраста символизировал для меня некий авторитет. И вульгарность этих сыщиков, тупость пассажиров среднего возраста, которые верили собственным рассказам о нас, дали мне приятное чувство законного презрения ко всему их поколению. Поэтому я заключил, что теперь свободен от всяких авторитетов и никто не может дать мне совета, к которому мне следовало прислушаться. Все советы лишь прикрывают лицемерие, слабость, вульгарность или страх. Авторитеты установили старые и слабые, и корни его – зависть к радостям и удовольствиям молодых и сильных.

Когда я прибыл в Окем спустя несколько дней после начала семестра, я был уверен, что здесь я единственный, начиная с директора и кончая последним учеником, кто что-то понимает в жизни. Теперь я стал старостой общежития в Ходж Винг и располагал обширной студией со множеством кривобоких плетеных кресел с подушками. Я развесил по стенам иллюстрации Мане и других импрессионистов, напечатанные Обществом Медичи,[146] и фотографии разных греко-римских Венер из музеев Рима. Книжную полку заполнил всякими странными романами и брошюрами в ярких обложках, – настолько откровенно провокационными, что Церкви даже не нужно было вносить их в Индекс[147], потому что они осуждены ipso jure [148], по большей части самим естественным законом. Не буду называть те из них, которые помню, потому что могут найтись глупцы, которые немедленно бросятся их читать, но одну брошюру следует упомянуть – это был Коммунистический манифест Маркса. Он украсил полку не потому, что меня всерьез занимала несправедливость, чинимая в отношении рабочего класса, которая была и остается реальной, – это было бы слишком серьезно для моего пустоголового тщеславия – просто мне казалось, что брошюра прекрасно гармонирует с общим décor [149], которому я придавал большое значение в своем нынешнем увлечении.

Теперь я был уверен, что я великий мятежник. Я вообразил, что внезапно вознесся над заблуждениями, ошибками, глупостью современного общества, – в мире, полагаю, хватает, над чем вознестись – и занял место в рядах тех, кто, высоко подняв голову и расправив плечи, смело шагает в будущее. В современном мире люди постоянно поднимают головы и шагают в будущее, не имея ни малейшего представления о том, что это за «будущее» и чем может обернуться. Однако похоже, что единственное будущее, в которое мы все действительно идем, заполнено ужасными кровопролитными войнами, рассчитанными как раз на то, чтобы снести наши поднятые головы с этих самых расправленных плеч.

В студии я занимался школьным журналом, издавать который стало моей обязанностью той осенью, читал Т. С. Элиота, и даже пытался писать поэму о гомеровом Эльпеноре[150], – том самом, что напившись пьян, свалился с крыши дворца, а душа его нашла пристанище в тени Аида. В остальное время я слушал записи Дюка Эллингтона и спорил о политике или религии.

О, эти бессмысленные и бесполезные споры! Я бы посоветовал простым верующим, если бы кто-то захотел моего совета, избегать всяких споров о религии, особенно о существовании Бога. Тем же, кто знаком с основами философии, я бы рекомендовал работу Дунса Скота о доказательствах бытия Бесконечного Сущего, которую он поместил во Втором отделении Первой книги Opus Oxoniensе. Она, правда, написана сложной латынью, способной причинить изрядную головную боль, зато по обстоятельности, глубине и охвату это наиболее полное и продуманное изложение доказательств бытия Божия, когда-либо выработанное человеком.

Подозреваю, однако, что тогда приводить мне эти доказательства было бы бесполезно: я только что отметил семнадцатилетие и думал, что знаю о философии всё, не изучив, впрочем, никакой философии. Правда, у меня было желание учиться. Философия меня интересовала. Этот-то интерес и старался вселить в наши души директор. Но в Океме не было и не могло быть курса философии, так что я был предоставлен своей собственной методике.

Помню, как однажды упомянул об этом Тому, моему опекуну. Мы выходили из дверей его квартиры на Харли-стрит, и я рассказал о своем желании изучать философию и философов.

Как настоящий врач, он посоветовал мне оставить эту затею, считая философию одним из самых бессмысленных занятий.

К счастью, это был тот редкий случай, когда я решил пренебречь его советом и попытаться прочесть кое-какие философские труды. Далеко я не продвинулся, – слишком трудно изучать всё самостоятельно. Кроме того, люди, погрязшие в чувственных желаниях, не очень готовы усваивать отвлеченные идеи. Даже на природном уровне нужна определенная чистота сердца, прежде чем разум станет достаточно отстраненным и ясным, чтобы работать с метафизикой. Я сказал «определенная чистота», потому что все-таки не считаю, что нужно быть святым для того, чтобы заниматься метафизикой. Рискну предположить, что в аду полно метафизиков.

Однако меня интересовали далеко не лучшие из философов. Часто я брал книги в библиотеке и возвращал их даже не раскрыв, что было и к лучшему. Но на пасхальных каникулах, когда мне уже было семнадцать, я взялся усердно изучать Спинозу.

На каникулах я отправился в Германию, по обыкновению один. В Кельне я купил большой рюкзак и, забросив его за плечи, отправился пешком вверх по рейнской долине, одевшись в синий просторный свитер и старые фланелевые штаны, так что люди в придорожных гостиницах интересовались, не был ли я немецким матросом с одной из речных барж. В рюкзаке, который и так был достаточно тяжел, лежала пара бессмертных романов и книжка Спинозы издания Everyman Library[151]. Спиноза и долина Рейна! У меня действительно был неплохой вкус, это прекрасное сочетание. Жаль, что я опоздал лет на восемьдесят и не учился в Гейдельбергском университете, а то получилась бы идеальная картина во вкусе середины девятнадцатого века.

В этом путешествии я заработал не только несколько интеллектуальных заблуждений. Прежде чем я добрался до Кобленца, начались неприятности с ногами. Под ногтем большого пальца ноги началось какое-то воспаление. Поначалу было не очень больно, и я не придал ему значения. Но путешествовать становилось все неприятнее, и, дойдя до Санкт-Гоара, я с сожалением сдался. К тому же испортилась погода, и я заблудился в лесу, пытаясь следовать совершенно фантастическому путеводителю под названием Rheinhöhenweg [152].

Пришлось вернуться в Кобленц, где я обосновался в комнате над большим пивным залом в заведении, называвшемся «Новый францисканец», и продолжил свое бессистемное изучение Спинозы вперемежку с современными романистами. Поскольку последние давались мне легче, то вскоре я отказался от философии и сосредоточился на романах.

Через несколько дней я вернулся в Англию, ненадолго заглянув в Париж, где остановились Бонмаман и Папаша. Здесь я набрал несколько книжек в том же духе, только похуже, и отправился назад в школу.

Не прошло и нескольких дней по возвращении, как я почувствовал себя плохо. Сначала я думал, что мне просто не по себе из-за язвы на ноге, да еще разболелся зуб.

Меня послали к школьному стоматологу, доктору Мак-Таггарту, который жил на привокзальной улице в большом кирпичном здании, напоминавшем барак. Доктор Мак-Таггарт был живой маленький человечек. Он хорошо меня знал, потому что неприятности с зубами у меня случались часто. Он придерживался теории, что зубные нервы следует убивать, и успел уже расправиться с полудюжиной моих. В остальное время он имел обыкновение весело припрыгивать вокруг кресла, в котором я сидел безгласный и скованный ужасом, и бодро напевать, споро настраивая бормашину: «Наша свадьба не шикарна – Не нанять нам экипажа – Но ты смотришься так мило – На сиденье – Велосипеда для двоих!» А затем снова со вкусом брался крушить мой зуб.

На этот раз он постучал по зубу, а потом посерьезнел.

– Придется удалять.

Мне было не жаль. Зуб болел, и я мечтал разделаться с ним как можно скорее.

Но доктор Мак-Таггарт сказал:

– Понимаешь, я не могу дать тебе ничего, что заглушило бы боль.

– Почему?

– Очень сильная инфекция, воспаление распространилось далеко за пределы корней зуба.

Я поверил ему на слово:

– Ну что ж, начинайте.

Я откинулся в кресле, онемелый от дурных предчувствий, а он, напевая со счастливым видом «Наша свадьба не шикарна», подскочил к своей коробке с инструментами и вытянул из нее жуткого вида щипцы.

– Готов? – спросил он, отпихнув стул и размахивая инструментом пытки. Я кивнул, чувствуя, что весь побледнел.

Но зуб вышел легко, с одной яркой вспышкой боли, оставив меня сплевывать красно-зеленые ошметки в синюю журчащую воронку рядом с зубоврачебным креслом.

– О боже, – сказал доктор Мак-Таггарт, – должен сказать, мне это совсем не нравится.

Я побрел назад в школу, вяло размышляя, что в конце концов, это оказалось не так уж страшно – дать вырвать зуб без новокаина. Однако вместо облегчения мне стало хуже. К вечеру я был по-настоящему болен, а ночь провел без сна в болезненном тумане, болело уже все. На следующий день мне измерили температуру и отправили в изолятор, где я, наконец, заснул.

Легче мне не стало, вскоре сквозь туман в голове до меня дошло, что наша смотрительница, мисс Харрисон, беспокоилась обо мне и всё рассказала директору, в чьем доме и находился изолятор.

Пришел школьный врач. Потом он ушел и вернулся уже с доктором Мак-Таггартом, который на этот раз не пел.

Я слышал, как они пришли к выводу, что у меня сильная гангрена, и не стоит надеяться, что я справлюсь с болезнью сам. Решили сделать на десне большой разрез, и посмотреть, не удастся ли таким образом дренировать карман воспаления. Дав мне немного эфира, они приступили к операции. Я очнулся с полным ртом тампонов, а оба доктора поторапливали меня поскорее от них избавиться.

Когда они ушли, я вытянулся на постели, закрыл глаза и подумал: «У меня заражение крови».

Потом вспомнилась полученная в Германии язва на ноге. Что ж, нужно будет рассказать о ней, когда они снова придут.

Больной, слабый, в полусне, я прислушивался к пульсирующей ране у себя во рту. Заражение крови.

В комнате было очень тихо и темно. Лежа в кровати, сквозь слабость, боль и тошноту я на миг ощутил, как тень еще одного посетителя скользнула в комнату.

Это была смерть, которая пришла постоять у моей постели.

Я не открывал глаз, скорее из-за безразличия, чем из-за чего-то еще. Нет необходимости открывать глаза, чтобы видеть этого посетителя. Смерть ясно видишь особым оком, что расположено в сердце, оком, которое реагирует не на свет, а на холод, поднимающийся из глубин нашего естества.

Вот этим зрением, этим внутренним оком, раскрытым навстречу холоду, лежа в полусне, я смотрел на гостя, смерть.

О чем я думал? Всё, что я помню – это глубокое безразличие. Мне было так дурно и мерзко, что уже не имело значения, жив я или мертв. Наверное, смерть подходила ко мне не очень близко и не дала прямо заглянуть в свои холод и тьму, иначе я бы испугался.

Лежа там в каком-то оцепенении, я сказал: «Давай же, мне все равно». А потом заснул.

Огромная милость, что смерть не взяла меня по слову моему в ту ночь, всего семнадцати лет от роду. Что бы было, если бы потайная дверь, уготованная мне, отверзлась, обнажила тьму и поглотила меня посреди того сна! Поверьте, это неоценимое благодеяние – то, что я вновь проснулся, и в тот день, и на следующую ночь, и неделю, и две спустя.

Ведь когда я лежал там, в сердце моем не было ничего, кроме безразличия – и в нем была своего рода гордыня и злость: будто сама жизнь виновата в моем страдании, а я в отместку выкажу ей свое презрение и умру. Месть? Кому? Что есть жизнь? Разве она существует отдельно от меня, независимо от меня? Нет, я не философствовал. Я только думал: «Если я должен умереть – что ж с того. О чем жалеть? Пусть я умру, и все будет кончено».

Религиозные люди, у которых есть вера и любовь к Богу, которые осознают, что есть жизнь, и что значит смерть, которые знают, что такое бессмертие души, не поймут, как все это происходит с людьми неверующими, и с теми, кто свою душу уже погубил. Им трудно представить, что кто-то может предстать пред лицом смерти безо всякого сожаления. Но им следовало бы понимать, что миллионы людей умирают так, как был готов умереть я, так, как я мог умереть.

Они бы сказали мне: «Ты, конечно, думал о Боге, и хотел молить Его о милости».

Нет. Насколько я помню, мысль о молитве не приходила мне на ум ни в тот день, ни в какой-либо из последующих за время моей болезни, да и, правду сказать, весь тот год. Если мысль о Боге и посещала меня, то только как отказ и отречение. Помню, что в том году, когда мы стояли в часовне и хором произносили апостольский символ веры, я нарочно крепко сжимал зубы и совершено осознанно декларировал собственный символ веры: «Я ни во что не верю». И я действительно думал, что ни во что не верю. На самом деле я лишь променял веру определенную, веру в Бога, Который есть Истина, на смутную и неопределенную веру в человеческие мнения и авторитеты, в брошюры и газеты – колеблющиеся, меняющиеся, противоречивые, которые я и сам как следует не понимал.

Мне бы хотелось описать для верующих людей то состояние, в котором тогда пребывала моя душа. Но это невозможно, если говорить трезвым, правильным, взвешенным прозаическим языком. Образ и аналогия тоже будут в известном смысле обманчивы, потому что сами в себе имеют некую жизнь, и создают впечатление какого-то реального бытия, какой-то энергии, действия. Но моя душа была просто мертва. Форма без содержания, ничто. Пустота, нечто вроде духовного вакуума, если говорить о сверхъестественном начале. Даже природные способности превратились в сморщенную шелуху того, чем им следовало быть.

Душа бестелесна. Это источник деятельности, «акт», «форма», побудительное начало. Она жизнь тела, но у нее должна быть и своя жизнь. Однако жизнь души не заключена ни в каком физическом, материальном объекте. И потому уподобление души без благодати телу без жизни есть лишь метафора. Но метафора очень точная.

Святой Терезе было видение ада. Она видела себя заключенной в узкой нише в горящей стене и ужасалась гнетущему ощущению жара и плена. Все это, конечно, символы. Однако образный смысл символа передает опыт души, которая, погибая во грехе, почти достигла предельной беспомощности и отчаяния и навеки отлучена от источника жизни, который для нее есть постижение и любовь.

И вот теперь я лежу в постели, тело отравлено гангреной, душа изъедена грехами. И мне все равно, жив я или мертв.

Худшее, что бывает с человеком в жизни, это утрата представления о жизни и смерти души. Худшее, что произошло в жизни со мной, – омерзительная холодность и безразличие, порожденные моими грехами даже перед лицом смерти.

Более того, я ничем не мог себе помочь. Никаких средств, никаких естественных способов выйти из этого состояния не было. Мне мог помочь только Бог. Кто молился обо мне? Когда-нибудь я узнаю. Но в домостроительстве Божественной любви именно по молитвам других людей подается такая благодать. По молитвам кого-то, кто любит Бога, я был однажды изъят из того ада, в котором был заключен, сам того не сознавая.

Мое выздоровление было Божиим даром. Меня положили на носилки, закутали одеялами так, что свободным оставался только нос, и понесли через квадратный мощенный камнем дворик, где мои товарищи играли в квад-крикет короткими битами и серым теннисным мячиком. Они стояли по сторонам в благоговейном страхе, когда меня проносили мимо, в школьный изолятор.

Я рассказал доктору про свою ногу, они пришли с инструментом и срезали ноготь, палец оказался сильно поражен гангреной. Но мне дали антитоксин, и ампутировать его не пришлось. Доктор Мак-Таггарт приходил почти каждый день лечить инфицированную рану у меня во рту, и постепенно мне становилось лучше; я начал есть, садиться и читать свои непотребные романы. Никому не приходило в голову их запретить, потому что никто не слышал об этих авторах.

Там, в изоляторе, я написал длинное эссе о современном романе (Андре Жид, Хемингуэй, Дос Пассос, Жюль Ромэн, Драйзер и прочие) на конкурс Бэйли Инглиш Прайз, и за свои усилия был награжден целой партией книг в переплетах из телячьей кожи[153].

Дважды мне пытались привить менее шокирующие вкусы. Преподаватель музыки одолжил мне несколько пластинок с записями Мессы си минор Баха. Она мне нравилась, и я иногда проигрывал ее на портативном граммофоне, который стоял в моей просторной, полной воздуха комнате с видом на директорский сад. Но бо́льшую часть времени я ставил пластинки с самой чувственной и громкой музыкой, обращая проигрыватель в сторону корпуса с классными комнатами, отделенными от меня восьмью десятками ярдов цветочных клумб, в надежде, что мои товарищи, зубрящие синтаксис Виргилиевых «Георгик», будут мне завидовать.

В другой раз это была книга. Директор школы, однажды зайдя ко мне, принес небольшой синий сборник стихов. Я глянул на имя в конце. «Джерард Мэнли Хопкинс». Никогда о таком не слышал. Но открыв книжку, я прочел «Звездную ночь» и «Поэму урожая» и роскошнейшие, изысканные ранние стихотворения. Я отметил, что автор был католиком, священником, и более того – иезуитом.

Я не мог решить, нравятся мне эти стихи или нет.

Мне показалось, что они весьма искусны, несколько замысловаты, местами слишком пышны и чрезмерны. Но вместе с тем они были своеобразны и привлекали живостью, музыкальностью и глубиной. Поздние поэмы, конечно, были слишком глубоки для меня, и в них я ничего не понял.

Все-таки поэт мне понравился, хотя и с некоторыми оговорками. Я вернул книгу директору, поблагодарил его, и уже никогда больше не забывал Хопкинса, но не возвращался к нему несколько лет.

Из изолятора я вышел через месяц, если не больше. В конце июня нас ждали главные экзамены – на аттестат повышенного уровня; мне нужно было сдавать французский, немецкий и латынь. Потом мы разъехались на каникулы, и до сентября пришлось ждать результатов экзаменов. Папаша, Бонмаман и Джон-Пол в это лето снова были в Европе, и мы провели пару месяцев в большом унылом отеле в Борнмуте[154]. Отель стоял на вершине скалы, обращенный к морю рядами чугунных балконов, выкрашенных серебристой краской. В бледном летнем английском солнце и утреннем тумане они мягко сияли. Не буду вдаваться в подробности этого лета и отношений с девушкой, которую я там встретил; оно было заполнено бурными эмоциями и юношескими ссорами, от которых я обычно сбегал из Борнмута к Дорсетским холмам, где целыми днями гулял, восстанавливая душевное равновесие.

В конце лета, когда она вернулась в Лондон, а мое семейство погрузилось на паром и отправилось в Саутгемптон, я собрал рюкзак и отправился в Нью-Форест[155]. Я раскинул палатку под соснами на краю общественных владений в паре миль от Брокенхерста. О, это потрясающее одиночество первой ночи в лесу! Кваканье лягушек в солоноватых ручьях, светлячки, играющие в зарослях утесника, иногда шум редкой машины на отдаленной дороге всколыхнет тишину и тихо умрет где-то вдали. И я, – сижу у входа в палатку и занимаюсь нелегким делом переваривания яиц и бекона под бутылочку сидра, захваченного из деревни.

Она сказала, что напишет мне письмо до востребования на почту Борнмута, как только вернется домой, но этот лагерь на краю леса вскоре показался мне слишком тоскливым. Кроме того, вода в ручье имела странный привкус, и я решил, что так можно и отравиться. Поэтому я перебрался в Бьюли[156], где можно было питаться при гостинице, не довольствуясь собственной стряпней.

Я провел день, валяясь на траве под стенами старинного цистерцианского аббатства, предаваясь жалости к себе, тоске и одиноким терзаниям юной любви. Страдания, однако, не мешали мне прикидывать в уме: не пойти ли на Джимкане – светские любительские скачки – пообщаться со сливками графства, и может быть, встретить еще более прекрасную девушку-, чем та, с которой я был связан, как мне тогда казалась, до гроба-. У меня, однако, хватило ума не пойти на это скучное мероприятие.

Что касается цистерцианского аббатства, которое служило декорацией для всех этих размышлений, то оно меня не интересовало. Я бродил среди руин старинных зданий, постоял в приходской церкви, бывшей прежде монастырской трапезной, вкусил немного тишины и покоя на зеленом газоне под деревьями – там, где когда-то стоял монастырь. Но все это – в духе туристических развлечений, с каким обычно современный среднестатистический англичанин посещает старинные аббатства. Если ему и случается задаться вопросом, что за люди жили в таких местах, и почему они жили так, а не иначе, он не спрашивает себя, пытается ли и сейчас кто-то вести подобную жизнь. Это кажется ему неуместным. Я же к тому времени совсем потерял интерес к подобным размышлениям. Какое мне дело до монахов и монастырей? Передо мной вот-вот распахнется весь мир, со всеми его развлечениями, все будет принадлежать мне: с моим-то умом, со всей тонкостью моих пяти чувств я вскрою его драгоценную казну, обыщу его сокровищницы и опустошу их все. Я заберу то, что мне нравится, а остальное отброшу за ненадобностью. И если мне покажется, что я похищаю сокровища, с которыми не умею обращаться, то все равно я украду их, и буду использовать так, как мне нравится, потому что я хозяин всего. Не имеет значения, что у меня не будет много денег: у меня их будет достаточно, а мои таланты довершат остальное. Ведь я знал, что лучшие удовольствия жизни можно получить без больших денег, а то и вовсе без них.

Результаты экзаменов на аттестат повышенного уровня стали известны в сентябре, когда я гостил в доме своего школьного товарища, и я не мог как следует потешить свое тщеславие, потому что товарищ мой провалился. Впрочем, в декабре нам предстояло вместе ехать в Кембридж, чтобы держать экзамен на стипендию.

Эндрю был сыном провинциального священника с острова Уайт[157] и капитаном крикетной команды Окема. Он носил очки в роговой оправе и имел выдающийся подбородок, который держал высоко поднятым. Смоляные локоны свободно спадали на лоб, и в школе он считался интеллектуалом. Мы оба любили работать, или точнее, сидеть в библиотеке и, обложившись раскрытыми книгами, болтать на всякие не относящиеся к делу темы, не забывая прихлебывать отвратительное пойло фиолетового оттенка под названием Вимто, которое мы прятали под столом или за массивными томами Национального биографического словаря.

Именно Эндрю как-то раз выискал черную книжицу, которая только что поступила в библиотеку и называлась, если не ошибаюсь, «Очерк современного знания». Автор много рассказывал о психоанализе и даже излагал тонкости психоаналитического предсказания на основе исследования фекалий, что раньше мне нигде не попадалось, и над чем мне хватило здравого смысла посмеяться. Однако позднее, в Кембридже, именно психоанализ дал мне некую философию жизни и даже нечто вроде псевдорелигии, что довершило мое падение. Кстати, сам Эндрю к тому времени потерял к нему всякий интерес.

В промозглом туманном декабре, когда мы перебрались в университет сдавать экзамены, большую часть времени между занятиями я штудировал «Фантазию бессознательного» Д. Г. Лоуренса. Даже для психоанализа это совершенно безответственная вещь, именно что фантазия. Лоуренс насобирал массу мудреных терминов вроде «люмбарного ганглия», побросал в котел и заварил все это на собственной идее поклонения половому инстинкту. В результате получилось престранное зелье, которое я, сидя в комнате одного уехавшего на каникулы студента – любителя Пикассо, изучал тем не менее с таким почтением, словно это некое священное откровение. Эндрю в это время находился в колледже Св. Екатерины, где его терроризировал преподаватель, имевший репутацию человека весьма свирепого. Всю эту неделю я сидел в тишине под высокими стропилами холла в Тринити-колледж и исписывал большие листы своими мыслями о Мольере, Расине, Бальзаке, Викторе Гюго, Гете, Шиллере и прочих. Через несколько дней, когда все это закончилось, мы заглянули в «Таймс» и узнали, что на этот раз мы оба прошли – и я, и Эндрю. Мы стали стипендиатами, он – в колледже Св. Екатерины, я – в Клэр. Еще один наш соученик, Диккенс, единственный в Океме кроме меня любитель модных записей, получил стипендию в колледже Св. Иоанна.

Радость моя была огромна. Я покончил с Окемом: не то чтобы я не любил школу, но меня радовала свобода. Я вообразил, что теперь-то я действительно взрослый и независимый человек и – только протяни руку – могу взять все, что пожелаю.

На радостях во время рождественских каникул я столько съел, столько выпил, и посетил такое количество вечеринок, что едва не заболел.

Но взял себя в руки, встряхнулся, и 31-го января нового года, в мой восемнадцатый день рождения, Том повел меня в Café Anglais чествовать шампанским, а наутро я уже был на пути в Италию.

VI

Уже в Авиньоне я понял, что денег на то, чтобы добраться до Генуи, где у меня был аккредитив в местном банке, не хватит. Пришлось написать Тому и просить у него.

Из Марселя я пешком отправился вдоль побережья. С фляжкой рома на поясе и с теми же романами в рюкзаке я шел по белой горной дороге, глядя сверху на ярко-синее море. Была суббота, и в Кассисе все рестораны забиты людьми, приехавшими отдохнуть на денек из Марселя, так что мне пришлось долго ждать своего буйабеса[158]. Уже стемнело, когда я добрался до небольшого угрюмого портового городка Ла-Сьота, расположившегося под белоснежной скалой. Усталый, сидел я на пристани и созерцал луну.

В Йере мне пришлось пару дней подождать, пока придут деньги. Вместе с деньгами доставили письмо, полное резких упреков. Том, мой опекун, отчитал меня за непрактичность, а заодно и припомнил и прочие мои недостатки. Я очень расстроился. Так после месяца своей драгоценной свободы я получил первый знак: мои желания не абсолютны, они неизбежно будут сталкиваться с желаниями и интересами других. В иных обстоятельствах мне бы потребовалось много времени, чтобы сделать подобное открытие. При естественном ходе вещей, в одиночку, я, возможно, так никогда бы этого и не понял-. Я верил в прекрасный миф о том, что можно жить в свое удовольствие, по крайней мере до тех пор, пока это не мешает другим. Но человек не может так жить, не раня и не задевая чувств и интересов практически каждого из тех, кого встречает на своем пути. На самом деле, обычно большинство людей, каким бы идеалам они не были привержены, живут ради удовольствия и интересов своей семьи, группы или своих собственных. Тем самым, хотят они того или нет, они постоянно входят в противоречие с целями и интересами других, ранят их и заставляют их страдать.

Я вышел из Йера в еще большем унынии и шел среди сосен, под жарким солнцем, глядя на скалы, желтые мимозы, маленькие розовые виллы и блистающее море.

К ночи, уже в сумерках, я спустился с пологого холма к небольшой деревушке, называвшейся Кавалэр, и остановился на ночлег в маленьком пансионе, занятом преимущественно хмурыми отставными бухгалтерами. В слабом свете электрических лампочек они распивали розовое вино со своими женами. Я отправился спать, и мне снилось, что я в тюрьме.

В Сен-Тропе жил друг Тома, которому у меня было рекомендательное письмо. Он болел туберкулезом и жил в солнечном доме на вершине холма. Здесь я встретил чету американцев, которые снимали виллу в горах неподалеку от Канн и пригласили меня зайти, если я буду проходить мимо них.

По дороге в Канны я попал в сильную грозу. Дело было в горах Эстерель, близился вечер, и меня подобрал огромный роскошный «деляж»[159]. Скинув с плеч рюкзак, я забросил его на заднее сиденье и устроился впереди, чувствуя, как от пола тепло двигателя поднимается к моим промокшим усталым ногам. Шофер оказался англичанином, он держал в Ницце небольшую фирму по прокату автомобилей, и рассказывал, как только что забрал с лайнера в Вильфранш семейство Линдбергов[160] и отвез их в какое-то место ниже по дороге. В Каннах он привез меня в очень скучное место – клуб для английских шоферов и матросов с яхт богатых людей, проводивших зиму на Ривьере. Я ел яичницу с ветчиной, разглядывал шоферов, чинно игравших в бильярд, и все больше приходил в уныние от застоявшегося в комнате запаха Лондона, – запаха английских сигарет и английского пива, вызывавшего в памяти лондонские туманы, от которых я бежал.

Потом я разыскал виллу американцев, с которыми познакомился в Сен-Тропе, и провел у них пару дней. Наконец, сытый по горло пешим путешествием и подозревая, что остальной путь вдоль побережья выйдет еще скучнее, я сел на поезд и поехал в Геную.

Возможно, тоска, которую я испытывал, имела и телесную причину, потому что в первое же утро в Генуе, проснувшись оттого, что команда итальянских маляров работала на крыше прямо над моим окном, я чувствовал себя ужасно. На локте зрел огромный нарыв. Я неловко пытался лечить его своими средствами, впрочем, без видимого эффекта.

Обналичив свой аккредитив, я снова сел на поезд и отправился во Флоренцию, куда у меня было еще одно рекомендательное письмо к одному скульптору.

Флоренция замерзала. Я сел в трамвайчик, пересек Арно, отыскал дорогу, взбегавшую круто вверх по холму, на котором жил нужный мне человек, и взбирался по ней в ледяной тишине тосканского зимнего вечера. Сначала мне показалось, что на мой гулкий стук в дверь никто не отзовется, но через некоторое время появился старый повар-итальянец и проводил меня в студию. Там я представился и объяснил, что у меня нарыв на локте. Повар принес горячей воды. Я сидел среди гипсовой пыли и обломков камня у подножия какой-то неоконченной статуи, беседовал со скульптором, а старый повар ставил припарки на мой нарыв.

Художник был братом бывшего директора Окема, того, что занимал этот пост прежде Догерти. Я видел несколько его барельефов, они украшали фронтон школьной часовни. Он был не так стар, как его брат, бывший директор. Это был мягкий человек, сутулый и седеющий, добродушный, как многие умудренные годами люди.

– Я намеревался вечером выбраться в город посмотреть фильм с Гретой Гарбо. Тебе нравится Грета Гарбо? – Я признался, что нравится.

– Очень хорошо, – сказал он, – тогда мы пойдем вместе.

Однако во Флоренции было слишком холодно, локоть, как мне казалось, шел на поправку, поэтому на следующий день я оставил этот город и отправился в Рим. Мне надоели постоянные смены декораций, хотелось приблизиться к конечной цели путешествия, к месту, где можно было бы на какое-то время осесть.

Поезд неспешно пробирался через горы Умбрии. Синее небо ослепительно сияло над скалами. Пустое купе было в полном моем распоряжении, других пассажиров не было вплоть до последних станций перед Римом. Весь день я глядел на голые холмы и пустынный, аскетичный пейзаж. Где-то здесь, в этих горах когда-то молился св. Франциск, и серафим с огненными, кроваво-красными крылами предстал перед ним. В образе серафима предстал ему распятый Христос, и от ран Его проступили другие раны – следы гвоздей на руках и ногах Франциска. Мысль об этом, приди она мне в голову в тот день, могла бы стать последней каплей, повергнувшей в уныние мою языческую душу. Потому что, несмотря ни на что, нарыв на локте не проходил, да еще опять заболел зуб. От всего этого голова стала тяжелой, словно при лихорадке, и я подумывал, не возвращается ли старая история с заражением крови.

Вот в таком положении я оказался, один на один со всей моей свободой, которую так долго себе обещал. Мир принадлежал мне. Был ли я доволен? Я делал то, что мне нравилось, но вместо того, чтобы исполниться радости и удовлетворения, чувствовал себя несчастным. Любовь к удовольствиям самой своей природой предназначена к самоуничтожению и оканчивается разочарованием, но в те неуютные дни я был последним человеком в мире, который мог бы проникнуться мудростью св. Иоанна Креста.

Но теперь я въезжал в город, который несет в себе живое свидетельство истин, открывающихся тем, кто может их разглядеть, кто знает, где их искать – тем, кто понимает, как соотносится Рим цезарей и Рим мучеников. Я въезжал в город, преображенный Крестом. Сначала белые квадраты жилых домов тесными группками стали возникать у подножия голых серо-зеленых холмов, то здесь, то там они перемежались купами кипарисов, и наконец в наступающих сумерках над крышами домов встала мощная громада купола собора Св. Петра. Сознание того, что это реальность, а не фотография, наполнило меня благоговейным трепетом.

Первейшей моей задачей в Риме было найти зубного врача. В гостинице мне указали одного поблизости. В его приемной сидели две монахини. Когда они ушли, я заглянул в кабинет. У доктора была темно-русая борода. Не очень доверяя своему итальянскому в столь важном вопросе, как зубная боль, я стал объясняться по-французски. Он немного понимал по-французски, осмотрел зуб.

Что с зубом, он понял, но не знал французского термина.

– Ah, – сказал он, – vous avez un colpo d’aria[161].

Я без труда сообразил: это должно было означать, что я застудил зуб – так полагал этот человек с русой бородой. Малодушие сковало мой язык, и я предпочел промолчать, хотя на мой взгляд это совсем не простуда, а самый настоящий абсцесс.

– Я полечу его ультрафиолетом, – сказал доктор. Со смесью облегчения и скептицизма я прошел эту безболезненную и бессмысленную процедуру. Никакого улучшения она не принесла, но из кабинета я вышел, напутствуемый теплыми заверениями дантиста, что к ночи боль благополучно пройдет-.

Вместо того, чтобы пройти, зубная боль повела себя так, как обычно ведет себя всякая зубная боль: заставила меня не спать, страдать и проклинать судьбу.

Наутро я встал и нетвердой походкой направился по соседству к своему другу colpo d’aria. Он спускался по ступенькам во всем блеске – борода расчесана, голова покрыта черной шляпой, на руках перчатки, на ногах короткие гетры. Только теперь я сообразил, что сегодня воскресенье. Тем не менее, он согласился осмотреть «простуженный» зуб.

На смеси французского и итальянского он спросил меня, переношу ли я эфир. «Да, – сказал я, – переношу». Он изящно набросил мне на нос и рот чистый носовой платок и пару раз капнул на него эфиром. Я глубоко вдохнул. Болезненно сладкий запах острыми лезвиями проник в мозг, и в голове тяжелой дробью забухали «динамо-машины». Оставалось надеяться, что доктор сам не слишком глубоко дышит, и что рука его тверда и не выплеснула мне в лицо весь флакон.

Однако спустя минуту или две я проснулся, а он уже потрясал перед моим носом окровавленными воспаленными корнями зуба и восклицал: “C’est fini!” [162]

Я оставил гостиницу и присмотрел для себя пансион с окнами на солнечный фонтан Тритона в центре Пьяцца Барберини, отель Бристоль, Барберини Синема и дворец Барберини. Горничная принесла горячей воды – лечить нарыв на руке. Я улегся в постель и взял роман Максима Горького, который очень быстро меня усыпил.

Я уже бывал в Риме прежде – во время школьных пасхальных каникул провел здесь около недели. Я видел Форум, Колизей, Ватиканский музей и собор Cв. Петра, но настоящего Рима я не видел.

На этот раз я решил начать с начала, разделяя общее всем англосаксам заблуждение, что настоящий Рим – это город уродливых руин, серых кариатид и храмов, втиснутых меж холмами и городскими трущобами. Я пытался мысленно реконструировать античный город, но мне очень мешали настойчивые крики продавцов, осаждавших меня со всех сторон. Через нескольких дней меня осенило, что цель не стоила хлопот. Стало вдруг так ясно, особенно при виде этих масс кирпича и камня, все еще изображавших из себя дворцы, храмы и бани, что имперский Рим скорее всего был одним из самых отвратительных, безобразных и гнетущих городов, которые когда-либо видел мир. На самом деле руины с растущими среди них кедрами, кипарисами и японскими соснами смотрятся куда лучше, чем должна была выглядеть историческая реальность.

Однако я продолжал бродить по музеям, особенно интересовался Банями Диоклетиана, которые одно время были – вероятно, не очень успешно – превращены в картезианский монастырь, и изучал Рим по большой ученой книге, которую купил вместе с подержанным французским Бедекером[163].

Проведя день в музеях, библиотеках, книжных магазинах и среди руин, я возвращался домой и читал свои романы. Я даже начал писать собственный роман, хотя и не очень далеко продвинулся за время пребывания в Риме. У меня с собой было много книг – довольно странный набор – Драйден, поэмы Д. Г. Лоуренса, несколько романов в издании Таухница[164], и «Улисс» Джеймса Джойса – чудесное причудливое издание на индийской бумаге[165], изящное и дорогое, которое я впоследствии дал кому-то почитать и так никогда и не получил обратно.

Все у меня шло как обычно, но примерно через неделю я поймал себя на том, что чаще заглядываю в церкви, чем на руины языческих храмов. Может быть, фрески на стенах часовни у основания Палатинского холма в конце Форума, тоже разрушенной, впервые пробудили мой интерес к совсем другому Риму. Оттуда легко было сделать шаг в сторону церкви Свв. Космы и Дамиана, напротив Форума, с великолепной мозаикой в апсиде: Христос, пришедший судить, на фоне темно-синего неба, с отблесками пламени на маленьких облаках у Его ног.

Эффект открытия этой мозаики для меня был огромен. После всех пресных, скучных, полупорнографических статуй Империи я вдруг встретил гениальное искусство, полное одухотворенной жизни, искренности и силы – искусство необычайно серьезное, живое, убедительное и значительное во всем, что оно пыталось донести до зрителя. В нем не было ни малейшей претенциозности, фальши, ничего театрального. Изумительная простота добавляла ему значительности. Прибавьте уединенность места, где оно укрыто, подчиненность неким высшим целям – архитектурным, литургическим, духовным. К пониманию этих целей я не мог даже подступиться, но не мог и не гадать о них, поскольку о них свидетельствовала сама природа мозаики, ее расположение и все, что с ней связано.

Византийские мозаики очаровали меня. Я стал отыскивать византийские церкви, в которых могли оказаться мозаики, и потому заходил во все церкви приблизительно того же времени. Так я невольно стал паломником. Сам того не заметив, я посетил все главные места поклонения Рима, с пылом и страстью настоящего паломника выискивая их святыни, пусть и не по совсем правильной причине. Но и не по вовсе ложной, потому что все эти мозаики, фрески, древние алтари, престолы и святилища создавались и украшались именно для того, чтобы наставлять тех, кто не в состоянии сразу принять нечто более высокое.

Я не подозревал, какие реликвии и какие священные предметы сокрыты в церквях, чьи врата, приделы и арки так занимали мой ум. Колыбель Христа, Столб Бичевания, Честной Крест, цепи апостола Петра, гробницы великих мучеников, могила младенца Агнессы, мученицы Цецилии, папы Климента и архидиакона Лаврентия, сожженного на решетке… Все они ничего не говорили мне, или я не сознавал их воздействия. Но церкви, которые их хранили, – говорили, и говорило искусство с их стен.

Только теперь, впервые в жизни, я начал что-то узнавать о том, Кем был человек по имени Христос. Это было смутное, но истинное познание Его, в каком-то смысле более истинное, чем я мог бы признать. Именно в Риме сформировалось мое представление о Христе. Здесь я впервые видел Того, Кому ныне служу как Богу и Царю, Кто обладает моей жизнью и направляет ее.

Я увидел Христа Апокалипсиса, мучеников, святых отцов. Это был Христос святого Иоанна, апостола Петра, святого Августина и блаженного Иеронима, святых отцов-пустынников, Христос Бог, Царь, «ибо в Нем обитает вся полнота Божества телесно, и вы имеете полноту в Нем, Который есть глава всякого начальства и власти… Ибо Им создано все что на небесах и что на земле, видимое и невидимое: престолы ли, господства ли, начальства ли, власти ли, – все Им и для Него создано. И Он есть прежде всего и все Им стоит… ибо благоугодно было Отцу, чтобы в Нем обитала всякая полнота… Он есть образ Бога невидимого, рожденный прежде всякой твари». «Первенец из мертвых и владыка царей земных. Возлюбивший нас и омывший нас от грехов наших Кровию Своею и соделавший нас царями и священниками Богу и Отцу Своему»[166].

Святые тех далеких дней оставили на стенах церквей слова, которые по особой благодати Божией я мог в какой-то мере воспринять, хотя не все из них умел понять до конца. Но превыше всего, самым реальным и непреложным источником благодати был Сам Христос, присутствовавший в этих храмах во всей Своей Силе, Человечестве, в Своей Человеческой Плоти и Своим телесным Присутствием. Как часто я оставался в этих церквях совершенно один, наедине с величественным Богом – и не понимал этого, лишь – как я уже сказал – невольно и смутно ощущал. Он Сам открывал мне Себя, столь непосредственно, что я даже был не в состоянии этого осознать.

Мозаики поведали мне больше, чем я когда-либо знал об учении Церкви, о Боге бесконечной силы, мудрости и любви, Который стал Человеком и в Своем Человечестве явил Свое Божество в беспредельной силе, мудрости и любви. Я, конечно, не мог бы постичь и принять эти вещи, будь они высказаны прямо. Но поскольку они скрыто присутствовали в каждой линии, в каждом образе, которые я созерцал с таким восхищением и любовью, то я незаметно для себя их принял, поскольку сознание художника касалось моего сознания и сообщало ему свои идеи и мысли. Я не мог не заразиться любовью древнего мастера ко Христу, Искупителю и Судии Мира.

Вполне естественно, что мне захотелось разгадать смысл мозаик, которые я видел – вот Агнец стоит как бы закланный[167], двадцать четыре старца, полагающие перед Ним свои венцы[168]… Я купил Библию с текстом Вульгаты и стал читать Новый Завет. Я напрочь забыл о стихах Д. Г. Лоуренса, кроме четырех стихотворений о четырех евангелистах, где обыгрываются традиционные символы мистических животных Апокалипсиса и пророка Иезекииля. Читая эти стихи однажды вечером, я вдруг ощутил такое отвращение к их пустоте и фальши, что отбросил книгу и стал спрашивать себя: зачем я трачу время на столь ничтожного автора. Я понял, что он совершенно не способен уловить настоящий смысл Нового Завета, он просто извращал его в интересах собственной доморощенной религии, надуманной и полной мистических зерен, готовых прорасти отвратительными всходами вроде тех, что вызрели в неполотом саду Германии, в промозглом климате нацизма.

Я отложил своего любимца в сторону, стал больше читать евангелия, и моя любовь к старым церквям росла день ото дня. Вскоре я уже ходил в них не только ради искусства. Меня привлекало и нечто иное, покой и мир, царившие внутри них. Я полюбил бывать в этих святых местах. У меня было глубокое и сильное ощущение, что здесь мое место, что в глубине моей разумной природы есть стремления и потребности, которые могут найти удовлетворение только в Божиих церквях. Я помню, что одной из любимых моих святынь была церковь Св. Петра в Веригах, а ведь я любил ее не за какие-то произведения искусства, хотя главной «приманкой» для туристов здесь был Моисей Микеланджело. Но мне всегда был скушен и сам рогатый пучеглазый гневливец, и вмятина на его колене. Я был рад, что он не может говорить, потому что, открыв рот, он наверняка изрек бы что-нибудь малоприятное[169].

Наверно, меня привлекал сам апостол, которому была посвящена церковь. Я не сомневаюсь, что он усердно молился о моем освобождении от цепей более тяжких и более ужасных, чем бывшие когда-то на нем.

Куда же еще я любил ходить? Санта-Пуденциана, Санта-Прасседе, конечно же Санта-Мария-Маджоре и Латерана, хотя по мере того, как атмосфера тяжелела барочной мелодрамой, я начинал пугаться; мир и едва уловимое молитвенное чувство таяли.

До сих пор, однако, с моей стороны не было никакого глубинного движения воли, ничего, что привело бы к обращению, что потрясло бы железную тиранию морального разложения, которое держало всю мою природу в оковах. Но это было впереди. Все случилось стремительно и странно, путями, которые я не берусь объяснить.

Это произошло в моей комнате. Была ночь. Горел свет. Вдруг мне показалось, что Отец, который к тому времени был мертв более года, – здесь, со мной. Ощущение его присутствия было столь живым, столь реальным и столь потрясающим, словно он коснулся моей руки или заговорил со мной. Это было как мгновенная вспышка, но в этот миг озарения я был ошеломлен внезапно открывшимся ничтожеством и порочностью своей души. Меня вдруг пронизал свет, который заставил осознать то состояние, в котором я находился. Я ужаснулся при виде этой картины, все мое существо восстало против того, что было во мне, душа с силой и настойчивостью, каких я не знал прежде, возжелала бежать, освободиться, не зависеть от всего этого. И вот тогда, думаю, впервые в жизни, я действительно начал молиться – молиться не устами, не умом, а из самой глубины души, из глубины самого моего естества. Я обращался к Богу, которого не знал, чтобы Он снизошел ко мне из Своего мрака и помог освободиться от множества ужасных вещей, что держали в рабстве мою душу.

Я много плакал, мне стало легче. И хотя мучительное ощущение присутствия отца в комнате исчезло, он оставался в моих мыслях; я говорил с ним, и говорил с Богом, так, как если бы отец был посредником между Ним и мною. Я ни в коем случае не хочу сказать, будто я полагал, что он среди святых. Тогда я не знал ничего о святости, да и теперь, когда что-то о ней узнал, не решился бы утверждать, что он на небесах. Анализируя в памяти тот опыт переживания, я бы сказал, что скорее отец был послан ко мне из Чистилища. Нет ведь никаких оснований считать, что души в Чистилище не помогают оставшимся на земле точно так же, как и те, кто уже на небесах. Просто обычно это они нуждаются в наших молитвах более, чем мы – в их. В моем случае, если моя догадка хоть немного верна, все было наоборот.

Впрочем, не это важно. Я не настаиваю на том, что я прав. Кто знает, не было ли это лишь игрой моего воображения, или чем-нибудь иным, в чем можно проследить чисто естественные, психологические причины, я имею в виду ту часть переживания, которая касается отца. У меня нет никаких объяснений. Я всегда испытывал антипатию ко всему, что отдает некромантией – столоверчению, общению с мертвыми и тому подобному, и сам, добровольно, я бы никогда на это не пошел. Но было ли это воображение, расстроенные нервы, или что там еще могло быть, одно могу сказать точно – я действительно ощущал живейшим образом присутствие отца и все, что ему сопутствовало, словно он сообщил мне без слов сияние божественного внутреннего света, обнажившего состояние моей души. А ведь я даже не был уверен, есть ли у меня душа.

Внутренне для меня совершенно очевидно, что это действительно была благодать, великая благодать. Если бы я откликнулся ей, моя последующая жизнь могла сложиться иначе и не была бы столь жалкой на протяжении долгих лет.

Прежде я никогда не молился в церквях, в которые заходил. Но на утро, последовавшее за той ночью, все было иначе-. Вспоминаю, как я взбирался на пустынный Авентин[170] под весенним солнцем, с душой, сокрушенной покаянием. Сокрушенной, но очищенной, больной, но исцеляемой, как вскрытый абсцесс, как сломанная и воссоединенная кость. Это было настоящее покаяние, а не просто сожаление о грехах из страха наказания, ведь я не верил в ад. Я пришел в доминиканскую церковь Санта-Сабина. Это был совершенно особый опыт, равный капитуляции, сдаче, обращению, происходившим не без борьбы: я вошел в церковь с единственной целью преклонить колена и помолиться Богу. Обычно я никогда не преклонял колен в церквях, никогда даже формально, даже внешне не выказывал внимание Тому, в Чей дом вхожу. Но теперь я коснулся святой воды у входа, прошел прямо к алтарной преграде, стал на колени и произнес, медленно, со всей верой, которую имел, Молитву Господню.

Мне кажется почти невероятным, что этим я и ограничился, потому что память сохранила столь сильное переживание, словно я по меньшей мере полчаса пылко и слезно молился. Но нужно помнить, что до той поры я не произнес ни одной молитвы в течение многих лет.

Католикам трудно понять то мучительное смущение и неловкость, которое испытывают новообращенные, молясь прилюдно в католическом храме. Преодолеть нелепые воображаемые страхи, – будто бы все смотрят именно на вас и думают, что вы либо смешны, либо безумны – стоит огромных усилий. В тот день в Санта-Сабина, хотя церковь была почти пуста, я ступал по мраморному полу, все время внутренне опасаясь, что бедная набожная итальянская старушка следит за мной подозрительным взглядом. Опустился на колени и начав молиться, я все ждал, что она сейчас выскочит и обвинит меня перед священниками в скандальном проступке: что я пришел и молился в их церкви – как будто католики, вполне лояльные к толпам туристов-еретиков, равнодушно и непочтительно слоняющихся по их церквям, придут в ярость, если один из них, ощутив здесь присутствие Божие, встанет на колени и помолится!

Все же я помолился, затем осмотрел церковь, зашел в помещение-, где находилась картина Сассоферрато[171], и выглянув за дверь, увидел крошечную галерею и простой дворик, посреди которого росло залитое солнцем апельсиновое дерево. Потом вышел на воздух, чувствуя, что заново родился, пересек улицу и медленно побрел через окраинные поля к другой пустынной церкви, где уже не молился, испугавшись строительных лесов и компании плотников. Я сидел снаружи, на солнышке, пробовал на вкус радость внутреннего покоя и обдумывал, как теперь изменится моя жизнь и сам я стану лучше.

VII

Это была тщетная надежда. Но мои последние дни в Риме были наполнены счастьем и радостью. В один прекрасный день я сел в трамвайчик, идущий в Сан-Паоло, потом пересел в маленький тряский автобус, который по сельской дороге привез меня в небольшую долину южнее Тибра, похожую на мелкое блюдце среди низких холмов, к траппистскому монастырю Тре-Фонтане. Я вошел в темную, строгую старую церковь, и она мне понравилась. Но в монастырь зайти я не решился. Я думал, что монахи, наверное, заняты – сидят по своим склепам и хлещутся розгами. Так что я просто гулял тихим полднем в тени эвкалиптовых деревьев, и странная мысль росла во мне: «Хотел бы я стать траппистом».

Никакого риска, что я им стану, однако, не было. Это была всего лишь полуденная дрема. Думаю, такого рода мечтанья время от времени приходят многим людям, даже тем, кто ни во что не верит. Редкий мужчина ни разу за всю свою жизнь не представлял себе мысленно, как, облаченный в монашескую рясу, величественный и суровый в своем гордом одиночестве, сидит, затворившись в келье, а юные леди, которые прежде здесь, в миру, были так холодны к его чувствам, бьются в монастырские врата и взывают: «о, выйди! выйди!»

Думаю, что именно к этому в конечном счете сводился смысл моего тогдашнего мечтанья. Я не имел представления о том, кто такие трапписты и что они делают, как живут. Знал только, что они хранят молчание. Я, кстати, думал, что они живут в кельях, в полном одиночестве, подобно картезианцам.

На обратном пути в Сан-Паоло я встретил в автобусе знакомого студента Американской академии. Он ехал с матерью и представил меня ей. Мы поговорили о монастыре, и я сказал, что хотел бы быть монахом. Мама студента посмотрела на меня с таким недоумением и ужасом, что мне стало не по себе.

Дни шли. Из Америки приходили письма, звавшие меня сесть на паром и приехать. В конце концов я попрощался с продавцом пишущих машинок и другими обитателями пансиона, включая его хозяйку, мать которой однажды, когда я играл «Сент-Луис Блюз» на фортепьяно, столь сильно захватили мысли о смерти, что она послала горничную просить меня прекратить музицировать.

С сожалением в сердце я бросил прощальный взгляд на Пьяцца Барберини и вливающийся в него изгиб большого бульвара, на сады Пинчо, купол Св. Петра в отдалении, площадь Испании, но печальнее всего была пустота в сердце от расставания с моими любимыми церквями – Сан-Пьетро-ин-Винколи, Санта-Мария-Маджоре, Сан-Джованни-ин-Латерано, Санта-Пуденциана, Санта-Прасседе, Санта-Сабина, Санта-Сабина-сопра-Минерва, Санта-Мария-ин-Космедин, Санта-Мария-ин-Трастевере, Санта-Агнезе, Сан-Клементе, Санта-Чечилия…

Поезд пересек Тибр. Тонкие тополя и кипарисы английского кладбища, на котором похоронен Китс[172], исчезли из вида. Мне припомнилось место из Плавта[173], где он говорит об огромном холме из мусора и глиняных черепков, некогда бывшем на этом месте. Потом мы въехали на пустынную равнину, что отделяет Рим от моря. Где-то вдалеке остался Сан-Паоло и траппистский монастырь Тре-Фонтане, скрытый низкими холмами. «О, Рим, – сказал я в своем сердце, – увижу ли тебя еще когда-нибудь?»

Я прибыл в Нью-Йорк, поселился в доме в Дугластоне, и первые два месяца читал Библию тайком – боялся, что надо мной будут смеяться. Поскольку я спал на веранде, откуда прозрачная стеклянная дверь вела в верхний холл, да и вообще делил ее с дядей, то не рискнул молиться на коленях перед сном, хотя, уверен, все были бы только рады. Мне недоставало смирения, чтобы не обращать внимания на то, что скажут или подумают люди. Я боялся их комментариев, даже одобрительных. Это квинтэссенция гордости – ненавидеть и бояться даже неподдельного одобрения от тех, кто нас любит, обижаться на него, как на унизительное покровительство.

Нет смысла рассказывать, как это настоящее, но кратковременное религиозное рвение постепенно остывало во мне и наконец исчезло. На Пасху мы пошли в церковь, где когда-то мой отец играл на органе, Церковь Сиона, сиявшую своим белым шпилем на холме среди акаций, на полдороге от нашего дома к станции. Служба меня раздражала, а моя гордыня усиливала раздражение. После, расхаживая по дому или сидя за обеденным столом, я вещал всем, какое ужасное место Церковь Сиона и обличал ее, как только мог.

Однажды в воскресенье я пошел в Дом собраний квакеров во Флашинге, где некогда сидела, медитируя вместе с Друзьями[174], моя мать. Я тоже сел на низкую церковную скамью в задних рядах, у окна. Зал был заполнен наполовину. Люди в основном пожилые и среднего возраста. Ничто с виду не отличало их от тех, кто собирался в методистской, баптистской, епископальной или какой-либо другой протестантской церкви, разве что сидели они молча, ожидая сошествия Святого Духа. Это мне понравилось. Мне нравилась тишина. Мне было покойно. В ней мое смущение погасло, я перестал смотреть по сторонам и критиковать людей и обратился, хоть поверхностно, к своей душе. В ней зрело какое-то решение.

Но долго это не продлилось. В какой-то момент некая дама средних лет решила, что Святой Дух призывает ее говорить. Втайне я заподозрил, что она пришла на собрание уже изготовившись во что бы то ни стало сказать речь, ибо, поднявшись и немного порывшись в сумочке, она начала громким уверенным голосом: «Когда я была в Швейцарии, я сфотографировала знаменитого Люцернского Льва[175]…» – с этими словами она извлекла из сумочки фото. Несомненно, это и был тот самый лев. Она подняла картинку вверх и постаралась показать его Друзьям, одновременно поясняя, что она считает это великолепной иллюстрацией мужества швейцарцев, стойкости, упорства и прочих добродетелей знаменитого своими часами народа. Она еще долго перечисляла добродетели, теперь я их позабыл.

Друзья терпеливо ей внимали, без энтузиазма и возмущения. Но я, выйдя из дома собраний, сказал себе: «Они такие же, как все. В других церквях банальности выдает священник, а здесь это просто позволено каждому».

В целом у меня хватало здравого смысла понимать, что глупо искать группу людей, общество, религию, церковь, где вовсе не было бы посредственности. Но когда я прочел труды Уильяма Пенна и нашел, что они не духовнее Каталога Монтгомери Уорд[176], я потерял интерес и к квакерам. Возможно, все было бы иначе, попадись мне в руки книги Эвелин Андерхилл[177].

Думаю, что среди квакеров есть немало примеров ревностного, чистого, смиренного служения Богу и настоящей, искренней любви. В любой религии они есть. Но я никогда не видел, чтобы они поднимались выше добродетелей естественного порядка. Такие люди исполнены природной добродетели, многие из них – созерцатели в обычном смысле этого слова. И Бог, если будет на то Его воля, не оставит их Своею благодатью. Потому что Он любит добрых людей повсюду и не отнимет от них Своего света. Но я не находил в квакерах большего, чем то, на что они и притязали – Общество Друзей.

Этим же летом, в медлительном грязном поезде, идущем кружной дорогой в Чикаго, куда я отправился посмотреть Всемирную Выставку, мне попались две брошюры мормонов из Павильона Религий[178], но история священных книг, явленных на горе в северной части штата Нью-Йорк, меня не убедила. Потом кипучая жизнь за тонкими красно-желтыми стенами выставочных павильонов, разбросанных между озером, трущобами и грузовыми станциями, увлекла меня. Именно здесь я впервые вдохнул свежий ветер просторных, бесконечных равнин Среднего Запада.

Из чистой бравады я нашел себе работу на несколько дней – стоять зазывалой перед одной второстепенной экспозицией в той части Выставки, что называлась Улицы Парижа (название ее говорит само за себя). Легкость, с которой я добыл себе работу, приятно меня поразила и польстила, она дала мне ощущение силы и значимости, когда я внезапно переместился из разряда тех, с кого стригут денежки, в разряд стригущих. Однако через пару дней я обнаружил, что не очень-то поднялся над категорией «лохов», поскольку хозяин выставки был склонен платить за мою службу скорее обещаниями и занимательными баснями, чем долларами. Между тем, было довольно утомительно стоять в пыли на жаре с полудня до позднего вечера, выкрикивая приглашения в море соломенных шляп, парусины, сирсакера[179], открытых рубах и платьев, пропитанных здоровым потом Среднего Запада. Абсолютно естественное, непритворное, откровенное язычество Чикаго-, самой Выставки-, и этой именно части Выставки, да и всей страны, которую она представляла, поражала меня после многозначительной сдержанности Англии и изощренной порнографии Франции.

К тому времени как я вернулся в Нью-Йорк, я растерял почти весь свой временный интерес к вере. У моих друзей в этом городе была своя религия: культ Нью-Йорка и той особой манеры, в которой Манхэттен выражает размах, крикливую яркость, шумливость, откровенное животное начало и вульгарность американского язычества.

Я имел обыкновение ходить в бурлеск-клубы[180] и околачиваться на 14-й улице с Реджем Маршем, старым другом моего отца, который и известен картинами, запечатлевшими все эти места. Реджинальд Марш был плотного сложения, невысокого роста человек, и производил впечатление отставного борца, чемпиона в среднем весе. Он имел манеру говорить уголком рта, но в то же время в лице его было что-то детское, даже ангельское, потому что взирал он на мир простым, непредубежденным, некритичным глазом художника, принимал окружающее таким, как застал, и оценивал всякую вещь исключительно как потенциальный объект своих хогартианских[181] композиций, – лишь бы смотрелось живо.

Мы очень хорошо ладили, благодаря гармонии взглядов: я поклонялся жизни как таковой, он поклонялся ее своеобразным проявлениям в шумном бедламе перенаселенного сумасшедшего города, который он любил. Его излюбленными местами молитвы были Юнион-Сквэр и Ирвинг-Плэйс Бурлеск, пропитанные запахом пота и дешевых сигар, готовые в любую минуту обрушиться или сгореть дотла. Но кафедральным собором был Кони-Айленд. Каждый, кто видел картины Реджа Марша, все это знает.

Целое лето я болтался в студии на 14-й улице и ходил с Реджем на бесконечные вечеринки, куда его приглашали, и таким образом постепенно освоился в Нью-Йорке.

Но когда пришел сентябрь, я снова отправился в Англию. На этот раз я пересек океан на «Манхэттене», кричаще ярком и беспокойном лайнере каютного класса, полном нацистских шпионов, устроившихся стюардами и высматривающих пассажиров-евреев. Путешествие было ужасным. Однажды ночью, заглянув в глубину лестничного пролета, я увидел человек шесть-семь пьяных людей, ожесточенно дерущихся на раскачивающемся линолеумном полу палубы Е. В другой раз днем, посреди одного из этих дурацких искусственных увеселений, которые устраивают для пассажиров атлантических лайнеров – наверно, это были «лошадиные бега» – с рычанием поднялся на ноги американский дантист и стал вызывать французского портного выйти на прогулочную палубу драться. Вызов не был принят, но присутствовавшие бизнесмены и туристы смаковали изысканный скандал, поскольку все на борту были в курсе, что за ним стоит шестифутового роста дочка одной важной персоны из Вашингтона.

В Плимуте тех, кто должен был продолжить путешествие до Лондона, накормили обильным обедом. Корабль стоял посреди гавани, и я снова смотрел на бледно-зеленые долины Англии. На берег я сошел разбитый ужасной простудой.

Вот так, на волне всех этих запутанных обстоятельств я вплыл в темную, мрачную атмосферу Кембриджа и начал свою университетскую карьеру.

VIII

Возможно, вам атмосфера Кембриджа не кажется ни темной, ни мрачной. Может быть, вы бывали здесь только в мае и видели лишь бледное весеннее солнце в вуали туманов и цветы на лужайках кембриджских парков, с улыбкой взирающие на бледно-лиловый кирпич и камень Тринити, Св. Иоанна и моего колледжа, Клэр.

Я даже охотно признаю, что некоторые люди могут провести здесь три года, или даже целую жизнь, и при этом быть настолько внутренне защищенными, что даже и не почувствуют приторный смрад разложения – острый, тонкий запах гнили, который проникает повсюду и выносит приговор молодой поросли, шумному рою студентов, наполняющих древние стены. Но я в своей слепой жадности не мог не отхватить сходу здоровый кусок подгнившего фрукта. Его горький вкус до сих пор у меня на губах.

Мой первый год в колледже пролетел очень быстро. Все это безобразие началось в осенние пасмурные короткие дни и закончилось длинными летними вечерами у реки. Все эти дни и вечера были ужасны и лишены всякой романтики.

Я из кожи вон лез, стараясь урвать от жизни все, что только мог себе представить восемнадцатилетний юнец. Очень скоро я присоединился к кучке шалопаев, носивших разноцветные шарфы и готовых ночь напролет надрывать глотки в гулких сумерках Пэтти-Кёри[182], пока их не отправят по домам насильно.

Поначалу было непросто. Месяц или два я пытался найти подходящий слой в этой мутной полужидкой среде, где в конечном счете осел на самом дне. В Кембридже были мои друзья по Окему. Поначалу мы опасливо держались вместе, и проводили много времени в комнатах друг друга, хотя берлога Эндрю находилась довольно далеко, на пустырях за Адденбрукской больницей. Чтобы туда добраться, я проезжал на велосипеде через загадочный мир новых построек, посвященных Химии, а в конце путешествия пил чай и играл «Сент-Луис Блюз» на пианино. Диккенс помещался гораздо ближе, едва ли не за углом от места моего обитания. Нужно было лишь пройти через два-три корта колледжа Св. Иоанна и пересечь реку. Он жил в так называемом Новом здании. Его комната выходила окнами прямо на реку, и мы, – Диккенс, Эндрю и я, – любили там завтракать, бросая кусочки тостов уткам и слушая разглагольствования хозяина о Павлове и условных рефлексах.

Со временем я постепенно отошел от них, особенно от Эндрю, который к концу года стал главным исполнителем в Футлайтс шоу[183]. Кажется, он там пел. Моя же компания скорее презирала пение, и особенно Футлайтс и все, что они собой олицетворяли. Еще помню, что почти подружился с одним-двумя действительно серьезными и умными молодыми людьми, которые вместе со мной изучали современные языки в том же колледже, что и я. Но мне была скучна их сдержанность, а их шокировал тот энтузиазм, с которым я обеими руками загребал жизнь.

Подо мной, в меблированных комнатах этажом ниже жил круглолицый краснощекий парень из Йоркшира, пацифист. Обычно это был очень тихий и сдержанный человек. Но в День примирения[184] он участвовал в какой-то демонстрации, и раггеры[185] вместе с членами гребной команды забросали его яйцами. Я узнал об этом только из вечерних газет.

Я бы все равно не захотел с ним дружить – он казался мне слишком домашним и скромным. Однако с той поры домовладелец взял за обыкновение заходить ко мне в комнату и поливать беднягу грязью, а я терпеливо слушал, не зная, как его отвадить. К концу года домовладелец возненавидел меня больше, чем любого из жильцов, которые у него когда-либо были, а возможно, и будут.

Кажется, именно после Дня примирения, будучи уже знаком чуть не с парой сотен людей, я все-таки примкнул к компании, тяготевшей к самому нижнему полюсу кембриджской жизни.

Это мы наделали шуму во время bump supper, когда силой проложили себе путь из Лайон Инн в «Красную корову» и обратно-[186].

В тот год моих дружков стали лишать права покидать территорию колледжа, а под конец многих отчислили. Изо всей этой компании я живо помню только Джулиана. Он носил очки в роговой оправе и выглядел как француз, прикидывающийся американцем. Джулиан мог долго рассказывать замысловатые истории с сильным американским акцентом, чересчур гнусавым, чтобы звучать правдиво. Он был не то внуком, не то правнуком викторианского поэта и жил в дедовском особняке на острове Уайт. В Кембридже он поселился в перенаселенном доме на Маркет-Хилл, который к концу года должны были снести и освободить место для нового здания Киз-колледжа. Но прежде, чем рабочие явились сносить дома, за дело взялись друзья Джулиана, начав с хлипкой секции, в которой он жил. Помнится, вышел небольшой скандал, когда кто-то швырнул из окна комнаты чайник и попал в голову декану Кингз-колледжа, который как раз проходил по улице.

Был еще немногословный парень с землистым лицом, из Аундл-Скул[187]. Этот водил гоночную машину. Бо́льшую часть времени, пока все остальные орали и трепались, он сидел тихо и молча, но вены его лихорадили демоны гонки. Когда же он оказывался за рулем своего автомобиля – а водить ему, как первокурснику, не полагалось, – то преображался в некое диковинное полумистическое существо, одержимое сверхъестественным духом, который явно принадлежал иному, пугающему миру. Запрет на вождение, конечно, не мог его остановить. Время от времени он исчезал, потом возвращался, относительно удовлетворенный, и усаживался играть в покер с первым попавшимся игроком. Кажется, его в конце концов тоже отчислили после дичайшей эскапады, венцом которой стала попытка спуститься на автомобиле по крутому серпантину в Борнмуте.

Но стоит ли раскапывать эти старые декорации и восстанавливать в памяти бордели моих мысленных Помпей, уже покрытых пеплом стольких лет? Стоят ли они даже банального замечания, что всем этим я уничтожил последние остатки духовной жизни в своей душе, изо всех сил стараясь стереть в себе образ божественной свободы, который вложил в меня Господь? Каждым нервом, всеми фибрами души я трудился над тем, чтобы оковать себя нестерпимо отвратительными цепями. Это не ново и не удивительно. Одно лишь обычно не осознают люди, – что всем этим распинается Христос: Он умирает снова и снова в каждом из нас, призванных разделить с Ним радость и свободу Его благодати и отвергнувших Его.

В ноябре умерла Тетя Мод. Я отправился в Лондон, в Илинг, и присутствовал на похоронах.

Был серый полдень, дождливый и темный почти как ночь. Везде включали огни. Такие короткие, пасмурные, туманные дни обычны в начале английской зимы.

Дядя Бен сидел в кресле-каталке, сломленный и жалкий, в маленькой черной шапочке, и в этот раз особенно напоминал призрака. Казалось, он утратил дар речи и оглядывается вокруг с полным непониманием происходящего, словно похороны нанесли непоправимый удар его рассудку. Почему все вокруг пытаются внушить ему, что Мод умерла?

Хрупкое тело моего бедного викторианского ангела предали глинистой земле Илинга, и вместе с ней погребли мое детство. Я смутно почувствовал это и ужаснулся. Это ее образ осенял мои невинные годы. И сейчас эти годы похоронили в земле вместе с нею.

И Англия, та Англия, которую я видел ясными глазами ее простоты, тоже умерла для меня. Я больше не верил в милые сельские церкви, тихие деревушки, живописные вязы вдоль поля, где одетые в белое игроки в крикет наблюдают, как боулер, размеренно вышагивая позади игровой калитки, отсчитывает заработанные очки. Огромные белые облака, плывущие над Сассексом, увенчанные шпилями колокольни старинных провинциальных городков, тенистые деревья подле соборов, крики грачей над приходской церковью – все это больше не принадлежало мне, все это я потерял. Тонкая волшебная паутина порвалась и развеялась, и я провалился из старинной Англии в ад, в пустоту и ужас, которые лелеял в своем алчном сердце Лондон.

Это был последний раз, когда я видел кого-либо из своей семьи в Англии.

В Кембридж я уехал последним поездом и был так опустошен и измотан, что заснул и пропустил свою остановку, проснувшись только в Эли. Пришлось возвращаться, так что на месте я был далеко за полночь. Я обиделся, когда мне запретили покидать колледж из-за того, в чем, как мне казалось, нет моей вины. Это был первый из двух в этом году случаев, когда я попал под запрет.

Стоит ли, следуя сезонному кругу, спускаться к самому надиру зимней тьмы и будоражить гнусные призраки под деревьями кембриджских парков, вокруг нового корпуса колледжа Клэр, в комнатах в конце Честертон-Роуд? Когда пришла весна, я попробовал грести в экипаже четвертой лодки команды Клэр, хотя для меня это было почти смертельным испытанием. Зато благодаря тренировкам я несколько недель рано вставал, шел завтракать в колледж и отправлялся спать прежде, чем успевал натворить кучу глупостей.

Все же я помню луч солнечного света в эти сумрачные дни. Он падал через старинное окно гостиной профессора Баллоу в Киз-колледже. Это была большая, приятная комната, уставленная книгами, с двумя окнами, выходящими на травяные корты. Комната находилась ниже уровня лужаек, и чтобы попасть в нее, следовало спуститься на несколько ступеней вниз. Сама гостиная располагалась на двух уровнях, а в углу помещалась высокая средневековая кафедра. За ней он и стоял – высокий, стройный, седой ученый-аскет, и размеренно переводил вслух Данте. А мы, дюжина студентов, мужчин и женщин, устроившись на стульях, следили за ним по итальянскому тексту.

Зимний семестр мы начали с Inferno, и медленно продвигались вперед, день за днем принимаясь за следующую часть Песни. Наконец Данте и Вергилий преодолели ледяной центр преисподней, где трехглавый демон глодает самых ужасных грешников, и выбрались к мирному морю у подножия семиярусной горы Чистилища. И теперь, во время христианского Великого поста, мы поднимались от одного круга Чистилища к другому. Я соблюдал пост без причины и пользы, так сказать из спортивного интереса, хотя к спорту уже питал отвращение, оттого что он мне не давался.

Я думаю, что лучшее, что дал мне Кембридж, было знакомство со светлым и могущественным гением величайшего католического поэта – величайшего в своем роде, хотя и не в совершенстве и не в святости. Благодаря его гению я был готов принять все, что он говорил о Чистилище и Аде, по крайней мере, временно, пока книга у меня перед глазами. Это уже было много. Но трудно ожидать, что я попытаюсь применить к себе его нравственный идеал только потому, что принимал его эстетически. Нет, мне кажется, я был укрыт внутри своего испорченного и ослепленного эго семью непроницаемыми слоями, главными грехами, которые могут попалить только огни Чистилища или Божественной Любви (это почти одно и то же). Но теперь я мог держаться подальше от натиска этого пламени, просто отвращая от него свою волю: и она привыкла и закалилась. Я приложил все усилия к тому, чтобы сделать мое сердце недоступным для любви, и укрепил его, как я надеялся, своим непроницаемым эгоизмом.

В то же время я мог бесконечно внимать мерному, величественному движению персонажей и символов, из которых Данте строил свой поэтический синтез схоластической философии и богословия. И хотя ни одна из его идей не прижилась в моем уме, слишком грубом и слишком ленивом, чтобы принять их чистоту, все же я сохранял нечто вроде вооруженного нейтралитета по отношению к богословским догмам и соглашался их терпеть в некоем общем виде, в той мере, в какой это было необходимо для понимания поэмы.

И это, как мне теперь видится, тоже была благодать – самая большая, полученная в положительном опыте, за все время пребывания в Кембридже.

Вся остальная была в опыте негативном. Это была благодать лишь в том смысле, что Господь в Своей милости позволил мне отдалиться от Его любви настолько далеко, насколько я был способен, в то время как Сам Он готовился предстать мне в конце пути, на самом дне пропасти, и именно тогда, когда я полагал, что более всего удалился от Него. Si ascendero in coelum, tu illic es. Si descendero in infernum, ades[188]. Ибо в величайшем моем уничижении Он излил на меня достаточно света, чтобы я увидел, как я жалок, и признал, что виноват в этом я сам, что всегда за грехами следовало наказание, и наказан я был своими же грехами. Я смутно понял, что это было именно наказание, что я горел в огне своего личного ада, тлел в аду собственной порочной воли до тех пор, пока сами страдания не заставили меня отказаться от своей воли.

Мне уже был знаком вкус этих страданий. Но прежнее не шло ни в какое сравнение с горечью, которая переполняла меня в тот год в Кембридже.

Одно лишь осознание своего несчастья еще не избавление. Оно может стать шансом на спасение, а может открыть двери в еще большие глубины ада. Я опустился гораздо глубже, чем сознавал. Но теперь, наконец, я понял, где оказался, и начал делать попытки оттуда выбраться.

Кто-то может увидеть жестокость и иронию в том, что Проведение позволило мне избрать такой путь ко спасению. Нет, Провидение, которое есть Божия любовь, весьма мудро отвращает людей от своеволия, отстраняясь, предоставляя их до поры самим себе, пока они стремятся сами распоряжаться собой, – чтобы показать, на какие глубины тщеты и страдания способна увлечь человека его беспомощность.

Ирония же и жестокость моего положения проистекали не от Провидения, а от дьявола, который рассчитывал украсть у Бога мою мелкую и неинтересную душонку.

Я стал приносить книги Фрейда, Юнга и Адлера из большой, недавно реставрированной библиотеки Союза, и со всем тщанием и усердием, которые позволяли мои загулы, штудировал тайны подавленной сексуальности, комплексов, интровертности и экстравертности, и тому подобного. Я, чьей главной проблемой была неспособность сдерживать свои инстинкты, так что они обращались в бессмысленный бунт неуправляемых страстей и душевные силы уходили в песок, – заключил, что корень моих несчастий – в подавленной сексуальности! И, чтобы жизнь стала окончательно непереносима, сделал вывод, что величайшее в этом мире зло – интровертность. Изо всех сил стараясь стать экстравертом, я постоянно изучал свои реакции и анализировал эмоции, погрузился в рефлексию и самоанализ до такой степени, что стал неуклонно превращаться как раз в того, кем так боялся стать – в интроверта.

День за днем я читал Фрейда, чувствуя себя просвещенным и образованным, хотя на деле был не более образован, чем какая-нибудь старая дева, что тайком листает оккультные книжки в надежде узнать свою судьбу или угадать ее по линиям руки. Не знаю, скоро ли мне потребовалась бы смирительная рубашка, но если бы я действительно сошел с ума, то психоанализ играл бы в этом не последнюю роль.

Тем временем я получил несколько писем от своего опекуна. Письма были строгие, и раз от разу становились жестче. Наконец, в марте или апреле я получил лаконичное предписание приехать в Лондон.

Мне пришлось долго, очень долго ждать в приемной, изучая страницы «Панча»[189] за два последних года. Наверно это было частью продуманного плана – морально меня измотать, продержав в тоскливой каморке наедине с кипой номеров этого унылого журнала.

Наконец, часа через полтора меня пригласили подняться по узким ступенькам в находящийся рядом врачебный кабинет. Снова – вощеный пол, знакомое ощущение неустойчивости при каждом шаге. Я был рад, что мне удалось пересечь комнату и добраться до стула рядом с письменным столом, не растянувшись на полу и не сломав бедро.

С изысканной, ледяной холодностью, в которой сквозило легкое презрение, Том предложил мне сигарету. Подразумевалось, что мне она понадобится. Я, разумеется, отказался.

Следующие пятнадцать или двадцать минут были едва ли не самыми мучительными и болезненными в моей жизни: не из-за того, что он мне сказал, – он не сердился, даже не был суров. На самом деле я и не помню точно, что именно он говорил. Мучительно было другое. Прямо и холодно он попросил меня дать объяснения моего поведения и оставил меня писать-. И вот, когда мне пришлось обосновывать все то множество глупостей и вздора, которые я натворил, оправдываться, сделать сколько-нибудь понятным, как вообще разумное создание способно вести такую жизнь, – вся горечь ее и пустота зримо предстали предо мной, и язык мой едва ворочался. Я мямлил что-то вроде «моя ошибка», «я не хотел никого обидеть», но все это звучало донельзя глупо и легковесно.

Я был очень рад выбраться оттуда, и как только очутился на улице, выкурил чуть не целую пачку сигарет.

Спустя месяцы ничего не изменилось. После пасхальных каникул меня вызвали к руководителю нашей группы и потребовали объяснить, почему я пропускаю лекции и нарушаю правила. Но я уже не чувствовал прежней неловкости. Я сказал, что надеюсь успешно пройти сессию, которая была уже на подходе. Мне нужно было сдать с отличием экзамены на степень бакалавра по современным языкам – французскому и итальянскому. И я их сдал – показал второй результат по каждому предмету. Отметки телеграфировал мне приятель, когда я уже был на полпути в Америку – это был десятидневный круиз из Лондона. Мы шли через Па-де-Кале, солнце сияло на белых скалах, и легкие наполнял свежий воздух.

Я собирался вернуться на следующий год, и даже оставил за собой комнату в Олд-Корт, Старом Корпусе колледжа Клэр[190], напротив ворот, ведущих к Мосту Клэр. Из окон я бы мог смотреть прямо на ректорский сад. Пожалуй, учитывая, каким я был студентом, это было не самое подходящее место обитания: я жил бы как раз между квартирами ректора и старшего преподавателя. Правда, возвращаться в Кембридж мне не пришлось.

Тем летом Том прислал мне в Нью-Йорк письмо, в котором советовал оставить мысли о британской дипломатической службе, а потому Кембридж мне больше не нужен. Вернуться туда – значило напрасно потратить время и деньги. Том полагал, что с моей стороны было бы весьма разумно остаться в Америке.

Мне не понадобилось и пяти минут, чтобы согласиться и изменить планы. Мне казалось, что какой-то неуловимый яд разлит в Европе, нечто, что разлагало меня, один только привкус или запах чего вызывал во мне дурноту и отвращение.

Что это было? Что за моральный грибок, споры которого витали в этом влажном воздухе, туманном полусвете?

Мысль о том, что больше не нужно возвращаться в этот туман и сырость, принесла мне огромное облегчение, которое перевесило страдания уязвленной гордости, позор условного провала. Правда, спустя какое-то время мне еще предстояло побывать в Англии, чтобы потом въехать в Америку по квоте на постоянное жительство, ведь сейчас у меня была временная виза. Но это не имело большого значения: мне не нужно там оставаться, а это еще одно освобождение.

Снова и снова я спрашиваю себя, насколько это только мое, личное ощущение? Может быть и так. Я не собираюсь обвинять всю Англию в порочности, которую встретил в малой ее части. Тем более не виню Англию как нацию, не она одна была поражена этой ужасной болезнью, которая, похоже, разлагала всю Европу, и прежде всего ее верхушку.

Всего этого я не знал и не видел в Англии моего детства, той поры, когда я гулял среди невинных сельских пейзажей, любовался старыми деревенскими церквями, читал романы Диккенса и бродил вдоль ручьев во время пикников с тетушкой и кузинами.

Что случилось с этими местами, с этими людьми? Почему все потеряло смысл?

Почему, например, все это неистовство футбольных команд, игроков в регби, в крикет, гребцов, охотников, пьяниц во «Льве», нелепых танцоров в «Рандеву» и прочая суета выглядели так глупо, бессмысленно, смехотворно? Мне кажется, что Кембридж, и в какой-то степени вся Англия, старательно и осознанно симулировали и прилагали порой весьма мужественные усилия к тому, чтобы вести себя так, будто они еще живы. Это требовало серьезной игры, это было грандиозное и запутанное представление, с дорогостоящими, продуманными костюмами, декорациями и множеством нелепых ролей: и тем не менее, постановка в целом была невыносимо скучна, потому что большинство актеров были уже морально мертвы, удушены парами своего крепкого желтого чая, зловонием баров и пивных, плесенью стен Оксфорда и Кембриджа.

Я говорю о том, что помню: возможно, выросшая изо всего этого война что-то исправила или исцелила.

Во время войны люди с этой пустотой внутри вынуждены были совершать такие поступки и пройти через такие страдания, которые, без сомнения, должны были либо заполнить эту пустоту чем-то гораздо более сильным и жизнеспособным, чем самолюбие, либо окончательно уничтожить этих людей. Но вот что случилось с одним из них, товарищем, примерно год спустя после того, как я покинул Кембридж.

Майк – мощный, краснолицый, шумный малый, родом из Уэльса, был частью той компании, с которой я день и ночь болтался повсюду в тот мой последний год в Кембридже. Это был любитель шумного хохота и эмоциональных восклицаний, но в спокойные минуты он выдавал длинные сложные сентенции о жизни. Еще он славился тем, что был не прочь испытать силу своего кулака на оконных стеклах. В общем – этакий шумный весельчак, компанейский парень. Любитель поесть и выпить, он волочился за девушками с какой-то тяжеловесным пылом и страстью, и умудрялся постоянно попадать в переделки. Таков он был, когда я оставил Кембридж. Год спустя я узнал, как он кончил. Кто-то, кажется, привратник, спустившись в душевые, расположенные в подвале старого корпуса Клэр-колледжа, нашел там Майка с веревкой на шее. Другой конец веревки был переброшен через одну из водопроводных труб, а его большое доброе лицо почернело и было искажено агонией странгуляции. Он повесился.

Европа, которую я покидал навсегда в конце ноября 1934 года, была печальным и неспокойным континентом, полным дурных предзнаменований.

Конечно, находилось немало людей, которые говорили: «Никакой войны не будет…» Но в Германии у власти уже стоял Гитлер, а летом все нью-йоркские вечерние газеты внезапно запестрели сообщениями об убийстве Дольфуса в Австрии и о скоплении итальянских войск на австрийской границе. В тот вечер я как раз был на Кони-Айленд с Реджинальдом Маршем и гулял среди огней и шума, пил легкое ледяное пиво, закусывал обильно сдобренными горчицей хот-догами, и прикидывал, что вскоре окажусь в той или иной армии и, возможно, погибну.

Тогда я впервые ощутил холодный клинок войны у своего горла. Впереди было еще многое. Шел только 1934 год.

А теперь, в ноябре, я навсегда покидал Англию – корабль плавно скользил, оставляя за собой вечерние воды Саутгемп-тона, и земля позади была тиха, словно это затишье перед бурей. Берег был окутан и запечатан слоями тумана и тьмы, а люди сидели в своих комнатах за толстыми стенами домов, ожидая первых раскатов грома, когда нацисты станут разогревать моторы сотен тысяч своих самолетов.

Возможно, люди и не знали, чего именно ждут. Может быть, они считали, что им больше нечем занять свой ум, кроме как свадьбой принца Георга и принцессы Марины, которая состоялась накануне. Я и сам скорее думал о людях, которых оставляю, нежели о политической атмосфере. Тем не менее, она не давала себя полностью забыть.

Я видел немало поступков и намерений, которые способны оправдать и низвести на мир бомбы, что вскоре сотнями посыплются с неба. Мог ли я знать, что моих собственных грехов достаточно, чтобы уничтожить целую Англию или Германию? Не изобрели еще такой бомбы, которая была бы и в половину столь же разрушительна, как один смертный грех, ведь грех не имеет положительной силы – только отрицание, только истребление. Именно потому он столь разрушителен – ведь это небытие, и там, где есть он, остается одна пустота, нравственный вакуум.

Только бесконечная милость и любовь Бога не дала нам давным-давно разорвать друг друга в клочья и уничтожить Его творение. Люди иногда склонны полагать, что множество наших жестоких войн служит косвенным свидетельством того, что никакого милосердного Бога не существует. Но вдумайтесь, как, несмотря на столетия греха, жадности, похоти, жестокости, ненависти, алчности, насилия и несправедливости, порождаемых человеческой волей, человеческий род все еще способен восстанавливаться, каждый раз заново, и порождать мужчин и женщин, которые побеждают зло – добром, ненависть – любовью, жадность – милостью, похоть и жестокость – святостью. Разве это возможно без милосердной любви Бога, изливающего на нас Свою благодать? Можно ли сомневаться, откуда исходят войны, и откуда приходит мир, если люди, изгнав Бога со своих «мирных конференций», способны лишь порождать войны за войнами, одна страшнее другой, и тем чаще, чем больше они говорят о мире?

Нужно только открыть глаза, оглядеться вокруг и увидеть, что наши грехи делают и уже сделали с нашим миром. Но мы не видим. Мы – те, о ком сказал пророк Божий: Слухом услышите – и не уразумеете, очами смотреть будете – и не увидите [191].

Каждый распускающийся цветок, каждое зерно, что падает в землю, каждый колос пшеницы, колеблемый ветром, проповедует и возвещает миру величие и милость Божию.

Каждое проявление доброты и великодушия, каждая жертва, каждое мирное и доброе слово, каждый шепот детской молитвы славословит Бога пред Его престолом и в глазах людей.

Как это возможно, что через поколения убийц, на протяжении тысяч лет сменявших друг друга со времен Каина, нашего темного кровавого предка, некоторые из нас все еще могут быть святыми? Тихая, безмятежная, незаметная жизнь по-настоящему добрых людей свидетельствует славу Божию.

Все это – каждое творение Божие, каждое доброе побуждение, каждый правильный акт человеческой воли – посылается нам как знамения от Бога, но из-за нашего упрямства и слепоты мы не видим их.

«Ибо огрубело сердце народа сего. И ушами с трудом слышат, и очи свои сомкнули, да не узрят очами, и не слышат ушами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтобы Я исцелил их» [192].

Мы отказываемся слышать Бога, который говорит с нами тысячей разных голосов, и с каждым нашим отказом мы делаемся жестче и невосприимчивей к действию Его благодати, но Он продолжает говорить с нами, а мы утверждаем, что Он – без милости!

«Но Господь долготерпит нас, не желая, чтобы кто погиб, но чтобы все пришли к покаянию»[193].

Матерь Божия, как часто на протяжении столетий Ты нисходила к нам, говорила с нами на высоких горах, в дубравах, на зеленых холмах, свидетельствуя, что ждет нас, и мы не слышали Тебя. Доколе мы будем глухи к Твоим словам, безрассудно бросаясь в пасть ада, который ненавидит нас?

Пречистая, в ту ночь, когда я покидал Острова, бывшие когда-то Твоей Англией, любовь Твоя следовала со мною, хоть я и не знал этого, да и не мог знать. Твоя любовь, Твое заступничество за меня пред Богом приуготовляли моря перед моим судном, открывали мне путь в другую страну.

Я не знал, что ждет меня впереди, чем буду заниматься, когда прибуду в Нью-Йорк, Ты же прозревала глубже и яснее, чем я, Ты постилала моря пред моим кораблем, по водам путь мой вел меня к спасительному убежищу, о котором я не мог и мечтать. Когда я думал, что нет Бога, нет любви, нет милости, – Ты влекла меня в самое сердце Его любви и милости Его, в дом, который сокроет меня в тайне Его Присутствия.

Преславная Божия Матерь, усомнюсь ли снова в Тебе или в Боге Твоем, пред Чьим престолом стоишь Ты, непобедимая Заступница? Отведу ли очи мои от руки Твоей, от лица Твоего, от очей Твоих[194]? Посмотрю ли еще куда, кроме как в лицо Твоей любви, чтобы получить совет верный, чтобы знать свой путь – во все дни мои, в каждое мгновение моей жизни?

Что сделала Ты мне, Госпожа, сделай миллионам братьев моих, страдающих, как и я тогда: веди их вопреки им самим, направь великой властью Твоею, о Царица Святая душ и прибежище грешных, приведи ко Христу Твоему, как Ты привела меня. Illos tuos misericordes oculos ad nos converte, et Jesum, benedictum fructum ventris tui, nobis ostende [195]. Яви нам Христа Твоего, Владычице, в конце нынешнего изгнания нашего: но яви нам Его и теперь, пока мы еще скитаемся в мире.

Глава 4

Дети на торжище[196]

I

Передо мной лежал долгий путь. Мне предстояло преодолеть не только Атлантику. Вероятно, Стикс не кажется пугающе широким, ведь он всего лишь река. Его трудно преодолеть не потому, что он широк, особенно если пытаешься вырваться из ада, а не спускаешься в него. Вот так и я теперь – даже выбравшись из Европы, все еще оставался в аду. И не потому, что я мало старался.

Переход был бурным, море штормило. Если была возможность, я выходил на широкую пустую палубу, залитую фонтанами брызг. Иногда удавалось пробраться вперед, и тогда я следил, как корабль прокладывает путь, взрывая носом горы рушащейся на нас воды. Я цеплялся за поручни, а судно, оседлав мятущееся море, раскачивалось и вздымалось к влажному небу, стенало и жаловалось всеми опорами и переборками.

Когда мы добрались до Большой Ньюфаундлендской банки, океан утих и пошел снег. Он ложился на замершую палубу, и она белела в вечернем сумраке. Снег принес ощущение тишины и покоя, отчего мне казалось, что и в моей душе новые мысли рождают мир.

И на самом деле во мне происходило какое-то обращение. Не то чтобы настоящее, но все-таки обращение. Возможно, это было просто меньшее зло. Пожалуй, действительно меньшее. Однако и невеликое благо. Я становился коммунистом.

Эта фраза звучит, будто я сказал что-нибудь вроде: «Я отращивал усы». На деле усы у меня не росли, я даже не пытался их отращивать. Наверное, и мое коммунистическое мировоззрение было столь же зрелым, как и лицо – как та кислая растерянная английская физиономия на карточке квоты. Но все-таки, насколько я могу судить, это был самый искренний и определенный шаг к моральному преображению, на какой я был тогда способен.

Многое произошло с тех пор, как я покинул Окем с его относительной изоляцией и обрел свободу удовлетворять свои желания в мире. Пришло время переоценки ценностей. Я не мог укрыться от истины: я был жалок, что-то глубоко неправильное в моем отстраненном эгоистическом гедонизме.

Мне не пришлось долго размышлять о годе, проведенном в Кембридже, чтобы понять: мечты о сказочных удовольствиях и радостях – безумие и абсурд; все, чего я касаюсь, обращается в моих руках в пепел, да и сам я стал весьма неприятным человеком – тщеславным, эгоцентричным, беспутным, слабым, неуверенным, чувственным, грубым и гордым. Меня тошнило от одного своего вида в зеркале.

К тому времени, когда я задумался в чем же дело, почва была уже подготовлена. Я увидел открытую дверь, выход из духовной темницы. Года четыре назад я впервые познакомился с Коммунистическим манифестом, и полностью никогда не забывал его. Как-то, во время рождественских каникул в Страсбурге, я прочел несколько книжек о Советской России, о том, как сверхурочно работают заводы, а вчерашние мужики[197], дружно надев на лица широкие улыбки и взяв в руки зеленые ветки, приветствуют вернувшихся из полярной экспедиции русских авиаторов. Я часто ходил на русские фильмы, которые были вовсе недурны с технической точки зрения, хотя, возможно, и не так хороши, как мне казалось при моем страстном желании видеть в них идеал.

Наконец, в моем сознании жил миф о том, что Советская Россия – друг всяческих искусств и единственное место, где настоящее искусство может найти прибежище от мира уродливой буржуазности. Трудно сказать, где я подхватил эту идею. Еще труднее понять, как мне удалось так долго за нее цепляться, особенно если вспомнить, что на каждом шагу в прессе встречались фотографии, на которых Красная площадь украшена гигантскими портретами Сталина, свисающими со стен самых жутких в мире зданий. Я уже не говорю о чудовищном проекте памятника Ленину, этой грандиозной горе архитектурного китча, увенчанной фигуркой маленького Отца Коммунизма с протянутой рукой[198]. В Нью-Йорке, куда я приехал летом, почти в каждой квартире, где жили мои друзья, мне попадался журнал «Нью Массез»[199], а большинство людей, которых я встречал, либо уже были членами партии, либо собирались в нее вступить.

И вот теперь, когда для меня настала пора «инвентаризации» моих духовных запасов, я совершенно естественным образом мысленно спроецировал свое духовное состояние в сферу экономической истории и классовой борьбы. Другими словами, я пришел к выводу, что в моих несчастьях виноват не столько я сам, сколько общество, в котором я живу.

Я вглядывался в то, каким стал человеком, каким был в Кембридже, в кого сам себя превратил, и совершенно ясно видел, что я был продуктом своего времени, своего общества, своего класса. Я был порождением эгоизма и безответственности материалистического века, в котором жил. Однако я не видел того, что время и класс играют во всем этом лишь случайную роль. Они лишь сообщили моему эгоизму, гордости и другим грехам налет свойственного именно этому веку безвольного и поверхностного легкомыслия. Но это лишь внешнее. А по существу это старая история жадности, похоти и себялюбия, трех страстей, растущих в богато унавоженном питомнике, который существует во все времена, в любом классе, и для которого есть особое слово – «мир».

«Кто любит мир, в том нет любви Отчей. Ибо всё, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская»[200]. Иными словами, люди, живущие только своими пятью чувствами и ни к чему, кроме удовлетворения инстинктивной жажды удовольствий, славы и власти не стремящиеся, сами отсекают себя от благодати, которая и есть истинный источник духовной жизни и счастья, потому что она одна ограждает нас от бесплодной пустоты нашего отвратительного эгоизма.

Действительно, материалистическое общество, так называемая культура, взращенная неутомимыми заботами[201] капитализма, породила предельное обмирщение. И нигде, – за исключением разве что во многом сходного общества языческого Рима – не было подобного расцвета самых ничтожных, мелких, отвратительных страстей и суетных стремлений, как в мире капитализма, где нет такого зла, которое не питалось бы и не поощрялось ради наживы. Мы живем в обществе, вся политика которого направлена на то, чтобы возбудить каждый нерв в человеческом теле и удерживать его в искусственном напряжении в состоянии максимального накала, обострить до предела каждое человеческое желание, создать как можно больше новых желаний и искусственных страстей, чтобы под них поставлять продукты фабрик, печатных станков, киностудий и так далее.

Сын художника, я с детства был заклятым врагом всего, что можно было бы назвать «буржуазным». Теперь оставалось лишь облечь это отвращение в экономические термины, несколько распространить его на другие сферы, и моя новая религия готова к употреблению. В опалу попало все, что можно было расценить как полуфашистское, включая Д. Г. Лоуренса и прочих творцов, которые считали себя революционерами, но на деле ими не были.

Это была простая и удобная религия – даже слишком простая. Она объясняла мне, что все зло мира есть продукт капитализма. Поэтому все, что нужно сделать, дабы избавиться от зла – это избавиться от капитализма. Последнее не слишком сложно, поскольку капитализм несет в себе семена собственного разрушения (и это вполне очевидная истина, которую не берутся отрицать даже самые упертые из нынешних защитников системы, ибо наши войны, в общем, являются слишком красноречивым тому свидетельством). Активное просвещенное меньшинство – оно, разумеется, состоит из наиболее интеллектуальных и жизнеспособных элементов общества – имеет перед собой двоякую задачу: с одной стороны – заставить угнетенный класс, т. е. пролетариат, осознать свою силу и предназначение как будущих владельцев средств производства, а с другой – внедриться [202] в систему, чтобы любыми путями обрести контроль над властью. Некоторое насилие, без сомнения, будет необходимо, но только из-за неизбежного сопротивления капитализма, который станет применять фашистские методы для удержания пролетариата в повиновении.

Во всем нехорошем следует винить капитализм, даже в жестокости самой революции. В настоящий момент революция уже сделала свой первый шаг в России. Диктатура пролетариата там установлена. Теперь революция должна распространиться на весь мир, только тогда ее можно будет назвать по-настоящему успешной. Но капитализм в России действительно свергнут, а диктатура пролетариата – этакое полугосударство – лишь временное явление. Она есть защитник революции, наставник нового бесклассового общества в период его становления. И когда граждане нового, бесклассового мира будут избавлены от алчности методами просвещения, последние пережитки «государства» отомрут, настанет новый мир, новый золотой век, в котором вся собственность (по крайней мере, промышленность, земли, средства производства и тому подобное) будет принадлежать всем, и никто не захочет захватить их для себя; и тогда не будет больше бедности, не будет войн, нищеты, не будет голода и насилия. Все будут счастливы. Никто больше не будет изнемогать от непосильного труда. Все будут дружески обмениваться женами, если того пожелают, а отпрыски их будут воспитываться в сияющих инкубаторах, – не государством, нет, ведь никакого государства не будет, – но великим, прекрасным, восхитительным, очаровательным, неведомым нечто нового «бесклассового общества».

Даже я не был столь наивен, чтобы беспрепятственно проглотить всю эту чушь насчет беспредельного блаженства, которое последует за отмиранием государства, сказку куда более наивную и простенькую, чем миф о стране счастливой охоты самых примитивных индейцев. Я просто считал, что все эти детали будут разработаны соответствующими людьми в соответствующее время. А пока нужно просто избавиться от капитализма.

Идеи коммунизма казались столь убедительными потому, что мне самому недоставало логики: зло, которое коммунисты надеялись преодолеть, – реально, а вот их диагноз и способ лечения – всего лишь более или менее достоверны. Этой разницы я не чувствовал.

Нет сомнения, что общество находится в ужасающем состоянии, что его войны и депрессии, его трущобы и прочее зло – главным образом плоды несправедливой общественной системы, которую нужно реформировать и очистить. Однако, если ты неправ, значит ли это, что прав я? если ты плох, следует ли из этого, что я хорош? Главная слабость коммунизма состоит в том, что по сути он – лишь еще одно порождение все того же материализма, который и есть источник и корень зла, которое коммунизм так ясно различает. Но ведь очевидно, что и сам коммунизм – ни что иное, как продукт заката капиталистической системы, он ведь словно собран из обломков той самой идеологии, которая была частью широкой аморфной интеллектуальной конструкции, лежавшей в основе капитализма XIX века.

Не представляю, может ли человек, претендующий на какое-то знание истории, наивно полагать, что спустя столетия порочного и несовершенного общественного устройства может, наконец, возникнуть нечто свободное ото всего этого и совершенное: доброе – из дурного; неизменное, устойчивое, вечное – из непостоянного и меняющегося; правильное – из ложного. Но, допустим, что революция действительно есть отрицание эволюции и разом может заменить несправедливое справедливым, и зло добром. Все равно наивно ожидать, что представители того же самого человеческого вида (которым в прошлом никогда не удавалось произвести что-либо совершенное, в лучшем случае – бледную тень справедливости), не изменив чего-либо в своих умах, вдруг создадут совершенное общество.

Может быть, та надежда, что распирала мне грудь, когда я стоял на палубе лайнера, следующего десятидневным круизом в Нью-Йорк через Галифакс, была субъективной и даже воображаемой. Случайные впечатления от свежего ветра, моря, собственного здоровья, благополучного разрешения проблем, совпавшие в моем сознании с несколькими поверхностными максимами марксизма, сделало меня – подобно множеству других людей – коммунистом на свой собственный лад, и теперь я стану одним из сотен тысяч американцев, которые время от времени покупают коммунистические брошюрки, останавливаются послушать коммунистических ораторов, и открыто выражают неприязнь к тем, кто нападает на коммунизм, – просто потому, что они знают, как много в мире несправедливости и страдания, и где-то подцепили идею, что коммунисты и есть те самые люди, которые честно стараются как-то это исправить.

К тому же в своем стремлении к нравственному преображению я решил, что должен посвятить себя благу общества и хотя бы отчасти сосредоточиться на грандиозных проблемах современности.

Не знаю, насколько это было хорошо, но что-то доброе в этом было. Я осознал свой эгоизм и захотел исправиться, развивая в себе некое социальное и политическое сознание; и первое время в неофитском пылу даже чувствовал, что ради этой цели готов на жертвы. Я хотел посвятить себя делу мира и справедливости, хотел делать что-то положительное для того, чтобы прервать это нарастающее движение целого мира к новой войне, и чувствовал, что способен на это, – не один, но в качестве члена активной группы, которая будет услышана.

Был ясный морозный день, когда, миновав маяк Нантэкер, мы впервые увидели длинную желтую береговую линию Лонг-Айленда, слегка поблескивающую под декабрьским солнцем. Но когда мы вошли в Нью-Йоркскую гавань, уже зажигались огни: они мерцали, словно драгоценные камни в тяжелой оправе домов. Большой, добродушный город, вместе старый и юный, мудрый и наивный, шумел в сумерках зимнего вечера, пока мы шли вдоль Баттери и входили в устье Северной реки. И я был очень рад снова вернуться сюда насовсем.

Я сошел с корабля, чувствуя себя хозяином своей судьбы. «Нью-Йорк, ты мой! Я люблю тебя!» В объятья радости заключает этот огромный, мощный город любящих его[203], но думаю, в конечном счете он же их и губит. По крайней мере, мне он добра не принес.

Вдохновленный новыми идеями, я подумал, не записаться ли на курсы при Новой школе социальных исследований, располагавшейся в черном блестящем здании на 12-й улице? Но меня быстро убедили, что лучше закончить обычный университетский курс и получить диплом. И я ввязался в сложные хлопоты с поступлением в Колумбийский университет.

Я вышел из метро на 116-й улице. По всему кампусу лежали кучи грязного снега. Я вдохнул влажный, слегка бодрящий зимний воздух Морнингсайд-Хайтс[204]. Большие уродливые здания глядели на мир с простодушной многозначительностью. Люди, торопливо входившие и выходившие через стеклянные двери, не носили, как в Кембридже, кичливых украшений – никаких цветных галстуков, блейзеров и шарфов, никакого твида или бриджей для верховой езды, ничего кричащего, – сплошь незамысловатые серо-коричневые пальто обычных горожан. Мне показалось, что эти люди в целом честнее, скромнее, беднее, возможно толковее и несомненно прилежнее, чем те, которых я знал в Кембридже.

Колумбия по большей части была чужда причудливого академического ритуала. Форменный берет и мантия требовались только для особых мероприятий, на которых, строго говоря, никого не обязывали присутствовать. Я попал лишь на одно из них, и то случайно, спустя несколько месяцев после того, как окончил университет. Диплом, упакованный в картонный контейнер, мне выдали в одном из окошек похожего на почтовую контору регистрационного бюро в Главном здании университета.

По сравнению с Кембриджем закопченные стены Колумбии были полны света и воздуха. Ощущение настоящей интеллектуальной жизни витало в воздухе. Не потому ли, что большинству студентов приходилось много работать, чтобы оплатить каждый час занятий, и они ценили то, что получали, даже если ценить, по сути, было нечего. Еще здесь была огромная, светлая, сверкающая новая библиотека со сложной системой билетов и пометок у стойки абонемента: и вскоре я уже выходил оттуда с целой охапкой книг, восторга по поводу которых мне теперь не понять. Возможно, дело было не в книгах, а в моем энтузиазме, благодаря которому все казалось интереснее.

Что, к примеру, я нашел увлекательного в книжке по эстетике, написанной человеком по имени Юрьё Хирн[205]? Не могу припомнить. Еще (при моем-то отвращении к платонизму) я с удовольствием читал Плотиновы «Эннеады» в переводе на латынь Марсилио Фичино[206]. Платон и Плотин, конечно, отличаются, но я не настолько философ, чтобы знать, чем именно, и слава Богу, мне уже больше не нужно во всем этом разбираться. Однако я тащил громадный том на себе в метро, потом Лонг-Айлендской железной дорогой домой, в Дугластон, где у меня была комната с большим застекленным книжным шкафом, заполненным коммунистическими брошюрами и книгами по психоанализу, среди которых маленькая Вульгата, купленная когда-то в Риме, выглядела неуместной и забытой…

Почему-то меня заинтересовал Даниэль Дефо, я прочел его биографию и углубился в изучение мало известных журналистских работ. Потом моим героем стал Джонатан Свифт. Ближе к маю я избавился от эссе Т. С. Элиота, отнеся томик вместе со стопкой других книг в книжный магазин «Колумбия Букстор»: все претенциозное казалось теперь слишком буржуазным моему новому серьезному и практичному я.

Учебные планы американских университетов так широки, словно их задача не научить как следует чему-то одному, а дать поверхностное представление обо всем на свете. Вскоре я обнаружил, что слегка заинтересовался геологией и экономикой, и мысленно проклинаю объемный и невразумительный курс под названием «Современная цивилизация», обязательный для каждого второкурсника.

Через некоторое время я набрался приличествующего всякому порядочному колумбийцу экономического и псевдонаучного жаргона, и окончательно адаптировался к новому окружению, близкому мне по духу. Действительно, Колумбия гораздо дружелюбнее Кембриджа. Если вам нужно что-то спросить у профессора, научного руководителя, или декана, он объяснит вам более или менее доступно все, что вас интересует. Правда, обычно приходилось с полчаса караулить под дверью, прежде чем удавалось кого-либо поймать. Но если дождался, то уже не придется выслушивать ни уклончивых отговорок, ни высокопарных хождений вокруг да около, перемежаемых тонкими академическими намеками и остротами, на которые вы просто обречены в Кембридже, где каждый культивирует какую-нибудь собственную оригинальную манеру и свой индивидуальный и неповторимый стиль. Полагаю, эта искусственность распространена среди преподавателей. Чтобы сохранить искренность, общаясь с из года в год со студентами, нужна либо сверхъестественная простота, либо героическое смирение.

В Колумбии был – и сейчас есть – один человек, в высшей степени отличавшийся таким героизмом. Я имею в виду Марка Ван Дорена.

В первом семестре, зимой 1935 года, вскоре после моего двадцатилетия, Марк читал английскую секвенцию[207] в одной из аудиторий Хамильтон-Холла, окна которой, расположенные между большими колоннами, глядели на исчерченную проводами железнодорожную ветку Саут-Филд. В аудитории развалясь сидело человек пятнадцать нечесаных студентов, большинство из них в очках. Среди них – мой друг Роберт Гибни.

Это был курс английской литературы восемнадцатого века, без каких-то специфических уклонов: такой, каким ему следовало быть. Литература преподавалась не с точки зрения истории, социологии, или экономики, не как серия случаев из психоаналитической практики, но, mirabile dictu[208], просто как литература.

Про себя я думал: кто этот замечательный человек, Ван Дорен, который, будучи нанят учить литературе, именно ей и учит: говорит о писательстве, о книгах, стихах и пьесах: не съезжает на биографии поэтов и романистов, не вчитывает в стихи множество субъективных впечатлений, которых там никогда не было? Кто этот человек, которому не приходится фальшивить и прикрывать бездну невежества набором чужих мнений, домыслов и ненужных фактов, уместных для совершенно других предметов? Кто он такой, человек, который, будучи профессором по этому предмету, действительно любит то, чему учит, а не питает тайную ненависть к литературе вообще и к поэзии в частности?

Тот факт, что в Колумбии есть такие люди, которые, вместо того чтобы разрушать литературу, хороня и скрывая ее под массой не относящегося к делу хлама, действительно очищают и воспитывают восприятие студентов, учат их, как читать книгу и как отличить хорошую книгу от плохой, подлинное произведение от подделки и пародии, – прибавляло в моих глазах уважения моему новому университету.

Марк входил в аудиторию и без лишних предисловий начинал рассказывать. Он часто задавал вопросы и, если человек, отвечая, пытался размышлять, вдруг оказывалось, что он говорит изумительные вещи, о которых и сам не подозревал, что их знает. Своими вопросами он «образовывал» в нас это знание, его занятия были в буквальном смысле «образованием», он извлекал какие-то вещи из нашего сознания, заставляя разум оформлять неявные мысли. Не подумайте, что Марк просто «начинял» студентов своими идеями, так чтобы они прочно запечатлевались в их умах, а затем они выкладывали их как собственные, вовсе нет. У него был особый дар передавать другим свой живой интерес к предмету, иногда свой подход. И результаты часто были непредсказуемы для него самого. Он проливал свет, выявлявший то, чего не прозревал он сам.

Марк был молод – он и сейчас молод, – но имел за плечами достаточный преподавательский опыт. Он никогда не угождал и не заигрывал со студентами, не позволял себе каких-нибудь занимательных трюков, шуток или темпераментных тирад, из-за которых все занятие проходит в развлечениях или обличениях, призванных замаскировать тот простой факт, что профессор явился в аудиторию неподготовленным. Человек, который год за годом может вести занятия, обходясь безо всех этих не имеющих отношения к существу дела приемов, – уважает свою профессию и делает ее плодотворной. Но и профессия, в свою очередь, совершенствует и облагораживает его самого. Так происходит даже на естественном уровне, – каково же, когда действует благодать!

Я знаю, что Марк не чужд благодати, но даже рассматривая его учительство на естественном уровне, я ясно вижу, что Провидение сделало его своим орудием более непосредственным, чем он сам сознавал. Насколько я могу судить, влияние трезвого и чуткого ума Марка и его способность обращаться с предметом предельно честно и объективно, без какой бы то ни было уклончивости, приготовили мой ум к принятию благого семени схоластической философии. И это не удивительно, потому что сам Марк был знаком с некоторыми современными схоластами, такими как Маритен и Жильсон[209], он был другом американских неотомистов, Мортимера Адлера и Ричарда МакКеона[210], которые тоже начинали в Колумбии, но были вынуждены уехать в Чикаго, потому что Колумбия тогда не была достаточно зрелой, чтобы оценить их по достоинству.

На самом деле, Марк – человек глубоко схоластического склада, его ясный ум проникал в самую суть вещей, стремясь увидеть бытие и сущность под покровом случайного и внешнего. Для него поэзия была воистину добродетелью практического разума[211], а не просто выплеском эмоций, который опустошает душу и не возводит к совершенству ни одну из наших внутренних сил.

Благодаря этой присущей Марку схоластичности, он никогда не позволял себе впадать в наивные ошибки и приписать свои личные пристрастия и взгляды любому понравившемуся поэту, какой бы нации и какому бы веку тот ни принадлежал. Марк питал отвращение к самодовольной уверенности, с которой второсортные левые критики находят прообраз диалектического материализма у всякого, кто когда-либо брался за перо, от Гомера и Шекспира до кого-нибудь, кому случилось приглянуться им на днях. Если поэт им нравится, они обязательно скажут, что он проповедует классовую борьбу. Если он не в их вкусе, они в состоянии доказать, что на самом деле он предтеча фашизма. Героического литературного персонажа они запишут непременно в вожди революции, а злодея – в капиталисты или нацисты.

Для меня было очень важно именно в то время встретить такого человека как Марк, потому что при моем тогдашнем благоговении перед коммунизмом я рисковал послушно принять любую глупость, если в моих глазах она мостила дорогу к Елисейским полям бесклассового общества.

II

В Нью-Йорке ходила легенда, поощряемая газетами Хёрста, что Колумбийский университет – питомник коммунистов. Всех студентов и профессоров считали красными, за исключением, может быть, президента Николаса Мюррея Батлера[212], жившего в безрадостном уединении в своем большом кирпичном доме на Морнингсайд-Драйв[213]. Не сомневаюсь, что бедный старик был действительно несчастен и одинок в университете. Но на самом деле, далеко не все здесь были коммунистами.

Насколько можно судить по моему факультету, публика в Колумбийском университете распределялась по нескольким концентрическим кругам. Душное и крепкое ядро составляли серенькие, но благонамеренные ветераны, любимцы попечителей и старых выпускников, они составляли интеллектуальную гвардию Батлера. Затем шли социологи, экономисты и юристы (их мир для меня был тайной), имевшие влияние в Вашингтоне при Новом Курсе[214]. О них и их приверженцах я ничего не знаю, кроме того, что они точно не были коммунистами. Была еще плеяда прагматиков в школе философии и тысячи их бледных духовных отпрысков в джунглях Педагогического и Нового колледжей. Эти тоже не были коммунистами. Они оказывали мощное влияние на весь американский Средний Запад, и в значительной степени сами отражали настроения тех, на кого пытались влиять, так что Педагогический колледж всегда поддерживал бесцветность, посредственность и плоский, бесталанный бихевиоризм[215]. Эти группы и составляли тогда настоящую Колумбию. Полагаю, все они гордились своим либерализмом, но именно «либералами» они и были, а никак не коммунистами, и своей привычно конформистской позицией по любому вопросу призывали на свои головы яростные проклятия красных.

Я плохо разбираюсь в политике. Да и не мое дело при моем нынешнем призвании представлять какой-то политический анализ. Но могу сказать, что тогда в университете действительно было довольно много коммунистов и тех, кто им сочувствовал, среди студентов. В Колумбия-колледже большинство умнейших студентов были красными.

Коммунисты контролировали газету колледжа, были мощно представлены в других изданиях и в Студенческом комитете. Но этот кампусный коммунизм скорее был поводом пошуметь, не более, по крайней мере, для рядовых участников движения.

«Спектэйтор» постоянно с чем-нибудь боролся и призывал к митингам, забастовкам и демонстрациям. В ответ другая партия, избравшая для себя в этой детской забаве роль «фашистов», пробралась в учебное здание и развернула пожарные водометы на слушателей, собравшихся вокруг коммунистического оратора. Затем вся эта история попала в нью-йоркский «Журнал», и вечером в Колумбия-Клаб маститые колумбийские выпускники поперхнулись своим суррогатным черепаховым супом.

К тому времени как я появился в Колумбии, коммунисты взяли за правило собираться на митинги возле солнечных часов на 116-й улице, в центре широкого открытого пространства между старым купольным зданием библиотеки и Саут-Филд. Это место было вне досягаемости пожарных брандспойтов факультета журналистики и Хамильтон-Холла. Первое собрание, на которое я пришел, оказалось очень скучным. Это был митинг против итальянского фашизма. Студенты факультета искусств сказали пару речей. Им внимали в основном члены Национальной студенческой лиги, которые пришли, очевидно, из чувства долга или соображений партийности. Несколько любопытных прохожих по пути к метро остановились послушать ораторов. В общем, большого воодушевления не было. Девушка с копной черных волос стояла неподалеку и держала плакат, осуждающий фашизм. Кто-то продал мне брошюру.

Вскоре я заметил чуть поодаль коренастого темноволосого человека, в сером пальто, без шляпы, спокойного и серьезного. Он явно не был студентом – этот тип был настоящим коммунистом из старого города, который и руководил мероприятием. У него была особая задача: формировать и обучать материал, который предлагал себя в Колумбии. С ним был помощник, молодой человек, и оба были очень заняты. Я подошел к темноволосому и заговорил. Когда он внимательно меня выслушал и поддержал мой интерес, я был польщен. Записав мои имя и адрес, он сказал, чтобы я приходил на собрания НСЛ[216].

Вскоре я уже расхаживал взад и вперед перед Каса Итальяна[217]с двумя плакатами на спине и на груди, осуждающими Италию за вторжение в Эфиопию, которое как раз то ли началось-, то ли вот-вот должно было начаться. Поскольку обличения были очевидно справедливыми, я испытывал определенное удовлетворение, молчаливо выражая их своим пикетом. Нас было трое пикетчиков. Часа полтора мы прохаживались взад-вперед по Амстердам-авеню, таская на себе наши страшные обвинения; день был промозглым, но чувство правоты согревало наши сердца, несмотря на унылость окружающей обстановки.

За все это время никто и близко не подошел к Каса Итальяна, и я даже стал сомневаться, что внутри здания кто-то есть. Единственным человеком, который приблизился к нам, был молодой итальянец, выглядевший как первокурсник-футболист. Он попытался вступить с нами в полемику, но оказался несколько туповат. Уходя, он бормотал под нос, что газеты Хёрста – прекрасные, потому что предлагают своим многочисленным читателям большие призы в честном соревновании.

Я плохо помню, чем закончилось пикетирование: то ли мы дождались кого-то себе на смену, то ли, решив, что с нас довольно, просто сняли плакаты и пошли домой. Тем не менее, у меня было ощущение, что я сделал нечто действительно достойное, даже если это только жест, потому что, похоже, он не произвел никакого впечатления. Но по крайней мере, я публично исповедовал свою веру, заявив, что я – против войны, любой войны, что я считаю войны несправедливыми, потому что они могут уничтожать и разрушать мир… Вы спросите, как я умудрился вывести все это из пары плакатов, которые носил? Насколько я помню, такова была в те годы партийная линия – по крайней мере, так она преподносилась публике.

Как сейчас слышу усталое монотонное скандирование студентов на демонстрации в кампусе: «КНИГИ, НЕ ЛИНКОРЫ!», «НЕТ ВОЙНЕ!» Мы не уточняли, против какой войны выступали. Мы ненавидели войну как таковую, и именно ей мы говорили «нет». Мы говорили, что хотим книг, а не линкоров, и жаждем знаний, интеллектуального и духовного роста. А злые капиталисты заставляют правительство работать на их обогащение, покупать вооружение, строить линкоры, самолеты и танки, тогда как деньги следует тратить на тома дивных культурных книг для студентов. Мы стоим на пороге жизни и тянем руки к образованию и культуре. Неужели правительство вложит в них оружие и отправит нас на новую империалистическую войну? Война, согласно партийной линии 1935 года, – исключительно капиталистическое развлечение. Это просто способ обогащения для производителей оружия и международных банкиров, возможность сколотить состояния на крови рабочих и студентов.

Той весной крупным политическим событием стала «Мирная стачка». Мне и сейчас трудно понять, в силу чего студент, прогуливая, может считать себя забастовщиком. В конце концов прогул никому ничего не стоит, разве что самому студенту. Сам я привык прогуливать занятия, но назвать это «забастовка» мне казалось довольно высокопарным. Тем не менее, на следующий день, такой же серый, как и предыдущий, мы отправились на «стачку». На этот раз в гимнастическом зале собрались несколько сотен человек, а пара студентов с нашего факультета даже взобрались на помост и что-то говорили. Не все присутствующие были коммунистами, но все речи имели приблизительно один и тот же рефрен: в наши дни нелепо даже думать о справедливой войне. Никто не хочет войны: ей нет оправдания, ни для одной из сторон, и если она разразится, то только в результате капиталистического заговора. Поэтому все сообща, независимо от того, кто каких взглядов придерживался, должны дать войне отпор.

Такая позиция меня привлекала, она соответствовала моим тогдашним умонастроениям. Мне казалось, что она снимает все разногласия своей решительной и бескомпромиссной простотой. Всякая война – несправедлива, и этим все сказано. Все, что нужно – это сложить руки и отказаться воевать. Если так сделают все, войн больше не будет.

Конечно, коммунисты не могли всерьез так рассуждать, но я-то считал, что их позиция именно такова. Так или иначе, темой именно нашей стачки был Оксфордский обет[218]. Его текст был выведен огромными буквами на большущем плакате, безвольно колыхавшемся в воздухе над трибуной, и каждый оратор взмахивал рукой в сторону плаката, нахваливал обет, повторял его сам и нас призывал к тому же. Под конец мы его торжественно приняли.

Все, наверно, уже забыли, что такое этот Оксфордский обет. Это была резолюция, которую провел Оксфордский союз[219]. В ней говорилось, что они (т. е. эти конкретные студенты старших курсов Оксфорда), – ни при каких обстоятельствах не станут воевать за короля и страну[220]. Тот факт, что большинство из тех, кому в этот вечер случилось присутствовать на митинге университетского дискуссионного клуба, проголосовали именно так, ни к чему не обязывал ни университет, ни самих голосовавших. И только другие группы студентов по всему миру превратили резолюцию в «Обет». Сотни тысяч студентов различных школ, колледжей и университетов приняли «обет» с такой торжественностью, словно действительно обязались следовать ему, как в тот день в Колумбии получилось с нами. Все это обычно вдохновляли красные, в тот год они были в восторге от Оксфордского обета…

Но на следующий год разразилась гражданская война в Испании. И очень скоро я узнал, что один из наших главных ораторов на Мирной Стачке 1935 года, один из тех, кто с таким энтузиазмом поддержал славное обещание не сражаться ни на какой войне, – теперь воюет за Красную армию против Франко, а вся НСЛ и Молодые Коммунисты ходят повсюду с пикетами и обличают каждого, кто смеет сомневаться, что война в Испании – это священный крестовый поход за рабочих и против фашизма.

Я до сих пор недоумеваю, что все эти люди в гимнастическом зале Колумбии, включая меня, думали, когда принимали этот обет? Что он означал для нас? Из чего мы исходили? Как могли мы брать обязательства? Коммунисты не верят ни в естественный закон[221], ни в закон совести, хотя и кажется, что они верят. Они постоянно кричат о несправедливости капитализма, и тут же, на одном дыхании, заявляют, что идея справедливости есть миф, придуманный правящим классом, чтобы обмануть и сбить с толку пролетариат.

Насколько я могу вспомнить, большинство из нас считало, что, принимая эту клятву, мы делаем публичное заявление, чтобы повлиять на политиков. Мы не собирались связывать себя какими бы то ни было обязательствами. Это не приходило нам в голову. Наверно многие из нас втайне полагали, что мы – в некотором роде боги, и потому единственный закон, которому мы должны следовать, – это наши собственные маленькие священные воли. Достаточно сказать, что мы не собираемся ни за кого воевать, и довольно. Если же мы потом передумаем – что с того: разве мы не сами себе боги?

Коммунистическая вселенная устроена весьма тонко и сложно: ее стабильность, гармония, мир и порядок зиждутся на беспринципности, что делает ее совершенно безответственной и непредсказуемой: единственный ее закон – делать то, что кажется выгодным в данный момент. Впрочем, теперь это стало правилом всех политических партий. Не знаю, что на это сказать. Не буду притворяться, что удивлен или сильно горюю оттого, что так происходит. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов[222]: у них уже есть что хоронить. Таковы плоды их философии, им можно об этом напоминать, но убедить их невозможно.

В моем сознании сложился идеальный образ коммунизма, а теперь реальность его развеяла. Думаю, мои иллюзии разделяло большинство тогдашних красных. Но ведь любая иллюзия не есть реальность.

Мне казалось, что коммунисты – это такие спокойные, сильные, уверенные люди, с ясным пониманием того, что именно с миром неладно. Люди, знающие решение и готовые платить за него. Их средства просты, надежны, чисты и непременно разрешат все проблемы общества, людей сделают счастливыми, а миру принесут мир.

На деле оказалось, что некоторые из них действительно были спокойными и сильными, а убежденность и преданность своему делу, основанные на естественном милосердии и чувстве справедливости, давали им некоторую невозмутимость духа. Беда в том, что эти убеждения по большей части представляли собой нелепые, упорные предрассудки, вбитые в головы заклинаниями статистики и не имеющие под собой прочной интеллектуальной основы. Решив однажды, что Бога выдумали правящие классы, они отвергли Его, а с Ним и весь нравственный закон, и попытались построить новую моральную систему, уничтожая мораль в зародыше. Даже само слово мораль они не терпели. Они хотели всё исправить, и вместе с тем отвергали все критерии, данные нам для различения правильного и неправильного.

Об интеллектуальной ненадежности коммунизма, слабости его философских оснований как раз и свидетельствует то, что большинство коммунистов в действительности – суетные, поверхностные и жестокие люди, раздираемые мелкой подозрительностью, завистью, фракционной ненавистью, погруженные в бесконечные распри. Они кричат и бахвалятся так, что возникает впечатление, будто они всем сердцем ненавидят друг друга, даже если принадлежат к одной и той же фракции. А что касается ненависти между фракциями, которая преобладает во взаимоотношениях всех ветвей радикализма, то она гораздо острее и яростней, чем более-менее огульная и абстрактная ненависть к главному общему врагу, капитализму. Здесь и лежит ключ к таким вещам, как массовые казни коммунистов, выдвинувшихся на слишком заметные позиции в том преддверии Утопии, каковым мы считали Советский Союз.

III

Мое активное участие в мировой революции было не столь уж кратковременным. В целом оно продлилось месяца три. Я пикетировал Каса Итальяна, ходил на Мирную Стачку, и, смутно помню, – говорил какую-то речь в большой классной комнате на втором этаже Бизнес-Скул, где НСЛ проводила свои митинги. Возможно, я делал доклад о коммунистическом движении в Англии, о котором не имел ни малейшего представления. Если так, то я следовал лучшим традициям ораторского искусства красных. Я также продал несколько памфлетов и журналов. Не знаю точно, что в них говорилось, но о содержании можно было догадаться по большим черно-белым карикатурам, изображавшим капиталистов, которые пьют кровь рабочих.

Наконец, однажды красные устроили вечеринку. Не где-нибудь, а в апартаментах на Парк-авеню[223]. Забавная ирония, но смешно было не долго. Это была квартира одной девушки из Барнард-колледжа[224], принадлежавшей к Лиге молодых коммунистов[225], ее родители уехали на выходные. То, как выглядела мебель, тома Ницше, Шопенгауэра, Оскара Уайльда и Ибсена, заполнявшие книжные шкафы, давали неплохое представление о хозяевах. В зале стоял большой концертный рояль. Кто-то стал играть Бетховена, а красные расселись вокруг на полу. Потом в гостиной устроили мероприятие, наподобие собрания бойскаутов у костра, – распевали коммунистические песни, включая такую тонкую антирелигиозную классику, как «И ждет тебя на небе пирожок, когда помрешь»[226].

Какой-то мальчишка с торчащими передними зубами и очками в роговой оправе указал на два угловых окна одной из комнат. Из одного открывалась перспектива Парк-авеню, из второго – вид на другую улицу, пересекающую город в поперечном направлении. «Отличное место для пулеметного гнезда», – заметил он. Это заявление исходило от подростка из среднего класса. Прозвучало оно в апартаментах на Парк-авеню. Совершенно очевидно, что он никогда в глаза не видел пулемета, кроме как в кино. Так что, если бы сейчас шла революция, он наверняка оказался бы среди тех, кому революционеры снесут голову в первую очередь. И наконец, он, как и все мы, только что принес этот самый славный Оксфордский обет в том, что он никогда не будет драться ни на какой войне…

Вечеринка показалась мне необыкновенно скучной еще и потому, что никого кроме меня не вдохновляла идея добыть чего-нибудь спиртного. Наконец, одна из девиц поддержала меня, отправив, в несколько деловитом тоне, за бутылкой ржаной[227] в винный магазин за углом, на Третьей авеню. А когда я хлебнул содержимого бутылки, пригласила меня в отдельную комнату. Там она записала меня в члены Лиги молодых коммунистов. Я получил партийную кличку Фрэнк Свифт. Когда я поднял глаза от бумаг, девица уже растаяла, как не слишком увлекательный сон, и я потащился на Лонг-Айлендском поезде домой, унося с собой тайну имени, которую до сего дня стыдился кому-нибудь открыть. Слава Богу, теперь я недоступен для унижения.

Я только один раз посетил собрание Лиги молодых коммунистов, проходившее в квартире одного из студентов. Присутствовавшие долго обсуждали, почему товарищ такой-то не посетил ни одну из встреч. Наконец пришли к выводу, что его отец слишком буржуазен, чтобы позволять подобное. Тогда я вышел на пустынную улицу и предоставил собранию идти своим чередом.

Хорошо было выйти на свежий воздух. Темные камни мостовой отзывались на мои шаги звонким эхом. В конце улицы, под стальной балкой надземной железной дороги призывно манили бледным янтарным светом окна бара. Внутри было пусто. Я взял бокал пива, закурил сигарету и вкусил сладкий миг облегчения и покоя.

Так закончилась моя карьера великого революционера. Я решил, что будет гораздо разумнее, если я останусь в стане «попутчиков». На самом деле мое вдохновенное стремление сделать что-то доброе для человечества с самого начала было не слишком сильным и довольно абстрактным. Мне по-прежнему было интересно творить добро только для одного человека в мире – для себя.

Пришел май, деревья на Лонг-Айленде зазеленели, и когда поезд на пути из города миновал Бэйсайд и шел через луга к Дугластону, можно было смотреть на летнюю дымку, что начинала разливаться над заливом, и считать лодки, которые только что спустили после зимнего перерыва на воду, и те небрежно покачивались на швартовке в конце маленького пирса. Теперь, в ставшие долгими вечера, когда Папаша возвращался домой ужинать, столовая еще была залита солнечными лучами. Он громко хлопал входной дверью, улюлюкал собаке и смачно шлепал на столик в прихожей кипу вечерних газет – давал всем знать, что он прибыл.

Вскоре Джон-Пол вернулся домой из своей школы в Пенсильвании, мои экзамены закончились, и нам стало нечего делать, кроме как купаться, слоняться по дому да слушать пластинки. Вечерами мы выбирались посмотреть какой-нибудь ужасный фильм, где едва не умирали от скуки. Машины у нас не было, – дядюшка не позволял прикасаться к семейному «бьюику», но это и к лучшему, поскольку я так и не научился водить. Так что обычно мы подъезжали до Грэйт-Нек на попутке, а по окончании фильма возвращались домой пешком по пустынной дороге мили две или три.

Почему мы вообще ходили на эти фильмы? Это еще одна загадка. Мне кажется я, Джон-Пол и наши приятели пересмотрели все, что вышло с 1934 по 1937 годы, без исключений. Большинство фильмов были просто ужасны. Более того, они становились хуже и хуже с каждой неделей, от месяца к месяцу. И с каждым днем мы ненавидели их все больше. В моих ушах до сих пор звучит фальшиво-бравурная музыка заставки из фильмов компании «Фокс» и кинохроники «Парамаунт», когда, вращаясь, камера медленно наплывает до тех пор, пока не нацелится тебе прямо в лицо. В мозгу до сих пор эхом отзываются голоса Пита Смита и Фицпатрика из кинопутешествий: «А теперь прощай, прекрасный Новый Южный Уэльс»[228].

И все же признаюсь, что в глубине души я верен памяти моих прежних кумиров: Чаплина, У. К. Филдса, Харпо Маркса[229] и многих других, чьи имена я забыл. Но картины с ними были редки, а в остальных, как ни странно, мы симпатизировали злодеям, а героев не выносили. На самом деле злодеев почти всегда играли более сильные актеры, и нам нравилось все, что они делали. Нам постоянно угрожало быть выкинутыми из кинотеатра за громогласный хохот во время сцен, которые по замыслу авторов должны были быть самыми трогательными и нежными, взывающими к наиболее тонким сторонам человеческой души – слезы Джеки Купера, смелая улыбка Элис Фэй за барьером в зале суда.

Кино скоро превратилось для нас с братом, да и всех наших близких друзей в настоящий ад. Мы не могли туда не ходить. Нас гипнотизировали желтые мерцающие огни кинотеатра и постеры с физиономией Дона Амичи[230]. Но когда мы заходили внутрь, страдание от необходимости сидеть и смотреть всю эту колоссальную ахинею становилось столь острым, что вызывало почти физическую тошноту. Под конец я дошел до того, что едва мог досидеть до конца сеанса. Это как закурить сигарету, и сделав пару затяжек, бросить ее из-за невыносимо противного вкуса во рту.

В 1935 и 1936 годах жизнь снова, незаметно и постепенно делалась почти невыносимой.

Осенью 1935 года Джон-Пол отправился в Корнелл[231], а я вернулся в Колумбию, преисполненный такого студенческого энтузиазма, что в минуту помрачения даже позволил внести свое имя в список университетской команды по гребле в легком весе. После пары дней на Харлем-Ривер и Гудзоне, когда мы пытались грести к Йонкерс и обратно сквозь то, что представлялось мне небольшим ураганом, я понял, что не хочу умереть молодым, и с тех пор старательно обходил лодочную станцию стороной.

Октябрь в Америке – прекрасное и опасное время. Воздух сух и прохладен, земля безумствует рыжим, золотом и пурпуром, истома августа мало-помалу покидает кровь, ты полон сил и амбиций. Это лучшее время для того, чтобы что-то начинать. Приходишь в колледж, и каждая строка в расписании занятий выглядит прекрасной. Название каждого предмета открывает дверь в новые миры. В руках свежие, чистые тетради ждут, чтобы их заполнили. Заходишь в библиотеку, вдыхаешь запах заботливо сохраняемых книг, и голова плывет от чистого, утонченного наслаждения. На тебе новая шляпа, возможно, новый свитер, новый костюм. Даже монетки в кармане чувствуют себя новенькими, а дома сияют в великолепном ярком солнце.

В эту пору решений и надежд я записался на курсы испанского, немецкого, геологии, конституционного законодательства, литературы французского Возрождения и не помню уж чего еще. Начал работать для «Спектэйтора»[232] и ежегодника «Ревью», при этом продолжая писать в «Джестер», как это делал прошлой весной. И еще – принес вступительные обеты в Братстве[233].

Братство располагалось в большом угрюмом здании позади новой библиотеки. На первом этаже находилась бильярдная, темная как морг, еще столовая, и несколько ступеней вели в большую темную, обшитую деревянными панелями гостиную, где устраивались танцы и пивные вечеринки. Выше помещались еще два этажа спален, в которых постоянно звонили телефоны и круглые сутки кто-нибудь распевал в душевой. А где-то в глубине дома была тайная комната, которую я ни за что не должен открыть тебе, читатель, даже ценой собственной жизни. Именно здесь завершилось в конце концов мое посвящение. Посвящение, со всеми его разнообразными пытками, длилось около недели, причем я охотно принял епитимию. Случись такое наказание в монастыре, и будь оно наложено по духовным основаниям, в связи с реальной причиной, а не просто так, это вызвало бы такое возмущение, что все церкви неминуемо закрыли бы, и для Католической церкви в этой стране настали бы тяжелые времена.

Когда все кончилось, я получил эмалевый с золотом значок на рубашку. На оборотной стороне было выгравировано мое имя, и я гордился почти целый год. Потом он вместе с рубашкой отправился в прачечную и назад уже не вернулся.

Думаю, я считал, что мне нужно вступить в братство по двум причинам. Одна, похоже, была ложной – я надеялся, что это поможет мне «завести связи» и получить по окончании колледжа потрясающую работу. Другая – ближе к истине: я вообразил, что у меня будет множество вечеринок и развлечений, и я встречу много интересных юных леди на танцах, которые организуют в этом мавзолее. Обе эти надежды оказались напрасными. Остается, собственно, одно реальное объяснение: это было странное влияние октября.

Когда Джон-Пол поступил в Корнелл, все семейство, за исключением меня, отправилось на «бьюике» в Итаку. Вернувшись, они принесли с собой словечки и интересы, которые на ближайшие две недели внесли в дом некоторое всеобщее напряжение. Все только и говорили о футболе, учебных курсах и студенческих братствах.

Первый год Джона-Пола в Корнелле оказался очень похожим на мой в Кембридже, – это стало ясно очень скоро, как только в доме стали появляться счета, которые он был не в состоянии оплатить. Я же понял все, когда я с ним увиделся.

Джон-Пол по натуре всегда был веселым, оптимистичным и не склонным к депрессии. Он обладал ясным, быстрым умом и нравом столь же чувствительным, сколь и уравновешенным. Теперь ум его словно слегка затуманила внутренняя неуверенность, а природную веселость омрачила печальная, потерянная неприкаянность. Его по-прежнему многое увлекало, но интересы его росли скорее вширь, а не вглубь, и расточали его силы, рассеивали ум и волю во множестве бесплодных устремлений.

Некоторое время он подумывал вступить в братство и даже позволил нацепить себе значок, но через пару недель снял его и бежал оттуда. Потом с тремя друзьями они арендовали домик на одной из крутых тенистых улочек Итаки, и весь оставшийся год превратили в жалкий бунт, не принесший никому ни малейшего удовлетворения. Они называли дом «Гранд Отель», и даже заказали бумагу, на которой было отпечатано это название; письма на такой бумаге, бессвязные и обрывочные, иногда приходили в Дугластон, принося с собой смутное беспокойство.

Подразумевалось, что члены братства присматривают друг за другом и помогают друг другу, иногда так и было. Я знаю, что в моем в Колумбии наиболее благоразумные братья имели обыкновение собираться, чтобы погрозить пальчиком тому, кто в своем дебоширстве заходил слишком далеко. Но когда случались действительно серьезные неприятности, вмешательство братьев было искренним и эффектным, но бесполезным. А в братстве постоянно случались неприятности. Год спустя после моего посвящения случилась беда – исчез один из братьев, назовем его Фред.

Фред был высокий, сутулый, меланхоличный парень, с темными спадающими на глаза волосами. Он был не особенно разговорчив, и любил напиваться в мрачном одиночестве. Единственная живая подробность, которую я припоминаю, относится к одной из дурацких церемоний посвящения, в время которой новички зачем-то должны были набивать себя хлебом и молоком. Когда я, напихав полный рот, прилагал отчаянные усилия, чтобы проглотить огромный ком снеди, этот Фред стоял прямо против меня и орал устрашающе: «ЕШЬ, ЕШЬ, ЕШЬ!» Пропал он где-то вскоре после Рождества.

Когда однажды вечером я вернулся в дом, братья, собравшись вместе, сидели в кожаных креслах и разговаривали начистоту. «Где Фред?» – была основная повестка дня. Его не видели уже пару дней. Не расстроится ли его семья, если позвонить и спросить, нет ли его дома? Расстроится, но это следует сделать. Но домой он тоже не приходил. Один из братьев уже успел обойти все его излюбленные местечки. Все наши искренние усилия оказались бесплодны. Вопрос о Фреде постепенно оставили, а через месяц большинство из нас вовсе о нем забыли. Спустя два месяца все разрешилось.

Кто-то сказал мне:

– Они нашли Фреда.

– Да? Где?

– В Бруклине.

– Он в порядке?

– Нет, мертв. Его нашли в канале Гованус[234].

– Он что, прыгнул туда?

– Никто не знает, он пробыл в воде довольно долго.

– Сколько?

– Похоже, пару месяцев. Они вычислили его по пломбам в зубах.

Я немного представлял себе, как это выглядит. Благодаря нашему славному курсу по современной цивилизации я оказался одним зимним утром в морге Бельвю[235], где увидел ряды холодильных ящиков, в которых лежали посиневшие, вздувшиеся тела утопленников рядом с другими печальными отходами большого жестокого города: умершими на улице, отравленными поддельным алкоголем. Там были погибшие от голода и холода люди, найденные там, где они пытались уснуть на кипе старых газет. Нищие мертвецы с Рэндэлс-Айлэнд[236]. Скончавшиеся от передозировки наркотиков. Жертвы убийства. Погибшие под колесами автомобилей. Самоубийцы. Мертвые негры и китайцы. Умершие от венерических болезней. Умершие от неизвестных причин. Убитые гангстерами. Всех их повезут на барже вверх по Ист-Ривер и сожгут на одном из тех островов, где сжигают и мусор.

Современная цивилизация… Последнее, что нам бросилось в глаза уже на выходе из морга, это мужская кисть, заспиртованная в стеклянной банке, коричневая и мерзкая. Никто не знал, преступник он или нет, поэтому часть его было решено сохранить, а все остальное отправили на гаты[237]. В прозекторской человек на столе с распахнутыми внутренностями устремил свой острый мертвый нос в потолок. Доктора держали в руках его печень и почки, слегка спрыскивая их водой из миниатюрного резинового шланга. Никогда не забуду ужасную, мучительную тишину городского морга в Бельвю, места, где собираются трупы тех, кого убила современная цивилизация, как Фреда.

Несмотря ни на что, я был очень занят этот год, и настолько погрузился в разнообразные дела, что мне некогда было особенно задумываться. Энергия того золотого октября и бодрящий холод ясных зимних дней, когда с сияющих на солнце Палисадов[238] дует пронзительный ветер, держали меня в тонусе весь год. Никогда еще я не делал столько дел одновременно с таким очевидным успехом. Я обнаружил в себе такие способности к труду, общению и наслаждениям, о каких прежде и не мечтал. Все спорилось само собой.

Не то чтобы я действительно усердно учился или трудился, но словно вдруг приобрел волшебную сноровку заниматься сотней разнообразных дел одновременно. Это была ловкость фокусника, этакий tour-de-force [239], но что поражало меня больше всего, я не ощущал усталости. В моем учебном расписании бывало по 18 предметов. Я нашел простой выход и выполнял минимум заданий по каждому из них.

А ведь был еще так называемый «Четвертый Этаж». На четвертом этаже Джон-Джей Холл[240] располагались офисы всех студенческих изданий, Гли-Клуб[241], Студсовет и тому подобное. Это была самая шумная и оживленная часть кампуса. Но веселого здесь было мало. Едва ли я еще где-либо видел столько мелочной неприязни, острых раздоров и откровенной зависти одновременно. Весь этаж буквально кипел от оскорблений, которыми обменивались между собой офисы. Весь день, с утра до ночи люди писали статьи и рисовали карикатуры, в которых обзывали друг друга фашистами. Могли даже позвонить кому-нибудь по телефону, чтобы в самых непристойных выражениях заверить его в своей непримиримой ненависти. На вербальном уровне это было совершенно безобразно, но никогда не опускалось до физических проявлений ярости, и потому казалось мне игрой, в которую все играют из соображений отдаленно эстетических.

В тот год кампус пребывал в состоянии «интеллектуального брожения». Все ощущали, и даже говорили, что в колледже собралось необычайно много блестящих и оригинальных умов. Думаю, так и было. Эд Рейнхардт[242] был, несомненно, лучшим художником, когда-либо рисовавшим для «Джестера», а может быть и для студенческих журналов вообще. По части оформления обложки и макетирования он мог бы дать урок некоторым художникам городских изданий. При нем впервые за долгие годы для «Джестера» стали работать несколько настоящих писателей, и получилась не просто антология избитых и малоприличных шуточек, гулявших в американских студенческих журналах на протяжении двух поколений, а настоящий оригинальный и смешной журнал. Сейчас Рейнхардт уже закончил университет, также, как и Джим Векслер[243], тогдашний редактор «Спектэйтора».

Для первой попытки попасть на Четвертый Этаж я избрал кружной путь в кембриджском стиле. Я заглянул к своему куратору, профессору Мак-Ки, и спросил его, как лучше поступить. Он дал мне рекомендательное письмо к Леонарду Робинсону, который был редактором литературного журнала «Колумбия Ревью». Не знаю, что сделал с письмом Робинсон, с которым я так и не встретился. Явившись в офис «Ревью», я отдал письмо Бобу Жиру[244], который был тогда помощником редактора. Тот поглядел в него, почесал голову и сказал, чтобы я что-нибудь написал, если у меня есть идеи.

К началу 1936 года Леонард Робинсон исчез. О нем ходили разные слухи, но они не складывались в единую картину. Мне всегда казалось, что он живет подобно птице небесной. Я молюсь о том, чтобы он попал в рай.[245]

Что касается «Ревью», его издавали Роберт Пол Смит и Роберт Жиру. Оба они были хорошими писателями. Притом Жиру был католиком и фигурой странно безмятежной для Четвертого Этажа. Он не участвовал в склоках, да и на Этаже бывал не часто. Звездой «Ревью» в тот год был Джон Берримен[246], самый серьезный человек на кампусе.

На всем Этаже не было уголка, куда я не заглянул бы по какому-нибудь делу, кроме разве что Гли-клаба, Студсовета, да еще просторного помещения, где стояли столы спортивных тренеров. Я писал колонки для «Спектэйтора» (подразумевалось, что смешные), что-то сочинял для «Ежегодника» [247] и пытался его продавать, но это оказалось безнадежным делом. «Ежегодник» был единственным изданием, которое никто не желал покупать – он был дорогой и скучный. В результате я сделался его издателем, отчего не выиграли ни я, ни журнал, ни Колумбия, и никто в целом свете.

Меня не очень привлекало Варсити-шоу[248], но у них в комнате стояло фортепиано, а сама комната почти всегда пустовала. Я любил заходить туда и играть свой бешеный джаз, в манере, которой сам обучился, и которая раздражала всякий слух, кроме моего. Это был способ выпустить пар – вид спорта, если хотите. Не одно фортепиано я порушил подобным образом.

Больше всего времени я проводил в офисе «Джестера». Здесь никто не работал, просто собирались около полудня и громко стучали ладонями по пустому каталожному ящику, производя громоподобные звуки, которые разносились далеко по коридору, иногда вызывая ответный грохот из редакции «Ревью» в другом конце здания. Сюда я обычно приходил и выкладывал из разбухшей кожаной сумки принесенные книги, рукописи и рисунки, чтобы передать все это редактору, коим тогда был Герб Джейкобсон. Тот печатал мои жуткие карикатуры на самых почетных страницах журнала.

Я очень гордился тем, что к концу года стал художественным редактором «Джестера». Роберта Лэкса назначили редактором, Ральфа Толедано – старшим редактором, и у нас хорошо получалось работать вместе. На следующий год «Джестер» бывал неплохо составлен благодаря Толедано, хорошо написан благодаря Лэксу, и иногда имел успех у публики благодаря мне. По-настоящему смешные материалы успеха не имели. Обычно их готовили Лэкс и Боб Гибни в комнате на последнем этаже Фернэлд-Холла[249], где они засиживались до четырех утра.

Главным достоинством «Джестера» было то, что он помогал нам оплачивать счета за обучение. Этому мы были очень рады и расхаживали по кампусу с болтающимися на цепочках для часов брелоками в виде маленькой золотой короны[250]. Только ради нее я и носил цепочку для часов, ибо самих часов у меня не было.

Все это только часть того, чем я успевал заниматься, потому что мисс Уэдженер внесла мое имя в список комиссии по трудоустройству. Мисс Уэдженер была – и, надеюсь, до сих пор есть – своего рода гений. Весь день она сидела за столом в своем маленьком изящном кабинете в здании Алюмни-Хаус.[251] Всегда невозмутима и приветлива, вне зависимости от того, со сколькими людьми ей приходилось общаться. Когда бы я не зашел к ней, за время нашей беседы пару раз кто-нибудь успеет позвонить, она отвечала, делая пометы на маленьком листочке. Летом ее никогда не беспокоила жара. Она всегда улыбалась вам улыбкой профессиональной и вместе с тем доброй, милой и все же слегка безличной. Вот еще пример человека, у которого есть призвание, и который живет в согласии с ним!

Одной из лучших работ, которые она мне предложила, было место гида-переводчика обзорной площадки на крыше здания Рокфеллеровского центра. Работа была проста настолько, что быстро наскучила. Я стоял и отвечал на вопросы посетителей, толпами прибывавших на лифте. За это платили двадцать семь с половиной долларов – солидная сумма для того времени. В том же здании в офисе Радио-Сити я работал на людей, которые занимались рекламой для производителей бумажных стаканчиков и контейнеров. Для них я делал картинки, которые давали понять, что вы непременно получите гнойный гингивит, если когда-нибудь попьете из обычного стекла. За каждую картинку мне платили шесть долларов. Я чувствовал себя важной персоной, входя и выходя в двери Рокфеллеровского центра с карманами, полными денег. Несколько раз мисс Уэдженер отправляла меня на метро с маленькими листочками, на которых были записаны адреса апартаментов, где мне нужно было пройти интервью с богатыми еврейскими дамами, желавшими нанять репетитора по латыни для своих детей, и я получал два – два с половиной доллара за то, что сидел с ними и выполнял за них домашние задания.

Записался я и в команду по кроссу. Тот факт, что тренер без колебаний принял меня, объясняет, почему в том году в кроссе мы оказались худшими среди всех колледжей на всем востоке США. Теперь по утрам я бегал по гаревой дорожке вокруг Саут-Филдс. А когда пришла зима, наматывал круги по дощатому треку до тех пор, пока подошвы ног не покрылись волдырями, и я стал хромать так, что едва ходил. Иногда я поднимался к Ван-Кортланд Парк и трусил среди деревьев по песчаным и каменистым дорожкам. На соревнованиях я никогда не приходил самым последним, еще два-три колумбийца всегда бежали позади меня. Тем не менее я был одним из тех, кто обычно достигает финиша не раньше, чем толпа потеряет интерес и начнет расходиться. Вероятно, я имел бы больший успех на длинных дистанциях, если бы усердно тренировался, отказался от курения и выпивки и соблюдал режим.

Но нет. Три-четыре вечера в неделю я в компании приятелей из братства выходил прошвырнуться вдоль черной рычащей подземки[252] до 52-й улицы, где мы набивались в какой-нибудь тесный, шумный и дорогой ночной клуб, один из тех, что расцвели в щелях грязных, бурого камня домов на месте прежних магазинчиков и баров, торговавших спиртным из-под полы. Там мы просиживали часами, в четырех стенах темных комнат, плечо к плечу с угрюмыми незнакомцами и их подружками, а все помещение бурлило и содрогалось от джаза. Места для танцев не было. Мы просто жались меж синих стен, плечо к плечу и локоть к локтю, скрюченные, оглохшие и безмолвные. Если ты тянул руку к своему напитку, то сосед едва не падал со стула. Официанты силой прокладывали путь вперед и назад через море недружелюбных голов, собирая со всех деньги.

Не то чтоб мы напивались. Это было такое странное занятие – сидеть в помещении, набитом народом и молча пить под оглушительный джаз, который пульсировал в море тел, словно объединяющая всех жидкая среда. Странная, животная пародия на мистицизм – сидеть в этих грохочущих комнатах, когда шум льется сквозь тебя, бьющийся ритм пронизывает до мозга костей. Это не назовешь смертным грехом per se[253]. Мы просто сидели, а если на следующий день и случалось похмелье, то скорее от курения и нервного истощения, чем от чего-либо еще.

Как часто после подобного вечера я пропускал все поезда, идущие домой, на Лонг-Айленд, и шел куда-нибудь спать на диванчике, – в братство, или к кому-нибудь из знакомых в городе. Хуже всего было отправляться домой на подземке, надеясь поймать последний автобус во Флашинге. Нет ничего более гнетущего, чем автобусная станция во Флашинге в серые, немые часы перед рассветом. Там обязательно встретишь типов, чьи прообразы я видел в городском морге. Попадалась мне и парочка пьяных солдат, пытающихся вернуться в Форт-Тоттен[254]. Я стоял среди них, слабый и готовый упасть, и курил сороковую или пятидесятую сигарету за день, которая окончательно обдирала мое горло.

Но больше всего меня угнетали стыд и уныние, когда всходило солнце, и труженики шли на работу: здоровые люди, бодрые и спокойные, с ясными глазами и разумной целью перед собой. Это унижение, ощущение собственного ничтожества, никчемности всего, что я делал, походило на раскаяние. Это была реакция природы. Она не говорит ни о чем, кроме того, что я, по крайней мере, был еще морально жив: или скорее, о том, что я еще был способен к моральной жизни. Но духовно я был давно мертв.

IV

Осенью 1936 года умер Папаша. Случилось это так. Поздним субботним вечером я приехал домой из геологической экспедиции в Пенсильвании. Мы возвращались с угольных шахт и сланцевых карьеров через Нью-Джерси в открытом «форде», и я страшно промерз. Ледяной ветер, дувший из каньона реки Делавэр, все еще сковывал тело. К тому времени, как я добрался до дома, все были в своих комнатах. Я лег спать, никого не повидав.

Наутро я заглянул в комнату Папаши и увидел, что он сидит на постели и выглядит странно несчастным и растерянным.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я.

– Отвратительно, – ответил он. В этом не было ничего странного. Он все время болел. Я подумал, что он снова простудился, и сказал:

– Тогда поспи еще.

– Да, – сказал он, – наверно, еще посплю.

Я вернулся к себе, зашел в ванную, потом торопливо оделся, выпил кофе и побежал на поезд.

В тот день я устроил небольшую тренировку и под бледным ноябрьским солнцем отправился на трек. Я уже добежал до теневой стороны спортивной площадки, рядом с библиотекой, когда увидел за высоким забором из проволочной сетки на ближайшем к Джон-Джэй углу, где растут кусты и тополя, знакомого первокурсника – он работал для «Ежегодника». Когда я подбежал к повороту, он окликнул меня, и я подошел к решетке.

«Только что звонила твоя тетя, – сообщил он. – Она сказала, что твой дедушка умер».

Я онемел.

Потом повернулся и побежал через поле в раздевалку, быстро ополоснулся под душем, влез в одежду и поехал домой. Поездов не было, я сел на один из этих медлительных иноходцев, что неторопливо тащатся полупустыми в сторону Острова[255], делая долгие остановки на каждой станции. Но мне некуда было торопиться. Вернуть Папашу к жизни я не мог.

Бедный старый Папаша. Я не удивился, узнав, что он умер, или тому, что он умер именно так. Я догадывался, что его сердце сдало. Это так похоже на него: он всегда торопился, всегда старался обогнать время. И полжизни провел в нетерпеливом ожидании: пока Бонмаман оденется для театра, спустится к ужину, или начнет, наконец, открывать рождественские подарки, и теперь, конечно, не захотел никого ждать. Он незаметно ушел от нас во сне, без колебаний, под влиянием минуты.

Мне не хватало Папаши. Последний год или два мы очень сблизились. Он часто брал меня с собой на ланч куда-нибудь в город и пересказывал свои заботы, обсуждал со мной мое будущее – я тогда вернулся к идее стать газетчиком. В Папаше было много простоты. Простота и непосредственность, свойственные американцам, были частью его натуры. Вернее, этот добрый и сердечный, безбрежный вселенский оптимизм был характерен для американцев его поколения.

Я знал, где найду тело, придя домой. Я поднялся в его спальню и открыл дверь. Меня поразило только одно – все окна распахнуты, и комната полна холодного ноябрьского воздуха. Папаша, который всю жизнь боялся малейшего сквозняка и жил в жарко натопленных домах, теперь лежал, укрытый одной простыней, в ледяных покоях смерти. Это была первая смерть в доме, который он построил для семьи двадцать пять лет назад.

Потом произошло нечто странное. Не думая и не рассуждая, я вошел, закрыл за собой дверь, опустился на колени перед кроватью и стал молиться. Наверно это было непосредственное выражение моей любви к бедному Папаше – естественный порыв что-то сделать для него, поблагодарить его за всю его доброту. А ведь я видел другие смерти, и не молился, и не испытывал побуждения молиться. Два или три лета назад умерла моя пожилая родственница, и единственное, на что я оказался способен – подумать, что ее безжизненное тело – не более чем часть мебели. Тогда я не чувствовал, что здесь есть кто-то, только вещь. Смерть не научила меня тому, чему научила Аристотеля о существовании души…

Но теперь я хотел только молиться.

К сожалению, я знал, что вот-вот придет Бонмаман и позовет меня взглянуть на тело. Услышав ее шаги в коридоре, я поднялся с колен прежде, чем она открыла дверь.

«Ты не хочешь взглянуть на него?» – спросила она. Я ничего не ответил. Она подняла край простыни, и я глянул в мертвое лицо Папаши. Оно было бледным, оно было мертвым. Бонмаман отпустила простыню, и мы вместе вышли из комнаты, я сел, и мы разговаривали час или больше, пока солнце клонилось к закату.

Все понимали, что скоро придет черед и Бонмаман. Хотя наша семья походила на другие современные семейства, где домочадцы непрерывно спорят и воюют друг с другом, где за годы отношения сплелись в сложную сеть взаимного соперничества и подавленной ревности, все же Бонмаман была очень сильно привязана к мужу. Вскоре она начала чахнуть, но прошли месяцы, прежде чем она наконец умерла.

Сначала она упала и сломала руку. Рука заживала медленно и болезненно. Но когда зажила, Бонмаман превратилась в согбенную и тихую старую женщину с изможденным лицом. Когда пришло лето, она уже не вставала с постели. Затем начались ночные тревоги, когда думая, что она умирает, мы часами стояли у ее постели и прислушивались к резким хрипам, вырывавшимся из ее горла. Тогда я снова молился, глядя в немое, беспомощное лицо, обращенное ко мне. На этот раз я лучше осознавал, что делаю, я молился о том, чтобы она жила, хотя жизнь, видимо, лишь продлевала ее страдания.

Я говорил про себя: «Ты, Который сотворил ее, позволь ей жить дальше». Я был уверен, что жизнь – единственное благо. И если жизнь есть единственная ценность, единственная, главная реальность, ее продолжение зависит от воли (иначе, почему мы молимся?) Первоисточника всякой жизни, высшей Реальности, Того, кто есть Чистое Бытие. Того, кто есть Сама Жизнь, Кто просто есть. Молясь, я все это имплицитно признавал. И снова я молился, продолжая считать, что ни во что не верю.

Бонмаман жила. Надеюсь, в эти последние недели, когда она лежала безмолвная и беспомощная, Бог подавал ей свою благодать ради спасения ее души. Наконец в августе она умерла. Ее забрали, и сделали с ее телом то же, что и со всеми остальными. Это было лето 1937 года.

Папаша умер в ноябре 1936 года. Уже тогда, осенью, я начал заболевать. Я по-прежнему старался выполнять все, что делал прежде – слушать лекции, издавать «Ежегодник», работать, выступать без каких-либо тренировок на соревнованиях за университетскую команду по кроссу…

Однажды мы участвовали в забеге вместе с армейцами и принстонцами. Я, как обычно, пришел одним из последних. Добежав до финиша, я упал и лежал на земле, ожидая, что меня вот-вот вырвет. Я чувствовал себя так плохо, что мне было все равно, что подумают окружающие. Я больше не бодрился, не пытался ни подшучивать над собой, ни скрывать свое состояние. Я лежал так, пока мне не стало легче, потом поднялся и ушел, и больше ни разу не появился в спортивной раздевалке. Тренер и не потрудился меня искать и не уговаривал вернуться в команду. Это в равной степени устраивало нас обоих: с меня было довольно. Но мне не очень полегчало.

Раз я ехал Лонг-Айлендским поездом в город. Со мной была целая сумка работ, все сроки подачи которых прошли, и мне непременно нужно было сдать их в тот день. Кроме того, у меня было назначено свидание, которое я совсем не хотел пропустить. Когда поезд проходил мимо складов в Лонг-Айленд Сити, у меня вдруг все поплыло перед глазами. Меня не тошнило, но было ощущение, что центр тяжести где-то внутри меня неожиданно сместился и я словно начинаю падать в темную бездонную пропасть. Я поднялся и вышел на площадку между вагонами, чтобы вдохнуть немного воздуха, но колени так дрожали, что я испугался, что выскользну сквозь цепи между вагонами и закончу жизнь под колесами. Я вернулся в вагон, привалился к стене и так стоял. Странное головокружение длилось и длилось. Поезд нырнул в тоннель под рекой, все вокруг погрузилось во тьму и наполнилось ревом. Кажется, я пришел в себя только тогда, когда поезд уже подходил к станции.

Я был испуган. Первое, что пришло в голову – найти врача в медпункте отеля «Пенсильвания»[256]. Он обследовал меня, выслушал сердце, измерил кровяное давление, дал чего-то выпить и сказал, что я переутомился. Спросил, чем я занимаюсь. Я ответил, что учусь в колледже и делаю еще уйму вещей сверх того. Он предложил мне отказаться от части занятий. Потом посоветовал отправиться в постель и попытаться поспать, а когда станет лучше, отправиться домой.

Следующее, что помню – я в номере отеля «Пенсильвания», лежу в кровати и пытаюсь заснуть. Но не могу.

Это была маленькая, узкая комната, довольно темная, несмотря на то, что окно, казалось, занимало бо́льшую часть стены перед моими глазами. Я слышал далекий шум машин, доносившийся снизу, с 32-й улицы. Но в самой комнате висела странная зловещая тишина.

Я лежал в постели и слушал, как в висках резкими толчками бьется кровь. Я едва мог держать глаза закрытыми. Но и открывать их мне тоже не хотелось. Я боялся, что, если только взгляну в окно, странное вращение в голове возобновится.

Это окно! Оно было огромно. Казалось, оно доходит до самого пола, и круговорот протащит постель и меня вместе с ней к краю бездны и швырнет в пустоту.

И где-то далеко, на самом краешке сознания, жесткий, насмешливый голосок нашептывал: «А не броситься ли тебе самому в это окно…»

Я отвернулся и попытался заснуть. Но кровь продолжала стучать и стучать в висках. Я не мог спать.

И я подумал: «Наверно, у меня нервное расстройство».

Потом я опять увидел это окно. От его вида у меня закружилась голова. От одной мысли о том, что я нахожусь так высоко над землей, я чуть не потерял сознание.

Вошел врач и, увидев, что я лежу с широко открытыми глазами, сказал:

– Мне казалось, я отправил тебя спать.

– Я не могу заснуть, – сказал я. Он оставил флакон с лекарством и ушел. Все, чего мне хотелось – поскорее выбраться из этой комнаты.

Когда врач ушел, я встал, спустился по лестнице, заплатил за номер и поехал на поезде домой. В вагоне мне стало получше. Дом был пуст. Я улегся в гостиной на кушетку, которую все называли «шезлонгом», и уснул.

Пришла Элси и сказала:

– Я думала, ты собирался пообедать в городе.

А я ответил:

– Мне стало плохо, и я вернулся домой.

Что это было со мной? Я так и не понял. Полагаю, это был нервный срыв. В дополнение к нему у меня нашли гастрит и подозревали начинающуюся язву желудка.

Врачи прописали мне диету и какие-то лекарства. Эффект от них был скорее психологический. Каждый раз, когда я собирался поесть, я начинал тщательно изучать, что именно мне подали, выбирал только полезное и съедал с педантичной добросовестностью. Помню, что мне рекомендовали есть мороженное. Против мороженого я совсем не возражал, тем более летом. Как приятно не только наслаждаться блюдом, но и утешаться соображениями о его полезности и полноценности. Я почти видел, как мороженое мягко, ласково, милосердно покрывает зарождающуюся язву прохладной целебной субстанцией.

В целом диета научила меня новому развлечению, культу пищи, которую я считал легкой и полезной. Она заставила меня думать о себе. Это было игрой, хобби, чем-то вроде психоанализа. Я полюбил иной раз порассуждать о пище, ее качестве и ценности для здоровья, словно был каким-то авторитетом в той области. Да и в остальное время я так и жил с мыслями о желудке и квартами поглощал мороженое.

Теперь в моей жизни главным стало то, с чем прежде я не был по-настоящему знаком: страх. Но так ли он был нов для меня? Нет, потому что страх неотделим от гордости и других страстей. Они могут скрывать его до поры, но он – обратная сторона монеты. Решка обернулась орлом, который будет клевать мои внутренности еще около года: легко же я стал Прометеем! Теперь все мои действия сопровождала унизительная осмотрительность и постоянная настороженность. Я заслужил это унижение. В нем было больше справедливости, чем я понимал.

Я отказался следовать нравственному закону, от которого зависят здоровье тела и рассудка: и за это стал похож на вздорную старуху, озабоченную бесчисленными надуманными правилами относительно здоровья, требованиями к пищевой ценности, и тысячами прочих нюансов. Правила сами по себе абсолютно смешны и глупы, однако неисполнение их грозило мне неопределенными, но ужасными последствиями: если я съем то, то потеряю сознание, если я не съем это, то ночью умру.

В итоге я сделался настоящим сыном современного мира, связанным мелочными бессмысленными заботами о самом себе и неспособным обдумать или понять что-либо по-настоящему для меня важное.

Вот где я оказался спустя почти четыре года после того, как покинул Окем и вступил в мир, который собирался обшарить и выкрасть все его удовольствия и радости. Я сделал что хотел и обнаружил, что это я обобран, ограблен и выпотрошен. Странное дело! Заполняя себя, я себя опустошил. За всё хватаясь, я всё потерял. Жадно поглощая удовольствия и радости, я обрел боль, страдание и страх. И теперь, когда я был в самом несчастном и униженном положении, в довершение мук меня настиг роман, в котором со мной обращались так, как я в последние годы обращался со многими людьми.

Мы жили с ней на одной улице, что давало мне сомнительную привилегию наблюдать, как она уезжает в авто с моим соперником спустя десять минут после того, как решительно отказалась пойти куда-нибудь со мной, сославшись на то, что устала и хочет побыть дома. Она даже не трудилась скрывать, что находит меня забавным, пока не подвернулось ничего поинтересней. Она любила потчевать меня описаниями того, что в ее понимании означало «хорошо проводить время», рассказывать о людях, которые ей нравились и которыми она восхищалась, в основном это были пустые франты, завсегдатаи какого-нибудь Сторк-Клаб[257], от одного вида которых меня передергивало. Но то была воля Божья, чтобы к вящему моему наказанию я все это принимал с кротостью и смирением, сидел и выпрашивал, как собачка, чтобы меня погладили, или выказали какой-нибудь другой знак расположения.

Такой роман не мог длиться долго и скоро окончился. Но я вышел из него кротким и смиренным, хотя и вполовину не столь смиренным как следовало бы, и продолжил квартами уничтожать мороженое.

Так умер герой, тот великий человек, которым я собирался стать. Внешне (как мне казалось) я был весьма успешен. В Колумбии все знали, кто я такой. А кто не знал, должен был узнать вскоре, когда выйдет «Ежегодник», в котором было полно моих фотографий. Полагаю, что он рассказал людям даже больше, чем я рассчитывал. Не нужно обладать сверхъестественной проницательностью, чтобы заметить выражение бессмысленного самодовольства на всех этих портретах. Единственное, что меня удивляет, – никто вслух не посмеялся надо мной и не укорил за столь постыдное тщеславие. Никто не забросал меня яйцами, никто словом не обмолвился. Хотя я-то знал, что они умели говорить разные слова, не всегда, может быть, с большим вкусом подобранные, но вполне убийственные.

Ран у меня было достаточно. Я истекал кровью.

Если бы моей природе было свойственно более упорно цепляться за удовольствия, от которых меня тошнит, если бы я отказался признать, что потерпел поражение в этой тщетной погоне за удовлетворением там, где его невозможно найти, если бы моя нервная система не просела под тяжестью моей собственной пустоты, кто может сказать, что в конце концов со мною стало бы? Кто скажет, где бы я оказался?

Я далеко зашел и оказался в тупике: я стремительно сдавал позиции перед муками и беспомощностью своего состояния. И это стало моим поражением, которому суждено было обернуться шансом на спасение.

Часть вторая

Глава 1

Дорогою ценой [258]

I

В самом основании человеческого бытия заключен парадокс. Его нужно понять, чтобы сколько-нибудь прочное счастье стало возможным в человеческой душе. Парадокс состоит в следующем: природа человека сама по себе почти никогда не позволяет ему разрешить ни один из самых важных для него вопросов. Если мы будем следовать только своей природе, своей философии, доступному нам уровню нравственности, то окажемся в аду.

Это была бы очень тягостная мысль, не будь она совершенно отвлеченной. Потому что в реальности Бог дал человеку природу, предназначенную к сверхъестественной жизни. Сотворив человека, Он дал ему душу не для того, чтобы она самостоятельно привела себя к совершенству, но чтобы Он Сам ее совершенствовал, способом, бесконечно превосходящим человеческие возможности. Мы никогда не были предназначены к тому, чтобы вести исключительно природную жизнь, и потому никогда не были предназначены Божественным замыслом к только природному блаженству. Наша природа, которая есть свободный дар Бога, дана нам такой, что совершенствуется она и возрастает под воздействием другого свободного дара, который от нее не зависит.

Этот свободный дар есть освящающая благодать, которая совершенствует нашу природу, привнося в нее жизнь, разум, любовь, бесконечно превосходящие наши. Даже если бы человек достиг вершины природного совершенства, то и тогда дело Божье не было бы сделано и наполовину: оно бы только начиналось, ибо оно есть действие благодати, приобретенной добродетели и даров Святого Духа.

Что такое «благодать»? Это собственная жизнь Бога, которую мы разделяем с Ним. А жизнь Бога есть Любовь. Deus caritas est[259]. Посредством благодати мы можем участвовать в абсолютной бескорыстной любви Того, Кто есть бытие в столь чистом виде, что не имеет нужды ни в чем, и потому, понятно, просто не может пользоваться чем-либо с корыстной целью. Действительно – ведь вне Бога нет ничего, а то, что существует, существует только потому, что это Он дарует ему бытие, так что корысть – одно из понятий, полностью противоречащих представлению о совершенстве Бога. Богу метафизически невозможно быть корыстным, потому что бытие всего сущего зависит от Его дара, от Его бескорыстности.

Когда бескорыстная любовь Бога касается человеческой души, та преображается подобно кристаллу, на который падает луч света. Это и есть жизнь, называемая освящающей благодатью.

Душа человека, пребывающая на своем природном уровне – словно темный, но потенциально сияющий кристалл. По природе он совершенен, но ему недостает того, что может прийти только извне и свыше. Когда же в нем сияет свет, он будто сам превращается в свет, словно растворяет свое естество в совершенстве природы более высокого порядка, природы того света, который теперь в нем.

Так и естественная добродетель человека, его способность к любви, которая, пребывая на природном уровне, остается в какой-то мере эгоистической, – изменяется и преображается, когда в человеке сияет Любовь Божия. Что бывает, когда человек всецело растворяется в пребывающей в нем Божественной Любви? Такое совершенство свойственно лишь тем, кого мы называем святыми, или, точнее, тем, кто суть святые, кто живет одним только светом Божиим. Потому что люди, которых земное человеческое разумение называет святыми, вполне могут оказаться демонами, а их свет – тьмой. Потому что в отношении света Божьего мы подобны совам. Он слепит нас, проникая в нашу тьму. Люди, которые кажутся нам святыми, очень часто не таковы, а те, что не выглядят святыми, бывают на самом деле святы. Величайшие святые порой наименее заметны, как Богоматерь, св. Иосиф.

Христос установил свою Церковь еще и для того, чтобы люди могли приводить к Нему других и на этом пути освящаться сами и освящать друг друга. Потому что через посредство наших ближних Сам Христос ведет нас к Себе.

Озарения, приходящие к нам в глубинах нашей собственной совести, следует сверять с откровением, которое, согласно непреложному божественному обетованию, дается нам теми, кто среди нас унаследовал место Христовых апостолов, теми, кто говорит нам во имя Христово и от Его Лица[260]. Qui vos audit, me audit, qui vos spernit, me spernit [261].

Когда доходит до признания Божественного авторитета в том, что нельзя уразуметь иначе, как через Его откровение, люди почитают безумием приклонить ухо и слушать.[262] Из Откровения они не примут даже то, что иным путем узнать невозможно. Они предпочтут пассивно и безропотно внимать самой отвратительной лжи из газет тогда, когда всего лишь нужно поднять голову от газеты, которую они держат в руках, чтобы увидеть правду прямо перед собой.

К примеру, при виде одного лишь слова imprimatur на титульной странице книги – апробации епископа, дозволяющей печатать книгу на том основании, что в ней содержится здравое учение – некоторые едва не теряют рассудок от негодования.

Как-то в феврале 1937 года у меня завелись несколько свободных долларов, которые жгли мне карман. Я шел по Пятой авеню, и мое внимание привлекла полная ярких новых книг витрина книжного магазина «Скрибнерс»[263].

В тот год я записался на курс средневековой французской литературы. Мысль удивительным образом возвращала меня назад, к тому, что мне помнилось с детских дней в Сент-Антонене. Вновь заговорила со мной глубокая, наивная, богатая простота двенадцатого-тринадцатого веков. Я написал работу по древней легенде “Jongleur de Notre Dame”, сравнив ее с рассказом из отцов-пустынников, приведенным в латинской Патрологии Миня[264]. Я снова окунулся в католическую атмосферу и ощущал, пусть на природном уровне, ее оздоравливающее воздействие.

И вот, в витрине «Скрибнерс» я увидел книгу, озаглавленную «Дух средневековой философии»[265]. Я вошел, взял ее с полки и просмотрел содержание и титульную страницу. Здесь говорилось, что книга составлена на основе лекций, читанных Этьеном Жильсоном[266] в Абердинском университете. Это ни о чем мне не говорило, только сбивало с толку.

Я купил ее и еще одну книжку, которую, впрочем, теперь совершенно не помню, и на обратном пути в Лонг-Айлендском поезде вскрыл упаковку, чтобы полюбоваться на свои приобретения. И только тогда я увидел на первой странице «Духа средневековой философии» набранную мелким шрифтом строчку: «Nihil Obstat… Imprimatur»[267].

Ощущение обмана и отвращение поразили меня словно удар подвздох. Я понял, что меня провели! Они должны были предупредить, что это католическая книга! Я бы ее ни за что не купил. Меня подмывало швырнуть томик в окно, туда, к домам Вудсайда, избавиться от него, как от чего-то опасного и нечистого. Вот такой ужас возбудили в просвещенном современном уме одна невинная латинская строчка и подпись священника. Мне непросто объяснить католику те запутанные и пугающие ассоциации, которые может вызвать мелочь вроде этой. Во-первых, надпись на латыни – трудном, древнем, темном наречии: уже в этом протестантское сознание видит намек на разного рода зловещие тайны, которые священники скрывают от простых людей с помощью этого непонятного языка. Но главное – сам факт, что они вершат суд о книге и решают, дозволять ли людям ее читать, уже пугает. Он сразу вызывает в воображении все реальные и надуманные ужасы инквизиции.

Что-то в этом роде я ощутил, когда открыл книгу Жильсона: понимаете – я восхищался католической культурой, но в то же время боялся Католической Церкви. В современном мире это не редкость. В конце концов, покупая книгу по средневековой философии, я отдавал себе отчет в том, что это будет католическая философия. Но имприматур ясно свидетельствовал, что все, что я встречу в этой книге, полностью соответствует зловещей и мистической тайне, – католической догме, и этот факт ошеломил меня настолько, что все внутри меня восстало против него в страхе и отвращении.

Теперь мне думается, что только по милости Божией вместо того, чтобы выбросить книгу, я ее прочел. Не всю, конечно, но больше, чем я обычно читал в произведениях такой глубины. Когда я вспоминаю книжные полки в Дугластоне, в маленькой комнате, служившей когда-то «берлогой» Папаше, заполненные книгами, которые я покупал и так никогда и не открыл, – я еще более поражаюсь тому, что прочел эту, и более того – запомнил.

Из нее я почерпнул концепцию, которой суждено было перевернуть всю мою жизнь. Вся она помещалась в одном сухом, странном и сложном техническом термине, к которым так склонна схоластическая философия: aseitas. В одном этом слове, которое приложимо только к Богу и указывает на самое характерное Его свойство, я обнаружил совершенно новую для себя идею Бога, которая сразу показала мне, что католическое учение – отнюдь не темный пережиток суеверия донаучной эпохи, как я до сих пор полагал. Напротив, здесь было представление о Боге вместе глубокое, внятное, простое и точное, более того, насыщенное смыслами, к постижению которых я был не способен приблизиться, но мог смутно их оценить, невзирая на скудость моей философской подготовки.

Aseitas (английский эквивалент представляет собой транслитерацию: aseity) означает способность существовать исключительно благодаря себе, но не так, как если бы существо являлось причиной самого себя, а вовсе не требуя ни причины, ни иного оправдания своему бытию, кроме того, что сама его природа есть бытие. Такое Существо может быть только одно: это Бог. И сказать, что Бог существует a se, из Себя, по Себе и по причине Самого Себя – значит просто сказать, что Бог есть Само Бытие. Ego sum qui sum[268]. И это значит, что Бог обладает «полной независимостью не только в отношении того, что вне Его, но и в отношении того, что внутри Него».

Эта мысль так меня поразила, что я сделал карандашную пометку вверху страницы: «Асеитет Бога – Бог есть бытие per se». Она и сейчас перед моими глазами, потому что я привез книгу с собой в монастырь, и хотя не знал, куда она попала, но на другой же день обнаружил ее на полках в комнате отца настоятеля и взял ее для работы.

Я отметил еще три отрывка, которые приведу здесь. Они гораздо лучше пояснят то впечатление, которое произвели на мой ум, чем все, что я сам мог бы сказать.

Если Бог говорит, что Он есть Сущий, [гласит первое отмеченное предложение] и если то, чтó Он говорит, обладает для нас каким-либо рациональным смыслом, то это имя, которое Он себе дает, означает прежде всего, чистый акт существования [269].

Чистый акт: то есть исключающий всякое несовершенство, перемену, «становление», любые начало и конец, всякое ограничение. Если бы я как следует задумался над этим, я бы понял, что из полноты бытия вытекает и полнота совершенства.

Еще одна мысль поразила меня: автор провел важное различие между ens in genere – отвлеченной идеей существа вообще – и ens infinitum[270] – конкретным и реальным Бесконечным Существом, Которое превосходит все наши представления. Поэтому я отметил и следующие слова, приготовившие меня к пониманию Иоанна Креста.

Поверх любых чувственных образов и любых концептуальных определений, Бог полагает Себя как абсолютный акт бытия в его чистой актуальности. Наше понятие о Нем, этот слабый аналог реальности, превосходящей его во всех отношениях, может быть развернуто только в такое суждение: Бытие есть Бытие, т. е. абсолютное полагание того, чтό, превосходя любой объект, содержит в себе достаточное основание объектов. Вот почему можно с полным правом заявить, что сам избыток позитивности, скрывающий от наших глаз божественное бытие, в то же время есть свет, который освещает все остальное: ipsa caligo summa est mentis illu-mi-natio [271].

Латинские цитаты Жильсон взял из Itinerarium Бонавентуры.

Третья фраза, которую я подчеркнул на этих нескольких страницах, звучит так:

Когда Блаженный Иероним говорит, что Бог есть свое собственное начало и причина своей собственной сущности, он имеет в виду вовсе не то, что Декарт: что Бог некоторым образом полагается в бытии своим всемогуществом как причиной, – но что не следует искать причину существования Бога вне Бога[272].

Тому, что эти и другие подобные высказывания так сильно на меня подействовали, была глубинная причина. Дело вот в чем: я никогда прежде не слышал здравого суждения о том, что именно вкладывают христиане в понятие Бог. Я просто принимал как данность, что Бог, в Которого верят религиозные люди, и Которому они приписывают сотворение всех вещей и управление миром, – этакий суетливый, театральный, страстный персонаж, ревнивое невидимое существо, объективация их собственных желаний, стремлений и фантазий.

На самом деле идея Бога, какой она мне виделась, и в проповеди которой миру я обвинял христиан, рисовала существо вовсе невозможное. Он бесконечен и конечен, совершен и несовершенен, вечен и все же изменчив, поскольку испытывает разнообразные эмоции, которым подвержены люди: он любит и ненавидит, горюет и мстит. Как столь нелепое эмоциональное существо может быть безначальным и бесконечным творцом всего? Я принял мертвую букву Писания, и она убила меня, по слову апостола: «Буква убивает, а дух животворит»[273].

Думаю, что источником глубокого удовлетворения от прочитанного стала реабилитация Бога в моем сознании. Всякий ум нуждается в правильном представлении о Боге, иначе и быть не может: мы рождаемся с жаждой знать и видеть Его.

Я знаю, что многие становятся атеистами или считают себя таковыми просто потому, что их отталкивают и раздражают образные, метафорические высказывания о Боге, которые они не в состоянии интерпретировать. Они отвергают их не потому, что презирают Бога, а потому, что эти люди нуждаются в более глубоком и совершенном представлении о Нем. Расхожие, фигуративные представления о Боге их не удовлетворяют, и они бегут от них, думая, что других просто нет. В худшем случае они отметают всякую философию, в которой видят только паутину бессмысленных слов, сотканную для оправдания все той же старой безнадежной лжи.

Какое же облегчение я ощутил, когда обнаружил, что никакая наша идея, не говоря уже об образе, не может адекватно описать Бога. Более того, нам даже непозволительно довольствоваться подобного рода знанием о Нем.

В результате я разом зауважал и католическую философию, и католическую веру. Последнее было самым важным. Теперь я, по крайней мере, понял, что религиозная вера осмысленна и убедительна.

Это был огромный шаг вперед, и большего я тогда сделать не мог. Я оценил, что те, кто размышлял о Боге, делали это весьма достойно, а те, кто верил в Него, имели хорошее основание для своей веры, и не были склонны к пустым мечтаниям. Но это и всё, что я тогда мог понять.

Как много людей находятся в том же положении! Они сидят в библиотеках, с любопытством и благоговением переворачивают страницы «Суммы» св. Фомы, рассуждают на семинарах о «Фоме» и «Скоте», «Августине» и «Бонавентуре», им знакомы Маритен и Жильсон, они прочли все поэмы Хопкинса, они знают, что есть прекрасного в католической литературе и философии лучше, чем большинство католиков в целом свете свете. Иногда они ходят на мессу, восхищаются величием и строгостью обряда. Их впечатляет разумное устройство Церкви, в которой даже самые бесталанные священники могут проповедать хоть что-то от ее огромного, глубокого учения и подать мистически действенную помощь тем, кто приходит к ним со своими горестями и нуждами.

В определенном смысле эти люди лучше понимают Церковь и католичество, чем многие католики; понимают беспристрастно, рационально и объективно. Но они не приходят в Церковь. Они стоят и жаждут при дверях пира, на который знают, что званы[274] – тогда как другие, которые беднее, глупее, менее даровиты и менее образованны, порой даже менее добродетельны, чем они, – входят и вкушают от этих роскошных трапез.

Когда я отложил книгу и перестал тщательно обдумывать приведенные в ней рассуждения, ее влияние стало сказываться на самой моей жизни. У меня появилось желание пойти в церковь, причем желание более искреннее, зрелое и глубокое, чем бывало прежде.

Единственное место, которое пришло мне на ум – это Епископальная Церковь, дальше по нашей улице, старая укрытая акациями Церковь Сиона, в которой когда-то играл на органе Отец. Наверное, Богу было угодно, чтобы я снова поднимался той же дорогой, по которой когда-то скатился. Ведь я презирал Церковь Англии, «Протестантскую Епископальную Церковь», и Бог хотел, чтобы я увидел, сколько в этом отрицании было гордости и самодовольства, и покончил с ними. Он не позволил мне стать католиком, пока я отвергаю другую церковь на греховных основаниях, коренящихся в гордыне и выражающихся в оскорбительном тоне.

Теперь я вернулся в Церковь Сиона не для того, чтобы судить ее или вынести приговор бедному священнику, но чтобы посмотреть, не может ли она как-то удовлетворить смутную нужду в вере, которую я начинал ощущать в своей душе.

Это была симпатичная церковь. Приятно было сидеть внутри маленького белого здания воскресным утром, когда в окна светит солнце. Хор одетых в стихари мужчин и женщин и гимны, которые мы все исполняли, не сказать, чтоб приводили меня в восторг, но, по крайней мере, я уже не посмеивался над ними про себя. И когда подходило время произносить Апостольский Символ веры, я вставал и произносил его, вместе с другими, внутренне надеясь, что Бог однажды подаст мне благодать действительно уверовать в Него.

Священника звали мистер Райли. Папаша всегда называл его «доктор Райли», к немалому его смущению. Несмотря на ирландскую фамилию, он терпеть не мог католиков, как и большинство протестантских пасторов. Ко мне он всегда относился очень дружелюбно и любил поговорить на разные интеллектуальные темы, особенно о современной литературе, и даже об авторах вроде Д. Г. Лоуренса, с которым он был основательно знаком.

Вероятно, он излишне полагался на такого рода беседы, считая, что часть его служения – быть в курсе последних книг, уметь поговорить о них, и таким образом находить контакт с людьми. Но это и стало одной из причин, почему для меня посещения церкви стали бесплодны. Он не любил или не понимал то, что считалось «передовым» в современной литературе, и, разумеется, никто этого от него не ждал, не это от него требовалось. В том-то и дело, что говорил он именно о литературе и о политике, а не о вере и Боге. Возникало ощущение, что человек не понимает смысла своего призвания и своей роли. Он возложил на себя общественную обязанность, которая и ему не подходила, и вообще была второстепенной.

Когда он брался проповедовать с кафедры какие-то истины христианской веры, то практически признавал, что не верит в большинство доктрин даже в том разбавленном виде, в каком они достались протестантам. То же самое он излагал в частных беседах с любым, кто пожелает их поддерживать. Троица? На что вам Троица? А уж про нелепые средневековые представления о Воплощении нелепо даже спрашивать разумного человека.

Однажды он произносил проповедь на тему «Музыка в Церкви Сиона» и прислал мне записку, что я непременно должен присутствовать, потому что услышу упоминание о моем отце. Это очень типично для протестантского красноречия в наиболее «либеральных» кругах. Мне пришлось пойти, но прежде, чем он добрался до касавшейся меня части, у меня опять закружилась голова, и я вышел на воздух. Пока шла проповедь, я сидел на солнышке на ступеньках церкви, беседуя с одетым в черное алтарником, или как он там называется. К тому времени, как я почувствовал себя лучше, проповедь была окончена.

Не могу казать, что я часто ходил в эту церковь: но о мере моего усердия можно судить по тому факту, что однажды я даже пошел посреди недели. Забыл, по какому случаю: это была то ли Пепельная Среда, то ли Великий Четверг. Внутри были только две женщины, да я притаился на черной скамье. Мы немного помолились. Все кончилось очень быстро. Под конец я набрался достаточно смелости, чтобы сесть в нью-йоркский поезд и отправиться на весь день в Колумбию.

II

Теперь пора рассказать о настоящей роли, которую Колумбии, как мне кажется, промыслом Божиим было предназначено сыграть в моей жизни. Бедная Колумбия! Ее основали истовые протестанты как колледж преимущественно религиозный. Однако от их замысла остался лишь университетский девиз: In lumine tuo videbimus lumen, – один из самых глубоких и прекрасных стихов псалмопевца. «Во свете Твоем узрим свет».[275] Сказано это о благодати и могло бы стать краеугольным камнем всего христианского и схоластического учения, но к образованию в Колумбии этот стих никак не относится. Правильнее было бы заменить его на In lumine Randall videbimus Dewey[276].

Как это ни странно, именно на кампусе этой фабрики прагматизма Святой Дух пожелал показать мне свет в Своем свете. И главным орудием, которое он избрал, была человеческая дружба.

Бог повелел, чтобы в своем спасении мы все зависели друг от друга, и вместе стремились ко взаимному благу и общему нашему спасению. В представлении о мистическом теле Христовом, которое вытекает непосредственно из христианского учения о благодати, Писание говорит нам, что это особенно верно на вышеестественном уровне.

«И вы – тело Христово, а порознь – члены. … Не может глаз сказать руке: ты мне не надобна; или также голова ногам: вы мне не нужны… Посему, страдает ли один член, страдают с ним все члены; славится ли один член, с ним радуются все члены»[277].

Пришло время рассказать о том, чего я тогда не мог понимать, но что со временем стало мне совершенно ясно: Бог свел меня и полдюжины других людей вместе в Колумбии и подружил нас так, что наша дружба работала на наше избавление от краха и страдания. Каждый из нас оказался в плачевном состоянии, частью вследствие своих ошибок, частью в результате сложного комплекса обстоятельств, который в целом можно было бы назвать «современный мир», или «современное общество». Только вот определение «современный» здесь излишне, и возможно, несправедливо. Вполне достаточно традиционного евангельского термина «мир».

Наше спасение начинается на самом общем, естественном, простом уровне. (Поэтому домостроительство таинств, к примеру, в материальном плане опирается на простое и обыденное – хлеб, вино, воду, соль, елей.) Так получилось и со мной. Идеи и книги, стихи и романы, живопись и музыка, здания, города, страны, философия – всему в конце концов предстояло стать материалом, с которым будет работать благодать. Но этого недостаточно, и вмешался простой, базовый инстинкт – страх за свою жизнь в виде этой странной, полувоображаемой болезни, которую никто не мог по-настоящему распознать.

Свою роль сыграла и подступающая война – неуверенность, смятение и страхи, которые неизбежно с ней сопряжены, в добавление к другим жестокостям и несправедливостям, творившимся в мире. Все это смешивалось, сплавлялось воедино, переживалось и приготовлялось к действию благодати в моей душе и в душах по крайней мере некоторых из моих друзей единственно благодаря дружбе и взаимному общению. Делясь друг с другом своими мыслями и недоумениями, страхами и невзгодами, надеждами и увлечениями, мы взрослели и развивались.

Я уже упоминал Марка Ван Дорена. Нельзя сказать, что он стал неким центром, вокруг которого сформировался тесный круг друзей: это не совсем точно. Не все из нас посещали его курсы, а те, кто посещал, делали это не в одно и то же время. И все же, объединявшее нас уважение к здравомыслию и мудрости Марка очень помогло нам осознать, как много между нами общего.

Возможно, для меня курс Марка значил больше, чем для других. Вспоминаю, как я на него попал.

Произошло это осенью 1936 года, в самом начале нового учебного года, в один из умопомрачительно ярких дней, когда все так исполнены великих замыслов. Это был тот самый год, когда предстояло умереть Папаше, а моему собственному здоровью – просесть под грузом трудов и развлечений, для которого я был слишком слаб: год, когда у меня постоянно кружилась голова, когда я научился бояться лонгайлендских поездов, словно это какие-то чудовища, и избегать Нью-Йорка, будто это широко разверстая пасть огненного ацтекского бога.

Но в этот день ничего подобного я не предвидел. В жилах моих кипел материалистский и политический энтузиазм, с которым я впервые явился в Колумбию, и в полном соответствии с ним я записался на курсы, так или иначе имевшие отношение к социологии, экономике и истории. В неопределенности того странного полуобращения, которое последовало за моим уходом из Кембриджа, я постепенно стал все более подозрительным в отношении литературы, поэзии, – того, к чему влекла меня натура, – опасаясь, что они приведут к некоего рода бесплодному эстетизму, философии «бегства».

Это не значит, что я перестал ценить людей вроде Марка. Но мне казалось, что из предметов, доступных мне в этом году, важнее прослушать какой-нибудь исторический курс, чем любые лекции Марка.

С толпой студентов я поднялся по лестнице Хамильтон-Холла в аудиторию, где, как я полагал, должны читать исторический курс. Заглянул внутрь. Весь второй ряд был заполнен парнями с нечесаными головами, которые каждый день сидят в издательских офисах «Джестера» и пускают по комнате бумажные самолетики или рисуют картинки на стенах.

Выше всех ростом и самый серьезный, с длинным лошадиным лицом, обрамленным огромной гривой черных волос, был Боб Лэкс. Он сидел погруженный в свою неведомую скорбь и ожидал, когда кто-нибудь войдет и начнет читать лекцию. Я уже снял куртку и разложил книги, когда обнаружил, что это не та лекция, на которую я намеревался пойти, а курс Ван Дорена о Шекспире.

Я поднялся и пошел к выходу. Уже подойдя к двери, я вдруг повернул назад, прошел и сел на то же место, где сидел прежде, и остался. Позже у секретаря факультета я поменял свое расписание, и до конца года приходил в этот класс.

Это был лучший курс из всех, что мне довелось слушать в колледже. Во очень многих смыслах он оказался для меня чрезвычайно полезным. Только в этой аудитории я слышал нечто по-настоящему значимое о том, что действительно важно – жизнь, смерть, время, любовь, скорбь, страх, мудрость, страдание, вечность. Курс литературы не должен становиться курсом по экономике, философии, социологии или психологии, и я уже объяснял, как талантливо Марк этого избегал. Ведь материалом литературы, в особенности драмы, служат преимущественно человеческий поступок, то есть свободный моральный акт. И литература – драма, поэзия – выносит суждения об этих поступках на только ей присущем языке. Вот почему исчезнет вся глубина их смыслов, если свести живые творческие суждения о жизни и человеке Шекспира, Данте и других к сухим формулировкам истории, этики или какой-нибудь другой науки. Это высказывания иного порядка.

С другой стороны, в том и состоит великая сила таких произведений, как «Гамлет», «Кориолан», или «Чистилище», или «Священные сонеты» Донна[278], что они затрагивают этику и психологию, да и философию, даже богословие. А иногда бывает наоборот, и эти науки помогают понять иные реалии, которые мы называем пьесами и стихами.

По существу весь этот год мы говорили об истоках человеческих желаний, надежд и страхов, размышляли о самом важном в человеческой жизни, вникая в понятия и представления, свойственные самому Шекспиру, его эпохе, поэзии. И, как я сказал, взвешенное, чуткое, ясное видение Марка, простое, и в то же время тонкое, будучи в основе своей схоластическим, хотя и необязательно только христианским, раскрывало их нам таким образом, что они начинали жить внутри нас жизнью здравой и плодотворной. Только эти занятия и могли заставить меня сесть в поезд и отправиться в Колумбию. В тот год они были моим единственным лекарством до тех пор, пока я не прочел книгу Жильсона.

В том же году я начал открывать для себя, что представляет собой Боб Лэкс. В нем соединялись прозрачная ясность Марка и мои растерянность и страдание, и еще больше в нем того, что свойственно только ему.

Иными словами, Роберт Лэкс соединял в себе черты Гамлета и Илии. Потенциальный пророк, но без неистовства. Король, но и иудей. Ум, полный поразительно тонких интуиций, но с каждым днем находящий все меньше и меньше слов для их выражения и уступающий своей немоте. Бывало, погрузившись в сомнения, впрочем, без какого-либо смущения или нервозности, он заплетал свои длинные ноги вокруг стула десятком различных способов, пытаясь подобрать слова, с которых лучше начать изложение своей мысли. Лучше всего он говорил, сидя на полу.

Секрет его цельности, мне кажется, заключался в какой-то естественной, инстинктивной духовности, врожденной устремленности к живому Богу. Лэкс всегда опасался, что его рассуждение ведет в никуда, в тупик, но в какой-то мере сознавал, что, возможно, это не тупик, а Бог, бесконечность.

Расположением ума от природы, с колыбели он походил на Иова и Иоанна Креста. И теперь я знаю, что он был прирожденным созерцателем.

В общем, даже люди, считавшие Лэкса «слишком непрактичным», скорее уважали его, – подобно тому, как люди, ценящие материальное благополучие, уважают тех, кого не пугает его отсутствие.

В те дни нас больше всего объединяла, хотя мы очень редко об этом говорили, та бездна, которая разверзалась перед нами, куда бы мы ни направились и заставляла испытывать головокружение, бояться поездов и высотных зданий. Лэкс почему-то питал безоговорочное доверие к моим рассуждениям о том, что полезно и что неполезно для психического здоровья, может быть потому, что в отличие от него у меня обо всем было четкое мнение. Боюсь, правда, что для него это оказалось не слишком полезным. Потому что, хотя мысленная бездна бесконечно разрасталась и становилась вдесятеро головокружительней, когда я пускался в развлечения, мне обязательно приходило на ум какое-нибудь местечко, где нужно послушать какой-нибудь особенный джаз-банд, или попробовать какой-то необычный напиток, и так до тех пор, пока заведение не закроется в пятом часу утра.

Шли месяцы, бо́льшую часть времени я просиживал в Дугластоне, рисуя картинки для компании, производившей бумажные стаканчики, и стараясь выполнить всё, что я для себя наметил. Летом Лэкс отправился в Европу, а я остался в Дугластоне и писал длинный дурацкий роман о студенте-футболисте, который ввязался в забастовки на текстильной фабрике.

В июне я не участвовал в выпуске из университета, хотя формально относился к курсу этого года, – мне нужно было прослушать еще один-два предмета, поскольку я поступил в Колумбию только в феврале. Осенью 1937 года я вернулся к занятиям с более свободной головой, поскольку больше не был загружен неотложной бессмысленной работой на четвертом этаже. Я мог писать и рисовать, что хотел, для «Джестера».

Теперь я больше беседовал с Лэксом и Эдом Райсом, который рисовал картинки для журнала лучше и смешнее всех. Впервые познакомился с Саем Фридгудом[279], обладавшим ярким и сложным умом, которым иной раз был не прочь блеснуть под видом довольно напускной учтивости. Он был поклонником гораздо более техничной лексики, чем та, которой владел любой из нас, и работал над чем-то в магистратуре философского факультета. Сеймур любил совершенно сознательно приврать, делал это мастерски, чем весьма гордился, и довел употребление mendacium jocosum, «шутливого вранья», до совершенства. Иногда степень ложности его ответов можно было вычислить по той быстроте, с которой они поступали: чем скорее – тем дальше от истины. Возможно, потому что он думал о чем-нибудь другом, о чем-то очень глубоком и далеком, и не желал отвлекаться и искать настоящий ответ.

Для Лэкса, меня и Гибни это его свойство не представляло неудобств по двум причинам: поскольку Сеймур обычно врал только в ответ на какие-либо практические вопросы, то ложность ответа не имела значения, мы все были слишком непрактичны. Кроме того, его ложь обычно была гораздо интереснее правды. В конце концов, поскольку мы знали, что он все равно врет, у нас вошло в привычку сравнивать его ответы с предполагаемой правдой, что часто придавало жизни неожиданно интересный и ироничный ракурс.

В доме на Лонг-Айленде, где среди суматохи и беспорядка обитало семейство Сеймура, жил огромный глупый полицейский пес, который, пригнув голову и прижав уши с дружелюбным и виноватым видом, постоянно вертелся у всех под ногами. Увидев в первый раз этого пса, я спросил Сая, как его зовут.

– Принц, – процедил Сеймур уголком рта.

Зверюга радостно откликалась на это имя. Боюсь, он охотно откликался бы и на любое другое, так ему льстило, что его вообще зовут, ведь он знал, что он ужасно глупый пес.

Однажды я прогуливался с этим псом по бульвару, время от времени подзывая его: «Принц! Принц!»

Жена Сеймура, Хелен, шла рядом, все это слышала и ничего не сказала, полагая, без сомненья, что у меня такая манера подшучивать над животным. Позднее не то Сеймур, не то кто-то другой сказал мне, что вообще-то его зовут не Принц, но преподнес это так, что я решил, что по-настоящему собаку зовут Рекс. Поэтому еще какое-то время я кричал ему: «Рекс! Рекс!» Только несколько месяцев спустя, ближе познакомившись с семейством, я, наконец, узнал, что пса зовут вовсе не Рекс и не Принц, а Банки.

Нравственное богословие утверждает, что mendacium jocosum не более, чем простительный грех.

Сеймур и Лэкс теперь размещались в общежитии в одной комнате, поскольку Боб Гибни, который делил ее с Лэксом в прошлом году, окончил университет и сидел в Порт-Вашингтоне примерно в том же состоянии, что и я в Дугластоне, глядя в мало чем отличающуюся от моей пустую стену в конце его собственного тупика. Иногда он приезжал в город повидать Дону Итон, у которой было жилье на 112-й улице, но не было работы, и которая смотрела на свою неустроенность веселее, чем все мы, потому что худшее, что могло с ней случиться, это то, что деньги все-таки окончательно иссякнут, и ей придется вернуться домой в Панаму.

Гибни трудно было назвать благочестивым. Многие сочли бы его скорее нечестивым, только мне кажется, Бог прекрасно знает, что его жесткость и сарказм прикрывают глубокую метафизическую тоску – настоящее страдание, хоть и не достаточно смиренное, чтобы принести пользу душе. Собственно его нечестие было направлено скорее против расхожих мнений и представлений, которые он считал ложными; оно было своего рода ревностью о Боге, бунтом против общих мест и банальности, против серости и ханжеской религиозности.

В прошедшем году, дело было, если не ошибаюсь, весной 1937-го, Гибни, Лэкс и Боб Герди постоянно обсуждали, не стать ли им католиками. Боб Герди был очень умный второкурсник с лицом ребенка и пышной вьющейся шевелюрой, очень серьезно относившийся к жизни. Он обнаружил в расписании магистратуры несколько курсов по схоластической философии и один из них посещал.

Гибни интересовался тем же, но, пожалуй, несколько в духе Джеймса Джойса – он уважал ее интеллектуальность, особенно у томистов, но интерес его был суховат и вряд ли мог привести к какому-то обращению.

На протяжении трех или четырех лет, что я знал Гибни, он все ожидал какого-то «знака», внятного и осязаемого, исходящего от Бога, – внутреннего потрясения, мистического переживания, которое заставило бы его сделать первый шаг. Но, ожидая появления знака, он делал все то, что обычно исключает и сводит на нет действие благодати. Так что на сегодняшний день никто из них не стал католиком.

Самым серьезным из всех в этом вопросе был Лэкс: этот человек родился с глубоким пониманием того, Кто есть Бог. Но без других и он не двинулся бы с места.

И наконец, я сам. Прочитав «Дух средневековой философии» и обнаружив, что католическое учение о Боге есть нечто поразительно цельное, я не пошел далее признания этого факта, разве что, – в один прекрасный день отправился в библиотеку и отыскал в каталоге De diligendo св. Бернарда, одну из книг, которые часто упоминал Жильсон. Но когда выяснилось, что в библиотеке есть лишь экземпляр на латыни, я не стал его брать.

Наступил ноябрь 1937 года. Однажды мы с Лэксом ехали в центр на одном из автобусов, сев в него на углу 110-й улицы и Бродвея. Мы обогнули южную границу Гарлема, миновали Централ-Парк и грязное озеро с лодками и въехали под сень деревьев на Пятой авеню. Лэкс рассказывал о книге, которую тогда читал, это была «Цели и средства» Олдоса Хаксли[280]. Он рассказывал о ней так, что мне тоже захотелось ее прочесть.

Я пошел в книжный магазин «Скрибнерс», купил книгу, прочел и даже написал о ней статью, которую отдал Барри Уланову, тогдашнему редактору «Ревью». Он принял ее с ехидной усмешкой и напечатал. Усмешка относилась к обращению, которое отразилось в статье. Я имею в виду обращение, произошедшее со мной и с Хаксли, хотя один из тезисов, которые я попытался развить, заключался в том, что обращение Хаксли было ожидаемо.

Хаксли был одним из моих любимых романистов лет в шестнадцать – семнадцать, когда я выстроил свою невежественную философию удовольствий, основанную на том, что почерпнул из книжек. Теперь же все обсуждали, как он переменился. Судачить было особенно приятно, потому что все знали его знаменитого агностика-деда и его брата-биолога[281]. И вдруг парень проповедует мистицизм.

Хаксли был слишком умен и проницателен и обладал слишком хорошим чувством юмора, чтобы допустить одну из тех глупостей, которые придают подобным обращениям смешной и нелепый вид. Над ним нельзя было посмеяться, во всяком случае, – ни над каким конкретным грубым промахом. Его случай не походил на обращения членов Оксфордской группы[282], которые только публичным исповеданием и ограничивались.

Напротив, он много, глубоко и вдумчиво читал серьезную христианскую и восточную мистическую литературу, и вынес из нее ошеломляющую истину, что мистика представляет собой нечто абсолютно реальное и очень серьезное, это вовсе не какая-то смесь мечтательности, магии и шарлатанства.

Он не только признавал сверхъестественное, но и утверждал, что оно дается нам в опыте и представляет собой доступный, близкий и необходимейший источник нравственной жизни, из которого можно непосредственно черпать с помощью молитвы, веры, отрешенности, любви.

Смысл названия таков: нельзя использовать дурные средства для достижения благой цели. Главный тезис Хаксли состоит в том, что мы используем средства, которые делают благие цели недостижимыми: война, насилие, принуждение, захват. Он полагает, что люди неспособны использовать правильные средства потому, что погрязли в материальных, животных желаниях самой слепой, грубой и бездуховной стихии человеческой природы.

Мы должны освободиться от подчиненности этой низменной стихии и восстановить главенство ума и воли, отстоять свободу духа, которая нам совершенно необходима, коль скоро мы хотим жить как нечто большее, чем дикие звери, рвущие друг друга на части. И главный вывод из всего этого: мы должны практиковать молитву и аскетизм.

Аскетизм! Мысль о нем произвела революцию в моем сознании. До сих пор это слово означало для меня лишь странное и уродливое извращение, мазохизм, которому предаются люди, спятившие в извращенном и несправедливом обществе. Что за мысль – отказываться от желаний собственной плоти, даже применять специальные наказания, чтобы укротить и умертвить эти желания! До сего дня подобные идеи не вызвали у меня ничего, кроме мурашек по коже. Но Хаксли, конечно, не акцентировал физический аспект смирения и аскетизма, – и это правильно, – его интересовало не внешнее, а суть, сам принцип и то положительное, что заключено в отрешении от мира.

Он показал, что отказ от желаний плоти – не самоцель, но путь к освобождению и оправданию нашего истинного я, к высвобождению духа из невыносимых и самоубийственных оков рабского подчинения плоти, разрушительного для нашей природы, общества и мира в целом.

Но это не всё: свободный и возвращенный в свою стихию дух не одинок, он может найти абсолютный и совершенный Дух, Бога. Он может войти в союз с Ним, и это не метафора, а вопрос реального опыта. Согласно Хаксли, то, к чему приводит этот опыт, может быть, а может не быть нирваной буддистов, которая есть предельное отрицание всякого опыта и всякой реальности. Но по ходу рассуждений он приводит подтверждения, что это – реальный положительный опыт, или может им стать.

Спекулятивная сторона книги – самая сильная – по причине ее эклектичности изобиловала, без сомненья, весьма странными учениями. А практическая была слабой и не вызывала доверия, особенно когда он пытался говорить о социальной программе. Хаксли, по-видимому, не вполне уверенно чувствовал себя с христианским термином «любовь», который у него звучал на удивление неопределенно, а должен быть сердцем и жизнью настоящего мистицизма. Из всего этого я почерпнул две большие идеи – о существовании сверхъестественного, духовного порядка и о возможности настоящего опыта общения с Богом.

Некоторые считали, что Хаксли стоит на пороге воцерковления, на самом же деле «Цели и средства» написаны человеком, находящимся в непростых отношениях с католичеством. Он цитирует св. Иоанна Креста и св. Терезу Авильскую вперемешку с куда менее ортодоксальными христианскими авторами, вроде Мейстера Экхарта, а в целом скорее предпочитает Восток. Мне кажется, что, отбросив традиционный семейный материализм, он дрейфовал в русле старого протестантизма в направлении ересей, превращающих материальное начало в самодовлеющее зло. Впрочем, я помню недостаточно, чтобы обвинять его в том, что он формально этого придерживался, с тем же успехом всё можно объяснить его симпатиями к буддизму и нигилистическим характером, который он предпочел придать своему мистицизму и даже этике. Это вело его и к подозрительности, подобно альбигойцам и по той же причине, в отношении таинств, богослужения и догматов Церкви.

Но это меня не трогало. Моя ненависть к войне, личные переживания, положение, в котором я оказался, и кризис, охвативший мир, заставили меня всем сердцем принять откровение о необходимости духовной, внутренней жизни и умерщвления плотских страстей. Правда, последнее я был готов принять в основном теоретически. Разве что энергично взялся искоренять гнев и ненависть, ту страсть, которая и так не была во мне сильна. То же, что действительно следовало умерщвлять, чревоугодие и похоть, я не замечал.

Книга так на меня подействовала, что я прочесал всю университетскую библиотеку в поисках литературы по восточному мистицизму.

Помню эти тихие зимние дни конца 1937 – начала 1938 года, когда я сидел в большой гостиной дома в Дугластоне, и бледное солнце из окна рядом с пианино бросало пятно на стену, освещая написанный когда-то отцом акварельный пейзаж Бермудских островов.

Дом притих с тех пор, как Папаша и Бонмаман покинули его, а Джон-Пол уехал в Корнелл. Я часами сидел над толстыми, в четверку, томами странных восточных текстов, переведенных на французский отцом-иезуитом Леоном Вьеже[283].

Я забыл названия, даже авторов, да и вообще не понимал ни слова из того, что в них было важного. У меня была привычка читать быстро, лишь изредка прерываясь для того, чтобы сделать пометку, а все таинственные тексты требуют глубокого обдумывания, даже если человек достаточно подготовлен, чтобы их разгадывать. Мне же все это было совершенно незнакомо. Как следствие, все это нагромождение мифов, теорий, этических афоризмов и замысловатых притч почти ничего мне на дало. Но, когда я отложил книгу, у меня осталось впечатление о мистике как о чем-то очень сложном и доступном лишь посвященным, и еще о том, что все мы находимся внутри какого-то огромного Бытия, в которое вовлечены и из которого выпадаем, и необходимо погрузиться в него вновь с помощью тщательно разработанной системы упражнений, сводящихся, более или менее, к контролю над своей волей. Абсолютное же Бытие есть бесконечное, вневременное, покойное и безличное Ничто.

Единственный практический урок, который я вынес, это способ заснуть ночью, если сон нейдет. Нужно лечь в постели ровно, без подушки, руки вдоль тела, ноги вытянуты, и расслаблять тело, говоря себе: «у меня нет ступней, нет ступней… нет ступней… нет голеней… нет коленей…».

Иногда это действительно работало: получалось ощутить, что твои ступни, ноги и все остальное тело словно превратилось в воздух и исчезло. Единственная часть тела, с которой фокус почти никогда не проходил, это голова, и если я не засыпал прежде, чем доберусь до головы, то грудь, живот, ноги и все тело немедленно возвращалось к жизни с самой назойливой телесностью, и часами я не мог спать. Обычно, правда, этот прием срабатывал. Полагаю, он был чем-то вроде самовнушения, гипноза, а может быть, помогало расслабление мышц и немного воображения.

Мне кажется, всю восточную мистику можно в конечном счете свести к технике, которая работает по тому же принципу, но более тонким и сложным образом. Если это так, то тогда это вообще не мистика в христианском понимании. Она целиком остается в области природного. Согласно христианским критериям, это не делает ее злом per se, но не делает и благом. Она попросту нейтральна в отношении нашего спасения, кроме тех случаев, когда смешивается с чем-то прямо демоническим; тогда, конечно, все эти фантазии и отказ от себя служат к разрушению всякой живой нравственной деятельности и оставляет личность во власти низменных сил, своих или привнесенных извне.

Со всем этим на уме я пошел получать диплом бакалавра искусств в одном из окошек секретарского офиса и сразу после этого внес свое имя в список магистрантов по английскому языку и литературе.

Опыт последнего года, когда иссякли мои физические силы, а с ними погас и энтузиазм в отношении дерзких мировых замыслов, предвещал, что я в ужасе отшатнусь от перспективы столь бурной и ненадежной деятельности, как работа в газете. Регистрация в магистратуре была первым маленьким отступлением в битве за деньги и славу, отходом от деятельной жизни с ее борьбой и соревнованием. В случае чего я смогу стать преподавателем и проживу остаток жизни в относительном покое университетского кампуса, буду читать и писать книги.

Книга Хаксли не заставила меня в одночастье устремиться к сверхъестественной жизни, о чем свидетельствует тот факт, что я решил специализироваться в английской литературе восемнадцатого века, и в качестве темы для диплома взять что-нибудь из той эпохи. Когда в окрестностях Саут-Филдс стаял последний грязный сугроб, я почти определился с предметом. Это был никому не известный романист второй половины восемнадцатого века по имени Ричард Грейвз. Главный написанный им роман назывался Spiritual Quixote [284]. Он и продолжал традицию Филдинга и представлял собой сатиру на наиболее ретивых методистов и прочих английских религиозных фанатиков той эпохи.

Мне предстояло работать под руководством профессора Тиндэлла, и эта тема была совершенно в его вкусе. Профессор был агностиком и рационалистом, питавшим особое любопытство ко всякого рода религиозным отклонениям, проявлявшимся за последние пять веков. Он как раз заканчивал книгу о Д. Г. Лоуренсе, где обсуждал, не слишком благожелательно, его попытку построить синтетическую доморощенную религию из полуязыческих духовных обломков. Друзья Лоуренса были очень раздражены, когда книга вышла из печати. Помнится, в тот год Тиндэлл особенно любил порассуждать о чудесах Матери Кабрини[285], которую незадолго до того причислили к лику блаженных. Это его тоже занимало, поскольку, как и все рационалисты, он твердо верил в то, что чудес не бывает.

Я помню, что сомневался до самой весны, все не мог окончательно определиться с темой. Но дело внезапно разрешилось само собой, причем настолько внезапно, что я даже не помню, что именно к этому привело. Я возвращался из Библиотеки Карпентера[286], светило солнце, я шел вдоль решетки теннисного корта, когда меня вдруг осенило, что в восемнадцатом веке есть лишь один человек, которым имело смысл заниматься, единственный поэт, который менее всего связан с веком, и противостоит всему, что тот собой олицетворяет.

Я как раз держал в руках маленькое, изящно напечатанное в «Нансач-Пресс» издание стихотворений Уильяма Блейка, и вдруг понял, чтό может представлять собой моя дипломная работа. Она будет посвящена его стихам и разбору его религиозных представлений.

В книжном магазине Колумбии я купил в кредит такое же издание Блейка. (Расплатился я за него лишь два года спустя.) Эта книжка в синем переплете сейчас, наверно, запрятана где-нибудь в дальнем уголке монастырской библиотеки, в той части, куда никому нет доступа. И это нормально. Думаю, что простых траппистов «Пророческие книги» могут только смутить, а для тех, кому еще может оказаться полезен Блейк, есть много другого чтения, гораздо лучшего. Мне же он больше не нужен. Для меня он сделал свою работу, и сделал ее очень основательно. Надеюсь, что увижу его на небесах.

Но каково было прожить этот год, это лето, когда я работал над дипломом, подле гения и святости Уильяма Блейка! Уже тогда мне было очевидно его превосходство над современниками: но теперь, с расстояния, с той горы, на которой, оглядываясь назад, стою я теперь, легче по-настоящему оценить масштаб его фигуры.

Равнять его с другими людьми конца восемнадцатого века было бы абсурдно. Я не стану этого делать: о, эти самодовольные, погруженные в мир, мелкие и душные личности! А романтики – какими бледными и истеричными кажутся их всплески вдохновения рядом с предельно подлинным духовным пламенем Уильяма Блейка. Даже Кольридж, в редкие моменты, когда его воображение штурмует вершины истинного творчества, остается всего лишь художником – изобретателем, но не тайнозрителем, поэтом, но не пророком.

Все эти великие романтики может быть и лучше, чем Блейк, были научены складывать слова, и тем не менее он со всеми своими речевыми ошибками оказывается бóльшим поэтом, потому что глубже и основательнее источник его вдохновения. В двенадцать лет он писал стихи лучше, чем Шелли во всю свою жизнь. И полагаю, это потому, что уже в этом возрасте он видел Илию, стоящего в поле под деревом на южной окраине Лондона.

Блейку было трудно приспособиться в обществе, которое не понимало ни его самого, ни его поэзии и веры. Не раз куда более ограниченные и низменные умы, воображали, будто их прямая обязанность взять этого парня Блейка в руки, руководить им и формировать его, очищать и направлять то, что они считали «талантом», в некое общепринятое русло. И всегда это подразумевало холодное и бессердечное унижение всего живого и истинного, что Блейк видел в искусстве и вере. Минули годы мелочного преследования со всех сторон, пока, наконец, Блэйк оставил своих доброхотных покровителей, отказался от надежды на альянс с миром, который считал его сумасшедшим, и пошел своей дорогой.

И когда он это сделал, остепенился и решил навсегда остаться гравером, нужда в «Пророческих книгах» отпала. В последний период жизни, открыв для себя Данте, он познакомился через него с католичеством, отзывался о нем как о единственной религии, действительно учившей любви Божией, и последние годы прожил относительно мирно. Кажется, он никогда не испытывал желания отыскать в Англии, где католичество все еще оставалось практически вне закона, священника, но умер с сияющим лицом и великой песней радости, рвущейся из сердца.

По мере того, как Блейк проникал в мое мировоззрение, я все больше понимал необходимость живой веры и полную нереальность и неосновательность мертвого, эгоистичного рационализма, который сковывал холодом мои ум и волю последние семь лет. К концу лета мне предстояло осознать, что жить стоит только в мире, пронизанном присутствием и реальностью Бога.

Сказать так – значит сказать очень много: но я хочу, чтобы мои слова отражали только правду. Поэтому придется добавить, что для меня это было все же скорее интеллектуальное осознание, чем что-либо еще, оно еще не пустило корни в глубину моей воли. Жизнь души – это не знание, а любовь, поскольку любовь есть действие воли, высшей способности, с помощью которой человек соединяется с конечной целью своих стремлений – Богом, и становится с Ним одно.

III

На двери одной из комнат общежития, где среди хаоса обитали Лэкс и Сай Фридгуд, висела большая черно-белая литография. На ней был изображен человек в белых одеждах, сидящий скрестив ноги, – индус с широко открытыми глазами и довольно испуганным выражением. Я спросил о ней, и не понял, был ли ответ ироничным или серьезным. Лэкс сказал, что кто-то метнул в картинку нож, и тот отскочил с такой силой, что чуть не снес головы всем присутствовавшим. Иными словами, он дал мне понять, что картинке присуща некая святость, что и объясняло почтение, смешанное с насмешкой, с которым относились к ней мои друзья. Такое сочетание было их обычным способом признавать сверхъестественное, или то, что они считали сверхъестественным. История о том, как картинка попала на дверь комнаты, тоже довольно необычна.

Это была фотография индуистского мессии по имени Джагад-Бандху, спасителя, посланного в Индию в наше время. Миссия его была связана со всеобщим братством и миром. Он умер недавно и оставил много последователей в Индии. Это был своего рода святой, основатель нового религиозного ордена, хотя его считали больше, чем святым: согласно индуистскому учению о реинкарнации, он был последним воплощением божества.

В 1932 году в один из монастырей этого нового «ордена» на окраине Калькутты пришло большое письмо из организационного комитета Всемирной Выставки в Чикаго, которая должна была состояться в следующем году. Как они прослышали об этом монастыре, понятия не имею. Письмо представляло собой формальное объявление о «Всемирном Религиозном Конгрессе». Я пишу это все по памяти, но суть в том, что они предлагали настоятелю монастыря прислать своего представителя на конгресс.

Монастырь называется Шри Анган, что значит «Место отдыха». Он состоит из замкнутого корпуса со внутренним двором и множества хижин, или, говоря западным языком, келий. Монахи – тихие, простые люди, живущие, как мы бы выразились, литургической жизнью, тесно связанной с временами года и с природой. Главное в их культе – прославление Бога в глубоком, гармоничном отождествлении со всем живущим. Само же прославление выражается в пении под аккомпанемент барабанов и примитивных музыкальных инструментов – флейт, дудок, в культовых танцах. Помимо этого, они много времени уделяют своего рода «умной молитве», в большой степени созерцательной. Монах вводит себя в это состояние, тихо и нараспев произнося слова обращенной к Богу молитвы, и постепенно умолкает, безмятежно погруженный в Абсолют.

Во всем остальном монашеская жизнь предельно проста и скромна. Едва ли мы назвали бы ее суровой. Не думаю, что у них есть жестокие наказания или послушания. Но поскольку большинство индусов очень бедны, то монахи вовсе живут в условиях, которые большинство западных христиан сочло бы невыносимыми. Одеяние их состоит из тюрбана и чего-нибудь прикрывающего тело, да еще мантии. Обуви они не носят. Мантию надевают, только отправляясь в путь. Их пища – немного риса, немного овощей, да какой-нибудь фрукт.

Среди всех занятий наибольшее внимание уделяется молитве, славословию. У них хорошо развито представление о силе и действенности молитвы, основанное на глубоком осознании благости Божией. Их духовность – детская, простая-, если хотите – примитивная, приближенная к природе, простосердечная, оптимистичная и радостная.

Возможно, все это лишь прекрасные плоды природной добродетели веры и других природных добродетелей, включая действенное милосердие. Но жизнь этих языческих монахов так полна естественной чистоты, святости и мира, что может посрамить реальный образ жизни многих христиан, имеющих беспрепятственный доступ к благодати.

Вот в такой атмосфере нежданно-негаданно объявилось письмо из Чикаго. Настоятель письму был рад. Он не знал, что такое Всемирная Выставка в Чикаго. Он не понимал, что это лишь схема для сбора денег. «Всемирный Религиозный Конгресс» представлялся ему чем-то большим, чем дурацкий план нескольких беспокойных, пусть даже и искренних, умов. Наверно он увидел в нем первый шаг к реализации надежд их возлюбленного мессии Джагад-Бандху на всеобщий мир и вселенское братство. Может быть, теперь все религии объединятся в одну великую всемирную религию, и все люди станут вместе славить Бога как братья, вместо того чтобы рвать друг друга в клочья.

Так или иначе, настоятель выбрал одного из монахов и сказал ему, что тот должен ехать в Чикаго, на Всемирный Религиозный Конгресс.

Это было грандиозное поручение. Это гораздо страшнее, чем если бы, скажем, новопосвященному капуцину дали назначение отправиться с миссией в Индию. В такой ситуации обученный миссионер отправляется, чтобы занять приготовленное для него место. Но здесь – маленькому человеку, рожденному на краю джунглей, приказывают выйти из созерцательного монастыря и идти не просто в мир, а в самое сердце цивилизации, жестокость и материалистичность которой он едва ли мог оценить, и которая заставляла трепетать каждую клеточку его существа. Более того, он должен был проделать это путешествие без денег. Не то чтобы ему было запрещено пользоваться деньгами, – у него их просто не было. Настоятель смог собрать сумму, достаточную для оплаты чуть больше половины пути. Дальше о путешественнике должны были позаботиться небеса.

К тому времени как я повстречал этого бедного маленького монаха, он жил в стране уже около пяти лет, и единственным его приобретением был диплом доктора философии Чикагского университета. Так что люди обращались к нему «доктор Брамачари», хотя мне кажется, Брамачари это просто индийский термин для обозначения монаха, который как раз и следует переводить как «Маленький-Брат-Без-Диплома-Доктора»[287].

Как он преодолел все бюрократические препоны, встававшие между путешественником без единого пенни и Америкой, я никогда не мог как следует уяснить. Но, похоже, что официальные лица, расспросив его и поразившись его простоте, либо шли на какие-то уловки, чтобы ему помочь, либо подсказывали, как обойти всевозможные формальности. Некоторые люди даже ссужали довольно крупные суммы. Так или иначе, до Америки он добрался.

Беда только в том, что, когда он оказался в Чикаго, Всемирный Конгресс Религий уже закончился.

Один только взгляд на разбираемые павильоны Выставки пояснил все, что ему следовало знать о Всемирном Конгрессе Религий. Однако, оказавшись здесь, он мог больше не волноваться. Американцы увидели, как он стоит посреди вокзала, ожидая, пока Провидение позаботится о нем в его бедственном положении. Их заинтриговал тюрбан и белые одежды (которые зимой частично скрывало коричневое пальто). Они заметили, что на ногах у него лишь пара шлепанцев, и это одно уже должно было возбудить их любопытство. Его стали приглашать читать лекции в религиозные клубы и клубы по интересам, в школы и колледжи, не раз ему случалось проповедовать и с кафедры протестантских церквей. Так ему удавалось заработать на жизнь. Кроме того, люди, встречавшиеся на его пути, принимали его гостеприимно, и он набирал нужную для своих перемещений сумму, простодушно оставляя открытую сумку в гостиной на столе в ночь перед отъездом.

Разверстая сума красноречивее всяких слов говорила сердцам хозяев: «Как видите, я пуста», или, быть может: «Как видите, у меня осталось пятнадцать центов». И довольно часто наутро в ней что-нибудь появлялось, и он отправлялся дальше.

Как он наткнулся на Сая Фридгуда? Жена Сеймура училась в Чикаго, там она и встретила Брамачари, потом с ним познакомился и Сеймур. Брамачари раз или два приезжал на Лонг-Бич, выходил с Сеймуром на лодке, и написал стихи, которые подарил ему и Хелен. Он очень любил проводить время с Сеймуром, во-первых, потому что тогда ему не приходилось отвечать на множество глупых вопросов, а во-вторых, большинство людей, которые жаждали с ним подружиться, были либо чокнутые, либо наполовину маньяки или теософы, которые полагали, что имеют на него особые права. Они утомляли его своей эксцентричностью, хотя это был мягкий и весьма терпеливый маленький человек. А на Лонг-Бич его оставляли в покое, хотя древнюю бабушку Сеймура нелегко было убедить, что перед ней не давний потомственный враг еврейского народа. Она громко топала в соседней комнате и зажигала маленькие лампадки в надежде отвадить незваного гостя.

Был конец учебного года, июнь 1938-го. Посреди комнаты Лэкса и Сеймура уже стояла большая коробка, в которую они начали паковать книги, когда пришла весть, что Брамачари опять приезжает в Нью-Йорк.

Я отправился с Сеймуром встречать его на Гранд-Централ, и шел, едва сдерживая возбуждение, потому что Сеймур всю дорогу пичкал меня отборными баснями о способностях Брамачари парить в воздухе и ходить по воде. Мы долго искали его в толпе, хотя индус в тюрбане, белых одеждах и тапочках должен был бы бросаться в глаза. Но все, кого мы спрашивали, его не видели.

Мы высматривали его уже минут десять или пятнадцать, когда мимо нас, осторожно пробираясь сквозь толпу, прошествовал кот и, бросив в нашу сторону мимолетный взгляд, тут же исчез.

– Это он, – сказал Сеймур. – Он обернулся котом. Не хочет привлекать внимание. Ищет укромное место. Теперь он знает, что мы здесь.

Спустя мгновенье, как раз, когда Сеймур описывал Брамачари носильщику, который, конечно же, его не видел, Брамачари подошел к нам сзади.

Сеймур вдруг резко обернулся и сказал непривычно учтивым тоном:

– А, Брамачари, здравствуйте!

Перед нами стоял скромный маленький человек, очень радостный, с широкой, во все зубы улыбкой на смуглом лице. На голове его красовался желтый тюрбан с индийской молитвой, написанной красным по всей окружности, а на ногах, можете быть уверены, шлепанцы. Я пожал ему руку, все еще опасаясь, не ударит ли он меня каким-нибудь электрическим разрядом. Но он не ударил. Мы поехали в Колумбию на подземке, все на нас глазели, а я расспрашивал Брамачари о колледжах, в которых он побывал. Понравился ли ему Смит, понравился ли Гарвард. Когда мы выходили на 116-й улице, я спросил его, какой из колледжей понравился ему больше всего, и он признался, что все они для него на одно лицо, ему и в голову не приходило, что в таких вопросах могут быть какие-то особые предпочтения.

Я почтительно замолчал и стал обдумывать эту мысль. Мне было уже двадцать три, и в некоторых отношениях я был старше своего возраста. Конечно, меня должно было осенить, что место мало что значит. Но я был очень привязан к местам, и имел очень определенные предпочтения и предубеждения в отношении расположения, особенно колледжей, поскольку всегда хотел найти такой, в котором было бы приятно и жить, и преподавать.

После этого разговора я проникся симпатией к Брамачари, а он ко мне. Мы отлично ладили, особенно когда он понял, что я пытаюсь нащупать свой путь к прочной религиозной вере и к жизни, сосредоточенной, как и у него, вокруг Бога.

Сейчас меня более всего поражает, что он никогда не говорил мне о своей вере – разве что упомянул о некоторых внешних чертах их культа, и то гораздо позднее. Без сомнения, если бы я спросил, он рассказал бы всё, но я не был настолько любопытен. Мне было важнее услышать, как он оценивает наше общество и американскую религиозность, но возьмись я излагать его ответы на бумаге, потребовалась бы отдельная книга.

Он никогда не был саркастичным, ироничным или недобрым в суждениях: на самом деле он вообще не часто выносил какие-то оценки, особенно критические. Он просто констатировал факт, а потом начинал смеяться, тихо и простодушно, недоумевая, как так могут жить окружающие его люди.

Он был далек от того, чтобы смеяться над суетой и исступленностью американской городской жизни, над очевидным умопомрачением радиопередач или рекламных щитов. Смешным ему казался благонамеренный идеализм, встречавшийся на каждом шагу. А самым смешным был тот пыл, с каким протестантские миссионеры, подойдя к нему, спрашивали, скоро ли Индия примет их веру. Он часто рассказывал нам, как далека Индия от протестантизма, да и от католичества, если на то пошло. Одной из главных причин, по которой христианские миссионеры не способны глубоко затронуть огромное население Азии, он называл то, что в социальном плане они ставят себя выше туземцев. Церковь Англии, например, вводит строгое разделение – белые в одну церковь, туземцы – в другую: и каждый в своей церкви слушай проповеди о братской любви и единении. И так они надеются обратить индийцев.

Кроме того, христианские миссионеры, по его мнению, страдают одним большим недостатком: они слишком хорошо, слишком комфортно живут. Они так заботятся о себе, что индусы просто не могут признать их святыми, даже закрыв глаза на то, что они едят мясо, что само по себе для туземцев неприемлемо.

Я ничего не знаю о миссионерах, но не сомневаюсь, что по нашим стандартам их жизнь и сложна, и тяжела, и уж конечно, мы не назвали бы ее комфортабельной. По сравнению с Европой или Америкой она по-настоящему жертвенная. Подозреваю, что если бы они жили так, как вынуждено жить огромное большинство азиатов, то в буквальном смысле оказались бы в смертельной опасности. Трудно ожидать, что они станут ходить босыми, спать на циновке и обитать в хижине. Но одна вещь несомненна: у язычников свое представление о святости, и аскеза в нем играет огромную роль. Согласно Брамачари, индийцы считают, что христиане этого не понимают. Конечно, он говорил в основном о протестантских миссионерах, но боюсь, то же самое относится ко всем, кто попадает в тропический климат из так называемых «цивилизованных» стран.

Собственно говоря, я не вижу причин опускать руки. Брамачари говорил то, что хорошо известно из Евангелия. Если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода [288]. Индийцы ждут от нас не строительства школ и больниц, хотя это хорошо и полезно, и может быть особенно нужно в Индии: они хотят знать, есть ли у нас святые.

Я нисколько не сомневаюсь, что многие наши миссионеры – святые: и они способны еще более возрастать в святости. А значит, дело христиан на Востоке не безнадежно. В конце концов, святой Франциск Ксаверий[289] обратил сотни тысяч индийцев в шестнадцатом веке и основал в Азии сильные христианские общины, просуществовавшие несколько столетий безо всякой материальной поддержки извне, из католического мира.

Брамачари не сообщил мне ничего такого, чего бы я и раньше не знал о Церкви Англии или о других протестантских сектах, с которыми он познакомился. И все-таки мне было интересно его мнение о католиках. Они, конечно, не приглашали его проповедовать с кафедры, но из любопытства он зашел в несколько католических церквей. Он сказал мне, что только в них он почувствовал, что люди действительно молятся.

Только здесь он увидел веру, обладающую жизненной силой. Только для католиков любовь Божия была по-настоящему важна, она пронизывала их естество, а не оставалась предметом благочестивых рассуждений и переживаний.

Правда, описывая поездку в большой бенедиктинский монастырь на Среднем Западе, он снова начал посмеиваться. Рассказал, что там ему показали множество мастерских, всякую технику, печатные станки, и провели его по всему «заводу», словно они только и заняты строительством да предпринимательством. У него сложилось впечатление, что насельники больше увлечены издательской деятельностью, писательством да учительством, чем молитвой.

Брамачари был не тот человек, на которого могли произвести впечатление высказывания вроде «В этой церкви витражей на четверть миллиона долларов… у органа шесть рядов клавиш и еще барабаны, колокола и механический соловей … а в алтаре – барельеф работы настоящего живого итальянского художника».

Меньше всего он питал уважение к разного рода маргинальным сообществам, странным, эксцентричным сектам – вроде Христианских ученых[290], Оксфордской группы и тому подобному: они, в определенном смысле, очень уж уютные. Не то чтоб я сам о них много размышлял, но мое уважение к Брамачари возросло.

Он не имел обыкновения облекать свои слова в форму рекомендаций, но один совет, который он мне дал, я забуду не скоро: «Христиане написали много прекрасных мистических книг. Тебе нужно прочитать “Исповедь” св. Августина и “Подражание Христу”»[291].

Я, конечно, слышал и о той, и о другой книге, но он говорил так, словно был уверен, что большинство людей в этой стране не подозревают о существовании этих книг. Вероятно, он ощущал себя обладателем истины, незнакомой большинству американцев, хранителем давно забытого ими наследия собственной культуры, о котором он мог им напомнить. Он повторил сказанное, не без некоторой серьезности:

– Да, ты должен прочесть эти книги.

Он нечасто говорил так убежденно.

Когда теперь я оглядываюсь на те дни, то думаю – не для того ли, отчасти, Бог вел его весь этот долгий путь из Индии, чтобы он произнес эти слова.

Есть некая ирония в том, что я невольно обратился к Востоку в поисках мистической литературы, словно ее не было в христианской традиции. Помню, как я продирался сквозь увесистые тома отца Вигера, полагая, что то, что в них представлено, – высшая точка религиозного развития человечества. Причина, наверно, в том, что из «Целей и средств» Хаксли я вынес предубеждение, что христианство – религия менее чистая, потому что «погружена в материю», – ведь она не гнушается прибегать в литургии таинств к материальным вещам, и опираясь на чувственное восприятие, от них возводит души людей к чему-то высшему.

Впрочем, даже если бы Брамачари не дал мне этого совета, я в конце концов все равно обратился бы к отцам церкви и схоластической философии, потому что к ним подводило меня одно счастливое открытие, которое я сделал, работая над дипломом магистра искусств.

Этим открытием стала книга, распутавшая все узелки проблемы, которую я хотел разрешить в своей дипломной работе: «Искусство и схоластика» Жака Маритена.

IV

Последняя неделя учебного года в Колумбии была довольно сумбурной. Лэкс и Фридгуд прилагали тщетные усилия уложить свой скарб, готовясь к отъезду. Брамачари жил у них, пристроившись на кипах книг. Лэкс пытался закончить роман – выпускную работу на курсе профессора Нобби по новеллистике. Все его друзья вызвались написать по куску книги, но под конец она превратилась в трехстороннее предприятие: писали Лэкс, я и Дона Итон. Когда наш труд попал в руки Нобби, тот ничего не заметил и поставил нам «B»[292] с минусом, что нас вполне устраивало.

Вскоре в город приехала мама Лэкса, чтобы в эти последние безумные недели перед выпуском быть рядом с ним и вовремя подхватить его, если он начнет падать. Теперь ему приходилось обедать по большей части дома, в квартире, которую мама сняла в Батлер-Холл. Иногда я заходил и помогал ему потреблять всякую здоровую пищу.

Тогда же мы собирались совершить круиз вверх по Гудзону и каналу Эри в Буффало на нефтеналивной барже: родственник Лэкса работал в нефтяном бизнесе. Оттуда мы должны были добраться до родного города Лэкса – Олеана, который находится как раз в этом уголке штата Нью-Йорк.

В день выпуска мы расположились на подоконнике комнаты Лэкса и распили бутылку шампанского, глядя на залитые солнцем Саут-Филдс и наблюдая, как люди собираются под деревьями перед Гамильтоном, где и нам вскоре предстояло слушать речи и жать руку Николасу Мюррею Батлеру.

Меня не касалась эта июньская выпускная церемония. Мое торжество ограничилось получением диплома в кабинете секретаря в прошлом феврале. Однако, одолжив шапочку и мантию у Доны Итон, которая в прошлом году окончила Барнард-колледж, я пошел и сидел вместе со всеми, пародировал речи с остроумием, которое, правда, слегка притупило принятое в Фернальде[293] шампанское.

Наконец мы встали и медленно потянулись вверх по шатким деревянным ступенькам временного помоста, чтобы пожать руку всяким официальным лицам. Президент Батлер оказался гораздо ниже ростом, чем я ожидал. Он выглядел особенно жалко и, пожимая руку, что-нибудь едва слышно бормотал каждому студенту. Мне дали понять, что последние несколько лет вошло в обычай говорить ему на прощание какую-нибудь гадость.

Я ничего не сказал. Просто пожал руку и шагнул дальше. Следующий, к кому я подошел, был декан Хоукис[294], который с удивлением глянул на меня из-под кустистых седых бровей и прорычал:

– А ты что здесь делаешь, а?

Я улыбнулся и прошел мимо.

В конце концов мы никуда не поплыли на нефтяной барже, зато отправились в Олеан на поезде, и я впервые увидел край, где в один прекрасный день мне предстояло узнать, как быть счастливым, и этот день был уже не за горами.

Благодаря воспоминанию о счастьи эта часть штата Нью-Йорк так красива в моей памяти. Но она и сама по себе хороша, вне всякого сомнения. Глубокие долины, мили и мили высоких, пологих, покрытых лесами холмов, широкие поля, большие красные сараи, белые дома ферм, маленькие тихие города – все это выглядело еще прекраснее и выразительнее в косых лучах заходящего солнца, когда мы миновали Элмайру-.

Поезд шел милю за милей, час за часом, и возникало впечатление огромности Америки, я ощутил размах раскинувшейся на весь континент страны и безбрежного, ясного неба. А цвета, свежесть, простор и богатство земли! Ее чистота. Целостность. Это молодая, и в то же время старая страна. Зрелая страна. Ее очищали и обустраивали не одну сотню лет.

Сойдя в Олеане, мы вдохнули его целебный воздух и прислушались к тишине.

Я оставался здесь не больше недели, и с нетерпением рвался назад, в Нью-Йорк, поскольку был по обыкновению влюблен.

Но кое-что мы успели: однажды в полдень, по пути к индейской резервации, мы свернули с главной дороги, чтобы бросить взгляд на низкие кирпичные строения францисканского колледжа.

Он назывался колледж Св. Бонавентуры. Это место нравилось Лэксу, а его мать часто по вечерам слушала здесь лекции – главным образом курсы по литературе, которые читали братья-францисканцы. Лэкс был дружил с отцом-библиотекарем и любил местную библиотеку. Мы въехали на территорию и остановились у одного из зданий.

Но когда Лэкс предложил мне выйти из машины, я отказался.

– Поехали отсюда, – сказал я.

– Почему? Здесь отличное место.

– Да-да. Но давай уедем. Поехали в индейскую резервацию.

– Ты не хочешь посмотреть библиотеку?

– Я и отсюда всё прекрасно вижу. Поехали дальше.

Не знаю, что на меня нашло. Может быть, меня смущало присутствие монахов и священников вокруг – стихийный страх обитателя ада, почуявшего близость религиозной жизни, монашеских обетов, открытого посвящения себя Богу во Христе. Слишком много крестов. Слишком много священных статуй. Слишком много покоя и радости. Слишком много благочестивого оптимизма. Я чувствовал себя не в своей тарелке. Нужно было бежать.

Первое, что я сделал, вернувшись в Нью-Йорк, – развязался, наконец, с домашним хозяйством в Дугластоне. Со смертью дедушки и бабушки семья на самом деле практически распалась, а я мог бы успевать значительно больше, если бы не тратил так много времени на подземку и лонг-айлендский поезд.

В один дождливый июньский день я договорился с Гербом, цветным таксистом из Дугластона, и он вместе с вещами, книгами, портативным проигрывателем, любимыми пластинками, картинами, которые я собирался развесить по стенам, и даже теннисной ракеткой, которой так ни разу и не воспользовался, отвез меня в центр, в дом на 114-й улице, как раз позади здания университетской библиотеки.

Всю дорогу до места мы обсуждали возможные причины загадочной смерти Рудольфо Валентино, который когда-то был звездой экрана. Трудно назвать эту тему животрепещущей: Валентино к тому времени уже лет десять как умер.

– Неплохое у тебя здесь местечко, – сказал Герб, одобряя комнату, которую я снял за семь пятьдесят в неделю. Комната была светлой и чистой, а из окна открывался вид на угольную кучу во дворе при университетских теннисных кортах, Саут-Филдс и ступени старой купольной библиотеки вдалеке. Пейзаж включал даже пару деревьев.

– Думаю, ты тут неплохо проведешь время, съехав от предков, – заметил Герб, уходя.

Что бы ни происходило в этой комнате, все же именно в ней я снова начал регулярно молиться, именно здесь я прибавил, как советовал Брамачари, к своей библиотеке «Подражание Христу», и наконец, именно здесь почти физически ощутил толчок идти искать священника.

Пришел июль со своей тяжелой мутной жарой, и Колумбию заполнили пухлые дамы с Юго-Запада, в очках и розовых платьях, и серые господа в костюмах из сирсакера, все эти унылые школьные директора из Индианы, Канзаса, Айовы, Теннесси, чьи души иссушены позитивизмом, а за стеклами очков поблескивают бихевиористские рефлексы, когда они принимаются медитировать над истинами, познаваемыми в этих душных залах.

Груды книг на моем столе дома и в читальном зале для дипломников росли все выше. Я забрался в дебри своей дипломной темы, и делал сотни ошибок, которые не смог бы заметить и по прошествии нескольких лет, поскольку все это для меня было темный лес. К счастью, и никто другой их не обнаружил. Но на свой лад я, наконец, был счастлив, и многому научился. Труд дисциплинировал меня и шел на пользу, он лучше всего помогал излечиться от иллюзии, что у меня слабое здоровье.

И в разгар всего этого я открыл для себя схоластическую философию.

Тема, которую я в конце концов выбрал, звучала так: «Природа и искусство в творчестве Уильяма Блейка». Я и не понимал, насколько это было промыслительно. Мне пришлось исследовать восстание Блейка против всякого буквализма, натурализма и узкого, классического реализма в искусстве, восстание, на которое его сподвигнул идеал по существу мистический и сверхъестественный. Другими словами, мои занятия и меня исцелили от натурализма и материализма, попутно проясняя внутренние противоречия, годами жившие в моем сознании безо всякой надежды на разрешение.

В конце концов, я ведь с детства понимал, что художественный опыт, в своей наивысшей форме, на самом деле есть природный аналог опыта мистического. Он предполагает интуитивное восприятие реальности через особое эмоциональное отождествление с объектом созерцания – способ восприятия, который томисты называют «соприродным». При таком восприятии знание рождается через отождествление природ; так целомудренный человек понимает природу целомудрия, – просто потому что его душа полна им, это часть его природы, коль скоро привычка есть вторая натура. Не соприродное знание целомудрия – это знание философа, который, – пользуясь языком «Подражания Христу», – может дать ему определение, но им самим не обладает.

От своего собственного отца я усвоил, что сводить искусство к чувственным радостям или щекотать с его помощью нервы, – почти кощунство. Я всегда понимал, что искусство есть созерцание, оно задействует самые высокие способности человека.

Когда мне удалось заполучить ключ к блейковскому бунту против буквализма и натурализма в искусстве, я увидел, что «Пророческие книги» и другие его стихи в полной мере отражают его бунт против натурализма и в области морали.

Это было откровением! В шестнадцать лет я полагал, что Блейк, подобно другим романтикам, воспевает страсть и природные силы ради них самих. Какое заблуждение! Он воспевает преображение в человеке естественной любви, его природных сил в пламени мистического опыта, которое в свою очередь предполагает ревностное и полное очищение – через веру, любовь, желание – от мелочных материалистических, плоских, земных идеалов, которые разделяли друзья Блейка.

Нравственная проницательность Блейка уверенно и последовательно прозревает правду сквозь все фальшивые ценности мирской корыстной морали. Именно поэтому он смог разглядеть, как иной раз в человеческих установлениях грех становится нормой права, узаконивая другие грехи, а гордость и любостяжание, воссев на судейское место, выносят сокрушительный и бесчеловечный приговор всем нормальным, здоровым порывам человеческой души. Любовь объявлена вне закона и стала похотью, жалость поглощена жестокостью, так что Блейк знал, как:

Зазываньями блудницы

Саван Англии кроится[295].

Я тоже слышал это завывание и его эхо. Я видел этот саван. Но ничего этого не понимал. Я пытался всё объяснить через социологию и экономику. Если бы я тогда был способен услышать Блейка, он показал бы мне, как и то и другое, в отрыве от веры и любви становятся ничем иным как цепями его древнего ледяного демона Уризена[296]! Но теперь, читая Маритена в связи с Блейком, я замечал, как все для меня проясняется.

Я, который всегда был противником натурализма в искусстве, оказался полнейшим натуралистом в отношении морального закона. Не удивительно, что моя душа болела и разрывалась на части. Теперь же края кровоточащей раны соединило целительное представление о христианской добродетели, призванной соединить человеческую душу с Богом.

Как поменялся смысл слова «добродетель» за последние триста лет! Ни в одной из латинских стран его так не осмеивали и не презирали, так что, по-видимому, оно пострадало в первую очередь от кальвинистов и пуритан. Сегодня оно звучит в разговорах циничных старшеклассников в качестве пренебрежительного ярлыка, да эксплуатируется в театрах ради глумливого и низкопробного сарказма. Кто только не потешается над добродетелью, главным значением которой стала ханжеское притворство лицемерных и слабодушных людей.

Маритена не смущали подобные пошлости, и он со всей простотой использовал этот термин в его схоластическом значении, и прилагал к искусству, определяя его как «добродетель практического ума». Это было для меня внове и помогло очистить ум от всех миазмов, оставленных в нем предрассудками в отношении добродетели, которые были сильны во мне как ни в ком другом. Я никогда не любил пуританство, и теперь мне, наконец, открылось здравое представление о добродетели, как об источнике счастья. Добродетели – это силы, помогающие нам стать счастливыми. Без них не может быть радости, ибо они привычки поведения, которые гармонизируют и совершенствуют наши природные энергии, восстанавливают нашу природу и ведут нас к единению с Богом, которое в конце концов приносит нам вечный мир.

К началу сентября 1938 года, тому времени, как я был готов писать текст диплома, завершилась и подготовка моего обращения. Как легко и ясно это получилось при всех благоприятствующих внешних обстоятельствах, которыми сопроводил мой путь милостивый Промысел Божий! За какие-то полтора года, прошедшие с тех пор, как я прочел «Дух средневековой философии», я превратился из убежденного «атеиста» в человека, признающего, что религиозный опыт способен вознести нас до вершин благодатной славы.

Я не только понял все это умом, но и начал желать этого. Я стал искать средства, которые помогли бы мне обрести мир и соединили бы с Богом. Я захотел посвятить свою жизнь Богу, служить Ему. Намерение все еще оставалась неясным и смутным, смехотворно оторванным от практики: я мечтал о мистическом союзе с Богом, тогда как сам не придерживался даже азов нравственного закона. Но я был убежден, что цель моя реальна и достижима, и если была в этой уверенности какая-то самонадеянность, уверен, Бог простил ее, снисходя к моей глупости, беспомощности и зная, что я действительно был готов делать то, чего, по моему мнению, Он ждал от меня на пути к Нему.

О, как же я был слаб и слеп, хотя и думал, что вижу, куда иду, и почти знаю дорогу! Как обольщает нас ясное знание, почерпнутое из книг. Оно заставляет нас полагать, будто мы действительно понимаем то, с чем не сталкивались на практике. Я помню, с каким знанием дела и с каким энтузиазмом часами мог говорить о мистицизме и опытном познании Бога, то и дело подпитывая горячность аргументации скотчем и виски с содовой.

Именно так было, к примеру, в День труда[297]. Я поехал в Филадельфию с Джо Робертсом, который снимал комнату в том же доме, что и я, и который участвовал во всех баталиях на пятом этаже Джон-Джея последние четыре года. Он уже окончил университет и работал в каком-то отраслевом журнале, посвященном дамским шляпкам. Всю ночь мы сидели с ним и его другом в большой темной придорожной закусочной на окраине Филадельфии, споря и споря о мистицизме, выкуривая одну сигарету за другой и неуклонно пьянея. В конце концов, исполненный решимости искать чистоты сердца, которая позволяет нам видеть Бога[298], я отправился после закрытия баров с ними в город, в большой подпольный клуб, где нам удалось, наконец, завершить дело и напиться в стельку.

Мои внутренние противоречия действительно находили разрешение, но пока только в теории, но не в жизни. И не потому, что мне не хватало рвения, просто пока я был прочно опутан грехами и пристрастиями.

Мне кажется, есть одна истина, которую должны знать те, кто живет в миру, особенно в наше время: нам только кажется, что разум не зависит от наших желаний и привычек повседневной жизни. Наши страсти постоянно его ослепляют и извращают. То, что разум нам представляет с видимой объективностью и беспристрастностью, в действительности отягчено корыстью и ложью. Мы достигаем изумительных высот самообольщения, и тем легче, чем сильнее стараемся убедить себя в своей полной непогрешимости. Наши плотские желания – а под этим я понимаю не только греховные похоти, но и обычное стремление к комфорту, покою, уважению со стороны других людей – порождают в нас множество заблуждений и ошибок. И пока мы не изживем своих тайных стремлений, наш разум (который, работая независимо, воспринимал бы всё ясно) будет представлять нам всё в искаженном и приспособленном к ним виде.

Поэтому, даже если мы действуем с наилучшими побуждениями и воображаем, что творим благо, вполне может быть, что на самом деле мы наносим вред и идем наперекор собственным благим намерениям. Таковы дороги, кажущиеся людям столь добрыми, а заканчивающиеся, тем не менее, в глубинах ада.

Единственный выход – благодать, благодать, повиновение благодати. Но я все еще находился в рискованном положении, сам собой руководя и сам себе толкуя благодать. Чудо, что я вообще добрался до спасительной гавани.

Где-то в августе я, наконец, поддался побуждению, которое уже давно жило во мне. Каждое воскресенье я выходил из дому и отправлялся на Лонг-Айленд, чтобы провести день с той самой девушкой, стремление к которой так спешно возвратило меня из дома Лэкса в Олеане. И каждую неделю с приближением воскресенья меня наполняло растущее желание остаться в городе и пойти в какую-нибудь в церковь.

Сначала мне казалось, что нужно постараться найти каких-нибудь квакеров, и побывать у них на службе. Я все еще, как в детстве, симпатизировал квакерам, несмотря на то, что прочел Уильяма Пенна.

Но, вполне естественно, учитывая то, над чем я работал в библиотеке, меня все сильнее влекло в католическую церковь. Наконец, тяга стало столь сильной, что я не смог ей сопротивляться. Я позвонил своей девушке и сказал, что не приеду в эти выходные. Я решил отправиться на мессу.

Первая месса в моей жизни! Я несколько лет прожил на континенте, бывал в Риме, заходил в сотни католических соборов и церквей, но ни разу не слышал мессы. Если в церквях, в которые я заходил, шла служба, я всегда убегал, поддавшись нелепой панике протестанта.

Я никогда не забуду, что чувствовал в тот день. Во-первых – это светлое, сильное, мягкое и ясное внутреннее побуждение, которое повторяло: «Иди на мессу! Иди на мессу!» Это было нечто новое и непривычное: голос, который словно подталкивал меня, твердая, растущая уверенность в том, что мне необходимо сделать. В нем были обаяние и простота, которые мне трудно описать, и когда я поддался ему, он не торжествовал надо мной, не торопил молиться, а влек вперед безмятежно и целеустремленно.

Это не значит, что я спокойно поддался ему. Я все еще немного побаивался идти в католическую церковь с той же целью, что и другие люди, сесть рядом с ними на скамью и открыть себя таинственным опасностям того непонятного и опасного действа, что они называют «мессой».

Бог сделал это воскресенье очень красивым. И поскольку это было мое первое трезвое воскресенье в Нью-Йорке, я был поражен чистой, спокойной атмосферой пустых улиц старого города. Солнце ярко сияло. Когда я вышел из подъезда, в конце улицы моим глазам предстало буйство зелени, голубая река и холмы Нью-Джерси на противоположном берегу.

Бродвей был пуст. Одинокий троллейбус не притормозил у Барнард-колледжа и миновал Школу журналистики. Потом с высокой, серой, роскошной башни Рокфеллер-Черч[299] зазвонили огромные колокола. Это означало, что и в маленькой кирпичной церкви Тела Христова, спрятанной позади Педагогического колледжа на 121-й улице, начинается одиннадцатичасовая месса.

Ее небольшое здание казалось таким сияющим. Оно действительно было новым. Солнце блестело на чистых кирпичах. Сквозь широко распахнутую дверь в прохладную тьму заходили люди, и я вдруг вспомнил церкви Италии и Франции. Ощущение полноты и насыщенности католической атмосферы, которую я полюбил еще ребенком, вернулось ко мне, но на этот раз я впервые входил в нее по-настоящему. До сих пор я знал только наружный фасад.

Это была нарядная, чистая церковь, с большими широкими окнами, белыми колоннами и пилястрами, с ярко освещенным простым алтарем. Интерьер был чуть эклектичным, но все в ней сочеталось гораздо лучше, чем в большинстве католических церквей в Америке. Было в ней что-то от семнадцатого века, нечто ораторианское[300], хотя и с налетом американской колониальной простоты. Сочетание было эффектное и необычное, но самое большое впечатление произвело на меня то, что в церкви было полно людей. Это были не только пожилые дамы и согбенные старички, одной ногой стоящие в могиле, но и мужчины, женщины, дети, люди разного социального положения, но больше всего было рабочих с семьями.

Я присмотрел незаметное, как мне казалось, место, с краю, в последних рядах, я, не преклонив колено, торопливо прошел к нему и опустился на колени. Первое, что я заметил, была юная девушка, очень симпатичная, лет, наверно, пятнадцати или шестнадцати, которая, стоя на коленях, молилась спокойно и серьезно. Я поразился, что столь юное и прекрасное создание считает естественным и важным прийти молиться в церковь. Преклоняя колена, она нисколько не рисовалась, и молилась сосредоточенно, может быть, и не столь отрешенно, как святые, но серьезно, и было видно, что она совсем не думает об окружающих ее людях.

Каким откровением было обнаружить так много обыкновенных людей, собравшихся вместе, занятых мыслью о Боге, а не друг о друге, пришедших не для того, чтобы продемонстрировать шляпки или наряды, но чтобы помолиться, или, по крайней мере, исполнить религиозный, а не общественный долг. Даже те, кто пришли единственно из чувства долга, были во всяком случае свободны от необходимости произвести впечатление и от давления общества, что никогда не исчезает в протестантской церкви, где люди собираются именно как люди, соседи, и всегда вполглаза, а то и в оба следят друг за другом.

Поскольку было лето, то в одиннадцать служили Малую Мессу[301], но ведь я и пришел не ради музыки. Я не сразу понял, что священник с двумя мальчиками-алтарниками был уже в алтаре и чем-то там занят, чем именно, мне было не видно, но люди молились самостоятельно, и я оказался втянут в общее действо: в происходившее в алтаре и среди прихожан. Но я все еще не мог избавиться от своего страха. Наблюдая, как опоздавшие торопливо преклоняют колено, прежде чем пройти в ряд, я осознал свою оплошность, и мне стало казаться, что люди с ходу определили во мне язычника и теперь только и ждут, не пропущу ли я еще пару коленопреклонений, чтобы вышвырнуть меня из церкви или хотя бы осудить взглядом.

Вскоре все встали. Я не понял, зачем. Священник стоял в глубине алтаря и, как я узнал позже, читал Евангелие. Потом я заметил, что кто-то поднялся на кафедру.

Это был молодой священник, лет вряд ли более тридцати трех – тридцати четырех. У него было тонкое аскетичное лицо, что подчеркивали очки в роговой оправе, придавая ему оттенок интеллектуальности, хотя это был всего лишь один из младших священников, и ни сам он не считал себя интеллектуалом, ни другие, очевидно, не считали его таковым. Так или иначе, именно такое впечатление произвел на меня он сам и его простая проповедь.

Проповедь была короткой, но мне было очень интересно слушать, как этот молодой человек спокойно излагает католическое учение понятным, хотя и окрашенным схоластической терминологией языком. Как ясно и цельно это учение: ведь за этими словами вы ощущаете всю силу не только Писания, но и столетий целостной непрерывной и согласной традиции. Более того – традиции живой, без лишней академичности или архаизации. Слова, термины, учение лились из уст молодого священника так, словно они составляли сокровенную часть его собственной жизни. Более того, я чувствовал, что и присутствовавшим все это близко, и также является частью их жизни, так же прочно интегрировано в их духовный организм, как вошли в их кровь и плоть воздух, которым они дышат, и пища, которую они едят.

О чем он говорил? Что Христос был Сын Божий. Что в Нем второе Лицо Святой Троицы, Бог, принял человеческую природу, тело и душу, стал плотью и обитал среди нас, полный благодати и истины[302], что Тот, которого люди называли Христом, был Бог, вместе Бог и человек. Две природы, соединились в одном Лице, или suppositum [303], одном индивидууме, который был Божественной Личностью, усвоившей Себе человеческую природу. И дела Его были дела Божии, деяния – деяния Бога. Он любил нас. Бог ходил среди нас, умер за нас на Кресте, Бог от Бога, Свет от Света, Бог Истинный от Бога Истинного [304].

Иисус Христос не был просто человеком, ни хорошим человеком, ни даже великим человеком, ни величайшим пророком, ни чудесным целителем, ни святым: Он был тем, что делает все эти слова тусклыми и никчемными. Он был Бог. Но Он не был бестелесным духом или Богом, скрывающимся под видимостью тела. Он воистину был человек, рожденный от Пречистой Девы, созданный из Ее плоти Святым Духом. И то, что Он делал, будучи во плоти, здесь, на земле, делал не только как Человек, но и как Бог. Он любил нас, будучи Богом, пострадал и умер за нас.

Откуда мы это знаем? Потому что это открыто нам в Писании и подтверждено учением Церкви и единодушием всей католической традиции, начиная от первых апостолов, от первых пап и ранних отцов, и далее через учителей Церкви и великих схоластов до наших дней. De Fide Divina[305]. Если вы уверовали, вы получите свет постичь это, понять это до известной степени. Если же не уверовали, то никогда не поймете: это останется для вас соблазном или безумием[306].

Никто же не может уверовать просто потому, что так захотел, собственным произволением. Пока человек не получит благодать, свет и побуждение уму и воле от Бога – не может сам осуществить акт живой веры. Бог дает нам веру, и никто не может прийти ко Христу, если Отец не приведет его[307].

Интересно, как сложилась бы моя жизнь, если бы эта благодать была мне дана в те дни, когда я почти открыл для себя Божественность Христа глядя на древние мозаики римских церквей? Быть может, я избежал бы множества самоубийственных и христоубийственных грехов, той мерзости, которой я замарывал Его образ в своей душе на протяжении последних пяти лет, когда бичевал и распинал Бога внутри себя?

Теперь, после всего, легко сказать, что Бог предвидел мое неверие и не давал мне этой милости, потому что знал, как я буду растрачивать ее и пренебрегать ею, и возможно, я отверг бы ее, и это стало бы моим крахом. Потому что без сомненья, одна из причин, по которой благодать не дается душам, состоит в том, что они отягчили свою волю жадностью, жестокостью и эгоизмом, и отказ от благодати еще больше ожесточит их… А теперь я был сокрушен почти до смирения страданием, смятением, растерянностью и тайным, глубинным страхом, и моя распаханная душа стала способна принять доброе зерно.

Именно такая проповедь нужна была мне в тот день. Когда литургия оглашенных закончилась, я, будучи даже не оглашенным, а всего лишь слепым, глухим и немым язычником, столь же слабым и грязным, как и те, кто некогда вышли из мрака Имперского Рима, Коринфа или Эфеса, был не в состоянии воспринимать что-либо большее.

Все стало совсем таинственным, когда началась литургия верных и все действо сосредоточилось в алтаре. Тишина стала глубокой, зазвучали маленькие колокольчики. Я снова испугался, и наконец, едва преклонив левое колено, поспешил из церкви посреди самой важной части мессы. Но и это было хорошо. В некотором смысле, мне кажется, я отозвался на зов своеобразного литургического инстинкта, который подсказал, что мне не подобает участие в Таинствах. Я не имел представления, что происходит в это время: только то, что Христос, Бог, будет видимо присутствовать на алтаре в Святых Дарах. И хотя Он был там, о да, ради любви ко мне: все же Он был в силе и мощи, а что был я? Что было у меня на душе? Что был я в Его глазах?

Литургически было очень правильно, что я сам себя выдворил с мессы в конце литургии оглашенных, именно тогда, когда это следовало бы сделать посвященным остиариям[308]. Так или иначе, это произошло.

Я не спеша шел по солнечной стороне Бродвея, и глаза мои глядели на обновленный мир. Я не мог понять, почему я так счастлив, откуда в моей душе покой и почему я так удовлетворен жизнью. Я еще не привык к тому привкусу чистоты, который приходит вместе с действенной благодатью. На самом деле нет ничего невероятного в том, что тот, кто, выслушав такую проповедь, поверил в сказанное и получил оправдание, то есть принял в душу освящающую благодать, и с того мгновения начал жить божественной сверхъестественной жизнью[309]. Но об этом я не стану рассуждать.

Всё, что я знаю, это что мир вокруг меня обновился. Даже уродливые здания Колумбии в нем преобразились, и всюду на этих улицах, созданных для буйства и шума, царил покой. Завтракать сидя в унылом детском ресторанчике на 111-й улице рядом с пыльными кустами в кадках было все равно, что восседать на Елисейских Полях[310].

V

Я читал все больше католических книг. Я погрузился в поэзию Хопкинса и его записные книжки – ту самую поэзию, которая произвела на меня впечатление шесть лет назад. Теперь меня также очень интересовал сам Хопкинс как иезуит. Как он жил? Чем занимаются иезуиты? Что делает священник? Я не знал, где искать ответы на эти вопросы, но они обрели для меня таинственную притягательность.

И вот странное дело. К этому времени я прочел «Улисса» Джеймса Джойса два или три раза. Шесть лет назад – во время зимних каникул в Страсбурге – я пытался читать «Портрет художника» и застрял на описании духовного кризиса героя. Я заскучал и впал в уныние. Мне не хотелось читать об этом, и я бросил книгу посреди «Миссии». Удивительно, но теперь, в это лето, – кажется, незадолго до того, как я первый раз пришел в Корпус Кристи[311], я перечел «Портрет художника» и был восхищен именно этой частью книги, «Миссией», проповедью священника об аде. Не ужас ада произвел на меня впечатление, но мастерство проповеди. Вместо того, чтобы по замыслу автора испытать отвращение при мысли о такого рода проповеди, я был воодушевлен. Мне понравилось, как говорит в книге священник: деловито, основательно и с напором. И снова ощутил нечто утешительное в мысли о том, что католики знают, во что верят и чему учить, и согласно, целенаправленно и действенно учат одному и тому же. Это поражало меня и раньше едва ли не больше, чем само учение.

Я продолжил читать Джойса, все больше увлекаясь описанием священников и католической жизни, там и тут представавшим в книге. Уверен, что это многим покажется довольно странным. Видимо, Джойс хотел как можно объективнее и правдоподобнее воссоздать тот Дублин, который знал. Он, несомненно, глубоко чувствовал все недостатки ирландского католического общества, и симпатий к Церкви, которую отверг, у него не осталось: но горячая преданность призванию художника, ради которого он оставил Церковь (а сами по себе эти два призвания вполне совместимы: в случае Джойса они стали несовместимыми вследствие его личных обстоятельств), заставляет его предельно точно реконструировать свой мир таким, каким он в действительности был.

Читая Джойса, я переносился в его Дублин, дышал воздухом окружавших его трущоб, материальных и духовных. Он не всегда живописал именно католическую сторону Дублина, но фоном для всего была Церковь, ее священники, богослужения, жизнь католиков всех уровней от отцов-иезуитов до тех, кто едва цеплялся за край церковных риз. Именно этот фон и восхищал меня теперь, и с ним дух томизма, который жил и в Джойсе, ведь если бы он отверг св. Фому, он никогда бы не шагнул дальше Аристотеля.

Я также заново перечитал поэтов-метафизиков, особенно Крэшо[312], и заинтересовался его жизнью и обращением. Это намечало другой путь, который вел так или иначе к иезуитам. В конце августа и в сентябре 1938 года в мою внутреннюю жизнь прочно вошли иезуиты. Они стали символами возникшего у меня уважения к согласованности и действенности католического апостолата. Вероятно, на задворках моего сознания жил мой величайший герой-иезуит: славный отец Ротшильд из «Мерзкой плоти» Ивлина Во[313], который интриговал с дипломатами, а потом укатил в ночь на мотоцикле.

Несмотря на все это, я был не готов приблизиться к купели. Не было даже внутренних размышлений о том, не следует ли мне стать католиком. Я довольствовался восхищением со стороны. Между тем, помню одно утро, когда ко мне приехала моя девушка. Мы гуляли по окраинным улицам, и я подбил ее на сомнительное развлечение заглянуть в Объединенную богословскую семинарию[314] и взять список преподававшихся там курсов, который и я зачитывал ей все время, пока мы гуляли по Риверсайд Драйв. Она не раздражалась открыто – это была действительно очень добрая и терпеливая девушка, но было заметно, что ей скучновато гулять с человеком, который подумывал о поступлении в богословскую семинарию.

Ничего особенно заманчивого в списке не было. Куда больше меня увлекла статья об иезуитах в Католической энциклопедии – дух захватывало от одной мысли о множестве новициатов, терциатов и тому подобного, – так много исследований, так много учебы, такая мощная подготовка. Они, должно быть, жутко работоспособны, эти иезуиты, – думал я про себя, читая и перечитывая статью. И, пожалуй, иногда я видел мысленным взором свое аскетически заостренное лицо, бледность которого оттеняет черная сутана, и каждая черта выдает святость и недюжинный ум. Подозреваю, что главным образом элемент недюжинного ума и привлекал меня в этом смутном образе.

Занятый подобными глупостями, я ни на шаг не приблизился к Церкви, разве что прибавил «Аве Мария» [315] к вечерним молитвам. Я даже не сходил еще раз на мессу. В следующий уикенд я опять встречался со своей девушкой; а вскоре отправился в экспедицию в Филадельфию. Лишь вмешательство исторических событий привело к тому, что смутные намерения, до сих пор остававшиеся зыбкими построениями ума и воли, оформились и наполнились жизнью.

В один из знойных вечеров в конце лета атмосфера в городе вдруг наполнилась напряжением из-за новостей, передаваемых по радио. Я ощутил это напряжение еще прежде, чем узнал, что это за новости. Я вдруг заметил, что тихое и разнообразное бормотание приемников в окружающих домах незаметно слилось в громкий зловещий гул, который несется к тебе со всех сторон, следует за тобой по улице, а когда ты удаляешься от одного его источника, он настигает тебя на следующем углу.

Я слышал: «Германия… Гитлер… сегодня в шесть часов утра германская армия… нацисты…» Что они там устроили?

Потом пришел Джо Робертс и сказал, что скоро начнется война. Немцы оккупировали Чехословакию, и теперь непременно будет война.

Город чувствовал себя так, словно одна из створок адских врат приотворилась, и пахнувший из пекла жар иссушил души людей. Люди подавленно топтались у газетных киосков.

Мы с Джо Робертсом засиделись далеко за полночь в моей комнате, где не было радио, пили баночное пиво, курили сигареты, глупо и натянуто шутили, а через пару дней премьер-министр Англии спешно вылетел на встречу с Гитлером и заключил в Мюнхене очаровательный альянс, в котором отказывался ото всего, что могло бы привести к войне, и вернулся в Англию. Он приземлился в Кройдоне[316], спотыкаясь, сошел с трапа самолета и сказал: «На наш век – мир»[317].

Я был очень угнетен. Я совершенно не собирался копаться в грязном и запутанном клубке политических интересов, составлявших подоплеку этой ситуации. К этому времени я оставил политику, как дело безнадежное. Я не хотел иметь какое-то мнение о движении и расстановке сил, каждая из которых в той или иной степени лукава и порочна, а пытаться выявить, сколько правды и справедливости в их крикливых и фальшивых требованиях, – занятие слишком утомительное и ненадежное.

Я видел мир, в котором каждый утверждал, что ненавидит войну, и в котором все мы неслись к войне с такой головокружительной скоростью, что тошнота подступала к горлу. Все внутренние противоречия общества, в котором я жил, предельно обострились. Дальше отсрочивать его распад не получится. Чем все это кончится? Будущее в те дни было темно, словно мы пришли к глухой стене в конце тупика. Никто не знал, выйдет ли кто-нибудь из него живым. Кому будет хуже всего, гражданским или солдатам? В большинстве стран воздушная война и все эти превосходные новые бомбы сводили на нет различия в их судьбах.

О себе я знал, что ненавижу войну, все, что к ней ведет и что стоит за ней. Но я видел, что теперь мои предпочтения, убеждения или недоверие не значат решительно ничего во внешнем, политическом строе жизни. Я всего лишь человек, а человек больше не принимается в расчет. Я был ничто в этом мире, за исключением разве скорой перспективы стать строчкой в списке призывников. Мне выдадут кусочек металла с номером, и я повешу его на шею, чтобы облегчить бюрократические проволочки, когда придет срок распорядиться моими останками, что будет последним всплеском умственной деятельности, связанным с моей исчезнувшей личностью.

Все это настолько не поддавалось осмыслению, что мой ум, как и умы почти всех, кто оказался в сходном положении, просто не мог с этим справиться и переключился на повседневную жизнь.

Мне нужно было закончить диплом и много прочесть. Я подумывал подготовить статью о Крэшо, которую мог бы послать Т. С. Элиоту для «Критериона»[318]. Я еще не знал, что «Критерион» выпустил свой последний номер, что Элиот в ответ на то же, что повергло меня в депрессию, свернул свой журнал.

Дни шли, и радиоприемники вернулись к своей разноголосице, снова забормотали каждый на свой лад, чтобы больше не обращаться к зловещему сплоченному тону до начала следующего года. Сентябрь, кажется, уже перевалил за середину.

Я взял в библиотеке биографию Хопкинса, написанную отцом Лейхи[319]. День был дождливый. Все утро я занимался в библиотеке. Потом вышел перекусить в одной из маленьких столовых на Бродвее – в той, где каждый день профессор Гериг, ведущий магистратуру по французскому, сидел за столиком вдвоем со своей древней, тщедушной мамой, молча жуя брюссельскую капусту. Немного позднее, где-то около четырех-, мне нужно было идти на Сентрал-Парк-Вест позаниматься латинским с заболевшим парнишкой. Тот обычно ходил на подготовительные занятия, которые вел мой домовладелец в помещениях на первом этаже дома, где я жил.

Я возвращался домой вечером. Дождь мягко падал на пустые теннисные корты по ту сторону улицы, а громада купольной библиотеки, замкнутая в свои серые доспехи, угрюмо глядела, выгнув циклопическую бровь, на Саут-Филдс.

Я открыл книгу о Джерарде Мэнли Хопкинсе. Глава повествовала о Хопкинсе в оксфордском Баллиоле. Он подумывал о переходе в католичество и писал кардиналу Ньюмену (который тогда еще не был кардиналом), что хочет стать католиком.

Тут я ощутил в себе какое-то волнение, что-то словно подталкивало меня, побуждало к чему-то. Я словно услышал голос.

«Чего ты ждешь? – говорил он. – Почему ты сидишь здесь? Почему все еще сомневаешься? Разве ты не знаешь, что нужно делать? Почему же не делаешь?»

Я поерзал на стуле, зажег сигарету, посмотрел в окно на дождь и попытался заставить голос замолчать. «Не следует поддаваться порыву, – подумал я. – Это безумие. Это неразумно. Читай свою книгу».

Хопкинс писал Ньюмену, в Бирмингем, о своих сомнениях.

«Чего ты ждешь? – опять заговорил голос во мне. – Почему сидишь здесь? Дальше медлить бессмысленно. Почему бы тебе не встать и не пойти?»

Я встал и беспокойно прошелся по комнате. «Это абсурд. – думал я. – Все равно отец Форд не может быть на месте в этот час. Я только время потрачу».

Хопкинс писал Ньюмену, и Ньюмен отвечал, звал приехать к нему в Бирмингем.

Я больше не мог терпеть. Отложил книгу и надев плащ, сбежал вниз по лестнице и вышел на улицу. Перейдя на другую сторону, я пошел под моросящим дождиком вдоль серой деревянной решетки в сторону Бродвея.

И тогда все внутри меня запело – пело от ощущения мира и силы, пело от твердой уверенности.

Мне нужно было пройти девять кварталов. Потом я свернул за угол на 121-ю улицу, и кирпичная церковь с домом священника оказалась прямо передо мной. Я подошел к двери, позвонил в колокольчик и подождал.

Когда горничная открыла дверь, я сказал:

– Будьте любезны, могу я видеть отца Форда?

– Но отца Форда нет дома.

Я подумал: что ж, все-таки это не пустая трата времени. Я спросил, когда он должен вернуться, и подумал, что зайду позже.

Горничная закрыла дверь. Я шагнул на улицу и тут увидел отца Форда, выходящего из-за угла со стороны Бродвея. Он задумчиво семенил, глядя себе под ноги. Я подошел поздороваться и сказал:

– Отче, могу я с вами кое о чем поговорить?

– Да, – сказал он, удивленно подняв голову. – Да, конечно, пойдемте в дом.

Мы сели в маленькой гостиной рядом со входом, и я сказал:

– Отче, я хочу стать католиком.

VI

Я вышел из дома священника с тремя книгами под мышкой. Я надеялся, что сразу начну получать указания, но пастор посоветовал читать книги, молиться, подумать и посмотреть, как я буду настроен через неделю или дней десять. Я с ним не спорил, но сомнения, которые жили во мне еще час назад, испарились бесследно, так что отсрочка меня удивила и немного смутила. Мы договорились, что я буду приходить по вечерам, дважды в неделю.

– Отец Мур будет вашим наставником, – сказал священник.

В Корпус-Кристи было четыре клирика, но я был почти уверен, что отец Мур был тем самым, чью проповедь о божестве Христа я слышал на мессе. И действительно, именно он, по замыслу Провидения, был назначен содействовать моему спасению.

Если бы люди лучше понимали, что значит из первобытного, дремучего язычества, из духовного уровня людоедов или древних римлян, обратиться к живой вере и Церкви, они не думали бы о катехизации как о чем-то тривиальном или несущественном. Обычно это слово предполагает само собой разумеющиеся наставления, через которые должны пройти дети перед первым причастием и конфирмацией. Даже тогда, когда все очевидно, происходит одно из самых поразительных явлений в мире – насаждение слова Божьего в душе. Нужно настоящее обращение, чтобы это произошло.

Мне никогда не было скучно, я ни разу не пропустил наставления, даже когда это стоило мне отказа от прежних развлечений и удовольствий, имевших надо мной такую большую власть, и хотя меня охватило нетерпение сразу, как только я пришел к первому, внезапному решению, теперь я просто горел желанием креститься и время от времени задавал наводящие вопросы, пытаясь определить, когда же меня примут в Церковь.

К концу октября желание мое еще более возросло, потому что я вместе с прихожанами слушал дважды в день проповеди двух отцов-паулистов[320], слушал мессу и преклонял на Благословении колени перед Христом, Который постепенно открывал Себя мне.

Слушая проповедь об аде, я, конечно, мысленно сравнивал ее с той, что запомнилась мне в джойсовом «Портрете художника», и несколько отвлеченно, словно со стороны, наблюдал, как теперь ее слушаю и какое действие она на меня производит. Эта проповедь, несомненно, должна была принести мне много пользы, и она действительно ее принесла.

Мне кажется странным, что такие темы могут порождать душевный разлад. Почему кого-то должны угнетать мысли об аде? Никто не обязан туда идти. Те, кто идут, делают это по своему выбору, против воли Божией, и попасть в ад они могут, только бросая вызов и противясь Промыслу и благодати. Только их собственное желание ведет их туда, не Божие. Осуждая их, Бог только подтверждает их собственное решение, целиком обязанное их собственному выбору. Никогда Он не сделает основанием нашего осуждения одну только нашу немощь. Наша слабость не должна нас пугать: она источник нашей силы. Libenter gloriabor in infirmitatibus meis ut inhabitet in me virtus Christi [321]. Сила в немощи совершается [322], и глубокая наша беспомощность есть тем более действенное взыскание Божественной Милости Того, Кто призвал к Себе бедных, малых и обремененных.

На самом деле моей реакцией на проповедь об аде было то, что духовные писатели называют «смущением» – но это не было лихорадочным, эмоциональным смятением, которое порождают страсти и себялюбие. Это было тихое сожаление и сдержанная печаль при мысли о тех огромных и тяжких страданиях, которые я заслужил, и которые имел неплохой шанс испытать, останься я в прежнем своем состоянии. Но в то же время огромность наказания дала мне понять, как страшны зло и грех. Душа моя, наконец, пробудилась и ожила, я воспрял духом, укрепился в вере, любви и доверии к Богу, у Которого только и мог искать спасения от всего этого. И потому я еще настойчивей желал креститься.

После проповеди об аде я подошел к отцу Муру и сказал, что надеюсь, что он окрестит меня поскорее. Он рассмеялся, и сказал, что осталось уже недолго. Это было в начале ноября.

Между тем, в глубине моего сознания уже зарождалась другая мысль – смутное желание стать священником. Я старался держать ее отдельно от мысли о своем обращении, и делал все возможное, чтобы она оставалась в тени. Я не открыл ее ни отцу Форду, ни отцу Муру главным образом потому, что это означало бы признать, что я воспринимаю ее серьезнее, чем мне хотелось бы. Для меня это было почти равносильно первому шагу к поступлению в семинарию.

Но вот что странно: во мне также жило полуосознанное убеждение, что есть один человек, с которым я должен посоветоваться о том, становиться ли мне священником, прежде чем идти с этим вопросом в дом настоятеля. Этот человек – мирянин, к тому же я никогда его не видел. Тем более странно, что я вдруг вспомнил о нем, как будто только он мог дать мне разумный совет. Именно у него я впервые всерьез спросил совета, хотя, конечно, прежде чем прийти к нему, не раз обсуждал этот вопрос с друзьями.

Этим человеком был Дэниэл Уолш. Я много слышал о нем от Лэкса и Герди, который прослушал его лекции о Фоме Аквинском в магистратуре по философии. Теперь, когда начался новый учебный год, я сосредоточил внимание на этом курсе. Он не был связан с подготовкой к защите в январе. К этому времени она, как и вся моя университетская карьера, стала казаться мне малозначительной по сравнению с тем, что я переживал.

Я записался на курс, и Дэн Уолш стал еще одним человеком, промыслительно повлиявшим на мое призвание. Именно он указал мне путь туда, где я сейчас нахожусь.

Когда я писал о Колумбии и ее профессорах, я не думал о Дэне Уолше, и он действительно не входил в штат университета. Он преподавал в Колледже Святого Сердца в Манхэттенвилле, и приходил в нам два раза в неделю читать лекции о св. Фоме и Дунсе Скоте. Его класс был небольшим и с академической точки зрения мало что значил. Это был дополнительный рекомендательный курс, он считался факультативным и лежал в стороне от широкой и шумной магистрали прагматизма, ведущей меж усеянных искусственными цветами склонов к вратам отчаяния.

В облике Уолша не было ничего от надменной самоуверенности обычного профессора: он не нуждался в этих искусственных доспехах, скрывающих некомпетентность. Как и Марк Ван Дорен, он не прятался за уловки и пустословие, не старался блистать красноречием. С улыбчивой простотой он держался в тени твердой и мощной мысли св. Фомы. Если он и позволял себе явить на лекциях ораторский блеск, то это было отражением его источника, Ангельского Доктора[323].

Дэн Уолш был когда-то студентом, а потом коллегой Жильсона, и хорошо знал последнего, равно как и Маритена. Позднее он представил меня Маритену в Католическом книжном клубе, где этот благочестивейший философ делал доклад о «Католическом действии»[324]. Я обменялся всего несколькими обычными словами с Маритеном, но этот кроткий сутулящийся француз с шапкой седеющих волос оставил впечатление огромной доброты, простоты и праведности. И этого достаточно: не нужно даже говорить с ним. Я отошел, ощутив утешение оттого, что на свете есть такой человек, и уверенность, что он как-то помянет меня в своих молитвах.

Дэн и сам обладал огромным запасом простоты, кротости и праведности, и это впечатление только усиливалось чуть жестковатой линией квадратного подбородка. Вот он сидит за столом, невысокий коренастый человек, внешне напоминающий добродушного боксера-профессионала, улыбается и с поистине детской радостью и ангельской простотой рассказывает о «Сумме теологии».

У него был низкий голос, и, рассказывая, он чуть извиняющимся взглядом обводил лица слушателей в поисках признаков понимания, и находя их, удивлялся и радовался.

Очень скоро я с ним подружился, рассказал о дипломной работе и идеях, над которыми пытался работать, и он их одобрил. Он сказал, что сразу почувствовал то, от понимания чего я был далек – что у меня по сути «августинианский» склад ума. Я еще не последовал совету Брамачари почитать св. Августина и потому не понял, что эта оценка могла бы задать верное направление моим занятиям, поскольку она не была облечена в форму совета или предложения.

Конечно, слово «августинианский», услышанное от томиста, не всегда можно счесть комплиментом, но в устах Дэна Уолша, настоящего католического философа, это был действительно комплимент.

Он, как и Жильсон, обладал редчайшей и удивительнейшей добродетелью – подниматься над мелкими различиями школ и систем и видеть всю католическую философию в ее целости, в единстве разнообразия и истинной кафоличности. Другими словами, изучая св. Фому и св. Бонавентуру и Дунса Скота, Дэн видел, что они дополняют и углубляют друг друга, и каждый из них проливает свой свет на одни и те же истины с разных точек зрения, и не ограничивал католическую философию и богословие рамками одной школы, одной позиции, одной системы.

Я молюсь Богу, чтобы Церковь и наши университеты воспитывали больше таких философов, как Дэн, поскольку есть нечто удушливое и интеллектуально мертвящее в учебниках, которые ограничиваются поверхностным обзором философии в соответствии с принципами томизма, а все остальное отметают прочь двумя-тремя сомнительными аргументами. Мне кажется стыдным и очень опасным учить католических философов противоречить друг другу и готовить их к мелочным озлобленным спорам. Это неизбежно сужает их взгляды и иссушает дух, который должен животворить в них философию.

Вот почему услышать «августинианский» от Дэна Уолша было комплиментом, несмотря на традиционное противостояние томистской и августинианской школ, особенно если под этим словом понимать не только мыслителей, принадлежащих к определенному монашескому ордену, но всех интеллектуальных последователей св. Августина. Это огромный комплимент – если тебя причислили к тем, кто участвует в духовном наследии св. Ансельма, св. Бернарда, св. Бонавентуры, Гуго и Ришара Сен-Викторских[325] и Дунса Скота. Слушая курс Уолша, я постепенно понял, что он имел в виду то, что по складу своего ума я тяготел не столько к интеллектуальному, диалектическому, спекулятивному по своему характеру томизму, сколько к духовному, мистическому, стихийному и практическому пути св. Августина и его последователей.

Лекции Уолша и дружба с ним были для меня очень полезны и подготовили меня к тому шагу, который я намеревался сделать. Но все-таки я решил пока не говорить ему о своем желании стать священником.

В начале ноября я думал только о том, чтобы принять крещение и, наконец, войти в сверхъестественную жизнь Церкви. Несмотря на все мои обучение, чтение и беседы, я очень слабо понимал то, что именно должно было во мне совершиться. Я собирался ступить на берег у подножия огромной семиярусной горы Чистилища, более крутой и труднодоступной, чем я мог вообразить, и совсем не имел представления о восхождении, которое мне предстояло совершить.

Важно было начать подъем. Таким началом и стало крещение, великодушный дар Бога. Хотя меня крестили условным крещением[326], я надеюсь, что Он по Своей милости омыл водами купели грехи и кары, накопленные мной за двадцать три года жизни, и позволил мне начать все заново. Но мои природные немощи и порочные привычки мне еще предстояло преодолеть.

В конце первой недели ноября отец Мур сообщил мне, что мое крещение состоится семнадцатого. В тот вечер я вышел из дома настоятеля счастливый и довольный как никогда. Я заглянул в календарь посмотреть, память какого святого приходится на этот день, там стояло имя святой Гертруды.

Лишь в последние дни перед освобождением от рабства смерти мне была дана благодать ощутить до некоторой степени собственную слабость и беспомощность. Не то чтобы меня внезапно осенило, но в конце концов я действительно понял, насколько я жалок. В ночь на пятнадцатое ноября, в канун крещения и первого причастия, я лежал в постели без сна и боялся, что завтра что-нибудь пойдет не так. Я расстроился, чувствовал себя совершенно беспомощным, и в довершение всего на меня накатил страх, что я не смогу выдержать евхаристический пост. Нужно было всего лишь не есть и не пить в промежутке от полуночи до десяти утра, но неожиданно этот маленький акт самоотречения, который в реальности есть не более чем знак, жест доброй воли, вырос в моем воображении до таких размеров, что стал представляться чем-то совершенно непосильным, – словно мне предстояло обходиться без пищи и воды десять дней, а не десять часов. Наконец мне хватило ума понять, что это одна из уловок сознания, с помощью которых наша природа, не без помощи дьявола, пытается нас смутить и избежать того, что требуют от нее разум и воля, – поэтому я отмахнулся от этого и уснул.

Утром я проснулся и, поняв, что забыл спросить отца Мура, не противоречит ли евхаристическому посту чистка зубов, на всякий случай не стал их чистить, потом столкнулся с той же проблемой в отношении сигарет и подавил желание курить.

Я спустился по ступеням на улицу и пошел навстречу своей благословенной казни и возрождению.

Небо было ясное и холодное. Вода в реке сияла стальным блеском. По улице гулял свежий ветер. Был один из тех осенних дней, которые полны ликования и жизни, созданы для великих начинаний, но я был не особенно воодушевлен, потому что в моем уме все еще сидели смутные полуживотные опасения вещей внешних по отношению к тому, что будет происходить в церкви: а вдруг во рту у меня пересохнет, и я не смогу проглотить гостию[327]? Что делать, если это случится? Я не знал.

Когда я сворачивал на Бродвей, ко мне присоединился Герди. Не помню точно, на Бродвее или дальше, нас нагнал Эд Райс. Лэкс и Сеймур подошли, когда мы были уже в церкви.

Эд Райс был моим крестным отцом. Он был единственным католиком среди нас, среди всех моих друзей. Лэкс, Герди и Сеймур были евреи. Они вели себя очень тихо, я тоже. Райс единственный не был испуган, смущен или стеснен.

Все прошло очень просто. Сначала я встал на колени у алтаря Божией Матери, и отец Мур принял мое отречение от ереси и раскола. Затем мы прошли в баптистерий, расположенный в темном углу близ главного входа.

Я стал на пороге.

– Quid Petis ab ecclesia Dei? – спросил отец Мур.

– Fidem!

– Fides quid tibi praestat?

– Vitam aeternam[328].

Потом молодой священник стал читать молитвы на латыни, спокойно и внимательно глядя на страницу Rituale сквозь линзы очков. И я, просивший вечной жизни, стоял и смотрел на него, выхватывая здесь и там латинские слова.

Он повернулся ко мне:

– Abrenuntias Satanae[329]?

Троекратной клятвой я отрекся Сатаны и гордыни его и дел его.

– Веруешь ли в Отца Всемогущего, Творца неба и земли?

– Credo![330]

– Веруешь ли во Иисуса Христа, Сына Единородного, рожденного и пострадавшего?

– Credo!

– Веруешь ли в Духа Святаго, во Святую Вселенскую Церковь, Общение святых, отпущение грехов, воскресение тела и в жизнь вечную?

– Credo!

Какие горы спадали с моих плеч! Словно черные пелены спадали с моего ума, и открывали внутреннее видение Бога и правды Его. Однако я был поглощен богослужением и ждал следующего обряда. Он несколько пугал меня, или скорее, пугал тот легион, который жил во мне на протяжении двадцати трех лет.

Священник дунул мне в лицо и сказал: «Exi ab eo, spiritus immunde: Выйди из него, дух нечистый, и дай место Духу Святому, Утешителю».

Это был экзорцизм. Я не видел, как они покидают меня, но должно быть, их было больше семи. Я никогда не мог их сосчитать. Вернутся ли они еще? Исполнится ли страшное предостережение Христа, притча о человеке, чей дом был убран и украшен только для того, чтобы вновь быть занятым тем же демоном и многими другими, еще злейшими[331]?

Священник, и Христос в нем, – ибо Сам Христос творит эти вещи видимым посредством своего служителя в таинстве моего очищения – снова дохнул мне в лицо.

– Томас, прими Духа благого с дуновением этим и прими Благословение от Бога. Мир тебе.

Потом он снова начал молиться и осенил меня крестом, и вот явилась соль, которую он положил мне на язык – соль мудрости, чтобы мне знать вкус божественных вещей, и наконец, излил воду на мою голову и нарек меня Томасом, «если ты не был прежде крещен».

После этого я направился в исповедальню, где меня ждал другой священник. В сумраке я встал на колени. Сквозь темные частые прутья решетки я видел отца Макгофа, он опустил голову, подперев ее рукой и преклонив ухо ко мне. «Бедняга», – подумал я. Он выглядел очень молодо и всегда казался мне столь невинным, что я сомневался, сможет ли он вообще понять те вещи, которые я собирался ему рассказать.

Но один за другим, то есть род за родом, очень старательно, я вырывал из себя все эти грехи вместе с корнем, словно зубы. Некоторые были тяжкими, но я сделал это быстро, мучительно стараясь назвать, сколько раз это случалось, не высчитывая, но примерно.

Я не успел ощутить облегчение: когда, спотыкаясь, я вышел наружу, нужно было идти туда, где меня встретит отец Мур и начнет свою – и мою – мессу. Но с этого дня я полюбил исповедь.

Он был в алтаре, в белых облачениях, открыл книгу. Я стоял на коленях справа у алтарной преграды. Все сияющее пространство алтаря – мое. Я слышал тихий голос священника и ответы служителей, и не имело значения, что мне не на кого посмотреть, чтобы знать, когда встать, а когда вновь опуститься на колени, – я все еще не освоил эти простые правила. Но, когда прозвучали маленькие колокольчики, я знал, что происходит. Я увидел вознесенные Дары – тихо и просто вновь торжествовал Христос, привлекая всех к Себе – привлекая к Себе меня.

Голос священника стал громче, произнося Pater Noster [332]. Затем служитель негромко и быстро прочитал Confiteor [333]. Это для меня. Отец Мур обернулся, сотворил крестное знамение во отпущение грехов и взял маленькую гостию.

– Прими Агнца Божия; прими Вземлющего грехи мира.

Священник с гостией в руке медленно спускался по ступеням: ко мне приближалось мое Первое Причастие. Я был один у алтарной ограды. Небеса полностью мои. Уделяя себя многим, они не разделяются и не умаляются, но мое одиночество перед ними было напоминанием, что Христос, сокрытый в этой малой гостии, приносит Себя за меня, мне, и с Собой – все Божество и Троицу, завершая и усиливая вселение[334], начавшееся несколько минут назад у купели.

Я отошел от алтарной преграды, вернулся к рядам, где стояли на коленях мои друзья – словно четыре тени, четыре нереальности, и спрятал лицо в ладонях.

В храме Божием, которым я только что стал, Единая Вечная и Чистая Жертва предложена Богу, вселившемуся в меня: жертва Бога – Богу, и я принесен вместе с Богом, включенный в его Воплощение. Христос рожден во мне, новом Вифлееме, и принесен в жертву во мне, Своей новой Голгофе, и воскрес во мне. В Себе предлагая меня Отцу, Он просит Отца – Своего Отца и моего – принять меня в Его бесконечную и особую любовь: не ту, которой Он любит все сущее – ибо само существование уже есть знак Божией любви, – но в любовь к тем тварям, которые приведены к Нему в любви и силою Его любви к Самому Себе.

Потому что теперь я вступил в то бесконечное движение, которое есть сама жизнь и дух Божий: движение Самого Бога в глубь Его собственной бесконечной природы, Его беспредельного блага. И Бог, тот центр, Который повсюду, а периферия – нигде, найдя, что я включен через телесное мое соединение со Христом в это безмерное грандиозное движение, которое есть любовь, которое есть Дух Святой, возлюбил меня.

Он позвал меня из Своих непостижимых глубин.

Глава 2

Вода пререкания[335]

I

Как прекрасны и как страшны слова, которые Бог говорит душам тех, кого Он призвал к Себе в Обетованную Землю, к участию в Его собственной жизни – в эту чудесную изобильную землю, которая есть жизнь в благодати и славе, внутренняя, мистическая жизнь. Эти слова прекрасны для тех, кто слышит и повинуется им, но каковы они для тех, кто слышит, но не понимает или не отвечает?

Ибо земля, в которую ты идешь, чтобы владеть ею, не такова, как земля Египетская, из которой ты вышел, где, посеяв семя, приносят воду, поливать его, наподобие садов. Но это земля гор и долин, ожидающая дождя небесного.

И Господь, Бог твой всегда посещает ее, и очи Его на ней от начала года и до конца года.

Если вы будете слушать заповеди Мои, которые заповедую вам сегодня, – любить Господа, Бога вашего, и служить Ему от всего сердца вашего и от всей души вашей:

Он даст земле вашей дождь ранний и дождь поздний; и вы соберете хлеб ваш и вино ваше и елей ваш; и скосите траву с полей ваших, чтобы накормить скот свой, и будете есть и насыщаться.

Берегитесь, чтобы не обольстилось сердце ваше, и вы не уклонились от Господа и не стали служить чужим богам и не поклонились им; и Господь, гневаясь, не заключил бы небо, и не станет дождя, а земля не принесет произведений своих, и вы скоро погибнете с доброй земли, которую Господь дает вам…[336]

Я прошел, подобно евреям, через Красное море Крещения и теперь вступал в пустыню страшно легкую и удобную, где все испытания приноровлены к моей слабости, где я мог воздать Богу славу, просто доверяя и повинуясь Ему, следуя по пути, который избрала не моя натура, не мое решение. Этот путь привел бы меня в землю, которая превосходит все, что я мог понять и представить. Она непохожа на землю египетскую, из которой я вышел, на страну человеческой природы, ослепленной, скованной грехом и пороком. В этой земле мало или совсем ничего не значит человеческое мастерство и изобретательность, в ней всё направляет Бог, в ней мне предстояло полностью предать себя Его водительству, как если бы это Он думал моим умом и желал моей волей.

К этому я был призван, для этого сотворен. За это умер на кресте Христос, и в это я был теперь крещен и имел в себе Христа живого, преображавшего меня в Себя огнем Своей любви.

Вот в чем состоял призыв крещения, и он нес с собой огромную ответственность. Страшно не ответить на него, но в определенном смысле я не мог этого сделать. Возможно, мне понадобилась бы особое чудо благодати, чтобы я смог услышать и ответить на Его призыв не раздумывая, с полным доверием Богу. О, где бы я сейчас был, если бы тогда смог!

Ведь в тот день для меня поистине открылся вход в потрясающую страну, и я смутно это осознавал. Но понимание пришло ко мне позже, постепенно и лишь по контрасту с тривиальностью и пошлостью обычного человеческого опыта – через разговоры с друзьями, наблюдение городской жизни; я стал замечать, что каждый шаг по Бродвею увлекал меня дальше и дальше – в бездну вместо тех высот, которые предполагало крещение.

Отец Мур перехватил нас, когда мы выходили из дверей, и потащил в приходской дом завтракать, и это было прекрасно, это так походило на нрав моей доброй матушки Церкви, радующейся обретению потерянной драхмы[337]. Мы расселись вокруг стола, и не было ничего неуместного в том веселии, которое я чувствовал во всем этом празднестве, потому что его источником была любовь, которая всегда уместна. Конечно, за этим столом все были рады тому, что произошло, – больше всех я и отец Мур, потом, в разной степени – Лэкс, Герди, Сеймур и Райс.

Но потом мы вышли на улицу и обнаружили, что нам некуда идти: вторжение сверхъестественного опрокинуло весь обычный порядок дня.

Был уже двенадцатый час, почти время ланча, а мы только что позавтракали. Какой теперь может быть ланч? А если ланч в двенадцать отпадает, то чем нам заняться?

И тут во мне снова заговорил знакомый голос, и вновь я заглянул за таинственную дверь, в страну непостижимую, ведь она была исполнена недоступных мне смыслов. «Ибо земля, в которую ты идешь, чтоб овладеть ею, не такова, как земля Египетская, из которой вышли вы … Ибо Мои мысли – не ваши мысли, ни ваши пути – пути Мои, говорит Господь … Ищите Господа, когда можно найти Его; призывайте Его, когда Он близко… Для чего вам отвешивать серебро за то, что не хлеб, и трудовое свое за то, что не насыщает?»[338]

Я слышал все это и, тем не менее, почему-то не смог понять ни умом, ни сердцем. Возможно, это была некая духовная неспособность делать то, что я должен был делать: по-настоящему я еще не знал, что значит молиться, принести жертву, отказаться от мира, жить, что называется, сверхъестественной жизнью. Что же такое я должен был делать и чего не делал?

Прежде всего, я должен быть причащаться каждый день. Это приходило мне в голову, но поначалу мне казалось, что так не принято. Кроме того, я считал, что каждый раз перед причастием необходимо исповедоваться. Конечно, проще всего было бы продолжать навещать отца Мура и задавать ему вопросы.

Это второе, что мне следовало делать: я должен был искать постоянного и полного духовного руководства. Шесть недель наставлений, в конце концов, не так много, и у меня, конечно, было только общее представление о реальной практической жизни католиков, так что, если бы я не сделал весьма удручающий вывод о том, что теперь период моего ученичества окончен, и в нем больше нет нужды, то не запустил бы столь безнадежно тот первый год после крещения. Может быть, хуже всего было то, что, стесняясь собственной слабости, я не решался задавать возникавшие у меня вопросы и приступать к отцу Муру с тем, что составляло настоящую и главную потребность моей души.

Больше всего я нуждался в руководстве и меньше всего заботился о том, чтобы его получить. Насколько я помню, я заходил к отцу Муру с каким-нибудь второстепенным вопросом: что такое нарамник, чем бревиарий отличается от миссала, и где достать последний.

Мысль о священстве я на время отложил. Тогда у меня было достаточное для этого основание: слишком рано было думать об этом. Но когда я перестал подспудно думать о себе как о возможном кандидате на столь высокое, трудное и особенное призвание в Церкви, моя воля сама собой стала слабеть, внимание рассеиваться, а дела – подчиняться обычному течению жизни. Мне был необходим высокий идеал, трудная цель, – ими и было для меня священство. И здесь несколько важных моментов. Если бы я собирался однажды поступить в семинарию или монастырь, мне бы пришлось начать приобщаться к образу жизни монашествующих и семинаристов – вести более спокойную жизнь, отказаться от многих развлечений и мирской суеты, быть осторожным и избегать того, что может будоражить мои страсти и возвратить их к прежнему буйству.

Без этого идеала я постоянно рисковал вернуться к небрежению и безразличию. И действительно: получив безмерную благодать крещения, после всей внутренней борьбы, связанной с переменой мировоззрения и обращением, после долгого пути через ничейные земли[339] у границ ада, вместо того, чтобы превратиться в решительного, горячего и великодушного католика-, я постепенно стал одним из миллионов теплохладных, скучных, вялых и безразличных христиан, продолжающих вести все ту же полуживотную жизнь и просто отказавшихся от усилий сохранить живое дыхание благодати в своих душах.

Мне следовало начать молиться по-настоящему. Я прочел много книг о мистической практике, и мне следовало знать, что в момент крещения мне во всей полноте открылась возможность настоящей мистической жизни – освящающая благодать, вдохновенные библейские добродетели и дары Духа Святого: мне нужно было лишь начать и черпать, и вскоре я бы стремительно возрос в молитве. Но этого я не сделал. Я даже не знал, что такое простая умная молитва, а ведь я вполне мог упражняться в ней с самого начала. Но, что еще хуже, прошло четыре или пять месяцев, прежде чем я научился правильно читать Розарий, хотя четки у меня были, и я иногда брал их в руки, чтобы произнести Paters и Aves [340], не зная, что еще добавить.

Одним из крупных недостатков моей духовной жизни в тот первый год было недостаточное почитание Божией Матери. Я верил тому, что учит о Ней Церковь, я произносил «Радуйся-, Благодатная», когда молился, но этого мало. Люди не представляют великой власти Пресвятой Девы. Они не понимают, кто Она, что именно через Ее руки приходит благодать, ибо Бог пожелал, чтобы именно так Она соучаствовала с Ним в нашем спасении.

В те дни, хотя я и почитал Божию Матерь, она значила в моей жизни немногим более, чем прекрасный миф – потому что я уделял ей не больше внимания, чем обычно люди придают символу или поэтическому образу. Это был образ Девы, стоящий у врат средневековых соборов. Она была статуей, что я видел в Музее Клюни, и изображения которой украшали стены моей комнаты в Океме.

Но не такое место принадлежит Марии в человеческой жизни. Она ведь Мать Христа, Она рождает Его и в наших душах. Она Мать сверхъестественной жизни в нас. Святость приходит к нам через Ее посредство. И другого пути нет, ибо так пожелал Бог.

Но я не понимал, как завишу от Нее, какая Ей дана власть. Не осознавал, как необходима мне вера в Нее. Это мне предстояло познать на опыте.

Что я мог без любви Божией Матери, без ясной и высокой духовной цели, без духовного руководства и ежедневного причастия, без молитвенной жизни? Но более всего я нуждался в том, чтобы узнать вкус сверхъестественной жизни, и в последовательном умерщвлении своих страстей, укрощении своей буйной натуры.

Я жестоко ошибался, полагая, что христианская жизнь – это та же естественная жизнь, только каким-то чудесным образом наделенная благодатью. Я думал, что должен всего лишь продолжать жить как прежде, думать и поступать как прежде, за одним исключением – следует избегать смертного греха.

Мне не приходило в голову, что, если я буду продолжать жить как жил прежде, мне просто не удастся избежать смертного греха. Ибо прежде крещения я жил для себя одного. Я жил ради удовлетворения собственных желаний и амбиций, ради своего удовольствия, комфорта, репутации и успеха. Крещение принесло с собой обязанность укротить мои природные стремления, чтобы подчиниться Божественной воле. «Потому что плотские помышления суть вражда против Бога; ибо закону Божию не покоряются, да и не могут. Посему живущие по плоти Богу угодить не могут. … ибо если живете по плоти, то умрете, а если духом умерщвляете дела плотские, то живы будете. Ибо все, водимые Духом Божиим, суть сыны Божии». Spiritu ambulate et desideria carnis non perficietis[341].

Св. Фома поясняет слова Послания к римлянам очень ясно и просто. Плотское помышление принимает природные стремления за благо, к которому устремлена вся человеческая жизнь. Потому оно неизбежно склоняет нашу волю нарушить Божественный закон.

Пока человек готов предпочесть Божьей воле свою собственную, о нем можно сказать, что он ненавидит Бога. Конечно, он ненавидит не Его Самого, но – заповеди Его, которые нарушает. Но ведь Бог есть наша жизнь, а Его воля – наша пища, хлеб нашей жизни. Ненавидеть жизнь – значит войти в смерть, а потому и благоразумие плоти есть смерть.

Спасло меня только невежество. После крещения я жил так же, как и до него, и оказался в положении тех, кто презрел Бога, потому что больше, чем Его, любил мир и собственную плоть. А поскольку именно здесь было мое сердце[342], то я был обречен подпасть смертному греху, потому что почти всё, что я делал, благодаря моей привычке прежде всего угождать самому себе, ослабляло и заглушало действие благодати в моей душе.

Но ничего этого я тогда не понимал. Пережив глубокое интеллектуальное обращение, я полагал, что полностью обратился. Ведь я верил в Бога, в учение Церкви, был готов ночи напролет спорить о них со всеми приходящими, и потому вообразил, что я-то точно ревностный христианин.

Но интеллектуального обращения недостаточно. Пока воля, domina voluntas [343], не принадлежит целиком Богу, умственное обращение обречено оставаться шатким и ненадежным. Потому что, хотя воля не может заставить ум видеть предмет иначе, чем он есть, но может отвратить его от предмета и помешать вообще размышлять о нем.

Где была моя воля? «Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше»[344], а я не собирал себе сокровищ на небесах. Все они были на земле. Я хотел быть писателем, поэтом, критиком, преподавателем. Я хотел наслаждаться всеми радостями ума и чувств, и для того, чтобы получать эти радости, без колебаний ставил себя в положение, которое, я знал, приведет к духовной катастрофе. Хотя в целом я был столь ослеплен собственными амбициями, что никогда толком не задумывался об этом, до тех пор, пока не стало слишком поздно, и урон был нанесен.

Конечно, дело не в целях, к которым я стремился, а в амбициях. Нет ничего дурного в том, чтобы быть писателем или поэтом, по крайней мере, я надеюсь, что нет. Зло лежит в желании стать таковым ради удовлетворения собственных амбиций, единственно для того, чтобы возвыситься до уровня, которого требует твоя внутренняя потребность служить самому себе как кумиру. Поскольку я писал для себя и для мира, в моих писаниях вызревали те же страсти, эгоизм и грех, из которых они и произрастали. Худое дерево приносит худые плоды[345], если вообще приносит.

Я, конечно, ходил на мессу, не только каждое воскресенье, но иной раз и на неделе. Старался не уклоняться от причащения – приходил на исповедь и к святым таинам если не каждую неделю, то раз в две недели. Читал много литературы, которую можно назвать «духовной», но читал не духовно. Я глотал книги, испещряя их пометами и стараясь запомнить то, что может пригодиться в спорах, то есть для собственного превозношения, – чтобы самому блеснуть светом вычитанной мудрости, словно ее правда принадлежит мне. Иногда я заходил днем в церковь, чтобы помолиться или пройти стояния Креста[346].

Наверное, этого было бы достаточно для обычного католика, у которого за спиной целая благочестивая жизнь, но для меня этого не могло быть довольно. Человек едва выписавшийся из больницы, где чуть не умер, только что изрезанный на операционном столе, не в состоянии сразу начать обычную трудовую жизнь. И после духовного краха, через который я прошел, я не смогу обходиться без ежедневных таинств, молитвы, покаяния, медитации и аскезы.

Я не сразу это понял: но теперь пишу то, что наконец открыл для себя, ради тех, кто теперь в таком же положении, как я был тогда, чтобы они могли прочесть и знать, что делать и как спасти себя от огромной опасности и несчастья. Таким людям я бы сказал: Кто бы ты ни был, – земля, в которую Бог привел тебя, не такова, как земля египетская, из которой ты вышел. Ты уже не можешь жить здесь так, как жил там, твоя прошлая жизнь и твои прошлые пути теперь распяты, ты не должен больше жить ради собственного удовольствия. Передай суд свой в руки мудрого руководителя, принеси свои удовольствия и удобства в жертву Богу из любви к Нему и раздай бедным деньги, которые ты больше на них не тратишь.

И главное, ешь Хлеб свой насущный, без которого не можешь жить, и познавай Христа, Чья Жизнь питает тебя в таинстве причастия. Он даст тебе вкус радости и наслаждения, которые превосходят все, что ты вкушал прежде, и которые сделают переход через пустыню легким.

II

Первое утро 1939 года было сумрачным. Ему предстояло обернуться мрачным годом, очень мрачным. А пока холодный ветер дул с моря, вдоль которого я шел среди опустевших белых домов к голому пустырю, где стояла церковь св. мученика Игнатия. Ветер несколько помог мне проснуться, но не особенно поднял настроение. Год начинался плохо.

Накануне вечером мы отмечали Новый год в доме на Лонг-Бич, принадлежавшем крестной Сеймура, которая была врачом. Вечеринка получилась бестолковой, мы сидели на полу в комнате, служившей врачебной приемной, стучали в разные барабаны и пили не помню уж что. Но что бы это ни было, оно привело меня в дурное расположение духа.

Единственным человеком, который, кажется, не скучал, был Брамачари. Он сидел на стуле, сняв свой тюрбан и не обращая внимания на шум. Потом Джон Слейт, который тоже был в дурном настроении, потому что у него только что выдрали зуб, попытался замотать меня в тюрбан Брамачари. Тогда монах невозмутимо встал и пошел домой – то есть в дом Сеймура – и уснул.

Вскоре я запустил банкой ананасового сока в уличный фонарь и тоже отправился спать. Я спал в той же комнате, что и Брамачари, и, конечно, чуть стало светать, он уселся и затянул свои утренние молитвы, а я проснулся. И поскольку снова уснуть мне не удалось, даже когда молитвы постепенно замерли, перейдя в медитацию, я отправился к более ранней мессе, чем собирался. Но было хорошо. Как всегда, я обнаружил, что только месса и хороша в такие дни, да и во все другие.

Странно, что я не замечал, как много для меня значит месса, и только позднее пришел к осознанию того, что я должен жить только ради Бога, Бога, который должен быть центром моей жизни и всего, что я делаю.

Почти год ушел у меня на то, чтобы разобраться в путанице своих беспорядочных и тщетных стремлений и извлечь эту истину. Иногда мне кажется, что муки, в которых она рождалась, имели какое-то отношение к тому, что творилось тогда в мире.

Ведь это был 1939 год. Именно тогда война, которой все так боялись, наконец-то начала учить нас своей неумолимой логикой, что одного только страха перед ней недостаточно. Если вы хотите избежать следствия, сделайте что-то, чтобы устранить причины. Бесполезно любить причины и бояться следствий, а потом удивляться, что следствие неизбежно следует за причиной.

К этому времени у меня хватало ума понять, что причиной войн является грех. Если бы я принял дар святости, который был вложен в мои руки в тот день, когда я стоял у купели в ноябре 1938 года, что бы тогда случилось в мире? Люди понятия не имеют, что может сделать один святой, ведь святость сильнее ада. Святые имеют в себе Христа во всей полноте Его Царской и Божественной власти. Они это знают, и вверяют себя Ему, чтобы через их, казалось бы, самые незначительные поступки Он мог использовать Свою силу для спасения мира.

Но от меня мир не много приобрел в этом смысле.

Пришел конец января. Помню, что, когда я сдавал магистерские экзамены, я ходил причащаться два дня подряд. Оба дня я был очень счастлив, да и экзамены сдал очень хорошо. Потом я решил, что мне стоит на недельку съездить на Бермуды, побыть на солнышке, поплавать, покататься на велосипеде вдоль пустых белых дорог, заново узнавая пейзажи и запахи своего раннего детства. Я встретил немало людей, которым нравится ночь напролет катить в вагоне, распевая «Кто-то на кухне вместе с Дайной – тренькает на старом банджо»[347]. Погода была прекрасная, и в Нью-Йорк я вернулся загорелый, поздоровевший, и с целым карманом фотоснимков незнакомцев и незнакомок, с которыми я танцевал и ходил на яхтах. И поспел как раз вовремя, чтобы проводить Брамачари, который, наконец, отбывал в Индию на «Рексе». Он отплывал вместе с кардиналами, которые отправлялись избирать нового папу.

Затем я поехал в Гринвич-Виллидж, подписал договор аренды на однокомнатную квартирку и сел работать над диссертацией. Апартаменты на Перри-стрит вполне соответствовали атмосфере, которая казалась мне подходящей для того интеллектуала, каким я себя воображал. В большой комнате, с ванной, камином и французскими окнами, открывающимися на рахитичный балкончик, я чувствовал себя гораздо значительнее, чем в маленькой комнатке десяти футов шириной позади Колумбийской Библиотеки. Кроме того, теперь в полном моем распоряжении был новенький блестящий телефон, который издавал глубокий сдержанный журчащий звук, словно учтиво приглашая меня к дорогим и утонченным занятиям.

Не помню, честно говоря, никаких важных событий, связанных с этим телефоном, если не считать того, что по нему я обычно договаривался о свиданиях с медсестрой одной из клиник, расположенных неподалеку от Всемирной Выставки, которая в том году проходила во Флашинг-Мидоуз. Кроме того, аппарат стал причиной серии убийственно саркастических писем в телефонную компанию, которые я писал по поводу как механических, так и финансовых казусов, которые с ним то и дело приключались.

Больше всего я говорил по этому телефону с Лэксом. У него тоже был телефон, причем не стоивший ему ничего, поскольку Лэкс жил в отеле «Тафт», давая уроки детишкам менеджера и имея доступ в любое время дня и ночи к набитому холодной курятиной холодильнику. Две важные новости, которые он сообщил мне со своей выгодной позиции, были, во-первых – выход книги Джойса «Поминки по Финнегану» и, во-вторых – избрание папы Пия XII.

Я услышал о папе ясным утром ранней весной, когда новое, теплое солнце дарит так много радости. Я сидел на балконе, одетый в синие «дангери»[348], попивая кока-колу и загорая. Когда я говорю «сидел на балконе», я имею в виду, что сидел на целых досках, свесив ноги в том месте, где доски были сломаны. Именно так я проводил большую часть времени по утрам этой весной: глядя на восток и обозревая Перри-стрит, там, где улица упиралась в реку, и видны были черные трубы судов «Анкор Лайн».

Если я не бездельничал на балконе, то сидел в комнате, в глубоком кресле, изучая письма Джерарда Мэнли Хопкинса и его Записные книжки, пытаясь постичь приемы стихосложения и покрывая заметками каталожные карточки. Я задумал писать диссертацию по Хопкинсу.

На столе всегда стояла открытой пишущая машинка, я задействовал ее, когда брал книгу для рецензирования: время от времени я писал рецензии для воскресных книжных разделов «Таймс» и «Геральд Трибюн». А порой мне удавалось с трудом и тоской вымучить из себя какое-нибудь стихотворение.

Прежде обращения стихи мне не давались. Я пытался, но по-настоящему ничего не получалось, и мне надоело продолжать попытки. Пару раз я пробовал писать в Океме, и в Кембридже сочинил две-три ужасные вещицы. В Колумбии, когда я считал себя красным, я забрал себе в голову дурацкую идею написать поэму о рабочих, трудящихся в доке, и бомбардировщиках, летающих над их головами – очень, сами понимаете, зловещих. На бумаге она выглядела так глупо, что даже журналы Четвертого этажа ее не напечатали бы. До моего крещения мне удавалось разве что время от времени сочинить строчку для «Джестера».

– В ноябре 1938-го я неожиданно обрел способность писать грубым, сырым скелтоновским стихом[349], это длилось примерно месяц, а потом эта способность исчезла. Стихов было немного, но один из них незаслуженно получил приз. Теперь же мой слух наполнили самые разнообразные звуки, и порой просились на бумагу. Когда ритмы и интонации напоминали Эндрю Марвелла[350], получалось лучше всего. Мне всегда нравился Марвелл. Он не значил для меня так много, как Донн или Крэшо (в его лучшие времена), но в его характере было что-то такое, что меня особенно притягивало. Его тональность была ближе моей, чем лад Крэшо или даже Донна.

Когда я жил на Перри-стрит, стихи писались трудно. Я медленно складывал строчки, и в конце концов их оказывалось совсем мало. Обычно это был рифмованный четырехстопный ямб, но свежие рифмы давались мне нелегко, и порой выглядели неуклюже и странно.

Когда меня посещала какая-то мысль, я выходил пройтись по улицам и брел мимо пакгаузов к птичьему рынку в конце 12-й улицы, выходил на птичью пристань, стараясь сложить в голове четыре стихотворные строчки, и устраивался посидеть на солнце. Насмотревшись на пожарные катера, старые баржи и бездельников вроде меня, на Стивенсовский институт[351], возвышающийся на утесе за рекой в Хобокене, я записывал стихи на случайном клочке бумаги и шел домой их печатать.

Обычно я сразу отсылал стихотворение в какой-нибудь журнал. Сколько таких конвертов я скормил зеленому почтовому ящику на углу Перри-стрит и Седьмой авеню! И все, что я в него опускал, возвращалось обратно – кроме рецензий на книги.

Чем больше было неудач, тем важнее мне казалось, чтобы мои стихи были опубликованы в журнале вроде «Саузен Ревью», «Партизэн Ревью» или «Нью-Йоркера». Теперь главной моей заботой стало увидеть свое имя напечатанным, словно я не мог быть вполне уверен в реальности своего существования до тех пор, пока не накормлю свои амбиции этим банальным триумфом. Мое давнее себялюбие теперь созрело и сосредоточилось в желании увидеть свое публичное «я», печатного и официально признанного писателя, которым я мог бы спокойно любоваться. Вот во что я действительно верил: репутация, успех. Я хотел жить в глазах, на устах и в умах людей. Я не был столь груб, чтобы желать мировой известности и восхищения целого света: мне нравилось мечтать о том, что меня оценило некое элитарное меньшинство, в этом я видел особую привлекательность и черпал наивное удовольствие. Но коль скоро ум мой был погружен во все это, как мог я вести духовную жизнь, к которой был призван? Разве я мог любить Бога, когда все что я делал, делал не ради Него, а ради себя самого, не веря в Его помощь, полагаясь на собственное разумение и способности?

Лэкс упрекал меня за все это. Его отношение к творчеству было свободно от таких глупостей, пропитано святостью, любовью и бескорыстием. Характерно, что он понимал обязанности тех, кто умеет писать и у кого есть что сказать, в категориях спасения общества. Америка в глазах Лэкса – перед которой он двенадцать лет стоял, беспомощно опустив руки, – представлялась страной, в которой люди хотят быть добрыми, милыми, счастливыми, любить хорошее и служить Богу, только не знают, как. И не знают, куда обратиться, чтобы это понять. Они окружены разнообразными источниками информации, которые словно сговорились все больше и больше сбивать их с толку. И Лэкс грезил о том, как однажды они включат радио и услышат кого-то, кто расскажет им о том, что они действительно хотели слышать, о том, что им по-настоящему важно знать. Они обретут того, кто поведает им о любви Божией языком, который уже не будет звучать ни затасканно, ни безумно, но веско и убежденно: с убежденностью, рожденной святостью.

Не уверен, что эта его концепция обязательно подразумевала особое призвание, определенную и исключительную миссию, но в любом случае он полагал, что такая возможность должно быть открыта мне, Гибни, Сеймуру, Марку Ван Дорену, еще некоторым писателям, которыми он восхищался, и может быть, некоторым из тех, кто не умеет говорить, а может только играть на трубе или фортепиано. Ему она тоже была открыта, но для себя он ждал «знака», который послал бы его на служение.

Хотя я и раньше Лэкса пришел к источнику благодати, все же он был намного мудрее и проницательнее меня, лучше меня откликался на действия благодати Божией и умел видеть то, что единственно важно. Наверное, не одному мне он проговаривал свои мысли, но, несомненно, его голос был одним из тех, через которые Дух Божий учил меня на путях моих странствий.

Поэтому еще один случай, оказавшийся для моей души важной вехой, произошел, когда весенним вечером мы возвращались по Шестой авеню. Улица была перерыта канавами, по краям которых громоздились кучи грязи, красные лампочки отмечали места, где прокладывали подземный тоннель. Мы пробирались вдоль темных витрин небольших магазинчиков в сторону центра и Гринвич-Виллидж. Не помню, о чем мы спорили, но в конце концов Лэкс остановился, обернулся и задал мне вопрос:

– Ну и кем же ты хочешь стать?

Я не мог сказать: «Хочу быть Томасом Мертоном, известным писателем, звездой книжных обзоров на последних страницах “Таймс Бук Ревью”», или «Томасом Мертоном, помощником младшего преподавателя английского языка для первокурсников Общественного Института Новой Жизни за Прогресс и Культуру», поэтому я перевел ответ на духовный уровень, к которому, как я понимал, и относился вопрос:

– Не знаю. Наверно, я хочу быть хорошим католиком.

– Что ты под этим понимаешь?

Мой ответ был довольно беспомощным, он обнаруживал мое непонимание и выдавал, как мало я на самом деле об этом размышлял.

Лэкс его не принял:

– Ты должен был ответить, – сказал он мне, – что хочешь быть святым.

Святым! Эта мысль поразила меня словно откровение. Я сказал:

– Ну и как я, по-твоему, стану святым?

– Нужно захотеть, – просто ответил Лэкс.

– Я не могу быть святым, – сказал я. Я смешивал реальные и воображаемые препятствия: знание о своих грехах и ложное смирение, которое заставляет людей полагать, что они не могут делать то, что должны делать, не могут достичь уровня, которого должны достигнуть, это трусость, которая говорит: «Мне довольно спасти душу, просто уберечься от смертного греха», но подразумевает «Я не хочу отказываться от своих грехов и пристрастий».

Но Лэкс сказал:

– Нет. Всё, что необходимо для того, чтобы быть святым, это хотеть им стать. Ты полагаешь, Бог не сделает тебя таким, каким Он тебя задумал, если только ты позволишь Ему это сделать? Всё, что ты должен сделать, это захотеть.

Задолго до того св. Фома Аквинский сказал то же самое, и это очевидно любому, кто хоть сколько-нибудь понимает Евангелие. Когда Лэкс ушел, я думал над этим, и это стало ясно и мне.

На следующий день я сказал Марку Ван Дорену:

– Лэкс все время говорит, что все, что человеку нужно, чтобы быть святым, это хотеть им быть.

– Конечно, – сказал Марк.

Эти люди – гораздо лучшие христиане, чем я. Они лучше меня понимали Бога. А я? Почему я был так медлителен, сбивчив, вял, так не тверд на избранном пути?

За большие деньги я купил первый том творений св. Иоанна Креста, устроился в комнате на Перри-стрит и, раскрыв его в самом начале, принялся подчеркивать карандашом отдельные места. Выяснилось, что для того, чтобы стать святым, мне потребуется нечто большее, чем просто желание. Выражения, которые я подчеркивал, поражали меня своим ослепительным смыслом, но для моего сложного я, раздираемого многими желаниями, они были слишком просты, слишком голы, недвусмысленны и бескомпромиссны. И все-таки я рад уже тому, что хотя бы смутно мог оценить их как достойные величайшего уважения.

III

Когда пришло лето, я сдал квартиру на Перри-стрит жене Сеймура и уехал вглубь штата, в горы за Олеаном. У зятя Лэкса был небольшой коттедж на вершине горы, откуда открывался вид на огромные просторы Нью-Йорка и Пенсильвании – синие вершины и зеленые хребты, мили и мили лесов, кое-где с пятнами дыма в жаркие дни и широкими вырубками, открывавшимися в соседнюю долину. Днем и ночью лесную тишину нарушал кашель нефтяных помп, и проходя меж деревьев, можно было видеть их железные рычаги, неуклюже раскачивающиеся на тенистых полянах, – в горах было полно нефти.

Бенджи, зять Лэкса, пустил нас пожить в коттедже, переоценив нашу способность провести в доме неделю и ничего в нем не разрушить.

Лэкс, я и Райс приехали в коттедж и стали искать, где бы пристроить свои пишущие машинки. Дом представлял собой одно большое помещение с огромным каменным камином, книгами Рабле и столом, за которым мы обедали, питаясь гамбургерами, консервированными бобами, бессчетными квартами молока, и который в конце концов сломали. На крыльце, с которого открывался вид на горы, мы устроили турник. Чудесно было сидеть тихими вечерами на ступеньках, глядеть на долину и играть на барабанах. У нас была пара бонго, кубинских сдвоенных барабанов, на которых играют пальцами обеих рук. В зависимости от того, где и как ты постукиваешь, возникает звук разной высоты и тона.

Чтобы обеспечить себе запас книг, мы отправились вниз, в библиотеку Колледжа Св. Бонавентуры, теперь я был крещен и больше не шарахался от братии. Библиотекарем был отец Ириней, который, глянув на нас через очки, с неподдельным удивлением признал Лэкса. Он всегда выглядел так, словно удивлен и рад всех видеть. Лэкс представил нас:

– Эд Райс, Том Мертон.

– О! Мистер Райс… Мистер Миртль.

Отец Ириней окинул нас обоих взглядом ученого дитя и без малейшей неловкости пожал нам руки.

– Мертон, – сказал Лэкс. – Том Мертон.

– Да-да, рад познакомиться, мистер Миртль, – отвечал отец Ириней.

– Они тоже из Колумбии, – сказал Лэкс.

– Ах, Колумбия! Я учился в Колумбии на Библиотечном факультете, – и он повел нас в свою библиотеку, где с беспечной доверчивостью предоставил в наше распоряжение все книжные полки. Он никогда не ограничивал запросы тех, кто, по его мнению, любил книги. Если вам нужны книги, – что ж, для того она и библиотека. У него было множество книг, можно было набрать сколько угодно и держать их, пока не прочтете все. Он был удивительно свободен от любого формализма, этот маленький счастливый францисканец. Когда я ближе познакомился с братией, то обнаружил, что эта черта была практически общей для всех. Если человек склонен к жесткой и методичной системе, то поступая к францисканцам, он обретает поистине идеальные условия для совершенствования в смирении, особенно если становится настоятелем. Однако, насколько мне известно, у отца Иринея книги зачитывали не чаще, чем у любого другого хранителя, и, в целом, маленькая библиотека в монастыре Св. Бонавентуры всегда была одной из самых дисциплинированных и спокойных среди всех, что я когда-либо видел.

Наконец мы вышли из хранилища с полными охапками.

– Можно нам все это взять, отец?

– Конечно, конечно, берите, пожалуйста.

Мы подписали невразумительный пропуск и пожали друг другу руки.

– До свиданья, мистер Миртль, – сказал отец, и, сложив руки, стоял в дверях, пока мы спускались по лестнице со своей добычей.

Я еще не понимал, что нашел место, где мне предстоит узнать счастье.

Мы принесли книги в коттедж и едва ли открыли их за все лето: однако, они были здесь, поблизости, – на случай, если нам понадобится что-то почитать. На самом деле в них не было необходимости, потому что мы, наконец, удобно пристроили свои пишущие машинки и принялись писать. Райс сочинил роман под названием «Синий конь», уложившись в десять дней. В нем было около ста пятидесяти страниц с иллюстрациями. Лэкс написал несколько новелл, которые потом соединил в одно произведение и назвал «Сверкающий дворец». Моя же рукопись росла и росла, и под конец распухла до пятисот страниц. Сначала она называлась «Дуврский пролив», потом «Ночь перед битвой», потом «Лабиринт». В окончательном виде она стала короче, я наполовину переписал ее и отправил нескольким издателям. К моему огорчению ее так и не напечатали, – то есть, это тогда я был огорчен, – но теперь горячо поздравляю себя с тем, что эти страницы не увидели свет.

Роман был отчасти автобиографическим, и потому включал некоторые события, которые я описывал в книге, которую вы сейчас читаете, но гораздо больше там было того, чего я сейчас стараюсь избегать. Попутно выяснилось, что писать и легче и увлекательней, если добавить в рассказ побольше вымышленных персонажей. Так сочинять приятно. Когда правда наскучила, я ввел в качестве побочного персонажа дурачка по имени Теренс Метротон. Потом я переименовал его в Теренса Парка, потому что когда я показал рукопись дяде, тот огорошил меня, усмотрев в Теренсе Метротоне анаграмму моего собственного имени. Конфуз вышел ужасный, потому что персонаж получился у меня совершенным болваном.

Удовольствие сидеть под деревьями на вершине горы, глядя на раскинувшиеся перед тобой мили пейзажа и безоблачного неба, слушая весь день пение птиц, и здоровый труд, когда ты страницу за страницей пишешь роман, сидя под деревом у сарая, сделали эти недели очень счастливыми.

Мы могли бы извлечь больше из этой поездки. Мне кажется, у всех нас было ощущение, что на этой горе можно жить отшельниками: беда в том, что никто из нас на самом деле не знал как. И меня, в некотором роде самого решительного и в то же время самого толстокожего во всем, что касалось нравственного выбора, все время непреодолимо тянуло спуститься в долину – узнать, что идет в кино, заглянуть в игровые автоматы или выпить пива.

Успешнее всего наше смутное желание вести жизнь уединенную и в некотором роде подвижническую сказалось на бородах, которым мы позволили свободно расти, что они и делали более или менее постепенно. Лучшая борода получилась у Лэкса – черная и внушительная. У Райса – несколько клочковатая, но, когда он улыбался, в сочетании с крупными зубами и раскосыми как у эскимоса глазами, смотрелась неплохо. Я же тешил себя тайной надеждой, что похожу на Шекспира. С этим украшением я вернулся в Нью-Йорк и явился на Всемирную выставку. Я стоял, глядя на какое-то мероприятие, посвященное Африке, и молодой человек, который явно не был исследователем Африки, но одет был в подходящий для этого занятия белый костюм, принял меня за настоящего африканского первопроходца. По крайней мере, он засыпал меня вопросами о центральной Африке. Подозреваю, что мы оба жонглировали знаниями, почерпнутыми из одного замечательного фильма под названием «Темный восторг»[352].

Коттедж мог бы стать прекрасным местом уединения, и теперь мне жаль, что мы мало использовали его возможности. Лэкс был единственным, у кого хватало ума иногда встать рано утром, на рассвете. Я же обычно спал до восьми, затем жарил себе пару яиц, проглатывал миску кукурузных хлопьев и сразу садился писать.

Больше всего на использование уединения для медитации походили те полуденные часы, что я проводил лежа в высокой траве, которой заросла лужайка, под небольшим персиковым деревом, и читая, наконец, «Исповедь» блаженного Августина или «Сумму» святого Фомы.

Я принял идею Лэкса о том, что святости может достигнуть тот, кто желает ее. Принял и мысленно убрал на полку к другим идеям, ничего не сделав для того, чтобы ее воплотить в своей жизни. Что за проклятие лежало на мне, почему я не мог претворить веру в действие, а свое знание о Боге – в конкретные усилия стяжать Того, в Ком я признавал единственное истинное благо? Но нет, я довольствовался умозрительными построениями и спорами. Мне кажется, причина в том, что мое знание было в большой степени естественным и интеллектуальным. В конце концов, Аристотель в знании Бога полагал величайшее блаженство, которое было доступно ему, язычнику, и видимо, он был прав. Высоты, постигаемые в метафизических размышлениях, вводят человека в сферу чистых, тонких наслаждений, дающих самую устойчивую радость, которую только можно обрести в естественном порядке вещей. Когда вы поднимаетесь на ступень выше и основываете свои рассуждения на предпосылках, открытых в Писании, удовольствие становится еще глубже и совершеннее. И все же, даже если предметом исследования становятся тайны христианской веры, способ их созерцания, умозрительный и безличный, мешает преодолеть естественный уровень, по крайней мере в том, что касается практических следствий.

В таком случае получается не размышление, а своего рода ненасытная интеллектуальная и эстетическая страсть, высокий, утонченный, даже добродетельный вид эгоизма. А если оно не способствует движению воли к Богу и действенной к Нему любви, то такая медитация бесплодна и мертва, и даже, при определенных обстоятельствах, может обернуться грехом – или, по крайней мере, несовершенством.

Опыт научил меня одному важному моральному правилу: совершенно бесполезно рассчитывать свои действия, подобно тому как составляют список из двух колонок: в одной – грехи, которых следует избегать, в другой – то, что «не есть грех», и что можно принимать без рассуждения.

Многим католикам это безнадежно ложное разделение заменяет все нравственное богословие. Пока они в поте лица зарабатывают себе на жизнь, и их возможности более или менее ограничены, такое упрощение не очень страшно: но Боже упаси, когда они уходят в отпуск, или когда наступает субботний вечер. Не потому ли в субботний вечер повсюду так много пьяных ирландцев, ведь все мы знаем, – и это действительно так – что неполное опьянение per se[353]– простительный грех. Тут-то и вступает в дело принцип двух колонок. Мысленно проводим пальцем вдоль колонки смертных грехов. Пойти в кино, где мужчина и женщина лупят друг друга смертным боем на протяжении сотен футов кинопленки – не есть смертный грех per se. Так же и – выпить, также – азартные игры. Следовательно – все это принадлежит к роду занятий, которые не запрещены. Следовательно, они разрешены. Следовательно, если кто-то скажет – неважно, насколько он авторитетен, – что тебе не следует этого делать, – он еретик. При некоторой неосторожности легко оказаться в положении, когда начнешь утверждать, что ходить в кино, играть в азартные игры и выпивать – это добродетель…

Я знаю, о чем говорю, потому что именно так я тогда и жил. Хотите увидеть принцип двух колонок в действии? Приведу пример, к чему приводит множество поступков, каждый из которых сам по себе не грех. Чем они оказываются per accidens[354], боюсь и сказать. Оставляю на милость Божию, но все это творил тот, кого Бог призвал к совершенной жизни, к радости служить Ему и любить только Его.

В Брэдфорде наступил карнавал. Для нас это означало пару «Чертовых колес», бинго, «Кнут» и человека в белой униформе, который вылетает из огромной пушки прямо в расставленную сеть. Мы сели в машину и покатили по шоссе Рок-Сити, сквозь темные леса, тишину которых нарушал лишь стук нефтяных насосов.

Карнавал был масштабный. Казалось, он заполнил собой все дно узкой ложбины, одной из тех зигзагообразных долин, в которых укрылся Брэдфорд, и вся она сияла огнями. Трубы нефтеперегонных заводов торчали среди огней, словно адские стражи. Мы вступили в яркий белый свет, бешеный ритм электрической музыки и сладкий густой карамельный дух.

– Эй, парни, загляните сюда, не проходите мимо.

Мы смущенно повернули бороды к человеку в рубашке с короткими рукавами и фетровой шляпе, выглянувшему из своей палатки. Внутри виднелся разноцветный стол, какие-то цифры. Мы подошли ближе. Он принялся объяснять нам, что по доброте своего большого и глупого сердца держит эту азартную игру, которая столь легка и проста, что практически представляет собой своего рода общественную благотворительность, способ пожертвовать в пользу достойных и разумных молодых людей вроде нас вполне симпатичное состояние.

Мы слушали его объяснения. Похоже, что эта игра не из тех, где в качестве приза получаешь коробку попкорна. Действительно, хотя начинаешь всего с 25 центов, ставка удваивается с каждым броском; удваивается, разумеется, и приз в долларах.

– Все, что нужно сделать – это закатить вот этот шарик в эти дырочки и… – И он объяснил, в какие дырочки нужно загонять шарик. Каждый раз вы получали новую, неповторяющуюся комбинацию цифр.

– Ставите четвертак, – вещал благотворитель, – и выигрываете два доллара пятьдесят центов. Если вам случайно не повезет на первый раз, то вам же лучше – потому что на 50 центов вы в следующий раз выигрываете пять долларов, – на доллар вы получаете десять, – на два доллара забираете двадцать.

Мы поставили двадцатипятицентовики и закатили шарики в неправильные дырочки.

– Вам же лучше, – сказал он, – теперь у вас есть шанс выиграть вдвое больше. И мы поставили каждый по пятьдесят центов.

– Отлично, продолжайте, парни, с каждым разом вы получаете шанс выиграть все больше и больше, – вы выиграете – это неизбежно!

И он положил в карман еще по долларовой банкноте от каждого из нас.

– Нормально, парни, нормально, – сказал он, когда мы опять закатили шарики не в те лунки.

Я остановил игру и попросил его еще раз пересказать правила. Он рассказывал, я старательно слушал. Ну так и есть: я совершенно не понимаю, что он говорит. Нужно получить определенную комбинацию чисел, а я никак не мог сообразить, какие должны быть комбинации. Он просто говорил нам, куда бросать шарик, потом быстро добавлял несколько чисел и объявлял:

– Что ж, промашка. Попробуйте еще разок, вы близки к цели, вы не проиграете, – и комбинация снова менялась.

Примерно через две с половиной минуты все наши деньги перекочевали к нему, за исключением доллара, который я честно хранил на пиво и все остальные развлечения. Тут он поинтересовался, неужели у нас хватит духу бросить игру теперь, когда мы на волосок от того, чтобы сорвать большой куш, вернуть проигранное и заполучить сумму, от которой у нас голова кругом пойдет: три с половиной сотни долларов.

– Парни, – сказал он, – нельзя бросать: если вы сейчас бросите, – считайте, вы просто пустили деньги на ветер, это ж глупо, да? Вы что тащились сюда только за тем, чтобы спустить бабки? Включите головы, ребятки. Вы что, не видите, что уже почти выиграли?

Райс состроил выразительную гримасу, что означало: «Пошли отсюда». Кто-то сказал:

– У нас нет денег.

– А дорожные чеки у вас есть? – спросил филантроп.

– Нет.

Но Лэкс – я в жизни не видел его столь сосредоточенным и серьезным, – стоял, с этой своей черной бородой, погрузившись в себя и вглядываясь в непостижимые цифры. Потом он посмотрел на меня, я – на него, и он сказал:

– Если бы вы сгоняли домой и привезли немного денег, я мог бы придержать партию для вас, что думаете?

Мы сказали:

– Держи игру, мы сейчас вернемся.

Мы вскочили в машину и понеслись, в напряженном молчании, пятнадцать, или сколько там миль до коттеджа, а потом обратно, везя с собой тридцать пять долларов на игру и все, что у нас оставалось, на всякий случай.

Когда покровитель бедных увидел, как наша троица снова входит в ворота, вид у него стал немало удивленный и слегка испуганный. Видимо, наши решительные лица выглядели устрашающе, и он вообразил, что мы прихватили из дому не только деньги, но и оружие.

Мы подошли к палатке.

– Ну как, придержали нашу игру?

– Да, конечно, парни, игра открыта.

– Объясните еще раз.

Он снова пересказал правила. Объяснил, что нужно для того, чтобы выиграть: проиграть, казалось, невозможно. Мы выложили деньги на стол, и Лэкс закатил шарик… в неправильную лузу.

– Всё, ребята? – спросил король милосердия[355].

– Всё, – мы развернулись на каблуках и вышли.

С деньгами, которые я сберег в кармане, мы отправились осмотреть другие места, от которых было бы лучше держаться подальше, обошли весь карнавал и отправились в Брэдфорд, где, попивая в баре пиво, наконец почувствовали себя лучше и принялись врачевать раны, заливая фантастическое вранье каким-то девушкам, горничным из туберкулезного санатория в Роки-Крест, расположенного на склоне горы в полутора милях от нашего коттеджа.

Помню, что по ходу вечеринки, пока мы держали речь о парке аттракционов, которым владеем и управляем, возле нашего стола собралась довольно разношерстная толпа слушателей из совершенно незнакомых нам людей. Парк аттракционов назывался «Панама-Америкэн Энтертейнмент Корпорейшн» и был столь грандиозен, что Брэдфордский карнавал по сравнению с ним выглядел деревенским шоу. Правда, эффект был несколько смазан, когда двое здоровых парней из Брэдфорда подошли к нам и, не проявляя ни малейшего интереса к повествованию, сказали:

– Если мы, парни, увидим вас тут с этими бородами еще раз, мы вам башку проломим.

Тогда Райс встал и протянул:

– Та-а-к. Хотите подраться?

Все вышли на узкую улочку, и начались долгие переговоры, толки и разборки, но, по счастью, обошлось без драки. Честно говоря, эти ребята были вполне способны запихать нам наши бороды в глотки.

В конце концов мы добрались до дома, но Райс даже не попытался завести машину в гараж, опасаясь не попасть в ворота. Он остановился на подъездной дорожке, мы открыли двери, выкатились из машины и развалились на траве, уставя невидящие взоры на звезды, а земля под нами кренилась и раскачивалась, словно палуба идущего ко дну корабля. Последнее, что я помню об этом вечере, – что Райс и я, наконец, поднялись и вошли в дом, где и нашли Лэкса. Он сидел в кресле посреди гостиной и рассуждал вслух, в тщательно продуманных формулировках излагая свои мысли охапке грязного белья, которую кто-то приготовил для отправки в прачечную и оставил в кресле у противоположной стены.

IV

Когда мы вернулись в Нью-Йорк в середине августа, мир, который я помог создать, уже готовился пробить скорлупу, высунуть свою дьявольскую пасть и пожрать еще одно поколение людей.

В Олеане мы не читали газет и принципиально не включали радио, а меня вообще занимала только публикация моего нового романа. В домике Бенджи я нашел старый номер Fortune и прочел в нем статью об издательском деле. На ее основе я выбрал, пожалуй, худших издателей: эти люди готовы были перепечатывать что угодно из Saturday Evening Post бриллиантовым кеглем на золотой бумаге. Им, конечно, не могла понравиться та сумасбродная и запутанная вещь, которую я сочинил на горе.

Но они довольно долго раскачивались, прежде чем сообщили мне об этом.

Я же бродил по Нью-Йорку, погруженный в ни с чем не сравнимые страдания начинающего автора, ожидающего известий о судьбе своей первой книжки – страдания, хуже которых могут быть только муки юношеской любви. Эта тоска естественным образом подвигла меня к горячей, хотя и небескорыстной молитве. Но в конце концов, Бог печется не о том, корыстны ли наши молитвы. Он хочет, чтобы они были. Просите и дастся вам[356]. Настаивать на том, чтобы наши молитвы никогда не превращались в прошения о собственных нуждах, это своего рода гордость, еще одна скрытая попытка стать на один уровень с Богом, вести себя так, будто нам ничего не нужно, словно мы не Его творение, не зависим от Него и, по Его воле, от вещей материальных тоже.

И я стал на колени у алтарной преграды в маленькой мексиканской церкви Богоматери Гваделупской на 14-й улице, куда я иногда ходил к причастию, и со всей страстью просил о публикации книги, если это послужит славе Божией.

То, что я самоуверенно полагал, что моя книга может каким-то образом воздать славу Богу, открывает всю бездну моего невежества и духовной слепоты. Но – ничего не поделаешь, я просил именно этого. Теперь я понимаю, что это очень хорошо, что я тогда так помолился.

Любому католику известно, что, говоря, что ответит на наши молитвы, Бог не обещает тем самым дать нам именно то, о чем мы просили. Но можно быть уверенным, что если Он не дает нам просимого, значит Он приготовил для нас нечто гораздо лучшее взамен. Именно это подразумевает обещание Христа, что мы получим все, о чем просим во имя Его. Quodcumque petimus adversus utilitatem salutis, non petimus in nomine Salvatoris[357].

Думаю, я хорошо молился, как только мог, учитывая, что я из себя представлял, – молился с твердой надеждой на Бога и Божию Матерь, зная, что получу ответ. Но только сейчас я начинаю понимать, насколько хорош был ответ. Во-первых, книгу на мое счастье так никогда и не опубликовали. А во-вторых, Бог ответил мне милостью, от которой я уже было отказался и почти перестал ее желать. Он вернул мне призвание и снова распахнул дверь, которая захлопнулась, когда я не знал, что мне делать с крещением и благодатью первого причастия.

Но сначала мне пришлось немного пострадать и пожить в неопределенности.

Думаю, что конец августа 1939 года для всех был ужасным. Эти серые от страшной жары и духоты дни, физическая подавленность из-за погоды неимоверно усугубляли тягостное впечатление, которое оставляли новости из Европы, день ото дня все более зловещие.

Теперь уже было похоже, что действительно вскоре начнется война всерьез. Малодушное и извращенное чувственное возбуждение, с которым нацисты предвкушали начало этого чудовищного зрелища, само по себе вызывало гадливость, которая стократно усиливалась омерзением и отвращением, с которыми остальной мир ожидал объятий колоссальной машины смерти. Она несла с собой опасность не только физического разрушения, но и ужасного бесчестия, оскорбления, унижения и стыда. Мир оказался перед лицом величайшего осквернения всего, что наиболее совершенно в человеке, его разума и воли, его бессмертной души.

Большинство людей этого не сознавали, но ощущали со смесью отвращения, безнадежности и страха. Они не понимали, что мир представлял собой портрет того, что бо́льшая часть из них сделали со своей душой. Мы отдали свои умы и волю на разграбление и осквернение греху, самому аду: и теперь, словно неумолимый урок и расплата, этой картине предстояло предстать пред нашими глазами в физическом, моральном и социальном плане, чтобы хоть некоторые из нас наконец поняли, что мы натворили.

В те дни я сам это понял. Помню один вечер в конце августа. Я ехал в метро, и вдруг заметил, что почти никто в вагоне не читает вечерних газет, хотя телеграфные провода перегрелись от новостей. Напряжение стало столь велико, что даже этот жестокосердый город вынужден был воздерживаться от инъекций изнурительной стимуляции. Вдруг все стали испытывать по отношению к газетам и новостям те же чувства, которые мы с Лэксом, Гибни и Райсом испытывали на протяжении последних двух лет.

В моем сознании жило еще кое-что, – я знал, что «Я сам ответственен за это. Я сделал это своими грехами. Не один Гитлер начал эту войну: и моя вина в ней есть…» Это была очень трезвая и справедливая мысль, и ее глубокий испытующий свет самой своей правдой немного успокаивал мою душу. Я решил пойти на исповедь и к причастию в первую пятницу сентября.

Скучно тянулся вечер за вечером. Помню один: я возвращался с Лонг-Айленда, где обедал в доме Гибни на Порт-Вашингтон. У человека, который меня подвозил, в машине работало радио. Мы ехали вдоль пустой Парквэй, слушая тихий, усталый голос из Берлина. Голоса комментаторов утратили свой задор. Ничего не осталось от бодрого доктринерского восторга, с которым дикторы обычно дают понять, что им известно все обо всем. На этот раз вы понимали, что никто не знает, что, и все это признают. Да, все были согласны, что вскоре начнется война. Но когда? Где? Этого никто не мог сказать.

Движение поездов в сторону границы Германии было остановлено. Воздушное сообщение прервано. Улицы были пусты-. Возникало впечатление, что все приготовлялось к первой большой воздушной атаке, о которой все гадали, которую описывал Г. Д. Уэллс и другие писатели, и которая однажды ночью обрушится на Лондон…

В четверг вечером накануне первой пятницы сентября я отправился на исповедь в собор Св. Патрика, а потом, со свойственным мне упрямством, заглянул в «Диллон», – это был бар, в который мы часто захаживали, он располагался напротив служебного входа Центрального театра. Мы с Гибни любили устроиться здесь, ожидая окончания спектакля, и засиживались до часа, а то и двух ночи с несколькими знакомыми девушками, игравшими в театре эпизодические роли. В тот вечер я встретил здесь Джинни Бертон, которая не участвовала в шоу, но могла бы играть в десятке куда более сильных спектаклей. Она сказала, что на День труда[358] возвращается домой в Ричмонд, и пригласила меня с собой. Мы договорились встретиться на Пенсильванском вокзале на следующее утро.

Наступило утро, я рано проснулся и включил радио. Я не слишком вникал, что именно они говорили, но голоса больше не были усталыми: в них было больше металла, и это означало, что случилось нечто действительно важное.

По пути на мессу я узнал, что произошло. Бомбили Варшаву, началась настоящая война.

В церкви во имя Франциска Ассизского у Пенсильванского вокзала шла праздничная месса. Священник стоял у алтаря под мозаикой апсидного свода, и голос его возносился в торжественных каденциях вступления к евхаристическому канону[359] – древних, прекрасных и священных словах неувядаемой Церкви. Vere dignum et justum est aequum et salutare nos tibi semper et ubique gratias agere, Domine sancte, Pater omnipotens, aeterne Deus [360]…

Это был голос Церкви, Невесты Христовой, которая в мире сем, но не от мира сего, чья жизнь продолжается сквозь все войны, гонения и революции, и всю людскую злобу, жестокость, ненасытность и несправедливость. Воистину достойно и праведно, во всякое время и на всяком месте воздавать благодарение Тебе, Господи Святый, Отче всемогущий, Боже вечный: великая молитва, возвращающая всем войнам их реальную малость и незначительность перед лицом вечности. Это молитва, которая открывает врата вечности, она исходит из вечности и уходит в нее, увлекая наши умы в свою глубокую и исполненную мира мудрость. Всегда и на всяком месте благодарить Тебя, всемогущий Отец. Не о том ли пела Церковь, единое Тело, уже начавшее страдать и истекать кровью в новой войне?

Посреди войны, посреди страданий она благодарила Его. Не за войну и страдание, но за Его любовь, которая, как она знала, хранила ее и нас в этой новой беде. И, поднимая к Нему свой взор, она сквозь все это видела одного только вечного Бога, внимала только Его действиям, Его любви, Его мудрости, а не нелепой жестокости второстепенных событий. Ему Церковь, Его Невеста, вместе со всеми ангельскими чинами, возносила хвалу через Христа.

Я преклонил колени у алтарной преграды и в этот первый день Второй мировой войны из рук священника принял в причастии Христа, Которого снова пригвождали к кресту последствия моих грехов и грехов всего эгоистичного, глупого, идиотского мира людей.

Уикенд в Вирджинии получился не особенно веселым. В субботу утром, когда мы выехали из Ричмонда в Урбанну, где семья Джинни держала судно, которому предстояло участвовать в регате, стало известно о потоплении «Атении»[361], а после, тем же вечером, у меня вдруг заболел зуб мудрости. Боль изводила меня всю ночь, а утром я, вымотанный бессонницей, пошатываясь и держась рукой за ноющую челюсть, отправился на регату.

В конце причала рядом с заправкой для моторных лодок стояла большая красная бочка кока-колы со льдом, мы остановились неподалеку в тени ворот большого пахнущего смолой и такелажем эллинга послушать диктора, вещавшего по радио из Лондона.

Голос звучал успокаивающе. Город еще не бомбили.

Через узкую горловину мы вышли из скалистой бухты в широкую, сияющую солнцем дельту реки Раппаханнок, все отпускали шуточки по поводу «Бремена»[362]. Большой немецкий лайнер снялся с якоря и отбыл из Нью-Йорка без всякого предупреждения и исчез. Время от времени какой-нибудь высокий женский голос, на южный манер растягивая гласные, выкрикивал:

– Вон «Бремен».

В кармане у меня был флакон с лекарством, и с помощью спички и клочка ваты я смазывал ужасно разболевшийся зуб.

Когда я вернулся в Нью-Йорк, выяснилось, что война обещает быть не такой уж безжалостной, – по крайней мере, так казалось. Жестокие бои шли в Польше, но на западе Европы ничего не происходило. Теперь, когда напряжение ожидания спало, люди стали спокойней и уверенней, чем были перед началом военных действий.

Я пошел к дантисту, который ломал и крошил мне челюсть, пока не извлек из моего черепа зуб мудрости. Тогда я вернулся домой на Перри-стрит, лег на кровать, поставил старую пластинку Бикса Байдербека, трубача оркестра Пола Уайтмена, и принялся промокать свой кровоточащий рот антисептиком, пока им не пропахла вся комната.

В челюсти было пять швов.

Дни шли. Город был тих и спокоен. Он даже снова начал веселиться. Что бы там ни происходило, было ясно, что Америка не собирается немедленно вступать в войну. Многие говорили, что все так и продлится годы, – состояние вооруженного ожидания и перестрелок, когда большие армии стоят каждая на линии своих неприступных укреплений. Казалось, что мы входим в новую странную эру, в которой притворный мир превратится в то, чем он и был – состояние постоянной вражды, которая все же не вполне готова разразиться войной. Кое-кто думал, что так мы протянем еще лет двадцать.

Сам я ничего об этом не думал, разве что позиция России поражала меня своей мрачной иронией: потому что теперь, год спустя после гневных протестов и бурных потоков крокодиловых слез по поводу предательства Чемберленом Чехословакии, красные весьма уютно чувствовали себя в союзе с Германией и, с благожелательной улыбкой благословив уничтожение Польши, сами готовились осуществить кое-какие скромные планы относительно финнов[363].

Со времен Мирной стачки и Оксфордской клятвы 1935 года партийная линия успешно эволюционировала. Когда-то они призывали нас верить, что все войны – захватнические, и рождает их капитализм, прикрываясь маской фашизма и прочих движений с цветными рубашками, а потому вообще никто не должен воевать. Теперь оказалось, что следует поддерживать захватническую войну Советов против Финляндии и одобрять российскую поддержку немецкой агрессии в Польше.

Сентябрьские дни шли, и в прозрачной ясности воздуха ощущалось приближение осени. Жара кончилась. Приближался сезон новых начинаний, когда мне предстояло вернуться к работе над диссертацией, и, возможно, как я надеялся, получить место младшего преподавателя в Колумбии, в колледже или на заочных курсах.

Примерно об этом я и размышлял однажды вечером, когда мы с Райсом и Герди сидели за изогнутой стойкой бара «У Ника» на Шеридан-Скуэр, а вокруг грохотал джаз. Вошел Гибни в компании Пегги Уэллс, одной из девушек, участвовавших в шоу в Центральном театре. Все вместе мы пересели за столик, пили и разговаривали. Все было так же, как и в другие вечера, которые мы проводили в подобных заведениях. Было в меру скучно, но мы не могли придумать себе никакого другого занятия, а идти спать вроде бы еще рано.

Райс и Герди пошли по домам, а Гибни, Пегги и я еще оставались. Наконец, время подошло к четырем утра. Гибни не хотелось возвращаться на Лонг-Айленд, а Пегги жила далеко – где-то на Восьмидесятых улицах.

Они пошли ко мне на Перри-стрит, благо это было рядом, буквально за углом.

Мне было не впервой спать на полу, на кресле, или на какой-нибудь слишком узкой и слишком короткой кушетке, – мы все так жили, и так же жили тысячи людей вроде нас. Всю ночь проводишь на ногах, и под вечер засыпаешь, где придется и где нашелся клочок свободного места, на которое один человек мог бы бросить усталые кости.

Вряд ли кто-нибудь вспомнил бы об этом, если бы ему предложили спать на полу в качестве покаяния, из любви к Богу. Мы расценили бы это как оскорбление нашему человеческому достоинству и цивилизованности. Какое варварство! Доставлять себе неудобства ради покаяния! Но мы как-то находили вполне нормальным спать таким образом ради удовольствия провести вечер в теплой компании. Это хорошая иллюстрация к тому, как далеко заходит мирская мудрость в противоречии самой себе. «У неимеющего отнимется и то, что имеет»[364].

Я беспокойно проспал часов пять или шесть, а около одиннадцати мы все уже бодрствовали, сидели, растрепанные и слегка оцепенелые, курили, разговаривали и слушали пластинки. Тонкие, старинные, чуть печальные каденции давно умершего Байдербека[365] разливались по комнате. Оттуда, где я сидел на полу, была видна маленькая полоска ясного осеннего неба над крышами.

Где-то около часу дня я вышел, чтобы купить чего-нибудь на завтрак, а когда вернулся, в руках у меня была охапка картонных контейнеров разных размеров и форм с омлетами, тостами и кофе, карманы были набиты пачками сигарет. Но курить мне не хотелось. Мы ели и разговаривали. Наконец, убрали за собой беспорядок, и кто-то предложил пойти прогуляться на Птичью пристань. Мы собрались идти.

И вот, где-то посреди всего этого мне пришла в голову мысль, весьма поразительная и достаточно серьезная сама по себе, но еще более удивительная в данных обстоятельствах. Возможно, многие не поверят тому, что я скажу.

Когда мы сидели на полу, слушали пластинки и поглощали завтрак, я подумал: «Я стану священником».

Не знаю, что послужило тому причиной: не усталость, равнодушие и отвращение к той жизни, которую я вел, несмотря на всю ее пустоту. Не виноваты ни музыка, ни осенний воздух, ибо та полная уверенность, которую я вдруг ощутил, не походила на болезненный, навязчивый порыв чувств. В ней не было ни страсти, ни фантазий. Это было внезапно давшее себя знать глубокое и сильное, настойчивое и мягкое влечение, не похожее на желание каких-то земных благ. Что-то новое открылось на уровне сознания – глубокое и ясное понимание, что это и есть то, что я должен делать.

Не могу сказать, как долго эта мысль жила в моем уме, прежде чем я ее заметил. Но вдруг я сказал:

– Знаете, кажется, мне следует уйти в монастырь и стать священником.

Гибни слышал подобное раньше и решил, что я дурачусь. Заявление не вызвало у него ни возражений, ни комментариев – в конце концов, я не сказал ничего особенно неприятного. Он вообще считал, что любой образ жизни может быть достойным, кроме жизни бизнесмена.

Когда мы выходили из дома, я думал: «Я стану священником».

Когда мы пришли на Птичью пристань, мой ум был занят той же мыслью. Около трех или четырех дня Гибни отправился домой в Порт-Вашингтон. Мы с Пегги еще немного посидели, глядя на грязную воду. Потом я проводил ее до метро. В тени под нависшей над Десятой авеню магистралью я сказал:

– Пегги, я говорю серьезно, я собираюсь поступить в монастырь и стать священником.

Мы были не очень близко знакомы, да и в любом случае, – у нее не было никаких особых мыслей насчет священников. Что она могла сказать… Да и чего я ожидал от нее?

Я был рад наконец остаться один. На большой широкой улице, в которую переходит Пятая авеню, где на огромной скорости с грохотом несутся грузовики, – название ее я забыл, – есть небольшая Католическая библиотека и немецкая пекарня, куда я часто заходил перекусить. Перед тем как пойти в пекарню пообедать, а заодно и поужинать, я отправился в diligendo Католическую библиотеку Св. Вероники. Единственным, что я нашел у них о религиозных орденах, оказалась небольшая зеленая книжка о иезуитах, я взял ее, и читал, пока обедал.

Теперь, когда я был один, мысль обрела новую и более убедительную форму. Ну хорошо: я признал, что стать священником реально и мне подходит. Оставались конкретные вопросы.

Что это значит? Что для этого требуется? Мой ум стал ощупью искать какой-то ответ. Что я должен делать, здесь и сейчас?

Я, видимо, долго просидел наедине с книжкой и этими мыслями. Когда я вышел, уже смеркалось. Боковые улочки почти погрузились во тьму. Было, наверное, около семи.

Какой-то инстинкт толкнул меня пойти на 16-ю улицу, к иезуитской церкви Св. Франциска Ксавьера. Я никогда не был здесь прежде. Сам не знаю, чего я искал – может быть, хотел поговорить с кем-то из отцов, не знаю.

Когда я добрался до 16-й улицы, все здание выглядело пустым и темным, а двери церкви, конечно, были заперты. Даже улица была пуста. Разочарованный, я уже собирался уйти, когда заметил маленькую дверь в цокольном этаже.

В обычном состоянии я бы ее и не заметил. Она была наполовину скрыта под лестницей главного входа, и к ней вели вниз несколько ступенек. По всем признакам дверь была прочно заперта.

Но что-то подтолкнуло меня: «Попробуй открыть».

Я пустился на две ступеньки и взялся за тяжелую железную ручку. Дверь подалась, и я очутился в нижней церкви. Здесь было полно света и много людей, на алтаре стояла дарохранительница со святыми дарами, и я понял, что должен делать, и почему оказался здесь. Шла одна из служб новены[366], может быть, Святой час[367], не знаю: она подходила к концу. Как раз когда я нашел место и стал на колени, начали петь Tantum Ergo[368]… Все в храме – рабочие, бедно одетые женщины, студенты, клерки – пели латинский гимн Святым Таинам, написанный святым Фомой Аквинским.

Я неотрывно глядел на дароносицу, на белую гостию.

И вдруг я понял, что вся жизнь моя находится на переломе. Гораздо больше, чем я мог представить или ощутить, зависело теперь от одного слова – от моего решения.

Я не готовился к этому, не выстраивал свою жизнь в ожидании этого часа, не размышлял об этом. Я был призван сюда внезапно, чтобы ответить на вопрос, который приготовлялся не в моем уме, но в бесконечных глубинах вечного Промысла. И это сообщало особое значение происходящему.

Сейчас мне кажется, что это был последний шанс. Если бы в ту минуту я заколебался или отказался – кто знает, что бы со мной стало?

Но путь в новую землю, землю обетованную, которая не похожа на Египет, где я продолжал жить, теперь снова открылся: я инстинктивно чувствовал, что это ненадолго.

Это был решительный момент: миг испытания, но и радости. Мне потребовалась минута, чтобы собрать воедино мысли о той благодати, что внезапно была посеяна в моей душе, и приспособить слабое духовное зрение к непривычному свету. И в это мгновение вся моя жизнь оказалась подвешенной на краю бездны: но на этот раз она была бездной любви и мира, была Самим Богом.

В некотором смысле мне предстояло бесповоротно шагнуть в неизвестность: я должен был отказаться от себя. Но если я этого не сделаю… Мне даже не нужно было оглядываться назад-, на то, что я оставляю. Разве я недостаточно устал от всего этого?

И вот передо мной встал вопрос:

«Ты правда хочешь быть священником? Если да, скажи это…»

Гимн кончался. Священник, покрыв ладони концами омофора, взялся за основание дароносицы, медленно поднял ее с алтаря и повернулся благословить людей.

Я смотрел прямо на гостию, и теперь я знал, на Кого смотрю. И я сказал:

«Да, я хочу быть священником, всем сердцем хочу этого. Если такова Твоя воля, сделай меня священником. Сделай меня священником».

Как только я это произнес, пришло осознание того, что же я сделал этими тремя словами, какую силу привел в движение, и какой союз между мной и этой силой скреплен моим решением.

Часть третья

Глава 1

Магнитный север[369]

I

В университете снова начались занятия. Свежий осенний ветерок играл желтеющими листьями тополей перед зданием студенческого общежития, из подземки выходили молодые люди и шли через кампус бодро и целеустремленно, под мышками – синие буклеты со списком университетских курсов, души греет предвкушение покупки новых книг. На этот раз в сезон новых начинаний мне действительно было что начинать-.

Год назад во мне созрела уверенность, что есть человек, который даст мне лучший совет о том, где и как стать священником, и это – Дэн Уолш. Я пришел к такому выводу прежде, чем увидел его, раньше, чем сел за парту слушать его глубокие оригинальные лекции о св. Фоме. И в один из сентябрьских дней 1939 года этой уверенности предстояло принести плоды.-

В тот день на кампусе Колумбии Дэна не было. Я зашел в телефонную будку в здании Ливингстон-Холла[370] и позвонил ему.

У Дэна было много состоятельных друзей, и вечером он ужинал с кем-то из них на Парк-авеню, хотя, конечно, в нем самом, в его простоте не было ничего от ее претенциозности. Мы договорились встретиться в городе, и тем же вечером около десяти я стоял в вестибюле одного из здешних огромных, роскошных, сияющих апартаментов, ожидая, когда он выйдет из лифта.

Как только мы вышли в прохладную ночь, Дэн обернулся ко мне и сказал: «Знаешь, в первый же раз, когда я тебя увидел, мне подумалось, что твое призвание – быть священником».

Я был поражен и пристыжен. Неужели я действительно произвожу такое впечатление? Ощутил себя гробом повапленным[371], зная, что представляю собой в действительности. Уж лучше бы он удивился, это бы меня хоть как-то подбодрило.

Но он не был удивлен, он был рад, и с удовольствием согласился побеседовать о моем призвании, о священстве и католических орденах. Он довольно много размышлял о таких вещах, и думаю, что я удачно выбрал себе советчика. Я получил очень хорошее наставление, даже более полезное, чем мне тогда казалось.

Самым спокойным местом поблизости оказался мужской бар отеля «Билтмор», просторное помещение с удобными креслами и приглушающими звук деревянными панелями, тихое и полупустое. Мы сели в дальнем углу, и именно здесь, где двое собрались во имя Его [372] и в Его любви, Христос впервые придал определенную форму и направление моему призванию.

Все происходило очень просто. Мы обсуждали разные религиозные ордена, и Дэн называл священников, с которыми я мог бы посоветоваться, а под конец обещал дать мне к одному из них рекомендательное письмо.

Я уже немного узнал об иезуитах, францисканцах, доминиканцах и бенедиктинцах, листая Католическую энциклопедию в справочной библиотеке в Саут-Холл и перебирая книги на стеллажах. Сунулся в Устав св. Бенедикта, но не много пользы извлек из беглого знакомства – мне запомнилось только, что святого весьма огорчало, что никак не удавалось отучить современных ему монахов от винопития. Заглянув во французскую книжку о доминиканцах, наткнулся на пассаж, который привел меня в замешательство: здесь говорилось, что все они спят в общем дормитории[373], и я подумал: «Кому понравится спать в общей спальне?» В моем уме нарисовалась картина длинного холодного, выкрашенного зеленым дортуара на втором этаже в Лицее, с рядами бесчисленных железных кроватей и толпой тощих фигур в ночных рубашках.

Я заговорил с Дэном об иезуитах, но он сказал, что ни с кем из иезуитов не знаком, и смутное предпочтение, которое я до тех пор мысленно им оказывал, улетучилось. Я вспомнил их первыми, потому что прочел биографию Джерарда Мэнли Хопкинса и изучал его поэзию, но по-настоящему такого рода жизнь меня не привлекала. Она рассчитана на деятельную энергию высокого накала и по-военному жесткий режим, которые чужды моей природе. Сомневаюсь, что они приняли бы меня в новициат, – а если бы приняли, – то наверняка вскоре сочли бы непригодным. Мне было необходимо уединение, дающее возможность расти и раскрываться под взглядом Божиим, подобно тому, как растение распускает листья под солнцем. Это значит, что мне необходим устав, помогающий отойти от мира и соединиться с Богом, а не такой, который готовил бы меня сражаться за Бога в миру. Но все это я понял не в один день.

Дэн заговорил о бенедиктинцах. Их путь выглядел привлекательно: литургическая жизнь в большом аббатстве где-нибудь в глубинке. Но на деле я мог оказаться прикован до конца своих дней к учительскому столу в какой-нибудь дорогой частной средней школе в Нью-Гэмпшире, или того хуже, – в качестве приходского священника удаленно привязан к той же школе, и проведу жизнь в отрыве от монастырского литургического центра, привлекшего меня изначально.

– Что ты думаешь о францисканцах? – спросил Дэн.

Когда я упомянул монастырь Св. Бонавентуры, оказалось, что он его отлично знает, и в нем у него много знакомых. Летом ему даже присвоили там какую-то почетную степень. Да, францисканцы мне нравились. Жизнь их была проста, свободна от лишних формальностей, атмосфера в монастыре Св. Бонавентуры благожелательная, приятная и мирная. Больше всего меня привлекала у них свобода от духовных ограничений, от системы и рутины. Неважно, насколько со времен св. Франциска изменился устав. Главное, что дух и вдохновение святого до сих пор составляют основу жизни францисканцев. Это вдохновение укоренено в радости, потому что руководствуется благоразумием и мудростью, открытым только малым сим. Это радостная мудрость тех, кто имеет благодать и безумие отринуть всё в одном бескомпромиссном порыве и уйти босиком, в простодушной уверенности, что, если они попадут в беду, Господь придет и избавит их.

Такое представление о монашеском призвании свойственно не только францисканцам, оно лежит в основе всего монашества, а если нет, то и призвание не многого стоит. Но францисканцы, по крайней мере, сам св. Франциск, довели его до логического предела, и облекли свойственной тринадцатому веку поэзией, которая всё для меня делала вдвойне привлекательней.

Однако поэзию нужно отличать от настоящей сути призвания францисканцев – потрясающей, героической бедности, нищеты плоти и духа, которая делает брата-францисканца в буквальном смысле бродягой. Ведь, в конечном счете, – “mendicant”, «нищенствующий» – всего лишь красивое слово для обозначения бродяги. И если францисканец не может быть бродягой в полном и совершенном мистическом смысле, то он будет так или иначе несчастен и недоволен собой. Как только он обрастет всем тем, что делает его жизнь комфортной, когда он становится степенным, респектабельным и духовно успокоенным, он, без сомнения, будет легко и приятно проводить время, но сердце его будет мучительно тосковать по бескомпромиссной нищете, которая одна может дать ему радость, прямиком ввергая его в Руки Бога.

Без бедности францисканский лиризм звучит сентиментально, грубо и фальшиво, тон ее уныл, а гармония вымучена.

Боюсь, в то время меня скорее привлекала поэзия, чем бедность, но не думаю, что я это сознавал. Мне было рано различать такие вещи. Но насколько я помню, примерив их Устав на себя, я отметил как преимущество, что он был достаточно мягок.

Впрочем, меня пугали все монашеские уставы, и поступление в монастырь казалось мне шагом, который вот так сразу, запросто не сделаешь. Меня тревожили разнообразные опасения насчет поста, оторванности от мира, долгих молитв, общинной жизни, монашеского послушания и бедности. У порога моего воображения плясало множество странных призраков, готовых войти, если я их впущу. И если бы я это сделал, они показали бы мне, как я схожу с ума в монастыре, как надрывается здоровье, отказывает сердце, я выбиваюсь из сил и падаю духом, и меня безнадежной моральной и физической развалиной вышвыривают обратно в мир.

Все это, безусловно, потому что я по-прежнему верил в то, что у меня слабое здоровье. Может быть, в какой-то степени это так, не знаю. Но страх надорвать здоровье, как показали прошедшие годы, ничуть не мешал мне проводить на ногах ночи напролет, бродя по городу в поисках весьма нездоровых развлечений. Тем не менее, как только вставал вопрос о том, чтобы немного попоститься, обойтись без мяса, или пожить в монастыре, я немедленно начинал бояться смерти.

Со временем выяснилось, что как только я начал поститься, ограничивать себя в удовольствиях и посвящать время молитве, медитации и различным монашеским упражнениям, я быстро оправился ото всех своих недугов и стал здоровым, сильным и безмерно счастливым.

Именно в этот вечер я убедился, что смогу принять только самый легкий устав.

Когда Дэн заговорил об ордене, который особенно его вдохновлял, я разделял его восхищение, но не испытывал желания к нему присоединиться. Это был орден траппистов, или Цистерцианцы Строгого Устава. От одного этого названия меня бросило в дрожь.

Когда-то, шесть лет назад, – а кажется, что гораздо больше, – я бездумно глядел на стены траппистского монастыря Трех Фонтанов под Римом, и в мой незрелый ум пришла фантазия стать траппистом. Но она была лишь полуденной дремой, иначе это вообще не пришло бы мне в голову. Теперь, когда я всерьез и наяву задумал поступать в монастырь, одна мысль о траппистах превращала меня в желе.

– Прошлым летом, – казал Дэн, – я какое-то время жил в траппистском монастыре, в Кентукки. Он называется аббатство Божией Матери Гефсиманской. Слышал когда-нибудь о нем?

И он стал рассказывать мне об этом месте – как он гостил у друзей, и они привезли его в этот монастырь. Сами они были там впервые. Хотя они жили в Кентукки, но едва ли знали о существовании траппистов. Принимавшая его дама была неприятно поражена при виде объявления, запрещающего женщинам входить в ограду под угрозой отлучения, и с ужасом смотрела, как за Дэном закрылась тяжелая дверь, и это ужасное, безмолвное здание поглотило его.

(С того места, где я сейчас сижу и пишу, в окно виден тихий сад при доме для гостей с четырьмя банановыми деревьями и крупными красными и желтыми цветами вокруг статуи Богоматери. Мне видна и дверь, в которую входил Дэн, и в которую вошел я. За сторожкой – зеленый холм, летом здесь колыхалась пшеница. Издали доносится гудение трактора. Не знаю, что он сейчас пашет.)

Дэн провел в траппистском монастыре неделю. Он рассказал мне о жизни монахов, об их молчании. Он упомянул, что они никогда не беседуют, и у меня сложилось впечатление, что они вообще не говорят, никогда и ни с кем.

– Они даже на исповедь не ходят? – спросил я.

– Конечно, ходят. И они могут разговаривать с настоятелем. Брат гостинник общался с паломниками. Его звали отец Джеймс. Он считает, что это хорошо, что монахам не нужно разговаривать – когда так много разных людей живут бок о бок, они лучше ладят без слов. Здесь есть юристы и фермеры, солдаты и школьники, все они живут вместе и вместе всё делают. Рядом стоят в хоре и сообща работают, сидят в одном помещении, когда читают или что-нибудь изучают. Так что это хорошо, что они не разговаривают.

– О, так они поют в хоре?

– Конечно, – сказал Дэн. – Они поют положенные Часы и Торжественную мессу. В хоре они проводят несколько часов в день.

Мысль о том, что монахи ходят на хор и упражняют свои голосовые связки, принесла мне облегчение. Я опасался, что столь длительное молчание может высушить их напрочь.

– Еще они работают в поле, – сказал Дэн. Чтобы жить, им нужно заниматься земледелием и животноводством. Бо́льшую часть того, что они едят, они выращивают сами, пекут свой хлеб, сами делают обувь…

– Наверно, они много постятся, – сказал я.

– О да, они постятся больше половины времени в году, и никогда не едят ни мяса, ни рыбы, только если заболеют. Не едят даже яиц. Живут на овощах и сыре и тому подобном. Мне дали головку сыра, когда я там был, я вернулся с ним в дом моих друзей. Когда мы приехали, они отдали его своему цветному дворецкому, и сказали: «Знаешь, что это? Это монашеский сыр!» Он сначала не понял, долго на него смотрел, потом его осенило. Он широко улыбнулся и сказал: «О, я знаю, что такое монаши! Это вроде коз!»

Но я все думал об этих постах. Такая жизнь восхищала меня, но не привлекала. Все звучало холодно и пугающе. Теперь монастырь в моем сознании принял образ большой серой тюрьмы с зарешеченными окнами, населенной суровыми изнуренными персонажами в опущенных на лицо капюшонах.

– Они очень здоровые, – продолжал Дэн, – большие сильные люди. Некоторые просто гиганты.

(Когда я приехал в монастырь, я все пытался вычислить «гигантов», о которых говорил Дэн. Одного-двух я заметил. Но остальных он, вероятно, видел в полутьме – или, может быть, такое впечатление объясняется тем, что Дэн сам не слишком высокого роста.)

Я сидел молча. В душе моей радостное возбуждение мешалось с унынием. Радость при мысли о таком благородном пути и подавленность от того, что все это представлялось решительным, жестоким и непомерным отрицанием прав природы.

Дэн спросил:

– Как тебе кажется: ты бы хотел вести такую жизнь?

– О нет, – ответил я, – ни в коем случае! Это не для меня! Мне никогда этого не выдержать. Такая жизнь убьет меня за неделю. Кроме того – я должен есть мясо. Я не могу обходиться без мяса. Оно необходимо для моего здоровья.

– Что ж, – сказал Дэн, – прекрасно, что ты так хорошо себя знаешь.

На мгновение я заподозрил, что он иронизирует, но в голосе его не было и тени иронии, как не было ее никогда. Он был слишком добр, слишком чист и прост для иронии. Он полагал, что я знаю, о чем говорю, и просто принял мои слова.

В конце вечера было решено, что я отправлюсь знакомиться с францисканцами, – мы пришли к согласию, что они подходят мне больше всего.

Дэн дал мне письмо к своему другу – отцу Эдмунду в монастырь Св. Франциска Ассизского на 31-й улице.

II

Францисканский монастырь на 31-й улице в Нью-Йорке представлял собой серое невзрачное здание, зажатое со всех сторон большими домами и населенное очень занятыми священниками. Очень занят был и отец Эдмунд, друг Дэна Уолша, но все-таки находил время, чтобы говорить со мной, когда бы я ни пришел. Это был крупный дружелюбный человек, исполненный францисканской приветливости, добрый, дисциплинированный тяжелой работой, но не ожесточенный ею, ибо его священство, удерживая вблизи Христа и человеческих душ, еще более смягчало и очеловечивало его.

С первой встречи я понял, что нашел в отце Эдмунде хорошего друга. Он расспросил меня о моих планах, поинтересовался, как давно я крестился, почему выбрал францисканцев, чем я занимался в Колумбии, и выслушав мои ответы, поддержал мое решение вступить в орден.

– Не вижу причин, почему бы тебе не подать прошение о поступлении в новициат в следующем августе, – сказал он.

Следующий август! Это большой срок. Теперь, когда я решился, мне не терпелось начать подготовку. С другой стороны, я ведь не ожидал, что меня сразу примут. Все же я спросил-:

– Отче, а нет ли какой-нибудь возможности поступить раньше?

– Мы набираем группу новичков – ответил он, – они начинают в Патерсоне[374] в августе и вместе проходят весь путь до самого рукоположения. Это лучше всего. Если ты поступишь в какое-то другое время, ты потеряешь во всех отношениях. Вам читали философию?

Я рассказал ему о курсах Дэна Уолша, и он с минуту подумал.

– Вероятно, ты мог бы поступить к нам в феврале, – сказал он, но в голосе не было уверенности. Он, конечно, думал о том, что я мог бы пропустить полугодичный курс философии и присоединиться к другим в училище в северной части штата, куда их пошлют после годичного новициата.

– Живешь с родителями? – спросил он.

Я объяснил, что они давно умерли, и что никого из семьи у меня нет, кроме дяди и брата.

– Твой брат тоже католик?

– Нет, отче.

– Где он? Чем занимается?

– Он учится в Корнелле. В следующем июне у него выпуск.

– Что ж, – сказал отец Эдмунд, – а ты сам? У тебя есть на что жить? Ты ведь не голодаешь, ничего такого?

– О нет, отче, я вполне справляюсь. В этом году мне предложили преподавать английский на подготовительных курсах в Колумбии, и кроме того, мне дали грант на оплату курсов докторантуры.

– Ты соглашайся на эту работу, – сказал монах. – Тебе это будет очень полезно. И докторской тоже занимайся. Делай все, что можешь, и немножко изучай философию. Учеба никак тебе не повредит. В конце концов, ты ведь знаешь, что если поступишь в орден, вполне вероятно, будешь преподавать где-нибудь в Св. Бона или Сиене. Ты бы хотел, не так ли?

– О, конечно, – сказал я, и это было правдой.

Я спустился по ступеням монастырского здания и с сердцем полным радости и мира вышел на шумную улицу.

Как изменилась моя жизнь! Теперь, наконец, Бог стал центром моего существования. Для этого мне потребовалось принять особое решение, но, видимо, в моем случае это должно было произойти так.

У меня по-прежнему не было духовного руководителя, но я часто ходил на исповедь, особенно в церковь Св. Франциска, где братья были более склонны давать советы, чем обычные священники. Именно там на исповеди один хороший священник однажды сказал мне очень настойчиво:

– Ходи к причастию каждый день, каждый.

К тому времени я уже так и жил, но эти слова укрепили и порадовали меня. У меня было чему радоваться: ежедневное причащение ощутимо преображало мою жизнь день ото дня.

Я не осознавал этого в те прекрасные утренние часы. Почти не замечал, как я счастлив. Понадобился другой человек, чтобы обратить на это мое внимание.

Однажды утром я шел по Седьмой авеню. Был декабрь, а может быть, январь. Я только что причастился в маленькой церкви Божией Матери Гваделупской и собирался позавтракать у фургончика с закусками подле Шеридановского театра Лоу[375]. О чем-то задумавшись, я почти столкнулся с Марком, который направлялся к метро, чтобы ехать в Колумбию на утренние занятия.

– Куда это ты собрался? – спросил он. Я удивился, поскольку не видел причин, зачем бы ему интересоваться, куда я иду, и пробормотал только:

– Завтракать.

Позднее Марк вспомнил эту встречу и спросил:

– Отчего ты выглядел таким счастливым тогда на улице?

Вот что произвело на него впечатление, вот почему он спросил меня, куда я иду. А я был счастлив не из-за того, куда направлялся, а из-за того, откуда вышел. Хотя, как я сказал, это меня тоже удивило, поскольку я на самом деле не замечал, что был счастлив, а ведь я действительно был.

Теперь каждый день начинался с мессы, либо в церкви Божией Матери Гваделупской, либо в церкви Св. Франциска Ассизского.

Оттуда я возвращался на Перри-стрит и садился работать – переписывать повесть, которую вежливо вернул мне этакий длинный, худой и деловитый молодой человек в роговых очках, какие составляют непременную принадлежность всякого издательского офиса. (Он поинтересовался, пытаюсь ли я писать в каком-то новом, экспериментальном стиле, и быстро юркнул за стол, словно ждал, что я выхвачу нож и накажу его за дерзость.)

Около двенадцати я выходил купить в какой-нибудь аптеке[376] сэндвич и прочесть в газетах о русских и финнах, или французах, сидящих на линии Мажино и высылающих группу из шести человек куда-нибудь в Лотарингию, чтобы сделать пару выстрелов из винтовки в сторону воображаемого немца.

Днем мне обычно нужно было идти в Колумбию послушать какую-нибудь лекцию по английской литературе, потом я отправлялся в библиотеку и читал комментарии св. Фомы Аквинского на Аристотелеву «Метафизику». Книгу зарезервировали за мной, и она дожидалась меня на столе читального зала для дипломников, что поначалу повергало в ужас нескольких сестер св. Иосифа[377], занимавших соседние столы. Позднее, узнав, что я собираюсь стать францисканцем, они стали приветливей, хотя по-прежнему слегка робели.

Около трех я заходил в Корпус Кристи, или ближе, к Богоматери Лурдской, чтобы пройти Стояния Креста. Эти простые медитативные молитвы позволяли мне еще раз приобщиться Страстям Христовым, обновляя ту жизнь, что зарождало во мне утреннее причастие. Впрочем, тогда я еще не сознавал всю их ценность.

В те дни пройти с молитвой четырнадцать стояний стоило мне определенных усилий. Я еще не привык молиться, это требовало от меня жертвы и скорее утомляло, чем утешало. Таким было все мое тогдашнее благочестие. Мне приходилось понуждать себя, а сколько-нибудь заметное удовлетворение приходило редко. Однако труд мой не пропадал даром, и во мне постепенно водворялся глубокий и укрепляющий мир. Поначалу едва ощутимый, он становился все более реальным и прочным по мере того, как страсти мои стихали, и наконец оставался со мной постоянно.

Именно в это время я впервые отважился на умную молитву. Книжку «Духовных упражнений» св. Игнатия я купил много месяцев назад. С тех пор она праздно стояла на полке, – за исключением того времени, когда я уезжал в Олеан и сдал на время квартиру жене Сеймура. Вернувшись домой, я обнаружил на полях книги несколько легких карандашных пометок напротив отрывков, которые можно было расценить как мрачные и иезуитские. Один был о смерти, в другом говорилось что-то об опущенных шторах перед началом медитации.

Сам же я долгое время с опаской относился к «Духовным упражнениям», усвоив неведомо откуда ложное мнение, что стоит утратить бдительность, и тебя тут же с головой вовлекут в мистику, не успеешь оглянуться. Где уверенность, что я не взлечу в воздух, как только сосредоточу ум в первой же медитации? С тех пор прошло время, и теперь я хорошо знаю, что опасность летать по комнате во время умной молитвы мне не грозила. «Духовные упражнения» – весьма прозаичная книга практического толка, главная цель которой – помочь очень занятым иезуитам за минимальное время отвлечь ум от работы и вернуть его к Богу.

Жаль, что у меня не было возможности изучать «Упражнения» в стенах какого-нибудь иезуитского монастыря под руководством опытного священника. Но нет, я проходил их самостоятельно, изучая методики, которые приводятся в книге, и следуя им в меру своего разумения. Ни с одним священником я и словом не обмолвился о том, чем занимаюсь.

Целый месяц я посвятил «Упражнениям», отводя им по часу каждый день. Занимался я в своей комнате на Перри-стрит, и выбрал для этого самое спокойное время в середине дня: поскольку я жил теперь в задней части дома, меня не донимал уличный шум. Было действительно тихо. Стояла зима, окна были закрыты, даже разноголосица соседских радиоприемников до меня не доносилась.

В книге говорилось, что в комнате должен быть полумрак, и я опускал шторы, чтобы света хватало только разглядеть написанное и висевшее над кроватью распятие. Еще книга предлагала обдумать положение для медитации. Здесь предоставлялась довольно широкая свобода, важно только более-менее сохранять первоначальное положение, и не расхаживать по комнате, вертя головой и разговаривая сам с собой.

Немного подумав и помолившись и над этой важной проблемой, я в конце концов придумал заниматься медитацией сидя на полу скрестив ноги. Наверно, иезуиты, войди они в комнату, были бы неприятно поражены, увидев меня занимающимся духовными упражнениями в позе Махатмы Ганди. Но работало это очень хорошо. Когда не нужно было смотреть в книгу, я обычно направлял взгляд на распятие или в пол.

И вот, помолившись, сидя на полу, я стал размышлять о том, зачем Бог привел меня в мир.

Человек был создан для того, чтобы славить Бога, Нашего Господа, поклоняться и служить Ему, и тем самым спасти свою душу. И все прочие вещи земного мира созданы для человека, чтобы помочь ему достигнуть цели, ради которой он создан. Отсюда следует, что человек должен пользоваться этими вещами лишь в той степени, в которой они способствуют его цели, и устраняться от них, когда они становятся препятствием к ее достижению. … Отсюда – нам необходимо сделаться безразличными ко всем тварным вещам, насколько это в нашей свободной воле … так, что для себя мы не должны желать здоровья вместо болезни, богатства вместо бедности, чести вместо безвестности, долгих лет вместо краткой жизни, и так далее, желая и избирая только то, что наиболее действенным образом приведет нас к цели, ради которой мы сотворены[378].

Простые и глубокие, радикальные истины «Основания» были, я думаю, слишком глубоки, слишком радикальны для меня. Самостоятельно мне было трудно в них вникнуть, я лишь скользнул по поверхности. Смутно помню, что, сосредоточив ум на тезисе о безразличии ко всем тварным вещам, болезни и здоровью, я пришел в замешательство. Мне ли было понять такое? Если я простужался, то глушил себя таблетками аспирина, горячим лимонадом и нырял в постель в откровенной панике. А тут книга, которая, утверждает, что я должен быть холоден, как лед, пред лицом ужасной смерти. Как мог я понять даже само слово «безразличный», если пояснить мне это было некому? У меня не было возможности увидеть разницу между безразличием воли и безразличием чувств – последнее практически неизвестно, даже в опыте святых. Я переживал, считая неспособность к бесстрастию своим душевным недостатком, и упустил реальные плоды этой фундаментальной медитации. А они должны были бы заключаться в том, чтобы применять ее положения ко всему, к чему я был привязан, и что постоянно втягивало меня в неприятности.

Однако по-настоящему ценными «Упражнения» оказались для меня, когда я дошел до различных созерцаний, особенно относящихся к тайнам жизни Христа. Покорно следуя правилу св. Игнатия, я «представил место»: мысленно поместил себя в Благословенный Дом в Назарете с Иисусом, Марией и Иосифом и наблюдал, что они делали, слушал, что они говорили и так далее. Я вызвал чувства, поразмышлял и закончил беседой[379]. В конце, оглянувшись назад, я коротко рассмотрел, как работала медитация. Все это было для меня так ново и увлекательно, сам труд постижения настолько поглотил меня, что я даже не рассеивался. Самой важной частью каждой медитации для меня оказалось приложение чувств: слышать вопли проклятых в аду, обонять горение их тленной плоти, видеть бесов, приближающихся, чтобы утащить тебя вниз, к грешникам, и так далее.

Помню, что один богословский момент произвел на меня очень сильное впечатление, большее, чем другие. Где-то на первой неделе, поразмышляв о зле смертного греха, я перешел к греху простительному. И тут, при том, что ужас смертного греха по-прежнему оставался для меня несколько абстрактным, просто потому что в этом вопросе очень много различных сторон и аспектов, я вдруг ясно увидел губительность простительного греха именно как преступления против добра и милосердной любви Бога, вне какого-либо отношения к наказанию. Я вышел из этой медитации глубоко убежденным в том, как ненормально и пагубно предпочтение своей воли и своего удовольствия воле Бога, сотворившего нас по Своей любви.

В большой медитации о «Двух Знаменах», где предлагается мысленно выстроить на одном поле армию Христа, а на другом – армию дьявольскую, и спросить себя, какую же сторону ты выбираешь, я слишком погрузился в атмосферу Сесила Б. Де Милля[380], чтобы извлечь серьезную пользу. Но когда после я размышлял о выборе жизненного пути, случилась странная вещь, несколько меня испугавшая. Это был единственный случай, который имел привкус внешнего сверхъестественного вмешательства во всем опыте этого ретрита.

Я уже сделал выбор жизненного пути. Я собирался стать францисканцем. Соответственно, на эту тему я и принялся размышлять, не особенно примеряя ее к себе. Я ходил вокруг да около соображений о том, как человеку следует поступать со своим земным имением – медитация, несомненно, весьма полезная для тех, у кого действительно есть имение, которым необходимо как-то распорядиться, – когда раздался звонок в дверь. Я нажал кнопку, открывавшую парадную дверь внизу, и вышел на лестницу встретить гостя, полагая, что пришел Гибни или кто-нибудь еще из друзей.

Это оказался маленький человек в пальто мышиного цвета, которого я прежде никогда не видел.

– Вы Томас Мертон? – спросил он, – добравшись до моей лестничной площадки.

Я не стал отказываться. Он вошел в мою комнату и уселся на кровать.

– Это Вы написали рецензию на книгу о Д. Г. Лоуренсе в книжном разделе «Таймс» в прошлую субботу?

Я подумал, что пришел час расплаты. В рецензии я благосклонно отозвался о книге о Лоуренсе, опубликованную Тиндаллом, моим научным руководителем, у которого я работал над диссертацией в Колумбии. Он написал книгу, рассчитанную на то, чтобы наиболее болезненным и отчаянным образом довести до бешенства людей, сделавших из Лоуренса мессию. Я уже получил по почте злобное письмо за то, что вообще взялся рецензировать такую книгу, и теперь подумал, что кто-то решился пристрелить меня, если я от нее не отрекусь.

– Да, – сказал я, – это моя рецензия. Вам понравилось?

– О, я ее не читал, – сказал маленький человек. – Но ее читал мистер Ричардсон, и всё мне про нее рассказал.

– Кто такой мистер Ричардсон?

– Вы его не знаете? Он живет в Норуолке[381]. Я только вчера говорил с ним о Вашей рецензии.

– Не знаю никого в Норуолке, – сказал я. Мне не удавалось понять, понравилась ли моя рецензия мистеру Ричардсону или нет, но я не очень волновался. В конце концов, не похоже, чтобы именно это стало причиной визита маленького человека.

– Я весь в разъездах, – сказал он раздумчиво. – Я был в Элизабет, Нью-Джерси, потом в Байонне, Нью-Джерси, потом в Ньюарке. А потом, когда возвращался через тоннель под Гудзоном, я подумал о мистере Ричардсоне, о том, как он говорил о Вас вчера, и подумал, что должен зайти повидать Вас.

И вот он здесь. Он был в Элизабет, в Байонне, в Ньюарке, а теперь сидит на моей постели в своем мышиного цвета пальто, и держит в руке шляпу.

– Вы живете в Нью-Джерси? – спросил я из вежливости.

– О нет, нет, конечно, я живу в Коннектикуте, – быстро ответил он. Мой вопрос только открыл дорогу еще большей путанице. Он принялся сбивчиво излагать географические подробности о том, где он живет и как случилось, что он оказался знаком с мистером Ричардсоном из Норуолка, а потом сказал:

– Я увидел это объявление в газете, и решил поехать в Нью-Джерси.

– Объявление?

– Да, объявление насчет работы, за которой я ездил в Элизабет и которую не получил. А теперь у меня нет денег вернуться в Коннектикут.

Тут до меня стало доходить, в чем дело.

Пока гость, запинаясь, вел свой долгий подробный и бесконечно запутанный отчет обо всех работах, которые ему не удалось получить в Нью-Джерси, я со странным трепетом и возбуждением стал думать о двух вещах сразу: «Сколько у меня есть денег, чтобы дать ему?» и «Как могло случиться, что он пришел сюда именно в разгар моей медитации на тему раздаяния имения бедным?..»

Догадка, что это может быть ангел, замаскированный в мышиного цвета пальто, поразила меня с силой, которая лишь усугублялась очевидной ее абсурдностью. Но чем больше я об этом думал, тем больше убеждался, что было бы вполне уместно, если бы Бог послал ко мне ангела с инструкцией испытать и подурачить меня болтовней наподобие персонажа юмористических рассказов из «Нью-Йоркера».

Как бы то ни было, я полез в карманы и принялся их выворачивать, выкладывая четвертаки, центы и прочую мелочь на стол. Разумеется, если этот человечек на самом деле – ангел, то эта ситуация – просто ловушка, и мне следует отдать ему все, что при себе имею, и остаться без ужина. Две вещи удержали меня: во-первых, желание поужинать, а во-вторых – то, что незнакомец, кажется, заметил, что меня беспокоят какие-то потаенные мысли, и, очевидно, истолковал их как досаду. Так или иначе, заключив, что я чем-то расстроен, он поспешил взять то немногое, что я для него уже собрал, как будто этого было достаточно.

Он заторопился к выходу, распихивая по карманам долларовый билет и мелочь и оставил меня в таком замешательстве, что я решительно не мог усесться скрестив ноги и продолжать медитировать. Я все еще колебался – не следует ли мне бежать за ним на улицу и вручить долларовый билет, который у меня еще оставался.

Но все же, если оценивать положение по меркам св. Игнатия, я справился весьма неплохо: отдал ему примерно три пятых своего наличного капитала.

В каком-то смысле может быть, даже хорошо, что я не отдал ему всё и не остался без ужина, – я бы не постеснялся позвонить кому-нибудь из друзей, чтобы немного занять, – и любовался бы собой с таким отвратительным тщеславием, что пользы все равно не было бы никакой. Потому что, хоть и рассказ его был бессвязным и очень глупым, и сам он не был ангелом, но он был больше, чем ангел, если помнить слова Христа о том, что вы сделали одному из братьев Его меньших[382].

Во всяком случае эта история прибавила смысла всей медитации.

III

Той же осенью три раза в неделю по вечерам я вел курс английской композиции[383] в одной из аудиторий Школы Бизнеса в Колумбии. Как и положено на курсах повышения квалификации, здесь было всякой твари по паре. Был раздражительный и вздорный химик, составлявший центр потенциальной оппозиции, поскольку ходил на занятия в принудительном порядке – это был обязательный предмет для всех студентов, записавшихся на сколько-нибудь систематические серии курсов. Был серьезный и обидчивый юноша-негр в элегантном сером костюме. Он сидел на первом ряду и сквозь очки сосредоточенно ел меня глазами все время, пока шло занятие. Был студент, прибывший по обмену из Римского университета, была дама средних лет, одна из тех, что годами посещают подобные курсы; она превосходила всех в вопросах аккуратности и педантичности и потому с безмятежным и скромным достоинством занимала законное место звезды класса, что давало ей право больше других разговаривать и задавать самые непредсказуемые вопросы.

Однажды, когда я настаивал, чтобы они придерживались конкретной, осязаемой наглядности при описании мест и вещей, некий ирландец по имени Финеган, который до той поры сидел в тихом недоумении на последних рядах, не обещая ничего примечательного, вдруг ожил и разразился таким фонтаном мелких и не имеющих отношения к делу эмпирических подробностей, унять который не было никакой возможности. Он пустился в описание обувных фабрик, которые заставляют чувствовать себя так, словно ты погребен под пятьюдесятью тоннами машин. Вот тут с удивлением и ужасом я обнаружил, что учителя имеют мистическую и убийственную власть высвобождать психические силы в умах юношества. Стремительность и радостный энтузиазм, с которыми они отзываются на любое предложение или намек, – причем, совершенно неправильно отзываются, – могут заставить любого бежать и поселиться в лесу.

Но мне очень нравилось преподавать – особенно в классе, где большинство студентов вынуждены самостоятельно зарабатывать на жизнь и ценят занятия, ведь за них приходится платить из собственных сбережений. Учить таких людей очень лестно: класс буквально жаждет впитать всё, что ты им дашь, и это заставляет воображать, будто ты в состоянии дать им потребное.

Мне предоставили возможность строить курс относительно свободно и учить согласно моим представлениям. Я считал, что если люди собираются писать, у них прежде всего должно быть что сказать, и если берешься преподавать английское сочинение, то тем самым обязуешься показать студентам, как увлечься предметом настолько, чтобы начать писать о нем. Но научиться сочинять невозможно, если не будешь еще и читать. Поэтому курс композиции, если он не сопровождается параллельным преподаванием литературы, должен уделять какое-то время тому, как именно следует читать, или, по крайней мере, как начать интересоваться книгой.

Поэтому по большей части я подбрасывал ученикам вопросы о том, что важно, а что неважно в жизни и в литературе, и позволял им спорить об этом. Прения шли успешнее, когда в них обсуждались любимые студенческие идеи, изложенные на бумаге. Вскоре выяснилось, что хотя идеи были не у всех, но определенно все жаждали иметь идеи и убеждения, – от молодого человека, который написал сочинение о том, как счастлив был летом, когда получил работу расписать церковь, – до тихой католической домохозяйки, сидевшей в среднем ряду. Она глядела на меня с ободряющей улыбкой и дружественным и заговорщицким видом, когда обсуждение подбиралось к религиозным темам. В целом это был очень живой класс.

Но все это продолжалось только один семестр. Когда же пришел январь, в деканате сказали, что намерены предложить мне вести до весенней сессии традиционный курс грамматики без каких-либо сокращений.

В грамматике я абсолютно не разбирался, и только неукоснительная бдительность позволяла обходить острые углы в композиционном классе. Помимо того, поскольку летом я собирался поступить в монастырь, то уверил себя, что мне просто необходимы последние каникулы, и уже листал книги о Мексике и Кубе, пытаясь решить, где бы потратить деньги, которые мне уже никогда не понадобятся, чтобы прокормить себя в этом мире.

Я сообщил кафедральному начальству, что не могу этой весной преподавать грамматику, поскольку хочу подготовиться к жизни в монастыре. Они поинтересовались, что подвигло меня на такой шаг, печально покачали головами, но не пытались отговорить, даже сказали, что я могу вернуться, если мои намерения изменятся, – и это звучало так, как если бы они сказали: «Мы возьмем вас обратно, когда вы разочаруетесь и избавитесь от этих странных фантазий, это ведь безнадежное дело».

Поскольку деньги по моему «Вспомогательному гранту» продолжали поступать, я записался на два весенних курса. Один из них – семинар по св. Фоме Дэна Уолша, который в конце концов свелся к тому, что мы вдвоем с Дэном сидели и читали De Ente et Essentia[384] в его комнате в доме, который держала пожилая леди, добившаяся преуспеяния, привечая под своей крышей «Гигантов Нью-Йорка»[385] во время бейсбольного сезона.

Пока я гадал, могу ли позволить себе отправиться в Мексику, или только на Кубу, подоспел Великий пост, и я решил отложить поездку до его окончания. А потом, однажды, когда я сидел в библиотеке, внезапно начались боли в животе, я почувствовал себя больным и слабым. Я отложил книги и отправился к доктору, который уложил меня на стол, потыкал в живот, и без колебаний сказал:

– Да, так и есть.

– Аппендицит?

– Да. Лучше бы его вырезать.

– Прямо сейчас?

– Что ж, можно и сейчас. Что толку ждать? Только неприятности нажить.

И он позвонил в больницу.

Я спустился по каменным ступеням докторского дома, думая о том, как в больнице будет хорошо, за мной будут ухаживать монашки, но, с другой стороны, фантазия уже рисовала мне картины несчастных случаев со смертельным исходом, случайное движение ножа, которое сведет меня в могилу-… Я вознес множество молитв Лурдской Божией Матери и пошел домой на Перри-стрит, чтобы взять зубную щетку и книжку Дантова «Рая».

Наконец я снова вышел из дома и отправился в больницу. В метро на Четырнадцатой авеню я увидел пьяного. Пьян он был в стельку. Лежал в прострации посередине между турникетами, у всех на пути. Несколько раз его пинали, советуя убираться, но он был не в состоянии подняться на ноги.

Про себя я подумал: «Если я попробую поднять и оттащить его, то мой аппендикс лопнет, и я лягу тут же у турникетов рядом с ним». С возбуждением, подогреваемым теплым чувством удовлетворения и гордости собой, я взял пьяного за плечи, с трудом оттащил в сторону от турникетов и прислонил к стенке. Он слабо ворчал, протестуя.

Затем, мысленно поздравив себя и похвалив за явленные милость и любовь к пьяным, я прошел через турникет и стал спускаться к поезду, идущему в сторону больницы на Вашингтон-Хайтс. На нижней ступеньке я оглянулся и увидел, как пьяный медленно и трудно пополз назад к турникетам, где снова рухнул, распростершись поперек прохода и перегородив его совершенно так же, как прежде.

Стемнело, когда я вышел на нужной станции и начал взбираться по двум десяткам монументальных ступеней к вершине скалистого холма, на котором располагалась больница Cв. Елизаветы. Поблескивали обледенелые ветки деревьев, сверкающие сосульки время от времени срывались и падали с характерным звоном. Я поднялся по больничным ступеням, вошел в чистый светлый вестибюль и увидел распятие, францисканскую монахиню, одетую во все белое, и статую Святого Сердца Христова.

Когда я очнулся от эфира, мне было очень плохо. Мне не разрешали пить, но я тайком глотнул воды, и словно сотня клинков вонзилась в тело. Тогда монахиня, заступившая на ночное дежурство, принесла стакан какого-то напитка, который напоминал по вкусу анисовую воду и ей же оказался. Это меня несколько подкрепило. Постепенно я снова начал есть, стал садиться в постели и читать Данте. Последующие десять дней были настоящим раем.

Каждый день рано утром я чистил зубы, монахиня заправляла мою постель, и я лежал в счастливом ожидании звуков маленького колокольчика из коридора: Причастие. Я мог считать двери, в которые заходил священник, по тому, как он останавливался у разных палат и комнат. Затем он входил, монахини у двери преклоняли колена, и он приближался с дароносицей к моей кровати.

Corpus Domini Nostri Jesu Christi custodiat animam tuam in vitam aeternam [386].

И он уходил. Звук колокольчика удалялся и затихал в конце коридора. Руки мои спокойно сложены под простыней, в пальцах – бусины розария. Его мне подарил Джон-Пол на Рождество: он не разбирался в четках и позволил себя одурачить в каком-то благочестивом магазине: купил розарий, который смотрелся красиво, но рассыпался в ближайшие шесть месяцев. Видимо подразумевалось, что на него нужно смотреть, а не пользоваться им. Но любовь, которую он для меня означал, была столь же сильна, сколь слабы были сами четки, поэтому, пока бусины держались, я предпочитал пользоваться скорее ими, чем теми крепкими, дешевыми черными деревянными четками, сработанными для рабочих и пожилых ирландских прачек, которые я купил за двадцать пять центов в подвальчике Корпус Кристи, когда проходил катехизацию.

– Ты что, каждый день причащаешься? – спросил меня итальянец, лежавший на соседней постели. Он заработал жестокую пневмонию, счищая снег с крыш для УОР[387].

– Да, – ответил я. – Я хочу стать священником.

– Знаешь, что у меня за книга? – сказал я позже, днем. – Это «Рай» Данте.

– Данте, – пробормотал он. – Итальянец, – и снова улегся, уставился в потолок и больше не произнес ни слова.

Лежать в блаженном покое и, так сказать, кормиться с ложечки, было не просто роскошью, в этом был заключен смысл, которого я тогда не понимал, да и не должен был понимать. Но пару лет спустя я ясно увидел, что этот образ хорошо описывает мою тогдашнюю духовную жизнь.

Я, наконец, родился, но все еще был новорожденным. Я жил: у меня была внутренняя жизнь, настоящая, но слабая и ненадежная. Я все еще питался духовным млеком[388].

Жизнь в благодати вроде бы, наконец, стала постоянной, устойчивой. Как ни слаб я был тогда, но все-таки шел путем освобождения и жизни. Я обрел духовную свободу. Глаза открывались яркому и немеркнущему свету небес, и воля училась уступать тонкому, мягкому, заботливому водительству той любви, которая есть Жизнь бесконечная. Ведь впервые в жизни я был, не дни, не недели, а целые месяцы – чужд греху. Так ново было для меня это состояние душевного здоровья, что я ощущал себя даже чересчур здоровым.

Я питался не только умственным молоком духовного утешения, но кажется, не было такого блага, удобства, невинной радости, даже материального порядка, в которых мне было бы отказано.

Неожиданно я оказался окружен всем, что защищало меня от бед, жестокости, страданий. Конечно, пока я лежал в больнице, были какие-то физические боли, небольшие неудобства, но в целом всякий, кто когда-либо перенес обычную операцию по удалению аппендикса, знает, что это не более чем легкая неприятность. По крайней мере со мной это было так. Я прочел весь «Рай» по-итальянски и часть «Введения в метафизику» Маритена.

Через десять дней я выписался из больницы и отправился в Дугластон, в дом, где все еще жили мои тетя и дядя, они пригласили меня отдохнуть, пока я снова не стану на ноги. Это означало еще две недели безмятежного чтения. Я мог закрыться в комнате, бывшей когда-то Папашиной «берлогой», заняться медитацией и молиться, как я и поступил, например, в полдень Великой Пятницы. В остальное время тетушка обычно день напролет толковала о редемптористах[389], чей монастырь находился в двух шагах по улице, когда она девочкой жила в Бруклине.

В середине пасхальной седмицы я явился к доктору. Он снял бинты, заявил, что всё в порядке и я могу отправиться на Кубу.

Мне кажется, именно на этом сияющем острове доброта и забота, которые окружали меня, куда бы я ни направил свои слабые стопы, достигли наивысшего предела. Можно ли вообразить, чтобы о ком-то пеклись больше, чем обо мне; есть ли еще земное существо, которого бы столь полно и старательно охраняли, лелеяли и направляли, за кем бы так присматривали и вели с такой внимательностью и предупредительной заботой, какие окружали меня тогда. Ведь я шел сквозь огонь и влагал голову в пасти львов, таких, что могли бы добавить седины и профессору нравственного богословия, я же шел в моей новой простоте, не замечая опасностей, так заботливо ангелы, окружавшие меня, отметали соблазны с моих путей и постилали подушки там, где я мог оступиться.

И святой, возвышенный до состояния мистического брака[390], едва ли смог бы пройти по опасным улицам и трущобам Гаваны и замараться существенно меньше, чем я. А ведь отсутствие тревог, очевидный иммунитет к страстям и несчастьям я спокойно принимал как данность. Бог позволил мне вкушать то чувство обладания, на которое благодать влагает как бы некое право в сердца всех Его детей. Ибо все принадлежит им, они – Христу, а Христос – Богу. Они обладают миром, потому что отказались от обладания чем-либо в мире, даже собственными телами, и перестали внимать неправедным притязаниям страстей.

Конечно, в моем случае не приходится говорить о каком-то настоящем бесстрастии. Если я и не прислушивался к своим страстям, то благодаря тому, что они, по милосердному промыслу Божию, на время смолкли. Они проснулись в одночасье, но уже тогда, когда я был вдалеке от опасных путей, в скучном сонном городке под названием Камагуэй[391], где в девять вечера все ложились спать, а я пытался читать на испанском «Автобиографию» св. Терезы[392], сидя под большими королевскими пальмами в огромном саду, который был полностью в моем распоряжении.

Я говорил себе, что приехал на Кубу главным образом ради поклонения Богородице Эль-Кобре[393]. И я действительно в некотором роде совершил паломничество, несколько в средневековом духе – скорее отдых, чем настоящее паломничество. Бог все это терпел и принял мои благие намерения. Пока я путешествовал по Кубе, Он осыпал меня милостями, которые не мог не заметить даже человек, не обладающий глубокой духовностью, каким я был тогда и остаюсь по сей день.

На каждом шагу мне открывались новые радости – духовные, и естественные, занимавшие ум, чувства, воображение – невинные, направляемые благодатью.

Было отчасти и естественное объяснение тому, что тогда со мной происходило. Я знакомился с тем, что можно было понять только изнутри культуры, которая бережно сохранила внешние черты религиозной жизни. Нужна атмосфера французского, испанского или итальянского католичества, чтобы по-настоящему пережить природные, доступные чувствам радости, проистекающие из литургической жизни.

Здесь за каждым поворотом я мог зайти в огромную, прохладную, темную церковь; в некоторых были великолепные алтари, блистающие резными мраморными или богато украшенные серебром и красным деревом ретабло[394], и – целые сады цветов, пламенеющие перед статуями святых или Святыми Дарами.

В нишах стояли восхитительно нарядные статуи – маленькие резные фигурки Пресвятой Девы, такие чудесные и выразительные, облаченные в шелк и черный бархат, вознесенные над высокими алтарями. В боковых часовнях – pietàs [395], исполненные страстного испанского драматизма, с шипами и гвоздями, один вид которых пронзает ум и сердце, и по всей церкви – маленькие алтари белым и черным святым. И повсюду – молящиеся кубинцы. Неправда, что кубинцы пренебрегают религией, как самодовольно полагают американцы, которые судят по тому, какую жизнь ведут богатые нездорового вида молодые люди, приезжающие с острова на север и проводящие дни за азартными играми в дортуарах иезуитских колледжей.

Но я на острове жил как принц, как духовный миллионер. Каждое утро, поднявшись в семь или в половине восьмого и выйдя на теплую солнечную улицу, я легко находил путь к любой из дюжины церквей, новых или старинных, века семнадцатого. Едва войдя в двери, я почти сразу мог, если желал, получить причастие, потому что священник выходил с дарохранительницей, полной гостий, перед мессой, во время мессы и после нее, а каждые пятнадцать – двадцать минут начиналась новая месса у другого алтаря. Это были церкви религиозных орденов – кармелитов, францисканцев, американских августинианцев в Эль-Санто-Кристо, или «Братьев милосердия» – куда бы я не обратился, находился кто-нибудь, готовый напитать меня безграничной силой Христа, Который любил меня и начинал открывать с огромной, нежной и великодушной щедростью, как сильно Он меня любит.

Можно сделать тысячу вещей, тысячей способов принести благодарение: все подчинено причастию: я мог послушать еще мессу, прочитать розарий, пройти стояния Креста, и, если я просто преклонял колени там, где стоял, то, куда бы ни обратил взгляд, меня окружали святые, из дерева ли, из гипса ли, или из плоти и крови. Но и те, что, наверное, не были святыми, были достаточно необычны и живописны, чтобы наполнить ум новыми смыслами, а сердце – молитвой. А когда я выходил из церкви, не было недостатка в просящих, чтобы подать милостыню, – а ведь это простой и легкий способ омыть наши грехи.

Бывало, я выходил из одной церкви и шел в другую – послушать еще одну мессу, особенно если день был субботний. Я слушал мелодичные проповеди испанских священников, сама манера говорить которых исполнена достоинства, тайны и учтивости. Мне кажется, после латыни нет языка, более подходящего для молитвы и рассуждений о Боге, чем испанский: это язык вместе сильный и гибкий, в нем есть резкость, есть качества стали, что придает ему точность, которая необходима настоящей мистике, и вместе с тем – мягкость, кротость и гибкость, нужные молитве; он учтивый, просительный и тонкий и на удивление мало сентиментальный. В нем есть интеллектуальность французского, но без холодности, которую та получает во французском, и он никогда не выливается в женственную мелодичность итальянского. Испанский не бывает слабым или слезливым, даже в устах женщины.

В то время как священник проповедует с кафедры, снаружи на улице кубинцы звонят в колокольчики и выкрикивают лотерейные номера, но это никого не смущает. Для народа, который считается эмоциональным, кубинцы обладают удивительным терпением в отношении того, что действует на нервы и сводит с ума американцев, вроде постоянного резкого шума. Но меня он беспокоил не больше, чем местных жителей.

Насытившись молитвами, я возвращался на улицу, шел сквозь пятна света и тени, заглядывал в какой-нибудь маленький бар и выпивал огромный стакан ледяного фруктового сока, потом приходил домой и читал Маритена или св. Терезу, пока не наступало время обеда.

Я отправился в Матансас, Камагуэй и Сантьяго на дребезжащем автобусе через оливково-зеленую кубинскую провинцию и обширные поля сахарного тростника. Всю дорогу я читал розарий, часто высовываясь поглядеть на огромные одиноко стоящие сейбовые деревья[396] в тайной надежде, что в одном из них мне явится Божия Матерь. Это казалось вполне возможным – так близко и доступно было все небесное. Вот я и смотрел, смотрел и немного надеялся. Но Пречистая Дева так и не явилась мне ни в одной сейбе.

В Матансасе я сразу замешался в paseo[397], – весь городок, наслаждаясь вечерней прохладой, кругами прогуливался по площади, мужчины в одном направлении, девушки в другом, – и очень быстро перезнакомился с полусотней людей всех возрастов. Под конец вечера я уже держал речь на ломаном испанском посреди пестрой толпы, включавшей городских красных, интеллектуалов, выпускников школы отцов-маристов и каких-то студентов юридического факультета Гаванского университета. Речь была о вере, морали, и произвела большое впечатление, а то, как ее принимали, в свою очередь, впечатлило меня: многие были рады, что явился кто-то, да еще иностранец, и говорит о таких вещах. Я услышал, как один человек, только что подошедший к толпе, спросил:

– ¿Es católico, ese Americano?[398]

– Парень, – ответил другой, – он католик, и очень хороший католик.

Тон, каким это было сказано, принес мне такую радость, что я потом долго не мог уснуть. Я лежал в постели и смотрел сквозь москитную сетку на яркие звезды, сиявшие мне в открытое настежь окно, у которого не было ни стекол, ни рамы, а только тяжелые деревянные ставни от дождя.

В Камагуэе я нашел церковь, посвященную La Soledad, Богоматери Уединения; маленький облаченный в одежды образ помещался в затененной нише и был едва заметен. La Soledad! Один из моих любимейших образов, а ведь в Америке его не найти, я только слышал, что ему была посвящена одна старая калифорнийская миссия.

Наконец мой автобус, урча, выкатился на сухую равнину, впереди синей стеной стали горы: это Орьенте[399], конечная цель моего паломничества.

Когда мы перевалили через водораздел и зелеными долинами стали спускаться к Карибскому морю, я увидел желтую базилику Пресвятой Богородицы в Кобре, возвышающуюся над оловянными крышами шахтерского поселка на фоне скал и отвесных опутанных джунглями склонов на дне зеленой чаши долины.

«Вот и ты, Каридад дель Кобре! К Тебе-то я и пришел, ты умолишь Христа сделать меня Его священником, а я, Госпожа моя, отдам тебе свое сердце. И если ты добудешь для меня это священство, я помяну тебя на своей первой мессе, и вся она будет посвящена Тебе, Твоими руками будет предложена в благодарность Святой Троице, Которая по Твоей любви послала мне эту великую благодать».

Автобус рванул вниз по склону к Сантьяго. Горный инженер, севший в автобус на вершине водораздела, все время, пока мы спускались, болтал по-английски. Он освоил язык в Нью-Йорке, и рассказывал мне о взятках, на которых разбогатели политики Кубы и Орьенте.

В Сантьяго я поужинал на террасе большого отеля рядом с собором. Напротив, через площадь, высился остов пятиэтажного здания, которое выглядело так, словно его выпотрошило бомбой, на самом деле его относительно недавно разрушило землетрясение. Но плакаты, облепившие ограждение, успели основательно поистрепаться, и я подумал, не пришла ли пора случиться следующему толчку. Я поднял глаза и посмотрел на башни собора, готовые качнуться и с грохотом рухнуть мне на голову.

Автобус, который на следующее утро вез меня в Кобре, был самым опасным среди всех этих жутких колымаг, что составляют кошмар Кубы. Казалось, бо́льшую часть пути он проделал на двух колесах на скорости восемьдесят миль в час, несколько раз я ждал, что вот сейчас он взорвется. Всю дорогу до святого места я читал розарий, а деревья за окном сливались в одно желто-зеленое пятно. Если Пресвятая Дева и благоволила явиться мне в одном из них, я все равно не смог бы ее заметить.

Холм, на котором стояла базилика, обвивала дорожка. Я поднялся по ней, вошел в двери и был поражен сиянием пола и чистотой. Я оказался в дальнем конце церкви, в верхней части апсиды, устроенной вроде молельни позади высокого алтаря, и здесь, прямо передо мной, в небольшой нише была La Caridad – маленькая, радостная черная фигурка Пресвятой Девы, увенчанная короной и одетая в царские одежды, – Королева Кубы.

Здесь никого не было кроме благочестивой дамы-служительницы средних лет в черном платье. Она жаждала продать мне побольше образков, но я преклонил колени перед La Caridad, помолился и принес свой обет. Затем крадучись спустился в церковь и стал на колени там, откуда мог видеть La Caridad и где мог бы действительно остаться один и молиться. Но благочестивая дама, которой не терпелось провести сделку, или, может быть, опасаясь, что я замыслил нанести какой-то урон церкви, тоже спустилась вниз и подглядывала за мной в двери.

Расстроенный, я покорно поднялся, вышел, купил образок, получил немного мелочи для нищих, и ушел, упустив возможность сказать всё, что хотел сказать La Caridad, и, быть может, услышать ответ.

В деревне я купил бутылку какой-то gaseosa[400] и остановился под жестяным навесом сельского магазина. Где-то, в одной из лачуг фисгармония наигрывала Kyrie eleison, Kyrie eleison, Kyrie eleison [401].

И я отправился назад в Сантьяго.

Но прежде, когда я сидел на террасе гостиницы, поедая ланч, La Caridad del Cobre все же шепнула мне слово. Она дала мне идею стихотворения, которое сложилось в моем уме так легко, естественно и гладко, что мне оставалось только закончить еду, подняться в комнату и записать его, почти не правя.

Получилось, что в стихотворение вошло и то, что она хотела сказать мне, и то, что я собирался сказать ей. Это была песнь La Caridad del Cobre, нечто для меня новое, первое настоящее стихотворение, которое я написал, или во всяком случае, первое, которое мне самому понравилось. Оно наметило путь многим другим стихотворениям, распахнуло двери, и ясной и прямой дорогой отправило меня в странствие, которое длилось несколько лет.

Белые девушки поднимают головы, словно деревья,

Черные девушки идут

По улицам, словно фламинго.

Белые девушки поют пронзительно, как вода.

Черные девушки шепчут тихо, как глина.

Белые девушки распахивают объятья, как облака,

Черные девушки опускают ресницы, как крылья:

Ангелы склоняются, словно колокола,

Ангелы смотрят вверх, как дети.

Потому что небесные звезды

Стали в кольцо:

И все кусочки мозаики, земля,

Взмывают и улетают, как птицы.

Когда я вернулся в Гавану, со мной произошло еще нечто, гораздо более важное. То, что заставило меня внезапно понять, не умом только, но опытно, что на самом деле совершенно не нужно искать видений в кронах сейбовых деревьев. Это переживание открыло другую дверь, путь не к писательству, а в совершенно новый мир, лежащий вне нашего и бесконечно его превосходящий, который и не мир вовсе, а Сам Бог.

Случилось это в церкви Св. Франциска в Гаване. Было воскресенье. Я уже причастился в другой церкви, наверно в Эль-Кристо, а сюда зашел еще раз послушать мессу. В церкви было полно народу. Впереди, у самого алтаря, плотными рядами стояли дети. Не помню, было ли это их Первое Причастие, но вполне вероятно, судя по возрасту. Из дальнего конца церкви и мне были видны только детские головы.

Подошло время освящения Святых Даров. Священник вознес гостию, затем чашу. Когда он поставил чашу на алтарь, вперед выступил францисканец в коричневой рясе, подпоясанной белой веревкой, стал перед детьми, и вдруг дружно зазвенели детские голоса:

– “Creo en Diós…”[402]

– «Верую в Бога Отца Вседержителя, Творца неба и земли…»

Это был Символ веры. Но их возглас, «Creo en Diós!» поразил меня. Громкий, ясный, внезапный, веселый и победоносный, он грянул из уст кубинских ребятишек словно радостное утверждение веры.

Так же внезапно, как этот крик, так же определенно, только в тысячу раз ярче, во мне возникло ясное знание, понимание того, что только что произошло на алтаре в таинстве освящения: я осознал, что словами освящения Бог явлен и есть во мне.

Но что это было: неуловимое, неосязаемое, но поразившее меня как гром среди ясного неба? Это был свет, столь яркий, что его не сравнить с каким-либо видимым светом, столь глубокий и сокровенный, что просто упразднял всякое более слабое переживание.

Больше всего меня потрясло то, что этот свет был в некотором смысле «обыкновенным», и от этого перехватывало дыхание: он предлагался всем, каждому, и в этом не было ничего иллюзорного или странного. Это был свет веры, вдруг просиявший с предельной ясностью.

Казалось, я был внезапно озарен и ослеплен Божественным присутствием.

Он ослеплял и затмевал собой все прочие переживания, потому что в нем самом не было ничего чувственного или воображаемого. Я называю его светом, – но это только метафора, которой я пользуюсь спустя много времени после самого события. Тогда же я был ошеломлен тем, что это знание, прорвав путаную сеть видимых форм и фантомов, в которых на самом деле происходит наша мыслительная деятельность, лишило силы все образы, все метафоры. Оно отмело всякий чувственный опыт и проникло в истинное я, внезапно установив прямую связь между моим умом и Истиной, – Тем, Кто теперь физически реально и вещественно был предо мной на алтаре. Эта связь была не умозрительной и отвлеченной, но конкретной, она шла через знание, да, но еще более – через любовь.

Этот свет выходил далеко за пределы всех моих сколько-нибудь осознанных стремлений и желаний. Он был очищен от всяких эмоций и избавлен от всего, что имело бы привкус чувственных влечений. Это была любовь, чистая, ясная, зримая. Свет вел прямо к обладанию Истиной, которую любит.

Первая отчетливая мысль, пришедшая мне в голову, была: «Небо – прямо предо мной, Небо, Небо!»

Все это длилось мгновение, но на многие часы оставило потрясающие радость, чистоту, мир и счастье, которые я никогда не забуду. Странно в этом озарении и то, что, хотя оно было столь «обыкновенным» в том смысле, как я сказал, и столь доступным, вернуть его невозможно. Действительно, – если бы мне захотелось попытаться воссоздать этот опыт или повторить его, – я даже не знаю, с чего начать, кроме разве творить дела веры и любви. Но совершенно очевидно, что сам я никакому деянию веры не смог бы придать то особенное свойство внезапной ясности, – это был дар, и он должен был прийти откуда-то извне и свыше меня.

Только не нужно думать, что благодаря свету, однажды явленному мне на мессе в церкви Св. Франциска в Гаване, я стал всё и всегда видеть столь же ясно, или далеко продвинулся в молитве. Нет, молитва моя по-прежнему оставалась в основном словесной. А умная молитва – не систематической, а более или менее спонтанной и эмоциональной, она приходила и уходила в зависимости от того, что я тогда читал. Большую часть времени я не столько молился, сколько предвкушал, что ждет меня, когда я поступлю к францисканцам, воображал, как буду жить среди них, так что часто это была и не молитва вовсе, а так, грезы наяву.

IV

Быстро летело время, но только не для меня. Вот уже июнь 1940: два месяца отделяют меня от августовского дня, когда двери новициата откроются, чтобы принять желающих стать монахами, но эта дата кажется бесконечно далекой.

По возвращении с Кубы я недолго задерживался в Нью-Йорке и пробыл там всего несколько дней. Я зашел в монастырь на 31-й улице и узнал от отца Эдмунда, что мое прошение о вступлении принято, а необходимые бумаги прибыли. Это было очень хорошо, потому что желающим вступить в религиозный орден нужны были документы из каждой епархии, в которой они прожили не менее года начиная с четырнадцатилетия, а также свидетельство о рождении и еще много всяких бумаг.

Это как раз было время, когда немецкие войска стали наводнять Францию. В день, когда я сходил с корабля в Нью-Йорке, они совершили первый мощный прорыв через французскую границу, и стало ясно, что неуязвимая защита линии Мажино – это миф. На деле все оказалось вопросом нескольких дней, и свирепые бронедивизии нацистов, хлынув в пробитые для них люфтваффе бреши, прорвали деморализованную французскую армию и заключили беззащитный народ в стальные объятия-. В две недели они взяли Париж, вскоре были на Луаре, и наконец газеты запестрели мутными телеграфными фотографиями глухого изолированного вагона-ресторана в Компьенском парке, где Гитлер заставил французов съесть договор о перемирии 1918 года.

Так что, если бы свидетельство о венчании отца с матерью в церкви Св. Анны в лондонском Сохо не пришло в этом году, оно могло не прийти никогда. Не знаю, сохранились ли архивные записи прихода Св. Анны после блицкрига, который вскоре обрушился на огромный темный город, полный грехов и тайн, в чьи туманы я некогда вступил с такой самонадеянностью.

Казалось бы, все ясно. Пройдет месяц, за ним другой, и я в городке Патерсон, штат Нью-Джерси, пойду с чемоданчиком по какой-нибудь серой невзрачной улочке к маленькому кирпичному монастырю, который мне никак не удавалось мысленно увидеть. Но серость городка останется за дверьми монастыря, ведь я знаю, хотя и не имею особых иллюзий насчет новициата в Сант-Антонио, что внутри него меня ждет мир. Так начнется мой затвор, через месяц или около того я надену коричневую рясу, подпояшусь белой веревкой, в сандалиях, с бритой головой, в молчании пойду к непритязательной часовне. Но здесь у меня будет Бог, я буду обладать Им и принадлежать Ему.

А пока я собирался отправиться на Север штата. Мне пришла в голову отличная мысль – присоединиться к Лэксу, Райсу, Герди, Гибни и рыжеволосому южанину Джиму Найту и пожить с ними в коттедже на холме над Олеаном. Но по пути я должен заехать в Итаку и повидаться в Корнелле с братом.

Кто знает, быть может это последняя возможность увидеться с ним до поступления в монастырь.

Предполагалось, что в этом году он закончит Корнелл, но что-то пошло не так, и в конце концов он не участвовал в выпускных торжествах. Растерянное, сбитое с толку, потухшее выражение лица, то, как он морщил лоб, безостановочно расхаживая вперед и назад, громкий безрадостный смех рассказали мне главное о его университетской карьере. Я узнал все симптомы той же духовной пустоты, которая следовала за мной по пятам от Кембриджа до Колумбии.

У него был большой подержанный «бьюик», и весь день он разъезжал из конца в конец кампуса под тяжело нависающими ветвями старых деревьев. Жизнь состояла в постоянных бездумных странствиях между колледжем и городком ниже в долине, из класса – в Виллард Страйт Холл, где они с однокурсниками сидели, пили соду на солнце, глядя на раскинувшийся перед ними залитый светом пейзаж, яркий и многоцветный, словно картинка из «Нэшнэл Джиографик». Он перемещался от университетской библиотеки в свою комнату в городке, потом в кино, потом по всем этим забегаловкам, названия которых я не запомнил, да и едва ли когда-либо знал, где студенты Корнелла просиживали за столом в тусклом желтом полумраке, наполняя воздух гвалтом, сигаретным дымом и отвратительными остротами.

Я пробыл с ним в Итаке всего пару дней. Когда перед отъездом я встал рано утром, чтобы идти к мессе, он отправился со мной, стоя на коленях слушал службу и смотрел, как я иду к причастию. Он сказал, что разговаривал со священником, окормлявшим студентов-католиков, но я так и не понял, говорили они о вере или же капеллан просто интересовался полетами. Джон-Пол, как выяснилось, чуть не каждый день ездил на аэродром Итаки и учился водить самолет.

Мы позавтракали, и он отправился в кампус сдавать экзамен не то по истории Востока, не то по русской литературе, а я сел на автобус, который должен был отвезти меня в Эльмиру, откуда шел поезд до Олеана.

В коттедже жило полно народу, а это означало, что в кухне теперь громоздилось гораздо больше грязной посуды, оставшейся после рискованных трапез с подозрительным жареным мясом. Но как всегда все были заняты каким-нибудь делом, лес был тих, а солнечный свет как прежде ярко заливал перед нашим взорами напоенную воздухом долину и убегающие вдаль округлые холмы.

Вскоре из Нью-Йорка приехал Сеймур со своей женой Хелен, приехала Пегги Уэллс, чуть позже – Нэнси Флэгг, которая училась в Смит-колледже и которой Лэкс посвятил стихотворение, опубликованное в «Нью-Йоркере». Гибни и Сеймур забрались чуть не к вершинам тридцатифутовых деревьев и соорудили меж ветвей помост футов десяти длинной, а к одному из стволов пристроили лестницу. Она была такой высокой, что Лэкс не рискнул подняться.

Рано утром неподалеку от помещения, где жили девушки, можно было увидеть Пегги Уэллс, она сидела и читала себе вслух Библию в симпатичном переплете. Иногда выходила Нэнси Флэгг, садилась рядом на солнышке и расчесывала свои изумительные рыжие с золотым отливом волосы, которые, я надеюсь, она никогда не острижет, потому что они возвещают славу Божию. В такие дни мне казалось, что Пегги Уэллс читает Библию вслух для Нэнси Флэгг. Не знаю, возможно и так. Позже Пэгги Уэллс гуляла по лесу одна, ломая голову над Аристотелевыми «Категориями».

Райс, Найт и Герди устраивались отдельно, обычно в гараже или около него, что-то печатали, обсуждали романы или имевшие коммерческий успех рассказы, Лэкс растил бороду и размышлял, иногда занося на бумагу мысли для новелл, или беседовал с Нэнси Флэгг.

Я тоже нашел себе хорошее место, где можно было сидеть на перилах ограды вдоль мощеной подъездной аллеи, глядеть на дальние холмы и читать розарий. Здесь было тихо, солнечно, остальные редко сюда забредали, и звуки из дома не доносились. Именно здесь я был счастливее всего в те несколько июньских недель.

Ездить каждый день к причастию в город было далеко, приходилось ловить машину. Поэтому я спросил одного из моих друзей, отца Джозефа, монаха, приехавшего в монастырь Св. Бонавентуры из Нью-Йорка преподавать в летней школе, нельзя ли мне пропустить пару недель.

Зная, что в августе я собираюсь вступить в орден, он убедил настоятеля позволить мне приехать и остановиться в большой ветхой комнате в гимназии, где жили несколько бедных студентов и семинаристов, подрабатывавших летом поблизости в качестве телефонных операторов и помощников в гараже.

В то время все клирики из разных учебных заведений епархии, вчерашние послушники, приезжали на лето в монастырь Св. Бонавентуры, наверно, так же происходит теперь, когда война окончена. Так что в эти недели я действительно начал погружаться в жизнь францисканцев, ощутил ее вкус такой, как она протекает в этой стране, и узнал некоторые приятные и веселые незатейливые подробности неформальной ее стороны.

Занятия в летней школе еще не начались, и у клириков было полно времени, чтобы сидеть со мной где-нибудь на ступенях библиотеки или гимназии и рассказывать мне истории о том, как они проходили новициат. Я постепенно получал представление об этой жизни, которая, по их мнению, была довольно суровой, но не лишенной своих светлых моментов.

По их словам, монастырь Св. Антония был самым жарким местом на свете, особенно летом, когда в часовне царят духота и расслабляющий запах плавящегося воска от горящих свечей. А ведь нужно еще исполнять какие-то работы: скрести полы, мыть посуду и ухаживать за садом. Но потом у тебя есть личное время и место для отдыха. Я уловил смутные намеки на унижения, которых следует ожидать, но все сходились в том, что наставник новициев – славный малый. Его все любили и обещали, что мне он тоже понравится.

У меня сложилось впечатление, что все тяготы и трудности втиснуты в этот первый год обязательного новициата. А после становилось просто, легко и приятно, как сейчас: и конечно, жизнь этих клириков, как она мне виделась, даже напрягая воображение нельзя было назвать тяжелой. Здесь они жили при колледже, среди красивых зеленых холмов, в окружении лесов и полей, в том уголке Америки, в котором лето не бывает знойным, и который они покинут задолго до того, как наступят холода. Все утро и день они могли читать или заниматься, в определенные часы можно было поиграть в бейсбол или теннис, пойти на прогулку в лес или даже в город – по двое или трое, чинно одетыми, – в черных рясах и римокатолических воротничках.

Мне подробнейшим образом рассказали о невинных уловках, которые помогают обойти даже эти нетяжкие правила, ограничивавшие излишнее общение с мирянами. Конечно, семьи добрых католиков в городке изо всех сил старались превзойти самих себя в рвении и зазвать в свои гостиные юных францисканцев, окружить их вниманием и побаловать всякими сладостями и напитками.

Для себя я уже решил, что, когда я надену свою коричневую рясу и обуюсь в сандалии, я прибегну к тем же уловкам, но лишь для того, чтобы уединяться и в тишине читать, молиться или что-нибудь писать.

А пока я вставал вместе с клириками едва ли ранее шести утра и шел с ними на мессу, причащался вслед за ними, и отправлялся на завтрак вместе с работниками фермы, где маленькая монахиня в бело-голубом одеянии приносила нам кукурузные хлопья и яичницу: пищу готовили сестры одной из бесчисленных маленьких францисканских конгрегаций.

После завтрака я шел прогуляться до библиотеки; на лужайках таяла роса, и я вдыхал прохладный утренний воздух. Отец Ириней дал мне ключ от класса философского семинара, здесь я мог провести утро наедине со святым Фомой, в полном покое. Поднимая глаза от книги, я видел перед собой в конце класса большое деревянное распятие.

Кажется, я никогда в жизни не был счастлив так, как здесь, переворачивая в тиши библиотеки страницы «Суммы теологии» и делая выписки о благости, вездесущии, премудрости, силе и любви Божиих.

В полдень я гулял по лесу или вдоль берега реки Аллегейни, окаймлявшей просторные пастбища в долине.

Листая страницы батлеровских «Житий святых», я искал имя, которое хотел бы себе взять при постриге – на эту проблему я убил немало времени. Епархия была большая, и братьев в ней было так много, что имена закончились – а взять то, которое уже кто-то носит, нельзя. Я заранее знал, что я не могу быть Иоанном Крестителем, Августином, Иеронимом или Григорием. Нужно было отыскать какое-нибудь необыкновенное имя, например Пафнутий (это было предложение отца Иринея). Наконец я наткнулся на францисканца, которого звали блаженный Джон Спаньярд[403], и решил, что это звучит неплохо.

Я вообразил, как деловито сную в коричневой рясе и сандалиях, и слышу вдруг голос руководителя новициев: «Брат Джон Спаньярд, подойдите сюда и поскребите здесь пол». Или вот он выглядывает из дверей своей комнаты и говорит одному из новициев: «Пойдите найдите брата Джона Спаньярда и приведите его сюда», и вот я смиренно, опустив глаза, иду по коридору в своих сандалиях – нет, лучше наших сандалиях, – спорой, но благопристойной поступью молодого монаха, который знает свое дело: брат Джон Спаньярд. Приятная картина.

Когда я вернулся в коттедж в горах и скромно признался, что собираюсь принять имя брат Джон Спаньярд, Сеймур, подумав, решил, что это хороший выбор. Он питал слабость ко всему эффектному и, наверно, мысленно увидел Торквемаду и святую инквизицию, хотя сомневаюсь, что вышеозначенный Джон Спаньярд имел к ним какое-то отношение. Впрочем, я уже забыл, какой исторической эпохе принадлежал этот святой.

Может показаться, что вся эта суета вокруг выбора имени – не более чем безобидная глупость, наверно так и есть. Но теперь я понимаю, что она свидетельствовала и о серьезном изъяне в том стремлении к монашеству, что наполняло мое сердце и занимало воображение в эти летние дни 1940 года.

Монастырь действительно был моим призванием, теперь это совершенно ясно. Но настроение ума, с которым я готовился вступить во францисканский новициат, было совсем не безупречно. Выбирая францисканцев, я руководствовался на первый взгляд вполне законным влечением, которое вполне могло быть знаком Божией воли, пусть и не столь сверхъестественным, как мне казалось. Я выбрал именно этот орден, потому что считал, что могу без труда держаться его устава, потому что меня привлекала жизнь учителя и писателя, которую он мне предлагал, и окружение, в котором, мне предстояло жить. Но Бог порой принимает мотивы и похуже этих, и в назначенный срок обращает их в истинное призвание.

Но в моем случае было не так. Я должен был пройти путь, который не понимал и который не выбирал. Бог не желал моего выбора, моих природных вкусов и склонностей, пока они не изменятся, пока Он Сам не обратит их к себе. Мой естественный выбор, мой собственный вкус в выборе образа жизни был совершенно ненадежен. Мой эгоизм креп и грозил присвоить и мое призвание, облекая будущее разнообразными удовольствиями и естественными радостями, которые укрепили бы и защитили мое эго в тревогах и волнениях житейского моря.

Кроме того, я почти целиком полагался на собственные силы и достоинства – как будто они у меня были! – в том, как стать хорошим католиком и жить в монастыре, храня обеты. Бог этого не хочет. Он не просит нас делать Ему одолжение и оставлять мир.

Бог призывает людей – не только монашествующих, но и всех христиан, – стать «солью земли»[404]. Но вкус соли, говорит святой Августин, есть сверхъестественная жизнь, и мы теряем ее, если, перестав полагаться только на Бога, руководствуемся в своих действиях только желанием мирских благ или страхом их потерять. «Итак не заботьтесь и не говорите: что нам есть? или что пить? или во что одеться? потому что всего этого ищут язычники, и потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом» [405]. «Ко всем же сказал: если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною. Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня, тот сбережет ее» [406].

В какой бы религиозный орден ни вступал человек, будет ли его устав мягким или строгим – само по себе не имеет значения. Если он хочет, чтобы его призвание было действительно плодотворным, оно должно ему чего-то стоить, должно стать настоящей жертвой. Это должен быть крест, настоящее отречение от естественных благ, даже самого высшего порядка.

Поскольку я был тем, кем был, столь сильно был привязан к материальным благам, так погружен в себя, так далек от Бога, так независим от Него и так зависим от самого себя и своих воображаемых сил, то нужно было, чтобы в монастырь я не поступил, учитывая, чего я ждал от францисканцев.

Правда проста: стать францисканцем, особенно на этом этапе моей жизни, означало для меня полное отсутствие какой-либо жертвы. Даже отказ от позволительных плотских удовольствий не стоил мне так много, как это могло казаться. Я претерпел из-за них столько волнений и несчастий, что радовался перспективе мира, жизни, защищенной от горячки и мук страсти обетом целомудрия. Так что даже это было скорее облегчение, чем труд, тем более что я воображал, в своей глупой неискушенности, что битва против страстей уже выиграна, душа моя свободна, и мне не о чем больше беспокоиться.

Всё, что мне осталось сделать, это поступить в новициат, потерпеть годик неудобства, столь легкие, что они пройдут почти незаметно, а потом все будет легко, прекрасно и радостно – много свободы, масса времени, чтобы читать и размышлять-, достаточно воли, чтобы следовать своим вкусам и предпочтениям ума и духа. Поистине, я вступал в жизнь, полную самых высоких естественных наслаждений, ибо даже молитва в известном смысле может быть естественным наслаждением.

Кроме того, нужно помнить, что в мире шла война, и даже здесь, в коттедже, мы собирались вечерами у камина и обсуждали закон об ограниченной воинской повинности, который вскоре должны были принять в Вашингтоне, и то, как нам следует к нему относиться.

Для Лэкса и Гибни этот закон затрагивал сложные проблемы совести. Они спрашивали себя, может ли война вообще быть легитимна, и если да, то оправдано ли их вступление в ряды военных? Для меня же и эта проблема не существовала: поскольку я буду в монастыре, вопрос снимается автоматически…

Но, очевидно, особое призвание требует и серьезного испытания. Бог не собирался позволить мне укрыться от страданий этого мира в убежище, которое я сам выбрал. Он приготовил мне иной путь. Он хотел задать мне еще несколько вопросов о моем призвании, и на них у меня не было ответов.

И когда я не смогу на них ответить, Он даст мне ответы, и я вдруг обнаружу, что проблема решена.

Однажды вечером со мной случилась странная вещь, в которой я не угадал предостережения: я читал девятую главу Книги Иова и был поражен несколькими строками, которые запали мне в душу:

И отвечал Иов и сказал: правда! знаю, что так; но как оправдается человек пред Богом? Если захочет вступить в прение с Ним, то не ответит Ему ни на одно из тысячи… … Премудр сердцем и могущ силою; кто восставал против Него и оставался в покое? … Сдвигает землю с места ее, и столбы ее дрожат; скажет солнцу, – и не взойдет, и на звезды налагает печать» [407].

Был прохладный летний вечер. Я сидел на подъездной дороге у распахнутых ворот гаража, который мы превратили в общую спальню, поскольку машины у нас все равно не было. Райс, Лэкс, Сеймур и я перетащили туда свои постели и спали на свежем воздухе. Держа книгу на коленях, я глядел на огни машин, ползущих вверх по дороге из долины. Потом я перевел взгляд на темную линию лесистых холмов и загорающиеся на западе звезды-.

Библейские слова звенели и эхом отдавались в сердце: “Qui facit Arcturun et Oriona…” «Тот, Кто сотворил Арктур и Орион, Плеяды и южные созвездия…»[408]

Что-то глубокое и тревожное таилось в этих строках. Я подумал, что они тронули меня своей поэтической силой, но вместе с тем смутно ощущал в них что-то личное. Бог часто прямо говорит с нами через Писание. Он сеет слова, полные благодати, и по мере того, как мы их читаем, в нас прорастают скрытые смыслы, если мы внимаем им в молитвенном состоянии ума.

Я еще не владел искусством такого чтения, но тем не менее ощутил в этих словах тайный огонь, который жег и иссушал меня.

Приблизится ко мне и не увижу Его; отойдет и не пойму… Обвинит внезапно меня, кто ответит Ему? Или кто скажет: «Что Ты делаешь?» [409]

Мне казалось, что в этих словах звучала угроза душевному миру, которым я наслаждался все последние месяцы, какое-то предостережение о том, что может вдруг открыться давно забытое. Уютное благополучие усыпило меня. Я жил так, словно Бог существовал только для того, чтобы оказывать мне благодеяния.

Бог, гневу Которого ни один человек не может противостоять, пред которым склоняются предержащие мир.

Кто тогда я такой, чтобы отвечать Ему и говорить с Ним?

И если бы Он услышал меня, взывающего к нему, я бы не поверил, что он услышал голос мой.

Ибо Он сокрушит меня в вихре и умножит раны мои даже безвинно…[410]

«Даже безвинно»! – и мой смущенный дух уже готовился защищаться от этого несправедливого Бога: Бог не может судить неправедным судом, Он не может быть несправедлив.

Если я буду оправдываться, то мои же уста обвинят меня; если явлю себя невинным, признáет меня грешным.

…и умножит раны мои даже безвинно[411].

Я закрыл книгу. Слова эти потрясли меня. Я не мог их уяснить до конца, но казалось, они предостерегали о чем-то, и вскоре мне предстоит кое-что узнать об их смысле.

Удар обрушился неожиданно.

До поступления в новициат оставалось каких-нибудь несколько недель. Я уже получил предварительные письма от руководителя новициев с отпечатанным списком вещей, которые я мог взять с собой в монастырь. Их было совсем немного. Слегка озадачивал единственный пункт: «один зонтик».

Меня очень радовал этот список. Я перечитывал его снова и снова. Приятное волнение разливалось где-то под ложечкой, словно мне предстояло отправиться в летний лагерь или пойти в новую школу…

И тогда Бог задал мне вопрос. Он спросил меня о моем призвании. Точнее, Богу не нужно было задавать мне вопросов. Он Сам знал все о моем призвании. Это дьяволу, я думаю, Он позволил спрашивать меня не с тем, чтобы бес что-то узнал обо мне, но для того, чтобы я кое-чему научился.

Есть особое смирение и в аду, едва ли не самое страшное, что есть в преисподней, бесконечно далекое от смирения святых, которое есть мир. Ложное смирение ада есть нескончаемый жгучий стыд, который испытывают его обитатели, неся на себе неотменяемые стигмы наших грехов. Проклятые ощущают свои грехи как одежду из непереносимых оскорблений, от которой невозможно избавиться, как от хитона Деяниры[412], который вечно жжет их, и который они вечно не могут сбросить.

Мука этого знания о себе неизбежна и на земле, пока в нас остается себялюбие: потому что это гордость ощущает огонь стыда. Только когда вся гордость, все себялюбие в нашей душе поглощены Божией любовью, мы избавляемся от того, что является объектом этих терзаний. Только когда мы перестаем любить себя ради самих себя, наши прошлые грехи перестают быть поводом для страданий или мук стыда.

Когда же святые припоминают грехи, они вспоминают не сами грехи, а милосердие и любовь Божии, и потому даже прошлое зло оборачивается для них в настоящем источником радости и служит прославлению Бога.

Это гордость палима и мучима страшным смирением ада… Но пока мы в этой привременной жизни, даже эту огненную муку можно обратить в благо, в источник радости.

Так или иначе, но однажды я проснулся и обнаружил, что мира, который я знал в течение шести месяцев, больше нет.

Рай, в котором я жил, исчез. Я оказался за стеной и не знал, что за пылающий меч преградил мне путь к вратам, которые я не мог отыскать вновь. Я снова познал холод, наготу и одиночество.

Потом все стало разваливаться, в первую очередь мое монастырское будущее.

Не то чтобы я расхотел стать францисканцем и священником, жить в монастыре. Изгнанный в холодный мрак одиночества, я желал этого я сильнее, чем прежде. Это единственное, что у меня осталось, только это желание и согревало меня, но не утешало, а заставляло еще мучительней переживать беспомощность, внезапно нахлынувшую из потаенных глубин моего сердца.

Да, мое желание стать священником было слабым утешением: потому что я вдруг оказался перед лицом мучительного сомнения, вопроса, на который не было ответа: действительно ли это мое призвание?

Я вдруг вспомнил, кто я, кем я был до сих пор. Вспомнил и поразился: с прошлого сентября я, кажется, забыл, что когда-либо вообще грешил.

Неожиданно я осознал, что никто из людей, с которыми я говорил о моем призвании, ни Дон Уолш, ни отец Эдмунд не знали, кто я на самом деле. Они ничего не знали о моем прошлом, не знали, как я жил до прихода в Церковь. Они просто приняли меня, потому что я производил впечатление приличного человека, у меня открытое лицо, я выгляжу в меру искренним, разумным и доброжелательным. Но ведь этого недостаточно.

Теперь передо мной встала ужасная проблема: «Я должен пойти и рассказать обо всем отцу Эдмунду. Возможно, это всё изменит». В конце концов, мало одного желания поступить в монастырь.

В монашеском призвании желание поступить в монастырь – далеко не главное. Вы должны быть морально, физически и интеллектуально пригодны. Вас должны принять, и принять на определенных основаниях.

Когда я взглянул на себя в свете этого сомнения, мне стало казаться, что никто в здравом уме не сочтет меня человеком, подходящим для священства.

Я немедленно упаковал вещи и отправился в Нью-Йорк.

Переезд был томительно долгим, поезд медленно тащился по зеленым долинам. Когда мы пересекли Делавэр и подъезжали к Калликону, где у францисканцев есть семинария, небо заволокло тучами. Мы неспешно двигались, появились первые домики, один за другим они проплывали мимо нас и сливались позади в улочку, лежащую вдоль железной дороги. Мальчик, купавшийся в речке, выскочил из воды и побежал к дому по тропинке среди высокой травы, торопясь успеть до надвигающейся грозы. На крыльце стояла мать и звала его.

Я смутно ощутил свою бездомность.

Когда мы повернули и на вершине холма среди деревьев показалась каменная башня семинарии, я подумал: «Я никогда не поселюсь в тебе, все кончено».

Тем же вечером я приехал в Нью-Йорк и позвонил отцу Эдмунду, но он был занят и не мог со мной встретиться.

И я поехал в Дугластон.

– Когда ты поступаешь в новициат? – спросиля меня тетя.

– Может быть, не поступаю, – ответил я.

Больше меня ни о чем не спрашивали.

Я пошел к причастию и горячо молился, чтобы свершилась воля Божья, – и она свершилась, хотя тогда я был не в состоянии этого понять.

Отец Эдмунд выслушал всё, что я рассказал о своем прошлом и о случившихся неприятностях. Отвечал он мягко и сочувственно.

Но если у меня и была какая-то надежда, что он с улыбкой развеет все мои опасения, она не оправдалась. Он сказал:

– Послушай, Том, давай я немного обдумаю все это, помолюсь. Зайди через пару дней. Хорошо?

– Через пару дней?

– Приходи завтра.

Я ждал следующего дня в смятении ума и беспокойстве. Я молился: «Боже мой, пожалуйста, возьми меня в монастырь. Но все равно путь будет как Ты хочешь, да будет воля Твоя».

Конечно, теперь я хорошо понимаю всю ситуацию. Я был во власти странных, преувеличенных идей, словно в каком-то кошмаре, и не мог ничего видеть ясно. Но отец Эдмунд все прекрасно видел.

Он видел, что я – всего лишь неофит, не более двух лет в Церкви. Жизнь моя не устоялась, призвание не определенно, меня терзают сомнения и дурные предчувствия. Новициат и так полон, а когда он год из годом не испытывает недостатка в желающих поступить, – самое время задуматься о тщательном отборе новичков. Когда их так много, нужно быть осторожным, чтобы какие-нибудь сомнительные кандидаты не просочились вместе со всем потоком…

Так что на следующий день он весьма доброжелательно сказал, что мне нужно написать заявление на имя архиепископа и сообщить, что я передумал поступать и отзываю прошение.

Я не мог вымолвить ни слова. Мне оставалось только повесить голову и созерцать руины своего призвания.

Я задал несколько робких вопросов, пытаясь нащупать путь и понять, совершенно ли безнадежен мой случай. Отец Эдмунд, естественно, не хотел никак связывать ни себя, ни свой орден, и я не услышал ни одного намека, который можно было бы истолковать как смутную надежду в будущем.

У меня не осталось сомнений, что священство отныне закрыто для меня навсегда.

Я обещал непременно написать архиепископу и заверить его в своей непреходящей преданности братьям-францисканцам.

– Напиши, – сказал отец Эдмунд, – архиепископу будет приятно.

В полубессознательном состоянии я спускался по ступеням монастыря, не понимая, что делать дальше. Всё, что я надумал – перейти Седьмую авеню и зайти в церковь Капуцинов, что рядом с вокзалом. Я стал на колени в дальнем углу храма, но, увидев священника, принимавшего исповедь, поднялся и занял место в короткой очереди к исповедальне.

Я стоял на коленях в темноте, потом окошко с треском отворилось, и я увидел худое бородатое лицо священника, напоминавшее Джеймса Джойса. Тогда у нас все капуцины непременно носили такие бороды. Священник был не в настроении слушать всякую чушь, а я был смущен, угнетен, сбивчив и не мог внятно излагать, так что он всё перепутал в моей истории. Очевидно, он решил, что я жалуюсь и пытаюсь как-то обойти решение, которое принял некий орден, выставив меня из новициата, несомненно, по какой-то основательной причине.

Все было так безнадежно, что я помимо воли стал давиться, рыдать и больше не мог говорить. Священник, рассудив, вероятно, что я какой-то эмоционально неуравновешенный и недалекий субъект, принялся в жестких выражениях объяснять, что мне не нужен никакой монастырь, а наипаче священство, и под конец дал понять, что я попусту трачу его время и оскорбляю Таинство Покаяния, упиваясь жалостью к себе в его исповедальне.

Выйдя с этой ордалии[413], я ощутил, что совершенно сломлен. Слезы не унимались, я закрывал лицо ладонями, но они струились сквозь пальцы. Я помолился перед Святыми Дарами и большим каменным Распятием над алтарем.

Я был глубоко несчастен и понимал одно – я больше не могу считать монастырь своим призванием.

Глава 2

Истинный север

I

На Черч-стрит[414] было очень жарко. Улица запружена, пыль вьется клубами вокруг кишащих автобусов, грузовиков, такси и золотится на солнце. По тротуарам спешат толпы людей.

Я стоял в относительной прохладе у белой стены нового здания почты. И вдруг увидел, что через толпу пробирается мой брат, который, как предполагалось, должен сейчас быть в Итаке. Он вышел из какого-то здания и зашагал еще целеустремленней и сосредоточенней, чем обычно, и едва не налетел на меня.

– О, – сказал он, – привет. Ты в Дугластон? Могу тебя подбросить. У меня машина, тут, за углом.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я.

Рядом с дверной аркой огромного здания висели плакаты, призывавшие вступать во флот, армию, морскую пехоту. Единственное оставалось неясным – куда именно он решил податься.

– Ты слышал про новый план набора в Морской резерв[415]? – спросил он. Я кое-что знал. Так вот куда он пытался поступить. Все было практически решено.

– Идешь в круиз, – сказал он, – а потом получаешь офицерское звание.

– Неужели так просто?

– Похоже, им не хватает людей. Но, конечно, нужно иметь образование.

Когда я сообщил, что все-таки не буду поступать в новициат, он сказал:

– Почему бы тебе не пойти в морские резервисты?

– Нет, – ответил я, – нет, уволь.

Немного помолчав, он спросил:

– Что за сверток у тебя подмышкой? Купил новые книжки?

– Да.

Он отпер машину, я развернул бумагу и извлек картонный футляр с комплектом из четырех томов в черных кожаных переплетах с золотым тиснением – и один протянул ему. Книга был гладкой, с золотым обрезом и двумя закладками – красной и зеленой, и пахла так, как пахнут новые книги.

– Что это? – спросил Джон-Пол.

– Бревиарии.

Эти четыре книги символизировали решение. Они означали, что если я не могу жить в монастыре, то должен попытаться жить в миру так, как если бы я был монахом. Они означали, что я собираюсь сколь возможно приблизить свою жизнь к той, которую мне вести не позволено. Если я не могу носить монашеские одежды, то могу по крайней мере присоединиться к Третьему ордену[416] и попробовать получить должность учителя в каком-нибудь католическом колледже, где я бы пребывал под одним кровом со Святыми Дарами.

Не может быть речи о том, чтобы жить в миру как прочие люди. Больше никаких компромиссов с жизнью, которая на каждом ее повороте пыталась напитать меня ядом. От всего этого я должен отвернуться.

Бог не допустил меня в монастырь: на то Его воля. Но Он также вложил в меня призвание вести такую жизнь, какой живут в монастыре. Если я не могу быть монахом, священником – Его воля. Но все-таки Он хочет, чтобы я жил подобно им.

Что-то в этом духе я говорил отцу Эдмунду, но в общих словах, и он одобрил. Но о бревияриях я ему не сказал, это просто не пришло мне в голову. Я сказал: «Хочу попробовать жить как монах».

Он меня поддержал. Если бы я преподавал, живя в колледже, это было бы хорошо, просто прекрасно. Он был рад, что я хочу примкнуть к Третьему ордену, хотя, кажется, большого значения этому не придал.

Правда, я был не вполне уверен, что Третий, мирянский, орден достаточно развит в современной Америке. Но, размышляя о средневековых францисканских терциариях, об их великих святых, я смутно чувствовал, что в Третьем ордене есть или по крайней мере должны быть огромные возможности для стяжания святости.

У меня было некоторое подозрение, что, может статься, в представлении большинства его членов Третий орден – это всего лишь сообщество для стяжания индульгенций. Впрочем, я не презирал индульгенции, так же, как и другие духовные блага, приходящие вместе с вервием и нарамником[417]. Да и получить их мне предстоит нескоро. А пока я без колебаний взялся выстраивать новую жизнь, которую, как полагал, ожидает от меня Бог.

Это было трудное и неизведанное дело, и вновь я в одиночестве начал долгое и тяжелое восхождение, причем, по-видимому, с самого дна.

Если когда-то мне и казалось, что я неуязвим для страстей, и могу не бороться за свободу, то теперь таким иллюзиям пришел конец. Каждый мой шаг влек за собой мучительное бремя желаний, угнетавшее меня однообразными опасностями и неизбежным пронзительно-знакомым отвращением.

У меня не было возвышенных идей о призвании мирянина-созерцателя. Я вообще больше не называл то, что пытаюсь делать, призванием. Я знал только, что хочу благодати, нуждаюсь в молитве, что я беспомощен без Бога и хочу делать все то, что делают люди, чтобы быть ближе к Нему.

Я больше не мог отвлеченно причислять себя к особому «чину», «образу жизни», который как-то соотносится с другими «чинами». Теперь меня занимала лишь непосредственная практическая задача подняться на свою собственную гору[418] с этим ужасным грузом на плечах, шаг за шагом, моля Бога вытянуть меня и избавить от врагов, которые пытаются меня уничтожить.

Я не отдавал себе отчета, что бревиарий, собрание богослужебных последований, это самый полезный молитвенный свод, который я только мог найти, поскольку это молитва всей Церкви, вобравшая в себя всю мощь Ее прошений и сосредоточенная вокруг всесильной Евхаристической жертвы как драгоценности, оправой для которой служат остальные молитвословия, как души и жизни всех таинств и богослужений. Это было выше моего понимания, я лишь смутно что-то улавливал. Всё, что я знал – мне нужно читать бревиарий, и читать каждый день.

Как хорошо, что в тот день у Бензигера[419] я купил эти книги. Милость Божия побудила меня к этому. Не много я могу припомнить вещей, которые принесли мне столько радости.

Первый раз я попробовал читать часы в день памяти Арского кюре, св. Жана Вианнея. Я ехал в поезде, возвращаясь в Олеан, потому что коттедж казался мне тогда самым надежным местом, а получить место в монастыре Св. Бонавентуры – лучшей перспективой.

Как только поезд тронулся в путь и начал взбираться на холмы Сафферна[420], я раскрыл книгу, и начал прямо с Утрени в Общем последовании мирянских служб.

Venite exultemus Domino, jubilemus Deo salutari nostro…[421] Это был радостный опыт, хотя ликование несколько омрачалось неуверенностью и путаницей: я не ориентировался в джунглях рубрик и литургических указаний. Для начала я не знал, как разобраться в Генеральных рубриках[422] в начале Pars Hiemalis [423], а когда наконец нашел пространные пояснения, набранные мелким шрифтом на темной для меня церковной латыни, толку оказалось немного.

Поезд неторопливо взбирался на горы Катскиллс[424], а я довольно гладко переходил от псалма к псалму. Добравшись до чтений второго ноктюрна[425], я вычислил, чью же память я сегодня совершаю.

Чтение часов в поезде на Эри, идущем сквозь долину Делавэр, станет моим привычным упражнением на весь предстоящий год. Я, конечно, вскоре узнал, что обычная практика относит чтение Утрени и Хвалы на вечер предыдущего дня, так что обыкновенно по дороге из Нью-Йорка в Олеан около десяти утра я прочитывал Малые часы – поезд как раз миновал Порт-Джервис и шел вдоль подножия пологих лесистых холмов, окаймлявших реку с обеих сторон. Отрывая взгляд от страниц, я видел, как солнце блещет на деревьях и влажных камнях, сверкает на поверхности речного мелководья или играет в лесных кронах вдоль железнодорожного полотна. Это очень походило на то, о чем говорила мне книга, и сердце мое возносилось к Богу.

Ты посылаешь источники в долины: посреди гор пройдут воды… На них будут обитать птицы небесные, из камней вознесут голоса свои. Ты увлажняешь горы из Твоих небесных палат: земля наполнится плодами дел Твоих… Полевые деревья насытятся, и кедры Ливанские, которые Он насадил: ласточки здесь совьют гнезда. Выше всех – жилище аиста. Высокие горы – убежище сернам; утесы – зайцам… Все ожидают от Тебя, чтобы Ты дал им пищу их в свое время. Что Ты даешь им – они соберут: когда Ты раскроешь ладонь Свою, все они насытятся благом… Пошлешь дух Твой – и они сотворятся, и Ты обновишь лик земли[426].

Из тайных глубин Своего существа Бог в эти дни начал наполнять мою душу благодатью, которая возникала внутри меня, не знаю, как и откуда. Спустя не так уж много месяцев я смог понять, что за сила и мир росли во мне благодаря постоянному погружению в этот грандиозный, нескончаемый круг молитв, вечно обновляющий свое жизненное начало, свои неисчерпаемые мягкие энергии от часа к часу, от сезона к сезону в своем повторяющемся обращении. И я, вовлеченный в этот поток, в это глубокое, вселенское движение животворящей молитвы, которой Христос молится Отцу в людях, я наконец начал жить и знал, что я жив. Мое сердце взывало: «Буду петь Господу во всю жизнь мою, воспевать хвалу Богу моему, доколе существую. Да будет благоприятна Ему песнь моя; буду веселиться о Господе»[427].

Он посылал Духа Своего, произнося Свое божественное Слово и связывая меня с Собой Духом, предпосланным Слову, звучащему во мне. Спустя несколько месяцев я наконец понял это.

Когда я окончил чтение Малых часов на Девятом часе, повторив Sacrosancte[428], закрыл бревиарий и глянул в окно, надеясь увидеть семинарию Калликуна[429], на мгновение показавшуюся на вершине отдаленного холма в конце широкой перспективы реки, я уже не чувствовал столь сильной тоски и сожаления от того, что я не в монастыре.

Но я забегаю вперед. Потому что в эти дни, летом 1940 года, все было еще не так. Осваивать бревиарий было трудно, и каждый шаг давался с трудом, я путался и ошибался. Отец Ириней помог мне разобраться, рассказал, как сочетаются различные праздники, как читать вечерню на соответствующий праздник, и прочие необходимые вещи. Но кроме него я ни с кем не говорил о бревиарии, ни с одним священником. Я помалкивал о нем, словно боясь, что надо мной будут смеяться, сочтут эксцентричным, или попытаются стащить у меня книги под каким-либо предлогом. Лучше бы я действовал под чьим-то руководством, но в то время я этого не понимал.

Между тем я надел свой синий костюм и отправился на попутках в монастырь Св. Бонавентуры, чтобы поговорить с отцом Томасом Плассманом, который был президентом колледжа и образцом благожелательности. Ласково и внимательно он слушал мои ответы на свои вопросы, целиком заполняя кресло огромным телом и глядя на меня сквозь очки. Его большое доброе лицо было вылеплено словно для понтифика, а в улыбке отеческой заботы хватило бы на целую епархию. Из отца Томаса получился бы прекрасный прелат, а студенты и семинаристы почитали его за благочестие и ученость.

В Олеане его репутация была еще выше. Однажды мне кто-то даже шепнул, что отец Томас – третий по образованности человек в Америке. Я, правда, так и не понял, кто были первые два, как определить, кто самый образованный, и что это вообще значит.

Как бы то ни было, он дал мне работу в колледже Св. Бонавентуры, я должен был преподавать английский: как оказалось, отца Валентайна Лонга, который писал книги и преподавал второкурсникам, перевели в Колледж Святого Имени в Вашингтон.

На второй неделе сентября с чемоданом книг, пишущей машинкой и старым переносным фонографом, приобретенным еще в Океме, я переехал в маленькую комнатку, которую мне отвели на втором этаже большого здания красного кирпича, служившего вместе общежитием и монастырем. Из своего окна я мог видеть часовню и сад за ней, поля и лес. Там за теплицами стояла маленькая астрономическая обсерватория, а по кромке деревьев за пастбищем можно было угадать, где проходит река. Дальше виднелись высокие поросшие лесом холмы, и взор устремлялся вверх по долине Пяти Миль[430], за фермы, к скалам Мартинни. Мой взгляд часто блуждал и останавливался на этой мирной картине, и пейзаж постепенно стал ассоциироваться с молитвой, потому что я часто молился, глядя в окно. Даже ночью, когда я опускался на колени и произносил последнюю молитву Пресвятой Богородице, мой взгляд приковывал к себе слабый мерцающий свет далекого окна фермерского дома в долине Пяти Миль – единственный огонек посреди тьмы.

Прошли месяцы, и я научился черпать стихи из этих холмов.

Однако комната не была тихой. Она располагалась у самой лестницы, и если кому-то с нашего этажа звонили по телефону, то кто-нибудь взбегал по лестнице, высовывал голову в коридор как раз около моей двери и орал в гулкий холл. Целыми днями я слышал этот рев в коридоре: «Эй, Кассиди! Эй, Кассиди!», но не обращал внимания. Он не помешал мне сделать за год в этой маленькой комнате вдвое больше, чем за все прежние годы, вместе взятые.

Удивительно, как скоро моя жизнь здесь, рядом с монахами, в доме, посвященном Богу, обрела плодотворную и приятную упорядоченность. Объяснялось это, конечно, тем, что Бог жил под одной крышей со мной, скрытый в Святых дарах, в сердце дома, в дарохранительнице, и пронизывающий всё Своею жизнью. К тому же я каждый день вычитывал службы часов и хранил уединение.

К этому времени мне удалось освободиться от привычек и удовольствий, которые, по мнению людей в миру, делают жизнь удобной и приятной. Мой рот отвык от желтого, жгучего никотина, глаза омылись от серых помоев кино, так что теперь мой вкус и зрение были чисты. Я отбросил книги, которые пачкали душу. Мой слух очистился от диких безумных звуков и вкушал покой, которого даже рев «Эй, Кассиди!» не мог поколебать.

Но лучше всего было то, что воля моя подчинилась порядку, а душа пришла в согласие с собой и с Богом, хотя это давалось не без борьбы и не даром. Я должен был платить или потерять жизнь, и мне ничего не оставалось, кроме как терпеливо ждать, пока меня перемалывают жернова двух борющихся во мне законов. Не мог я и утешаться тем, что это настоящее мученичество, исполненное добродетели и приятное Богу: я был подавлен суровыми трудностями этого пути и сокрушительными поражениями, с которыми все время сталкивался. Peccatum meum contra me est semper[431].

И все-таки во мне жила глубокая и твердая уверенность в свободе, внутренне достоверное ощущение благодати, союза с Богом, насадившим во мне мир, не омрачаемый и не нарушаемый необходимостью вооружаться и давать отпор. Этот мир был наградой, которая стоила жертв. И каждый день он возвращал меня к алтарю Христа, к моему насущному Хлебу, к той бесконечно святой, сильной и таинственной целостности, которая все глубже и глубже очищала и наполняла силами мое больное существо, питала бесконечной Его жизнью слабые расползающиеся жилы моего духа.

Я писал книгу – это была небольшая книга – и готовился к лекциям. Последнее занятие было самым здоровым и благодарным, и приносило настоящее удовлетворение.

У меня было три больших класса второкурсников, всего 90 студентов, с которыми я должен был за год пройти английскую литературу от Беовульфа до романтизма. А ведь многие из них не умели даже правильно писать. Но меня это не очень беспокоило, и не могло испортить радости от «Видения Петра Пахаря», «Рассказа капеллана» или «Сэра Гавейна и Зеленого Рыцаря»[432]. Я снова погрузился в атмосферу, которая покорила меня в детстве, – не в нафталиновые Средние века Теннисона с лютнями и гоблинами, но в безмятежное, простое и полное юмора настоящее Средневековье, – двенадцатый, тринадцатый, четырнадцатый века, дышащие свежестью и простотой, цельные, как пшеничный хлеб, как виноградное вино, водяные мельницы и запряженные ослами повозки: время цистерцианских монастырей и первых францисканцев.

Я простодушно обо всем этом рассказывал, стоя посреди класса, заполненного футболистами с длинными неудобопроизносимыми именами: но поскольку они видели, что сам я увлечен предметом, то снисходительно терпели, и даже, не слишком жалуясь, выполняли кое-какие домашние задания.

Класс представлял собой странную смесь. Лучшая его часть была представлена футболистами и семинаристами. Футболисты были в основном на стипендии, денег у них особенно не было, и они часто оставались на ночь. В целом они были наиболее уравновешенными и добродушными и старались не меньше семинаристов. Были они и самыми разговорчивыми. Любили порассуждать о книгах, когда я тормошил их вопросами, побуждая спорить. Могли вдруг открыть рот и выдать резкое, суровое и порой язвительное замечание по поводу поведения каких-нибудь литературных персонажей.

Коме того, некоторые из них были твердые и набожные католики, исполненные веры, простоты, честности и убежденности, впрочем, без жесткости и нетерпимости, которые происходят единственно от предубеждения. В Колумбии было довольно модно презирать футболистов как людей туповатых. Я не хочу сказать, что они все как класс сплошь гении, но эти ребята в Сэйнт-Бона дали мне больше знания о людях, чем я им – о книгах. Я научился уважать и любить этих прямых, основательных, добродушных и терпеливых людей, которым приходится много работать и набивать шишки и ссадины, чтобы развлекать братию и выпускников на футбольном поле, а школе создавать рекламу.

Хотел бы я знать, что с ними теперь, скольких из них убили в Африке или на Филиппинах? Что стало с черноволосым насмешливым Мастриджакомо, который делился со мной своими надеждами организовать свой джаз-банд? А тот долговязый крестьянин с кошачьим лицом, Чапман, которого я встретил однажды вечером, он возвращался с танцев и жевал на ходу, отгрызая от целого окорока? Что сделалось с большим, спокойным ирландцем Квинном, или Вуди Маккарти, у которого длинный шишковатый нос, недоуменно поднятая бровь и грубоватое остроумие? Еще был рыжий Хаггерман, который не был католиком, и который выглядел как типичный футболист, какими их представляли в двадцатых годах – большой, веселый, накачанный мышцами. К концу года он бросил учебу и женился. Другой, которого тоже звали «рыжим», Ред Макдональд, был одним из лучших учеников в классе и очень хорошим человеком: серьезный молодой ирландец с открытым лицом, искренний и старательный. Был еще высокий круглолицый парень-поляк, не помню, как его звали, но на пивной вечеринке второкурсников в конце года он ловко ухватил корову за хвост, и та протащила его через все пастбище.

Самыми умными студентами были семинаристы или те, кто собирался поступать в семинарию, они же были самыми тихими. Они вели себя довольно сдержанно, и сдавали аккуратные листочки, о которых с большой долей уверенности можно было сказать, что это их самостоятельные работы. Сейчас, наверно, они все священники.

Остальная часть класса представляла собой смешение самых разных людей. Одни – сердитые, некоторые бедны и много работают, другие богаты, тупы и слишком привержены пиву. Кое-кто из них любил стучать на барабанах и даже умел это делать. Другие тоже любили, но не умели. Кто-то был хорошим танцором и много танцевал. Остальные просто ходили в город и просиживали у игровых автоматов до последней минуты перед полуночью, а потом неслись в колледж, чтобы в последнем отчаянном рывке влететь внутрь до положенного времени. Один из них, Джо Нэстри, считал себя коммунистом. Не думаю, что он хорошо представлял себе, что такое коммунист. Однажды он уснул в классе, а один из футболистов поджег у него шнурки.

Нельзя сказать, что они в целом сильно отличались от студентов, которых я знал в других колледжах. За некоторым исключением они были ничуть не святее. Так же напивались, но, пожалуй, чаще бахвалились пьянством, потому что меньше могли позволить себе потратить на выпивку и были скованы необходимостью вернуться в общежитие в определенное время. Дважды в неделю им приходилось рано вставать к мессе, что большинству из них было в тягость. И только несколько человек помимо семинаристов слушали мессу и ходили к причастию каждый день.

Однако большинство из них крепко держались католической веры, с преданностью неколебимой и бессловесной. Трудно понять, была ли эта преданность следствием сознательной веры, или определялась принадлежностью к своему классу и социальному окружению: но все они считали себя католиками. Нельзя сказать, что они вели жизнь, чем-то превосходящую обычный уровень среднего христианина. Некоторые из них, причем самые разумные, часто ошарашивали меня утверждениями, которые обнаруживали поверхностное знакомство с католичеством и непонимание его духа… Один, к примеру, утверждал, что смирение – это ерунда, что оно лишает человека силы и предприимчивости. Другой полагал, что бесов не существует…

Все они пребывали в безмятежной уверенности, что современный мир есть высшая точка человеческого развития и близок к совершенству. Интересно, как сказались на этом мнении события 1943-го и двух последующих лет.

Той зимой, когда я рассказывал об Англии Ленгленда, Чосера, Шекспира и Уэбстера[433], военная машина тоталитарной Германии развернулась, готовясь уничтожить этот остров, и день за днем, сидя в библиотеке или просматривая в перерыве между занятиями «Нью-Йорк Таймс», я читал о городах, рушащихся под бомбами. Ночь за ночью черная громада спящего Лондона здесь и там взрывалась пожарами, которые превращали его дома в пустые кратеры и оставляли после себя мили и мили руин. Старый город вокруг собора Св. Петра был опустошен, и каждый акр Вестминстера, Блумсбери, Камден-Тауна, Мейфэра, Бейсуотера, Паддингтона изуродован бомбами. Ковентри сравняли с землей. Шли налеты на Бристоль, Бирмингем, Шеффилд, Ньюкасл, так что земля пропиталась кровью и дымилась.

Отзвуки этой страшной кары, плода современной цивилизации, едва достигали слуха отдельных обитателей Св. Бонавентуры. Братья кое-что понимали в происходящем, но если и заходил разговор о войне, увязали в бессмысленных политических спорах. Студентов же больше занимали кино, пиво и невзрачные девчонки из Олеана, щеголявшие в коротких носочках, пока город не заметет сугробами.

Кажется, где-то в ноябре нас, студентов и светских преподавателей, построили в холле Де-Ля-Рош и предложили назвать имена для внесения в призывные списки. Процедура прошла спокойно и буднично. Народу было немного, и маяться ожиданием не пришлось.

Я назвал свое имя, возраст и прочее, и получил маленькую белую карточку. Вот и всё. Война не стала ближе.

Однако этого хватило, чтобы напомнить мне, что я не всегда буду наслаждаться спокойной, приятной и стабильной жизнью. Именно теперь, когда я начал ощущать вкус благополучия, ее могут снова отнять, и я опять буду брошен в гущу насилия, неуверенности, богохульства, злобы, ненависти и других страстей хуже прежнего. Такова будет мзда за двадцать пять моих лет: война – вот что я заработал для себя и для мира. Могу ли я жаловаться, что меня в нее втянули.

II

Если нас и втянули в пучину войны, то происходило это медленно и постепенно. Я был удивлен, когда брата в один дождливый осенний день вдруг выбросило на нашу относительно мирную сушу. Он появился в новом сверкающем «бьюике» – двухместном спортивном родстере с длинным черным откидным верхом и низкой посадкой, созданном для скорости и комфорта. Машина блистала огнями и фарами, а брат был в штатском.

– Так что с флотом? – спросил я.

Оказалось, что получить направление в военно-морские резервисты не так просто, как он предполагал. Он разошелся во мнениях с офицерами, и после круиза в Вест-Индию и какого-то экзамена Морской резерв и мой брат к обоюдному удовлетворению прекратили всякие отношения.

Меня это не огорчило.

– Что теперь будешь делать – ждать, когда тебя призовут?

– Наверно.

– А тем временем…?

– Может быть, съезжу в Мексику, – сказал он. – Хочу пофотографировать храмы майя.

Когда похолодало, он действительно отправился на Юкатан разыскивать заброшенные города в джунглях, и привез оттуда множество цветных кодаковских пленок с изображениями жутких камней, пропитанных кровью, пролитой некогда в жертву демонам канувшими поколениями индейцев. Он не избавился в Мексике и Юкатане от своего беспокойства, напротив, среди этих синих вулканов тревожность его усилилась.

Монастырь Св. Бонавентуры рано заметает снегом. Когда выпал снег, я читал по бревиарию часы, гуляя нетореной дорожкой, идущей к реке по краю леса. Никто не придет и не потревожит меня в этой тишине, под деревьями, напоминающими безмолвный остов древнего храма над головой, между мною и небом. Там было прекрасно, особенно в ясные дни, хоть мороз и леденил кончики пальцев, сжимавших раскрытый бревиарий. Я мог поднять голову и читать отрывки, которые уже помнил наизусть, глядя на блистающие снегом холмы, белые и золотые, на голые леса, четкие на фоне ослепительно голубого неба. О Америка, как я полюбил твою провинцию! Сколько в тебе тишины и простора, созданных Богом для созерцания! Если бы люди понимали, для чего на самом деле нужны твои горы и леса!

Пришел новый, 1941 год. В январе был мой день рождения, и я вступил в свой двадцать седьмой, знаменательный для меня год.

Еще в феврале, или даже раньше, мне пришла мысль провести Страстную седмицу и Пасху в каком-нибудь монастыре. Но в каком? Первое, что вспомнилось – траппистское аббатство в Кентукки, о котором мне говорил Дэн Уолш. Чем больше я об этом думал, тем яснее понимал, что это единственно правильный выбор. Именно туда мне следовало отправиться. Что-то открылось во мне за последнее месяцы, что-то, что настоятельно требовало провести хотя бы неделю в этом молчании и строгости, молясь вместе с монахами на холодном клиросе.

От этих мыслей мое сердце согрелось предвкушением и радостью.

Тем временем как-то неожиданно, буквально в один день, ближе к началу поста, я начал писать стихи. Не знаю, чему следует приписать появление поэтических идей, которые обступали меня со всех сторон. Я тогда читал Лорку, испанского поэта, к поэзии которого питал величайшее сочувствие, но это не объясняет всего того, что я теперь начал писать. В первые недели Великого поста я взял на себя ограничения не слишком великие, примерно такие, какие Церковь предписывает рядовым христианам, безо всяких послаблений, которые мне, в общем-то, и не полагались. Оказалось, что пост не сковал мой ум, а освободил, и раскрепостил язык.

Временами я писал по стихотворению в день. Не все они были хороши, но многие – лучше, чем написанные раньше. Под конец я отправил не более полудюжины стихотворений в корзину, а остальные разослал в различные журналы, и порадовался, когда одно-два из них приняли.

К началу марта я написал траппистам Гефсимании, спрашивая разрешения приехать в Страстную седмицу. Только я получил ответ, что они с удовольствием меня примут, как пришло другое письмо.

Оно было из призывной комиссии и сообщало, что моему номеру подошло время призыва в армию.

Я удивился. Я забыл о призыве, точнее, по моим подсчетам он должен был быть не раньше Пасхи. Однако свою позицию относительно войны я обдумывал, и знал, что должен делать по совести. Со спокойным сердцем я ответил на вопросы анкеты, не ожидая, что в моем случае это будет иметь какое-то значение.

С тех пор как все мы стояли под знаменем в гимнастическом зале Колумбии, когда Красные кричали и стучали по подиуму, и все мы громогласно клялись, что не собираемся участвовать ни в какой войне, прошло восемь лет. Теперь Америка собиралась вступить в войну в качестве союзника стран, атакованных нацистами, а на стороне нацистов оказалась коммунистическая Россия[434].

За восемь лет мои представления о совести усложнились. Если прежде я отвергал войну, то в основном на эмоциональном уровне, не более. И мое безусловное отвержение со многих точек зрения казалось довольно глупым. С другой стороны, я не собирался делать ошибку, бросаясь из одной крайности в другую. На этот раз я считал моральным долгом прояснить свою позицию в отношении войны.

Выражаясь менее абстрактно и скучно: данными мне благодатью и светом Бог призывал меня определить свое место по отношению к тому, что делают правительства, армии, государства в одержимом слепой злобой мире. Он не просил меня рассудить все вообще нации мира, или толковать нравственные и политические мотивы, стоящие за их действиями. От меня не требовалось выносить решения о том, кто среди всех вовлеченных в войну сторон виновен, а кто невинен. Он просил меня сделать личный выбор, который свидетельствовал бы мою как члена Его мистического Тела приверженность Его Истине, Его Благости, Его Милосердию, Его Благовестию. Он просил меня поступить так, как в моем понимании поступил бы Христос.

Справедливой может быть только оборонительная война. Агрессию нельзя оправдать никогда. Если сейчас Америка вступит в войну, будет ли это агрессией? Если углубиться в подробности, наверно можно найти аргументы в пользу такой точки зрения. Но я не видел в ней ничего кроме законной самообороны. Насколько законной? Чтобы ответить на это, нужно быть богословом, дипломатом, историком, политиком, и желательно уметь читать мысли. И все равно ответ лишь приблизится к правде. Но на моем уровне осведомленности свидетельства того, что мы действительно защищаем себя, были весьма правдоподобны, и это решило дело.

Больше сомнений вызывал вопрос, так ли это необходимо, действительно ли мы должны вступить в войну? Многие люди задавали себе этот вопрос, даже среди братии Св. Бонавентуры случались довольно серьезные споры. Мне казалось, что на это вопрос частный человек не может дать ответа: положение становилось достаточно тяжелым, и следовало позволить правительству сделать свой выбор. Люди в Вашингтоне, наверное, лучше знают, что происходит, и если в такой ситуации, как эта, неясной и чреватой катастрофой, они считают, что война необходима – что поделаешь? Если нас призывают в армию, я не могу просто взять и отказаться.

Последнее и самое тягостное сомнение относилось к средствам, которые война использует: бомбежки беззащитных городов, массовое убийство мирных жителей… Мне кажется, сомневаться в безнравственности методов современной войны не приходится. Самооборона позволительна, необходимые военные действия допустимы, но то, что ведет к полнейшему варварству и безжалостному уничтожению беззащитных гражданских лиц, невозможно понять иначе, как смертный грех. И это самая сложная проблема из всех.

К счастью, закон о воинской службе был составлен так, что мне не пришлось разрешать ее самому. Он содержал положение, прописанное для тех, кто желал помогать своей стране, не совершая убийств. Я не знал, будет ли оно исполняться на практике, но на бумаге все выглядело достойно, и я решил по крайней мере попытаться воспользоваться этой возможностью.

Я заполнил бумаги и приложил прошение считать меня нестроевым отказником, то есть человеком, который добровольно идет в армию и служит в медицинских подразделениях-. Я готов быть санитаром при госпитале, таскать носилки на поле боя, исполнять любые работы, лишь бы не бросать бомбы на беззащитные города и не стрелять в других людей.

В конце концов, Христос ведь сказал: «Что сотворите единому от братий Моих меньших, Мне сотворите»[435]. Я знаю, что Церковь не склонна относить эти слова напрямую к войне, или, точнее, рассматривает войну как болезненное, но необходимое хирургическое вмешательство в социальную жизнь, в котором ты убиваешь врага не из ненависти, но ради общего блага. Все это хорошо в теории. Мне же представлялось, что если правительство оставило желающим возможность служить в армии, не убивая других людей, то я могу отложить решение общего вопроса о нравственности войны и избрать для себя путь, который кажется мне лучшим.

И наконец, может быть мне удастся обратить зло во благо. В медицинских войсках – если меня туда пошлют – я не избегну опасностей, которые выпадают на долю других людей, и в то же время смогу помогать им, творить дела милосердия, и так побеждать зло добром. У меня будет возможность милосердием и Христовой любовью облегчать людские страдания и обратить к своему спасению и к пользе других людей жестокое и грязное дело войны.

Если оставить в стороне неразрешимый вопрос о пособничестве, который тут возникает, то мне казалось, что именно так поступил бы Сам Христос, и именно этого Он хотел от меня.

Все эти доводы я изложил в прошении, процитировал в назидание призывной комиссии св. Фому, заверил бумаги у нотариуса, поставил печать, вложил все это в конверт и опустил в разверстую пасть почтового ящика на олеанском почтамте.

Проделав все это, я вышел на заснеженную улицу, и в душе моей воцарился несказанный мир.

День был холодный. Сугробы громоздились вдоль расчищенных тротуаров, в канавах, перед низкими одноэтажными домами Стейт-стрит. Я увидел машину Боба О’Брайена, водопроводчика из Олеана, который жил в Аллегейни и чинил в коттедже трубы, когда те выходили из строя. Он остановился меня подвезти.

Это был крупный добродушный седовласый мужчина, семейный человек. Несколько его сыновей служили алтарниками в церкви Св. Бонавентуры в Аллегейни, и пока мы выбирались из города на широкую трассу, он говорил о мирных и обыкновенных вещах.

Заходящее солнце, яркое, как кровь, окрасило вершины холмов, а тени на снегу в долинах и впадинах стали синими и лиловыми. Слева от дороги в чистое небо упиралась антенна радиостанции, вдали перед нами живописной группой расположились краснокирпичные домики Колледжа, словно подобие маленькой Италии посреди речной долины. Позади них на склоне горы за высоким мостом над железнодорожными путями еще ярче краснели здания монастыря Св. Елизаветы.

Широко открытыми глазами вбирал я в себя эту картину, и впервые в жизни вдруг осознал, что меня больше не заботит, сохраню ли я в ней свое место, или потеряю, останусь ли здесь, или уйду в армию. Все это больше не имело значения. Все это теперь в руках Того, Кто любит меня больше, чем я сам мог бы любить: и в сердце моем водворился покой.

Этот покой не зависел от внешних условий – от дома, занятий, места, времени. Его не могло породить ничто временное, материальное. Этот покой мир не мог дать.

Шли недели, я написал еще несколько стихотворений и продолжал держать пост. Я молился только о том, чтобы Бог открыл мне Свою волю. Для себя я просил только, чтобы успеть съездить в траппистский монастырь прежде, чем я уйду в армию, – если, конечно, это будет угодно Богу.

Очередное письмо призывной комиссии приглашало меня в Олеан для медицинского обследования.

Я не ожидал такого поворота событий, и поначалу решил, что мое прошение о нестроевой службе попросту проигнорировали. До медкомиссии оставалось три дня, и я отпросился съездить в Нью-Йорк. Я хотел явиться на призывной пункт и поговорить с ними лично, но это оказалось невозможно. Да и не нужно.

Поэтому уик-энд обернулся праздником встречи с друзьями. Я зашел к Лэксу, который теперь работал в «Нью-Йоркере» и имел свой стол в одном из уголков общего офиса, за которым он писал примирительные письма людям, жаловавшимся на юмор или на его отсутствие на страницах еженедельника. Потом мы отправились на Лонг-Бич и заглянули к Сеймуру. Выйдя оттуда, мы поймали такси и втроем отправились в Порт-Вашингтон повидать Гибни.

На следующий день был праздник св. Патрика[436], и толпы парней и девушек из Бруклина, которые, правду сказать, были напрочь лишены музыкального слуха, собирались в оркестры под окнами «Нью-Йоркера» и перед «Готэм-Бук-Март»[437]. А я, англичанин, нацепил трилистник, купленный у еврея, и фланировал, то в толпе, то один, обдумывая стихотворение, которое называлось «Апрель», хотя на дворе был март. Стихотворение получилось причудливое, в нем были копья, леопарды, стрелы солнечных лучей сквозь листву, и лев, который говорил: «Преобразились голоса ручьев». Я размышлял над ним так и эдак, пробовал варианты, гуляя в пятнах света и тени на сороковых улицах между Пятой и Шестой авеню, потом перепечатал стихи в офисе «Нью-Йоркера» на пишущей машинке Лэкса и в переходе подземки показал его Марку Ван Дорену. Марк сказал, глядя на мой трилистник:

– В жизни не видел трилистника зеленее.

День св. Патрика выдался замечательный. Вечером я сел в поезд на Эри, и раз уж мне вскоре предстояло, как я полагал, отправиться в армию, решил раскошелиться и поспать в пульмановском вагоне. Единственным кроме меня пассажиром была тихая францисканская монахиня, которая, как оказалось, ехала в монастырь Св. Елизаветы. Мы вместе вышли в Олеане и взяли на двоих такси до Аллегейни.

В понедельник я был готов к армейской медкомиссии. Я пришел туда первым. По стертым ступеням здания олеанской мэрии поднялся на последний этаж и тронул ручку двери с надписью «медкомиссия». Дверь открылась. Я вошел и остановился посреди комнаты. После утреннего причастия в сердце царил мир.

Наконец появился первый доктор.

– Ты рано пришел, – сказал он, снимая пальто и шляпу.

– Что ж, можем начать. Остальные подойдут с минуты на минуту.

Я разделся. Он прослушал грудную клетку, взял немного крови из вены, перелил ее в маленький флакончик и поместил на водную баню, чтобы она в тепле и уюте дожидалась реакции Вассермана. Пока он все это проделывал, явились еще четверо: два врача, проводящих обследование, и два долговязых парня-фермера в качестве обследуемых.

– А теперь, – сказал мой доктор, – посмотрим твои зубы.

Я открыл рот.

– Так, – сказал он, – у тебя не хватает порядочно зубов!

И стал их считать.

Тут вошел начальник медкомиссии. Мой врач поднялся и подошел к нему. До меня донеслось: «Так что ж, закончим обследование? Не вижу в нем особого смысла».

Главный врач подошел ко мне и заглянул в рот.

– Да, – сказал он, – пожалуй, заканчивайте обследование.

Он сел, лично проверил мои рефлексы и проделал все остальное. Одевшись, я спросил:

– Так как же, доктор?

– Ах, идите домой, – ответил он, – у вас недостаточно зубов.

И я снова оказался на заснеженной улице.

Итак, меня вообще не хотят брать в армию, даже таскать носилки! На улице было тихо, покойно и мирно.

Я вспомнил, что сегодня память св. Иосифа.

III

До Пасхи оставалось около трех недель. Все больше думая о траппистском монастыре, где я собирался провести Страстную седмицу, я зашел в библиотеку и взял с полки Католическую энциклопедию, чтобы почитать о траппистах. Я выяснил, что трапписты – это цистерцианцы. Посмотрев на цистерцианцев, вышел на картезианцев, а затем на большую иллюстрацию с изображением уединенных жилищ камальдулов[438].

То, что я увидел на этих страницах, поразило меня в самое сердце.

Какое удивительное счастье, оказывается, есть в мире! На этой несчастной, суетной, жестокой земле есть еще люди, которые вкушают дивную радость тишины и уединения, обитают в заброшенных кельях в горах и в укромных монастырях, куда мир со своими новостями, борьбой, страстями и вожделениями не мог дотянуться.

Они свободны от тирании плоти, мир больше не ранит их своим ядовитым жалом и не застилает им глаза своей копотью, поэтому их ясное зрение, обращенное к небу, проникает в глубины бесконечного, целительного, небесного света.

Они бедны, не владеют ничем, и потому свободны и обладают всем; и все, к чему они прикасаются, получает отблеск божественного огня. Они работают руками, в молчании вспахивая и рыхля землю, сея семя в безвестности и пожиная свой небольшой урожай, чтобы прокормить себя и других бедных. Они сами строят себе дома, своими руками делают мебель и шьют грубую одежду, все у них просто и бедно, потому что они меньшие и последние из людей: они сделались изгоями, ища за оградой этого мира Христа бедного, Христа, отвергнутого людьми.

Но они обрели Его и познали силу, сладость, глубину и неисчерпаемость Его любви, живя в ней и трудясь в ней. Во Христе, сокрытые в Нем, они стали «Бедными Братьями Божьими»[439]. Ради Его любви они отвергли всё и скрылись в тайне лица Его[440]. Ничего не имея, они стали богатейшими людьми в мире и владеют всем, потому что в той мере, в какой благодать освобождает их сердца от тварных желаний, в них входит Дух Божий и заполняет место, уготованное Богу. И эти Бедные Братья Бога в кельях своих вкушают тайную славу, сокровенную манну, неиссякаемую пищу и силу Божественного Присутствия. Они переживают сладкий восторг страха Божьего-, который есть первое сокровенное прикосновение реальности Бога, познаваемое и переживаемое на земле, начало небесной жизни. Страх Божий есть начало рая. Целыми днями Бог говорит с ними; ясный голос Бога, бесконечно мирный, вселяет в них правду так же просто и свободно, как вода заполняет источник. И благодать прибывает чудесным образом, все больше, все изобильней, и полностью овладевает ими и наполняет любовью и свободой.

Благодать, изливаясь в каждом их действии, в каждом движении, превращает все, что они делают, в проявление любви, прославляющей Бога без драмы и жеста, самой простотой высшего совершенства, столь полного, что оно целиком ускользает от взгляда.

Вовне, в миру, тоже есть святые люди, они святы, потому что знают, как проявить свою любовь к Богу и ищут любую возможность это сделать. Но эти, иные, в своем отдалении от мира так близко подошли к Богу, что больше не видят никого, кроме Него. Не видят и самих себя, ибо не осталось ничего между ними принимающими и Богом дающим: слишком ничтожно расстояние, чтобы это различие оценить. Они уже в Нем. Они умалились до полного ничто, преобразились в Бога в чистом и совершенном смирении сердца.

Любовь Христова, до краев наполнившая их чистые сердца, претворила их в детей, ввела в вечность. У стариков, чьи руки словно корни деревьев, – глаза детей, и живут они, укрывшись под серыми шерстяными капюшонами, вечной жизнью. И все они, молодые и старые, будто не имеют возраста: меньшие братья Божии, дети малые, которым принадлежит Царствие Небесное[441].

День за днем они сходятся вместе, чтобы совершить дневной круг молитв, и любовь, пребывающая в них, становится поэзией, суровой, как гранит, и сладкой, как вино. Они долго стоят в торжественном псалмопении, кладут поклоны. Молитва то напрягает их силы, то затихает и растворяется в молчании, то вдруг вспыхивает огненными красками в новом гимне и снова погружается в тишину: едва слышен слабый старческий голос, произносящий слова заключительной молитвы. Шепот аминь словно вздох облетает каменные стены, ряды монахов рассыпаются, хоры наполовину пустеют, кто-то остается молиться.

Ночью они поднимаются снова и наполняют тьму терпеливой мольбой к Богу: и сила их молитвы (Дух Христов таит свою силу в словах, что шепчут их голоса) чудесным образом удерживает руку Божию от того, чтобы поразить и окончательно разрушить мир, погрязший в мерзости, алчности, убийствах, похоти и грехе.

Мысль об этих монастырях, дальних клиросах, кельях, жилищах отшельников, обителях, людях в рясах, об этих бедных монахах, людях, ставших никем, разбила мне сердце.

Миг спустя жажда этого уединения зияла во мне как открытая рана.

Пришлось захлопнуть книгу на странице с изображением Камальдоли[442] и бородатых отшельников, стоящих посреди улицы из каменных келий, и бежать из библиотеки, на ходу стараясь затоптать в себе тлевшие угли, столь нежданно полыхнувшие пламенем минуту назад.

Нет, нет, все бесполезно: у меня нет призвания, монастырь и священство не для меня. Разве не сказали мне это вполне определенно? Сколько раз нужно вбивать мне это в голову, чтобы я поверил?

Я стоял на солнце возле трапезной, ожидая полуденного Ангелуса. Один из братьев заговорил со мной, и я не мог сдержать того, что переполняло мое сердце:

– Я собираюсь на ретрит в траппистский монастырь на Страстной, – сказал я. Что-то дрогнуло в глазах брата и придало его лицу выражение, словно я объявил, что собираюсь купить батискаф и поселиться на дне моря.

– Не дай им себя обратить! – он как-то неловко усмехнулся. Это значило: «Не надо своей поездкой к траппистам напоминать остальным, что все это покаяние имеет какой-то смысл».

И я ответил:

– Хорошо бы они действительно меня обратили.

Это было косвенное признание того, что было у меня на сердце: желания уйти в монастырь и остаться там навсегда.

Субботним утром накануне Вербного воскресенья я поднялся в пятом часу, немного послушал мессу в темной часовне и поспешил на поезд. Состав возник внезапно, словно высокая прямая башня упала на станцию.

Все утро дорога шла вниз через бледный нарождающийся день, холмы чернели, дождь поливал долину и затоплял спящие в ней городки. Где-то за Джеймстауном я достал бревиарий и стал читать часы, а когда мы добрались до Огайо, дождь кончился.

В Галионе была пересадка, в скором поезде на пути в Колумбус я перекусил, а южнее Огайо воздух стал суше, и небо почти прояснилось. Наконец под вечер над плавными волнами холмов, сопровождающих дорогу в Цинциннати, над всем западным горизонтом в облаках стали открываться просветы и впускать длинные широкие полосы закатного солнца.

Вот он, настоящий американский пейзаж, широкий, просторный, щедрый, изобильный, открывающий за собой свободные дали, беспредельные пространства, весь Запад. Меня охватил восторг!

Когда вечером мы въехали в Цинциннати, на улицах и в домах стали зажигать свет, на холмах засияли сигнальные огни, по сторонам железнодорожных путей раскинулись огромные открытые склады, и вдали поднялись высотные дома, я почувствовал себя так, словно весь мир принадлежит мне. Но причина была не в них, а в Гефсимании, куда я направлялся. Действительно, я проезжал через все это великолепие и не желал его, не искал в нем части для себя, не хотел схватить и удержать кусочек; я восхищался виденным, и все говорило мне о Боге.

Утром в Цинциннати я сходил на мессу и причастился, потом сел на поезд до Луисвилла, и в Луисвилле провел весь остаток дня, потому что не догадался добраться автобусом до одного из городков неподалеку от Гефсимании и взять оттуда такси.

Поезд на Атланту, идущий через Гефсиманию, подали, когда уже спустилась ночь.

Поезд был тихоходный. Тускло освещенный салон с сидячими местами заполнен людьми, чей акцент я едва разбирал; было понятно, что мы на Юге, потому что негры толпились в отдельном вагоне.

Состав выбрался из города и погрузился в кромешную тьму, хотя в небе светила луна. Есть ли снаружи какие-то дома, – можно было только гадать. Прижав лоб к стеклу и притеняя глаза ладонями, я различал очертания голой каменистой местности с редкими деревьями. Маленькие городки, которые иногда встречались на пути, казались в темноте бедными, заброшенными и какими-то жутковатыми.

Поезд неспешно пролагал путь сквозь весеннюю ночь, в Бардстауне перешел на другую ветку, и я понял, что моя станция уже близко.

Я выглянул из вагона в глухую ночь. Станция была погружена во тьму. Неподалеку стояла машина, но людей не было видно, – только дорога, а чуть дальше – тень какой-то фабрики и несколько домов под деревьями. В одном из них горел свет. Поезд притормозил, чтобы дать мне сойти, и снова стал, тяжело громыхая, набирать скорость. Через минуту, помаячив красными хвостовыми огнями, он скрылся за поворотом и оставил меня в безмолвии и одиночестве посреди кентуккских холмов.

Я поставил сумку на гравий, соображая, что делать дальше. Может быть, в монастыре забыли распорядиться о том, чтобы меня встретили? Вдруг дверь одного из домов отворилась, из нее неспешно вышел какой-то человек.

Мы сели в машину, выехали на дорогу и через минуту оказались посреди залитых лунным светом полей.

– Монахи уже спят? – спросил я водителя. Было только начало девятого.

– А, да, они ложатся в семь вечера.

– Далеко монастырь?

– Мили полторы.

Я смотрел на бегущие мимо земли и стелющуюся перед нами бледную ленту дороги, свинцово-серую в свете луны. Впереди из-за округлого холма вдруг вынырнул светящийся лунным серебром шпиль. Шины зашуршали по пустынной дороге. Затаив дыхание, я следил, как по мере того как мы въезжали на холм, передо мной возникал монастырь. В конце подъездной аллеи выросла прямоугольная громада зданий, совершенно темных, с церковью, увенчанной башней и шпилем с крестом: шпиль сиял словно платиновый, вокруг было тихо, будто в середине ночи, местность тонула во всепоглощающем покое и безмолвии полей. Темный занавес лесов позади монастыря, лесистая долина на западе, и за всем этим – бастион покрытых лесом гор, словно преграда и защита от мира.

И надо всей долиной улыбалась кроткая, нежная пасхальная луна, полная луна, доброжелательно и любовно взирающая на этот тихий уголок.

В конце аллеи, в тени деревьев я различил полукруг арки ворот и слова: Pax intrantibus [443]. Подле массивной деревянной двери висел колокол с веревкой, но водитель к нему не пошел. Вместо этого он прошел дальше, постучал в окно и тихо позвал:

– Брат! Брат!

Внутри послышался шорох. В дверях повернулся ключ. Я прошел внутрь. Дверь за мной тихо затворилась. И отрезала меня от мира.

Впечатление от огромного залитого лунным светом двора, массивных каменных зданий с темными молчаливыми окнами было ошеломляющим. Я едва мог отвечать на вопросы, которые шепотом задавал брат.

Я глядел в его чистые глаза, на его седеющую острую бородку.

Когда я сказал, что прибыл из монастыря Св. Бонавентуры, он сухо заметил:

– Я когда-то был францисканцем.

Мы пересекли двор, поднялись на несколько ступеней и вошли в просторный темный холл. У края гладкого скользкого пола я заколебался, пока брат нашаривал выключатель. Над следующей тяжелой дверью я увидел слова «Только Бог»[444].

– Ты приехал, чтобы остаться? – спросил брат.

Вопрос меня испугал. Он прозвучал как голос моей совести.

– О нет! – произнес я. – О нет! – и услышал, как шепот эхом отозвался от стен холла и растаял над нашими головами в таинственной выси пустого черного лестничного пролета.

Старый дом пугающе пах чистотой: старинный и опрятный, выметенный и начищенный до блеска, крашенный и перекрашиваемый снова и снова, год за годом..

– В чем дело? Почему ты не можешь остаться? Ты женат, или что-нибудь в этом роде?

– Нет, – промямлил я, – у меня работа…

Мы стали подниматься по ступеням. Шаги отдавались эхом в темной пустоте. Один пролет, второй, третий, четвертый. Между этажами огромное расстояние, в здании неимоверно высокие потолки. Наконец мы поднялись на последний этаж, брат распахнул дверь в просторную комнату, поставил сумку на пол и оставил меня одного. Я слышал, как внизу он прошел через двор к домику привратника.

И я почувствовал, как глубокая тишина ночи, покой и святость заключили меня в объятия любви и безопасности.

О, объятия безмолвия! Я вошел в одиночество, как в неприступную крепость. Тишина, что укрыла меня, говорила ко мне, говорила громче и отчетливей, чем любой звук, и стоя посреди этой мирной, пахнущей чистотой комнаты, в открытое окно которой вместе с теплым ночным воздухом вливала свой покой луна, я по-настоящему понял, чей это дом, о Преславная Матерь Божия!

Как мне отсюда возвращаться назад, в мир, теперь, когда я вкусил сладость и милость любви, которой Ты встречаешь тех, кто приходит остаться в Твоем доме хотя бы всего на несколько дней, о Святая Царица Небесная, Мать Христа моего?

Воистину цистерцианский орден – Твоя особая территория, а эти монахи в белых рясах – особые Твои служители, servitores Sanctae Mariae [445]. Все их дома принадлежат Тебе: Notre Dame, Notre Dame, – по всему миру. Среди холмов Кентукки, в Notre Dame de Gethsemani все еще ощущается отвага, простота и свежесть религиозного пыла двенадцатого века, живая вера св. Бернарда Клервоского, Адама Персенского, Гверрика из Иньи, Элреда из Риво, Роберта Молемского, и, думаю, век Шартра был по преимуществу твой век, Госпожа моя, поскольку именно о Тебе он говорит самым ясным образом не только в слове, но и в стекле и в камне воспевая Тебя – сильнейшую, преславную, Подательницу всякой милости, честнейшую Царицу Небесную, превысшую ангелов, сидящую во славе подле престола Своего Божественного Сына.

И среди всего этого именно уставы посвященных Тебе орденов – самые наглядные и правдивые свидетельства в твою честь, косвенно являющие Твою силу и Твое величие – теми жертвами, на которые подвигает людей Твоя любовь. Поэтому обиходы цистерцианцев и гимны в Твою честь, Царица Ангелов, и те, кто живет в согласии с этими правилами, свидетельствуют Твою исключительность громче, чем самые вдохновенные проповеди. Словно белая ряса безмолвствующего цистерцианца снискала дар говорения языками, и ниспадающие складки одежд серой шерсти благовествуют красноречивее, чем латынь великих монашествующих отцов.

Как мне объяснить, как донести до тех, кто никогда не видел этих святых домов, посвященных Тебе церквей и цистерцианских монастырей, всю мощь правды, которая покоряла меня все дни этой недели?

Зато нетрудно будет понять, что чувствовал внезапно очутившийся в траппистском монастыре человек в четыре часа утра, да еще после ночной службы, – как я на следующий день.

Звон колоколов летел с высокой башни, разрывая ночную тьму. Ничего не видя спросонья, я нащупал одежду, поспешил в холл и оттуда вниз по темной лестнице. Куда идти, я не знал, показать дорогу было некому. Внизу у последнего лестничного марша я увидел две фигуры в мирской одежде, они открыли дверь и скрылись за нею. Один, с крупной седой головой, походил на священника, другой был темноволосый молодой человек в дангери[446]. Я пошел за ними. Открыв дверь, я оказался в коридоре, совершенно темном, и с трудом различил впереди, в дальнем конце, две тени, двигающиеся к большому окну. Они, очевидно, знали, куда идут, потому что нашли дверь и открыли ее, впустив в холл немного света.

Я двинулся за ними к двери. Она вела на монастырскую галерею. Холодная галерея была тускло освещена, запах мокрой шерсти поразил меня как нечто сверхъестественное. И – я увидел монахов. Один был прямо здесь, у двери. Он преклонил колени, или точнее, рухнул перед pietà в углу галереи и, запахнув голову широкими рукавами рясы, простерся у ног мертвого Христа, который лежал на руках Марии, уронив руку с пробитой гвоздем кистью в бессилии смерти. Картина была такой жуткой, что я испугался при виде униженности и оставленности сокрушенного монаха у ног истерзанного Христа. Я шагнул в галерею, словно в бездну.

Тишина, в которой движутся люди, завораживала в десять раз сильнее, чем в моей пустой комнате.

Я вошел в церковь. Те двое мирян преклонили колени у алтаря, на котором горели свечи. Священник уже стоял перед алтарем, расправлял антиминс и открывал книгу. Я гадал, почему священник с громадной копной седых волос стоит мессу на коленях, одетый в мирское. Может, он вовсе не священник? Но размышлять об этом времени не было, воображение мое заняло другое: в большой темной церкви, в маленьких часовнях по всей крытой внутренней галерее позади высокого главного престола, словно в пещерах, озаренных мерцающим светом свечей, одновременно на множестве алтарей начиналась месса.

Как я пережил следующий час? Для меня это тайна. Тишина, торжественность, достоинство этих месс и самой церкви, покоряющая атмосфера молитв столь горячих, что любовь и благоговение почти физически душили меня и не давали вдохнуть. Я лишь хватал ртом воздух.

Боже мой, как властно порой Ты преподаешь человеческой душе Твои потрясающие уроки! Твоя милость обрушилась на меня как морской прибой, Твои истины затопили меня как приливная волна: и все это в простом, обычном богослужении, благоговейно совершаемом душами, приученными к жертвенности.

Как преображается месса в руках, закаленных суровым, самоотверженным, жертвенным трудом в бедности, смирении и самоуничижении! «Смотри, смотри, – пели эти огни, эти тени в часовнях. – Смотри, Кто есть Бог! Познай, что есть месса! Смотри, вот Христос, здесь, на кресте! Видишь его раны, пронзенные кисти, смотри, как Царь Славы увенчан тернием! Знаешь ли, что такое Любовь? Вот Любовь, здесь, на этом кресте, здесь Любовь, страдающая от этих гвоздей, от этих шипов, вот этого бича, отяжеленного свинцом, разбитая насмерть, истекшая кровью за твои грехи, и за людей, которые никогда Его не узнают, никогда о нем не задумаются и никогда не вспомнят Его Жертвы. От Него учись, как любить Бога и как любить людей! Учись у этого Креста, у этой Любви, как отдать жизнь – Ему».

Почти одновременно по всей церкви на всех алтарях зазвенели колокольчики. Монахи здесь не звонят в колокольчик ни на Sanctus, ни на Hanc Igitur [447], а только при освящении Святых Даров. И теперь внезапно, торжественно: Христос вознесен на Крест и все привлекает к Себе[448], великая Жертва, отрывающая души от тел и влекущая их к Нему.

«Смотри, смотри Каков есть Бог, видишь славу Божию, восходящую к Нему от этой непостижимой и бесконечной Жертвы, в которой вся история и все человеческие жизни начинаются и завершаются, в которой всякий сюжет рассказан и окончен, на радость или горе: одна точка отсчета для всех мирских истин, их центр, их средоточие: Любовь».

Тусклым золотом блеснули темные края вознесенной у нашего алтаря чаши.

«Знаешь ли, что такое Любовь? Ты никогда не понимал смысла Любви, никогда. Ты всегда все тянул к себе, ничтожному. Вот Любовь пред тобою, в этой чаше, в ней Кровь, Жертва, заклание. Знаешь ли, что любить значит быть убитым во славу Возлюбленного? А где твоя любовь? Где твой Крест, коль скоро ты говоришь, что хочешь следовать за Мною, говоришь, что любишь Меня?»

По церкви разнесся звон колокольчиков, чистый и нежный как роса.

«Вот те, кто умирает за Меня. Эти монахи умерщвляют себя за Меня, за тебя, за весь мир, за тех, кто не знает Меня, за миллионы людей, которые никогда не узнают о них в этой жизни…»

После причастия я думал, сердце мое разорвется.

Когда после второго круга месс церковь почти опустела, я ушел и возвратился в свою комнату. Потом я еще приходил в церковь, чтобы преклонить колени на высоком балконе в дальнем конце нефа в Третий, Шестой, Девятый час и на повседневной монастырской мессе.

Теперь церковь была полна света, монахи стояли в своих стасидиях, белой волной склоняясь в поклоне в конце каждого псалма, этих медленных, богатых, печальных и светлых песнопений, что славят Бога за новый Его день, благодарят Его за сотворенный Им мир и за жизнь, которую Он продолжает ему подавать.

Псалмы, монашеское пение, особенно эта будничная интонация песнопений Малых часов словно источали жизнь, силу и благодать. Словно весь мир оживал и наполнялся новыми силами и значением в их простом и красивом пении, которое постепенно нарастало, подготавливая переход к монастырской мессе, – великолепной, при том, что цистерцианское великопостное богослужение предельно просто. Оно еще прекрасней оттого, что обращено к уму и сердцу и не отвлекает глаз блеском одеяний и убранства.

На пустом престоле горели две свечи. Простое деревянное распятие возвышалось над дарохранительницей. Жертвенник был скрыт завесой. Белый покров ниспадал с обеих сторон престола почти до пола. Священник в простой ризе поднялся на ступени алтаря, сопровождаемый дьяконом в альбе и столе. И это все.

Иногда во время мессы какой-нибудь монах в капюшоне отделялся от хора и медленно и сосредоточенно шел к алтарю, с торжественными и степенными поклонами, длинные рукава свободно и плавно спадают почти до лодыжек…

Эта строгая простота придавала богослужению потрясающую силу. Оно наглядно свидетельствовало об одной простой и поразительной истине: эта церковь, двор Царицы Небесной, и есть настоящая столица страны, в которой мы живем. Она средоточие всей присущей Америке жизненной силы. Она собирает народ в одно целое. Эти люди, сокрытые в безымянности общего хора, невидимые под своими белыми капюшонами, делают для страны то, что не может сделать ни армия, ни конгресс, ни президент. Они завоевывают для нее благодать, защиту, благоволение Бога.

IV

Я узнал, что темноволосый молодой человек в дангери – послушник. В тот день он поступал в монастырь. На вечернем богослужении мы, стоявшие на балконе в дальнем конце церкви, видели его внизу, в хоре. Темная мирская одежда даже в тени выделяла его среди однообразно белых одеяний монахов и новициев.

Так было пару дней. Первое, что вы замечали, взглянув на хор, это молодой человек в мирской одежде посреди монахов.

Потом он вдруг пропал. Его облекли в белое. Он получил одежды облата[449] и стал неотличим от других.

Воды сомкнулись над его головой, и его поглотила община. Он исчез. Мир о нем больше не услышит. Он умер для общества, став цистерцианцем.

В гостевом доме один человек, который знал его прежде, немного рассказал мне о нем в порядке некролога. Я не уверен, что все запомнил правильно, но этот молодой человек был новообращенным. Происходил он из весьма состоятельной семьи в Пенсильвании, учился в одном из крупных университетов на востоке и проводил каникулы на Багамах. Там он случайно познакомился со священником, который стал говорить с ним о вере и обратил его. Когда он крестился, родители пришли в ярость и выгнали его, как говорится, без копейки. Он некоторое время служил пилотом в одной из крупных авиакомпаний, водил самолеты в Южную Африку, но теперь все кончено. Он ушел из мира. Requiescat in pace[450].

Священник в мирском с белой гривой волос был еще более загадочной фигурой. Это был крупный широколицый малый со странным акцентом, который я счел бельгийским. Он не вступал в монастырь, но, похоже, уже довольно долго обитал в гостевом доме. Днем он надевал рабочий комбинезон и шел красить скамьи и прочую мебель, любил посмеяться и поговорить.

Разговоры его казались мне довольно странными. В таком месте как это невольно ожидаешь, что человек прямо или косвенно будет говорить о религии. Но именно о ней он молчал как рыба. Единственно, в чем он, кажется, разбирался, это сила, – работа и сила. За обеденным столом он засучил рукав и сказал:

– Ха! Смотри, какой мышца!

И напряг огромный бицепс в назидание молитвенникам.

Позднее я узнал, что он был под церковной епитимией, и в монастыре находился на покаянии. Бедняга по той или иной причине жил не так, как положено доброму священнику-, и в конце концов угодил в сети заблуждений. Он связался с некими раскольниками из секты, известной как «старокатолики», эти люди уговорили его оставить Церковь и перейти к ним. Они даже сделали его архиепископом.

Наверно некоторое время он наслаждался новизной и высоким положением, но в целом все выглядело довольно глупо. И он ото всего отказался и вернулся в Церковь. И теперь, в монастыре, он каждое утро служил мессу с молодым священником, только что рукоположенным.

Неделя шла, и дом постепенно наполнялся гостями. В навечерие Великого Четверга в монастыре было уже человек двадцать пять или тридцать приехавших на ретрит, старых и молодых, со всех концов страны. От Нотр-Дам[451] автостопом добрались с полдюжины студентов, в очках, серьезно рассуждавшие о философии Фомы Аквинского. Был психиатр из Чикаго, который сказал, что каждый год приезжает сюда на Пасху, были три-четыре благочестивых человека, которые оказались друзьями и благотворителями монастыря – тихие, вполне солидные люди. Они вскоре приняли на себя руководство остальными гостями. У них было такое право, они почти жили здесь, в гостевом доме. Фактически это их своеобразное призвание: они принадлежали к тому особому классу людей, которых Господь призвал поддерживать приюты и монастыри, строить больницы, питать бедных. В целом это путь к святости, который зачастую недооценивают. Порой в этих людях проявляется более чем обычное смирение, они начинают почитать монахов и монахинь, которым помогают, существами иного мира. Господь явит нам в последний день, что многие из них куда лучше монахов, которым они благотворят!

Больше всего я разговаривал с кармелитским священником, который побродил по лицу земли побольше меня. Он охотно рассказывал о любой из множества обителей, в которых ему привелось побывать.

Он работал в саду гостевого дома, на солнышке, наблюдал за соревнованием пчел у крупных желтых тюльпанов, и поведал мне о картезианцах Англии, о Паркминстере[452].

На свете больше нет чистых отшельников и анахоретов: но картезианцы, стремясь покинуть мир, уходят дальше всех, ради уединения взбираются на самые высокие горы, которые поднимают их над миром и приближают к Богу.

Вот здешние цистерцианцы длинной чередой с лопатами под мышкой идут на работу в самом строгом порядке. А картезианец работает один, в келье, в своем саду, мастерской, в изоляции. Эти монахи спят в общем дормитории, картезианцы же – в укромных кельях. Эти люди вместе внимают чтецу в общей трапезной, картезианец ест один, сидя в нише у окна своей кельи, и некому говорить с ним, кроме Бога. Весь день и всю ночь цистерцианец проводит со своими братьями. Весь день и всю ночь, кроме совместной службы и редких других случаев, картезианец наедине с Богом. O beata solitudo!..

Эти слова были написаны и на стенах гостевого дома траппистов: O beata solitudо, o sola beatitudo! [453]

В одном цистерцианцы предпочтительнее картезианцев. Картезианцам позволен своего рода отдых, когда они вместе идут на прогулку и разговаривают друг с другом, чтобы избежать напряжения, которое может возникать, если слишком бескомпромиссно держаться уединения, если слишком много этого sola beatitudо. Разве может его быть слишком много, спрашивал я себя? Да, траппист с его непререкаемым безмолвием, по крайней мере, в том, что касается разговоров, имеет в моих глазах преимущество!

Но что толку выяснять, какой орден самый совершенный? Для меня закрыты все! Разве не сказали мне вполне определенно год назад, что у меня нет призвания ни для какого монашеского ордена? Все эти сравнения лишь подбрасывают хворост в огонь моих тайных мучений, моего безнадежного стремления к тому, чего я не могу получить, к тому, что недосягаемо.

Правильнее сказать, вопрос заключался не в том, какой орден больше привлекал меня, но – какой больше мучил, рисуя уединение, тишину, созерцание, которые никогда не будут моими.

Мне не позволено было ни гадать, есть ли у меня призвание к одному из них, выявляя различия между ними, ни даже размышлять о таких предметах. Это не подлежало обсуждению-.

Но картезианцы далеко, и то, что перед глазами, мучило меня больше всего. Может быть, картезианцы более совершенны, и потому более желанны, но они без сомненья недосягаемы из-за войны и из-за того, что я считал отсутствием призвания.

Если бы у меня было хоть какое-то духовное разумение, я бы догадался, что этот ретрит – лучшее время, чтобы взяться за проблему и решить ее, но не собственными усилиями и размышлениями, а с помощью молитвы и совета опытного священника. Где же еще искать опытного в этих вопросах человека, как не в созерцательном монастыре?

Что же со мной было не так? Думаю, непонимание, с которым я столкнулся год назад в исповедальной кабинке, и ложное впечатление, которое я произвел на разбиравшегося со мной капуцина, нанесло мне серьезный удар, и я просто боялся открыться еще раз. Интуитивно я чувствовал, что нужно выяснить, действительно ли мое столь горячее желание вести монашескую жизнь в монастыре есть лишь прелесть. Но старая рана еще не зажила, и я всем существом содрогался при мысли пройти через это еще раз.

Немая, безнадежная внутренняя борьба стала в этот год моей Страстной седмицей. Таково было мое участие в Страстях Христовых, начавшееся посреди ночи, с первым сдавленным рыданием на бдении Великого Четверга.

Страшный Плач Иеремии, эхом отзывающийся от стен темной церкви, погребенной в глубине страны, потрясал. «Взгляните и видите, есть ли еще скорбь, как моя скорбь… С высоты послал Он огонь в кости мои и тот терзал меня: раскинул сеть для ног моих, опрокинул меня, оставил меня безутешным, изнурял меня печалью весь день»[454].

Нетрудно было догадаться, чьи это слова, несложно узнать голос Христа в молебном пении Его Церкви, скорбный плач о Его Страстях, которые верующие во всех церквях Христианского мира теперь начинали переживать заново, как переживают каждый год.

В конце службы один из монахов медленно вышел и погасил в алтаре все огни, внезапное ощущение тьмы и предвестия близкой беды сковало сердца холодом. День тянулся медленно, торжественно, Малые часы пелись на необычной, мощный и потрясающе скорбный лад, простой, как три его повторяющиеся ноты, плач суровый и монолитный, как гранит. После Gloria in Excelsis[455] общей мессы орган умолк, и тишина выявила и усугубила простоту и силу мелодий, которые пел хор. После общего причастия, преподанного длинной медлительной очереди из священников, монахов, братьев и гостей, и торжественной процессии перенесения Святых даров на алтарь – степенной и печальной, со свечами и пением Pange Lingua [456] – начался Mandatum, «Омовение ног», обряд, в котором монахи омывают ноги семидесяти – восьмидесяти человекам из бедных людей, целуют их ступни и влагают им в ладонь монету.

Все это время, особенно во время Mandatum, когда я видел монахов с близкого расстояния, я удивлялся тому, как богослужение захватывает и преображает этих вчерашних обыкновенных молодых американцев с заводов и колледжей, ферм и школ различных штатов… Более всего впечатляла их простота. Их занимало только одно: делать так, как нужно делать, петь так, как нужно петь, класть поклоны, преклонять колени как предписано, и делать всё наилучшим образом, без суеты, рисовки, не напоказ. Все предельно просто, честно, без прикрас. Не думаю, что мне где-либо приходилось видеть зрелище столь же естественное и безыскусное. Не было и тени парадности или демонстрации. Казалось, они не сознавали, что на них смотрят, и, на самом деле, могу сказать по опыту, и вовсе об этом не знали. Когда ты участвуешь в общем богослужении, то очень редко осознаешь, есть ли, много ли, мало ли мирян в церкви: а если сознаешь, – это не играет роли. Присутствие других людей на службе не имеет значения для монаха, когда он молится. Это нечто незначащее, нейтральное, как воздух, как атмосфера, как погода. Все внешнее отходит на второй план. Отдаленно ты знаешь о них, но ты не обращаешь на них внимания, просто знаешь, что они есть, но не воспринимаешь, точно так же, как глаз регистрирует объекты, на которых не фокусируется, хотя они и попадают в поле зрения.

Конечно, сами монахи не знают и не могут знать, какое впечатление производит их богослужение на людей, которые его наблюдают. Его уроки, открывающиеся истины, ценности просто ошеломительны.

Чтобы добиться такого воздействия, нужно, чтобы каждый монах как индивидуальный участник богослужения стал незаметен, растворился, исчез.

Однако разве не странная мысль: утверждать, что люди совершенны, достойны чести и восхищения в той мере, в какой они исчезают в толпе, делаются незаметны, забывают о себе. Превосходство здесь пропорционально безвестности: лучший тот, кого меньше всего замечают, меньше всего выделяют. Лишь огрехи и ошибки привлекают внимание к отдельному человеку.

В этом логика цистерцианской жизни прямо противоположна логике мира, в которой человек старается выдвинуться, и лучшим является тот, кто выделяется, тот, кто наиболее заметен среди других, кто привлекает внимание.

В чем разгадка этого парадокса? Дело в том, что монах, скрывшись от мира, не становится менее самим собой, он делается личностью не меньшей, но большей, более совершенной, чем он сам, ибо его личность и индивидуальность совершенствуется в своем внутреннем, духовном устроении через единение с Богом, источником всякого совершенства. Omnis gloria ejus filiae regis ab intus[457].

Логика мирского успеха зиждется на ложном допущении, какое странное заблуждение, что наше совершенство зависит от мыслей, мнений и похвал других людей! Право, странная это судьба – жить всегда в чьем-то воображении, словно только там и можно наконец обрести реальность.

Денно и нощно двое суток я был погружен в богослужение Страстной, и вот наступил полдень Великого Пятка.

После грандиозного утра с десятичасовым практически непрерывным пением и псалмодией, обессиленные монахи разбрелись из опустошенной церкви, где алтари обнажены, и пустая дарохранительница открыта всем ветрам. Монастырь замолчал, стих. Я не мог молиться, не мог и читать.

Под предлогом того, что хочу сфотографировать монастырь, я попросил брата Мэтью выпустить меня через центральные ворота, и отправился вдоль наружной стены, вышел на дорогу за мельницей, обогнул дома, пересек ручей и пошел узкой долиной мимо леса и амбара по одну руку и монастыря на отвесной скале – по другую.

Солнце пригревало, воздух был тих. Где-то запела птица. Я испытал облегчение, покинув атмосферу усердной молитвы, которая заполняла эти здания последние два дня. Напряжение было слишком велико для меня. Ум переполнен.

Ноги медленно несли меня по каменистой тропе, под чахлыми кедрами среди расщелин скалистой почвы цвели фиалки.

Здесь я мог думать, но не мог ни на что решиться. Одна мысль постоянно возвращалась: «Стать монахом… стать монахом…»

Я смотрел на кирпичное здание, которое принимал за помещение новициата. Оно стояло на верху высокого вала, над сохранившейся крепостной стеной, что делало его похожим на тюрьму или цитадель. Я видел монастырские стены, запертые ворота. Я представил, как духовность, сжатая и сконцентрированная в этих зданиях, многотонным прессом давит на головы монахов, и подумал: «Это меня убьет».

Я перевел взгляд на деревья, леса. Оглянулся на долину, из которой пришел, лесистый холм, замыкавший перспективу. И подумал: «Я – францисканец. Это мой тип духовности, быть среди лесов, под деревьями…»

Я пошел назад через мостик над узким солнечным ручьем, лелея свое новое изящное заблуждение. Я ведь достаточно наблюдал францисканцев, откуда, скажите на милость, я почерпнул идею о том, что они проводят жизнь под деревьями? Они обычно живут при школах в больших и маленьких городах, и напротив, именно здешние монахи каждый день выходят на работу в поля и леса, которые я видел перед собою.

Человеческая природа умеет подобрать аргументы в оправдание собственной робости и малодушия. И теперь я пытался убедить себя в том, что созерцательная уединенная жизнь не для меня, потому что в ней недостаточно свежего воздуха…

Тем не менее, вернувшись в монастырь, я прочел Св. Бернарда De diligendo Deo [458] и житие монаха-трапписта, умершего в монастыре во Франции, по иронии судьбы – в «моей» Франции, неподалеку от Тулузы: отца Жозефа Кассана[459].

Наставник ретрита на одной из первых бесед рассказывал нам длинную историю о том, как однажды в Гефсиманию приехал человек, который никак не решался стать монахом, боролся с сомнениями и молился день за днем. Наконец, гласит история, он прошел Стояния Креста и на последней остановке горячо молил сподобиться милости умереть в Ордене.

– А вы ведь знаете, – продолжил начальник ретрита, – говорят, что в том, о чем просят на четырнадцатом стоянии, не бывает отказа.

Так или иначе, человек этот окончил молиться, вернулся в комнату и через час или около того преставился; едва лишь успели принять его прошение о принятии в орден, как он умер.

Он похоронен среди монахов в одеянии облата.

И перед самым отъездом из Гефсимании я прошел Стояния Креста и на четырнадцатой кальварии, чувствуя, как замирает сердце, попросил милости о призвании трапписта, если это угодно Богу.

V

Возвращаясь в мир, я чувствовал себя как человек, который спустился с высокой горы и покинул атмосферу разреженного воздуха. Когда я добрался до Луисвилла, я был на ногах уже часа четыре, и мое, так сказать, внутреннее время подбиралось к полудню, тогда как все еще только вставали, завтракали и шли на работу. Странно было видеть вокруг людей, шагающих с таким видом, словно у них очень важные дела, бегущих за автобусом, читающих газеты, закуривающих сигарету.

Как ничтожны показались их суета и озабоченность!

Сердце в груди упало. Я подумал: «Что с ними? Неужели и я так жил все эти годы?»

На углу улицы я случайно поднял глаза и наверху двухэтажного здания увидел сияющую электричеством надпись. Она гласила: «Сигареты “Клоун”»[460].

Я обернулся поискать спасения от этой чуждой и безумной улицы и вскоре нашел поблизости собор, преклонил колени, помолился и обошел Стояния Креста.

Испугался духовного давления монастыря? Что я там говорил себе два дня назад? Теперь меня тянуло обратно: все здесь, во внешнем мире казалось безвкусным и не вполне здравым. Я знаю только одно место, в котором все устроено правильно.

Но разве я могу вернуться? Разве я не знаю, что у меня на самом деле нет призвания? … и все начиналось с начала…

Я сел на поезд и поехал в Цинциннати, а оттуда в Нью-Йорк.

И вот я снова у Св. Бонавентуры, где меня снова, несколько недель спустя, настигла весна, с которой я уже встретился в Кентукки. Я гулял по солнечному лесу, любуясь бледным цветением дикой вишни.

В моем сознании продолжалась борьба.

Теперь проблема свелась к одному практическому вопросу: почему бы мне не обсудить с кем-нибудь это? Почему, к примеру, не написать настоятелю Гефсимании и не рассказать о своих затруднениях, спросить его мнения?

Или еще проще: здесь, в Бонавентуре, есть один священник, с которым я сблизился за последний год, мудрый человек и хороший философ, отец Филофей. Мы вместе разбирали тексты св. Бонавентуры и Дунса Скота, и я знал, что могу довериться ему в самых сложных духовных вопросах. Почему я не спрошу его?

Удерживала меня абсурдная, нелепая сила, слепая, неуправляемая, темная, иррациональная. Я не мог распознать ее: настоящая ее природа, слишком слепая и примитивная, долго ускользала от меня. Это был смутный подсознательный страх того, что мне раз и навсегда объяснят, что призвания у меня нет. Я боялся окончательного отказа. С другой стороны, может быть, мне хотелось продлить это двусмысленное, неопределенное положение, в котором можно было свободно мечтать о поступлении в монастырь, не обязуясь по-настоящему сделать этот шаг и не принимая на себя реальных трудностей цистерцианской жизни. Если я спрошу совета, и мне ответят, что у меня нет призвания, мечта окончится; а если мне скажут, что призвание есть, тогда мне придется шагнуть навстречу реальности.

Все это осложнялось другой мечтой: о картезианцах. Если бы в Америке был картезианский монастырь, все было бы проще. Но такого места нет во всем полушарии и до сих пор, а шансов отправиться на другой конец Атлантики не было. Францию наводнили немцы, а Чартерхаус[461] в Сассексе сровняли с землей бомбы. И потому я в сомнениях бродил под деревьями, молясь о свете.

В разгар этой внутренней борьбы я получил знак, который свидетельствует, что я не слишком опытен в духовной жизни. Я надумал просить Бога с помощью Священного Писания открыть мне, что со мной будет, или что мне следует делать, какое принять решение. Это старый способ открыть книгу, ткнуть наугад пальцем в страницу и принять найденные таким образом слова как ответ на свой вопрос. Иногда так поступали святые, но чаще – суеверные старухи. Я не святой, и не сомневаюсь, что элемент суеверия в моих действиях присутствовал. Так или иначе, я помолился, открыл книгу, решительно опустил палец на страницу и сказал себе: «Что бы то ни было, это ответ».

Я открыл глаза и этот ответ буквально подкосил меня. Я прочел: «Esse eris tacens». «Знай, ты будешь молчать».

Это был двадцатый стих первой главы Евангелия от Луки, то место, где ангел говорит отцу Иоанна Крестителя, Захарии.

Tacens: во всей Библии, кажется, нет более близкого слова для «траппист», потому что для меня, как и для большинства других людей, «траппист» подразумевает молчание.

Однако я тут же столкнулся с затруднениями, которые показывают, как глупо использовать книги в качестве оракула. Как только я обратился к контексту этих слов, я обнаружил, что Захария был наказан молчанием за то, что задавал слишком много вопросов. Относится ли ко мне и это? Может быть, я тоже получил осуждение? Может быть, эти слова нужно понимать как угрозу и дурное предсказание? Я еще немного подумал и понял, что совершенно запутался. Потом я решил, что не очень четко сформулировал вопрос, и даже не мог вспомнить, что конкретно я спрашивал. Просил ли я Бога открыть мне свою волю или просто объявить, что случится в будущем. Наконец я устал от всех этих сложностей, и долгожданное знание стало источником досады и еще большей неуверенности, чем прежнее незнание.

По сути, я остался в прежнем неведении, но кое-что изменилось.

Где-то в глубине души, под спудом всех недоумений теплилась уверенность, что это был настоящий ответ, и все однажды так и разрешится: я стану траппистом.

Но в практическом смысле мне это совершенно не помогло понять, что же делать здесь и сейчас.

Я продолжал гулять по лесам, лугам, и дальше, вдоль старинных прудов на окраине леса к старой радиостанции. Бродя в одиночестве, я предавался ностальгии по траппистскому монастырю и снова и снова напевал будничным распевом Iam lucis orto sidere[462].

Я очень огорчался, что не мог припомнить прекрасное Salve Regina [463], которым монахи оканчивали каждый день, воспевая в ночной тьме этот длинный антифон Богоматери, самое величественное, прекрасное и самое вдохновенное песнопение изо всех, когда-либо написанных и исполнявшихся. Я бродил по дорогам Долины Двух миль, Долины Четырех миль, днем, ранним вечером и в сумерках, вдоль тихой реки, пытаясь напевать Salve Regina, но не мог припомнить более первых двух-трех нот. Пришлось досочинять самому. Получилось не очень. И голос мой звучал ужасно. Униженный и опечаленный, я оставил попытки петь и немного пожаловался Божией Матери.

Шли недели, погода уже навевала мысли о лете, когда в Св. Бонавентуру на обратном пути из Мексики неожиданно заехал Джон-Пол. Заднее сиденье его «бьюика» было завалено мексиканскими записями, фотографиями, и странными предметами, среди которых были револьвер и большие разноцветные корзины. Выглядел он относительно спокойным и довольным. Пару дней мы провели вместе, катались среди холмов и разговаривая, или просто молчали. Он побывал в Юкатане, как и планировал, потом в Пуэбло, едва разминулся с землетрясением в Мехико и одолжил большую сумму денег некому джентльмену, хозяину ранчо около Сан-Луис-Потоси[464]. На этом самом ранчо он пристрелил из револьвера ядовитую змею шести футов длиной.

– Ты рассчитываешь вернуть эти деньги? – спросил я.

– О, если он их не выплатит, я стану совладельцем ранчо, – беззаботно ответил Джон-Пол.

Теперь он возвращался в Итаку. Я не мог с уверенностью судить, собирается ли он записаться на летний курс в Корнелле и получить, наконец, диплом, или же возьмет еще несколько уроков лётного дела, и чем вообще будет заниматься.

Я спросил его, поддерживает ли он отношения со своим знакомым священником.

– О да, – сказал он, – конечно.

Спросил, не думал ли он стать католиком.

– Знаешь, я об этом подумывал.

– Почему бы тебе не пойти к священнику и не попросить каких-то наставлений?

– Наверно, так и сделаю.

Но голос звучал столь же неуверенно, сколь и искренне. Намерение есть, но вряд ли он что-нибудь предпримет. Я сказал-, что дам ему катехизис, но когда поднялся к себе в комнату, не смог его найти.

И Джон-Пол, в своем сияющем «бьюике» с низкой посадкой, с револьвером и мексиканскими корзинками на заднем сидении, вырулил на высокой скорости в сторону Итаки.

В беззаботные дни в начале июня, когда шли экзамены, я начал новую книгу. Она называлась «Дневник моего бегства от нацистов», и это была книга, которую мне нравилось писать, она была полна иносказаний и всяких фантастических идей в духе Франца Кафки. Написать о войне было своего рода психологической потребностью, которую все последние месяцы подавляло ощущение собственной причастности, вины за то, что продолжало происходить в Англии.

Я перенесся в Англию и, мысленно совмещая собственное прошлое с нынешними авианалетами, писал этот дневник. Как я уже сказал, мне было нужно это написать, хотя повествование часто отклонялось в сторону, и я не раз выводил его из тупика.

Погруженный в эту работу, занятый выпускными экзаменами и подготовкой к летней школе, я отложил проблему с призванием в трапписты, хотя и не мог совсем оставить ее.

Я сказал себе, что после летней школы поеду на ретрит к канадским траппистам, к Богоматери Озерной в пригороде Монреаля[465].

Глава 3

Спящий вулкан

I

Прохладными летними вечерами, когда пустела дорога, уходящая за старую электростанцию, прачечную и гаражи, и контур холмов становился едва различим на фоне звездного неба, я имел обыкновение прогуливаться среди душистых полей в сторону темнеющих коровников. Вдоль западной стороны футбольного поля шла роща, а в роще находились две часовенки. Одна была посвящена маленькой Терезе[466], а другая – грот Богоматери Лурдской. Грот не был обезображен излишествами, как обычно бывает с искусственными гротами. Здесь хорошо было молиться в темноте, когда ветер шумел в ветвях высоких сосен.

Иногда были слышны другие звуки: смех монахинь, клириков, братьев и остальных слушателей летней школы, которые с удовольствием смотрели кинофильмы в здании Алюмни-Холл[467] по другую сторону рощи. Фильмы показывали каждый вторник.

Во вторник вечером весь кампус пустел, а Алюмни-Холл заполнялся до отказа. Я, наверно, был единственный, кто не ходил в кино, да еще мальчик на телефонном коммутаторе в спальном корпусе. Он был вынужден остаться, ему за это платили.

Даже мой друг отец Филофей, который занимался изданием рукописей четырнадцатого века, разбирал со мной путь св. Бонавентуры к Богу по Itinerarium и изучал сочинение Скота De Primo Principio, ходил в кино в надежде, что покажут что-нибудь легкое. Но как только комедии заканчивались, он уходил. В драмах и приключениях он толку не видел.

О, этот веселый смех сестер и клириков в старом глухом флигеле из красного кирпича! Мне кажется, они заслуживали немного развлечения – по крайней мере, сестры. Знаю, что для многих из них курс «Библиография и методика исследования», который я вел, представлял собой головную боль. Традиционно методологию исследования преподают так, чтобы забросать слушателей разными странными именами и фактами, не дав ключа, где и как их искать, и просить явиться назавтра с готовыми и полными определениями. Потом я задавал вопросы вроде «Кто такой Филипп Спарроу?» «На гербе какого колледжа в Оксфорде изображен пеликан, ранящий самого себя?» Чтобы раскопать ответ на вопросы, которые я задавал, заранее зная разгадку, им приходилось ломать голову и перерывать горы справочной литературы, получая таким образом практические исследовательские навыки. Сестры всегда возвращались в класс с правильными ответами, хотя порой они стоили им темных кругов под глазами. У клириков ответы были правильные, но темных кругов не было, потому что они получали ответы от сестер. В последнем ряду сидел священник, принадлежавший к одному из учащих орденов[468] в Канаде, который вообще редко получал ответ, даже от сестер. Он просто сидел и хмуро на меня поглядывал.

Так что, в целом, хорошо, что они имели возможность отдохнуть и посмеяться, сидя на старых неудобных стульях и радуя свой невинный и простодушный вкус тщательно отобранными фильмами.

Гуляя по пустынным полям, я размышлял об их жизни – укромной, невинной и безопасной. Многие из них, особенно монахини, оставались детьми – каждый на свой лад. Они глядели на всех из-под своих чепцов, шапочек, апостольников и прочих головных уборов круглыми честными глазами, серьезным и ясным взглядом маленьких девочек. У них было много обязанностей, многие из них страдали столько, что я и в половину представить себе не мог: но все это тонуло в их тихой простоте и смирении. Самые обремененные делами выглядели лишь слегка уставшими, а некоторые из тех, что постарше, – чуть молчаливее и мрачнее остальных. Но детскую простоту во взгляде и эти пожилые монахини не утратили до конца.

Их жизнь была безмятежна. Она протекала за крепкими стенами порядка, благопристойности и стабильности, как в социальном, так и в религиозном смысле. Но им приходилось много работать – гораздо больше, чем большинству их ближних в миру. Почти все сестры много времени проводили в классных комнатах, но кроме учебы у них было много других дел. В своих общинах они, насколько я знаю, по очереди делали всю черную работу: стирали, готовили пищу, мыли полы. И все-таки, не делал ли их этот относительный комфорт невосприимчивыми к человеческим переживаниям и горю?

Я гадал, представляют ли они всю степень страданий и вырождения, царящих в трущобах, в местах, где идет война, в нравственных джунглях нынешнего века, которые взывают к Церкви о помощи, а к Небесам об отмщении? Ответ на этот вопрос, вероятно, должен быть таков: кто-то из них представлял, а кто-то нет, но все они искренне хотели делать то, что в их силах, чтобы изменить положение. Но правда и то, что они были укрыты, защищены, отгорожены от ужасающих реалий, которые взывают и к ним, к их христианской любви.

Но тогда почему я должен отделять себя от них? Ведь я в том же положении. Возможно, я чуть лучше некоторых сознавал его, но вскоре нам всем представился случай вспомнить о неудобном для нас противоречии: те, кто беден ради любви Христовой, часто бедны лишь в чисто абстрактном смысле, и их бедность, которая предназначена в том числе и для того, чтобы бросить их в окружение настоящих бедняков ради спасения душ, лишь отделяет их от бедных, пряча в безопасной и герметичной экономической стабильности, полной комфорта и самодовольства.

Однажды вечером этим монахиням, клирикам, монастырю Св. Бонавентуры в целом и мне в частности, был послан некто от Бога со специальной целью разбудить нас, направить наше внимание на то, что мы были склонны так легко забыть, усыпленные уединенной и безопасной жизнью в нашей затерянной среди холмов крепости.

Разумеется, справедливо, что моя внутренняя жизнь должна быть нацелена прежде всего на мое собственное спасение: так и должно быть. Нет пользы человеку, если он приобретет весь мир, а своей душе повредит[469], и наоборот, теряющий свою душу едва ли поможет спастись другим, разве что будет преподавать таинства, которые действуют, как говорят, ex opere operato[470], независимо от святости того, кто их преподает. Но теперь пришло время и мне задуматься о своих обязательствах перед другими, потому что и я один из людей, и разделяю с ними их грехи, наказания, несчастья и надежды. Никто не взойдет на небеса сам, в одиночку.

Я шел, как обычно, вдоль футбольного поля. Темнело. Алюмни-Холл сиял огнями. Но в тот вечер не показывали кино. В зале выступал какой-то оратор. Я не обратил внимание на список приглашенных выступить и изложить с трибуны какую-нибудь важную тему перед клириками и монахинями. Я знал, что должен быть кто-то от «Католических рабочих»[471], что звали также Дэвида Гольдштейна, обратившегося из иудаизма и возглавившего организацию мирян, проповедующих на улицах, и что ждали Баронессу де Гук[472], работавшую среди негров в Гарлеме.

В тот вечер, насколько я знал, должен был выступать Дэвид Гольдштейн, и на мгновение я заколебался, соображая, хочу ли я пойти слушать его, или нет. Сначала я решил: «Нет» и повернул в сторону рощи. Но потом подумал: «Пожалуй, гляну немного из дверей».

Поднимаясь на второй этаж, где находился кинозал, я слышал, как кто-то говорит с большой горячностью. Но голос был не мужской.

Войдя в зал, я увидел на сцене женщину. Любая женщина окажется в невыигрышном положении, в одиночестве стоя на сцене перед большим освещенным залом, без декораций, костюмов, подсветки. В таких условиях трудно произвести впечатление. К тому же гостья была невзрачно и просто, даже бедно, одета. У нее не было артистической манеры расхаживать по сцене, никаких приемов в расчете на галерку. Но открыв двери, я ощутил, что воздействие, которое она оказывала на сидящих перед нею монахинь, клириков, священников и самых разных мирян, наэлектризовало зал и было такой силы, что я отпрянул назад и едва не скатился по лестнице, по которой только что поднялся.

Ее сильный голос и глубокая убежденность покоряли. Ей было что сказать, и она говорила это в самых простых, неприкрашенных, резких выражениях, с такой бескомпромиссной прямотой, что дух захватывало. Чувствовалось, что аудитория ловит каждое слово, некоторые испуганы, кое-кто сердит, но все были поглощены тем, что она говорит.

Я понял, что это Баронесса.

Я кое-что слышал о ней и о ее работе в Гарлеме, потому что ее хорошо знали и уважали в приходе Корпус Кристи, где я крестился. Отец Форд часто посылал ей на 135-ю улицу и Ленокс-авеню вещи, в которых они нуждались.

То, что она говорила, сводилось к следующему.

Католиков беспокоят коммунисты. И у них есть основания для беспокойства, потому что коммунистическая революция нацелена, среди прочего, на уничтожение Церкви. Но мало кто из католиков задумывается о том, что коммунисты по всему миру не были бы так успешны, если бы католики по-настоящему исполняли свой христианский долг, и делали то, чему учил Христос: действительно любили бы друг друга, видели бы друг в друге Христа, жили бы как святые и добивались бы справедливости для бедных.

Если бы католики, говорила она, видели Гарлем так, как им следует видеть, глазами веры, они не остались бы равнодушны к тому, что там происходит. Сотни священников и мирян, оставив всё, пошли бы туда и попытались облегчить ужасающие страдания, нищету, болезни, остановить деградацию расы, которая раздавлена и извращена, морально и физически, под бременем колоссальной экономической несправедливости. Вместо того, чтобы видеть Христа, страдающего в Своих членах, вместо того чтобы идти помогать Тому, Кто сказал «что сотворите последнему из братьев моих, Мне сотворите», мы предпочитаем собственный комфорт. Мы отводим глаза от этого зрелища, потому что нам неловко, нас тошнит при мысли обо всей этой грязи. Мы не задумываемся о том, что, возможно, отчасти сами несем за это ответственность. Тем временем люди продолжают умирать от голода и болезней в своих жутких многоквартирных трущобах, где царят порок и жестокость, пока те, кто все-таки снисходит до рассмотрения их проблем, организуют банкеты в дорогих отелях и, напустив розового тумана, обсуждают «расовую ситуацию».

Если бы католики – продолжала Баронесса, – взглянули на Гарлем так, как им следует смотреть, глазами веры, увидели его как испытание их любви ко Христу, как вызов их вере, то коммунисты ничего не смогли бы сделать.

Но, напротив, коммунисты очень сильны в Гарлеме. И это неизбежно. Ведь здесь они делают то, что представляется делами милосердия, которых обычно ждут от христиан. Если черные рабочие теряют работу и начинают голодать, то коммунисты уже здесь, чтобы разделить с ними свою пищу и взять на себя защиту их прав.

Если негр серьезно болен, и его отказывается принять больница, появляются коммунисты и находят кого-нибудь, кто ухаживал бы за ним, и более того – проследят за тем, чтобы эта несправедливость стала известна всему городу. Если выселяют негритянскую семью, которая больше не в состоянии платить за квартиру, коммунисты находят им пристанище, даже если приходится приютить их у себя. И каждый раз, когда они так поступают, все больше и больше людей начинает говорить: «Видите, коммунисты действительно любят бедных! Они действительно пытаются что-то делать для нас! Видимо, они говорят правду: больше никого не заботят наши интересы, и лучше нам прибиться к ним и работать с ними для революции, о которой они твердят…»

Есть ли у католиков трудовая политика? Говорят ли что-нибудь Папы об этих проблемах в своих энцикликах? Коммунисты знают об этих энцикликах больше, чем средний католик-. Rerum Novarum и Quadrigesimo Anno[473] они обсуждают и анализируют на публичных митингах и потом обращаются к своей аудитории так:

«Мы спрашиваем вас, так ли поступают католики? Вы когда-нибудь видели здесь католика, который попытался бы что-то для вас сделать? Когда такая-то фирма, или такая-то фирма выбросила на улицу сотни негритянских рабочих, чью сторону приняли католические газеты? Разве вы не знаете, что Католическая Церковь лишь прикрытие для капитализма, и все их разговоры о бедных – лицемерие? Как они заботятся о бедных? Что они сделали, чтобы помочь вам? Даже их священники в Гарлеме идут и нанимают белых, когда им нужно заново покрасить церковь! Разве вы не знаете, что католики исподтишка смеются над вами, кладя в карман выручку за паршивые многоэтажки, в которых вы живете?..»

Баронесса по рождению русская. Во время Октябрьской революции она была юной девушкой. Она пережила расстрел половины семьи, видела, как священники падали под пулями красных. Словно героине приключенческого фильма, ей пришлось бежать из России, только с лишениями и невзгодами, каких не показывают в кино, и без присущего ему шарма.

Оказавшись в Нью-Йорке, без копейки денег, она устроилась работать в прачечную. Она воспитана в католической вере, и опыт, через который она прошла, не разрушил, а усиливал и углублял ее веру, пока Дух Святой не укрепил ее душу как неколебимую скалу. Мне не приходилось видеть человека более спокойного, уверенного, невозмутимого в своем совершенном уповании на Бога.

Кэтрин де Гук – личность во всех отношениях крупная, не только физически: в ней постоянно пребывает Святой Дух и движет всем, что она делает.

Однажды, когда она работала в прачечной в районе 14-й улицы, и вместе с другими девушками сидела на парапете и доедала ланч, на нее снизошло осознание своего особого призвания. Это был призыв к апостолату, но не новому, а хорошо известному со времен первых христиан – служение женщины-мирянки в миру, среди рабочих людей, будучи такой же, как они, работающей и бедной. Оно должно быть основано на личном общении, беседе и прежде всего на личном примере. В ней не должно быть ничего особенного, никаких внешних признаков религиозного ордена, особых правил, отличительной одежды. Она и те, кто к ней присоединится, будут просто бедными, – здесь и выбора-то не было, потому что они и так уже были бедны, – но они примут свою бедность и жизнь пролетариев со всеми ее невзгодами, беззащитностью и серой, утомительной монотонностью. Они будут жить и работать в трущобах, затеряются в огромной безымянной массе забытых и покинутых людей, но жить полной и настоящей христианской жизнью – любить тех, кто рядом, жертвовать собой ради них, нести Благую Весть и правду Христову, будучи святыми, пребывая в единении с Ним, исполняясь Его Святого Духа и Его милосердия.

Выступая в этом зале, перед этими монахинями и клириками, она не могла не задеть их за живое, ведь то, что они слышали (и это невозможно было не заметить) представляло собой в чистом виде францисканский идеал, саму суть францисканской проповеди бедности, только без обетов, которые принимают Меньшие братья. К чести слушателей, большинство из них имели разум и мужество признать это, как и то, что Баронесса в известном смысле гораздо больше францисканец, чем они. Фактически она принадлежала Третьему ордену, и я почувствовал, что начинаю гордиться скрытым под рубашкой нарамником: Баронесса своим примером свидетельствовала, что это служение полно смысла и возможностей.

Итак, Баронесса приехала в Гарлем. Она вышла из метро с пишущей машинкой в руках, несколькими долларами в кармане и сумкой с одеждой. Она зашла в одну из многоэтажек и просила показать ей комнату, мужчина ответил:

– Мэм, такие, как вы, не захотят здесь жить.

– Я хочу, – сказала она, и добавила, словно поясняя, – Я русская.

– Русская! – сказал мужчина. – Это другое дело. Заходите.

Он решил, что она коммунистка…

Так начинался Дом дружбы. Теперь они занимали несколько помещений в домах по обеим сторонам 135-й улицы, организовали библиотеку, комнаты отдыха и гардеробную. У Баронессы отдельная квартира, у тех из ее помощников, кто живет там постоянно, – тоже свое жилье на 135-й улице. Среди ее сотрудников в Гарлеме больше женщин, чем мужчин.

Когда встреча окончилась и Баронесса ответила на обычные возражения вроде «А что если негр захочет жениться на вашей сестре, – или даже на вас?», я подошел и поговорил с ней. На следующий день я случайно встретил ее на дорожке перед библиотекой, когда шел, нагруженный охапкой книг, изучать с классом «Божественную комедию» Данте. Это был всего лишь второй наш разговор, но я сказал:

– Ничего, если я приеду в Дом дружбы и немного поработаю с вами, когда здесь все закончится?

– Конечно, – сказала она. – Давайте.

Но, видя все эти книги в моих руках, она, кажется, не поверила мне.

II

Был жаркий и дождливый день середины августа, когда я поднялся из метро в духоту Гарлема. Людей на улицах было мало. Пройдя полквартала, я увидел витрины в первом этаже, на которых большими синими буквами было написано, кажется: «Дом дружбы» и «Центр блаженного Мартина де Порреса». Вокруг никого не видно.

За большей витриной располагалась библиотека. Зайдя туда, я увидел с полдюжины молодых негров, девушек и юношей, старшеклассников. Они сидели вокруг стола, некоторые в очках, и, кажется, вели какую-то интеллектуальную дискуссию, потому что мое появление их несколько смутило. Я спросил, здесь ли Баронесса, они ответили, что ее нет, она отправилась в даунтаун, потому что у нее день рождения. Я спросил, кого я могу увидеть вместо нее, и мне сказали – Мэри Джердо, она где-то поблизости, и если я подожду, она наверное появится с минуты на минуту.

Я остался ждать, снял с полки книгу отца Бруно «Жизнь св. Иоанна Креста» и стал рассматривать картинки.

Юные негры попытались продолжить обсуждение с того места, на котором прервались, но никак не получалось: присутствие незнакомца их нервировало. Одна из девушек начала говорить, произнесла несколько общих слов и, хихикнув, умолкла. Тогда начала другая: «Да, но ты не думаешь, что…?» Но и этот обстоятельный зачин оборвался неловким смешком. Тогда вступил молодой человек и разразился потоком звучных слов, тянувших на целый абзац, отчего расхохотались уже все. Тогда я обернулся и тоже засмеялся, и все сразу превратилось в игру.

Они принялись выдавать всякие высокопарности просто потому, что это смешно. Произносили тяжеловесные и необыкновенно скучные фразы и смеялись им и тому, что с их уст слетают такие странные слова. Но вскоре они успокоились, потом пришла Мэри Джердо и показала мне разные отделения Дома дружбы, объясняя их назначение.

Замешательство юных негров дало мне представление о том, что такое Гарлем. Детали прояснились позднее, но суть уже проступила.

Сюда, в гигантские мрачные, душные трущобы согнаны, подобно скоту, сотни тысяч негров, и большинству из них нечего есть и нечего делать. Рассудок, воображение, способность к переживанию, эмоции, разочарования, желания, идеи, надежды расы с живыми чувствами и глубокой эмоциональной реакцией загнаны внутрь, направлены на самих себя, стянуты железным обручем фрустрации, расовых предрассудков, которые окружают их непреодолимыми стенами. В этом громадном котле бесценные естественные дарования, мудрость, любовь, музыка, наука, поэзия, свалены в кучу и принуждены вариться вместе с отбросами безнадежно испорченной природы, и тысячи и тысячи душ гибнут в пороке, нищете и деградации, они стерты, вымараны из числа живых, расчеловечены.

Что же не погибло в твоей темной печи, Гарлем, от марихуаны, джина, помешательства, сифилиса?

Те, кому каким-то образом удалось спастись в этом котле благодаря особому духовному устроению, или потому что смогли выбраться из Гарлема и поступить в какую-то школу или колледж, не погибают сразу, но получают сомнительную привилегию жить без того, что составляет единственную положительную идею Гарлема. Им остается печальная задача изучать и имитировать то, что считается культурой в мире белых людей.

И вот ужасающий парадокс: Гарлем как таковой и каждый отдельный негр в нем есть живое осуждение нашей так называемой «культуре». Гарлем существует как Божие обвинение Нью-Йорку и людям, живущим в роскошных районах и делающим здесь свои деньги. Бордели Гарлема, проституция, банды торговцев наркотиками и прочее – зеркало благовоспитанных разводов и разнообразных культурных прелюбодеяний Парк-авеню: они являются комментарием Божиим ко всему нашему обществу.

Гарлем в некотором смысле есть то, что Бог думает о Голливуде. А Голливуд – это единственное, за что Гарлем может в отчаянии цепляться как за суррогат рая.

Самое ужасное, что во всем Гарлеме нет, наверно, ни единого негра, который в глубине души не осознает, что культура белых не стоит грязи здешних сточных канав. Они чувствуют, что их окружают гниль, ложь, фальшь, пустота, призрачное бытие. Но они обречены тянуться к этой культуре, делать вид, что именно ее желают, притворяться, что она им нравится, словно они стали частью зловещего заговора: словно они должны собственными жизнями наглядно изобразить ту порчу, которая поразила онтологические основы бытия самого белого человека.

Дети Гарлема растут в перенаселенных тесных каморках многоэтажек, среди порока, где зло творится у них перед глазами, ежечасное и неизбежное, так что нет ни одной страсти, ни одного извращения естественных желаний, с которыми они не познакомились бы к шести-семи годам: и это своего рода обвинение благовоспитанному, дорогостоящему, вороватому сладострастию и вожделениям богатых, чьи грехи породили эти омерзительные трущобы. Результат похож на источник и превосходит его, и Гарлем – это портрет тех, чьи проступки вызвали его к жизни. Что говорится наедине в спальнях и апартаментах богатых, культурных, образованных и белых, то в Гарлеме проповедуется на кровлях[474], и здесь провозглашается так, как оно есть, во всем своем безобразии, обнаженном и страшном, – так, как это выглядит в глазах Божиих.

Нет, каждый негр в этом месте знает, что культура белых не стоит мусора, выброшенного на берег рекой Гарлем.

Вечером я вернулся в Гарлем, как советовала Мэри Джердо. Мы ужинали все вместе, поздравляли Баронессу с днем рождения и смотрели в комнате отдыха пьесу, которую играли младшие дети из труппы, называвшейся «Кутята».

Это был опыт, едва не разорвавший мне сердце. Собрались все родители, они сидели на скамьях, буквально задыхаясь от волнения, что их дети будут играть в пьесе: но дело даже не в этом. Ибо, я уже сказал, они знали, что пьеса ничтожная, что все пьесы белых людей более или менее ничтожны. Не это их волновало. За их переживанием стояло нечто глубокое, удивительное, положительное, настоящее и потрясающее: благодарность за этот малый знак любви, за то, что кто-то, наконец, сделал жест, как бы говорящий: «Это не может никого сделать счастливым, но это способ сказать: я хочу, чтобы вы были счастливы».

Полную противоположность этой глубокой, ясной, извечной реальности человеческой любви, соединенной с христианским милосердием и почти очевидно святой, составляла идиотская пьеса. Какой-то гений из тех, что пишут одноактные пьесы для любительских театров, догадался нарядить Короля Артура и его рыцарей в современные одежды, а действие поместить в загородный клуб.

Этот с позволения сказать остроумный ход производил сокрушительный эффект: я едва не поседел, следя за пьесой в исполнении негритянских малышей, посреди трущоб. Безымянный автор от имени культуры среднего класса двадцатого века говорит: «Тут у нас очень весело». Бог, отвечая через уста, глаза, жесты этих негритянских детишек, через их полное непонимание смысла этих шуток, сцен, ситуаций, говорит: «Вот что я думаю о вашем уме. Это мерзость в глазах моих. Не знаю вас. Не знаю ваше общество: вы мертвы для меня, как сам ад. Этих маленьких негритянских детей я знаю и люблю, а вас не знаю. Вы прокляты[475]».

Два или три дня спустя в приходском зале ставили другую пьесу силами старшей группы. Это была пьеса того же рода – о богатых людях, которые хорошо проводят время, – представленная бедными и несчастными негритянскими юношами и девушками, которые и знать не могли, как «хорошо проводить время», – бессмысленно, глупо и расточительно. Те азарт, энтузиазм, задор, с которыми они пытались выжать что-то путное из этого убогого вздора, лишь делали более убедительным приговор и автору и вдохновившей его фактуре. Зритель выносил впечатление, что эти негры, даже будучи в Гарлеме, могли бы дать богачам Саттон-Плейса урок, как быть счастливым с куда меньшими затратами: и поэтому их имитация жизни правящего класса оказывалась еще более сильным обличением и обвинением.

Если бы Баронесса попыталась противостоять грандиозному парадоксу Гарлема, не имея другого оружия, кроме подобных пьес, наверно, Дом дружбы закрылся бы через три дня. Но секрет ее успеха и того, что она выжила в тисках этой гигантской проблемы, заключался в том, что она полагалась не на эти хрупкие человеческие методы, – не на театральные постановки, или митинги, речи, конференции, но на Бога, Христа, Святой Дух.

Согласно с особым характером своего призвания Баронесса сама пришла в Гарлем, и стала жить здесь для Бога, и Бог очень скоро свел ее с другими служителями Его тайной полиции в стане врага – святыми, которых Он послал, чтобы освятить и очистить не Гарлем, нет, а Нью-Йорк.

В Судный день жители этого тучного города с его мощными зданиями, у которых вены лопаются от долларов, а мозги вспухают от новых оптимистических философий культуры и прогресса, будут удивлены и даже поражены, обнаружив, кто все это время сдерживал громы и молнии Божьего гнева, давно готовые смести их с лица земли.

В том же доме, где жили большинство сотрудников Дома дружбы, обитала пожилая негритянка, худенькая, тихая, изможденная, умирающая от рака. Я видел ее раз или два, но много слышал о ней – все говорили, что ей является Божия Матерь. Я ничего об этом не знаю, кроме того, что если наша Владычица действует согласно своему обыкновению, то Гарлем – одно из первых и главных мест, где я ожидал бы Ее явления – Гарлем, или жилище крестьянина, работающего за часть урожая в Алабаме, или лачуга шахтера в Пенсильвании.

В тот единственный раз, когда я говорил с ней и хорошо ее разглядел, я кое-что понял: она владеет тайной Гарлема, она знает выход из лабиринта. Для нее парадокс перестал существовать, она уже не внутри котла, она присутствует там только физически, но это нет смысла принимать в расчет, поскольку котел почти целиком нравственного порядка. Глядя на нее и говоря с ней, я видел в ее усталом, безмятежном, праведном лице терпение и радость мучеников и ясный, неисчерпаемый свет святости. Она и несколько других женщин-католичек сидели ранним вечером на стульях у входных ступеней дома, в относительной прохладе улицы. Группка, которую они образовывали посреди сутолоки потерянной толпы, поражала прохожих впечатлением мира, победы: такой был глубокий, бездонный сияющий мир в глазах негритянских женщин, исполненных настоящей веры!

Увидев мальчиков и девочек в библиотеке, я получил некоторое представление о проблемах Гарлема. Здесь, на противоположной стороне улицы, я увидел решение, единственное решение: вера, святость. Далеко искать не пришлось.

Если Баронесса, запасясь терпением, позволяя детям ставить пьесы, давая им место, где они могут, по крайней мере, проводить время вне улицы, вдали от торных дорог, сумеет собрать вокруг себя чистые души, подобные этим женщинам, и сможет в своей организации сформировать других, такого же рода святых, белых ли или черных, она не только добьется успеха, но может постепенно, с Божией помощью, изменить лицо Гарлема. Много мер муки перед нею, но созрела уже и закваска[476]. Мы знаем, как действует Христос. Неважно, сколь невыполнимой с человеческой точки зрения кажется задача: однажды утром мы просыпаемся, и видим, что все забродило. Это возможно святым!

Что касается меня, я чувствовал, что мне полезно там бывать, и потому две-три недели приходил каждый вечер, ужинал в квартире вместе с небольшой общиной, потом мы все вместе служили по-английски вечерню, стараясь разместиться в маленькой комнате так, чтобы образовать два хора. Это было единственное время, когда они вели себя и выглядели как люди духовного призвания, но и тогда внешне мало напоминали настоящий хор, это было вполне семейное действо.

После, часа два-три я посвящал тому, что эвфемистически называлось «присматривать за Кутятами». Я сидел в помещении нижнего этажа, служившем игровой комнатой, и играл на пианино, в равной степени для собственного и для общего удовольствия, и старался, с помощью морального авторитета, сохранять мир и предотвращать сколько-нибудь серьезные стычки. Не знаю, что бы я делал, если бы началась серьезная драка. Но по большей части все было мирно. Они играли в пинг-понг и монополию, а одному малышу я нарисовал картинку Девы Марии.

– Кто это? – спросил он.

– Это наша Благословенная Мать.

Мгновенно лицо его изменилось, приобрело выражение исступленной набожности, поразившей меня своей первобытностью. Забормотав нараспев «Благословенная Мать… Благословенная Мать», он схватил картинку и выбежал на улицу.

Кончился август, наступил День труда[477], Баронесса должна была ехать в Канаду, а я отправился на свой второй траппистский ретрит, который обещал себе с тех пор, как вернулся весной из Гефсимании. Ни времени, ни денег на поездку в Канаду у меня не было, поэтому я еще прежде написал в монастырь Богоматери Долины[478] под Провиденсом на Род-Айленде, и получил предложение приехать сразу после Дня труда.

Проезжая в субботу перед Днем труда с Сеймуром через Гарлем, я ощутил нечто вроде тоски по Дому дружбы, подобную той, что овладела мной при отъезде из Гефсимании. Снова я был выброшен в мир, оказался один среди его тщеты и суеты, лишенный тесных, прямых видимых связей с теми, кто, держась вместе, образует маленькую тайную колонию Царства Небесного в земле изгнания.

Так и есть: мне необходима была поддержка, близость тех, кто так сильно любит Христа, что почти видит Его. Мне необходимо быть с людьми, каждый жест которых говорит мне о той стране, где мой настоящий дом: так изгнанники в чужом краю держатся вместе, хотя бы ради того, чтобы напоминать себе – лицами, одеждой, поступью, акцентом и речью – о покинутой ими земле.

Я собирался провести выходные перед поездкой в монастырь примерно так, как все в этой стране проводят День труда: постараться отдохнуть и расслабиться, что, конечно, само по себе вполне разумно и оправдано. Но Бог, напоминая о моем изгнании, пожелал, чтобы этот мой план, имевший целью угодить только себе, не вполне удался.

Я всё делал так, как в прежние дни: решил, куда бы хотел отправиться и чем заняться, чтобы с удовольствием отдохнуть. Поеду, – думал я, – в Гринпорт на другом конце Лонг-Айленда. Найду там укромное место и проведу дни за чтением, сочинительством, молитвой, медитацией и купанием. Затем пересеку Саунд на Нью-Лондонском пароме, а оттуда отправлюсь в Провиденс к монастырю Богоматери Долины. Лэкс сказал, что тоже приедет в Гринпорт, если только ему удастся вовремя освободиться из офиса «Нью-Йоркера» в субботу утром. Но был не очень уверен.

Я позвонил Сеймуру. Сеймур сказал: «Я подвезу тебя до Гринпорта». Убедившись на всякий случай, что он имел в виду то, что сказал, я отправился на Лонг-Бич.

Сеймур уже был на станции, с компанией друзей и приятелей, лонг-айлендских жителей, с которыми он когда-то задумал превратить городок в Штат Греческий Город – этакие Афины Перикла. Мы все тронулись в путь на машине.

Проехав три квартала, мы остановились, все высыпали из машины, и Сеймур сказал: «Пообедаем в этом ресторане». Мы немного поковыряли ложками какую-то дурную еду, потом опять залезли в машину.

Против ожидания Сеймур развернулся и поехал не в направлении Гринпорта, а в сторону собственного дома.

– Я забыл камеру, – объяснил он. Камеры у Сеймура никогда не было.

Полдня мы провели на катере Сеймура в заливе, а потом высадились на песчаной отмели, где Сеймур показал мне несколько приемов джиу-джитсу. Он обучался джиу-джитсу в спортзале на Бродвее, полагая, что сможет блеснуть этими приемами на войне, если его призовут: вот японцы удивятся.

На следующий день мы отправились в Коннектикут. Тогда-то мы и проехали через Гарлем. Сеймур собирался найти жену в Гринвич-Виллидж, и отвезти ее в Нью-Хейвен, где она играла в пьесе летнего театра. Он нашел ее не в Гринвич-Виллидж, а где-то на Семидесятых улицах, и после долгого секретного спора было решено, что в Коннектикут она сегодня не едет. Тем временем я уже мечтал улизнуть, сесть на Центральном вокзале в первый попавшийся поезд и найти где-нибудь замену тихой милой комнатке в Гринпорте.

(В это самое время, хотя я этого не знал, Лэкс, приехав в Гринпорт, разыскивал меня по отелям, гостевым домам и в католической церкви.)

Под конец, уже очень поздно, мы с Сеймуром стояли в пробке на Бостонской Пост-Роуд и спорили о войне.

Он вез меня всю дорогу до Олд-Лим, темнело, настроение портилось. Вокруг ничто не походило на выходные Дня труда моей мечты.

Уже ближе к полуночи я бросил вещи в грязном маленьком отеле на окраине Нью-Хейвена и окончил день чтением вечерни. Сеймур, молчаливый и раздраженный, растворился в темноте вместе со своей машиной, ссылаясь на то, что Хэлен как раз сейчас прибывает в Нью-Хейвен на поезде.

Насколько я понял, план заключался в том, что она отправится в летний театр и заберет там какое-то шитье или вязание, а потом они вместе сразу поедут обратно в Нью-Йорк.

«Вот видишь, – сказало Божественное Провидение, – видишь, как все устроено в мире, в котором ты живешь. Видишь, что бывает с человеческими планами и проектами».

Солнечным утром во вторник я позвонил в колокольчик у ворот монастыря Богоматери Долины, небо было синее, и я вступил в глубокую тишину, словно взошел на Небо.

Преклонив колени у алтаря, где солнце из окон лило свет на огромное, удивительно бесстрастное Распятие, под пение монахов, увлекающее душу домой к Богу и баюкающее покоем величественных мыслей и ритмов, я начал путь, или, лучше сказать, был введен в ретрит, который оказался более серьезным, полезным и успешным, чем я ожидал. На этот раз я не пережил потрясающих утешений и прозрений, которые переполняли меня в Гефсимании: и все же, когда я вышел оттуда по окончании недели, я понял, что укрепился и набрался сил, таинственным образом во мне прибавилось твердости, уверенности и глубины.

Побывав в Гарлеме, я задумался, не там ли мое настоящее призвание. Но в эти восемь дней, окончившихся праздником Рождества Богородицы, все более или менее прояснилось. Если я остаюсь в мире, – думал я, – моим призванием будет во-первых – писать, во-вторых – учить. Служение, подобное работе в Доме дружбы, может идти только после этих двух. Пока мне не откроется большее, я останусь там же, где сейчас, в монастыре Св. Бонавентуры. Не боялся ли я, или быть может, наоборот, надеялся, что вопрос с моим поступлением в трапписты в этом ретрите встанет с новой силой? Этого не произошло. Он остался в нейтральном, безразличном состоянии: отступил в область, которую я не мог воспринимать умом, ибо она была покрыта мраком, затуманена бесчисленными неопределенностями. Я знал одно: здесь, в Долине, я так же исполнен глубокого уважения к жизни цистерцианцев, но особенного желания поступить именно в этот монастырь не возникло.

И вот я снова вернулся в мир. Нью-Хейвенский поезд мчался, слева всю дорогу мелькали промышленные городки с внезапными проблесками голубой воды, светлого песка, жухнущей травы. Я прочел в «Нью-Йоркере» рассказ о мальчике, который, вместо того чтобы стать священником, не то женился, не то влюбился, или что-то в этом роде. И пустота, тщета, бессмысленность мира снова обступила меня со всех сторон. Но теперь она не могла растревожить меня или сделать несчастным.

Мне было достаточно знать, что даже если я останусь в этом печальном мире, я вовсе не обречен стать его частью, принадлежать ему, или даже серьезно оскверниться неизбежным общением с ним.

III

Когда я вернулся в колледж монастыря Св. Бонавентуры, мне выделили комнату в северной части здания, откуда можно было смотреть, как солнце освещает зеленый склон холма, служивший лужайкой для гольфа. И весь день было слышно, как перекликаются поезда на товарных складах Олеана, как звонят в колокол: то был звук путешествий, звук изгнания. Я заметил, что постепенно почти неосознанно изменил распорядок жизни на более строгий: утром вставал раньше, на рассвете, или до рассвета – когда дни стали короче. Читал Малые часы в качестве подготовки к мессе и причастию. Кроме того, теперь по утрам три четверти часа я посвящал умной молитве. Много читал духовной литературы, жития святых – Жанны Д’Арк, Иоанна Боско[479], св. Бенедикта. Прочел «Восхождение на гору Кармель» Иоанна Креста и первые части «Темной ночи» – во второй раз, но с пониманием – впервые.

Милостью Божией этот октябрь преподнес мне большой подарок – я открыл для себя, что Тереза из Лизье, «Цветочек», была настоящей святой, а не безгласной набожной куколкой, как она рисуется воображению сентиментальных старушек. И не просто святой, она была великой святой, одной из величайших, потрясающей! Я в долгу перед ней, мне следовало бы публично просить у нее прощения и загладить вину за то, что я так долго не замечал ее величия, но это потребовало бы отдельной книги, а здесь я могу позволить себе лишь несколько строк.

Удивительное переживание – открыть для себя нового святого. Бог открывается и возвеличивается в каждом из своих святых по-разному. Нет двух святых, похожих друг на друга, но все они подобны Богу, и каждый подобен своим особенным образом. Право, если бы Адам не пал, весь род человеческий представлял бы собой череду удивительно разнообразных и прекрасных подобий Бога, каждый из миллионов людей являл бы Его славу и совершенство на потрясающе новый лад, всякий сиял бы своей особенной святостью, той, что назначена ему от века как самое полное, поразительное, сверхъестественное совершенство его человеческой личности.

Миллионы душ со времен грехопадения так никогда и не реализуют в себе этот замысел, не оправдают своего славного предназначения, навсегда скроют свою индивидуальность под безобразием греха. Но когда Бог восстанавливает в развращенных и полуразрушенных злом и беззаконием душах Свой образ, поразительная красота дел Его любви и мудрости еще ярче сияет на фоне окружения, в котором Он не гнушается действовать.

Мне никогда не удивляло, да и не могло удивить, что святых можно найти среди нищеты, горя и страданий Гарлема, в колониях прокаженных вроде острова Молокаи, где трудится отец Дамиан[480], в туринских трущобах Иоанна Боско, на дорогах Умбрии времен св. Франциска, в укромных цистерцианских аббатствах двенадцатого века, в Гран-Шартрез, Фиваиде, в пещере Иеронима (где лев охранял его библиотеку), на Симеоновом столпе. С этим все ясно. Все это – мощный, веский ответ на вызовы времени и обстоятельств, требующий впечатляющего героизма.

Но появление святой в душном, роскошном, изукрашенном, безобразно комфортном и лицемерном буржуазном окружении меня совершенно поразило. Тереза Младенца Иисуса была кармелитской монахиней, это верно: но, когда она поступила в монастырь, натура ее уже была сформирована французским средним классом конца XIX века и к нему приспособлена, – трудно вообразить среду более самодовольную и инертную. Мне казалось почти невозможным, что благодать может проникнуть сквозь толстую упругую шкуру буржуазного самодовольства, по-настоящему коснуться бессмертной души и преобразить ее. В лучшем случае, думал я, эти люди могут стать безобидными моралистами, – но великими святыми? Да никогда!

На самом деле думать так есть грех и перед Богом, и перед ближним. Я с одной стороны кощунственно принижал силу благодати и с другой – немилосердно судил о целом классе людей, полагаясь на огульное и довольно туманное обобщение. Но невозможно прилагать общую теорию к каждому человеку, которому случится попасть в конкретную категорию!

Счастье, что мое знакомство с Терезой из Лизье началось со здравой книги Геона[481]. Если бы мне попалась какая-нибудь другая литература о Цветочке вроде той, что наводнила прилавки, слабая искра зарождавшейся в моей душе привязанности погасла бы сразу.

Однако стоило мне слегка познакомиться с истинным характером и духовностью св. Терезы, ее благодать привлекла меня сразу же и сильно: легко, в один прыжок я преодолел тьму препятствий и предубеждений, которые прежде мной владели.

И тут меня поджидал самый удивительный ее феномен. Она стала святой, не бежав от среднего класса, не отрекшись, не презрев или прокляв средний класс, то окружение, в котором выросла. Напротив: она оставалась верной ему в той степени, в какой можно быть ему верной, став настоящей кармелиткой. Она сохранила все, что было в ней буржуазного и, это оказалось совместимо с ее призванием: ностальгическая привязанность к милой вилле, называвшейся Les Buissonnets[482], вкус к предельно слащавым произведениям искусства, карамельным ангелочкам, пасторальным святым, играющим с такими мягкими и пушистыми ягнятками, что у людей вроде меня мороз идет по коже. Она написала множество стихотворений, которые, пусть выраженные в них чувства достойны восхищения, построены на самых посредственных и расхожих образцах.

Ей было непонятно, что кто-то может счесть все это противным или странным, не приходило в голову, что нужно от всего отказаться, возненавидеть, обличить и похоронить под грудой анафем. А она стала не просто святой, а величайшей святой Церкви за последние три столетия – даже большей, в некоторых отношениях, чем два великих реформатора ордена – св. Иоанн Креста и св. Тереза Авильская.

Это открытие, несомненно, стало одним из самых крупных и целительных поводов для смирения. Не могу сказать, что мое мнение о самодовольной буржуазности XIX века изменилось: избави Бог! Если что-то отталкивающе безобразно, оно безобразно и есть, внешние проявления этой странной культуры не стали вдруг казаться мне прекрасными. Но мне пришлось признать, что в отношении святости все это внешнее безобразие per se совершенно несущественно. И, что еще более важно, – равно как любой физический недостаток в этом мире, оно отлично может служить per accidens [483], поводом или даже вторичной причиной великого духовного блага.

Открыть нового святого – это колоссальный опыт, тем более что он совершенно непохож на открытие новой звезды киноманом. Что делать киноману со своим новым идолом? Разве что любоваться на его портрет, пока не надоест. Только и всего. Но святые не просто бездушный объект для поклонения. Они становятся нашими друзьями, отвечают на нашу дружбу взаимностью и дают безошибочные знаки своей к нам любви в той благодати, которую мы через них получаем. Поэтому теперь, когда у меня появился этот большой друг на небесах, наша дружба неизбежно начала оказывать влияние на мою жизнь.

Главное, что Тереза из Лизье могла для меня сделать – позаботиться о брате, которого я вверил ее попечению с тем большей готовностью, что теперь он, со свойственной ему внезапностью пересек границу Канады и кратко известил нас по почте, что он – в Королевском Канадском Воздушном флоте.

Не то чтобы это для кого-нибудь было полной неожиданностью. Чем ближе подходило время призыва, тем яснее становилось, что ему безразлично, в каких войсках служить, лишь бы не в пехоте. В конце концов, прямо перед призывом он отправился в Канаду и записался добровольцем в военно-воздушный флот. Поскольку Канада уже давно вступила в войну, и ее летчики довольно скоро стали участвовать в военных действиях там, где в них остро нуждались, – в Англии, сразу стало очевидно, что шансы Джона-Пола выжить в этой долгой войне очень малы. Мне кажется, он единственный не придавал этому значения. Насколько я мог заключить, он пошел в воздушный флот, полагая, что летать на бомбардировщике не опаснее, чем гонять на машине.

Теперь он находился в лагере где-то поблизости от Торонто. Он написал мне о смутной надежде, что его как фотографа, возможно, пошлют наблюдателем – фотографировать пострадавшие от бомбардировок города, составлять карты и тому подобное. Но пока он нес караульную службу на земле вдоль длинного периметра из колючей проволоки. А я послал Цветочек в караул присматривать за ним. Она хорошо делала свое дело.

Но и то, что в следующие два месяца произошло в моей собственной жизни, было отмечено ее влиянием.

В октябре я писал длинные, полные вопросов письма Баронессе, которая все еще была в Канаде – и получал столь же обстоятельные ответы, написанные со свойственным ей живым и энергичным умом. Исполненные сильной и безоговорочной поддержки, эти письма были для меня очень важны. «Двигайтесь дальше. Вы на правильном пути. Продолжайте писать. Любите Бога, больше молитесь Ему… Вы решились и отправились на поиски Его. Вы пустились в путешествие по дороге, которая приведет вас к тому, что вы продадите все и купите бесценную жемчужину».

Продать все! В сентябре меня эта мысль не особенно волновала, и я отложил ее, чтобы подождать и посмотреть, как все будет развиваться. Теперь же все сдвинулось с места.

В те дни я часто оставался в часовне под сводами из простых балок, наедине с дарохранительницей, и мной стали овладевать прежние помыслы. Теперь это было гораздо более серьезное побуждение, выражение более глубокой внутренней потребности. Это не было желанием любви, пытающейся ухватить какое-то внешнее, осязаемое благо и обладать им, не было жаждой, пусть интеллектуальной, но все же жаждой каких-то благ, которые можно увидеть, почувствовать, которыми можно наслаждаться, как-то: образ жизни, религиозный опыт, облачение, устав. Это не было мечтой видеть себя в той или иной рясе, мантии, скапулярии, молящимся так-то, или учащимся здесь, или проповедующим там-то, живущем в том или ином монастыре. Это было нечто совершенно другое.

Мне уже не нужно было получать нечто, мне необходимо было отдавать. И я чувствовал себя как тот юноша с большим имением, что пришел ко Христу, ища жизни вечной, и сказал, что соблюл все заповеди, а затем спросил: «Что еще недостает мне?» Не мне ли ответил Христос «Пойди продай что имеешь, раздай нищим и следуй за мною»?[484]

По мере того, как дни делались короче и сумрачней, а облака наливались свинцом, обещая первые снегопады, мне все больше казалось, что именно этого Он от меня ждет.

Не то чтобы у меня было большое имение. В колледже Св. Бонавентуры каждого, кто состоял в штате, называли профессором. Звание должно было компенсировать то, что мы недополучали в оплате. Жалование, которое я получал, было как раз достаточным, чтобы практиковать евангельскую бедность.

Первая мысль, пришедшая мне в голову, состояла в следующем. У меня еще остались деньги, которые мне оставил дедушка в Нью-Йоркском банке. Может быть, их и следует раздать бедным.

Дойдя до этой мысли, я решил провести новену[485] и испросить благодати понимания, что делать дальше.

На третий день новены отец Губерт, один из братии, сказал: «Приезжает Баронесса. Мы собираемся поехать в Буффало, встретить ее с канадского поезда и привезти сюда. Хочешь поехать с нами?» Рано утром мы сели в машину и отправились на север, вверх по одной из тех длинных параллельных лощин, что плавно сбегают с гор к Аллегейни.

Когда Баронесса сошла с поезда, я понял, что впервые вижу ее в шляпе. Но больше всего меня поразило другое – то, какое впечатление она произвела на этих священников. Мы сидели на станции, скучали, вяло сетовали на события в мире. А тут вдруг все проснулись, оживились и с большим вниманием прислушивались ко всему, что она говорила. Зашли поесть в ресторан, Баронесса говорила о священниках, о духовной жизни и благодарности, о евангельских десяти прокаженных, из которых лишь один возвратился поблагодарить Христа за исцеление. Она высказала, как мне показалось, вполне разумную мысль. Но вдруг заметил, что оба отца сидят словно громом пораженные.

И тогда я понял, что происходило на моих глазах. Она им проповедовала. Ее визиту в колледж Св. Бонавентуры суждено было обратиться для них, для семинаристов и всех, кто ее слушал, в миссию, в ретрит. Я и не догадывался прежде, в какой степени это часть ее служения: священники и монашествующие стали, косвенно, почти столь же важным полем для ее миссии, сколь и Гарлем. Вот потрясающее домостроительство Духа Святого! Когда Дух Божий находит душу, в которой может действовать, Он использует ее для неограниченного количества целей, открывает перед ней сотни направлений, умножая плоды ее трудов и способности к апостолату почти невероятным, превышающим пределы обычных человеческих возможностей образом.

Так было и с этой женщиной. Она начала помогать бедным в Гарлеме с более-менее смутными перспективами, и вот теперь оказалась в таком положении, что ее служение едва начавшись, стало привлекать к ней души со всех концов страны и привела ее к своего рода неформальному апостолату среди священников, клира, в монашеских орденах.

Что же она могла предложить им такого, чего у них еще не было? Только одно: она была исполнена любви к Богу: молитва, жертва и бескомпромиссная бедность наполнили ее душу тем, что эти два человека, по-видимому, тщетно искали в сухих традиционных ученых ретритах, выпадавших на их долю. И я видел, как их влекла к ней огромная духовная сила обитавшей в ней благодати, настоящее и устойчивое вдохновение, которое позволяло их душам прикоснуться к Богу как живой реальности. Нам всем необходимо чувствовать эту связь с живым Богом, и так уж устроено, что один из способов – слушать друг друга, когда мы говорим о Боге. Fides ex auditu [486]. Нет ничего нового в том, что Бог подвигает святых, не имеющих сана, проповедовать священникам, свидетельством тому тезка Баронессы – Екатерина Сиенская.

У Баронессы было что сказать и мне.

Моя очередь пришла, когда мы ехали в машине на юг по блестящему мокрому шоссе.

Баронесса сидела на переднем сиденье и говорила, обращаясь ко всем. Вдруг она повернулась ко мне и сказала:

– Ну что ж, Том, когда ты окончательно возвращаешься в Гарлем?

Этот простой вопрос удивил меня. Однако, несмотря на его внезапность, меня поразила мысль о том, что это и есть ответ мне. Возможно, это тот ответ, о котором я молился и которого искал.

Она застала меня врасплох, и я смешался. Я стал говорить о писательстве. Сказал, что мое возвращение в Гарлем зависит от того, сколько времени я смогу уделять писательству, когда туда приеду.

Оба священника немедленно включились в разговор и сказали, что не нужно ставить условия и искать лазейки.

– Ты предоставь ей это решить, – сказал отец Губерт.

Так что вскоре все выглядело так, словно я еду в Гарлем, по крайней мере, на какое-то время.

Еще Баронесса сказала:

– Том, ты подумываешь стать священником? Люди, ставящие вопросы, которые ты задавал мне в письмах, обычно хотят стать священниками…

Эти слова разбередили старую рану. Но я сказал:

– О нет, у меня нет призвания к священству…

Когда разговор перешел на что-то другое, я слегка отвлекся, чтобы обдумать услышанное, и вскоре мне стало ясно, что для меня это наиболее достойный выход. С одной стороны, у меня не было особой уверенности, что таково мое призвание, но с другой – я уже не сомневался, что колледж Св. Бонавентуры мало что мог дать для моей духовной жизни в дальнейшем. Мне там больше не место. Он был слишком пресным, слишком безопасным, слишком защищенным. Ничего от меня не требовал, не возлагал на меня креста. Он предоставлял меня самому себе: я принадлежал себе, сам был хозяином собственной воли, и все, что Бог дал мне, и что я должен вернуть Ему, было в полном моем распоряжении. За все время моего пребывания там я ни от чего не отказывался, разве от очень малого, как бы ни был беден.

А так я мог бы отправиться в Гарлем, присоединиться к этим людям в их доме и жить на то, что Бог дал нам есть день ото дня, и разделить свою жизнь с больными, голодающими, умирающими и теми, у кого ничего не было и никогда не будет, с изгоями, всеми презираемой расой. Если это мое, Бог даст мне знать достаточно скоро и ясно.

Когда мы добрались до Св. Бонавентуры, я увидел начальника английского отделения, стоящего в тусклом свете под аркой монастырских ворот, и сказал Баронессе:

– Это мой босс. Мне следует пойти к нему и сказать, чтобы он искал кого-то на мое место на следующий семестр, раз я уезжаю в Гарлем.

На следующий день мы обо всем договорились. В январе, по окончании семестра, я приеду жить в Дом дружбы. Баронесса сказала, что по утрам у меня будет полно времени для писательства.

Я пришел к ректору, отцу Томасу, в его кабинет в библиотеке и сказал, что собираюсь уехать.

Лицо его покрылось лабиринтом морщин.

– Гарлем, – произнес он медленно. – Гарлем.

Отец Томас знал толк в молчании. Выдержав длинную паузу, он снова заговорил:

– Может быть, вы несколько увлеклись?

Я сказал ему, что мне кажется, я должен так поступить.

Снова долгое молчание. Потом он спросил:

– Вы не задумывались о священстве?

Отец Томас был очень мудрым человеком. Ректор семинарии, преподававший богословие поколениям священников, он, надо полагать, кое-что понимал в том, у кого есть, а у кого нет призвания к священству.

Но я подумал: он ведь ничего не знает о моих обстоятельствах. А мне не хотелось затевать беседу, чтобы теперь, когда я решился на что-то определенное, все снова запуталось. И я сказал:

– О да, я думал об этом, отец. Но сомневаюсь, что у меня есть призвание.

Сказал и почувствовал себя нечастным. Но немедленно забыл об этом, когда отец Томас со вздохом произнес:

– Хорошо. Поезжайте в Гарлем, если должны.

IV

После этого события стали развиваться быстро.

Накануне Дня благодарения я предоставил своих студентов младшего курса английской литературы самим себе и отправился автостопом на юг, в сторону Нью-Йорка. Поначалу я колебался, двинуться ли в Нью-Йорк или в Вашингтон. Мои дядя с тетей были в столице, потому что дядина компания строила там отель. Оторванные от близких, они чувствовали себя одиноко и были бы рады меня видеть.

Однако первая же машина подвезла меня скорее в сторону Нью-Йорка, чем к Вашингтону. Это была огромная автоцистерна компании «Стандарт Ойл», направлявшаяся в Уэллсвилл. Мы въехали в потрясающе яркий край, царство позднего ноября, залитое светом бабьего лета. Красные крыши амбаров ослепительно сияли среди убранных полей, леса голы, но мир был полон цвета, а в голубом небе стаями плыли белые облака. Грузовик жадно глотал дорогу, шины звучно пели, я сидел в высокой покачивающейся кабине и слушал рассказы водителя о том, что за люди живут в проезжаемых нами местах, и что происходит в проплывающих мимо домах.

Материала хватило бы на дюжину романов, которые я когда-то так хотел написать, но теперь все это были неподходящие сюжеты.

Когда я стоял на дороге на окраине Уэллсвилла, где рядом за углом была расположена заправка и станция грузовиков Эри Трак, мимо меня проехал огромный трейлер, груженый стальными рельсами. Мне повезло, что он не остановился взять меня. Впереди, миль через пять-шесть был длинный склон, который оканчивался крутым поворотом посреди деревни с названием не то Джаспер, не то Джунипер, как-то так. Я поймал другой грузовик, и когда мы спустились по этому склону, шофер, ткнув пальцем вниз, сказал:

– Глянь-ка, парень, вот это авария!

Вокруг стояла целая толпа. Из кабины грузовика вытащили двоих человек. В жизни не видел, чтобы кабину так сплющило. Сам грузовик, прицеп и стальные рельсы завалились в пустой двор меж двух маленьких домиков. У обоих домов первый этаж был застеклен. Если бы грузовик задел одну из этих стеклянных конструкций, весь дом рухнул бы на него сверху.

Однако, как ни удивительно, оба человека были живы…

Через милю водителю, который меня подвозил, нужно было сворачивать с трассы, и я снова пошел пешком. Вокруг – открытые просторы, большие поля раскинулись в долине, куропатки взлетали из бурой травы и, скользя по ветру, исчезали вдали. Я вынул из кармана бревиарий и прочел Te Deum [487] за тех двоих, которые не погибли.

Так я дошел до другой деревни, наверно, она тоже называлась Джаспер или Джунипер. Было время ланча, дети возвращались из школы. Я присел на бетонную ступень лестницы, ведущей от одного из хрупких белых домиков к дороге, и стал читать вечерню, раз уж представилась такая возможность. Вдруг подъехала большая старомодная машина, видавшая виды, но чисто вымытая. Она остановилась и подобрала меня. Внутри сидела благообразная пожилая пара. Их сын учился на первом курсе в Корнелле, и они собирались забрать его домой на День благодарения. За Аддисоном они замедлили ход, чтобы показать мне прекрасный старый дом в колониальном стиле, которым они всегда любуются, если случается проезжать мимо. Дом и впрямь был прекрасен.

Они высадили меня в Хорсхедсе, где я, перекусывая, сломал себе зуб о какой-то сладкий батончик, и отправился дальше, повторяя в уме стишок:

И сломал себе я зуб

О батончик «Бэби Рут»[488].

Сломался, правда, не сам зуб, а только пломба. Потом какой-то бизнесмен в сверкающем «олдсмобиле» подвез меня до Овего.

В Овего я стоял в конце длинного железного моста и смотрел на дома со старыми шаткими балконами по ту сторону реки, прикидывая, каково было бы жить в таком месте. Внезапно рядом остановилась машина, целый гейзер пара вырвался из радиатора, дверца распахнулась.

Человек в машине рассказал, что оттрубил ночную смену на одном из работавших круглосуточно военных предприятий в Данкерке[489]. И добавил: «Этой машинке давно пора на покой».

Тем не менее, он проделал на ней весь путь до Пикскилла ради Дня благодарения.

Кажется, сразу после Дня благодарения, в пятницу, на Введение, я встретился с Марком. Мы пообедали в факультетском клубе Колумбии. Я хотел поговорить с ним главным образом потому, что он только что прочел книгу, которую я написал этим летом, «Дневник побега от нацистов», и полагал, что один из его знакомых мог бы издать ее. Я думал тогда, что ради этого мы и встретились.

Но Провидение, кажется, устроило встречу с иной целью.

Внизу, надевая плащи среди леса железных вешалок, полок и подставок для шляп, мы говорили о траппистах.

Марк спросил меня:

– Как насчет твоей идеи стать священником? Ты предпринимал еще какие-нибудь шаги?

Я неопределенно пожал плечами.

– Знаешь, я говорил с одним человеком, который в этом понимает, и он сказал, что то, что ты всё бросил, как только тебе сказали, что у тебя нет призвания, может действительно означать, что у тебя его нет.

Это был третий неожиданный выпад за последние несколько дней, и на этот раз он действительно достиг цели. Ибо довод, содержавшийся в этом утверждении, заставил мои мысли принять совершенно новое направление. Если он верен, то весь вопрос о моем призвании предстает в новом свете.

Я довольствовался тем, что говорил всем, что у меня нет призвания, но все время мысленно окружал это утверждение поправками и оговорками. Теперь некто вдруг сказал мне: «Если ты будешь продолжать в том же духе, то можешь потерять дар, который, ты знаешь, у тебя есть…»

Я знаю, что он у меня есть? Как я могу это знать?

Стихийный протест против одной только мысли, что у меня точно нет призвания к монашеской жизни, что это определено раз и навсегда и не обсуждается, внутренний бунт против этой мысли оказался столь сильным, что это пояснило мне всё, что нужно.

Самым мощным толчком оказалось то, что вызов исходил от Марка, который католиком не был, и который, казалось бы, не мог разбираться в призваниях.

Я сказал ему: «Думаю, Божий Промысел устроил так, чтобы ты сказал мне сегодня эти слова». Марк понял, что я имел в виду, и был доволен.

Когда у Школы правоведения на углу 16-й улицы мы расставались, я сказал:

– Если я когда-нибудь поступлю в монастырь, то для того, чтобы стать траппистом.

Этот разговор не мог повлиять на мое решение отправиться в Гарлем. Если окажется, что это не мое, тогда буду думать о монастыре. А пока я пришел в Дом дружбы и там узнал, что в воскресенье все идут на ежемесячный однодневный ретрит в монастырь Христа-Младенца на Риверсайд-Драйв.

Боб Лэкс отправился со мной. Воскресным утром мы вместе поднялись по лестнице к дверям монастыря, и сестры впустили нас внутрь. Мы пришли рано и некоторое время должны были ждать, когда соберутся остальные, и начнется месса, так что отец Ферфей[490], их духовный наставник, преподававший философию в Католическом университете и организовавший подобное Дому дружбы заведение в негритянском квартале Вашингтона, говорил в начале мессы, словно непосредственно обращаясь к нам. Все, что он сказал тогда, произвело сильное впечатление и на меня, и на Лэкса.

Однако, когда я возвратился от причастия на свое место, Лэкса поблизости не было. Потом все отправились к завтраку, там я его и нашел.

Оказалось, когда мы пошли к причастию, у него поплыло перед глазами, он почувствовал, что здание сейчас обрушится на голову, и вышел на воздух. Монахиня, видевшая, как я то и дело передаю ему миссал и показываю нужное место, поспешила за ним, увидела, что он сидит на ступенях, свесив голову между колен, – и предложила ему сигарету.

Когда вечером мы возвращались из монастыря, ни один из нас не мог говорить. Мы просто шли в сумраке по Риверсайд-Драйв и молчали. В Джерси-Сити я сел на поезд и отправился назад в Олеан.

Три дня прошли без каких-либо событий. Шел конец ноября. Дни были короткие и тусклые.

Наконец, вечером в четверг той же недели, я вдруг обнаружил в себе живую уверенность: «Пришло время мне стать траппистом».

Откуда пришла эта мысль? Знаю только, что она возникла внезапно и была сильной, ясной, неотразимой.

Я взял в руки книжку, которую купил в Гефсимании, «Жизнь цистерцианцев», и стал перелистывать страницы, как будто они могли сообщить мне что-то еще. Мне казалось, слова написаны огненными буквами.

Я сходил на ужин, вернулся и снова заглянул в книгу. Уверенность буквально затопила сознание. И все-таки, где-то оставалось прежнее сомнение. Но теперь откладывать было невозможно. Я должен покончить с этим раз и навсегда, и получить ответ. Мне нужно было поговорить с кем-то, кто разрешит мои сомнения. Хватило бы пяти минут. Именно теперь. Сейчас.

Кого спросить? Отец Филофей, должно быть, у себя в комнате, внизу. Я спустился вниз и вышел во двор. Да, в комнате отца Филофея горит свет. Отлично. Иди и послушай, что он скажет.

Но вместо этого я выскочил во тьму и направился к роще.

Был вечер четверга. Алюмни-Холл заполнялся людьми, скоро начнется фильм. Я отметил это краем сознания, и мне не пришло в голову, что отец Филофей тоже может пойти в кино вместе с другими. В тишине рощи гравий оглушительно шуршал под ногами. Я шел и молился. У часовни Цветочка было очень темно. «Бога ради, помоги мне!» – произнес я.

Потом повернул назад к домам. «Ну вот. Теперь я действительно войду и спрошу его. Так и так, отец. Как вы думаете? Следует ли мне идти в трапписты?»

В окне отца Филофея по-прежнему горел свет. Я смело вошел в холл, но футах в шести перед его дверью словно чья-то рука остановила меня и удержала на месте. Волю мою сковало. Я не мог шагнуть вперед, как ни старался. Сделал рывок и наткнулся на препятствие – возможно, это был дьявол, – потом развернулся и снова выбежал наружу.

И снова я направился к роще. Алюмни-Холл был почти полон. Снова тишина рощи, мокрые деревья, оглушительный шорох гравия под ногами.

Кажется, не было в моей жизни другого случая, когда бы душа моя страдала столь упорно и сильно. Не скажу, что, придя к часовне, я стал молиться, потому что я все время молился: но там молитва стала определенней.

«Пожалуйста, помоги мне. Что мне делать? Я больше так не могу. Ты же видишь! Посмотри, в каком я состоянии. Что мне следует делать? Укажи мне путь». Словно мне еще не хватало каких-то сведений или знаков!

Но на этот раз я сказал Цветочку «Покажи мне, что делать», и прибавил: «Если я окажусь в монастыре, то стану твоим монахом. Теперь покажи мне, что делать».

Я был опасно близок к неправильной молитве – когда человек дает неопределенные обещания, смысл которых сам не вполне понимает, и просит о каком-то знаке.

Но как только я таким образом помолился, я вдруг увидел вокруг лес, деревья, темные холмы, ощутил ночной ветер, а затем, яснее, чем любая действительность, в моем уме зазвучал большой колокол Гефсимании – колокол большой серой башни звонил и звонил в ночи так, словно он за ближайшим холмом. От этого звука у меня перехватило дыхание, и я долго соображал, прежде чем понял, что лишь в моем воображении слышен звонящий во тьме колокол траппистского аббатства. Впрочем, как я впоследствии вычислил, каждый вечер примерно в это время колокол звонит, сопровождая Salve Regina в конце вечернего богослужения.

Казалось, колокол указывал, где мое место, словно бы звал меня домой.

Этот звон вложил в меня такую решимость, что я немедленно повернул к монастырю – длинным кружным путем мимо часовни Божией Матери, вдоль дальнего края футбольного поля. И с каждым шагом я ощущал, как в душе крепнет уверенность, что сегодня, наконец, будет покончено со всеми сомнениями, колебаниями, вопросами и прочим, все разрешится, и я отправлюсь в траппистский монастырь, где мое место.

Войдя во двор, я увидел, что свет в окне отца Филофея погас. Большинство окон были темными. Все ушли в кино. Сердце мое упало.

Но надежда оставалась. Я открыл дверь, вошел в коридор и повернул к братской комнате отдыха. Раньше я никогда даже не подходил к этой двери. Не отваживался это сделать. Но теперь шагнул к ней, постучал по стеклу, открыл и заглянул внутрь.

Там не было никого, кроме единственного монаха, – отца Филофея.

Я спросил, можно ли с ним поговорить, и мы прошли в его комнату.

Это был конец всем моим страхам и колебаниям.

Едва я рассказал ему о своих сомнениях, отец Филофей ответил, что не видит причин, почему бы мне не поступить в монастырь и стать священником.

Может показаться странным, но в тот же миг у меня словно завеса упала с глаз, и, оглядываясь на свои тревоги и вопрошания, я ясно увидел, насколько они пусты и несерьезны. Да, мое призвание к монашеской жизни – очевидно, а все мои сомнения – не более чем призрак. Отчего они были так обманчиво весомы и реальны? Лишь случай и обстоятельства преувеличили и исказили их в моем уме. Но теперь все снова стало на свои места. Я снова был полон мира и уверенности, сознания, что все правильно, что передо мной открыта прямая, ясная и ровная дорога.

Отец Филофей задал лишь один вопрос:

– Ты уверен, что хочешь быть именно траппистом?

– Отче, – ответил я, – я хочу отдать Богу всё.

По лицу его я понял, что он удовлетворен.

Наверх я поднялся, как человек, которого воззвали от мертвых. Никогда сердце мое не наполняли такое спокойствие, нерушимый мир и уверенность. Оставалось только выяснить, согласятся ли трапписты с отцом Филофеем, и примут ли мое заявление.

Не откладывая, я написал аббату Гефсимании и просил разрешения приехать на Рождественский ретрит. Я постарался облечь просьбу в такие слова, которые давали бы понять, что я приезжаю в качестве постуланта, чтобы не оставить им шанса отказать мне прежде, чем я переступлю порог.

Я запечатал конверт, спустился вниз, бросил его в почтовый ящик и снова вышел на улицу, во тьму, направляясь к роще.

Теперь события развивались быстро. Но вскоре все пошло еще быстрее. Едва я получил ответ из Гефсимании, с сообщением, что там ждут моего приезда на Рождество, как пришло другое письмо. Конверт выглядел знакомо и пугающе. На нем стоял штамп призывной комиссии.

Я разорвал конверт и увидел повестку, извещавшую, что я должен немедленно снова предстать перед медкомиссией.

Нетрудно было понять, что это означало. Требования ужесточили, и возможно, я больше не подлежу освобождению от воинской службы. На мгновение мне показалось, что Провидение намеренно жестоко обошлось со мной. Неужели повторится прошлогодняя история, когда мое призвание вырвали у меня из рук тогда, когда я практически стоял на пороге новициата? Неужели все начнется сначала?

Стоя на коленях в часовне с этой мятой бумажкой в кармане, я долго собирался с силами, прежде чем выдавил из себя «Да будет воля твоя». Однако я твердо решил, что призвание мое не рассыплется в прах в одночасье вскоре после того, как я его вновь обрел.

Я сразу написал в призывную комиссию, сообщил, что собираюсь поступить в монастырь, и просил дать мне время, чтобы выяснить, когда и на каких условиях меня примут.

Затем я стал ждать. Шла первая неделя декабря 1941 года.

Отец Филофей, услышав о неожиданном призыве в армию, улыбнулся и сказал:

– Думаю, это очень хороший знак – я имею в виду твое призвание.

Прошла неделя, – никаких известий из военной комиссии.

Воскресенье, седьмое декабря, было вторым воскресеньем Рождественского поста. Во время торжественной мессы семинаристы пели Rorate Coeli [491], и я вышел из церкви на необычно теплое солнце с прекрасным григорианским плачем на слуху.

Я прошел на кухню, попросил одну из сестер сделать мне сэндвичей с сыром, положил их в коробку и отправился в Долину Двух миль. Поднялся на западный склон долины к кромке густого леса и сел на солнечной опушке, поросшей бурым сухим папоротником. Внизу у подножия холма близ дороги стояло маленькое здание деревенской школы. Чуть дальше, в устье узкой долины на берегу Аллегейни располагалась пара небольших ферм. Воздух был теплым и тихим, лишь слышалось отдаленное мерное покашливание нефтяного насоса позади в лесу.

Разве можно представить, что где-то в мире идет война? Здесь так тихо и безмятежно. Я наблюдал за кроликами, которые вышли поиграть среди папоротников.

Возможно, я в последний раз вижу это место. Где буду я через неделю? Все в руках Божиих. Ничего не остается, кроме как предать себя Его милости. Но, конечно, к этому времени я уже понимал, что Он гораздо больше заботится о нас и делает это лучше, чем мы сами. Только когда мы отвергаем Его помощь, сопротивляемся Его воле, мы получаем конфликты, неприятности, беспорядки, несчастья, крах.

Ближе к вечеру я отправился в обратный путь, в колледж. До железнодорожного моста над рекой было мили две – две с половиной, и еще миля оттуда до дому. Я медленно шел по тропинке к краснокирпичным зданиям колледжа. Небо затягивали облака, близился закат. Добравшись до кампуса, я встретил на бетонной дорожке, ведущей к спальному корпусу, двух профессоров-мирян. Они о чем-то оживленно говорили, и когда я подошел, закричали:

– Ты знаешь, что произошло? Ты слышал радио?

Америка вступила в войну.

На следующее утро был праздник Непорочного Зачатия, и все сестры, трудившиеся на кухне и в прачечной, собрались на мессе в часовне колледжа. Это тот редкий случай, когда они показываются на публике, день их небесного покровителя. Первые ряды заполнили белые и голубые облачения, и после Евангелия отец Конрад, крупный дородный человек с румяным лицом, профессор философии, такой же грузный, как Фома Аквинат, произнес короткую печальную проповедь, прячась за углом столпа алтарной вимы[492]. Он говорил о Пёрл-Харбор[493].

Выйдя из часовни, я зашел на почту и обнаружил письмо из призывной комиссии. Мне сообщали, что прохождение медкомиссии отложено на месяц.

Я пошел к отцу Томасу, объяснил ему свое положение и просил разрешения сразу уехать. Еще просил дать мне рекомендательное письмо. Английское отделение собралось, чтобы распределить на остаток семестра мои уроки между удивленными коллегами.

Я упаковал большую часть одежды в большую коробку для Дома дружбы и негров Гарлема. Большую часть книг оставил на полке для отца Иринея и его библиотеки, часть отдал другу-семинаристу, который вместе со мной изучал Дунса Скота под руководством отца Филофея. Остальные сложил в коробку, чтобы взять с собой в Гефсиманию. Оставшийся скарб уместился в один чемодан, но и того казалось слишком много, разве только трапписты не примут меня.

Я взял рукописи трех законченных романов и одного почти законченного, перевязал их и бросил в мусоросжигатель. Некоторые записи отложил для людей, которым они могли быть полезны; свои стихи, машинописный экземпляр «Дневника моего побега от нацистов» и еще один «Дневник» я сохранил и, прибавив к ним материалы для антологии религиозной поэзии, отослал Марку Ван Дорену. Остальные рукописи сложил в папку и послал Лэксу и Райсу на 114-ю улицу в Нью-Йорк. Закрыл счет в олеанском банке и получил чек с премиальными за службу на Английском отделении у казначея, который никак не мог взять в толк, почему человеку заблагорассудилось забирать жалование в середине месяца. Написал три письма – Лэксу, Баронессе и родным, несколько открыток, и к полудню следующего дня, вторника, с изумительным и радостным ощущением легкости, был готов к отъезду.

Поезд уходил вечером. Было уже темно, когда у колледжа просигналило такси.

– Куда вы, профессор? – спросил кто-то, когда я шел через двор с чемоданом.

Дверь автомобиля хлопнула вслед моему общему «до свиданья», и мы тронулись. Я не оглянулся на тех, кто остался в темном проеме арки и провожал взглядами отъезжающую машину.

По приезде в город у меня еще оставалось время зайти в церковь Богоматери Ангелов, куда, бывая в Олеане, я любил приходить на исповедь и где часто читал Стояния Креста. Там было пусто. Одна-две свечки горели перед статуей св. Иосифа, в тихом сумраке мерцала красная лампада алтаря. В молчании я стал на колени и оставался так минут на десять-пятнадцать, даже не пытаясь понять и осмыслить глубокое всепоглощающее ощущение мира и благодарности, которое наполняло мое сердце и изливалось оттуда ко Христу в Его Дарохранительнице.

На станции меня ждал Джим Хейз, принявший на себя бо́льшую часть моей академической нагрузки. Он вручил мне записку, в которой говорилось, что Английское отделение посвятит мне пять месс. Затем сквозь завесу ледяного дождя подкатил поезд на Буффало, я зашел внутрь, двери захлопнулись, и моя последняя связь с миром, который я прежде знал, оборвалась.

Это было не что иное, как гражданская смерть.

Это путешествие, переход из этого мира в новую жизнь, походило на полет сквозь новую неведомую стихию, словно я вошел в стратосферу. Но я был на привычной мне земле, и холодный зимний дождь струился по окнам поезда, пока мы проезжали через темные холмы.

За Буффало потянулись фабрики, подсвеченные голубоватыми в пелене дождя огнями; день и ночь они производят оружие. Я смотрел на них, словно наблюдал за аквариумом. Последний город, который я запомнил, был Эри. Потом я уснул. Мы проехали Кливленд, но я ничего об этом не знал.

Последние несколько месяцев я взял обыкновение вставать ночью и читать розарий. Поэтому, засыпая, я просил Бога разбудить меня в Галионе, Огайо, чтобы я мог прочесть свое обычное правило. Посреди ночи я проснулся, – мы как раз отъезжали от Галиона. Я начал читать розарий там, где наши пути соединялись с железнодорожной веткой Эри, по которой я весной впервые ехал в Гефсиманию. Потом снова уснул, убаюканный веселым перестуком колес.

В Цинциннати, куда мы прибыли на рассвете, я узнал у девушки в службе информации названия нескольких католических церквей и взял такси до церкви Св. Франциска Ксаверия. На главном престоле как раз начиналась служба. Я послушал мессу, принял причастие, вернулся на стацию, позавтракал и сел на поезд до Луисвилла.

Солнце уже стояло высоко. Оно светило на голые каменистые долины, бедные фермерские угодья, тощие пустые поля, ивняк, кусты и редкие деревья вдоль ручьев, серые сараи, время от времени возникавшие вдоль железнодорожного полотна. Около одного из сараев человек рубил бревно топором, и я подумал: очень скоро и я буду так делать, если это будет угодно Богу.

Странное дело, но мое желание оказаться в монастыре возрастало с каждой милей. Только о нем я и мог думать. И вместе с тем парадоксальным образом росло мое спокойствие и ощущение внутреннего мира. Что если меня не примут? Тогда я пойду в армию. Но ведь это будет катастрофа? Совсем нет. Если после всего, что было, монастырь откажет и меня призовут, станет совершенно ясно, что такова Божья воля. Я сделал все, что в моих силах, остальное в Его руках. И при всем огромном и растущем желании поступить в монастырь мысль о том, что я могу оказаться вместо него в армейском лагере, наконец-то больше меня не беспокоила.

Я свободен. Я вернул себе свободу. Я принадлежал Богу, а не себе: а принадлежать Ему значит быть свободным. Свободным от забот, тревог и беспокойств мира сего, от любви к тому, что в нем. Какая разница, одно место или другое, такая одежда или другая, если ты принадлежишь Богу, и целиком отдал себя в Его руки? Значима только сама жертва, внутреннее посвящение своего я, своей воли. Все остальное второстепенно.

Это не мешало мне все больше и больше молиться Христу, Непорочной Деве и всему сонму моих любимых святых – св. Бернарду, св. Григорию, св. Иосифу, св. Иоанну Креста, св. Бенедикту, св. Франциску Ассизскому, Цветочку и всем прочим, чтобы я так или иначе очутился в монастыре.

Однако я знал, что если Бог хочет, чтобы я пошел в армию, то это будет для меня лучший и самый счастливый исход. Потому что счастье лишь там, где все соотнесено с Истиной, Реальностью, Действием, которые стоят за всеми вещами и направляют их к сущностному и внешнему совершенству: то есть с Божией волей. Есть лишь одно счастье: радовать Его, и одно горе – огорчить Его, отказать Ему в чем-то, отвернуться от Него, даже в малейшем, даже в мыслях, в бессознательном желании или стремлении. Это и только это – горе, поскольку оно подразумевает отделение, или начало, даже возможность отделения от Того, Кто есть наша жизнь и вся наша радость. А поскольку Бог есть Дух, и бесконечно превосходит все тварное и материальное, то полный союз между нами и Ним возможен единственно через намерение: это союз нашей и Его воли и ума в любви, милосердии.

Во всей славе этой новой свободы я ступил на платформу Луисвилла и с ощущением триумфа вышел на улицу, вспоминая, как проходил этой дорогой раньше, на прошлую Пасху. Я так радовался и ликовал, что не смотрел, куда иду, и забрел в зал ожидания Джима Кроу[494]: полумрак, заполненный неграми, стал наливаться негодованием. Я поспешил извиниться и выйти.

Автобус на Брэдстоун был почти полон, я пристроился на каком-то разваливающемся сиденье, и мы отправились через зимнюю провинцию, последний этап моего путешествия в пустыню.

Сойдя наконец в Брэдстоуне, я оказался на дороге против заправки. Улица была пустынна, словно городок спал. Вдруг я заметил какого-то человека на заправке. Я перешел дорогу и спросил, где бы мне найти кого-нибудь, кто бы подбросил до Гефсимании. Он надел шляпу, завел машину, и мы выехали из города по прямой дороге, идущей через равнину с голыми полями. Я не узнавал местность, пока впереди слева от шоссе не показался зубчатый контур низких поросших лесом гор, мы повернули и въехали в холмистый лесной край.

Потом показался знакомый высокий шпиль.

Я позвонил в колокол у ворот. Он отозвался мягкой глухой нотой в пустом внутреннем дворе. Мой спутник сел в машину и уехал. Никто не выходил. Мне слышалось какое-то движение внутри в Гефсимании. Больше звонить я не стал. Наконец окошко отворилась я увидел ясные глаза и седеющую бороду брата Мэтью.

– Здравствуй, брат, – сказал я.

Он узнал меня, глянул на чемодан и спросил:

– На этот раз ты приехал, чтобы остаться?

– Да, брат, если ты обо мне помолишься, – ответил я.

Брат кивнул и поднял руку закрыть окошко.

– Это-то я и делаю, – сказал он, – молюсь за тебя.

Глава 4

Сладкий вкус свободы

I

Монастырь – это школа, в которой мы учимся у Бога, как быть счастливыми. Наше счастье состоит в том, чтобы разделять с Богом Его счастье, совершенство Его беспредельной свободы, Его любви.

Наша истинная природа, созданная по подобию Божию, подлежит исцелению. Научиться же мы должны любви. Исцеление и обучение – это одно и то же, ибо в самой сердцевине нашего естества мы подобны Богу в своей свободе, и осуществление этой свободы есть не что иное как бескорыстная любовь – Любовь к Богу ради Него Самого, потому что Он – Бог.

Начало любви – истина, и прежде чем Бог дарует нам свою любовь, нужно очистить наши души от въевшейся в них лжи. Лучший способ отвлечь нас от себя и научить любви Божией – это заставить нас возненавидеть себя такими, какими мы создали себя грехом, тогда мы сможем возлюбить Его, отраженного в наших душах, заново воссозданных Его любовью.

В этом смысл созерцательной жизни и всех на первый взгляд бессмысленных мелких правил, предписаний, постов, послушаний, покаяния, смирения и трудов, которые составляют обычный порядок жизни в созерцательном монастыре: все они служат напоминанию о том, кто мы и Кто Бог, чтобы нам стало дурно от вида самих себя, и мы обратились к Нему, и в конце концов нашли Его в себе, в своей очищенной природе, которая стала зеркалом Его безграничной Благости и бесконечной любви…

II

Итак, брат Мэтью замкнул дверь за моей спиной, и я оказался заключен в четырех стенах своей новой свободы.

Все верно, начало свободы должно быть именно таким. Я вошел в сад, который был мертв, пуст, обнажен. Цветы, заполнявшие его в апреле, исчезли. Солнце скрыто низкими тучами, ледяной ветер дул над бурой травой и бетонными дорожками.

В некотором смысле моя свобода уже началась, ибо я ничему из этого не придал значения. Я приехал в Гефсиманию не ради цветов, не ради климата, хотя, признаюсь, кентуккские зимы оказались разочарованием. Кроме того, у меня не было времени думать о климате. Я был слишком занят чрезвычайно важной проблемой познания Божьей воли. И пока она оставалась не вполне разрешенной.

Окончательный ответ был впереди: примут ли меня в этот монастырь? Возьмут ли в новициат, стану ли я цистерцианцем?

Гостинник отец Иоаким вышел из дверей монастыря и прошел через сад, пряча руки под скапулярием и не отрывая взгляда от бетонной дорожки. Только подойдя ближе, он поднял глаза и усмехнулся.

– О, это ты, – сказал он. Думаю, он тоже немного обо мне молился.

Я не дал ему возможности спросить, затем ли я приехал, чтобы остаться, и сказал:

– Да, отец. На этот раз хочу стать послушником – если смогу.

Он только улыбнулся. Мы пошли в дом, выглядевший пустым. В отведенной мне комнате я опустил чемодан на пол и поспешил в церковь.

Если я и ожидал торжественного приема от Христа и Его ангелов, то его не случилось, по крайней мере, на уровне ощущений. Огромный неф напоминал гробницу, а все здание было холодным как лед. Однако это меня не обеспокоило. Не расстроил меня и тот факт, что мне на ум не пришло никакой особой молитвы. Почти немой я стоял на коленях и слушал, как пила на дальней лесопилке наполняла воздух протяжными скрипучими жалобами.

Тем же вечером за ужином я обнаружил, что в монастыре есть еще один постулант – древний беззубый седовласый старик-, сутулящийся под огромным свитером. Это был один из окрестных фермеров, много лет он жил рядом с аббатством и на старости лет решился поступить в него в качестве брата-мирянина. Правда, он не остался.

На следующий день я узнал, что в монастыре есть и третий постулант. Он прибыл утром. Это был толстый застенчивый парень из Буффало. Как и я, он собирался поступать на клирос. Брат Иоаким поставил нас работать вместе – мыть посуду и вощить полы, в молчании. Мы оба были погружены в свои многотрудные думы, и, рискну предположить, он не более меня хотел затевать беседу.

Правду сказать, весь тот день я поздравлял себя с тем, что разговоры закончились, с ними навсегда покончено – если, конечно, меня примут.

Я не знал, должны ли меня пригласить на беседу с отцом настоятелем, или я должен был пойти к нему сам, но в конце утренних работ эта часть проблемы разрешилась.

Я вернулся в свою комнату и стал ломать голову над «Духовным руководством», которое принес мне отец Иоаким. Вместо того чтобы тихо сидеть и читать главу, которая непосредственно касается меня, то есть ту, где было сказано, чем должны заниматься постуланты, живя в Гостевом доме, я принялся листать оба тонких томика в надежде обнаружить что-нибудь ясное и определенное о том, что же такое призвание цистерцианца.

Легко сказать «Трапписты призваны жить в молитве и послушании». В конце концов, в каком-то смысле такую жизнь призваны вести все. Легко сказать и то, что цистерцианцы призваны целиком посвятить себя созерцанию, не помышляя о жизни деятельной: но и это не поясняет цели нашей жизни и определенно не отличает траппистов от других так называемых «созерцательных орденов». Кроме того, всегда возникает вопрос: «А что, собственно, подразумевается под созерцанием?»

Из «Духовного руководства» я узнал, что «святая месса, божественная литургия, богослужение, молитва и благочестивое чтение, которые составляют упражнения в созерцательной жизни, занимают большую часть нашего дня».

Это была холодная и неудовлетворительная сентенция. Выражение «благочестивое чтение» наводило тоску, а мысль о том, что созерцательная жизнь состоит из «упражнений», всегда меня несколько угнетала. Но, видимо, я пришел в монастырь, уже полностью смирившись с тем, что до конца своих дней буду иметь дело с таким языком. И я правильно сделал, потому что вся современная религиозная жизнь страдает этим недостатком: значительную долю духовного пропитания мы получаем в виде сервированной без приправ тарабарщины из транслитерированного французского.

Тогда я не мог бы сказать, в чем заключается для меня созерцательная жизнь. Но мне казалось, это нечто большее, чем ежедневно проводить столько-то часов в церкви и столько-то часов где-то еще, не утруждая себя чтением проповедей, преподаванием в школе, писанием книг или уходом за больными.

Парой строк ниже шли несколько осторожных слов о мистическом созерцании, которое, сообщалось мне, «не требуется», но которого Бог иногда «удостаивает». О, это словечко – «удостаивает»! Звучит так, словно благодать приходит к тебе в кринолине. На деле, как я понимаю, – когда духовная книга говорит тебе, что «вдохновенная медитация есть то, чего удостаивают», подразумевается, что ты должен из этого вынести: «вдохновенная медитация – хорошо для святых, ну а ты – руки прочь!» Французский оригинал Руководства не столь холоден, сколь перевод, и дальше добавлено, что монах может просить Бога о такой благодати, если делает это с правильным намерением, и что нормальная жизнь цистерцианца собственно и должна быть совершенным к ней приготовлением. На самом деле французское издание добавляет также, что цистерцианец обязан вести такую жизнь, которая располагала бы его к мистической молитве.

И все же, у меня осталось впечатление, что созерцание в траппистском монастыре принимается в значительной мере secundum quid[495], и если у меня есть тайное стремление к тому, что язык благочестивых учебников называет «вершинами», мне лучше поостеречься его обнаруживать. При других обстоятельствах это, наверно, расстроило бы меня, но сейчас мне было не до того. В конце концов, в любом случае это в большой мере теоретический вопрос. Все, о чем мне нужно сейчас беспокоиться – исполнить Божию волю, поступить, если мне будет позволено, в монастырь и принять всё как есть, а если Бог захочет чего-то «удостоить», то пусть «удостоит». Все прочие детали сложатся сами собой.

Только я отложил в сторону «Руководство» и потянулся за вторым томиком этого пиджин-инглиш[496], как в дверь постучали.

Этого монаха я прежде не видел, – передо мной стоял дородный седой человек с необыкновенно решительным подбородком, представился он наставником новициев. Я еще раз бросил взгляд на твердый подбородок и про себя подумал: «Клянусь, этот человек не потерпит всякой чуши и от новициев».

Но как только он заговорил, оказалось, что отец наставник исполнен удивительной простоты, мягкости и доброты. Мы прекрасно поладили с первого же часа. Он не был человеком, который держится церемоний, и не имел склонности к пресловутой искусно разработанной технике унижения, которая в прошлом сникала La Trappe[497] дурную славу. В тех традициях ему бы следовало, войдя в комнату, с треском захлопнуть за собой дверь и потребовать ответа, не за тем ли я поступаю в монастырь, чтобы скрыться от полиции.

Но он просто сел и сказал: «Молчание тебя не пугает?»

Я изо всех сил постарался заверить его, что молчание не только не пугает меня, но что я от него в восторге, и уже чувствую себя на седьмом небе.

– Тебе здесь не холодно? – спросил он. – Почему ты не закроешь окно? Свитер у тебя теплый?

Со всей отвагой я заверил его, что мне тепло как в печке, но он все-таки заставил меня закрыть окно.

На самом деле брат Фабиан, который подвизался в тот год в Гостевом доме, кормил меня страшными историями о том, какой ужасный бывает холод, когда утром встаешь и идешь на клирос: колени стучат, а зубы клацают так громко, что едва слышишь молитвы. Вот я и постарался приготовить себя к испытаниям, сидя с открытым окном без пальто.

– Тебе приходилось учить латынь? – спросил отец наставник. Я рассказал ему о Платоне и Таците. Кажется, он был удовлетворен.

Мы еще поговорили о разных вещах. Умею ли я петь? Говорю ли по-французски? Что привело меня к цистерцианцам? Читал ли я что-нибудь об ордене? Приходилось ли мне читать «Жизнь св. Бернарда» дона Эльве Ладди? – и о других подобных вещах.

Беседа была такой приятной, что мне все меньше и меньше хотелось выкладывать тяжкий груз, который лежал на моей совести, и рассказывать этому доброму трапписту о своей жизни до обращения, которая однажды заставила меня полагать, что у меня нет призвания к священству. Однако в конце концов я сделал это в нескольких фразах.

– Как давно ты крещен? – спросил наставник.

– Три года, отец.

Он не выглядел обеспокоенным. Сказал только, что ему понравилось, как я рассказал все, что следовало рассказать, и он обсудит это с отцом настоятелем. Вот и всё.

Я еще ждал, что меня призовут на перекрестный допрос к приору, но этого не произошло. Мы с толстяком из Буффало терли полы еще пару дней, ходили в церковь, стояли на коленях у скамьи перед алтарем св. Иосифа, пока монахи пели службу, потом возвращались в Гостевой дом и съедали свои яичницу, сыр и молоко. За ужином, который брат Фабиан назвал «последняя еда», он незаметно сунул нам по шоколадке «Нестле», и затем шепнул мне на ухо:

– Том, боюсь, ты очень расстроишься, когда вечером в рефектории увидишь, что у тебя на столе…

Вечером? Сегодня праздник св. Люсии[498] и суббота. Я вернулся в комнату, откусил шоколад и стал переписывать стихотворение, которое только что написал в качестве прощального слова Бобу Лэксу и Марку Ван Дорену. Вошедший в комнату отец Иоаким засмеялся, скрыв лицо руками, когда я сказал ему, чем занимаюсь.

– Стихотворение? – переспросил он и бросился вон из комнаты.

Он зашел позвать меня натирать полы, так что вскоре мы с толстяком из Буффало опять ползали на коленках в холле, но не очень долго. Отец наставник поднялся по лестнице и сказал нам собрать вещи и следовать за ним.

Мы надели куртки, взяли свои сумки и отправились вниз, предоставив отцу Иоакиму в одиночестве заканчивать драить пол.

Звук наших шагов гулко отзывался в шахте лестницы. В самом низу, возле двери с надписью «Только Бог» стояли с полдюжины местных фермеров, держа шляпы в руках. Они ожидали исповеди. Этакая символическая анонимная делегация с прощальным приветом от лица светского общества. Проходя мимо одного из них – это был солидный благообразный пожилой мужчина с четырехдневной щетиной, я, поддавшись какому-то мелодраматическому порыву, склонился к нему и прошептал:

– Помолитесь обо мне.

Он серьезно кивнул в знак согласия, и дверь за нами закрылась, оставив у меня ощущение, что мой последний жест в качестве светского человека в миру весьма отдает прежним Томасом Мертоном, склонным рисоваться, что на одном континенте, что на другом.

Спустя минуту мы уже опустились на колени у письменного стола перед человеком, имевшим полную светскую и духовную власть над монастырем и людьми в нем. Священник, уже около пятидесяти лет траппист, он выглядел гораздо моложе своих лет, настолько он был полон жизни и энергии. Пятьдесят лет тяжелого труда за плечами, но они не только не изнурили его, но казалось, обострили и умножили его жизненные силы.

Дон Фредерик был едва виден из-за горы писем, документов, бумаг, громоздившихся перед ним на столе. Однако было ясно, что огромный объем работы не мог его потопить, и все у него под контролем. С тех пор как я живу в монастыре, у меня было много поводов удивляться, каким чудом ему удается удерживать все под контролем. Но ему удается.

Во всяком случае, в тот день он повернулся к нам так легко и непринужденно, словно у него не было других забот, кроме как дать первые наставления двум постулантам, оставляющим мир, чтобы стать траппистами.

– Каждый из вас, – сказал он, – сделает эту общину либо лучше, либо хуже. Все что вы будете делать, окажет влияние на других. Это может быть хорошее влияние или дурное. Все зависит от вас. А Господь наш никогда не оставит вас благодатью…

Я забыл, процитировал ли он отца Фабера. Преподобный отец любит цитировать отца Фабера, и было бы странно, если бы он не сделал этого в тот день. Но я не помню.

Мы поцеловали его кольцо, он благословил нас обоих и продолжил. На прощание он напутствовал нас пожеланием, чтобы мы были радостны, но не рассеивались, и имена Иисуса и Марии всегда были у нас на устах.

На другом конце длинного темного холла мы вошли в комнату, где три монаха сидели за пишущими машинками. Мы отдали свои авторучки, часы и мелочь казначею и подписали бумаги с обещанием, что, если покинем монастырь, то не будем требовать с монахов платы за потраченные часы физического труда.

Потом мы открыли дверь и вошли в монастырь.

Мне открылась часть монастыря, которую я никогда прежде не видел – длинное внутреннее крыло позади основного здания, где, собственно, живут монахи, и где они собираются в перерывах между послушаниями.

Она совсем не была такой холодной и официальной, как знакомая мне часть монастыря. Начать с того, что здесь было теплее. Я увидел таблички с объявлениями на стенах и ощутил теплый хлебный дух, распространяющийся от пекарни, которая находилась где-то поблизости. Мимо нас проходили монахи с сутанами в руках, готовые облачиться в них, когда колокол оповестит всех об окончании работ. Мы остановились у портновской мастерской, где с нас сняли мерки для облачений, затем через особую дверь прошли в помещения новициата.

Отец наставник показал нам, где расположена часовня новициата, и мы преклонили колени перед Святыми Дарами в простом помещении с белеными стенами. Я заметил статую моей любимой святой Жанны Д’Арк с одной стороны от двери, с другой, конечно, была Цветочек.

Затем мы спустились в помещение на первом этаже, где новиции шумно толклись возле умывальников и, не открывая глаз, полных воды и мыла, нащупывали полотенца.

Отец наставник выбрал из них самого ослепленного мыльной пеной, и я услышал, что он сказал ему позаботиться обо мне, когда мы пойдем в церковь.

– Это твой ангел-хранитель, – пояснил отец и добавил: – Он раньше был морпехом.

III

С литургической точки зрения трудно выбрать лучшее время для принятия монашества, чем Адвент. Ты начинаешь новую жизнь, входишь в новый мир в самом начале литургического года. И все, что Церковь предлагает тебе петь, каждая молитва, которую ты произносишь во Христе и со Христом в Его мистическом Теле, – выражают горячее стремление к благодати, помощи, ожидание пришествия Мессии, Искупителя.

Душа монаха – это Вифлеем, в который Христос приходит, чтобы родиться – в том смысле, что Христос рождается там, где Его подобие обновляется благодатью, и где Его Божество особым образом, по любви, живет со Отцом и Святым Духом-, как «новое воплощение», «другой Христос».

Богослужения Адвента готовят Вифлеем в душах песнопениями и гимнами, выражающими эту горячую мольбу.

Это духовное стремление делается еще более властным оттого, что мир вокруг тебя мертв. Жизнь почти угасла. Деревья обнажены. Птицы больше не поют. Трава пожухла. Ты выходишь в поле с мотыгой, чтобы выкопать вереск. Солнце льет свет не лучами, а как бы перемежающимися вспышками, «сполохами», по изысканному выражению Джона Донна в Ноктюрне на день св. Люсии…

Но холодные камни монастырской церкви звенят песнопением, которое пылает живым пламенем, чистым, глубоким желанием. Это суровое тепло григорианского пения. Оно проникает глубоко за пределы обычных эмоций, поэтому от него не устаешь. Оно никогда не утомит тебя дешевой апелляцией к чувствительности. Оно не выманивает в открытое поле чувств, где твои враги, дьявол, воображение и наследственно порочная природа могут растерзать тебя на куски, оно влечет внутрь, где ты затихаешь в мире и сосредоточении, и где ты находишь Бога.

Ты покоишься в Нем, и Он врачует тебя Своей тайной премудростью.

В тот первый вечер в хоре я пытался спеть свои первые ноты в григорианском песнопении, преодолевая жесточайшую лихорадку – плод экспериментов в подготовке себя к низким температурам монастыря.

Это были вторые вечерние молитвы дня св. Люсии, и мы пели псалмы Commune virginum, а после них был capitulum Второго Воскресенья Адвента, и наконец кантор пропел первые слова прекрасного гимна Conditor Alme Siderum[499].

Какими размеренностью, силой, равновесием обладал этот простой гимн! Совершенство его строя по воздействию несравнимо со светской музыкой, пусть даже самой величественной, и, оставаясь в пределах одной октавы, говорит больше, чем Бах. В тот вечер я наблюдал, как выверенный звук подхватывал древние слова св. Амвросия, вливал в них еще больше силы, мягкости, убедительности, смысла, и они прекрасными огненными цветами распускались перед Богом, цвели на каменных стенах и растворялись в сумраке сводчатых перекрытий. Эхо их замирало, оставляя в душе покой и благодать.

Когда мы запели Magnificat, я почти плакал, но это потому, что я был новичком в монастыре. И, конечно, потому, что у меня была настоящая причина лить слезы благодарности и счастья, хрипло выпевая пересохшим горлом слова признательности за мое призвание, за то, что я, наконец, здесь, в монастыре, пою службу Богу вместе с Его монахами.

Отныне каждый день служба будет оглашать храм страстной проникновенной мольбой древних пророков, взывающих к Богу о ниспослании Искупителя. Veni, Domine, noli tardare: relaxa facinora plebis tuae[500]. И монахи подхватят эту мольбу столь же сильными голосами и, вооружаясь твердой верой в благодать и присутствие Бога среди них, спорят с Ним и укоряют Его так же, как это делали древние пророки. Что с тобой, Господи? Где же Твой Искупитель? Где Христос, которого Ты обещал нам? Или Ты спишь? Или Ты забыл нас, что мы до сих пор погребены во мраке страданий, войн и горя?

Хотя в тот первый вечер в хоре меня и захватила волна чувств, мне не пришлось испытать того, что обычно называют «утешением». Да и как испытывать утешение, если ты наполовину одурманен простудой и к тому же должен постоянно осваивать тысячи повседневных мелочей монастырской жизни.

Теперь я видел монастырь изнутри, так сказать с церковного пола, а не с галереи для гостей. Видел ее из крыла новициев, а не из сияющего и натопленного Гостевого дома. Я оказался лицом к лицу с монахами не в мечтах и не в средневековом романе, а прямо и непосредственно. Прежде община во всей силе литургической безымянности воспринималась как единое целое, неразличимая человеческая масса, наделенная личностью Самого Христа. Теперь же я видел ее распавшейся на составные части, и все подробности, хорошие и плохие, приятные и неприятные, открылись моему взору в непосредственной близости.

К этому времени Бог даровал мне достаточно здравого смысла, чтобы я смог понять, пусть и не вполне ясно, что одна из самых важных особенностей монашеского призвания и первая простейшая проверка на способность к монашеской жизни, будь ты иезуит, францисканец, цистерцианец или картезианец, – это готовность принять жизнь в общине, где каждый более или менее несовершенен.

Эти несовершенства мельче и незначительнее, чем пороки и недостатки людей во внешнем мире, однако, ты гораздо больше склонен их замечать и видишь их многократно преувеличенными, потому что неизбежно воспринимаешь через идеал и ответственность монашеского звания.

Порой люди теряют призвание, обнаружив, что человек, проведший не один десяток лет в монастыре, по-прежнему сохраняет дурной характер. Как бы то ни было, теперь, сам став частью Гефсимании, я оглядывался кругом и старался понять, как тут все устроено.

Я был в здании с массивными толстыми стенами, кое-где они были выкрашены в зеленый, другие оставлены белыми, многие расписаны нравоучительными сентенциями. «Если человек называет себя монахом, а язык не укротил, монашество его тщетно». И тому подобное. Сам я никогда не понимал пользы от этих надписей, поскольку раз прочтя, в дальнейшем попросту переставал их замечать. Они здесь, постоянно предо мной, но ум просто не замечает их. Впрочем, возможно, кто-то и продолжает размышлять над ними спустя годы пребывания в монастыре. Так или иначе, это траппистская традиция. В ордене ее встретишь практически повсюду.

Но, конечно, важны не сами толстые нетопленые стены, а то, что происходит внутри них.

В монастыре жило много людей. Их скрывали белые сутаны и коричневые накидки. Некоторые – мирские братья – носили бороды, другие были безбороды, но с выбритой по-монашески макушкой. Это были люди молодые и старые, но старых было меньше. По грубым прикидкам, средний возраст общины, считая всех новициев, живущих в доме, вряд ли был много больше тридцати.

Я заметил, что между собственно общиной и новициатом есть некоторое различие. Монахи и посвященные братья словно бы понимают то, что новициям еще не открылось. А присматриваясь к новициям, видишь куда больше внешнего благочестия, – но чувствуешь его поверхностность.

Можно сказать, что, как правило, величайшими святыми редко оказываются те, чья набожность во время коленопреклоненной молитвы бросается в глаза, и самые святые люди монастыря обычно не те, кто поражает вдохновенным обликом в праздничном хоре. И люди, вперяющие пылающий взор в статую Богородицы, зачастую просто неуравновешенны.

Что касается новициев, их здравое благочестие было невинно, непосредственно и вполне естественно для их возраста и положения. Новициат мне сразу понравился. Он весь дышал воодушевлением, живостью и добрым юмором.

Мне нравилось, как эти ребята подтрунивали друг над другом на языке жестов, нравились их молчаливые взрывы веселья, которые по временам возникали ниоткуда и охватывали весь «скрипторий». Практически все новиции разумно и ответственно относились к обязанностям монашеской жизни-, быстро усваивали правила и придерживались их скорее с непринужденной легкостью, чем с педантичной точностью. А своеобразный добродушный юмор, который порой сопутствовал всему этому, заставлял их лица светиться как лица детей – хотя многие из них были совсем не молоды.

Ты чувствуешь, что лучшие из них – это самые простые, скромные, те, кто принимает общий порядок без суеты и показного усердия. Они не привлекают к себе внимания, просто делают то, что им говорят. И они же – больше других счастливы и пребывают в мире.

Они держатся середины меж двух крайностей. С одной стороны – некоторые так усложняли все, что они делали, и старались исполнить каждое правило с такой скрупулезностью, что настоящее дело превращалось в пародию. Казалось, они стремятся стать святыми исключительно собственным усилием и старанием – словно все зависит только от них, и даже Бог не в силах помочь им. С другой стороны, были и такие, кто ничего или почти ничего не делал для того, чтобы приблизиться к святости – как если бы от них не зависело ничего, и однажды Бог придет, водрузит им на голову нимб, и все будет в порядке. Они делают то же, что и другие, формально исполняют устав, но как только им кажется, что они переутомились, начинают жаловаться и требовать поблажек. В остальное время их настроение колеблется от шумного неспокойного веселья до мрачного раздражения, отравлявшего жизнь всему новициату.

Обычно именно представители этих двух крайностей уходили из монастыря и возвращались в мир. Те, что оставались, были в целом нормальные, терпеливые и надежные, с чувством юмора люди, которые не делали ничего необычного и просто следовали общему уставу.

Утром в понедельник я исповедовался. Была неделя поста и молитвы[501], и все новиции ходили на исповедь к своему особому духовнику, которым в тот год был отец Одо. Я стал на колени в маленьком открытом конфессионале и с глубоким раскаянием поведал, что когда отец Иоаким сказал мне однажды в Гостевом доме, чтобы я пошел и сказал толстяку из Буффало, чтобы тот спустился в церковь к Службе девятого часа, я этого не сделал. Я так запутался в незнакомом цистерцианском обряде, что, облегчив душу от этого и подобных преступлений, чуть не бежал из исповедальни, едва отец Одо закончил читать первую молитву, – прежде чем он успел отпустить мои грехи.

Я уже вскочил на ноги и собрался выйти, но он заговорил, и я решил, что мне лучше остаться.

Я стал слушать, что он хотел мне сказать. Говорил он просто и доброжелательно. Основной смысл был таков:

«Кто знает, сколько душ зависит от твоего пребывания в монастыре? Может быть, Богом определено, что многие в миру спасутся только благодаря твоей верности призванию. Ты должен помнить о них, если когда-нибудь у тебя возникнет соблазн уйти. А такой соблазн скорей всего будет. Помни об этих душах в миру. Некоторых ты знаешь. Других можешь никогда не узнать до тех пор, пока вы не встретитесь на небесах. Но во всяком случае, ты пришел сюда не один…»

За все время послушничества у меня не было искушения уйти из монастыря. На самом деле ни разу с тех пор, как я приступил к монашеской жизни, у меня не возникало ни малейшего желания вернуться обратно в мир. Но пока я был послушником, даже мысль оставить Гефсиманию и перейти в какой-то другой орден меня не беспокоила. Впрочем, такая мысль была, но она не нарушала мой покой, потому что всегда оставалась не более чем отвлеченной и умозрительной.

Помнится, однажды отец наставник задал мне об этом вопрос. Я признался:

– Мне всегда нравились картезианцы. На самом деле, если бы у меня была возможность, я скорее всего поступил бы к ним, а не сюда. Но из-за войны это стало невозможно…

– Там бы не было столько послушаний, как здесь у нас, – только и сказал он, и мы заговорили о чем-то другом.

Пока я не принял обеты, это все меня совсем не беспокоило.

На следующее утро отец наставник вызвал меня в конце рабочего дня, вручил охапку белых шерстяных облачений и велел надеть. Послушники обычно получали орденское облачение спустя несколько дней пребывания в монастыре – один из тех отступающих от общего правила обычаев, которые сложились в уединенных Домах. В Гефсимании он сохранялся вплоть до недавних перемен. Итак, спустя три дня после поступления в послушники я сбросил с себя мирскую одежду и был рад избавиться от нее навсегда.

Несколько минут ушло на то, чтобы разобраться в сложном устройстве белья образца пятнадцатого века, которое трапписты носят под облачениями. И вот я вышел из кельи в белой рясе, наплечнике, с белым матерчатым кушаком на поясе и бесформенным плащом облата на плечах. И так предстал перед отцом настоятелем, чтобы узнать свое имя.

Когда я собирался стать францисканцем, то часами я подбирал себе имя, – а теперь просто взял то, что дали. Правду сказать, я был слишком занят, чтобы предаваться столь ничтожным мыслям. И вот оказалось, что меня будут звать брат Людовик. Толстяк из Буффало стал братом Сильвестром. Было приятно, что я Людовик, а не Сильвестр, хотя мне самому никогда не пришло бы в голову выбрать какое-то из этих имен.

Что ж, возможно, Бог для того и заставил меня припомнить всю свою жизнь и то, как я впервые отправился во Францию, двадцать первого августа, чтобы я вдруг осознал, что это был день моего святого покровителя в монашестве. То путешествие было милостью Божией. Возможно, именно дни, что я провел во Франции, в конечном счете определили мое призвание, если что-либо в естественном порядке вещей вообще его определяет… Потом я припомнил, что довольно часто молился у алтаря Св. Людовика и Св. Михаила Архангела в приделе собора Св. Патрика в Нью-Йорке. Я зажигал перед ними свечи, если случались неприятности в начале моего обращения.

Не мешкая, я отправился в скрипторий, взял лист бумаги, вывел на нем печатными буквами «БРАТ МАРИЯ ЛЮДОВИК» и наклеил на коробку, которая отныне вмещала всю мою частную жизнь: одна небольшая коробка, в которой хранится пара тетрадок со стихами и размышлениями, томик св. Иоанна Креста, «Мистическое богословие св. Бернарда» Жильсона и письма: от Джона-Пола из лагеря Королевских ВВС, от Марка Ван Дорена и Боба Лэкса.

Я посмотрел в окно на узкую каменистую долину за парапетом послушнического корпуса, кедры за ней и голые леса у зубчатой линии холмов. Haec requies mea in saeculum saeculi, hic habitabo quoniam elegi eam! [502]

IV

В январе послушники работали в лесу подле озера, которое устроили монахи, соорудив запруду на ливневом овраге. В лесу было тихо, и стук топоров отражался от серебристо-серого полотна воды, гладкого как металл на фоне деревьев.

Во время работы никакой передышки для молитвы не положено. Представления американских траппистов о медитации не заходят так далеко. Наоборот, подразумевается, что ты с безупречной целеустремленностью ныряешь с головой в работу, трудишься в поте лица, и к концу рабочего времени у тебя почти все сделано. Обратить труд в медитацию ты можешь, время от времени бормоча сквозь зубы: «Всё во имя Иисуса! Всё во имя Иисуса!» Но главное – продолжать работать.

В январе я не успел еще с головой окунуться в ту запутанную и нелепую систему медитации, которой пытался следовать позднее. Поэтому иногда поднимал голову и глядел сквозь деревья туда, где вдали за окаймленным кедрами рыжим холмом на фоне длинной череды синих гор возносился шпиль аббатской церкви. Это была мирная и радостная картина, и я размышлял над строкой одного из псалмов восхождения: Montes in circuitu ejus, et Dominus in circuitu populi sui[503]. Горы окрест него, так и Господь окрест народа Своего отныне и вовек.

И это правда. Я незримо окутан Его покровительством. Он окружил меня делами Своей любви, Своей мудрости, Своей милости. И так будет день за днем, год за годом. Порой меня будут одолевать трудноразрешимые проблемы, но когда все окончится, окажется, что найденные мной ответы вряд ли много значат, потому что все это время Бог незримо помогал мне и все уже разрешил. Вернее сказать, Он вплел решение в ткань моей жизни, в само бытие премудрым и непостижимым Своим Промыслом.

Теперь я готовился принять облачения, которые сделают меня членом ордена и откроют путь к принятию обетов. Однако, поскольку бумаги мои до сих пор не прибыли, никто не мог точно сказать, когда я надену белые одежды. Ждали письма от епископа Ноттингема, в чью епархию входили Ратленд и Окем, моя школа.

Оказалось, что в церемонии облачения у меня будет компания, и совсем не толстяк из Буффало. Он покинул монастырь в начале Великого Поста, несколько недель мирно продремав в хоре церковные службы. Он вернулся домой в Буффало и вскоре попал в армию. Нет, компанию мне должен был составить, можно сказать, старый друг.

Однажды, когда мы вернулись с озера, сменили рабочую обувь и умылись, я, мчась вверх по лестнице с первого этажа, налетел на отца наставника, появившегося из-за угла вместе с неким послушником.

Тот факт, что я спешил и с ходу налетел на людей, свидетельствует, что я был куда меньшим созерцателем, чем сам себе казался.

Послушник оказался священником, я заметил римский воротничок, а когда бросил второй взгляд на лицо, узнал эти костистые ирландские черты, очки в темной оправе, высокие скулы и розовую кожу. То был тот самый кармелит, с которым мы вели разговоры в гостевом доме во время ретрита прошлой Пасхой и обсуждали сравнительные достоинства цистерцианцев и картезианцев.

Мы глянули друг на друга с одинаковым выражением: «Ты – здесь!» Но, как ни странно, вслух произнес эти слова не я, а он. Потом он повернулся к отцу наставнику и сказал:

– Отче, вот человек, который обратился к вере, читая Джеймса Джойса.

Не думаю, что отец наставник слышал о Джеймсе Джойсе. Но кармелиту я говорил, что чтение Джойса сыграло некоторую роль в моем обращении.

Итак, в первое воскресение Великого Поста мы вместе получали облачение. Ему дали имя Сакердос. Мы стояли рядом в центре зала капитула. С нами был еще один восемнадцатилетний новиций, принимавший начальное посвящение. Позади находился стол, уставленный книгами для раздачи общине в качестве «великопостного чтения».

Аббат был болен. Мы поняли это, слушая, с каким трудом он читал Евангелие на вечерней службе. Ему следовало бы оставаться в постели, потому что, без сомнения, это было серьезное воспаление легких.

Однако он был не в постели. Он сидел на жестком стуле, эвфемистически именуемом «троном» – с которого он обыкновенно председательствовал капитулу[504]. Несмотря на то, что едва видел нас, произнося страстную горячую проповедь, он с глубоким убеждением поведал, что если мы пришли в Гефсиманию в поисках чего-то еще кроме креста, болезней, борьбы, напастей, невзгод, унижения, постов, страданий, в общем, всего того, что ненавистно человеческой природе, то мы совершили большую ошибку.

Затем один за другим мы поднялись по ступеням к его трону, он стащил с нас куртки и, с помощью певчего и отца наставника, официально облачил нас в белые одежды, которые мы и прежде носили, в качестве облатов, но теперь с нарамниками и мантиями полноправных новициев ордена.

Спустя, наверно, не более пары недель я сам оказался в лазарете, только не с пневмонией, а с гриппом. Помню, что входил в отведенную мне больничную келью с тайной радостью и триумфом, несмотря на то, что не прошло и двух дней с тех пор, как ее освободил брат Хью, которого мы отнесли на кладбище; он лежал на похоронных дрогах с улыбкой мрачного удовлетворения, характерной для усопших траппистов.

Моя тайная радость при поступлении в лазарет происходила от того, что я думал: «Теперь-то, наконец, у меня будет хоть какое-то одиночество и полно времени, чтобы молиться». Мне следовало бы добавить: «и чтобы делать то, что мне хочется, а не бегать по звонку то туда, то сюда». Я приготовился потакать всем эгоистическим желаниям, которые еще не умел опознать как таковые, поскольку они выглядели столь духовными в своем новом обличии. Я уже не грешил так грубо, как прежде, но все мои дурные наклонности прокрались за мной в монастырь и вместе со мной облачились в монашеские одежды: духовная ненасытность, погоня за наслаждениями, гордость…

Я нырнул в постель, открыл Библию на Песне Песней и проглотил три главы, время от времени закрывая глаза и с неподобающим легкомысленным предвкушением ожидая света, гласов, гармонии, благоухания, елея и музыки ангельских хоров.

Ничего из этого я не дождался, осталось лишь смутное разочарование, как прежде, когда выложишь полдоллара за плохое кино…

Траппистский лазарет – последнее место, куда следует идти ради удовольствий. Более всего роскоши я получил в материальном плане – вдоволь молока и масла, а однажды – возможно, по ошибке – даже одну сардинку. Если бы сардинок было две или три, я бы не сомневался, что это ошибка, но поскольку она была ровно одна, я был склонен подозревать умысел.

Каждое утро я поднимался в четыре, молился на мессе, причащался и затем весь день читал и писал, сидя в постели. Читал часы и ходил в часовню при лазарете, чтобы пройти станции Креста. Поздно вечером отец Джерард, служивший при лазарете, заходил убедиться, что я не забыл совершить медитацию по томику отца Фабера, который мне выдали в качестве великопостного чтения.

Но как только я пошел на поправку, отец Джерард стал заставлять меня подниматься и подметать лазарет или давал какую-нибудь другую мелкую работу. Когда наступил праздник святого Иосифа, я был рад спуститься в церковь к вечерне и читать с клироса отрывок из Писания.

Многие, вероятно, удивились, потому что думали, что я ушел из монастыря, а когда мы вернулись в лазарет, отец Джерард сказал: «Уверен, ты можешь читать громко!»

Наконец, на память св. Бенедикта, я собрал свои одеяла и вернулся назад в крыло для послушников, довольный, что всего за девять дней выбрался из места, которое брат Хью назвал «не Голгофа, но Фавор».

В этом была разница между мной и братом Хью – между тем, кто едва начал свой монашеский путь, и тем, кто только что достойно его окончил.

Судя по тому, что о нем говорили в проповедях, брат Хью действительно был хорошим цистерцианцем. Я мало его знал, только в лицо. Но я никогда не забуду его улыбку, не ту, что видел у него в гробу, а ту, что была у него при жизни, совершенно другую. Брат был стар, но улыбался по-детски непосредственно. Он был сполна одарен благодатью простоты, которая, как принято считать, присуща всем цистерцианцам.

Что это значит, порой трудно сказать: но в брате Хью и других подобных ему, – а их не так мало – это была невинность и свобода души, которая появляется у тех, кто отбросил всякое попечение о себе, своих идеях, суждениях, мнениях, желаниях и вполне довольствуется тем, что принимает все таким, каким оно приходит к ним из рук Божьих и по воле начальствующих. Это была свобода сердца, которую можно обрести, лишь вручив всю свою жизнь другим, с твердой верой в то, что Бог использует их для водительства и устроения наших душ.

Из того, что я слышал, мне было понятно, что всем этим обладал брат Хью. Он был из тех, кого называют «молитвенник».

Это своеобразное сочетание – созерцательный дух и полное подчинение начальствующим, которые возложили на него множество отвлекающих обязанностей, – освятило брата Хью в соответствии с тем, что, насколько я могу судить, является цистерцианским учением.

Мне кажется, наши монастыри редко дают чистых созерцателей. Жизнь в них слишком активна, в ней слишком много движения, слишком много дел. Это особенно верно для Гефсимании. Здесь все в напряжении, но не только молитвенном. Действительно, многие насельники в глубине души чрезмерно почитают труд. Делать то-то и то-то, страдать, думать о том-то и том-то, приносить ощутимые и конкретные жертвы ради любви к Богу – вот что для них, и, думаю, для всего ордена в целом, означает созерцание. Здесь это называют «деятельным созерцанием». Слово «деятельное» выбрано точно. Относительно второй части словосочетания я не столь уверен. Здесь не обошлось без некоторой поэтической вольности.

Только теоретически «послушание» – универсальный рецепт, позволяющий обеззаразить человеческую волю от пропитавших ее ядов. Но со времен св. Бернарда Клервоского, средневековых цистерцианских епископов и аббатов, именно его цистерцианцы считают своим главным принципом. И это возвращает меня к собственной жизни и той единственной деятельности, которая у меня в крови: я имею в виду писательство.

Все инстинкты писателя я принес с собой в монастырь. Я сознавал это и не таился. Отец наставник не только одобрял, но и поддерживал меня, когда я хотел сочинять стихи, записывать размышления и все, что приходило мне в голову, пока я был послушником.

Уже в свое первое Рождество в Гефсимании я наполовину исписал свою старую тетрадь, сохранившуюся со времен Колумбии. Я заносил туда все те мысли, что проплывали в моем сознании, пока я был кандидатом в послушники, во время тех прекрасных праздников.

Я обнаружил, что промежуток после ночной службы, когда настает полная тишина, и до четырех-пяти утра в праздничные дни – прекрасное время, чтобы писать стихи. После двух-трех часов молитв разум пропитан миром и богатством богослужения. За холодными окнами занимается рассвет. Если тепло, то начинают петь птицы. Целые вереницы образов кристаллизуются в тишине и покое, и строки словно складываются сами собой.

Это длилось до тех пор, пока отец наставник не запретил мне писать стихи в это время. Устав отводит эти священные часы для изучения Писания и псалмопения. Со временем я понял, что это даже лучше, чем сочинять стихи.

Какое это прекрасное время для чтения и размышлений! Особенно летом, когда можно взять с собой книгу и выйти под деревья. Какие оттенки цвета и света заполняют лес в конце мая! Такой зелени голубизны я не знал прежде. А на востоке рассветное небо пылает так ярко, что почти ожидаешь увидеть грозных и сверкающих крылатых животных Иезекииля, которые быстро движутся туда и сюда[505].

Шесть лет в это время суток в праздничные дни я читал одну из трех-четырех книг и ничего другого. «Комментарии на псалмы» св. Августина, «Моралии» св. Григория Великого, св. Амвросия «О некоторых псалмах» или «Комментарии на Песнь Песней» св. Гильома из Сен-Тьерри[506]. Иногда я заглядывал в того или иного св. отца, или читал Писание simpliciter[507]. Как только я вошел в мир этих великих святых и задержался в Эдеме их творений, у меня отпало всякое желание посвящать это время собственным писаниям.

Книги, подобные этим, череда богослужений, праздники и периоды литургического года, пора сева, посадок и сбора урожая, и в целом гармоничное и многообразное сплетение природного и духовного циклов, которые составляют цистерцианский год, так наполняют жизнь, что не остается времени и желания писать.

Написав несколько стихотворений в первое Рождество, одно или два в январе, одно на праздник Очищения[508], и еще одно Великим Постом, я был рад умолкнуть. Лето – напряженный сезон, даже если нет других причин оставить писательство.

С приходом пасхального периода мы начали сеять горох и бобы, а когда он окончился, уже собирали их. Затем, в мае косили первую люцерну на поле св. Иосифа, и с той поры каждое утро и под вечер послушники в соломенных шляпах и с вилами выходили гуськом, длинной цепочкой, собирать на полях сено. От св. Иосифа мы шли к верхней долине в дальнем северо-западном углу владений, в окруженной лесом ложбине, позади небольшого холма под названием Масличная гора[509]. Потом мы спускались в нижнюю долину, где я однажды поднял на вилы клок сена, а из него выпала черная змея. Когда большие телеги были заполнены, кто-нибудь из нас возвращался на них назад, чтобы помочь разгрузить их в коровнике, на конюшне или в овчарне. Это одна из самых тяжелых работ, которые у нас были. Ты залезаешь на огромный темный сеновал, взметается пыль, с телеги в тебя мечут сено так быстро, как только могут, а ты пытаешься отбрасывать его назад, укладывая в дальний конец сеновала. Через пару минут это место начинает напоминать чистилище, потому что солнце нещадно нагревает жестяную крышу над головой, и сеновал превращается в большую душную черную печь. Жаль, что я не видел этот коровник в прошлые времена, в миру, когда непрерывно грешил. Это могло бы заставить меня одуматься.

В июне солнце Кентукки становится яростным и, стоя почти в зените, обжигает глинистые борозды неистовым жаром. Тогда-то для цистерцианцев и наступает истинное покаяние. В небольшой галерее монастырского двора появляется зеленый флажок, означающий, что больше не нужно надевать облачение ни в трапезную, ни в свободное время. Но и тогда, даже сидя в полном покое в тени деревьев, ты чувствуешь, что вся одежда на тебе пропитана потом. Роща звенит мириадами сверчков, и их несмолкаемый треск заполняет монастырский двор, отражается от кирпичных стен, и весь монастырь напоминает шипящую на огне сковороду. Это время, когда хоры заполняют мухи, и ты кусаешь губы, чтобы удержаться и не прихлопнуть их, ведь ты решил никогда их не убивать, но они ползают по лбу и лезут в глаза, когда ты пытаешься петь… И все же это прекрасное время, и утешений в нем больше, чем испытаний: на него приходятся великие праздники: Пятидесятницы, Тела Христова[510], когда монастырь устилается целыми коврами цветов, праздник Святого Сердца[511], св. Иоанна Крестителя, святых Петра и Павла.

Вот когда действительно начинаешь ощущать всю тяжесть нашего так называемого деятельного созерцания, со всеми дополнительными особенностями, которые оно приобретает в Гефсимании. Начинаешь понимать, почему трапписты восемнадцатого и девятнадцатого веков видели в «упражнениях созерцания» – хоральной службе, умной молитве и прочем – главным образом средство покаяния и самонаказания. Чаще всего именно в это время года новички сдаются и возвращаются в мир. В другое время они тоже уходят, но лето для них – самое серьезное испытание.

Мой друг отец Сакердос ушел еще в мае. Помнится, за несколько дней до его исчезновения, когда послушники обметали пыль в церкви, он кружил с несчастным видом вокруг алтаря св. Патрика, тяжко вздыхал и выразительно жестикулировал. Его прежнее, кармелитское имя было Патрик, и он хотел вернуться под покровительство великого апостола Ирландии.

У меня не возникало желания уйти. Жара мне нравилась не больше, чем другим, но будучи по натуре человеком деятельным, я утешался мыслью о том, что мои труды и пот не бессмысленны, ибо благодаря им я чувствовал, что делаю что-то для Бога.

В день, когда уходил отец Сакердос, мы работали на новом поле, которое совсем недавно расчистили около западной границы фермы, позади Эйдн-Налли. Как обычно длинной вереницей мы шли домой, обогнули холм позади дома Налли, и перед нами открылась голубая долина, монастырь, хозяйственные постройки и сады внизу среди деревьев, окруженные синим простором кентуккского неба с бесподобными белыми облаками. И я сказал себе: «Всякий, кто бежит из такого места – сумасшедший». Мысль эта была не столь духовна, как мне казалось. Недостаточно любить место за красоту пейзажа и за то, что ощущаешь себя духовным атлетом и не последним Божиим слугой.

Теперь, в начале июля, мы были в разгаре жатвы, поспела пшеница. Большую молотилку вытащили в восточный конец коровника, и туда со всех сторон, с разных полей постоянно въезжали груженные стогами телеги. На верху молотилки на фоне неба четко вырисовывалась фигура келаря, он раздавал указания, а группа мирских братьев – послушников деловито наполняли мешки, завязывали их и кидали в кузов грузовика так же быстро, как новое зерно сыпалось из молотилки. Кто-то из послушников отвозил зерно вниз на мельницу, разгружал мешки и высыпал пшеницу на пол амбара, но большинство работали в полях.

В тот год у нас был феноменальный урожай, но проливные дожди постоянно угрожали его уничтожить. Так что почти каждый день послушники, выйдя в поле, рассыпали стога и ворошили мокрые охапки на земле, чтобы их подсушило солнце и не попортила мучнистая роса: потом мы опять собирали их и уходили домой – а тем временем снова шел короткий ливень. Но, в конце концов, урожай все равно был славный.

Как хорошо в поле в конце долгого летнего дня! Палящее солнце смягчается, деревья начинают отбрасывать длинные синие тени на сжатые нивы с золотыми стогами. Небо прохладно, и бледный месяц улыбается вдали над монастырем. Порой легкий бриз доносит из лесов сосновый дух, он мешается с богатыми ароматами полей и хлебов. Когда помощник наставника хлопает в ладоши в знак окончания работы, и ты опускаешь руки и, сняв шляпу, отираешь пот, струящийся на глаза, то в наступившей тишине замечаешь, что вся долина оживлена пением кузнечиков, который немолчным вселенским дискантом поднимается вверх, к Богу, возносится как фимиам вечерней молитвы в чистое небо: laus perennis! [512]

Достаешь из кармана розарий, занимаешь свое место в длинной цепи и шагаешь по дороге к дому; ботинки звенят по асфальту, а в сердце воцаряется глубочайший мир. С губ не сходит имя Царицы Небесной, Царицы и этой долины: «радуйся, благодатная Мария, Господь с Тобою…» И имя Сына Ее, для Которого в первую очередь все это создано, ради Которого задумано и спланировано, ради Которого устроено все творение, назначенное быть Его Царством. «Благословен плод чрева Твоего, Иисус!»

«Благодатная!» Сама эта мысль еще больше наполняет и наши сердца благодатью: и кто знает, какая благодать изливается в мир из этой долины, от этих розариев вечерами, когда монахи мерным шагом возвращаются с работы домой!

Это случилось спустя несколько дней после праздника Посещения[513], который для меня есть праздник начала всякой истинной поэзии, – когда Матерь Божия воспевает Свое Magnificat[514], предвещает исполнение всех пророчеств, свидетельствует о Христе в Себе и становится Царицей Пророков и поэтов – несколько дней спустя после праздника Посещения я получил весточку от Джона-Пола.

Последние несколько месяцев он был в лагере на равнинном западе Канады, в Манитобе. День за днем он совершал дальние полеты и отрабатывал навыки бомбометания, а теперь получил сержантские нашивки и был готов к отправке за моря.

Он писал, что перед отплытием приедет в Гефсиманию. Но не сообщал, когда.

V

Прошла память о. Стефана Хардинга, основателя цистерцианского ордена, а я каждый день ждал, что меня позовут в комнату Его Преподобия и сообщат, что приехал Джон-Пол.

К тому времени поднялась кукуруза, и каждое утро мы выходили с мотыгами в кукурузные поля воевать с нашим главным врагом – вьюнком. Каждый день я исчезал меж рядами зеленых штандартов, теряя всех остальных из виду и гадая, сможет ли меня кто-нибудь отыскать, если за мной пошлют с вестью, что приехал брат. Порой ты даже не слышишь сигнала к окончанию работы, часто один-два особо задумчивых послушника оставались в поле, продолжая усердно махать тяпкой в каком-нибудь отдаленном конце поля, когда все ушли домой.

Но я на собственном опыте убедился, что в таких случаях работает правило: если ты чего-то ждешь, оно непременно приходит тогда, когда ты к нему не готов. Так и случилось однажды, когда мы сеяли турнепс на клочке земли внутри монастырских стен: мне подали знак зайти в дом. Я как раз настолько позабыл, чего жду, что не сразу сообразил, в чем дело. Я сменил рабочую одежду, направился прямо к комнате Его Преподобия и постучал в дверь. Зажглась табличка «Пожалуйста, подождите», которая включалась кнопкой на его столе, и мне ничего не оставалось, кроме как сесть и ждать, что я и делал следующие полчаса.

Наконец преподобный отец обнаружил, что я здесь, и послал за моим братом, и вскоре он вошел в холл вместе с братом Александром. Он выглядел прекрасно, держался очень прямо, а плечи, которые и всегда были широкими, теперь казались совершенно квадратными.

Как только мы остались одни в его комнате, я принялся расспрашивать, не хотел ли он креститься.

– Я как бы надеялся, что мог бы… – сказал он.

– Скажи, пожалуйста, – спросил я, – сколько ты прошел подготовительных занятий?

– Не особенно много.

После недолгих расспросов оказалось, что «не особенно много» – эвфемизм для «ни одного».

– Но ты не можешь креститься, не имея представления о том, что это такое, – сказал я.

Возвращаясь перед вечерней в послушническое крыло, я чувствовал себя ужасно.

– Он не прошел подготовительных занятий, – уныло сообщил я отцу наставнику.

– Но он хочет креститься, верно?

– Говорит, что хочет.

Потом я сказал:

– Как вы думаете, не мог бы я его хоть немного подготовить за ближайшие несколько дней? А отец Джеймс потом поговорил бы с ним, когда представится возможность. И, конечно, он может ходить на все собеседования ретрита.

Как раз начинался один из ретритов выходных дней.

– Дай ему несколько книг, – сказал отец наставник, – и говори с ним, расскажи все, что сможешь. А я пойду и поговорю с Его Преподобием.

На следующий день я спешил в комнату Джона-Пола с целой охапкой томов, похищенных из общего кабинета послушников, а вскоре у него была уже целая комната книг, которые разные люди выбрали для него. Если бы ему вздумалось прочесть их все, ему пришлось бы провести в монастыре полгода. Здесь была оранжевая брошюра с американским флагом на обложке и заголовком «Правда о католиках». Здесь, конечно, были «Подражание Христу» и Новый Завет. Моим вкладом был Катехизис Тридентского собора[515], отец Роберт предложил – «Веру миллионов»[516], а отец Джеймс пришел с «Историей души» – автобиографией Цветочка. Было еще много всего, потому что отец Фрэнсис, гостинник этого года, служил заодно и библиотекарем. Возможно, это он дал «Историю души», потому что был большим почитателем Цветочка.

Как бы то ни было, Джон-Пол их все просмотрел. «Кто это – Цветочек?» – спросил он. Всю «Историю души» он прочел одним духом.

Между тем, все время утренней и дневной работы я без передышки рассказывал обо всем, что мне казалось хоть как-то относящимся к вере. Это была работа куда труднее и утомительнее, чем та, которую выполняли мои собратья-послушники на кукурузном поле.

Существование Бога и сотворение мира не вызвали у брата затруднений, так что здесь мы обошлись парой предложений. Кое-что о Святой Троице он слышал в певческих классах при соборе Св. Иоанна Богослова. Так что я лишь сказал, что Отец – это Отец, Сын – это идея Отца о Себе, а Дух Святой – это любовь Отца к Сыну. Что все трое – одной природы, и несмотря на это – Три Личности, и они пребывают в нас по вере.

Думаю, что я больше говорил о вере и благодатной жизни, чем о чем-либо другом. Я делился с братом своим опытом, и тем, что, как я чувствовал, он больше всего хотел бы знать.

Ведь он приехал сюда не за тем, чтобы освоить набор отвлеченных истин, это совершенно ясно. Едва начав с ним говорить, я заметил в его глазах проснувшуюся жажду, прежде скрываемую, но которая и привела его в Гефсиманию, потому что, конечно, он приехал не только ко мне.

Я сразу узнал ее, эту неутоленную жажду мира, спасения, истинного счастья.

Нам были ни к чему красноречие и сложная аргументация: я не старался быть умным или удерживать его внимание с помощью каких-то приемов. Он мой брат, и я мог говорить с ним прямо, на языке, знакомом нам обоим, а любовь между нами доделает остальное.

Естественно было бы ожидать, что два брата, встретившись в такое время, станут говорить о «прежних днях». В некотором смысле мы говорили. Наши жизни, наши воспоминания, наша семья, родной дом, наши общие развлечения – все это действительно составляло фон нашей беседы и косвенно, но весьма отчетливо, давало себя знать.

Оно присутствовало так явственно, что не было нужды поминать это печальное запутанное прошлое, со всеми его разочарованиями, недоразумениями и ошибками. Оно было так же реально и живо, как память об автомобильной катастрофе в палате травматологии, где жертвы возвращаются к жизни.

Возможно ли счастье без веры, без чего-то главного, выходящего за пределы нашего знания? Дом, построенный дедом в Дугластоне, где целых двадцать лет следили, чтобы холодильник был полон, а ковры вычищены, где на столике в гостиной всегда лежало пятнадцать разных журналов, в гараже стоял «бьюик», а попугай на задней веранде перекрикивал соседское радио, все это символы жизни, которая не принесла им ничего, кроме разочарований, тревог, непонимания и раздражения. В этом доме Бонмаман каждый день часами просиживала перед зеркалом, втирая в щеки кольдкрем, словно собиралась идти в оперу, но она никогда туда не ходила, разве что видела ее в мечтах, сидя в тревоге и одиночестве посреди баночек с притираниями.

На все это мы ответили так, как было доступно нашему поколению. В кино, в маленьких тускло освещенных барах Лонг-Айленда или в шумных, сияющих хромом, городских – мы делали то же, что она делала дома. Мы тоже не ходили в свою особую оперу.

Когда человек пытается жить без благодати, не все его дела греховны, это, конечно, верно. Он может делать много хороших вещей: водить машину, читать книги, плавать, писать картины. Может делать все то, чем мой брат занимался в разное время: собирать марки, открытки, бабочек, изучать химию, фотографировать, водить самолет, изучать русский. Все это хорошо само по себе, и это можно делать без благодати.

Но бессмысленно потом спрашивать, приблизило ли все это его к счастью.

Я говорил брату о вере. Даром веры мы соприкасаемся с Богом, с самим Его бытием и реальностью во тьме, ибо наши чувства и разум не могут постичь Его бытие само в себе. Но вера без труда преодолевает все эти ограничения: ибо это Бог открывает Себя нам, и все, что требуется от нас, – это смирение принять Его откровение на тех условиях, как оно приходит к нам: из уст людей.

Когда связь с Богом установлена, Он дает нам освящающую благодать: Свою жизнь, силы любить Его, преодолеть слабость и ограниченность наших слепых душ, служить Ему, сдерживать нашу безумную и мятежную плоть.

«Если у тебя есть благодать, – сказал я ему, – ты свободен. Без нее ты не можешь перестать делать то, что ты знаешь, что не должен делать, и знаешь, что на самом деле не хочешь делать. Но если благодать с тобой, ты – свободен. Если ты крещен – нет такой силы, которая заставит тебя совершить грех – ничто не может принудить тебя к нему против твоей воли. И если ты только пожелаешь, ты будешь свободен всегда, потому что тебе будет дана сила, столько, сколько нужно, так часто, как ты просишь, как только ты попросишь, а скорее всего – задолго до того, как попросишь».

Теперь его желание приобщиться Святых Тайн укрепилось.

Я пошел в приемную преподобного отца.

– Мы, конечно, не можем крестить его здесь, – сказал он, – но можно сделать это в одном из приходов поблизости.

– Думаете, есть надежда?

– Я попрошу отца Джеймса, чтобы он поговорил с ним и сообщил мне, что он думает.

К полудню субботы я рассказал Джону-Полу всё, что знал. Я добрался до Таинств и индульгенций, затем вернулся назад и объяснил понятие, столь загадочное для многих вне Церкви – «Святое Сердце». Потом я остановился. Я был опустошен. Мне больше нечего было дать ему.

А он спокойно сидит на стуле и говорит:

– Продолжай, расскажи мне еще.

Следующий день был воскресенье, праздник святой Анны. Во время длинного перерыва после капитула и перед торжественной мессой я спросил отца наставника, нельзя ли мне пойти в гостевой дом.

– Преподобный отец сказал мне, что твой брат, видимо, поехал в Нью-Хейвен креститься.

Я отправился в часовню новициата и стал молиться.

После обеда я узнал, что так и было. Джон-Пол сидел в своей комнате, спокойный и радостный. Много лет я не видел его таким безмятежным.

Тогда я смутно осознал, что в эти четыре дня Божия любовь смыла и обратила во благо почти двадцать лет моего дурного примера. Зло, причиненное моим хвастовством, превозношением и торжеством собственной глупости, искуплено в моей душе одновременно с тем, как оно было смыто из его души, и я ощутил покой и благодарность.

Я рассказал ему, как пользоваться миссалом и как принимать причастие, потому что было решено, что в первый раз он причастится на особой мессе, которую завтра будет служить Преподобный отец.

На следующее утро весь капитул меня преследовало смутное беспокойство, что Джон-Пол заблудится и не сможет найти дорогу в часовню Богоматери Победительницы. Как только окончился капитул, я бросился в церковь впереди Преподобного отца, вошел в большое пустынное здание и стал на колени.

Джона-Пола нигде не было видно.

Я оглянулся. В конце длинного нефа с пустыми скамьями для певчих, высоко на пустынной галерее стоял на коленях Джон-Пол, в форме, совершенно один. Он казался невероятно далеким, и между нами – между мирянской частью церкви, где он находился, и хорами, где был я, – запертая дверь. Я не мог окликнуть его и объяснить весь длинный кружной путь вниз через Гостевой дом. А он не понимал моих знаков.

В тот момент в моей памяти вспыхнули бесчисленные сцены нашего забытого детства, когда я камнями отгонял Джона-Пола от того места, где мы с друзьями строили шалаш. И теперь вдруг все повторялось: Джон-Пол стоит, смущенный и несчастный, на расстоянии, которое он не в силах преодолеть.

Порой та же картина преследует меня и теперь, когда он мертв: как будто он стоит беспомощный в Чистилище и ждет моих молитв, и от меня в какой-то мере зависит, выберется ли он оттуда. Но я надеюсь, что он уже вне Чистилища!

Отец наставник пошел привести его. Я стал зажигать свечи на алтаре Богоматери Победительницы и к тому времени, как месса началась, краешком глаза увидел, что он стоит на коленях подле одной из скамей. Так что мы причастились вместе, все окончилось благополучно.

На следующий день он уезжал. После капитула я проводил его до ворот, кто-то из гостей подвозил его до Бардстауна. Когда машина разворачивалась, чтобы выехать на улицу, Джон-Пол обернулся и помахал. И только тогда в лице его промелькнуло выражение, открывшее мне, что, возможно, он так же, как и я понимает, что мы больше никогда не встретимся на земле.

Пришла осень, и с ней – сентябрьская Великая Тридесятница, когда молодые монахи должны десять раз прочесть Псалтырь по умершим. В эту пору стоят ясные сухие дни, очень солнечно, воздух прохладный, перистые облака высоки, а леса на зубчатых холмах набирают цвета ржавчины, крови и бронзы. Тогда утром и днем мы выходим срезать кукурузу. Поле св. Иосифа давно позади, зеленые стебли убраны на силос. Теперь мы работаем на широких каменистых полях средней и нижней долины, прорубая себе путь сквозь сухую кукурузу, и каждый удар ножа – как выстрел винтовки. Словно эти заросли превратились в стрельбище, и все мы палим из двадцать второго калибра.

А позади нас образуется широкая просека, на которой вырастают гигантские стога, и два послушника, идущие последними, словно удавкой стягивают их толстой веревкой и надежно перевязывают шпагатом.

К ноябрю, когда обмолот кукурузы почти закончен, а толстые индюшки громко кулдычат в своем загоне и бегают темными стаями под сумрачным небом от решетки к решетке, я получил от Джона-Пола весточку из Англии. Сначала он служил в Борнмуте, откуда прислал открытку с изображением пансионов, которые я узнал, это был Уэст-Клифф. Всего десять лет прошло с тех пор, как мы проводили здесь лето, но вспоминалось оно как что-то невероятное, как иная жизнь – словно бывает что-то вроде переселения душ.

Позже его перевели куда-то в Оксфордшир. Письма приходили с аккуратно вырезанными здесь и там прямоугольничками, но если он писал «С удовольствием сходил – и заглянул в – и книжные магазины», – мне было нетрудно мысленно вставить «Оксфорд» в первый пропуск и «колледжи» во второй, коль скоро на почтовом штемпеле значилось «Банбери». Здесь он продолжал проходить подготовку. Было непонятно, как скоро ему предстоит участвовать в настоящих боях с Германией.

Среди прочего он писал, что познакомился с девушкой, и описывал ее, а скоро оказалось, что они собираются пожениться. Я был рад этому браку, но переживал за его надежность: велика ли вероятность, что они когда-нибудь смогут завести дом и жить в нем, как полагается?

В монастырь пришло Рождество, принеся с собой ту же благодать и те же утешения, что и год назад, только еще сильнее. В праздник св. апостола Фомы Преподобный отец разрешил мне принести обеты ему лично, более чем за год до того, как будет позволена публичная церемония. Имей я возможность приносить хоть десять различных обетов в день, я бы не смог выразить того, что испытывал по отношению к монастырю и цистерцианской жизни.

Итак, начался 1943 год, и неделя за неделей помчались к Великому посту.

Великий пост, кроме всего прочего, означает отсутствие писем. Монахи не получают писем и не пишут во время поста и Адвента, и в последней весточке, которую я получил перед Пепельной средой, сообщалось, что Джон-Пол планирует свадьбу в конце февраля. Мне предстояло дождаться Пасхи, чтобы узнать, женился он или нет.

Я уже немного постился год назад в свой первый Великий пост, но он был прерван почти двумя неделями лазарета. Теперь был мой первый шанс пройти его без смягчений. В те дни, когда я еще придерживался мирских представлений о питании и здоровье, мне представлялось, что Великим постом в траппистских монастырях постятся сурово. Мы ничего не ели до полудня, а в полдень получали две плошки – одна с супом, другая с какими-нибудь овощами, и сколько угодно хлеба, но потом, вечером, – всего лишь легкий перекус – кусок хлеба и одно блюдо – что-нибудь вроде яблочного пюре, пару унций[517].

Однако если бы я поступил в цистерцианский монастырь в двенадцатом веке, или даже в девятнадцатом, – мне пришлось бы затянуть пояс и ходить голодным до четырех пополудни, и потом – никакой другой пищи: никаких перекусов, ни кусочка.

Пристыженный этим открытием, я понял, что нынешний Великий Пост меня не пугает. Правда, теперь по утрам я посещал занятия по богословию, вместо того чтобы идти крушить камни на задней дороге или рубить бревна в дровяном сарае, как мы делали в новициате. Подозреваю, что это существенное различие, поскольку если ты машешь колуном на пустой желудок, то очень скоро начинают дрожать колени. По крайней мере, так было с моими коленями.

Но в 1943 году даже Великим постом часть рабочего времени я проводил в помещении, потому что преподобный отец уже приставил меня переводить книги и статьи с французского.

Поэтому после общей мессы я доставал книгу, карандаш и бумагу и шел работать за один из длинных столов в скриптории новициата. По возможности быстро я исписывал желтые страницы, и как только они были готовы, другой послушник забирал их у меня и перепечатывал. Так что, можно сказать, в те дни у меня даже был секретарь.

Наконец долгие покаянные службы достигли кульминации на Страстной, и ужасный горький плач Иеремии снова эхом отозвался под темными сводами церкви, затем отгремела четырехчасовая Псалтырь Великой Пятницы в помещении капитула, молчаливо проследовала вокруг монастыря процессия босых монахов, и отзвучало долгое печальное пение, сопровождающее поклонение Кресту.

Каким облегчением было снова услышать колокола Великой Субботы, как утешительно пробудиться от смертного сна с троекратным «Аллилуия». Пасха в тот год была самой поздней из всех возможных – двадцать пятого апреля – и было много цветов, которые наполняли церковь умопомрачительным ароматом кентуккской весны – будоражащим, густым и пьянящим запахом цветов, сладким и крепким. Восстав от краткого пятичасового сна, мы вошли в церковь, заполненную теплым ночным воздухом и плавающую в этих роскошных ароматах, и вскоре зазвучал пасхальный призыв, ликующий и торжественный.

Как мощны гимны и антифоны пасхальной службы! Григорианское пение, которому, строго говоря, следует быть монотонным, поскольку оно чуждо приемам и изобретательности современной музыки, – исполнено бесконечно богатого разнообразия благодаря своей тонкости, возвышенности и глубине, и корнями уходит далеко за пределы мелкой виртуозности и «техничности», в глубины духа и человеческой души. Пасхальное «аллилуия», не покидая узкие рамки, предписанные восьмью григорианскими ладами, обнаруживает краски, тепло, смысл и радость, какими не владеет никакая другая музыка. Как и всё у цистерцианцев, включая самих монахов, эти антифоны, подчиняясь строгому Уставу, который, казалось бы, должен стереть всякую индивидуальность, в действительности становятся единственными в своем роде, бесподобными.

В это самое время и пришла новость из Англии.

Среди писем, которые я обнаружил в полдень Великой Субботы под салфеткой в трапезной, было письмо от Джона-Пола. Я прочел его в Светлый Понедельник, в нем говорилось, что он женился, как и задумывал, и вместе с женой ездил ненадолго на Английские Озера. Потом его перевели на другую базу, и он участвует в боях.

Я понял, что раз или два он где-то что-то бомбил, но писал он об этом так скупо, что даже цензору было нечего вырезать. Было заметно, что в его отношении к войне и своему в ней участию произошла огромная перемена. Он не хотел о ней говорить. Ему было нечего сказать. И по тому, как он писал, что не хочет говорить о ней, было понятно, что он очень сильно переживал.

Теперь Джон-Пол оказался лицом к лицу с миром, который он и я помогали строить.

В полдень Светлого Понедельника я сел писать ему письмо и подбодрить, насколько это было в моих силах.

Я окончил письмо во вторник Светлой Седмицы. Мы собрались на хорах перед общей мессой, когда вошел отец наставник и сделал мне знак «Настоятель».

Я пошел в кабинет настоятеля. Нетрудно было угадать, в чем дело.

Проходя мимо Пьеты в углу галереи, я погрузил свою волю и чувства в рану на боку мертвого Христа.

Преподобный отец сделал мне знак войти, я опустился на колени у его стола, получил благословение, поцеловал кольцо, и он прочел мне телеграмму, в которой говорилось, что 17 апреля в воздушном бою сержант Дж.-П. Мертон, мой брат, пропал без вести.

До их пор не понимаю, почему им понадобилось столько времени, чтобы послать телеграмму. 17 апреля было уже десять дней назад – в конце Страстной седмицы.

Спустя еще несколько дней пришло письменное подтверждение, и наконец, спустя несколько недель, я узнал, что Джон-Пол действительно погиб.

Случилось все так. В ночь пятницы шестнадцатого, на которую приходился праздник Богоматери Скорбящей, он и его экипаж вылетели на своем бомбардировщике, имея целью Мангейм[518]. Мне так и не удалось выяснить, произошло ли крушение на прямом или обратном пути, но самолет упал в Северном море. Джон-Пол был серьезно ранен при крушении, но ему удавалось держаться на плаву, он даже пытался поддерживать пилота, который был уже мертв. Его товарищам удалось спустить на воду резиновую спасательную шлюпку и втащить его внутрь.

Он очень серьезно пострадал: возможно, была сломана шея. Он лежал на дне шлюпки и бредил.

Его мучила жажда. Он все время просил пить. Но у них не было воды. Бак с водой разбился при падении, вся вода вытекла.

Это длилось не очень долго. Он промучился три часа и умер. Что-то вроде трех часов жажды Христа, Который любил его и умер за него много веков назад и вновь приносил Себя в жертву, и в тот самый день тоже, на многих алтарях.

Его спутники страдали гораздо дольше, в конце концов их подобрали и доставили в безопасное место. Но это было спустя почти пять дней.

На четвертый день они похоронили Джона-Пола в море.

Мой нежный брат, мои бессонные глаза

Цветами будут для твоей могилы,

И если хлеб свой не могу вкушать,

Мой пост над ней пусть прорастет, как ива.

И если жажду мне не утолить,

Пускай забьет родник из этой жажды.

В какой земле под задымленным небом

Теперь лежит затерянный твой прах?

Скажи, в каком трагическом пейзаже

С дороги сбился твой несчастный дух?

В трудах моих найди себе надгробье,

В мои страданья голову склони,

И кровь, и жизнь мою возьми себе,

Чтоб ложе лучшее купить взамен.

Дыхание мое и даже смерть

Возьми и обрети упокоенье.

Когда в боях все воины падут

И обратятся в пыль знамена,

Пусть возвещают наших два креста,

Что умер Бог на них за нас обоих.

Среди обломков твоего апреля

Оплакивает Он мою весну,

И в одинокую твою ладонь

Роняет золотые слитки слез. —

То выкуп за тебя родной земле.

И над твоей могилой безымянной

Безмолвные, невидимые слезы

Струятся, словно колокольный звон.

Они зовут тебя домой вернуться [519].

Эпилог

Meditatio pauperis in solitudine[520]

I

День дню изливает слово[521]. Сменяются облака. Лета и весны проплывают над нашими лесами и полями неторопливой размеренной чередой, время прошло, а ты и не заметил.

В июньском пекле Христос изливает с небес Духа Святого, а оглянувшись, вдруг замечаешь, что стоишь посреди амбара, лущишь кукурузу, и холодный ветер последних октябрьских дней, долетая сквозь поредевшие леса, пробирает тебя до костей. Прошла минута – и уже Рождество, Христос рождается.

В последних трех Великих мессах, которые служатся как торжественные архиерейские высокие мессы, с архиерейским третьим часом, я один из младших алтарников. Мы облачились в ризнице и ждем в алтаре. Под мощные звуки органа Преподобный отец проходит с процессией монахов по галерее, на мгновение преклонив колена перед Святыми Дарами в часовне Богоматери-Победительницы. Потом начинается служба Третьего часа. Затем – торжественное облачение: я с подобающими поклонами подношу посох, процессия идет к подножию алтаря, и хор запевает потрясающие входные антифоны, вмещающие все богатство смыслов Рождества. Дитя, появившееся на свет в уничижении, в яслях, пред пастухами, рождается сегодня на небесах в славе, великолепии, величии: и день, в который Он рожден, есть вечность. Он рождается вечно, Всесильный, Премудрый, Рожденный прежде денницы[522]. Он есть начало и конец, Сын, вечно рождающийся от Отца, бесконечного Бога: и Сам Он – тот же Бог, Бог от Бога, Свет от Света, Бог истинный от Бога истинного. Бог, вечно рождающийся от Себя, Сам Свое второе Лицо: Один, но рождающийся от Себя Самого вечно.

Каждое мгновение Он рождается и в наших сердцах: ибо это бесконечное рождение, вечно длящееся начало без конца, извечная, совершенная новизна Бога, рождаемого от Самого Себя, исходящего от Самого Себя не покидая Себя и не искажая Своей единственности, – именно это есть жизнь в нас. Но смотрите: вот Он вновь рожден и на этом алтаре, на этом покрове и корпорале, белом как снег в свете горящих огней, и вознесен над нами в тишине предложения. Христос, Дитя Бога, Сын, стал Плотью, во всем Своем всемогуществе. Что скажешь мне в это Рождество, о Иисусе? Что приготовил Ты мне в Своем Рождестве?

На Agnus Dei я оставил посох и все вместе мы пошли в южную часть алтаря для целования мира. Мы кланяемся друг другу. Приветствуем друг друга по очереди, наклоняем головы, снова складываем руки и поворачиваемся.

И вдруг я понимаю, что гляжу прямо в лицо Бобу Лэксу. Он стоит здесь, у скамей, поставленных для посетителей. Он так близко к ступеням алтаря, что еще шаг, и он окажется внутри.

И я сказал себе: «Отлично, теперь и он примет крещение».

После обеда я отправился в келью Преподобного отца и рассказал ему, кто такой Боб Лэкс, сказал, что он мой старый друг, и спросил, нельзя ли мне с ним поговорить. Обычно нам разрешается принимать в качестве посетителей только членов семьи, но поскольку из моей семьи почти никого не осталось, Преподобный отец позволил мне немного поговорить с Лэксом. Между прочим я заметил, что он, вероятно, готов принять крещение.

– Разве он не католик? – спросил Преподобный отец.

– Нет, преподобный отец, – пока нет.

– Да? В таком случае, почему же он вчера причащался на полуночной мессе?

Наверху в гостевом доме Лэкс рассказал мне, как случилось, что он крестился. Он преподавал в Университете Северной Каролины – учил неких достойных молодых людей писать пьесы для радио. В конце Адвента он получил письмо от Райса, в котором без лишних слов сообщалось: «Приезжай в Нью-Йорк, мы найдем священника и попросим его тебя крестить».

Неожиданно, после стольких лет обсуждения всяческих за и против, Лэкс просто сел в поезд и поехал в Нью-Йорк. Никто прежде не ставил перед ним вопрос таким образом.

Они нашли иезуитского священника в большой церкви на Парк-авеню, и тот его крестил, вот так все и произошло.

И тогда Лэкс сказал: «Теперь я поеду к траппистам в Кентукки и навещу Мертона».

На что Боб Гибни ему заметил: «Ты был еврей, теперь ты католик. Может, тебе еще зачернить физиономию, чтобы уж – сразу все, что южане на дух не переносят?»

Опустилась ночь, навечерие Рождества, когда Лэкс добрался до Бардстауна. Он голосовал на дороге, чтобы поймать машину до монастыря. Какие-то парни подобрали его, и пока ехали, завели разговор про евреев, в том духе, в котором некоторые говорят о них.

Тогда Лэкс сообщил, что он не только католик, но еще и обращенный еврей. «О, – сказали парни, – ну, ты понимаешь, – мы же говорим об ортодоксальных евреях».

Лэкс рассказал мне немного о наших друзьях, которых я никогда не забывал: Боб Герди теперь в армии в Англии, а перед тем, в сентябре, он крестился. Райс работает в одном из иллюстрированных журналов. Гибни женился, и скоро он и Лэкс начнут работать в другом иллюстрированном журнале – новом, который появился уже после того, как я поступил в монастырь и называется не то «Парад», не то «Фанфар», или что-то в этом роде. Не знаю, уехала ли уже на тот момент Пегги Уэллс в Голливуд, но вскоре точно уехала, и она до сих пор там. Нэнси Флэгг работает не то в «Вог», не то в «Харперс Базаар». У меня сложилось впечатление, что все, кто обитал в коттедже под Олеаном тем летом, когда я не поступил к францисканцам, вдруг как-то в одночасье нашли себе работу в журнале «Хаус энд Гарден». Как это получилось, для меня загадка. Не о том ли мечтал когда-то и я? Однако за эти три-четыре, или сколько там месяцев, «Хаус энд Гарден» превратился в настоящий толстый журнал. Конечно, это уже не то старое издание, над которым я зевал в приемной врача.

Сеймур был в Индии, служил в армии. Пока, насколько я понимаю, он не нашел практического применения своему джиу-джитсу. В Индии его главной задачей было редактирование армейской газеты. В один прекрасный день Сеймур вошел в типографию, где все наборщики, работавшие у него, были индусы – хорошие мирные ребята – и посереди печатного цеха на виду у своих туземных сотрудников с треском прихлопнул муху. Хлопок прогремел на весь цех, словно пушечный выстрел. В следующий миг индусы прекратили работу и объявили забастовку. Видимо, тогда у Сеймура и появилось достаточно свободного времени, чтобы поехать в Калькутту навестить Брамачари.

Возвращаясь в Нью-Йорк, Лэкс забрал с собой рукопись с моими стихами. Некоторые были написаны, когда я поступал в новициат, другие относились преимущественно ко дням, проведенным в колледже Св. Бонавентуры. Я прикоснулся к ним впервые с тех пор, как приехал в Гефсиманию. Отбирать и соединять эти стихотворения было словно готовить к изданию работы незнакомца, умершего и давно забытого поэта.

Лэкс отвез этот сборник Марку Ван Дорену, а Марк послал Джеймсу Лафлину в New Directions [523], и как раз перед Постом я узнал, что тот собирается их напечатать.

Необыкновенно аккуратный томик «Тридцати стихотворений»[524] дошел до меня в конце ноября 1944 года, как раз перед началом ежегодного ретрита. Я вышел под серое небо, под кедры на краю кладбища и стоял на ветру, предвещавшем близкий снег, сжимая в руке напечатанные стихи.

II

Казалось бы, к тому времени мне следовало забыть о проблемах, связанных с поисками себя. Я уже принес простые обеты. Мои клятвы должны были бы избавить меня от поисков какого-то особого предназначения.

Но есть еще эта тень, мой двойник, писатель, который последовал за мной в монастырь.

Он продолжает преследовать меня. Он оседлал мои плечи, как злой старик плечи Синдбада. Он по-прежнему носит имя Томас Мертон. Не имя ли это врага?

Предполагается, что он мертв.

Но он встречает меня при дверях каждой молитвы, он следует за мною в церковь. Вместе со мной этот Иуда преклоняет колени в тени колонн и постоянно нашептывает мне в ухо.

Он деловит. Он полон замыслов. Он дышит идеями и новыми сюжетами. Он сочиняет книги в тишине, которая должна быть напоена сладостью бесконечно плодотворного мрака созерцания.

И что хуже всего – на его стороне вышестоящие. Они не хотят вышвырнуть его. Я не могу от него избавиться.

Возможно, в конечном счете он убьет меня, выпьет всю мою кровь.

Никто, кажется, не понимает, что один из нас должен умереть.

Иногда я смертельно боюсь. Бывают дни, когда мне кажется, что от моего призвания к созерцанию не осталось ничего кроме горстки пепла. А все спокойно говорят: «Писательство – твое призвание».

И он стоит и преграждает мой путь к свободе. Я прикован к земле египетским рабством его контрактов, рецензий, версток, всевозможных планов книг и статей, которые навалились на мои плечи.

Когда мне впервые стали приходить мысли о писательстве, я «в простоте», как мне казалось, рассказывал о них отцу наставнику и отцу настоятелю. Я думал, что «откровенен со старшими». В каком-то смысле, наверное, так.

Но очень скоро им пришла мысль, что меня следует подключить к работе по переводу различных произведений.

Это довольно необычно. В прошлом трапписты не жаловали интеллектуальный труд, порой даже излишне резко противились ему. Таков был и чуть ли не главный боевой клич де Рансе[525]. К монашеской графомании он испытывал особую ненависть и по-донкихотски ополчился против всей бенедиктинской Конгрегации Святого Мавра[526]. Баталии окончились сценой примирения между де Рансе и великим Доном Мабийоном[527], которая читается в духе Оливера Голдсмита[528]. В восемнадцатом и девятнадцатом веке для монаха-трапписта считалось почти грехом читать что-либо кроме Писания и житий святых, причем тех, которые представляют собой цепь фантастических чудес с вкраплениями благочестивых банальностей. Считалось подозрительным, если монах проявляет слишком живой интерес к отцам Церкви.

Но в Гефсимании я застал совершенно иное положение.

Во-первых, я оказался в доме, который кипел энергией и переживал расцвет, каких он не знал в течение девяноста лет. После почти вековых трудов и безвестности Гефсимания внезапно стала превращаться в очень заметную и активную силу в цистерцианском ордене и в католической церкви Америки. Монастырь был переполнен кандидатами и послушниками. Он уже не мог вместить всех. Во время праздника святого Иосифа в 1944 году, когда я приносил свои первые обеты, отец настоятель зачитал имена тех, кто был избран для первого дочернего дома Гефсимании. Два дня спустя, на праздник святого Бенедикта, монахи выехали в Джорджию и обосновались в сарае в тридцати милях от Атланты, воспевая псалмы на сеновале. К тому времени, когда это будет напечатано, появится еще один цистерцианский монастырь в Юте, один в Нью-Мексико, и еще один предполагается в отдаленных южных штатах.

Материальный рост Гефсимании – это следствие более широкого движения – духовного оживления, которое идет во всем ордене, по всему миру. Ему же мы обязаны изданием цистерцианской литературы.

В скором времени в Соединенных Штатах будет уже шесть мужских цистерцианских монастырей и один женский. Новые общины будут основаны в Ирландии и Шотландии, а значит, понадобятся новые английские книги о жизни цистерцианцев, духовности ордена и его истории.

Но и помимо того Гефсимания выросла в некий очаг апостольской деятельности. Все лето каждые выходные гостевой дом наполняется приезжающими на ретрит гостями, которые молятся, отгоняя мух и отирая льющийся на глаза пот, слушают, как монахи поют службу, внимают проповедям в библиотеке и едят сыр, который брат Кевин делает во влажном сумраке погреба, очень для этой цели подходящего. И вслед за оживлением ретрита Гефсимания стала издавать множество брошюр.

В холле гостевого дома их целая полка. Синие, желтые, розовые, зеленые, серые – с затейливыми шрифтами или строгими, некоторые даже с картинками, и на каждой какая-нибудь надпись: «Траппист говорит…», «Траппист утверждает…», «Траппист провозглашает…», «Траппист заклинает…» А что траппист говорит, утверждает, провозглашает, заклинает? Говорит он примерно следующее: «Пришло время поменять ваши взгляды», «Не пора ли взяться за ум и сходить на исповедь?», «После смерти: что там?» и тому подобное. У этих траппистов всегда есть что сказать мирянам и мирянкам, семейным и одиноким, пожилым и юным, тем, кто служит в армии, и кто демобилизовался, а также тем, кто не годен к строевой службе. У них найдется совет для монахинь, и тем более – для священников. Им есть что сказать о том, как построить дом, как отучиться четыре года в колледже, не слишком сильно пострадав духовно.

А одной из брошюр есть что сказать даже о Созерцательной Жизни.

Все складывалось как нельзя лучше для моего двойника, моей тени, моего врага, Томаса Мертона. Если он предлагал книгу об ордене, к нему прислушивались. Если он надумал печатать и публиковать стихи, с ним соглашались. Почему бы ему не писать еще и для журналов?..

В начале 1944 года, когда приближалось время приносить первые обеты, я написал стихотворение св. Агнесс к ее январскому празднику. Закончив его, я почувствовал, что мне все равно, напишу ли я еще хоть одно стихотворение в своей жизни.

В конце года, когда были напечатаны «Тридцать стихотворений», я чувствовал то же самое, только еще сильнее.

На следующее Рождество снова приехал Лэкс и сказал, что я должен писать больше стихов. Я не возражал. Но в глубине души не верил, что такова Божья воля. И дон Витал, мой исповедник, тоже так не думал.

Потом однажды – на праздник обращения св. Петра, в 1945 году – я пришел к отцу настоятелю за духовным наставлением, и, хотя я даже не думал об этом и не упоминал, он неожиданно сказал мне:

– Я хочу, чтобы ты продолжил писать стихи.

III

Очень тихо. Утреннее солнце освещает домик привратника, сияющий в это лето свежей краской. Отсюда видно, что пшеница на холме святого Иосифа уже начинает созревать. Монахи, проходящие ретрит перед рукоположением, рыхлят почву в саду Гостевого дома.

Очень тихо кругом. Я думаю о монастыре, в котором нахожусь. О монахах, моих братьях, моих отцах.

У них много дел. Одни занимаются пищей, другие – одеждой, кто-то чинит трубы, кто-то латает крыши. Кто-то красит дом, другие метут комнаты, третьи натирают полы в трапезной. Кто-то надевает маску и идет на пасеку доставать мед. Трое или четверо сидят в отдельной комнате за пишущими машинками и весь день отвечают на письма, в которых люди просят молитв, потому что они несчастны. Еще кто-то чинит тракторы и грузовики, другие водят их. Братья воюют с мулами, пытаясь загнать их в хлев. Или выходят на пастбище за коровами. Или ухаживают за кроликами. Один сказал, что умеет чинить часы. Другой строит планы будущего монастыря в Юте.

Те, кто не имеет особых послушаний, не ходит за курами или свиньями, не пишет брошюр, не упаковывает их для отправки по почте, не занят составлением сложных служб по миссалу, те, кто не делает ничего специального, всегда могут выйти полоть картошку или мотыжить ряды кукурузы.

Когда на колокольне зазвонит колокол, я кончу печатать и закрою окна в комнате, где работаю. Отец Сильвестр остановит свое механическое чудище – газонокосилку, а его помощники пойдут домой, прихватив мотыги и лопаты. Я возьму книгу и немного прогуляюсь под деревьями, если останется время до ежедневной мессы. Большинство других рассядутся в скриптории и будут писать рефераты по богословию или выписывать что-нибудь из книг на тыльную сторону конвертов. А один-другой станут в дверях, которые ведут из Малой галереи во внутренний садик, и, перебирая пальцами розарий, будут ждать неизвестно чего.

Потом мы все пойдем в хор, и будет жарко, и будет громко играть орган, и органист, который пока только учится, то и дело будет ошибаться. Но на алтаре будет предложена Богу вечная жертва Христа, Которому все мы принадлежим, и Который собрал нас здесь.

Congregavit nos in unum Christi amor [529].

IV

Америка открывает для себя созерцательную жизнь.

История христианской духовности знает немало противоречий, и одно из них – то, как святые отцы и современные папы смотрят на деятельную и созерцательную жизнь. Святой Августин и святой Григорий сокрушались о «бесплодности» созерцания, хотя и признавали, что само по себе оно выше деятельности. А папа Пий XI в апостольском постановлении «Umbratilem» ясно выразил, что созерцательная жизнь гораздо более плодотворна для Церкви (multo plus ad Ecclesiae incrementa et humani generis salutem conferre[530]), чем учительная и проповедническая. Для поверхностного наблюдателя удивительнее всего то, что подобное утверждение родилось в наше деятельное время.

Всякий, кто осведомлен об этом споре, может рассказать, что святой Фома учил о трех призваниях: к деятельной жизни, к созерцательной и, наконец, – к смешению первого и второго, причем его он ставил выше первых двух. И конечно, Братья-Проповедники[531], орден, к которому принадлежал сам святой Фома, призваны к смешанной жизни.

Но и Святой Фома выступает с формулой, столь же бескомпромиссной, как и та, что мы видим в «Umbratilem»: Vita contemplativa, – замечает он, – simpliciter est melior quam activa (созерцательная жизнь сама по себе, по самой своей природе, выше деятельной). Более того, он доказывает это с помощью «естественного разума» из аргументации языческого философа Аристотеля. Вот насколько эзотерический вопрос! Далее самый свой сильный довод он приводит уже в отчетливо христианских терминах. Созерцательная жизнь прямо и непосредственно посвящает себя любви Божией, и нет занятия более совершенного и достойного. Ведь эта любовь есть корень всякой добродетели. Если задуматься о влиянии индивидуальной добродетели на жизнь других членов Мистического Тела, то становится очевидно, что созерцание совсем не бесплодно. Напротив, согласно святому Фоме, именно созерцательная жизнь делает человека по-настоящему плодоносным духовно.

Когда святой Фома признает, что при определенных обстоятельствах, акциденциально, деятельная жизнь может быть более совершенной, то он ограждает этот тезис полудюжиной оговорок и уточнений, которые еще более усиливают сказанное о созерцании прежде. Во-первых, деятельность только тогда будет более совершенной, чем радость и другие плоды созерцания, когда рождается от преизбытка любви к Богу (propter abundantiam divini amoris[532]) и стремится исполнить Его волю. Она лишь отвечает на временную необходимость, и не обязательно продолжительна. Она совершается исключительно во славу Божию и не освобождает нас от созерцания. Деятельность есть вторичный долг, и исполнив его, следует вернуться к могущественному и плодотворному молчанию и сосредоточенности, которая располагает наши души к единению с Богом.

Деятельная жизнь (упражнение в добродетели, аскеза, милостыня) – это начало, которое подготавливает нас к созерцанию. Созерцание означает покой, остановку деятельности, уход в таинственное внутреннее одиночество, в котором душа поглощена безграничным и плодотворным молчанием Бога и постигает тайны Его совершенств не столько через видение, сколько любовью.

Но остановиться на этом означало бы не достигнуть совершенства. Согласно святому Бернарду Клервоскому, лишь относительно слабая душа достигает созерцания, не изливаясь любовью, которая должна сообщать другим людям то, что душа знает о Боге. Для всех великих христианских мистиков без исключения – святого Бернарда, святого Григория, святой Терезы, святого Иоанна Креста, блаженного Яна ван Рюйсбрука, святого Бонавентуры – вершина мистической жизни есть брак души с Богом, дающий святым поразительную силу, ровную и неустанную энергию в трудах ради Бога и душ, которая приносит плоды, освящая тысячи людей, меняет ход религиозной и даже светской истории.

Имея такое представление, святой Фома не мог не поставить на высшее место призвание, которое в его глазах предназначено вести людей к таким высотам созерцания, где душа преисполняется и изливает свои тайны миру.

К сожалению, лишенное контекста утверждение святого Фомы «религиозные институты, которым поручено заниматься проповедью и обучением, занимают самое высокое место в монашестве», скажем откровенно, вводит в заблуждение. Оно вызывает в уме образ некого благочестивого и трудолюбивого клирика, снующего между библиотекой и классной комнатой-. Вряд ли оно было бы воспринято христианами, если бы не значило нечто большее. Но беда в том, что многие – включая членов самих этих «смешанных» орденов – не видят в нем более глубокого смысла. Получается, что если ты в состоянии сносно прочитать лекцию, применив некоторые идеи схоластической философии к общественному положению, это одно уже приближает тебя к вершине совершенства…

Нет, не будем упускать из виду поразительные слова, описывающие условия, при которых можно оставить созерцание ради действия. Прежде всего propter abundantiam divini amoris. «Смешанная жизнь» должна быть поставлена выше созерцания, только если любовь тех, кто ею живет, настолько сильна, настолько преизбыточна, что должна излить себя в учении и проповеди.

Иными словами, святой Фома учит, что так называемое смешанное служение может быть выше созерцательного, только если оно само более созерцательно. Такой вывод неизбежен и налагает огромное обязательство. На самом деле святой Фома говорит, что доминиканец, францисканец, кармелит должны быть сверхсозерцателями. Иначе его утверждение противоречит всему, что он прежде сказал о превосходстве созерцателя.

Я не хочу останавливаться на вопросе о том, действительно ли «смешанные» ордены в современной Америке созерцательны в той степени, в какой требует учение св. Фомы. Во всяком случае, большинство из них, видимо, нашли выход из затруднения, разделив обязанности между монахинями и священниками. Монахини живут в монастырях и занимаются созерцанием, а священники живут в колледжах и городах, учат и проповедуют. Что ж, в свете «Umbratilem» и учения о мистическом Теле такой компромисс по крайней мере возможен, если обстоятельства не оставляют им другого выхода. Святой Фома, однако, наметил программу куда более совершенную и подходящую как для отдельного человека, так и для Церкви!

Как же обстоят дела в созерцательных орденах? Их уставы и обычаи дают все необходимое, чтобы их члены становились созерцателями. Если же этого не происходит, то причиной тому никак не их образ жизни. Допустим, что они являются или могут быть такими же созерцательными, какими должны были быть по замыслу их основателей: но только ли они созерцатели?

Дело в том, что чисто созерцательных орденов попросту не существует – нет такого ордена, у которого где-нибудь в уложении не записано: contemplata tradere[533]. Картезианцы, при всех усилиях сохранить внутри своих монастырей молчание и уединение отшельнической жизни, четко прописали в своих первоначальных «Обычаях»[534] особый труд по переписке рукописей и написанию книг, чтобы иметь возможность проповедовать миру пером, хотя язык их молчит.

У цистерцианцев такого положения нет, они даже приняли статуты, ограничивающие выпуск книг, и запретили поэзию. Несмотря на это, они произвели школу мистических богословов, которая, по выражению дона Берлиера[535], представляет собой прекраснейшие цветы бенедиктинской духовности. Я выше цитировал, что сказал по этому поводу святой Бернард, глава этой школы, но даже если бы цистерцианцы никогда не написали ничего, передающего плоды созерцания всей полноте Церкви, contemplata tradere всегда оставалась бы важнейшей частью их жизни – в той мере, в какой аббат и те, на ком лежит руководство душами, обязаны питать других монахов добрым хлебом мистического богословия, по мере того как эти пышущие жаром хлеба выходят из печи созерцания. Так писал святой Бернард ученому клирику Йорка, Генри Мердаку, дабы выманить последнего от книг в леса, где буки и вязы учат монахов свободе[536].

Ну а что же «чисто деятельные» ордена, как обстоит дело с ними? Существуют ли такие? Ни Малые Сестры Бедных, ни сестричества милосердия не могут по-настоящему исполнять свое призвание, если нет хоть какого-то contemplata tradere, обмена плодами созерцания. Даже деятельное монашество бесплодно без внутренней жизни, и притом глубокой.

На самом деле монашеский орден любого типа не только дает возможность, но и в некотором смысле обязывает хотя бы в некоторой степени вести высшую, созерцательную жизнь и делиться ее плодами с другими. Принцип святого Фомы незыблем: высшее совершенство есть contemplata tradere. Но это не обязывает нас вслед за ним ограничивать созерцание учительными орденами. Так сложилось, что они лишь лучше приспособлены передавать знание о Боге, приобретенное любовью к Нему – если они обрели его в созерцании. Но сам этот опыт может быть богаче в других орденах.

Как бы то ни было, есть много различных способов делиться плодами созерцания с другими. Не обязательно писать книги или произносить речи. Не обязательно наставлять души в исповедальне. Достаточно молиться, ведь огонь созерцания способен распространяться по всей Церкви и животворить все члены Тела Христова втайне без каких-либо сознательных действий со стороны созерцателя. Если вы возразите, что контекст святого Фомы ограничивает нас каким-то видимым и естественным общением с нашими собратьями (хотя трудно понять, почему это должно быть так), то и тогда остаются гораздо более сильные средства, позволяющие нам делиться с другими мистическим и опытным познанием Бога.

Загляните в Itinerarium[537] святого Бонавентуры, и вы найдете одно из лучших описаний самого высокого из призваний. Это описание того, что Серафический Доктор сам познал во время уединенного ретрита на горе Алверния[538]. Молясь на том уединенном месте, где раны Христовы поразили ладони, ступни и бок святого Франциска Ассизского, великого основателя ордена, к которому принадлежал Бонавентура, при свете божественного озарения он увидел весь смысл этого величайшего в истории Церкви события. «Здесь, – пишет он, – святой Франциск “перешел к Богу”[539](in Deum transit) в исступлении (excessus) созерцания, и тем стал примером совершенного созерцания точно так же, как прежде был примером совершенной деятельной жизни, для того, чтобы Бог через него мог привлечь всех по-настоящему духовных людей к тому же “переходу” (transitus) и исступлению, не столько словом, сколько примером».

Вот ясный и истинный смысл contemplata tradere, недвусмысленно выраженный тем, кто в полной мере прожил созерцательную жизнь. Это призвание к преображающему союзу с Богом, к вершине мистической жизни и мистического опыта, к преображению во Христа. Тогда Христос, живущий в нас и направляющий все наши действия, Сам побуждает других людей искать и желать высшего союза с Ним, – через излучаемые нами радость, святость и сверхъестественную жизненную силу, или, скорее, – через таинственное воздействие Христа, живущего в нас и полностью обладающего нашими душами.

Очень важно и то, что св. Бонавентура не делает никаких различий, никаких разделений: Христос запечатлевает Свой собственный образ на святом Франциске для того, чтобы призвать не отдельных людей, не нескольких избранных монахов, но всех по-настоящему духовных людей к совершенству созерцания, которое есть не что иное, как совершенство любви. Достигнув этих вершин, они привлекут к ним в свою очередь и других людей. Так что по крайней мере de jure, если не de facto, любой человек может в горниле созерцания стать одним духом со Христом[540], и потом распространять по земле тот огонь, который хочет зажечь Христос[541].

В действительности это означает, что призвание только одно. Преподаешь ли ты, живешь ли в затворе, или ухаживаешь за больными, монах ли ты или мирянин, семейный или одинокий, – вне зависимости от того, кто ты и что ты, ты призван к вершине совершенства: призван к глубокой внутренней жизни, может быть, даже к мистической молитве, и к тому, чтобы передавать плоды своего созерцания другим. И если ты не можешь делать этого с помощью слова, тогда делай примером.

И все же, когда огонь вдохновенной любви горит в душе, он неизбежно распространит по всей Церкви и миру влияние более широкое, чем слово или пример. Святой Иоанн Креста пишет: «Даже когда душа по видимости бездействует, малая толика этой чистой любви ценнее в глазах Бога и полезнее для Церкви, чем все дела вместе взятые».

Бог знал нас прежде, чем мы родились. Он знал, что некоторые из нас восстанут против Его любви и милости, а другие – возлюбят, едва научившись любить, и никогда не изменят этой любви. Он знал, что будет радость на небесах среди ангелов об обращении некоторых из нас, и знал, что Он однажды сведет нас вместе в Гефсимании ради Ему известной цели, во славу Своей любви.

Жизнь каждого человека в аббатстве – часть таинства. Все вместе мы составляем то, что больше нас самих. Мы пока не можем осознать, что это. Но мы знаем, что все мы, говоря языком богословия, члены Таинственного Христа, и все вместе возрастаем в Том, ради Которого все сотворено.

В некотором смысле мы всегда в пути, и нам кажется, что мы не знаем, куда идем.

В другом смысле – мы уже пришли.

Мы не можем во всей полноте обладать Богом в этой жизни, поэтому мы движемся во мраке. Но мы уже обладаем Им по благодати, и в этом смысле мы уже пришли и пребываем во свете.

Но как же много мне еще предстоит пройти, чтобы найти Тебя, Которым я уже обладаю!

Боже мой, сейчас с Тобой одним я могу говорить, ибо никто другой меня не поймет. Никого на этой земле я не могу взять с собой в то облако[542], где пребываю в свете Твоем, который есть мрак Твой, где я смущен и потерян. Я не могу объяснить никакому другому человеку ни муку, которая есть радость Твоя, ни утрату, которая есть обладание Тобой, ни удаление ото всего, которое есть приближение к Тебе, ни смерти, которая есть рождение в Тебе, потому что сам ничего об этом не знаю. Знаю только, что хочу, чтобы это закончилось, хочу, чтобы это началось.

Ты противоречишь всему. Ты оставил меня на ничьей земле.

Ты заставил меня бродить под этими деревьями, снова и снова твердил мне: «одиночество, одиночество». Потом вдруг все изменилось, и Ты бросил к моим ногам весь мир. Ты сказал мне: «Оставь все и следуй за Мной», а затем чугунной гирей приковал ко мне половину Нью-Йорка. Из-за Тебя я стою на коленях за этой колонной, а ум мой гудит, словно биржа. И это созерцание?

Перед тем как я принял обет одиночества – прошлой весной на праздник святого Иосифа, на тридцать третьем году моей жизни, будучи младшим клириком – перед тем как я принес обет одиночества, вот как все представлялось мне. Мне казалось, Ты почти требовал, чтобы я отказался от всех своих стремлений к уединению и созерцательной жизни. Ты требовал послушания старшим, которые, я совершенно уверен, заставят меня либо писать, либо преподавать философию, либо навесят дюжину других обязанностей по монастырю, и кончу я начальником ретрита, который по четыре раза на дню говорит проповеди мирянам, приезжающим в обитель. И даже если у меня не будет никаких особых обязанностей, я буду проводить дни в постоянной беготне с двух утра до семи вечера.

Не я ли целый год писал житие Матушки Берхманс[543], которую послали обустраивать новый траппистский монастырь в Японии, хотя она стремилась к созерцанию? И что с ней стало? Ей пришлось быть вратарницей, ризничей, келарем, принимать гостей и руководить сестрами-мирянками – все сразу. И если ее освобождали от той или иной обязанности, то лишь для того, чтобы навесить еще более тяжелую, вроде наставницы новициев.

Martha, Martha, sotlicita eris, et turbaberis erga plurima…[544]

Когда начиналось мое уединение, до того, как я принес окончательные обеты, я спрашивал себя, каково будет мое положение. Если я призван стать созерцателем, а мое положение будет мешать мне, а не помогать, что тогда?

Но мне пришлось оставить эти мысли, чтобы хотя бы начать молиться.

Когда пришло время приносить обеты, я уже не был уверен, что понимаю, кто такой созерцатель, в чем состоит созерцательное призвание, к чему я призван, каково призвание цистерцианцев. Я уже не был уверен, что знаю или понимаю что-то, я лишь верил, что Ты хочешь, чтобы я принял именно эти обеты, именно в этом монастыре и именно в этот день – по причинам, которые Ты знаешь лучше меня, и что потом я должен следовать за другими, делать что мне говорят, и постепенно все начнет проясняться.

В то утро, когда я лежал ничком на полу, а отец настоятель молился надо мной, я засмеялся пыльным ртом, потому что, сам не зная как и почему, сделал нечто правильное и даже поразительное. Но поразительным было не то, что сделал я сам, а то, что Ты сделал во мне.

Шли месяцы, и Ты не ослабил ни одно из моих желаний, но дал мне мир, и я начинаю видеть смысл всего этого. Я начинаю понимать.

Ты призвал меня сюда не для того, чтобы я носил ярлык, по которому могу себя опознать в этом мире и отнести к какой-то категории. Ты хочешь, чтобы я думал не о том, кто я, а о том, кто Ты. Или, точнее, Ты вообще не хочешь, чтобы я много о чем-либо думал: Ты поднял бы меня над всякой мыслью. А если я буду все время стараться разгадать, кто я, где я и почему, как этому произойти?

Я не делаю из этого драмы. Я не говорю: «Ты просил меня оставить все, и я от всего отрекся». Я не хочу больше ничего, что отдаляет Тебя от меня: но если я отступлю на шаг и стану думать о себе и о Тебе как если бы между нами протянулось нечто от меня к Тебе, я неизбежно буду видеть брешь между нами, и вспоминать о разделяющем нас расстоянии.

Боже мой, эта брешь, это расстояние убьет меня.

Только поэтому я ищу созерцания – чтобы исчезнуть для всего тварного, умереть для него и для знания о нем, ибо оно напоминает мне об отделенности от Тебя. Тварное говорит мне, как Ты далек от него, хотя Ты и в нем. Ты создал его и Твое присутствие поддерживает его бытие, но оно скрывает Тебя от меня. Я хочу жить один, отстранившись от него. O beata solitudo! [545]

Потому что знаю, что только оставив все тварное, я могу прийти к Тебе: поэтому я был так несчастен, когда мне казалось, что Ты осудил меня оставаться в нем. Теперь печаль моя окончена, а радость моя начинается: радость, торжествующая и в глубочайшей печали. Ибо я начинаю понимать. Ты научил меня и утешил, и я снова надеюсь и учусь.

Я слышу, как Ты говоришь мне:

Я дам тебе то, что ты желаешь. Я приведу тебя к одиночеству. Я поведу тебя путем, который ты вряд ли поймешь, потому что Я хочу, чтобы это был кратчайший путь.

И потому все вокруг тебя вооружится против тебя, чтобы мешать тебе, ранить тебя, причинить тебе боль, и тем вынудить к одиночеству.

Из-за этой вражды ты скоро останешься один. Тебя сделают изгоем, отрекутся от тебя и отвергнут тебя, и ты останешься один.

Все, что коснется тебя, будет жечь тебя, и ты с болью отпрянешь, пока сам не начтешь избегать всего. Тогда будешь совсем один.

Все, чего ты пожелаешь, будет обжигать тебя, выжигать на тебе клеймо, и ты в страдании побежишь от него, чтобы остаться одному. Всякая земная радость придет к тебе как боль, и ты умрешь для всякой радости и останешься один. Все хорошее, что любят, желают, к чему стремятся другие люди, придет к тебе, но только чтобы убить тебя, чтобы отсечь тебя от мира и его дел.

Тебя будут хвалить, а ты будешь словно гореть на костре. Тебя будут любить, но любовь будет рвать твое сердце и гнать тебя в пустыню.

Ты получишь дары, но они сломят тебя своей тяжестью. Ты познаешь радости молитвы, но они утомят тебя, и ты побежишь от них.

И когда тебя слегка похвалят, немного полюбят, я отниму все дары, и всю любовь, и все хвалы, и ты будешь совершенно забыт и заброшен и станешь ничем, мертвецом, изгоем. И в тот день ты обретешь одиночество, которого так долго желал. И твое одиночество принесет богатый плод в душах людей, которых ты никогда не узнаешь на земле.

Не спрашивай, когда это будет, где это будет, как это будет: на горе или в темнице, в пустыне или в концентрационном лагере, в больнице или в Гефсимании. Это не имеет значения. Не спрашивай меня, я не скажу тебе этого. Ты не узнаешь, пока не окажешься там.

Но ты вкусишь настоящее одиночество Моей муки и нищеты, и я приведу тебя к вершинам Моей радости, ты умрешь во Мне и найдешь все в Моей милости, которая и создала тебя для такого конца и вела тебя от Прада к Бермудам, Сент-Антонену, Окему, Лондону, Кембриджу, Риму, Нью-Йорку, Колумбии, «Корпусу Кристи», обители Св. Бонавентуры, к цистерцианскому аббатству нищих, что трудятся в Гефсимании:

Чтобы ты мог стать братом Божиим и познать Христа обожженных душ.

SIT FINIS LIBRI, NON FINIS QUAERENDI[546]

Примечания

1

Христу – истинному царю (лат.)

2

Dom Frederic Dunne; Dom – дон (почтительное обращение к священникам или бенедиктинским и картезианским (и, соответственно, траппистским) монахам у католиков). – Здесь и далее примечания переводчика.

3

Thalia (Талия – муза комедии и идиллической поэзии) – небольшой кинотеатр в Нью-Йорке, на Бродвее, известный избранным репертуаром фильмов (классика и авангард кино), популярный в среде студентов и киноманов нескольких поколений. Закрылся в конце 1980-х гг. Существует одноименный современный кинотеатр.

4

CBS Broadcasting Inc. (первоначально – Columbia Broadcasting System (CBS)) – одна из крупнейших в США коммерческих радио и телевизионных компаний.

5

Район Нью-Йорка, на западе Манхэттена, известный с XIX в. как колония художников, писателей и поэтов. Здесь же расположен главный кампус Нью-Йоркского университета.

6

Соответственно: начальные слова романа «Моби Дик, или Белый Кит» Германа Мелвилла; первая фраза (ч. 1, гл. I) романа «Анна Каренина» Л. Н. Толстого; начало «Повести о двух городах» Ч. Диккенса.

7

Клэр Бут Люс (Clare Booth Luce, 1903–1987) – американская писательница и политик (в 50-х гг. – посол США в Италии).

Фултон Шин (Fulton Sheen, 1895–1979), с 1951 г. – епископ, с 1969 г. – архиепископ, американский католический церковный писатель и проповедник, использовавший телевидение и радио как проповедническую кафедру.

Грэм Грин (Graham Greene, 1904–1991), Ивлин Во (Evelyn Waugh, 1903–1966) – английские писатели, сокурсники по Оксфорду.

Все эти авторы – католики.

8

Книжный клуб (book club) – коммерческая организация, продающая книги по сниженным ценам, часто по почтовым каталогам, или стимулирующая регулярные покупки книг путем предоставления скидок, подарков и т. п. в обмен на обязательство покупать определенное количество книг в определенный период.

9

Средний Запад (Midwest, также Middle West) – историческое название штатов Северного центра, экономико-статистического региона, от западного Огайо до Скалистых гор. Ранее назывался Дальний Запад – Far West.

10

Дайсэцу Судзуки (Daisetsu Suzuki; 1870–1966) – японский буддолог, философ, психолог, один из ведущих популяризаторов дзен-буддизма, профессор философии Университета Отани в Киото, член Японской академии наук.

Луи Массиньон (Louis Massignon; 1883–1962) – французский ученый, востоковед, исламовед и арабист.

Жак Маритен (Jacques Maritain; 1882–1973) – французский философ, теолог, принявший католичество, основатель неотомизма.

Каноник А. М. Олчин (Canon A.M. Allchin – Артур Макдональд Олчин; 1930–2010) – англиканский священник и богослов, писатель и проповедник, интересовавшийся, в частности, отношением восточного православия и западного христианства (две статьи А.М. Олчина о Мертоне и православии опубликованы по-русски в книге: Мертон Т. Семена созерцания. М.: Общедоступный православный университет, 2005; 2009 (пер. А. В. Кириленкова)).

Чеслав Милош (Czeslav Milosz; 1911–2004) – польский поэт, переводчик, эссеист, лауреат Нобелевской премии по литературе 1980 г., праведник мира.

Абрахам Джошуа Хешель (Abraham Joshua Heschel; 1907–1972) – американский раввин польского происхождения, один из ведущих еврейских богословов и философов XX века.

11

Prisoner’s Base. Так (или иначе Darebase) называется детская командная игра, в которой игроки должны захватить в плен соперников, либо занять их территорию, сами избежав участи пленников. Предполагается, что эта древняя игра восходит к средневековой игре в бары (barres), упоминающейся под этим именем еще во французских рукописях XIV в. Главный принцип игры: чтобы не попасть в плен, игрок должен постоянно менять местоположение, перемещаясь из «дома» в «дом», пока его не «запятнали». Эта тема использована в более позднем (1952) детективе Рекса Стаута о Ниро Вульфе с таким же названием – Prisoner’s Base (в русском переводе – «Игра в бары»).

12

Отношение масс – термин художественной композиции, означающий пропорциональность отдельных частей изображения по отношению друг к другу.

13

Ис. 5:26; 41:9 и др.

14

Прад (Prades) – город на юге Франции.

15

Оуэн (Owen) – англизированная форма валлийского личного имени.

16

Вероятно, экспедиция Роберта Скотта на барке «Терра Нова» в 1910–1913 гг.

17

Речь идет о Клойстерс (The Cloisters; «Монастыри») – филиале Музея Метрополитен, посвященном архитектуре и искусству Средневековой Европы. Расположен в г. Нью-Йорк, США, в парке Форт-Тирон около северной оконечности о-ва Манхэттен с видом на реку Гудзон. Клойстеру принадлежит музейное здание и прилежащие 4 акра земли. Здание музея – пример средневековой архитектуры, включает элементы пяти французских средневековых монастырей (Сен-Мишель-де-Кюкса и др.), которые были частично разобраны, перевезены и воссозданы в парке Форт-Тирон (1934–1938 гг.). Вокруг разбиты сады на основе садоводческих сведений, извлеченных из различных средневековых документов и артефактов. Наиболее замечательную с архитектурной точки зрения часть Клойстерса составляет монастырь Кюкса. Музей построен на пожертвования Джона Д. Рокфеллера, он же выкупил окружающие земли под общественный парк, а также подарил штату местность Палисады на противоположной стороне реки Гудзон, чтобы сохранить окружающие пейзажи. Ядро коллекции музея составила, кроме вещей, принадлежавших собственно Д. Д. Рокфеллеру, выкупленная- им коллекция средневекового искусства, принадлежавшая скульптору и коллекционеру Дж. Грею Барнарду.

18

Флашинг (Flashing) – теперь район Куинса, округа Нью-Йорка, часть Лонг-Айленда.

19

«Школы для прогульщиков» (Truant Schools, Truant Industrial Schools, Industrial Schools) – школы, куда направлялись «трудные дети». Основанием служили длительные прогулы и заявление родителей о невозможности справиться с детьми. Дети жили и учились в таких школах (временно или до окончания школы, – сроки «ссылки» варьировали) в условиях строгой дисциплины. В старину такие школы больше напоминали места заключения, чем учебные заведения. Угроза отправки в Труант-Скул была стимулом к улучшению посещаемости в обычных школах. Вероятно, такая система сыграла свою роль: отмечают, что наряду с ростом количества подобных школ (например, в Англии), общее число их учеников к концу XIX в. уменьшилось в несколько раз. Постепенно условия в «школах для прогульщиков» смягчались, а качество образования росло. В итоге за ними сохранилось единственное название – Indust-rial Schools.

20

Брайсон Берроуз (Bryson Burroughs, 1869–1934) – американский художник, ученик Пюви де Шаванна, в 1909–1934 – куратор музея Метрополитен в Нью-Йорке. Благодаря ему коллекция Музея заметно пополнилась произведениями европейских и современных американских художников. Работы Б. Берроуза представлены в музее Метрополитен, других американских музеях, в музее Д’Орсе в Париже.

21

Джон Стюарт Милль (John Stuart Mill; 1806–1873) – английский мыслитель и экономист. Известен необычайно рано проявившимися способностями: в три года он начал учить греческий язык, в возрасте шести лет уже был автором самостоятельных экономических работ, а в двенадцать лет приступил к изучению высшей математики, логики и политической экономии. Оказал огромное влияние на русскую экономическую литературу XIX века.

22

Which (англ. который); первое h – немое, в английском языке не читается.

23

Дэниел Картер Берд, «Дядя Дэн Борода» (Dan Beard, Daniel Carter Beard (beard – англ. «борода»)) – американский иллюстратор, молодежный лидер, социальный реформатор, один из основателей движения бойскаутов Америки.

24

В католической традиции богословскими добродетелями называют веру, надежду и любовь.

25

Джон Мейсфилд (John Masefield, 1878–1967) – английский поэт, писатель, журналист. В юном возрасте поступил во флот и в качестве матроса три года ходил по морям и океанам, некоторое время жил в Нью-Йорке. Среди прочего – автор морских баллад и морских приключенческих романов.

26

Коралловый известняк – самый доступный строительный материал на Бермудах.

27

Ирландия, Сомерсет (Ireland Island, Somerset Island) – острова Бермудского архипелага, принадлежащего Британии.

28

Британский, первоначально английский, пенни, иногда пенс – разменная денежная единица, первоначально равная 1/240, а с 1971 г., после перехода Великобритании на десятичную монетную систему и по настоящее время – 1⁄100 фунта стерлингов. Старый британский пенни был крупной монетой (около 28 г) и иногда называется Большой пенни. На обороте помещалось изображение Британии в образе Минервы, сидящей на троне.

29

Бруклинский музей (Brooklyn Museum) – один из крупнейших художественных музеев США, расположен в районе Краун-Хайтс в центре Бруклина в Нью-Йорке.

30

Уинслоу Гомер (Winslow Homer, 1836–1910), американский пейзажист, живописец и гравер, известный морскими пейзажами, выдающаяся фигура американской живописи XIX века. Джон Марин (John Marin, 1870–1953) – американский пейзажист более молодого поколения, его живописной манере свойственны бóльшая свобода и модернизм.

31

Сгусток энергии – досл. «живой электропровод» («live-wire»), вроде русского разговорного выражения «электровеник».

32

Grosset & Dunlap – это издательство, возникшее в 1893 году, существует до сих пор в составе Penguin Group, американского филиала британского издательского конгломерата Pearson PLS.

33

Tom Swift, The Rover Boys – популярные персонажи приключенческих литературных серий для детей и юношества, выходивших в начале XX в. Том Свифт – изобретатель, книжки о нем знакомили в занимательной форме с достижениями науки и техники. С 1910 г. вышла серия из 100 томов, переведена на несколько языков, общий тираж – около 20 млн экземпляров. Выходили настольные и компьютерные игры, некоторые из идей литературного изобретателя прямо воплотились в реальных изобретениях.

Серия книг о братьях Роверах, мальчиках, курсантах военного интерната, авантюристах и проказниках, также часто включала в повествование технологические достижения эпохи – автомобиль, самолет и проч. Серию составили 30 книжек (1899–1926), которые несколько раз переиздавались. В 1942 г. «Уорнер Бразерс» выпустили мультфильм-пародию под названием «Братья Довер» (The Dover Boys). Автор обеих серий (и нескольких других), писавший под разными псевдонимами – Эдвард Стрейтмейер (Edward Stratemeyer, 1862–1930).

Автор популярной детской серии о Джерри Тодде, выходившей также под псевдонимом в 20–30-е годы, – Эдвард Эдсон Ли (Edward Edson Lee; 1884–1944). Серия содержит 16 книг, Эдвард Ли – автор еще четырех серий для детей.

34

Пола Негри (Pola Negri, урожд. Barbara Apolonia Chałupiec; 1897–1987) – актриса польского происхождения, звезда эпохи немого кино.

35

Alley Pond – местность, граничащая с Дугластоном на Лонг-Айленде, с 1929 года – большой природный общественный парк с музеем, зоосадом и научным центром.

36

Уильям Клод Дакенфильд (William Claude Dukenfield; 1880–1946), более известный как W.C. Fields, – американский комик, фокусник и писатель, создавший на экране комический образ мизантропа, эгоиста и пьяницы, вызывающего, впрочем, симпатию зрителей, несмотря на постоянное брюзжание в отношении собак, детей и женщин.

37

Собор Св. Иоанна Богослова (Cathedral of St. John the Divine) в Нью-Йорке, в Морнингсайд-Хайтс, принадлежит Нью-Йоркской епархии Епископальной церкви. По замыслу архитекторов должен был стать крупнейшим в мире собором в готическом стиле и в настоящее время является крупнейшим в Северной Америке. Расположен между 110-й и 113-й улицами. Строительство ведется с 1872 г., но до сих пор не завершено.

38

Мэри Бейкер Эдди (Mary Baker Eddy; 1821–1910) – бостонская пророчица, обучавшая тысячи людей лечиться и лечить больных без медикаментов, считавшая маловерие причиной большинства недугов, основательница «христианской науки», автор книги «Наука и здоровье». Имела массу учеников и последователей, еще при жизни ей начали возводить церкви, основав, таким образом, новый культ.

39

Y.M.С.A. – Young Men’s Christian Association – Молодежная Христианская Ассоциация.

40

Tammany (также Tammany Hall) – название влиятельной независимой организации внутри демократической партии США, образованной в 1789 г. (названа по имени одного из индейских вождей XVII в.). К 1930-м годам настолько ассоциировалась с коррупцией, что название Тэммани стало нарицательным для системы подкупов в политической жизни США.

41

Баньюл (Banyuls), Койюр (Collioure), Пор-Вандр (Port Vendres) – города средиземноморского побережья Франции.

42

Leicester Galleries – галереи современного авангардного искусства в Лондоне, неподалеку от Лестер-сквер, игравшие заметную роль в художественной жизни. Основаны в 1902 г. братьями У. и С. Филлипс, с 1914 г. партнером и душой предприятия стал Оливер Браун, посвятивший жизнь галереям. Здесь прошли первые в Британии персональные выставки Сезанна, Ван Гога, Гогена, Писсарро, Пикассо, Матисса, молодых британских авангардистов.

43

Роджер Элиот Фрай (Roger Eliot Fry; 1866–1934) – английский художник и художественный критик.

44

Spalding (Albert Goodwill Spalding; 1850–1915) – фамилия знаменитого бейсболиста и название основанной им известной фирмы спорттоваров.

45

Арсенал Флашинга (Flushing Armory) – здание Арсенала, построенное для Национальной гвардии в 1905 г. в виде стилизованной крепости во Флашинге – пригороде, а ныне части Нью-Йорка. Позднее там располагался приют для бездомных, затем спортивный центр. Сейчас – полицейское отделение.

46

Midi, фр. – Юг, Юг Франции.

47

Bottin, фр. – телефонный справочник.

48

В Монтобане установлен «Памятник павшим» работы Бурделя.

49

Langue d’oc, фр. – провансальский, окситанский язык, ср. название провинции: Лангедок.

50

Памье (Pamiers).

51

Сент-Антонен-Нобль-Валь (Saint-Antonin-Noble-Val).

52

Bourg, фр. – город.

53

Ангелус – начальное слово латинской молитвы Богородице Angelus Domini…, чтущей Воплощение Христово и включающей «Аве Мария». Произносится утром, в полдень и на закате, к чему призывает церковный колокол. Традиция восходит, по-видимому, к середине XVII века.

54

Кальвария (лат. Calvariae locus – Голгофа) – служба или крестный ход в воспоминание восхождения Христа на Голгофу с 14 молитвенными остановками (станциями). Каждой станции соответствует изображение крестного пути Христа (на стенах храма, иногда около церкви или на пути к ней) или отдельная часовня.

55

Вероятно, имеется в виду ересь катаров, или альбигойцев.

56

Симон де Монфор (Simon de Montfort) – наследственное имя в семье франко-английской знати – де Монфоров, графов Лестерских. Наиболее знамениты две фигуры: Симон IV де Монфор, 5-й граф Лестерский (1160/65–1218) – крестоносец, сражавшийся в Святой Земле. Он отказался участвовать в штурме хорватского христианского города Зары, благодаря чему избежал отлучения от церкви, постигшего всех участников операции. В 1208 г. он возглавил жестокий и успешный крестовый поход против альбигойцев. Его сын Симон V де Монфор, 6-й граф Лестер, снискал славу в Англии, где возглавил оппозицию английскому королю Генриху III, созвал первый парламент, но в конце концов был разбит королевскими войсками. Оба славных воина умерли не своей смертью.

57

Водяной кресс – водное растение с небольшими белыми цветками, растущее в проточной воде. Листья его используют для салата.

58

C’est assez, bein? Tu ne l’attraperas pas! фр.: «Полегче, ладно? Тебе его не поймать!».

59

Гог и Магог – в иудейской и христианской эсхатологии названия народов, которые пойдут войной на народ Божий, но будут повержены огнем с неба. В Новом Завете Гог и Магог упоминаются в книге Откровение, 20:7, где описывается их нашествие на город святых по окончании тысячелетнего царства. В западноевропейской традиции часто изображаются (в том числе в виде фигур масленичного карнавала) как ужасного вида великаны.

60

Анри Руссо (Анри Жюльен Фелис Руссо, фр. Henri Julien Félix Rousseau, по прозвищу Le Douanier, «Таможенник»; 1844–1910) – французский художник-самоучка, один из самых известных представителей наивного искусства или примитивизма.

61

Рâté de foie gras, фр. – знаменитый паштет фуа-гра из печени специальным образом откормленного гуся или утки.

62

Le Pays de France, фр. – земли Франции.

63

Жюмьеж (Jumièges) – коммуна (административная единица) во Франции, в департаменте Приморская Сена в Верхней Нормандии. Здесь находится знаменитое аббатство Жюмьеж (654 г.), собор постройки 1067 г.

64

Клюни (Cluny) – бывшее бенедиктинское аббатство, монастырь святых Петра и Павла в Верхней Бургундии, недалеко от Макона. Основано в 909 г. герцогом Аквитании Гильомом I Благочестивым.

65

Шартр (Chartres) – имеется в виду Шартрский собор, постройки XII–XIII вв., Cathédrale Notre-Dame de Chartres – кафедральный собор города Шартр префектуры департамента Эр и Луар. Особенностью внешнего вида собора являются две его сильно различающиеся башни.

66

Бурж (Bourges) – собор Cathédrale Saint-Étienne de Bourges, строился в XII–XIII вв.

67

Бове (Beauvais) – собор в Бове (Cathédrale Saint-Pierre de Beauvais) обладает самыми высокими готическими хорами в мире (48,5 м). Постройка X–XVI вв.

68

Ангулем (Angoulême) – строительство городского собора (Cathédrale Saint Pierre) окончено в XIII в.

69

Перигё (Périgueux) – знаменит пятикупольным собором Saint Front (Сен-Фро) в византийском стиле, XII в.

70

Гранд-Шартрёз (La Grande Chartreuse) – монастырь на юго-востоке Франции, основан в XII в., в 1903–1940 гг. закрыт, родина ликера Шартрез и одноименной породы кошек.

71

Томас Кук (Thomas Cook; 1808–1892) – британский предприниматель. Прославился тем, что изобрел организованный туризм и в 1841 г. открыл первое в истории туристическое агентство, организовал и проложил паломнические и туристические маршруты по Европе, в Америку и на Восток, став фактически основателем целой отрасли. C 1864 г. его агентство называлось «Томас Кук и сын». Клиентами Кука были едва ли не все королевские фамилии Европы. Одним из первых американских его клиентов стал Марк Твен. В России С. Маршак упомянул «контору Кука» в стихотворении «Мистер Твистер».

72

Джинго (англ. Jingo) – словечко, кличка для английских воинствующих шовинистов, колониалистов, и позднее – для всякого рода воинственно настроенных патриотов. Вошло в обиход после 1878 года, когда Англия, опасаясь усиления позиций России на Балканах в результате Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., готовилась направить эскадру адмирала Горнби в Дарданеллы, в поддержку Турции. Тогда в Британии получила распространение бодрая патриотическая песенка с припевом «By Jingo!» (‘We don’t want to fight, yet by Jingo! if we do, We’ve got the ships, we’ve got the men, and got the money too’, что можно перевести примерно так: «Мы не хотим войны, но ей-богу, если нам придется воевать, найдутся корабли, найдутся воины, и денежки найдутся тож!») Само выражение By Jingo!, как считают, представляет собой какую-то древнюю божбу, наподобие русского «Ей-богу!».

73

Negro – негр, негритянский. До 1950-х гг. это слово считалось вполне политкорректным.

74

My Country ‘Tis of Thee («Страна моя, о тебе») – начальная строка патриотической американской песни, известной также под названием «Америка». Слова Самуэля Френсиса Смита, музыка использована та же, что и в британском национальном гимне, God Save the King («Боже, храни короля», или, как вариант – «Боже, храни королеву»). Песня де-факто служила американским гимном вплоть до принятия современного “The Star-Spangled Banner” в качестве официального американского гимна в 1931 году.

75

Юнгфрау (нем. Jungfrau) – одна из самых известных горных вершин Швейцарии. Ее высота – 4158 метров над уровнем моря. Это третья по вышине гора Бернских Альп, которая образует вместе с горами Эйгер (нем. Eiger) и Мёнх (нем. Mönch) примечательное трио. Своим названием гора Юнгфрау (русск. дева, девственница) обязана монахиням из Интерлакена, чей монастырь располагался недалеко от подножия горы. Затем название перешло и на саму гору.

76

Jungfrau joch, нем. – перевал Юнгфрау. Joch, нем. – перевал, седловина горы.

77

les petits, фр. – младших.

78

Маристы (Marist Fathers) – члены общества Марии, римско-католической конгрегации миссионерской и педагогической направленности.

79

Сorruptio optimi pessima, лат. – Падение лучшего – самое страшное падение.

80

Пьер Лоти (Pierre Loti) – псевдоним Жюльена Вио (Julien Viaud, 1850–1923), французского моряка, путешественника и романиста. Пьер Лоти был офицером военного флота, стал членом Французской академии (1892). Создатель жанра «колониального романа». Первый его роман «Азиаде» (1879) – история любви флотского офицера-француза и турчанки – принес ему популярность. Затем последовал еще ряд романов, описаний путешествий в страны Востока, пьес и других работ. За поддержку турецкого освободительного движения после Первой мировой войны Пьер Лоти получил благодарность от турецкого Совета Министров. Ему посвящено стихотворение Назыма Хикмета (1925). В Старой части Стамбула, рядом со знаменитой Диван Йолу, есть улица Пьера Лоти и отель с тем же названием. Произведения Лоти при жизни автора много переводились на русский, в 1909–1911 гг. выходило даже собрание сочинений в 12 томах. Известен его портрет работы Анри Руссо.

81

Allons donc, mon vieux, c’est impossible, ça! C’est tout à fait inoui! фр. – Брось, старик, это невозможно, ага! Это совершенно невероятно!

82

Чарльз Кингсли (Charles Kingsley; 1819–1875) – английский писатель и проповедник. Один из основоположников христианского социализма. «Вперед, на Запад!» (Westward Ho!) – исторический роман Кингсли (1855), ярко описывающий Англию времен Елизаветы. «Лорна Дун» (Lorna Doone) – приключенческий роман Ричарда Д. Блэкмора, действие происходит в конце XVII в.

83

Пассионисты (рassionists), братья Страстей Господних, клирики братства Св. Креста и Страстей Христовых – конгрегация, основанная в 1720 г. в Пьемонте с целью поучения народа путем проповедей о крестной смерти Христа.

84

Permanence, фр. – здесь: класс для самостоятельных занятий.

85

The Light That Failed, англ. В русском переводе – «Свет погас».

86

Лк. 6:45.

87

Bourgeoisies, фр. – буржуа.

88

Леон Блуа (Léon Bloy, 1846–1917) – французский писатель, мистик. Получил известность как глубокий католический мыслитель. Его фигура привлекла внимание Н. Бердяева, Ф. Кафки, Э. Юнгера, К. Шмитта, Х. Л. Борхеса, Г. Бёлля и др.

89

Орийак (Орильяк, Аврильяк, Aurilliac) – главный город департамента Канталь.

90

Плом-дю-Канталь (Plomb du Cantal) – самая высокая вершина вулкана и горного массива Канталь в центральном французском горном массиве Овернь.

91

Mais c’est impossible, фр. – «Но это невозможно».

92

Hussars, англ. – гусарский полк (традиционное название, сохранившееся за некоторыми бронетанковыми частями).

93

Илинг (Ealing) – пригород Лондона.

94

Дарстон Хауз (Durston House) – знаменитая старинная частная школа для мальчиков младшего возраста (4–13 лет), до сих пор поставляющая абитуриентов для поступления в такие знаменитые лондонские частные старшие школы, как Сент-Пол, Вестминстер, Лэтимер.

95

Бриллиантовый юбилей (Diamond Jubilee) – 60-летняя годовщина какого-либо события, название возникло по аналогии с бриллиантовой свадьбой; здесь – 60-я годовщина правления королевы Виктории, отмечавшаяся 20 июня 1897 г.

96

Трансепт – поперечный объем храма, пересекающий основной продольный объем (неф или несколько нефов) в постройках базиликального типа.

97

Сборник церковных гимнов.

98

The Pilgrim’s Progress from This World to That Which Is to Come, by John Bunyan, 1678 («Путешествие пилигрима из этого мира в грядущий», Джона Беньяна (1628–1688)) – христианская аллегория в двух частях (третья часть принадлежит более позднему анониму), популярнейшее в свое время и классическое произведение английской религиозной литературы, переведенное более чем на 200 языков. В России до революции перевод под названием «Путешествие пилигрима» выдержал шесть изданий (Путешествие пилигрима; Духовная война / Пер. Ю. Д. 3[асецкой|. СПб.: Тип. Пуцыковича и [тип.] Траншеля, 1878. [779] с.). В 2001 г. в издательстве «Грант» вышел новый перевод Т. Ю. Поповой под названием «Путь паломника». Англоязычная литература полна аллюзиями на «П.П.» В XX веке «Паломник» вдохновил музыкантов на создание оперы, органной оратории, рок-оперы, мюзикла, других крупных и мелких музыкальных произведений. По произведению созданы фильмы и радиопостановки, секвел, сериал, мультипликации, видеоигры.

99

«Панч» (Punch) – еженедельный сатирико-юмористический журнал проконсервативного направления; издается в Лондоне. Основан в 1841 г., назван по имени персонажа традиционного кукольного театра; «Таймс» (Times) – лондонская ежедневная газета консервативного направления; основана в 1785 г.

100

Винчестер (Winchester College) – одно из древнейших частных привилегированных учебных заведений для мальчиков. Основана в 1382 г., расположена в г. Винчестер, графство Хэмпшир. Харроу (Harrow School) – привилегированная частная школа для мальчиков, основанная в 1572 г., расположена в Лондоне.

101

Окем Скул (Oakham School) – привилегированная частная средняя школа совместного обучения в графстве Лестершир, основана в 1584 г.

102

The Harrowing of Hell. В английской традиции приняты два выражения для обозначения новозаветного сюжета Сошествия Христа во ад: латинизирующее Descent into Hell (to Hades) и Harrowing of Hell. Последнее, как считают, восходит к проповедям Эльфрика (первая треть XI в.), и означает, вероятно, «разорение, сокрушение ада» (от староанглийского глагола, родственного harry – атаковать, разрушать). Harrowing, однако, имеет еще значение «мучительный, душераздирающий», и это второе значение, вероятно, также имеет в виду Мертон. Так что название сюжета приобретает смысл, близкий к выражению Иоанна Златоуста – «Сокрушение ада» («Ад сокрушися…» в «Слове на Пасху»), или даже цитируемого им там же выражения пророка Исаии – «Огорчение ада» («Ад … огорчися, ибо упразднися…»).

103

Ратленд(шир) (Rutland) – графство Англии.

104

Большая Северная дорога (Great North Road) – магистраль А1, Лондон – Эдинбург.

105

Абердин (Aberdeen) – главный морской и рыболовецкий порт, третий по величине город в северо-восточной части Шотландии, административный и культурный центр области Абердин. Абердин иначе называют «Гранитный город» (The Granite City), «Серый город» и «Серебряный город с золотыми песками». С середины XVIII-го до середины XX в. городские здания строились из местного серого гранита, в котором в солнечный день вкрапления слюды блестят, как серебро.

106

Хоч-поч (hotch-potch, англ., от фр. hochepot) – густая похлебка или рагу из мяса и овощей, или просто из разных продуктов, наподобие солянки.

107

Инш (Insch) – небольшой поселок в Абердиншире, Шотландия.

108

Мидлсекская больница (Middlesex Hospital) – больница, существовавшая в Лондоне с 1746 по 2005 г., база медицинского института (Middlesex Hospital Medical School).

109

Бреймарский слёт (Braemar gathering) – ежегодные народные игры в Бреймаре, в Шотландии, ставшие национальным праздником и королевским мероприятием. Проводятся в сентябре; в программе – состязание в шотландских танцах, «метание ствола», спортивные соревнования, отражающие культуру шотландских горцев, борьба, все сопровождается музыкой волынок.

110

Укулеле – популярный на Гавайях четырехструнный музыкальный инструмент.

111

Pio Nono, ит. – папа Пий IX, знаменитый самым длительным понтификатом (1846–1878), вошел в историю как Папа, провозгласивший Догмат о непорочном зачатии девы Марии, созвавший I Ватиканский Собор, на котором утвердили догмат о непогрешимости папы в вопросах веры и морали при высказывании ex cathedra. Автор «Силлабуса» – «Списка важнейших заблуждений нашего времени». В 2000 г. папа Иоанн Павел II причислил Пия IX к лику блаженных.

112

«Буря» (The Tempest) – пьеса У. Шекспира.

113

«Рассказ священника женского монастыря» (Nun’s Priest’s Tale, в русском переводе – «Рассказ капеллана»), «Рассказ продавца индульгенций» (Pardoner’s Tale) – главы «Кентерберийских рассказов» Джефри Чосера (1344–1400).

114

Charity, англ. – в Библии короля Якова (King James Version или King James Bible – принятом в Англиканской церкви переводе Библии) – греческое agape переведено словом charity (в латинском переводе – caritas, в русском – любовь, в церковнославянском – любы). Charity в современном языке практически утратило значение «любовь», которое оно имело в средневековом английском языке, и означает милость, милосердие, благотворительность.

115

Буллинг (англ. bullying) – термин психологии, означающий запугивание, травлю в отношении ребенка со стороны группы одноклассников или аналогичное явление среди работников, военнослужащих (дедовщина).

116

Высокая Церковь (High Church) – направление в англиканстве, которому свойственно более традиционное и близкое к католическому богословие церкви и богослужения.

117

Cogito ergo sum, лат. – Я мыслю, значит, я существую (Рене Декарт).

118

…во тьму внешнюю, где будет плач и скрежет зубовный. Мф., 22:13.

119

Альфред Эдвард Тэйлор (Alfred Edward Taylor; 1865–1945) – британский философ-идеалист, известный исследованиями Платона, а также трудами по метафизике, философии религии, нравственной философии. Член Британской Академии, президент Аристотелевского общества, с 1931 г. – почетный член совета Нью-Колледж в Оксфорде.

120

Харли-стрит (Harley Street) – улица в Лондоне, где расположены кабинеты преуспевающих врачей.

121

Victor Records, Brunswick Records, Okeh Records – популярные в Америке с начала 1920-х гг. студии грамзаписи.

122

Названия популярных блюзов.

123

«Путешествие на край ночи» (Voyage au Bout de la Nuit; 1932, рус. пер. 1934) – роман французского писателя Луи-Фердинанда Селина (Louis-Ferdinand Céline; 1894–1961).

124

«Полые люди» (The Hollow Men, 1925) – поэма Т. С. Элиота.

125

Рене Клер (René Clair; 1898–1981) – знаменитый французский кинорежиссер 1920-х и 1930-х годов, создатель жанра музыкального фильма, писатель, актер. Его картины отличают лиризм и глубокое понимание человеческой психологии в сочетании с юмором. Отстаивал независимость французского кинематографа от Голливуда. «Братья Маркс» (Marx Brothers) – популярный в США с конца 1920-х годов комедийный квинтет, специализировавшийся на «комедии абсурда», с набором драк, пощечин, флирта и «метания тортов».

126

Дэвид Герберт Лоуренс (David Herbert Lawrence; 1885–1930) – английский писатель, автор романов «Сыновья и любовники» (Sons and Lovers,1913), «Влюбленные женщины» (Women in Love, 1917), «Любовник леди Чаттерлей» (Lady Chatterley’s Lover, 1928) и др.

127

Подготовка к адвокатуре – у Т. Мертона reading for the bar (то же, что eat for the bar – досл.: «есть ради адвокатуры», также: eat one’s dinners или terms). В Англии студенты юридического факультета должны несколько раз в каждом семестре обедать в столовой юридической корпорации.

128

«Судебные инны» (Inns of Court) – четыре юридические корпорации в Лондоне, пользующиеся исключительным правом приема в адвокатуру. Существуют с XIV в., первоначально как гильдии, где ученики обучались у опытных юристов в качестве подмастерьев; ныне в школах при этих корпорациях готовят барристеров (категория адвокатов более высокого ранга в Великобритании).

129

…питаться рожками для свиней без неудобства тащиться за ними в дальнюю сторону – аллюзия на притчу о блудном сыне Лк. 15:11–32: Еще сказал: у некоторого человека было два сына; и сказал младший из них отцу: отче! дай мне следующую мне часть имения. И отец разделил им имение. По прошествии немногих дней младший сын, собрав всё, пошел в дальнюю сторону и там расточил имение свое, живя распутно. Когда же он прожил всё, настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться; и пошел, пристал к одному из жителей страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней; и он рад был наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи, но никто не давал ему…

130

«Необходимым средством» – necessity of means, английский вариант латинского богословского термина necessitas medii – необходимые средства [спасения].

131

Унитарианство – в узком смысле – движение, сформировавшееся в Новое время на почве протестантизма, – отвергает догмат о Троице и, соответственно, богочеловечество Христа (в широком смысле – унитарии – то же, что антитринитарии).

132

«У меня две любви – моя страна и Париж» (фр.).

133

Голдерз-Грин (Golders Green) – район Лондона, где в 1902 г. был открыт первый в Лондоне и один из первых в Британии крематорий.

134

Ср.: Рим. 8:17: А если дети, то и наследники, наследники Божии, сонаследники же Христу, если только с Ним страдаем, чтобы с Ним и прославиться.

135

Hypocrite lecteur, mon semblable, mon frère… (фр.) – «Читатель лицемерный, мое подобие, мой брат…», строка из стихотворения «К читателю», открывающего «Цветы зла» Ш. Бодлера.

136

…с высоты холма созерцал широко распахнутую долину … – Мертон глядит на долину Катмос («Долина кошачьих болот»), большую часть которой в настоящее время занимает искусственное озеро – резервуар питьевой воды, природоохранная зона, созданное в 1970-х годах Ратлендское водохранилище (Rutland Water). В описываемом Мертоном пейзаже озера еще не существует, но есть живописный Пологий холм (Лэкс-Хилл), небольшая деревенька Мантон, виден Коттесмор, ныне более известный военным аэродромом, чем питомником местной породы собак, городок Окем, и населенный пункт Берлион-Хилл со старинным особняком Берли-Хауз, построенным в конце XVII в. в стиле архитектора сэра Кристофера Рена.

137

Последняя строфа стихотворения У. Блейка(William Blake; 1757–1827) Mock on, mock on, Voltaire, Rousseau:

The Atoms of Democritus

And Newton’s Particles of Light

Are sands upon the Red Sea shore,

Where Israel’s tents do shine so bright.

138

Шаффлборд (shuffleboard, англ.) – спортивная игра, заключающаяся в толкании диска по размеченному полю с помощью специального кия.

139

Констанс Беннет (Constance Bennet; 1904–1965) – американская актриса немого, а затем звукового кино, очень популярная в свое время, эффектная элегантная блондинка. Была замужем пять раз. В 1931 г. вышла замуж за французского аристократа и режиссера Анри де ля Фалеза (Henri le Bailly, the Marquis de La Coudraye de La Falaise; 1898–1972), что шумно обсуждалось в газетах.

140

Нэрроуз (Narrows) – пролив между островом Стейтен-Айленд и районом Бруклин в г. Нью-Йорке. Соединяет верхнюю и нижнюю части Нью-Йоркской бухты.

141

Феба Хёрст (Phoebe Elizabeth Apperson Hearst; 1842–1919) – американская благотворительница, феминистка и суфражистка, много сделавшая для Колумбийского университета, бахаистка, способствовавшая распространению этого учения в Америке.

142

«Недикс» (Nedicks) – сеть ресторанов фастфуда, появившихся в Нью-Йорке, по разным источникам – то ли в 1913 г., то ли в начале 1920-х гг., и к 1950-м годам распространившихся на другие штаты. Прекратили свое существование в начале 1980-х в результате конкуренции с «Макдоналдс» и «Данкин-Донатс».

143

…подпольное заведение, торговавшее спиртным … – у Т. Мертона: speak-easy, так в годы сухого закона называли подпольные заведения, продававшие алкоголь. Общенациональный сухой закон действовал на территории США с 1920 по 1933 гг.

144

Брин-Морский колледж (Bryn Mawr College) – престижный частный колледж высшей ступени в фешенебельном курортном поселке Брин-Мор, Пенсильвания. Колледж Вассара (Vassar College) – престижный частный гуманитарный колледж высшей ступени в г. Покипси, штат Нью-Йорк.

145

«Уоллахс» (Wallachs) – знаменитая сеть нью-йоркских магазинов (распространившаяся по всей стране) мужской одежды.

146

Medici Society – английское Общество Медичи, основанное в 1908 г. и ставившее целью популяризацию произведений изобразительного искусства с помощью издания репродукций, открыток и продаже их по минимально возможной цене. Имя Медичи было выбрано в честь знаменитого флорентийского рода, слывшего одним из вдохновителей искусства эпохи Возрождения. Претерпев изменения, общество существует до сих пор.

147

Индекс, т. е. «Индекс запрещенных книг» (лат. Index Librorum Prohi-bitorum) – список публикаций, которые были запрещены к чтению Католической церковью под угрозой отлучения. Упразднен Вторым Ватиканским собором в 1966 г. Однако осталось моральное обязательство католика не продавать и не читать книги, которые могут подвергнуть опасности веру или мораль.

148

Ipso jure (лат.) – самим законом, в силу закона.

149

Décor (фр.) – декор, внешний вид, декорация, фон.

150

Эльпенор – один из воинов Одиссея.

151

«Библиотека для каждого» (Everyman’s Library, англ.) – книжная серия издательства Random House, в которой издавались классики литературы.

152

Rheinhöhenweg, нем. – «Вверх по Рейну».

153

Бэйли Инглиш Прайз (Bailey English Prize) – общешкольный конкурс по английской литературе в Окем-Скул. Две книги с печатью Школы и пометкой конкурса, из полученных Мертоном в качестве награды, находятся сейчас в библиотеке Университета Св. Бонавентуры (частный францисканский католический университет в штате Нью-Йорк, США), где он в 1941 году оставил свою библиотеку, уйдя из мира, чтобы вступить в траппистский монастырь в Гефсимании, Кентукки.

154

Борнмут (Bournemouth) – город в Англии, графство Дорсет.

155

Нью-Форест (New Forest) – живописный лесистый район на юге Англии, в графстве Гемпшир, национальный парк. Брокенхерст (Brockenhurst) – деревня на территории парка, окруженная лесами.

156

Бьюли (Beaulieu) – небольшой поселок в национальном парке Нью-Форест в графстве Гемпшир, с усадьбой лорда Монтегю, заложенной в XIII в. как цистерцианское аббатство, и ныне представляющей соединение древних построек и английского готического стиля. Известен также крупным частным музеем автомобилей старых марок.

157

Isle of Wight – Остров Уайт у южного побережья Англии, c 1974 г. – графство со столицей Ньюпорт.

158

Буйабе́с (фр. bouillabaisse), буйабесс, марсельская уха – рыбный суп, характерный для средиземноморского побережья Франции.

159

«Деляж» (“Delage”) – французская фирма по производству легковых автомобилей. В 1935 была куплена французской компанией “Delahaye” («Делайе»). Автомобили под этой маркой выпускались до 1939 г.

160

…семейство Линдбергов … – вероятно, имеется в виду семья Чарльза Линдберга – легендарного американского летчика и инженера.

161

colpo d’aria (ит.) – простуда. Vous avez un colpo d’aria – «У Вас (фр.) простуда (ит.)»

162

C’est fini!, фр. – «Кончено!».

163

«Бедекер» (Baedeker) – немецкая издательская фирма, популярная со второй четверти XIX в., выпускавшая путеводители по городам и странам на разных языках. И фирма (существует с 1827 г.), и книжки получили название по фамилии основателя издательства Карла Бедекера (Karl Baedeker, 1801–1859).

164

Таухниц (Tauchnitz) – династия немецких издателей и книгопродавцев, с середины XIX в. специализировавшихся на издании популярных романов в дешевом исполнении. Особенно известна их серия «Собрание британских авторов» (Collection of British authors) на английском языке, раскупавшаяся на протяжении почти сотни лет в континентальной Европе англоязычными путешественниками. В 1992 г. Британская Библиотека при содействии Kulturstiftung der Länder и National Heritage Memorial Fund образовала отдельный фонд изданий Таухница, насчитывающий около 6700 томов.

165

Индийская бумага (India-paper) – род дорогой бумаги высокого качества, модной в конце XIX – начале XX в., изготавливалась из отбеленной конопли и тряпичных волокон. Это очень тонкая, легкая и непрозрачная бумага, импортировавшаяся из Индии и Китая (в России чаще называлась китайской бумагой). Использовалась в основном для печатания Библии и дорогих художественных изданий, что позволяло сделать их не только красивыми, но и компактными. Особенно славилось такой продукцией компания Oxford University Press, имевшая собственных поставщиков.

166

Кол. 2:9, 10; Кол. 1:16, 17, 19; 1:15; Откр. 1:5, 6. Мертон цитирует Новый Завет по Дуэ-Реймсскому переводу (перевод Нового Завета был опубликован в Реймсе, Франция в 1582 г., Ветхого Завета – в г. Дуэ, Франция, в 1609–1610 гг.). Это первый (и до середины XX в. самый популярный) католический перевод Библии на английский язык. Выполнен с Вульгаты, в отличие от бытовавших протестантских переводов, основывавшихся на греческом и масоретском текстах.

167

Откр. 5:6.

168

Откр. 4:10.

169

Церковь Св. ап. Петра в Веригах, церковь Сан-Пьетро-ин-Винколи (Chiesa di San Pietro in Vincoli) – одна из семи больших (паломнических) базилик Рима, построенная в V в. на средства императрицы Евдоксии для хранения честны́х вериг св. Петра, которые она передала папе Льву I. Цепь, присланная из Константинополя, была помещена в церковь вместе с другими оковами, в которых апостол Петр содержался под арестом при императоре Нероне. Ныне цепи находятся в прозрачной дарохранительнице у центрального алтаря. Церковь многократно перестраивалась. Помимо честных вериг церковь славится грандиозным надгробием папы Юлия II, построенным по проекту Микеланджело. Им самим выполнены три фигуры надгробия, самая знаменитая – образ пророка Моисея «с рожками», символизирующими лучи света. C давних пор путеводители и гиды пересказывают легенду, согласно которой Моисей получился столь совершенным, что сам Микеланджело поверил в то, что его скульптура жива, и в сердцах воскликнул: «Что же ты молчишь?» Не получив ответа, со злости ударил его молотком по колену, отчего и произошла заметная поныне вмятина на колене Моисея.

170

Авенти́н (Aventinus) – один из семи холмов, на которых расположен Рим, находится на левом берегу реки Тибр к юго-западу от Палатина.

171

«Мадонна с четками» – картина итальянского художника эпохи барокко Джованни Баттиста Сальви, Сассоферрато (Giovanni Battista Salvi da Sassoferrato; 1609–1685).

172

Джон Китс (John Keats; 1795–1821) – английский поэт-романтик, особую популярность приобрел в викторианскую эпоху.

173

Тит Ма́кций Плавт (Titus Maccius Plautus; 254 г. до н. э. (?) – 184 г. до н. э.) – римский комедиограф.

174

Друзья – так называются квакеры, их официальное самоназвание – Религиозное общество Друзей (англ. Religious Society of Friends).

175

«Умирающий лев» – работа датского скульптора Торвальдсена, принадлежит к числу всемирно известных скульптур. Памятник был воздвигнут в честь солдат Швейцарской гвардии, верных французскому королю и погибших во время штурма дворца Тюильри 10 августа 1792 г. С королем Людовиком XVI осталась лишь верная ему дворцовая охрана – около тысячи швейцарских гвардейцев, готовых защищать монарха до последнего, но Людовик, увидев приближающихся французов, отдал приказ «не стрелять». Своим поступком он надеялся показать, что не желает зла своему народу, но тем самым обрек на гибель сотни гвардейцев, связанных клятвой верности. Памятник своим соратникам воздвиг 30 лет спустя случайно уцелевший гвардеец на собранные средства. Свой вклад внесли знатные иностранные фамилии, и в том числе русская царская семья. Марк Твен описал этот памятник как «самое грустное и самое трогательное каменное изваяние в мире».

176

«Монтгомери Уорд» (Montgomery Ward) – компания (1872–2001), названная по имени основателя Аарона Монтгомери Уорда (Aaron Montgomery Ward), занимавшаяся продажей текстиля, одежды и предметов обихода по почте.

177

Уильям Пенн (William Penn; 1644–1718) – ключевая фигура в ранней истории английских колоний в Америке, Пенн почитается в США как один из отцов-основателей государства и его первой столицы – Филадельфии. Будучи квакером, пацифистом и проповедником веротерпимости, он основал в качестве «убежища для свободомыслящих европейцев» и назвал своим именем колонию Пенсильвания.

Эвелин Андерхилл (Evelyn Underhill; 1875–1941) – английская духовная писательница, автор 39 книг и более 350 статей, среди них «Мистицизм» (1911), «Жизнь духа и жизнь сегодня» (1922), «Милость» (1936), «Церковь и война» (1940). Во время Первой мировой войны работала в Адмиралтействе в департаменте военно-морской разведки. Почетный член Королевского колледжа для женщин, почетный доктор наук университета Абердина.

178

Павильон религий (или Зал религий; Hall of Religion) Всемирной выставки (World’s Fair) в Чикаго в 1933–1934 гг.

179

Сирсакер – легкая ткань вроде жатого ситца из хлопка, обычно полосатая, изначально производившаяся в Индии; парусина – льняная ткань для летней одежды.

180

В Америке 1930-х гг. – ночные клубы с джазовой музыкой и шоу, центральное место в котором занимали танцевальные номера, родственные варьете, зачастую эротического характера. Участвовали также комики и конферансье. Для бурлеска как жанра характерен способ передачи возвышенного – низким, а низкого – возвышенным стилем.

181

Уильям Хогарт (William Hogarth; 1697–1764) – английский художник, основатель и крупный представитель национальной школы живописи.

182

Пэтти-Кёри (Petty Cury) – старинная пешеходная улица в Кембридже, упоминающаяся еще в дневнике некоего студента, датированном 1330 г. Тогда это была улочка, полная хлебных лавок, но уже с XV в. здесь сдают внаем жилье, и в XIX в. она превращается в перенаселенные трущобы. В 1960 г. ее перестроили, снеся всю южную сторону и освободив место для торгового центра Лайон-Ярд.

183

Футлайтс(Cambridge Footlights, букв. «Кембриджские огни рампы») – любительская театральная труппа студентов Кембриджского университета. Основана в 1883 г., пик популярности пришелся на 1960-е гг. Репертуар преимущественно комедийный и сатирический.

184

День перемирия (в Первой мировой войне; Armistice Day) – ныне празднуется как «День ветеранов» в четвертый понедельник октября. Был официальным праздником во всех штатах США (кроме Оклахомы, которая отмечала его нерегулярно), отмечавшимся ежегодно в память о перемирии между Антантой и Германией 11 ноября 1918 г., положившем конец первой мировой войне. С 1 июня 1954 г. в США отмечается как День ветеранов (Veterans Day). В Великобритании он стал называться Remembrance Sunday – поминальное воскресенье (в день памяти погибших в Первую и Вторую мировые войны; отмечается в воскресенье, ближайшее к 11 ноября).

185

Раггер (rugger) – разговорное название регби, регбиста по правилам Регбийного союза (Rugby Union).

186

Ужин гребцов (bump supper) – праздничный ужин или банкет, устраиваемый в честь победителей в лодочных гонках со столкновениями (bumping race), проводимых между колледжами Оксфордского и Кембриджского университетов. (Гонки с названием “Bumps” проходят в марте в Кембридже, “Torpids” – в Оксфорде). “The Red Cow” – популярный ресторан-бар на Корн-Эксчендж-Стрит в Кембридже. Обновленный, существует и поныне, ориентированный на молодежь и завсегдатаев близлежащего театра.

187

Аундл-Скул (Oundle School) – привилегированная частная средняя школа (public school) совместного обучения близ Питерборо, графство Нортгемптоншир. Основана в 1556 г.

188

Взойду ли на небо – Ты там; сойду ли в преисподнюю – и там Ты (Пс. 138:8).

189

«Панч» (Punch) – британский еженедельный юмористический и сатирический журнал.

190

Old Court of Clare – старинный корпус для размещения студентов в колледже Клэр, построен в конце XVII – начале XVIII в., во дворе его располагается Королевская часовня.

191

Слухом услышите – и не уразумеете, очами смотреть будете – и не увидите — Ис. 6:9: Hearing, hear, and understand not: and see the vision, and know it not.

192

Ис. 6:10.

193

2 Петр. 3:9.

194

Ср. псалом 122:2: «Се, яко очи раб в руку господий своих, яко очи рабыни в руку госпожи своея; тако очи наши ко Господу Богу нашему, дондеже ущедрит ны».

195

«Свои милосердные очи к нам обрати, и Иисуса, благословенный плод чрева Твоего, […] яви нам». – Salve Regina (Радуйся, Царице) – один из четырех богородичных антифонов, исполнявшихся в католической церкви до реформы 1956 года в конце каждой службы бревиария. Salve Regina исполняется от окончания Пасхального времени до начала Адвента. Читалась также в конце Розария. Полный текст (перевод взят из официального издания Литургии часов на русском языке):

Славься Царица, Матерь милосердия,

жизнь, отрада и надежда наша, славься.

К Тебе взываем в изгнании, чада Евы,

к Тебе воздыхаем, стеная и плача в этой долине слёз.

О Заступница наша!

К нам устреми Твоего милосердия взоры

И Иисуса, благословенный плод чрева Твоего,

яви нам после этого изгнания.

О кротость, о милость, о отрада, Дева Мария.

196

Children In The Marketplace – цитата из Лк. 7:32, Мф. 11:16: They are like to children sitting in the marketplace, and speaking one to another, and saying: We have piped to you, and you have not danced: we have mourned, and you have not wept. (Luke 7:32 (Douay-Rheims 1899 American Edition)). Славянская Библия: Подобни суть отрочищем седящым на торжищих и приглашающым друг друга, и глаголющым: пискахом вам, и не плясасте: рыдахом вам, и не плакасте. Синодальный перевод: Они подобны детям, которые сидят на улице, кличут друг друга и говорят: мы играли вам на свирели, и вы не плясали; мы пели вам плачевные песни, и вы не плакали. Слав. торжище и англ. marketplace – перевод, соответственно, греч. ἐν ἀγορᾷ (на агоре) и лат. in foro (на форуме).

197

Т. Мертон употребляет русское слово: ex-moujiks.

198

…грандиозной горе архитектурного китча, увенчанной фигуркой маленького Отца Коммунизма с протянутой рукой… Надо полагать, Мертон имеет в виду проект Дворца Советов 1930-х гг., ради постройки которого был снесен храм Христа Спасителя (окончательный проект Б. М. Иофана). Это должно было быть высотное здание (420 м), превосходящее знаменитый американский небоскреб Эмпайр Стейт Билдинг, увенчанное гигантской статуей Ленина. Скептики полагали, что в облачную погоду публике будут видны лишь ботинки вождя. Строительство было начато, но из-за войны остановлено. Заготовленные металлические конструкции пошли на строительство оборонных сооружений. В 1960 г. на этом месте построили известный открытый бассейн «Москва».

199

The New Masses – американский марксистский журнал, связанный с Коммунистической партией США. Выходил с 1926 по 1948 г. В период Великой депрессии, т. е. с 1929 г., стал весьма популярным в интеллектуальных кругах. Журнал называли «главным органом американских культурных левых».

200

1 Ин. 2:15, 16. If any man love the world, the charity of the Father is not in him. For all that is in the world, is the concupiscence of the flesh, and the concupiscence of the eyes, and the pride of life (Douay-Rheims Bible).

201

…неутомимыми заботами… У Мертона tender mercies. Ироническое выражение tender mercies вошло в английский язык как отсылка к Книге притчей Соломоновых 12:10 в варианте King James Bible: A righteous man regardeth the life of his beast: but the tender mercies of the wicked are cruel. В греческом оригинале стоит слово τà σπλάγχνα, в буквальном смысле означающее внутренние органы, внутренности, а в переносном – милость, милосердие. В русском синодальном переводе это место звучит так: Праведный печется и о жизни скота своего, сердце же нечестивых жестоко.

202

Bore from within – досл.: «бурить изнутри». Выражение 50-х гг. XX в., означавшее внедрение агентов с целью подрыва политической партии или общества изнутри, деятельность «пятой колонны». Часто в такой деятельности обвиняли коммунистов. В 1920-е гг. политических лоббистов называли «бурильщиками» (borers).

203

Нью-Йорк в английском языке – женского рода.

204

Морнингсайд-Хайтс (Morningside Heights) – жилой и академический район в северной части Манхэттена. Здесь расположен кампус (городок) Колумбийского университета. Здесь же находятся Объединенная теологическая семинария и Иудейская богословская семинария. Среди достопримечательностей – Собор Св. Иоанна Богослова, церковь на Риверсайд-драйв и Национальный мемориал генерала Гранта. Район воспринимается многими как островок науки посреди города.

205

Юрьё Хирн (Yrjö Hirn; 1870–1952) – финский ученый, профессор, специалист по эстетике в Гельсингфорсском университете. Важнейшие его труды: «Förstudier till en Konstfilosofi på psykologisk grundval» (1896) и «The Origins of Art» (Лондон, 1900; перев. на швед. и нем. яз.)

206

Марсилио Фичино (Marsilio Ficino; 1433–1499) – итальянский философ, гуманист, астролог, основатель и глава флорентийской Платоновской академии. Один из ведущих мыслителей раннего Возрождения, наиболее значительный представитель флорентийского платонизма – течения, направленного против схоластики, в особенности против схоластизированного учения Аристотеля.

207

Связанные между собой последовательно изучаемые университетские курсы языка и литературы.

208

mirabile dictu – лат.: удивительно, достойно удивления, о диво! (букв. странно сказать).

209

Этьен Жильсон (Étienne Gilson; 1884–1978) – французский религиозный философ, неотомист, медиевист, директор Папского института средневековых исследований в Торонто. Доказал влияние схоластики на философию Декарта. Утверждал близость христианского духа философии экзистенциализма.

210

Мортимер Адлер (Mortimer Jerome Adler; 1902–2001) – американский философ, педагог и популяризатор, профессор Чикагского университета, основал Институт философских исследований в Сан-Франциско (1952) и, совместно с Максом Вайсманном, Центр изучения великих идей в Чикаго (1990); Ричард МакКеон (Richard McKeon; 1900–1985) – американский философ, профессор Чикагского университета. Защищал магистерскую работу по Л. Н. Толстому, Б. Кроче и Дж. Сантаяне, докторскую работу по Спинозе. В 1953–1957 гг. – глава Международного института философии.

211

Добродетель практического разума (a virtue of the practical intellect) – термин схоластической философии. Фома Аквинский вслед за Аристотелем различал умозрительный (теоретический) разум и практический. Первый интересует истина сама по себе, второй всегда имеет в виду конечную цель поиска – благо. Практический разум – это способность принимать правильные решения и выбирать благое, является основой добродетели благоразумия (лат. prudentia (Фома Аквинский); греч. φρόνησις (Аристотель)), одной из четырех кардинальных добродетелей.

212

Николас Мюррэй Батлер (Nicholas Murray Butler; 1862–1947) – американский теоретик и практик педагогики, политик, публицист, профессор, многолетний президент Колумбийского университета (1911–1945), лауреат Нобелевской премии мира 1931 г. Много сделал в области реформирования школьного и высшего образования, организовал Педагогический колледж в Колумбийском университете, сам университет вывел в число крупнейших и престижнейших в мире. Как руководитель – сторонник автократических методов: перед Первой мировой войной и в 1917 г. уволил нескольких профессоров по политическим основаниям (другая группа профессоров в знак протеста подала в отставку). По политическим взглядам был консервативным республиканцем, ярым обличителем коммунизма, в 30-е гг. его критиковали за симпатии фашистам и контакты с Муссолини. Его прогерманская позиция спровоцировала студенческую демонстрацию перед его домом. Зачинщики были изгнаны из университета. С точки зрения левых Батлер – безнадежный реакционер.

213

Улица Morningside Drive ограничивает с востока кампус Колумбийского университета.

214

Новый курс (New Deal) – система экономических реформ президента Ф. Рузвельта; была направлена на преодоление Великой депрессии.

215

Бихевиоризм – направление психологии, рассматривавшее поведение человека как физиологические реакции на стимулы.

216

Национальной студенческой лиги.

217

Casa Italiana – здание Итальянского отделения и Центра итальянских исследований Колумбийского университета, расположенное на Амстердам-авеню в пределах университетского кампуса. Основано в 1927 г.

218

Оксфордский обет (Oxford Pledge), иногда переводят как «Оксфордская клятва». Принятые вслед за Оксфордом студенческими союзами в Америке аналогичные «обеты» чаще называли клятвами – Oxford Oath.

219

Оксфордский союз (The Oxford Union Society, обычно кратко – The Oxford Union) считается одним из самых престижных дискуссионных клубов планеты. Основан в 1823 г. Членами его являются преимущественно студенты старших курсов Оксфорда. Частью Университета он не является. За 200 лет перед членами клуба выступали Уинстон Черчилль, Рональд Рейган, Маргарет Тэтчер и все премьер-министры Великобритании, ряд ведущих мировых политиков, включая Григория Явлинского. В числе выступавших, кроме политиков – Альберт Эйнштейн, мать Тереза, Далай-лама, Стивен Хокинг, Стивен Фрай, Джонни Депп, Диего Марадона, Майкл Джексон и многие другие. В XX веке в дискуссионный клуб стали принимать женщин, а в 1977 г. Оксфордский союз возглавила Беназир Бхутто, будущий премьер-министр Пакистана и первая женщина, возглавившая правительство мусульманской страны.

220

…ни при каких обстоятельствах не станет воевать за короля и страну… (…this House will in no circumstances fight for its King and Country”) – слова Оксфордской резолюции («Оксфордского обета»).

221

Естественный закон (Natural law) определяют как совокупность естественных базовых неизменных моральных принципов, представляющую собой основу человеческого поведения.

222

Мф. 8:22: Но Иисус сказал ему: иди за Мною, и предоставь мертвым погребать своих мертвецов.

223

Парк-авеню (Четвертая авеню) – фешенебельная улица в Нью-Йорке, жилая недвижимость на Парк-авеню является, по некоторым оценкам, самой дорогой в мире.

224

Барнард-Колледж (Barnard College), частный женский колледж свободных искусств на Манхэттене, аффилированный с Колумбийским университетом.

225

Лига молодых коммунистов (Young Communist League), молодежные коммунистические союзы под таким названием существовали едва ли не во всех европейских и американских странах, так же переводилось на английский и русское название Коммунистического союза молодежи, хотя чаще просто транслитерировалось как Komsomol.

226

There’ll be pie in the sky when you die – «И ждет тебя на небе пирожок, когда помрешь» (pie in the sky – идиома, «пирог на том свете», т. е. посмертное воздаяние), – строка из припева к пародии на песню Армии спасения, авторство которой приписывают американскому поэту и публицисту шведского происхождения Джо Хиллу, расстрелянному за убийство полицейского (вины не признал) в ноябре 1915 г.:

You will eat by and by

In the glorious land above the sky.

Work and pray, Live on hay

You’ll get pie in the sky when you die.

В райской обители у господа бога

Есть будешь сытно, вкусно и много.

А пока ешь мякину, трудись, да гни спину,

И сам господь бог поднесет тебе сладкий пирог.

(перевод Е. Калашниковой, В. Лимановской и Н.Тренёвой).

227

Ржаной виски, хлебная водка (rye, rye whisky).

228

Пит Смит (Pete Smith; 1892–1979) – американский публицист, продюсер короткометражных фильмов и рассказчик. Начал работать для «Метро-Голдвин-Майер» в 1920 г., приобрел известность сериями короткометражек Pete Smith Specialties, выходившими с 1930-х до 1950-х гг., всего около 150 короткометражных фильмов. Его фильмы неоднократно получали американские награды.

Джеймс Энтони Фицпатрик (James Anthony Fitzpatrick; 1894–1980) – кинопродюсер, директор фильмов, писатель, рассказчик, известный с начала 1930-х гг. как «Голос Планеты» («The Voice of the Globe»). В 1930 г. Фицпатрик начал выпускать документальные фильмы о путешествиях для британских и американских зрителей (Fitzpatrick Traveltalks). Начиная с 1934 г. его фильмы («Голландия в пору тюльпанов» (Holland in Tulip Time), серия «Беседы о путешествиях» (The Traveltalks)) были переведены в цвет и стали одними из первых цветных фильмов американкой киноиндустрии.

229

Уильям Клод Дакенфильд – см. сноску на с. 46.

Адольф Артур Маркс (Adolph Arthur Marx), более известный как Харпо Маркс (Harpo Marx; 1888–1964) – американский актер, комик, участник комедийной труппы «Братья Маркс». Свое сценическое имя получил как прозвище из-за умения играть на арфе (англ. harp). Персонажи Харпо носят рыжий парик и практически всегда немые. Незадолго до смерти, в 1961 году, он выпустил автобиографическую книгу под названием «Харпо говорит» (Harpo Speaks).

230

Дон Амичи (Don Ameche; 1908–1993) – американский актер, лауреат премии «Оскар».

231

Корнелльский университет (Cornell University, сокращенно Корне́лл) – один из крупнейших и известнейших университетов США, входит, как и Колумбийский университет, наряду с Йелем и Гарвардом в число восьми университетов элитной Лиги Плюща. Членство в Лиге подразумевает исключительность в качестве образования, выборность при поступлении и принадлежность к социальной элите. Основан в 1865 г. Эзрой Корнеллом, бизнесменом и одним из создателей телеграфной индустрии, а также Эндрю Уайтом, известным ученым и политиком. Главный кампус Корнелльского университета находится на территории штата Нью-Йорк, на Восточном Холме города Итака. (Итака (Ithaca, в честь греческого острова) – город, расположенный на южном побережье озера Каюга (Cayuga lake), в центре штата Нью-Йорк.)

232

«Спектэйтор» (Columbia Daily Spectator) – ежедневная студенческая газета Колумбийского университета, выпускающаяся с 1877 года, старейшая университетская газета после гарвардской The Harvard Crimson. Выходит ежедневно кроме субботы и воскресенья. Содержит кампусные новости, городские, новости района Морнингсайд. Есть разделы, посвященные спорту, искусству, развлечениям, раздел «мнения».

233

Студенческие братства – привилегированные студенческие объединения, создаваемые по принципу принадлежности к тому или иному учебному заведению (и к определенному социальному кругу) и имеющие свои собственные уставы, традиции, церемонии и отличительные знаки. Каждое братство имеет свое обозначение, обычно состоящее из греческих букв – к примеру, Phi Beta Kappa. Первое братство было основано в 1775 г. [Kappa Alpha], их число стало расти после 1840 г. В 70-е гг. XIX в. влияние братств настолько возросло, что многие колледжи пытались запретить их деятельность, в XIX в. их популярность упала, но тем не менее они существуют до сих пор.

234

Гованус-Кэнел (Gowanus Canal) – канал в Нью-Йорке, в Бруклине, один из самых загрязненных.

235

Больница Бельвю (Bellevue Hospital Center, Bellevue) – первая общественная больница в Соединенных Штатах, основана в 1731 г. в Нью-Йорке. Это крупный многопрофильный медицинский центр, с которым связаны значительные вехи истории американского здравоохранения и медицины. Сюда принимают в том числе пациентов, нуждающихся в экстренной и неотложной помощи, вне зависимости от гражданства и платежеспособности. При больнице был основан первый городской морг.

236

Рэндэлс-Айлэнд (Randall’s Island) – остров в Ист-Ривер в Нью-Йорке, часть района Манхэттен. С XIX в. стал пристанищем для сиротских приютов, работных домов, здесь располагалось кладбище для бедных, приют для умственно отсталых, гомеопатическая больница и Дом престарелых для ветеранов Гражданской войны. Здесь также находилась Нью-Йоркская городская тюрьма и воспитательное учреждение для малолетних преступников, осужденных за преступления или за бродяжничество.

237

Гаты (ghats) – у индусов – места ритуальных сожжений на реках.

238

Палисады (Палисейдс, Palisades) – живописная зеленая местность и парк возле Нью-Йорка на западном берегу реки Гудзон, напротив основных корпусов Колумбийского университета.

239

tour de force, фр. – проявление силы; проявление таланта, мастерства.

240

Джон-Джей Холл (John Jay Hall) – здание в 15 этажей на юго-восточной оконечности кампуса Морнингсайд-Хайтс Колумбийского университета в Нью-Йорке, на углу 114-й улицы и Амстердам-авеню. Здесь расположены общежитие для первокурсников Колумбийского университета, Школа инженерных и прикладных наук, главная университетская столовая, бар, магазин, медпункт, отделанная деревом гостиная для отдыха. Здание построено в 1925–1929 гг. и названо по имени дипломата и Главного судьи Верховного суда, автора Federalist Papers Джона Джея. В целях развития студенческой жизни четвертый этаж отведен для студенческих клубов и организаций. Вскоре на этом этаже разместились офисы студенческих печатных изданий, и он стал центром студенческой жизни старшекурсников.

241

Гли (Glee) – в Англии – жанр песни, обычно веселой, а капелла, для трех и более голосов, чаще мужских, особенно популярен с середины XVIII в. Glee club – исторически небольшой хор преимущественно для мужских голосов, специализирующийся на исполнении коротких песенок в жанре glee на три-четыре голоса. Гли-клубы получили большую популярность в Англии и США в конце XIX в. и с тех пор стали традиционными при высших учебных заведениях Америки. С середины XX в. настоящие гли-клубы стали редкостью, но название закрепилось за студенческими хорами североамериканских колледжей и университетов, хотя теперь это обычные хоры и не исполняют произведений в жанре гли.

242

Эд Рейнхардт (Adolph Frederick “Ad” Reinhardt; 1913–1967) – американский художник-абстракционист, известен также журнальной графикой и комиксами.

243

Джим Векслер (James A. Wechsler; 1915–1983) – известный американский журналист, работавший для «Нью-Йорк Пост», «голос американского либерализма», политический аналитик.

244

Роберт Жиру (Robert Giroux; 1914–2008) – впоследствии известный американский книгоиздатель, публикатор Т. Мертона.

245

Леонард Уоллес Робинсон (Leonard Wallace Robinson; 1912–1999) – американский писатель и поэт, работал в ряде крупных издательств, преподавал в Колумбии, в университете Монтаны. Особое внимание Т. Мертона к этому человеку, видимо, объясняется тем, что на протяжении всей жизни, как видно из неопубликованных автобиографических рукописей и ощущается в произведениях, Робинсона связывали непростые отношения с религией (его отец – еврей иммигрант, мать – католичка).

246

Джон Берримен (John Allyn McAlpin Berryman; 1914–1972) – впоследствии известный американский поэт.

247

Ежегодник – книга-альбом выпускного курса в американских университетах и колледжах.

248

Варсити-шоу (Varsity Show) – Университетское шоу. Varsity – разговорное сокращение от university – университет.

249

Фернэлд-Холл (Furnald Hall) – здание университетского общежития, в котором во времена Мертона жили студенты старших курсов. Построено в 1913 г. и некогда знаменито своим баром, расположенным в цокольном этаже. Последний этаж – мансардный.

250

Награда «Золотая корона» (или серебряная – вторая степень) присуждается Колумбийской ассоциацией студенческой прессы (Columbia Scholastic Press Association – CSPA) при Колумбийском университете лучшим студенческим изданиям в ежегодном всеамериканском конкурсе начиная с 1925 г. Лучшие студенческие публикации отмечаются наградой «Золотое (серебряное) кольцо». Сама Ассоциация имеет изображение короны в своем знаке и логотипе.

251

Алюмни-Хауз (Alumni House) – корпус, принадлежащий ассоциации выпускников. (Alumni – специальный термин в Англии и Америке, обозначающий выпускников учебного заведения разных лет.)

252

…прошвырнуться вдоль черной рычащей подземки … Около 40 % путей нью-йоркского метро являются наземными или надземными. Все они полностью обособлены от уличного движения и других видов транспорта, большинство пересечений между путями сделаны разноуровневыми.

253

per se (лат.) – в собственном смысле, само по себе.

254

Форт-Тоттен (Fort Totten) – расположение подразделения Армии Соединенных Штатов в Нью-Йорке, на северном берегу Лонг-Айленда, мыс Уиллетс-Пойнт.

255

Остров – т. е. Лонг-Айленд.

256

Отель «Пенсильвания» на Манхэттене расположен рядом с вокзалом (Пенсильванский вокзал).

257

Сторк-Клаб (The Stork Club) – роскошный ночной клуб в Нью-Йорке, недалеко от Пятой авеню, существовал с 1929 по 1965 г. С момента окончания сухого закона стал символом café society, местом времяпровождения золотой молодежи, звезд кино и спорта, знаменитостей, состоятельных людей и аристократии, соединяя власть, деньги и гламур.

258

With a Great Price. Аллюзия на: For you are bought with a great price. Glorify and bear God in your body – В синодальном переводе: Ибо вы куплены дорогою ценою. Посему прославляйте Бога и в телах ваших и в душах ваших, которые суть Божии (1 Кор. 6:20).

259

Deus caritas est, лат.: «Бог есть любовь» (I Ин. 4:16). См. сноску на с. 110.

260

…as it were in His own Person, ср. термин католического богословия In persona Christi (в расширенной формуле In persona Christi capitis) – от Лица Христа. От Лица Христа действует священник при совершении таинства евхаристии, произнося установительные слова в момент пресуществления Святых Даров; от Лица Христа действует священник или епископ в качестве главы общины или церкви.

261

Лат.: Слушающий вас Меня слушает, и отвергающийся вас Меня отвергается (Лк. 10:6).

262

Приклони ухо твое, и слушай слова мудрых, и сердце твое обрати к моему знанию. Притч. 22:17. Ср. также: Иер. 7:24, Ис. 42:23, 55:1, Притч. 4:20, 5:1, Пс. 77:1 и др.

263

«Скрибнерс» (Scribner’s) – известный книжный магазин в Нью-Йорке на Пятой авеню, принадлежавший издательству «Чарльз Скрибнерс санз» (основано в 1846 г.). Здесь бывали многие знаменитые писатели. Ныне арендуется другими компаниями.

264

«Жонглер Богоматери» – средневековая легенда XII–XIII вв. Ее тема звучит в одноименной новелле Анатоля Франса, рождественской сказке Пауло Коэльо («Шут Богородицы»), опере Жюля Массне.

Латинская патрология Миня (Patrologia Latina, PL) – собрание сочинений латиноязычных христианских авторов, включающее 217 томов. Первая часть «Полного курса патрологии» (Patrologiae Cursus Completus) содержит латинские тексты, вторая часть (Patrologiae Graeca, PG) – греческие. Изданы аббатом Ж.-П. Минем в 1844–1855 гг., в 1862–1865 гг. вышли указатели. Представляет собой свод прежде опубликованных источников; несмотря на то, что издание по многим параметрам устарело, до сих пор остается важным источником для медиевистов и патрологов, выдержало несколько переизданий.

265

Gilson E. The Spirit of Mediaeval Philosophy / transl. by A. H. C. Dow-nes. L.: Sheed and Ward, 1936. Оригинальное издание – на французском: Gilson E. L’esprit de la philosophie médiévale. Vrin, 1932.

266

Этьен Жильсон – французский католический философ (см. примеч. на с. 192), Мертону не пришло в голову связать профессора из Абердина, города в преимущественно протестантской Шотландии, с католицизмом. Абердинский университет, однако, был некогда образован слиянием двух колледжей: католического King’s College и реформаторского Marischal College, т. е. соединяет две конфессиональные традиции.

267

Nihil Obstat… Imprimatur (лат.): «Ничто не препятствует… пусть печатается» – формула цензурного разрешения (в настоящее время только в Католической Церкви) на публикацию книги.

268

Слова Бога Моисею (Исх. 3:14). В латинской Библии стих начинается словами: Dixit Deus ad Mosen ego sum qui sum (Exodus 3, 14). Русский перевод этого места Бог сказал Моисею: Я есмь Сущий отражает древнегреческий текст: καὶ εἶπεν ὁ θεὸς πρὸς Μωυσῆν ἐγώ εἰµι ὁ ὤν. В древнегреческом тексте (Септуагинта) и в русском переводе употреблено причастие настоящего времени (греч. ὤν, русск. Сущий), в латинском переводе вместо причастия употреблено придаточное предложение qui sum. Наиболее точный перевод латинского выражения Ego sum qui sum – Я есть тот, кто есть, ср. традиционный перевод на английский: I am who I am; и на немецкий: Ich bin der, der ich bin.

269

Русский перевод цитат приводится по изданию: Жильсон Э. Дух средневековой философии: Гиффордовские лекции (Университет Абердина) / пер. с фр. Г. В. Вдовиной. М.: Ин-т философии, теологии и истории св. Фомы, 2011. (Bibliotheca Ignatiana.) С. 71.

270

ens in genere, ens infinitum (лат.) – сущее вообще, сущее бесконечное.

271

Ipsa caligo summa est mentis nostrae illuminatio (лат.) (Bonaventurae Bagnoregis. Itinerarium Mentis in Deum, V:4): Самый мрак есть высшее просвещение нашего ума (Бонавентура. Путеводитель души к Богу, 5:4). Цит. по: Жильсон Э. Дух средневековой философии… С. 72.

272

Там же. С. 74.

273

2 Кор. 3:6.

274

Аллюзия на притчу о званых на брачный пир: Лк. 14:16–24; Мф. 22:1–14. Ср. также: Откр. 19:6–9.

275

Во свете Твоем узрим свет (Пс. 35:10).

276

«В свете Рэндалла увидим Дьюи» (лат.) Джон Херман Рэндалл (John Herman Randall Jr.; 1899–1980) – философ, занимавшийся историей философии, исследователь Платона, Аристотеля и поздних школ европейской философии в историческом контексте, дал толчок развитию современных тенденций американской философии. Джон Дьюи (John Dewey; 1859–1952) – американский философ и педагог, виднейший в Соединенных Штатах представитель философского прагматизма. В 1904–1930 гг. – преподаватель в Колумбии. В 1920–1930 гг. оба – ведущие профессора в Колумбийском университете.

277

1 Кор. 12:27, 21, 26; ср. также: Рим. 12:5.

278

«Священные сонеты» (Holy Sonnets) – цикл из 19 сонетов Джона Донна (John Donne; 1572–1631), английского поэта, проповедника и настоятеля лондонского собора Св. Павла, крупнейшего представителя «метафизической школы» английской литературы.

279

Сеймур Фридгуд (Seymour “Sy” Freedgood) – университетский друг Мертона, один из тех, кто присутствовал на рукоположении Мертона в 1949 г. Позднее – редактор Fortune Magazine. Он так и не прибился ни к какому религиозному течению, но много читал и постоянно боролся с религией. В 1967 г. он организовал поездку в Гефсиманию, по дороге в монастырь попал в автомобильную аварию, которую Мертон истолковал как дурное предзнаменование. Фридгуд погиб в пожаре в следующем году. О его своеобразном чувстве юмора свидетельствует эпизод, когда он организовал присылку в монастырь ящиков с консервами компании Heinz всех 57 наименований, шокировав настоятеля. Включил Мертона в члены Руководящего Комитета NIPS (the National Institutes of Public Scolds – Национальной Лиги Общественных Ругателей), целью которого являлось высмеивание бюрократических препон и прочие проказы. Ему посвящена отдельная статья в The Thomas Merton Encyclopedia.

280

Aldous Huxley. Ends and Means (an Enquiry Into the Nature of Ideals and Into the Methods Employed for Their Realization). L., Chatto & Windus, 1937 – книга очерков Олдоса Хаксли. Олдос Леонард Хаксли (Aldous Leonard Huxley; 1894–1963) – английский писатель, автор известного романа-антиутопии «О дивный новый мир». В книгу вошли трактаты о войне, религии, национализме и этике.

281

Дед О. Хаксли по отцовской линии – знаменитый английский зоолог Томас Хаксли (также Гексли, Thomas Henry Huxley; 1825–1895), популяризатор науки и защитник эволюционной теории Чарлза Дарвина (за свои яркие полемические выступления он получил прозвище «Бульдог Дарвина»). Член, а в 1883–1885 гг. – президент Лондонского королевского общества. В 1890 г. награжден почетной Медалью Карла Линнея за продолжение линнеевских традиций в современной биологии. Иностранный член-корреспондент Петербургской академии наук (1864). Брат Олдоса Хаксли, Джулиан, – также знаменитый биолог.

282

Оксфордская группа (Oxford Group) – христианское движение, популярное в Оксфорде в конце 1920—1930-х гг., выступало за обсуждение личных проблем в группе. Позднее известно под названием Моральное перевооружение (Moral Rearmament (MRA)).

283

Леон Вьеже (Вигер – на английский манер, Léon Wieger; 1856–1933) – французский миссионер, иезуит, врач, богослов и синолог, служивший в католической иезуитской миссии в городе Хэцзянь (Héjiān) в Китае. Переводчик древних текстов и автор множества книг, посвященных культуре Китая, даосизму, буддизму и китайскому языку.

284

«Духовный Дон Кихот».

285

Франческа С. Кабрини (Francesca S. Cabrini, 1850–1917), известная как Мать Кабрини, итальянка, ставшая первой гражданкой США, которую канонизировала Католическая Церковь. В Италии была настоятельницей детского дома в Кодоньо, затем вместе с небольшой общиной основала женский орден Святейшего Сердца Иисуса, написала устав и правила. В 1889 г. по благословению папы переехала в Соединенные Штаты помогать итальянским иммигрантам, которые нахлынули туда в пору, когда в Италии царила нищета. В Нью-Йорке в 1889 г. ею основан приют в Уэст-Парке (ныне – Saint Cabrini Home), Госпиталь Колумбус и Итальянский госпиталь (ныне закрыты) и др. В Чикаго орден открыл больницу, позднее получившую название Госпиталя Св. Кабрини-. Умерла от осложнений, вызванных дизентерией. В 1931 г. тело извлечено из могилы и помещено под стекло в алтаре храма St. Frances Cabrini Shrine, в Манхэттене. Сердце хранится в римской часовне. Улица к западу от храма переименована в Бульвар Кабрини. Причислена к лику блаженных в 1938 г., канонизирована папой Пием XII в 1946 г. Ее считают покровительницей переселенцев.

286

Залы для старшекурсников на 4-м этаже Батлеровской библиотеки Колумбийского университета.

287

Брахмача́рья (или брахмачари, санскр.; англ. Brahmachari Мертон воспроизводит как Bramachari, опуская немое h) – одна из ступеней (согласно системе ашрамов – первая, ученическая) духовного развития в индийских религиозных практиках. В узком смысле – воздержание, целомудрие. Т. е. «доктор Брамачари» означает нечто вроде «доктор Целомудрие».

288

Ин. 12: 24–25. Мертон цитирует по Douay-Rheims Bible.

289

Св. Франциск Ксаверий (Франсиско Хавьер – исп. Francisco (de) Javier, 1506–1552) – испанский католический миссионер, известный как Апостол Индии, сооснователь ордена иезуитов. Начиная с 1540-х гг. совершил путешествия в южную Индию, Шри-Ланку, Малайзию, Молуккские острова и Японию, обратив тысячи людей. Римско-Католическая Церковь считает его самым успешным миссионером в истории христианства, обратившим большее число людей, чем кто бы то ни было, за исключением апостола Павла. Память 3 декабря.

290

Христианские ученые (Christian Scientists, также: Christian Science, The Church of Christ, Scientist) – парахристианское движение и церковь, основанные в 1879 г. Мэри Бейкер Эдди в Бостоне, США. Последователи придерживаются мнения, что только Бог и разум обладают действительной реальностью; грех и болезни есть иллюзия и могут быть преодолены с помощью молитвы и веры.

291

«О подражании Христу» Фомы Кемпийского.

292

B – «хорошо» (вторая отметка по пятибалльной системе A-F, принятой в учебных заведениях США).

293

Общежитие-отель для студентов в Колумбийском университете, где снимали апартаменты Лэкс и Сай, носит название Furnald-Hall.

294

Герберт Эдвин Хоукис (Herbert Edwin Hawkes; 1872–1943) – математик, с 1910 г. профессор математики в Колумбийском университете, а с 1917 – декан Колумбия-колледжа, вплоть до своей смерти в 1943 г. Оказал большое влияние на стратегию учебных планов не только Колумбийского, но и других университетов. Именно ему принадлежит инициатива создания и внедрение упоминаемого Мертоном курса «Современная цивилизация» и «Гуманитарной секвенции»; он пытался (безуспешно) ввести обязательный курс по естественным наукам. Хоукис настаивал на полном широком высшем образовании, выступал против потенциального сокращения образовательного срока до менее четырех лет.

295

У. Блейк, «Изречения невинности». Пер. В. Л. Топорова. The harlot’s cry from street to street / Shall weave old England’s winding-sheet. (W. Blake Auguries of Innocence). Дословно: «Вопли блудницы от улицы к улице / Соткут старой Англии саван».

296

Уризен, Юризен или Юрайзен (англ. Urizen) – верховное божество в сложной и оригинальной мифологии Уильяма Блейка.

297

День труда (Labor Day) – общенациональный праздник в первый понедельник сентября. Впервые отмечался в штате Нью-Йорк в 1882 г. по инициативе «Рыцарей труда» (Knights of Labor), в 1894 г. стал официальным. Обычно этот день проводят на пикнике, городском параде и т. п. Он является последним днем удлиненного уикенда (Labor Day weekend). На следующий день после Дня труда в школах начинается учебный год.

298

Мф. 5:8: Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.

299

Имеется в виду Риверсайдская церковь (Riverside Church) – межконфессиональная церковь в районе Морнингсайд-Хайтс в Верхнем Манхэттене. Строительство было завершено в 1930 г. при поддержке Д. Рокфеллера-младшего. Образцом для архитекторов послужил Шартрский собор XIII в.

300

От «ораториа́нцы» (Конфедерация ораторианцев святого Филиппа Нери) – католическое общество апостольской жизни, возникшее в 1558 г. в Риме по инициативе священника Филиппа Нери, существует до сих пор, включает как клириков, так и мирян. Ораторианцы делают упор на общинной жизни, самообразовании, просвещении клира и мирян, уделяют большое внимание развитию церковной музыки. Прославились своими заслугами в области философии, науки и духовной музыки.

301

Малая Месса (Low Mass) – обедня в Высокой Церкви (High Church); проводится без музыки и ладана, в отличие от Торжественной Мессы (High Mass).

302

Ср. начало Евангелия от Иоанна: И Слово стало плотию, и обитало с нами, полное благодати и истины; и мы видели славу Его, славу, как Единородного от Отца. (Ин. 1:14).

303

Suppositum – термин схоластической философии, калька греч. Hypostasis (букв. «подлежащее»), – лицо, ипостась (Бонавентура, Фома Аквинский).

304

Ср. Символ веры.

305

De Fide Divina (лат.) – здесь: «От Божественной веры», т. е. истина, явленная божественным откровением.

306

Отсылка к словам ап. Павла (1 Кор. 1:23): мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев – соблазн, а для Еллинов – безумие.

307

Ср. Ин. 6:44, слова Христа: Никто не может прийти ко Мне, если не привлечет его Отец, пославший Меня; и Я воскрешу его в последний день. (Слав.: никтоже может приити ко мне, аще не Отец пославый мя привлечет его, и аз воскрешу его в последний день.)

308

Остиарии (ostiarius, от лат. ostium – дверь) – один из малых чинов в древней церкви и в западной традиции до II Ватиканского собора, «привратник». В древней Церкви остиарии открывали и запирали дверь церкви, в числе прочего следя за тем, чтобы некрещёные не присутствовали в церкви во время Евхаристического канона.

309

Согласно католической традиции, освящающая благодать – это сверхприродное (сверхъестественное) состояние души, производимое Духом Святым, она дает участие в жизни Самого Бога; ее также называют оправдывающей, потому что она возводит в состояние праведности или святости и духовно обновляет. Освящающую благодать получают в таинствах крещения, покаяния, елеосвящения.

310

Имеется в виду не парижская магистраль, а Элизиум греческой мифологии. Елисейские поля – прекрасные поля блаженных в загробном мире на берегу реки Океан, куда по окончании бренной жизни попадают любимые богами герои. На «островах блаженных» царствует вечная весна, здесь нет ни болезней, ни страданий.

311

Церковь Тела Христова.

312

Ричард Крэшо (устар. Крашоу, Richard Crashaw; ок. 1613–1649) – английский поэт, одна из центральных фигур круга поэтов Метафизической школы в английской литературе XVII в. Выпускник и преподаватель Кембриджа, уехал во Францию во время гражданской войны, где обратился в католичество, к которому всегда тяготел. Умер в Италии, похоронен в Лорето. Главное его создание – поэтический сборник «Ступени к храму» (1648).

313

Англ. Vile Bodies (1930).

314

Объединенная теологическая семинария (Union Theological Seminary) в Нью-Йорке, в районе Морнингсайд-Хайтс. Межконфесиональное высшее богословское учебное заведение. Присваивает степень магистра теологии, религиозного образования и церковной музыки. Основана в 1836 г. протестантами, ее старейшая религиозная библиотека в Западном полушарии (Burke Library) насчитывает свыше 700 тыс. томов.

315

«Аве Мария» (Ave Maria; англ. Hail Mary) – католическая молитва Богородице; в православной традиции – «Богородице Дево, радуйся!».

316

Кройдон (Croydon) – южный пригород Лондона.

317

Мертон приводит высказывание как «Peace in our time!». В действительности Чемберлен произнес «Peace for our time», процитировав тем самым Дизраэли после возвращения в 1878 г. с Берлинского конгресса. Фраза часто цитируется в варианте, который приводит Мертон. Он, по-видимому, восходит к стиху англиканского канонического молитвенного сборника The Book of Common Prayer: «Give peace in our time, O Lord», который, в свою очередь, восходит к латинской молитве VII в. Обычно фразу Чемберлена переводят как «Я привез мир нашему поколению».

318

The Criterion – британский литературный журнал, издаваемый Т. С. Элиотом с 1927 по 1939 г.

319

По-видимому, имеется в виду книга: Lahey G. F. Gerard Manley Hopkins. L.: H. Milford, Oxford University press, 1930. Это первая известная биография Хопкинса, написана американским иезуитом Джерардом Ф. Лэйхи (1903–1969). Вероятно, Мертон смешал с фамилией автора «Антологии современной католической поэзии» 1931 г. и статей о Хопкинсе середины 1930-х гг., ирландца Maurice Leahy (например: Leahy M. Father Gerard Manley Hopkins, Jesuit and Poet // The Irish Monthly, Vol. 63, № 747 (Sep., 1935), pp. 567–576).

320

Паулисты (Paulists) – члены Миссионерского общества святого апостола Павла (The Missionary Society of Saint Paul the Apostle) – римско-католического общества апостольской жизни для мужчин, основанного в Нью-Йорке в 1858 г. Исааком Томасом Геккером, Джорджем Дешоном, Августином Хьюитом и Фрэнсисом А. Бейкером. Члены общества используют инициалы C.S.P. после своих имен, означающие Конгрегация Святого Павла (Congregation of St. Paul). Миссия общества состоит в евангелизации и проповеди католичества в Северной Америке так, чтобы это соответствовало культуре ее жителей.

321

Libenter gloriabor in infirmitatibus meis ut inhabitet in me virtus Christi (лат.): Кор. 12:9: И потому я гораздо охотнее буду хвалиться своими немощами, чтобы обитала во мне сила Христова.

322

…power is made perfect in infirmity. Там же, предыдущие слова 9-го стиха Послания ап. Павла к Коринфянам.

323

the Angel of the Schools (также the Angelic doctor, Doctor angelicus, Doctor communis, Doctor sanctus) – «Ангельский доктор» – утвердившийся в позднем Средневековье почетный титул Фомы Аквинского.

324

«Католическое действие» (Catholic Action) – общее название светских католических организаций, руководство которыми осуществляется Католической Церковью.

325

Гуго Сен-Викторский (1096/97–1141) – французский философ и богослов, родом из Фландрии, глава философско-богословской школы при аббатстве Сен-Виктор в Париже (основано августинцем Гильомом из Шампо в 1108 г.). Ришар Сен-Викторский (ок. 1110–1173) – французский философ и богослов, ученик Гуго Сен-Викторского, преподаватель Сен-Викторской богословской школы и приор монастыря Св. Виктора, шотландец по происхождению. Развивал идеи Гуго Сен-Викторского и Бернарда Клервоского. Пытался примирить веру и разум с приоритетом веры. Ставил мистическое созерцание выше логического мышления.

326

«Условное крещение» (лат. baptismum conditionalis, baptismum sub conditione) в Католической церкви совершается в случае, если есть сомнения в том, что человек был прежде крещен, или сомнения в действительности прежнего крещения. В Русской церкви условное крещение формально не предусмотрено, но на практике (она восходит к Требнику Петра Могилы) иногда происходит; в таких случаях в последовании крещения добавляется формула «аще не крещен».

327

Хлеб в таинстве причащения, Тело Христово; облатка, гостия (The Host) – лепешка из пресного пшеничного теста; употребляется в католической и лютеранской церквах в таинстве Евхаристии.

328

– Чего просишь от Церкви Божией?

– Веры!

– Вера что тебе подает?

– Жизнь вечную. (лат.)

329

Отрекаешься ли Сатаны? (лат.)

330

Верую! (лат.)

331

Мф. 12:43–45.

332

Отче наш (лат.)

333

Исповедальная формула.

334

Ср. 2 Кор. 6:16: Ибо вы храм Бога живаго, как сказал Бог: вселюсь в них и буду ходить в них; и буду их Богом, и они будут Моим народом. Далее Мертон продолжает аллюзию на этот стих.

335

The Waters of Contradiction. Выражение Waters of Contradiction встречается в Douay-Rheims Bible (Num. 20:13.: “This is the Water of contradiction, where the children of Israel strove with words against the Lord, and he was sanctified in them.”), другие англоязычные переводы Библии заменяют его топонимом «Мерива». Синодальный перевод также оставляет топоним «Сия вода Меривы…», Славянская Библия (подобно DR) переводит название источника: «сия вода пререкания…» (Чис. 20:13). Место, где народ Израиля возроптал из-за отсутствия воды, а Моисей иссек по повелению Господа воду из камня и назвал источник Мерива (воды пререкания).

336

Втор. 11:10–17.

337

Ср. Лк. 15:8–10, притча о потерянной драхме.

338

Втор. 11:10, Ис. 55:8, 55:6, 55:2.

339

No man’s land – «ничья земля». Считается, что термин восходит к XIV в., когда он обозначал спорные земли.

340

«Отче наш» и «Аве Мария».

341

Рим. 8:7–8, 13–14. Латинский стих: Поступайте по духу, и не будете исполнять вожделений плоти (Гал. 5:16).

342

Ср.: «Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше» (Мф. 6:19–21).

343

domina voluntas – госпожа воля, владычица воля (лат.)

344

Мф. 6:21.

345

Ср.: Мф. 7:17–18: Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые; а худое дерево приносит и плоды худые. Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые.

346

Stations of the Cross – Станции (стояния, остановки) Креста, кальварии (четырнадцать изображений крестного пути Христа, располагаемые на стенах храма, иногда около церкви или по дороге к ней), а также молитвы и службы, читаемые перед ними.

347

Старинная американская фолк-песенка “I’ve Been Working On The Railroad” («Я работал на железной дороге»).

348

Дангери (dungaгее) – рабочие брюки или комбинезон из грубой хлопчатобумажной ткани «дангери», популярные в Британии и Америке с XIX в., в Америке джинсы тоже долго сохраняли название «дангери».

349

Джон Скелтон (John Skelton; около 1460–1529) – придворный поэт Генриха VIII. Писал стихи, состоящие из коротких строк с нерегулярной рифмой, ритмически близкие к разговорной речи.

350

Эндрю Марвелл (Andrew Marvell; 1621–1678) – английский поэт, один из последних представителей школы метафизиков и один из первых мастеров поэзии английского классицизма. Друг и коллега Мильтона.

351

Стивенсовский технологический институт (Stevens Institute of Technology) – частное высшее учебное заведение в г. Хобокене, на противоположной от Уэст-Виллидж стороне реки Гудзон. Создан в 1870 г. по завещанию Э. Стивенса (Edwin A. Stevens).

352

«Темный восторг» (Dark Rapture), или «Африканская магия» (Magie Africaine) – фильм режиссера Армана Дени (Armand Denis; 1895–1971), США, Бельгия, 1938 г.

353

per se (лат.) – само по себе.

354

per accidens (лат.) – по случайным признакам; здесь: в каждом конкретном случае.

355

Король милосердия (Prince of Charity) – прозвание, а иногда и титул, которым удостаивают людей, известных щедростью по отношению ко всем нуждающимся и страждущим.

356

Мф. 7:7; Лк. 11:9.

357

Обещание Христа: Ин. 14:13–14; далее Мертон цитирует комментарий блаженного Августина на Евангелие от Иоанна (Трактат 73, 3): Quodcumque petimus adversus utilitatem salutis, non petimus in nomine Salvatoris. (лат.) «Все, о чем мы молимся против пользы спасения, не то, что мы просим во имя Спасителя».

358

См. примеч. на с. 270.

359

Preface of Mass – Префацио (вступление) перед началом евхаристичекого канона (анафоры). Начинается диалогом священника и хора после Символа веры и оканчивается Sanctus («Свят, свят, свят, Господь Саваоф…»).

360

Молитва Префацио (см. примеч. выше), возносимая священником: «Воистину достойно и праведно, справедливо и спасительно, чтобы мы во всякое время и на всяком месте благодарили Тебя, Господи Святый, Отче всемогущий, Боже вечный» (лат.). В восточной традиции во вступлении евхаристического канона содержатся аналогичные священнические молитвы: «Достойно и праведно Тебе пети, Тебе благословити, Тя хвалити, Тя благодарити, Тебе поклонятися на всяком месте владычествия Твоего…» (анафора литургии св. Иоанна Златоуста).

361

«Атения» (S.S. Athenia) – британский пассажирский трансатлантический лайнер, курсировавший в Канаду. 3 сентября 1939 г., всего через несколько часов после объявления правительством Соединенного Королевства войны Германии, немецкая подводная лодка U-30 потопила «Атению», приняв ее за военный крейсер. Большинство пассажиров и членов экипажа (из почти полутора тысяч человек) удалось спасти, тем не менее 118 человек погибло. Гибель «Атении» имела большой резонанс в мире, она стала первым судном, потопленным немецкими подводными лодками во Второй мировой войне. Правительство Германии отрицало причастность своих военно-морских сил к гибели судна вплоть до Нюрнбергского процесса в 1946 г.

362

«Бремен» (Bremen) – немецкий трансатлантический лайнер. В 1929 г. отобрал «Голубую Ленту Атлантики» (приз за рекордный скоростной переход Атлантики) у британского лайнера «Мавритания», который удерживал ее 20 лет. Когда в августе 1939 г. ВМФ Германии издал приказ всем немецким судам вернуться в немецкие порты, «Бремен» направлялся в Нью-Йорк, и капитан решил не прерывать плавание. Лайнер доставил 1770 пассажиров и два дня спустя, заправившись и без пассажиров, после интенсивных проверок и инспекций, вышел в море.

363

Имеются в виду т. н. «Мюнхенский сговор» и пакт Молотова – Риббентропа.

364

Мф. 25:29.

365

Леон Бисмарк «Бикс» Байдербек (Leon Bismark Bix Beiderbecke; 1903–1931) – американский джазовый трубач, первый белокожий солист джаза, ставший музыкальной звездой первой величины. Пристрастие к алкоголю рано свело его в могилу.

366

Новена (новенна, девятина, от лат. novem – девять) – традиционная католическая молитвенная практика, заключающаяся в чтении определенных молитв в течение девяти дней подряд. Новены служат перед некоторыми праздниками (Новена Рождества, Новена Пятидесятницы, Новена Божественному милосердию (от Страстной пятницы до субботы Пасхальной недели)), в память Богородицы и святых или за упокой.

367

Святой час – служба внелитургического молитвенного поклонения Святым Дарам. Святые дары выставляются на престол в специальном сосуде – монстрации – варианте дарохранительницы. Эти службы бывают посвящены особым молитвам, например «Святой Час ради мира», или «Святой Час ради жизни».

368

Tantum Ergo – гимн, исполняемый перед Святыми Дарами во конце службы адорации (поклонения Св. Дарам). Текст песнопения представляет собой две последние строфы гимна Pange lingua, написанного Фомой Аквинским.

369

Магнитный север (Magnetic North) – условная точка в северной полярной области земной поверхности, в которой магнитное поле Земли направлено строго вниз (под углом 90° к поверхности). Он является блуждающим (со временем магнитное поле земли смещается) и не совпадает с географическим, или истинным севером (северным полюсом). Стрелка компаса указывает именно магнитный север.

370

Ливингстон-Холл (Livingston Hall) – старое название здания общежития на кампусе Колумбийского университета. Современное название – Wallach Hall.

371

Гробы повапленные (окрашенные, от старослав. «вапа», краска) – библейское выражение, означающее лицемера (Мф. 23:27). В переносном смысле обозначает что-то по сути ничтожное, но прикрытое внешним блеском.

372

Мф. 18:19–20: Истинно также говорю вам, что если двое из вас согласятся на земле просить о всяком деле, то, чего бы ни попросили, будет им от Отца Моего Небесного, ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них.

373

Дормиторий (dormitorium, лат.) – спальня или спальный корпус, то же, что дортуар (фр.), последнее чаще обозначает общую спальню для воспитанников в закрытых учебных заведениях.

374

Патерсон (Paterson) – город на северо-востоке штата Нью-Джерси на р. Пассейик, основан в 1791 г.

375

Шеридановский театр Лоу (Loew’s Sheridan Theater) – с 1921 г. занимал участок на углу Седьмой авеню и 12-й улицы в Нью-Йорке. Закрыт в 1969 г.

376

Drugstore – аптека. Типично американские заведения, сочетающие аптеку и магазинчик товаров первой необходимости. Появились в начале XX в., впоследствии продажу еды и напитков в аптеках запретили.

377

Сестры св. Иосифа (The Sisters of St. Joseph) – католическая женская конгрегация, основанная в 1650 г. во Франции. Сестры известны своей деятельностью в области образования (в том числе для слепых и глухонемых детей), здравоохранения и выступлениями против смертной казни.

378

Мертон приводит главу «Начало и Основание» одной из латинских версий «Духовных упражнений» Игнатия Лойолы, вероятно, в собственном переводе, несколько усиливая выразительные акценты.

379

Представление места (подготовка места), приложение чувств, рассуждение (или размышление), беседа [с Иисусом Христом] – понятия (этапы медитации) «Духовных упражнений» Игнатия Лойолы.

380

Т. е. в атмосферу голливудских постановок. Сесил Блаунт Демилль (Де Милль) (Cecil Blount DeMille; 1881–1959) – американский кинорежиссер и продюсер, один из сооснователей компании «Парамаунт Пикчерз», лауреат премии «Оскар» (1952), автор знаменитой кинотрилогии, включающей фильмы: «Десять заповедей» (The Ten Commandments, 1923), «Царь царей» (The King of Kings, 1927) и «Крестное знамение» (The Sign of the Cross, 1932).

381

Норуолк (Norwalk) – название ряда городов США: в штатах Айова, Калифорния, Коннектикут, Огайо.

382

Мф. 25:40: истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне.

383

English Composition, английская композиция (иначе: письменный английский, английское сочинение, английское письмо) – учебный курс, нацеленный на обучение студентов навыкам составления письма, сочинения, эссе, статьи, романа и проч. в зависимости от уровня.

384

О сущем и сущности (лат.)

385

The New York Giants – профессиональная футбольная команда, с 1925 г. входящая в Национальную Футбольную Лигу (NFL).

386

Тело Господа нашего Иисуа Христа да сохранит душу твою в жизнь вечную (лат.).

387

WPA – Управление общественных работ (УОР) – федеральное независимое ведомство, созданное в 1935 по инициативе президента Ф. Д. Рузвельта; ставило целью трудоустройство безработных в ходе осуществления «Нового курса» (New Deal). За 8 лет своего существования УОР предоставило работу около 8 млн человек, в основном средства выделялись на строительство общественных сооружений, обустройство парков, в том числе национальных.

388

Ср.: 1 Пет. 2:2; 1 Кор. 3:2; Евр. 5:12–13.

389

Редемптористы – члены католической мужской монашеской Конгрегации Святейшего Искупителя (лат. Congregatio Sanctissimi Redemptoris), основанной святым Альфонсом де Лигуори в 1732 г. для проповеди Благой Вести самым бедным и отверженным людям.

390

Св. Иоанн Креста и св. Тереза Авильская термином «мистический брак» описывают мистический союз души с Богом – наивысшее состояние души, достижимое в земной жизни, называемое также «преображающим единением», «совершенным союзом» и «обожением».

391

Камагуэ́й (исп. Camagüey) – город и муниципалитет в центральной части Кубы, 3-й по величине город государства.

392

Teresa de Ávila. La vida.

393

Чтимый образ и церковь Богоматери Милосердия (Virgin Caridad del Cobre), покровительницы Кубы, находятся в городке Эль-Кобре близ Сантъяго-де-Куба.

394

Рета́бло (retablo, исп., от лат. retrotabulum) – испанский вариант алтарного образа, запрестольный образ. Представляет собой сложную архитектурно-декоративную композицию, как правило, достигающую потолка, с архитектурным обрамлением, скульптурами и живописными изображениями. Тип возник в середине XIV в. в Испании.

395

Пьета́ (от итал. pietà «жалость») – изображение Девы Марии, оплакивающей Христа, мертвое тело которого лежит у нее на коленях.

396

Сейба – род высоких южноамериканских деревьев с раскидистой кроной, овальными пальчатыми листьями, собранными по 5–7 на одном черенке, и крупными цветами, молодые ветви имеют острые шипы. Семена сейбы опушены, вследствие чего некоторые виды называют «хлопковым», или «шелковым» деревом. Сейба считается символом благоденствия и мира. Кубинцы-католики называют сейбу «деревом Девы», с ней связаны многочисленные явления Божией Матери и легенды о Деве Марии.

397

paseo – прогулка; гулянье (исп.).

398

– Он что, католик, этот американец? (исп.)

399

Орьенте (Oriente, исп. «Восток») – до 1976 г. одна из шести провинций Кубы. До 1905 г. известна как «Провинция Сантьяго-де-Куба»; в 1976 г. разделена на пять провинций. Это название по сей день употребляется для описания восточной части страны. Столица провинции – Сантьяго-де-Куба.

400

gaseosa (исп.) – газированная вода.

401

Kyrie eleison – Господи, помилуй (греч.).

402

Creo en Diós… – «Верую в Бога…» – начальные слова Символа веры (исп.)

403

John Spaniard (англ.) – Иоанн Испанец.

404

Ср.: Мф. 5:13.

405

Мф. 6:31–32.

406

Лк. 9:23–24.

407

Иов 9:1–4,6–7.

408

Иов 9:9. Синодальный перевод: сотворил Ас, Кесиль и Хима и тайники юга.

409

Иов 9:11–12. Синодальный перевод: Вот, Он пройдет предо мною, и не увижу Его; пронесется и не замечу Его. Возьмет, и кто возбранит Ему? кто скажет Ему: что Ты делаешь?

410

Иов 9:13–14, 16–17. Синодальный перевод: Бог не отвратит гнева Своего; пред Ним падут поборники гордыни. Тем более могу ли я отвечать Ему… Если бы я воззвал, и Он ответил мне, я не поверил бы, что голос мой услышал Тот, Кто в вихре разит меня и умножает безвинно мои раны.

411

Иов 9:20. Синодальный перевод: Если я буду оправдываться, то мои же уста обвинят меня; если я невинен, то Он признáет меня виновным.

412

Деянира – в греческой мифологии жена Геракла. Защищая Деяниру от домогательства кентавра Несса, Геракл смертельно ранил его стрелой. Несс, умирая и желая отомстить, посоветовал Деянире собрать его кровь, так как она поможет ей сохранить любовь Геракла. Позднее, ревнуя Геракла-, Деянира пропитала кровью Несса хитон и послала его мужу. Однако кровь Несса, погибшего от стрелы Геракла, смазанной желчью лернейской гидры, оказалась ядом, и в страшных мучениях Геракл умер.

413

Ордалия (от лат. ordalium – приговор, суд) – в Средние века – жестокое испытание огнем и водой.

414

Черч-стрит (Church Street) – улица на Манхэттене, названная в честь близлежащей церкви Святой Троицы. Расположенное на ней здание почты входит в Национальный регистр исторических мест.

415

Морской резерв (Naval Reserve) – резервные части ВМС США.

416

Третий орден – при некоторых католических монашеских орденах сообщество людей, желающих принять на себя обеты и жить в соответствии с духовностью данного ордена, не покидая мир. (Первой считается мужская ветвь ордена, второй – женская.) Членов третьего ордена – принято называть терциариями.

417

Вервие (веревка, веревочный пояс, cord) и нарамник (наплечник, скапулярий, scapular) – элементы монашеского одеяния.

418

Гора – традиционный образ монашеского делания.

419

Магазин издательского дома Братьев Бензигеров. Фирма основана в 1792 г. Дж. Ч. Бензигером в Швейцарии и публиковала церковную литературу. В XIX в. стала эксклюзивным издателем книг для Ватикана и в 1867 г. получила звание «Издатели Св. Престола». Офисы издательства в Соединенных Штатах (в Нью-Йорке) существуют с 1853 г. В настоящее время издательство известно под названием RCL Benziger.

420

Сафферн (Suffern) – пригородное поселение, теперь входящее в черту Нью-Йорка.

421

Приидите, возрадуемся Господеви, воскликнем Богу Спасителю нашему…» (слав.) – начальная строка пс. 94.

422

Системе рубрикации посвящена предварительная глава бревиария (Rubricae generalis breviarii), содержащая служебные указания.

423

Pars Hiemalis – «Часть зимняя». Бревиарий состоит из четырех частей, каждая из которых соответствует одному из сезонов года: осень, зима, весна, лето.

424

Горы на юге штата Нью-Йорк, часть Аппалачей, в предгорьях расположен крупный природный заповедник Катскилл-Парк.

425

Lessons of the Second Nocturne. Ноктюрны (их три) – центральная часть богослужения утрени (до реформы бревиария 1970 г.); чтения второго ноктюрна посвящены празднику или памяти святого, совершаемой в этот день.

426

Пс. 103:10, 12–13, 16–18, 27–28, 30.

427

Пс. 104:33–34.

428

Вероятно, «Sacrosanctæ et individuæ Trinitati, crucifixi Domini nostri Jesu Christi humanitati…» – одна из заключительных молитв, представляет собой хвалу Пресвятой Троице, Христу, Божией матери и всем святым. В некоторых изданиях авторство приписывается папе Льву X.

429

Францисканская семинария Св. Иосифа в г. Калликун, штат Нью-Йорк. Основана в 1904 г., главное здание в романском стиле построено на вершине Семинарского холма; в 1972 г. закрыта.

430

Пятимильная долина (Five Mile Valley) – долина Файвмайлз-Крик, русло притока р. Аллегейни.

431

Peccatum meum contra me est sеmper (лат.) – Пс. 50:3: Грех мой предо мною есть выну (всегда).

432

Visio Willelmi de Petro Ploughman («Видение Петра Пахаря») – поэма Уильяма Ленгленда (William Langland, XIV в.); The Nun’s Priest’s Tale («Рассказ капеллана») – один из «Кентерберийских рассказов» Джефри Чосера (Geoffrey Chaucer, XIV в.); Sir Gawain and the Green Knight («Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь») – аллитерационная поэма – рыцарский роман неизвестного английского автора XIV в.

433

Уильям Ленгленд (William Langland; ок. 1330 – ок. 1400), английский поэт, более всего известна его большая аллегорическая поэма Piers Plowman в жанре духовного паломничества. Джефри Чосер (Geoffrey Chaucer; ок. 1342–1400), английский поэт. Более всего известен «Кентерберийскими рассказами», которые представляют собой цикл взаимосвязанных историй, рассказанных пилигримами. Это и другие произведения принесли ему славу первого английского поэта. Джон Уэбстер (John Webster; ок. 1580 – ок. 1634), английский драматург. Наиболее значительные произведения: «Белый дьявол», «Герцогиня Мальфи».

434

На тот момент СССР и Германию связывал не только Пакт Молотова – Риббентропа от 23 августа 1939 г., но и Договор о дружбе и границе между СССР и Германией, подписанный 28 сентября 1939 г. после раздела Польши.

435

Мф. 25:40.

436

Св. Патрик – епископ IV–V вв., просветитель и покровитель Ирландии, часто изображается с трилистником – символом Ирландии.

437

«Готэм-Бук-Март» (Gotham Book Mart) – знаменитый книжный магазин и литературный салон на Манхэттене (с 1920 по 2007 г.).

438

Трапписты – орден основан в 1662 г., а с начала XIX в. траппистами стали называться реформированные цистерцианцы строгого устава, сосредоточенные в монастыре Ла-Трапп (La Trappе) в Нормандии; основатель ордена – Арман Жан де Рансе. Цистерцианцы – члены монашеского ордена, основанного бенедиктинцем св. Робертом Молемским (Robert de Molesme) в 1098 г. и возглавленного в 1115 г. св. Бернардом Клервоским. Картезианцы (картузианцы) – члены созерцательного монашеского ордена, получившего название по своему первому монастырю, основанному св. Бруно (Картезианцем) в 1084 близ Гренобля во Франции в гористой местности Шартрёз (La Grande Chartreuse). Камальдулы – монашеский орден, основан ок. 1012 г. в Италии св. Ромуальдом.

439

Poor Brothers of God – картезианцы.

440

in the Secret of His Face – ср.: в тайне лица Твоего (Пс. 30:20).

441

См.: Мф. 18:1–5.

442

Камальдоли – первый монастырь, основанный в 1012 г. св. Ромуальдом близ одноименного селения в Италии, давший название конгрегации камальдулов.

443

Pax intrantibus (лат.) – мир входящим.

444

God alone (англ.)

445

servitores Sanctae Mariae (лат.) – служители Святой Марии.

446

См. примеч. на с. 305.

447

Sanctus и Hanc Igitur – молитвы евхаристического канона римской мессы.

448

Аллюзия на слова Христа: И когда Я вознесен буду от земли, всех привлеку к Себе. Ин. 12:32.

449

Облаты – люди, посвящающие жизнь служению Богу, следуя определенной монашеской традиции, но не становясь при этом монахами. Облачения конвенциональных (живущих при монастыре) облатов сходны с монашескими.

450

Requiescat in pace (R.I.P.; лат.) – Да покоится с миром.

451

Университет Нотр-Дам (University of Notre Dame du Lac) – католический частный элитный университет, основанный в 1842 г. в городе Саут-Бенд (Индиана), неподалеку от Чикаго.

452

St Hugh’s Charterhouse, Parkminster – картезианский монастырь Св. Хью Линкольнского, Паркминстер, расположен в Западном Сассексе. Основан в 1873 г. французскими картезианцами в изгнании.

453

O beata solitudо, o sola beatitudо! (лат.) – О блаженное уединение, о одинокое (или единственное) блаженство!

454

Плач Иеремии 1:12; 1:13. Синод. пер.: «Взгляните и посмотрите, есть ли болезнь, как моя болезнь… Свыше послал Он огонь в кости мои, и он овладел ими; раскинул сеть для ног моих, опрокинул меня, сделал меня бедным и томящимся всякий день».

455

Gloria in Excelsis – Слава в вышних Богу, ангельская песнь, Великое славословие. «Глория» исполняется лишь на воскресных и праздничных службах, не поется Великим постом, однако входит в состав богослужения Великого Четверга, когда она исполняется в сопровождении органа и колокольного звона, после чего музыкальные инструменты и колокола не используются до навечерия Пасхи, когда «Слава в вышних Богу» вновь звучит под звон колоколов.

456

Pange Lingua (лат.) – гимн на стихи Фомы Аквинского, написанные для праздника Тела Христова и посвященные прославлению Святых Даров. Поется также в Великий Четверг, во время процессии перенесения Святых Даров в особую часовню, где они хранятся до литургии Великой Пятницы.

457

Omnis gloria ejus filiae regis ab intus (лат.) – Вся слава дщери Царя внутри (Пс. 44:14).

458

«De diligendo Deo» – «О любви к Богу» (1125/26) св. Бернарда Клервоского.

459

Жозеф Кассан (Pierre-Joseph Cassant; 1878–1903, монашеское имя Marie-Joseph) – траппист, известный своим упорным стремлением к осуществлению своего призвания стать священником, несмотря на многочисленные трудности, связанные в первую очередь со здоровьем. Был рукоположен в 1902 г. Процесс беатификации начался в 1935 г. и был завершен в 2004 г.

460

«Клоун» (Clown Cigarettes) – довольно успешный региональный бренд сигарет, выпускавшихся с 1920-х гг. табачной компанией в Луисвилле, Кентукки.

461

См. примеч. на с. 412–413.

462

Iam lucis orto sidere (лат. «Сейчас, когда взошла заря» (один из вариантов перевода начальной строки)) – известный католический гимн VI в., входит в состав службы Первого часа.

463

Salve Regina (лат. «Славься, Царица») – богородичный антифон со сложной мелодикой, исполняющийся в конце службы завершения дня. Текст предположительно восходит к XII в.

464

Сан-Луис-Потоси́ (исп. San Luis Potosí; обычно просто Сан-Луис) – город в Мексике, столица и самый густонаселенный город одноименного штата.

465

The Abbey of Our Lady of the Lake of Two Mountains (фр. Abbaye Notre-Dame du Lac) – Аббатство Богоматери Озера двух гор было расположено в районе деревни Ока, в Монреальской епархии, примерно в тридцати милях от этого города и на берегу Озера Двух Гор, откуда оно и получило свое название.

466

Имеется в виду св. Тереза из Лизье (Thérèse of Lisieux, урожд. Marie Françoise-Thérèse Martin; 1873–1897), кармелитская монахиня, канонизированная в 1914 г. Известна также под именем Little Flower (англ. «Маленький цветок, Цветочек»).

467

Алюмни-Холл (Alumni Hall, Зал выпускников) – название специальных залов для публичных мероприятий во многих кампусах американских университетов.

468

Тeaching order – учащий орден. В Католической Церкви – монашеские ордены и конгрегации, члены которых занимаются преимущественно образованием и просвещением. К ним относят, например, доминиканцев, иезуитов, маристов и др.

469

Ср. Мф. 16:26.

470

ex opere operato (лат.) – «из совершённого действия» – формула Тридентского собора, утверждающая действенность таинств, совершенных Церковью надлежащим образом, независимо от личной веры или достоинства подающего или принимающего таинства лица.

471

«Движение католических рабочих» (The Catholic Worker Movement) – ассоциация христианских общин, основанная в 1933 г. Дороти Дэй и Питером Маурином (Dorothy Day, Peter Maurin). Описывают свою идеологию как христианский анархизм. Организуют Дома гостеприимства для помощи нуждающимся и хозяйственные коммуны.

472

Баронесса де Гук (Baroness de Hueck) – Екатерина Федоровна де Гук-Дохерти, урожденная Колышкина (De Hueсk Doherty; 1896–1985) – русская эмигрантка, духовный писатель, деятель католического, социального и русского эмигрантского движения в Канаде и США. Основала благотворительные католические общины «Дом Дружбы» и «Дом Мадонны». В Римско-Католической Церкви ведется процесс ее беатификации.

473

Rerum Novarum (лат.) – энциклика Папы Римского Льва XIII от 15 мая 1891 г., посвященная взаимоотношениям разных слоев общества, обратившая внимание на положение рабочего класса. Quadragesimo Anno (лат.) – энциклика Папы Римского Пия XI от 15 мая 1931 г., посвященная сорокалетию опубликования «Rerum Novarum» и развивающая католическую социальную доктрину.

474

Ср. Лк. 12:3: Посему, что вы сказали в темноте, то услышится во свете; и что говорили на ухо внутри дома, то будет провозглашено на кровлях.

475

Ср.: Лк. 13:27.

476

Ср.: Мф.13:33: Царство Небесное подобно закваске, которую женщина, взяв, положила в три меры муки, доколе не вскисло всё.

477

См. примеч. на с. 270.

478

Our Lady of the Valley (англ.).

479

Иоанн Боско (Giovanni Bosco; 1815–1888, Италия) – святой Католической Церкви; причислен к лику блаженных в 1929 г.; канонизирован в 1934 г.; основатель ордена салезианцев. Считается покровителем подмастерьев, редакторов, книгопечатников и молодежи.

480

Молокаи (гав. Molokai) – остров Гавайского архипелага, с 1866 года отданный под колонию для изоляции прокаженных. Закон о принудительном карантине прокаженных был отменен в только в 1969 г. Отец Дамиан де Вёстер (нидерл. Damiaan de Veuster, урожд. Jozef de Veuster; 1840–1889) – святой (причислен к лику святых в 2009 г.) Римско-Католической Церкви, член мужской монашеской конгрегации Святейших Сердец Иисуса и Марии, священник, миссионер, подвизавшийся на Молокаи. Известен как «отец Дамиан прокажённых», «Апостол прокажённых».

481

Анри Геон (Henri Ghéon, урожд. Henri Vangeon; 1875–1944) – французский драматург, писатель, поэт и критик, автор житий нескольких святых.

482

«Кусточки» (фр.)

483

per se (лат.) – само по себе, по сути; per accidens (лат.) – случайно, по причине внешних свойств (акциденций).

484

Притча о богатом юноше (см.: Мф. 19:16–24; Лк. 18:18–25).

485

См. примеч. на с. 329.

486

Fides ex auditu (лат.) – вера от слышания (Рим. 10:17).

487

Te Deum – благодарственный гимн, написанный, согласно церковному преданию, св. Амвросием Медиоланским (IV в.), в православной традиции – «Тебе Бога хвалим».

488

«Бэби Рут» (Baby Ruth) – название шоколадных батончиков с нугой, арахисом и карамелью, выпускавшихся в США с 1920-х гг.

489

Данкерк (Dunkirk) – город в США на озере Эри, штат Нью-Йорк.

490

Пол Хэнли Ферфей (Paul Hanly Furfey; 1896–1992) – католический священник, прелат, социолог, ученый и практик, один из основоположников католической социологии. Основатель Дома веры (Fides house), Дома бедных (Il Poverello house) в бедных кварталах, а также научно-исследовательских и дискуссионных центров, автор ряда научных работ.

491

Rorate coeli (или Rorate caeli, лат.) – начальные слова песнопения особой мессы Католической Церкви, которая служится во время Адвента (Рождественского поста). Текст из Книги Исайи (Ис. 45:8).

492

Вима – арка или балка, отделяющая подкупольное пространство храма (наос) от алтарной части.

493

Пёрл-Харбор (Pearl Harbor) – центральная военно-морская база США в Тихом океане на о. Оаху Гавайского архипелага, после нападения на которую японской авиации 7 декабря 1941 г. США вступили во Вторую мировую войну.

494

Зал ожидания Джима Кроу – т. е. зал ожидания для черных. Джим Кроу – комический персонаж, изображавший бедно одетого и неграмотного негра. Сегрегационные законы южных штатов США (1890–1964) носили распространенное неофициальное название «законы Джима Кроу».

495

secundum quid – логический термин: с ограничением, с оговорками (лат.).

496

Pidgin English – «пиджин-инглиш», китайско-английский язык международного общения времен английского присутствия в Китае, соединяющий видоизмененную английскую лексику с элементами китайской грамматики (pidgin – искаженное business); шире – искаженный английский.

497

Ла-Трапп (La Trappe) – название французского аббатства Notre-Dame de la Grande Trappe в нормандском Солиньи-ла-Трапп (Solignyla-Trappe), давшего имя ордену траппистов.

498

Saint Lucy’s Day – память св. Люсии, празднуемая 13 декабря – в честь мученицы III в., пострадавшей при Диоклетиане. Согласно преданию она приносила пищу скрывавшимся в катакомбах христианам, освещая себе путь свечами. Праздник совпадает с днем зимнего солнцестояния, самым коротким днем в году, так что ее память стала у христиан праздником света. Попадая на время Адвента (Рождественского поста), День святой Люсии осмысляется как прообраз явления Света Христова в Рождестве.

499

Commune virginum (лат.) – Общая служба девам. Сapitulum (лат.) – главка, стих.

Conditor Alme Siderum (лат.) – «Создатель неба звездного», анонимный гимн VII в. (иногда приписывается св. Амвросию Медиоланскому), исполняемый в Католической церкви на вечернем богослужении Адвента.

500

Veni, Domine, noli tardare: relaxa facinora plebis tuae (лат.) – песнопение Адвента «Гряди, Господи, не замедли: разреши узы грехов народа Твоего, Израиля».

501

Ember week, Ember days – недельные или трехдневные посты в Католической Церкви, обычно соблюдаются четыре раза в год, в частности, после дня св. Люсии.

502

Это покой Мой во век века: здесь вселюсь, ибо возжелал его (Пс. 131:14). Слав.: Сей покой Мой во век века, зде вселюся, яко изволих и.

503

Пс. 124:2. Степéнные псалмы – пс. 119–133 (18-я кафизма). Согласно преданию, пелись ветхозаветными священниками древнего Иерусалима на пятнадцати ступенях Храма (отсюда название, слав. степéнь – ступень).

504

Капитул – в монастыре: общее собрание монахов.

505

running to and fro – аллюзия на описание животных из видения Иезекииля (Иез. 1:13–14): И вид этих животных был как вид горящих углей, как вид лампад; огонь ходил между животными, и сияние от огня и молния исходила из огня. И животные быстро двигались туда и сюда, как сверкает молния.

506

Гильом (Вильгельм) из Сен-Тьерри (англ. William of St. Thierry, лат. Guillelmus de Sancto Theodorico, франц. Guillaume de Saint-Thierry, ок. 1085–1148) – бенедиктинский аббат, богослов, мистик, друг Бернарда Клервоского.

507

simpliciter – лат. просто, т. е. самостоятельно, без комментариев.

508

Purification – в Католической Церкви – празднование очищения Девы Марии по закону Моисееву на сороковой день после рождения Иисуса, иначе – Сретение.

509

Mont Olivet (англ.).

510

Праздник Тела Господня (Corpus Christi) празднуется Католической Церковью во второй четверг после Троицы.

511

Праздник Святого Сердца Иисусова (Sacred Heart) празднуется Католической Церковью в первую пятницу после праздника Тела Христова.

512

laus perennis (лат.) – неусыпная молитва, неусыпаемая хвала, слава.

513

Visitation – в Католической Церкви праздник в память встречи Марии и Елизаветы (Лк. 1:39–56) 31 мая (ранее 2 июля).

514

Magnificat (лат.) – название по первому слову Песни Богородицы (Лк. 1:46–55): Величит душа моя Господа…

515

Тридентский собор (Council of Trent) – XIX Вселенский собор Католической Церкви, проходивший в 1545–1563 гг. в Тренте (или Триденте, лат. Tridentum). Один из важнейших соборов в истории Католической Церкви, отправная точка Контрреформации. Помимо прочего на соборе подтвержден Никейский Символ веры, утвержден латинский перевод Библии («Вульгата»), включены в Библию второканонические книги и принят Тридентский катехизис.

516

O’Brien, John A. The faith of millions: the credentials of the Catholic religion. 1938.

517

Унция (единица веса) = 28,3 г.

518

Мангейм – город в Германии, в земле Баден-Вюртемберг.

519

Перевод Анны Курт.

520

Размышления бедного в уединении (лат.).

521

Пс. 18:3 (здесь: в пер. П. А. Юнгерова).

522

Пс. 109:3.

523

«New Directions publishing» (издательство «Новые направления») основано в 1936 г., когда Джеймс Лафлин, тогда двадцатидвухлетний второкурсник Гарварда, выпустил первую антологию New Directions («Новые направления»).

524

Thirty Poems (англ.) – «Тридцать стихотворений».

525

Арман-Жан ле Бутийе де Рансе (Armand Jean le Bouthillier de Rancé; 1626–1700) – аббат монастыря Ла-Трапп и основатель ордена траппистов.

526

Мавристы, или Конгрегация святого Мавра (фр.: Congrégation de St. Maur) – существовавшая с 1618 г. французская ученая конгрегация ордена бенедиктинцев, получившая свое название по имени св. Мавра (ум. 565), одного из непосредственных учеников св. Бенедикта. Мавристам часто приходилось вступать в полемику с траппистами, которые смотрели на научные занятия как на дело, несовместимое с монашеским званием, и с иезуитами, которые в издании памятников внецерковной литературы видели опасность для церкви и «шаг к безусловной свободе разума». Конгрегация распущена в 1790 г. решением французского революционного Учредительного собрания.

527

Жан Мабильо́н (Dom Jean Mabillon; 1632–1707) – французский ученый, бенедиктинец, считается основателем палеографии и дипломатики. Подготовил издание трудов св. Бернарда Клервоского (1668–1701), серию житий бенедиктинских святых (Acta Ordinis S. Benedicti, в 9 т., 1668–1701), важнейший труд – De re diplomatica (1681) – о критике источников.

528

Оливер Голдсмит (Oliver Goldsmith; 1730–1774) – английский прозаик, поэт и драматург ирландского происхождения, наибольшую известность приобрел романом The Vicar of Wakefield («Векфильдский священник», 1766) и историческими компиляциями.

529

Congregavit nos in unum Christ amor (лат.) – «Любовь Христова собрала нас воедино» – строка из «Ubi caritas», древнего песнопения Западной Церкви, которое поется на мессе при благословении Святых Даров, а также при поклонении Святым Дарам (Адорации).

530

multo plus ad Ecclesiae incrementa et humani generis salutem conferre (лат.) – «приносит гораздо больше для роста Церкви и благостояния рода человеческого…»

531

Братья-проповедники, доминиканцы.

532

propter abundantiam divini amoris (лат.) – вследствие преизбытка божественной любви (St. Thomas Aquinas. Summa Theologiae. Secunda Secundae, 182:2).

533

contemplata tradere (лат.) – «передавать созерцание». “Contemplata aliis tradere” (передавать другим плоды созерцания) – выражение, восходящее к «Сумме теологии» св. Фомы Аквинского, стало девизом ордена доминиканцев.

534

“Customs” (англ.) – картезианский документ, созданный Гвиго, пятым приором монастыря в Шартрёзе около 1127 г., описывающий и регламентирующий образ жизни картезианцев.

535

Урсмер Берлиер (Ursmer Berlière; 1861–1932) – монах бенедиктинского аббатства Моредсус в Бельгии, историк монашества, член Бельгийской королевской исторической комиссии.

536

Генри (Генрих) Мердак (Henry Murdach; Henrico de Murdach; ум. 1153), цистерцианец, аббат монастыря Фаунтинс в Йоркшире, затем архиепископ Йорка, один из адресатов писем св. Бернарда. Вероятно, имеется в виду письмо св. Бернарда к Мердаку, где он пишет: «Aliquid amplius invenies in silvis quam in libris. Ligna et lapides docebunt te, quod a magistris audire non possis. An non putas posse te sugere mel de petra oleumque de saxo durissimo?” (Ep., 106; Migne, 182: 242) – «В лесах ты найдешь нечто более великое, чем в книгах. Деревья и скалы научат тебя тому, чего ты не услышишь от человеческих учителей. И не думай, что ты не можешь извлечь мед из скалы и елей из самых твердых камней!»

537

«Itinerarium mentis in Deum» (В рус. пер.: Бонавентура. Путеводитель души к Богу / пер. с лат., вступ. ст. [с. 4–39] и коммент. В. Л. Задворного. М., 1993).

538

Алверна, Ла Верна – Alverna (лат.) или La Verna (географическое название – Monte Penna) – изолированная горная вершина в Тосканских Апеннинах в центральной Италии. Приобрела известность как место молитвы и медитации Франциска Ассизского, где он получил стигматы в сентябре 1224 г. В 1260 г. в присутствии св. Бонавентуры и нескольких епископов здесь была освящена церковь, а несколько лет спустя воздвигнута Часовня Стигматов. Серафический Доктор (doctor seraphicus) – почетный титул св. Бонавентуры.

539

Мертон использует выражение ‘passed over into God’, что буквально означает «перешел/влился/превратился в Бога», так же можно понять и оригинальную латинскую формулу.

540

1 Кор. 6:17.

541

Лк. 12:49.

542

сloud – вероятно, аллюзия на Моисея, в одиночестве беседовавшего с Богом в облаке на горе Синай.

543

Житие матери Мари Берхманс (Marie Berchmans; 1876–1915), французской траппистки, Мертон закончил в 1948-м, в том же году, что и «Семиярусную гору» (Merton T. Exile Ends in Glory: Life of a Trappistine Mother M. Berchmans).

544

Марфа, Марфа, заботишься и суетишься о многом… (Лк. 10:41). Мертон цитирует отлично от общепринятого текста Вульгаты, где употреблено другое глагольное время: «Martha Martha solicita es, ac turbaris erga plurima».

545

О блаженное одиночество! (лат.)

546

Пусть это будет концом книги, но не концом поиска (лат.).

Content

Томас Мертон
Семиярусная гора

Предисловие издателя Роберт Жиру

Пояснения для читателей

Религиозная атмосфера

Недостающая информация

Авторская интерпретация

Часть первая

Глава 1 Дом пленника

Глава 2 Богоматерь Музеев

Глава 3 Сошествие во ад

Глава 4 Дети на торжище

Часть вторая

Глава 1 Дорогою ценой

Глава 2 Вода пререкания

Часть третья

Глава 1 Магнитный север

Глава 2 Истинный север

Глава 3 Спящий вулкан

Глава 4 Сладкий вкус свободы

Эпилог Meditatio pauperis in solitudine

Примечания