Тата Алатова

(tapatunya)

Нас с тобой трое

История одного безумства, одного предательства и одной любви

1

Солнце ослепительно сияло над кладбищем, и Тимур то и дело щурился, морщился и ерзал, а потом вспоминал, что нужно сохранять скорбную неподвижность. В черном костюме было жарко, этикетка новой рубашки царапала шею, и он снова и снова жалел о том, что не срезал этикетки с той одежды, которую передал в похоронное бюро.

В своем опустошенно-застывшем состоянии Тимур цеплялся бессвязными мыслями за несущественные мелочи. Например, он долго и серьезно раздумывал, обгорит ли на таком палящем солнце у матери нос, и как хорошо было бы, если бы похороны состоялись вечером, а не в полдень, а еще раз за разом возвращался взглядом к лицу стоявшей среди отцовских коллег женщины.

Однажды он уже видел этот белесый шрам, наискось, легкой ниточкой, пересекающий обе губы. Странные, как будто выцветшие, глаза неопределенного цвета с россыпью ржавых крапинок по радужке. Тимуру казалось, что он помнил это лицо моложе и уж конечно веселее. Но когда и при каких обстоятельствах?

Наверное, это были не те размышления, которым следовало предаваться, стоя над открытой могилой отца. Но думать об отце у Тимура не получалось совсем, и он едва удерживался от того, чтобы не воткнуть в уши наушники и тем самым избавить себя от назойливого поскуливания сестры.

Инга раздражала его тональностью своего горя, и ему хотелось сказать ей заткнуться, как он это делал, когда был маленьким, а старшая сестра и тогда была упоительной плаксой.

… Ему было семь лет, когда он вырвался из её цепких рук и помчался по улице, спасая себя от унылости её наставлений. В тот день Инга получила двойку по какому-то смешному предмету вроде рисования или музыки, и бесконечное нытье вперемешку с «не крутись», «не чешись», «не шаркай ногами» надоели Тимуру по самую макушку.

Он бежал по улице, мстительно наступая на самые большие лужи, и вдруг сквозь стеклянную витрину увидел отца.

У него был широко открыт рот, и Тимур не сразу понял, что отец просто смеется, так сильно, как никогда не смеялся дома.

Заинтересованный, Тимур перешел дорогу и толкнул прозрачную дверь. Над его головой звякнул колокольчик, но взрослые не обратили на это никакого внимания. Отец что-то увлеченно рассказывал стоявшей рядом девице, которая выглядела точно также, как и все остальные студентки, вечно таскавшиеся за ним следом в университете. Тимур не любил ходить к отцу на работу, уж больно много сюсюканий в свой адрес он там получал. «Ой какой малыш», да «ой, как на папу похож», или «кто это у нас тут такой хорошенький». Одним словом, в университете на каждом шагу поджидали всякие пакости.

Тимур уже было шагнул вперед, чтобы поздороваться, и тут осознал, что вместо шутливого «салют, пионер» огребет подзатыльник. Родители считали, что он слишком мал, чтобы в одиночку разгуливать по городу, и — хоть это заблуждение и ранило достоинство Тимура — с ним приходилось считаться.

Поэтому он огляделся и торопливо юркнул за стоящую прямо посреди помещения белоснежную статую.

А отец, не переставая чрезмерно громко говорить, небрежно положил руку на бедро стоявшей рядом с ним студентке и, ненадолго прервав свою речь, самым неприличным образом поцеловал её взасос.

Даже спустя пятнадцать лет Тимур помнил, как ему неприятно и стыдно стало в ту минуту. Целоваться! В губы! У всех на виду! И, кажется, с языками! Что скажет мама на такое отвратительное поведение?

Благодаря старшей сестрице, обожавшей бесконечные сериалы с поцелуями, Тимур в этой области человеческого взаимодействия разбирался вполне сносно и смутно понимал, что мама такое отвратительное поведение в жизни не одобрит.

Отец склонился ниже над прилавком, разглядывая «ювелирные украшения из золота», (с трудом прочитал Тимур), а его спутница скучающе завертела головой. Их взгляды встретились.

Странные, как будто выцветшие, глаза неопределенного цвета с россыпью ржавых крапинок по радужке. Губы, пересеченные тонким шрамом, шевельнулись, складываясь в улыбку.

— Ой, какой малыш, — сказала она, — как на папу похож!

Отец недоуменно оглянулся на них и нахмурился.

Даже спустя пятнадцать лет Тимур помнил, как полыхало ухо, за которое отец притащил его домой.

В дальнейшем, если Тимур и вспоминал ту досадную встречу, то только с точки зрения несправедливых обид, нанесенных ему судьбой. Собственное опухшее ухо, трубный рев упустившей его Инги, мамины упреки — не надо убегать от сестры. Мы все о тебе заботимся. Сам знаешь, какие неспокойные сейчас времена.

И студентка, и поцелуй, и ювелирная мастерская не отложились так остро в памяти, как остальные события, и выплыли на поверхность только в тот жаркий день на кладбище, когда Тимур хоронил отца.

За пятнадцать лет эта женщина стала, конечно же, старше и более блеклой. В отличие от матери, которую внезапное вдовство опрокинуло в море слез, на другом лице застыла мрачная ярость.

Глядя в это своеобразное, круглое, сложное лицо, Тимур складывал пазлы давно забытой картинки в одно целое.

Были ли она кратковременной любовницей отца, обожавшей своего импозантного преподавателя также, как и все остальные студентки? Мимолетное увлечение, присыпанное пылью лет? Одиночная вспышка слабости или таких, особенно скорбящих экс-студенток, на это кладбище пришло немало?

Внезапное откровение принесло с собой параноидальный приступ. Тимур переводил взгляд с одной женщины на другую, и ему начинало казаться, что все они пришли сюда только за тем, чтобы убедиться, что их любовник мертв безвозвратно.

Отец был непростым человеком. Преподаватель философии и немножечко литератор, он отличался вспыльчивым характером и был скор как на расправу, так и на щедроты свои. Инга любила его какой-то восторженной щенячьей любовью, как любят отцов только дочери, а Тимур старался держаться на расстоянии. Эмоциональные качели, на которых раскачивалась эта творческая личность, каждый раз сбивали с ног.

Он то впадал в меланхолию и ходил весь из себя трагичный и в халате, то его накрывало волной беспричинной радости, заразительной для всех вокруг. Отец попеременно нуждался то в утешении, то в восхищении, то еще черт знает в чем, что практичная и малость суховатая мама дарить не умела.

Поэтому считалось, что этот гений не понят и не оценен по достоинству.

С подростковых времен это так бесило Тимура, что он тратил большую часть своей энергии на то, чтобы сохранить спокойствие, избегая собственных вспышек раздражительности или восторга.

Тимуру очень хотелось походить на свою невозмутимую мать, но он терзался подозрениями, что все-таки пошел не в неё.

Гены — это было самое отвратительное, что досталось ему от отца. Даже хуже, чем аллергия на орехи.

Казалось: хуже того, что он уже умер, отец не мог сотворить. Но вот его последнее послание — женщина, с которой он наверняка спал. И быть может, не единственная.

Тимур бы легко обошелся без подобных открытий прямо на кладбище.

Должно быть, что он слишком настырно сверлил её глазами, потому что она все же подняла свой яростный взгляд от могилы, куда летели комья сухой рассыпающейся земли, и посмотрела прямо на него.

Ниточка шрама едва заметно дернулась.

Тимур должно быть сошел-таки с ума, не справившись с похоронами и бесконечными слезами вокруг, потому что мог бы поклясться, что она едва улыбнулась и беззвучно шепнула:

— Ну привет, малыш.

Тимур зажмурился и так резко отвернулся, что Инга на какое-то время забыла про себя и сжала его локоть.

В автобусе, который вез их всех с кладбища, Тимур умудрился сесть рядом с ней.

— Надеюсь, вам не хватит наглости отправиться на поминки, — сказал он, с отвращением чувствуя, как истончается его голос.

— Мне жаль, — ответила она, старательно разглядывая свои руки.

У неё были слишком крупные ладони, диссонирующие с непропорционально тонкими запястьями.

— Я думала, что ты не вспомнишь меня, — продолжила она, продолжая прятаться за бесцветными ресницами. — Ты был совсем еще маленьким. Я Лиза… Елизавета Алексеевна. Работала с твоим отцом. Когда-то была его студенткой, а потом пришла на кафедру… Господи боже, как же я ненавижу университет, — вдруг вырвалось у неё.

Мама оглянулась на них, и Тимур не решился пересесть. Ему не хотелось продолжать разговор, но он продолжал сидеть рядом с этой женщиной и разглядывать её некрасивые руки. Лак на ногтях был неподобающего ни для кладбища, ни для университета ярко-розового цвета со стразами.

— Как вы вообще посмели сюда прийти, — прошипел он.

— Не думала, что кому-нибудь помешаю.

Он оглянулся. Мать безучастно слушала торопливые утешения заведующей кафедрой.

— Если вы скажете, что я всё не так понял, — почти неслышно зашептал Тимур, — что всё это было слишком давно и сто лет как закончилось…

— Оно не закончилось, — ответила Лиза.

— Он был тонким, талантливым преподавателем… — донеслись до Тимура слова завкафедрой.

— Уходите отсюда, — сказал Тимур и встал, уже не думая о том, как будет выглядеть со стороны.

Она никак не отреагировала, продолжая разглядывать свои руки. Когда Тимур выходил из автобуса, Лиза так и сидела, не подняв головы.

Когда этот день почти закончился, и впервые за несколько лет Тимур вместе с Ингой остался ночевать в родительской квартире, его вдруг пронзила новая тревога.

Что, если упоминания о Лизе и других, таких же как Лиза, остались где-то в вещах отца?

— Тим, — спросила Инга со второго этажа кровати, — как ты думаешь, где сейчас папа?

— О, господи, — ответил он, — пожалуйста, не начинай.

— Он же не мог просто исчезнуть, правда?..

Тимур встал и вышел из бывшей детской.

Почему-то родители оставили эту комнату без изменений.

Дверь в родительскую спальню была открыта. Мама спала, обессилев от слез и снотворных, рядом с ней, на соседней подушке, ворохом лежали отцовские рубашки, легко пахло его туалетной водой.

Что будет с ней, если она узнает о неверности отца?

Слезы, комом стоящие который день в горле, вызвали приступ тошноты. Тимур поспешно вышел на балкон, хватая воздух ртом.

Ненависть переполняла его — к отцу, к этой блеклой Лизе, которая заявилась на кладбище и разрушила то странное оцепенение, которое Тимур так старательно оберегал в себе.

Он не хотел никаких драм.

Он ненавидел драмы.

Это всегда было по отцовской части.

Какую драму устроил отец, когда Тимур заявил, что не собирается получать высшее образование.

Образцово-показательную, с сердечным приступом и вызовом скорой. Если бы Тимур тогда знал, что отец все равно умрет в ДТП, то не переживал бы так сильно.

Наивность, с которой он верил этим педагогическим представлениям, до сих пор вызывала в нем отвращение.

Мама всю жизнь работала и зарабатывала, потому что жизнь с университетским преподавателем не приносила ощутимых доходов. Ей некогда было закатывать душераздирающие шоу, обставляя их пышными декорациями.

Ей сейчас хуже всего. У Инги маленький ребенок и муж, они отвлекут её от слез по отцу. У Тимура ненависть, девушка Тамара и работа, требующая концентрации и сил.

У мамы остались только пустая квартира и её маленький бизнес, который уже давно катится по накатанной.

Что она будет делать, изо дня в день просыпаясь в одиночестве?

Тимур сморгнул, фонари на улице разом погасли.

Ночь входила в свои права.

Тимур остался на выходные.

Маме было в общем-то всё равно.

Она без остановки двигалась: беговая дорожка, уборка, стирка, глажка.

Перестирала все шторы и перемыла все окна. Натерла до блеска кафельные плитки.

Тимур оккупировал кабинет, разбирал бумаги, кипы чьих-то диссертаций и курсовых, собственные отцовские труды, наброски и черновики, дипломы и награды. Листал ежедневники.

Это был кабинет рассеянного философа и писателя, так и не дописавшего до конца ни одного более-менее крупного произведения.

Короткие жанры были тоже так себе.

Бесконечное множество фотографий. Студенты и преподаватели, группы и курсы, выпускники и первокурсники, одинаковые молодые лица, одинаковые выражения их.

Тимур без всякого сожаления отправлял все это в мешки для мусора. Отцовская жизнь, разветвленная на блуждающие русла, не вызывала в нем ни малейшего отклика.

Ему хотелось стереть все воспоминания, чтобы наконец избавиться от того кома в горле, который мешал ему с той самой минуты, когда позвонила Инга, и по её рыданиям стало понятно, что случилось что-то непоправимое.

В пятнадцать лет он мечтал однажды взять и набить отцу морду. За множество его сентенций на все случаи жизни, за всезнайство, за высокомерие и за снисходительность. Люди обожали отца, он казался им умным и тонко чувствующим, разносторонним интеллектуалом, но Тимур был уверен, что за позолотой пышных фраз этого напыщенного болвана скрывается мертвая пустота. Он не понимал, почему мама и Инга смотрят на расфуфыренного балабола как на божество или что-то в этом вроде. Неуклюжим, переполненным ненавистью пятнадцатилетним прыщавым идиотом, Тимур ночи напролет проводил, мечтая о том, что когда-нибудь одержит верх.

Потом (сердечный приступ и скорая) старый манипулятор заставил его поступить в универ, студенческая жизнь отвлекла Тимура от семейной, и отец ушел куда-то на дальние планы, перестав вызывать столь сильные эмоции.

За что именно он его так сильно ненавидел?

Отец как отец. Он никогда не бил Тимура и не ставил в угол, но бесконечно ранил едкими насмешками и ехидными замечаниями. Мягкая ирония, так сильно привлекавшая остальное человечество, оборачивалась против сына ядовитым жалом, и он задыхался, не умея противостоять ей с тем же небрежным изяществом, с каким тиранил его отец.

Он хочет как лучше, — неизменно говорила мама. Просто папа переживает за тебя.

А теперь он умер, и этот спор никогда не будет закончен. Дуэль не состоится. Тимур так и останется на веки вечные жалким и неблагодарным ребенком, не достойным света своего прославленного родителя.

Огромные мешки из черного пластика, набитые до отказа чужой оборванной жизнью, стояли посреди кабинета, и Тимур никак не мог решиться унести всё это в мусор.

Его пугала конечность этого решения.

Что будет, если когда-то он решится прикоснуться к отцу снова, но от него уже ничего не останется?

Нигде.

И только когда сухие материнские ладони стали гладить его по волосам, спине и плечам, Тимур понял, что неприятные и отрывистые, как лисий лай, рыдания издает он сам.

2

По четвергам Тимур читал открытую лекцию по интернет-безопасности для всех желающих. Это была инициатива банка, где он проходил стажировку.

Как обезопасить свои сбережения при онлайн-покупках, отличить фейковые сайты от настоящих, на каких ресурсах светить свои данные, а на каких нет — Тимур часами мог говорить об этом, вопреки пришедшим на лекцию слушателям.

Он не умел общаться с аудиторией, поэтому старался не думать, что его слушают живые люди, которые каким-то образом дают оценку его знаниям и коммуникативным навыком.

Отец был вдохновенным оратором, он так захватывающе рассказывал о древних греках, например, что студенты боялись пошевелиться, покоренные этим волшебством.

Тимур так не умел, он рассказывал только для себя, не поднимая глаз на тех, кто присутствовал в помещении.

«Интроверт здорового безопасника» — такую табличку однажды поставили на стол Тимура коллеги.

То, что он заметил и узнал Лизу, сидящую в самом дальнем углу аудитории, было необъяснимо.

Тимур действительно никогда не смотрел в зал.

На кладбище она выглядела сердитой и блеклой, полупрозрачной даже, как пергаментная бумага. Сейчас же Тимуру сразу бросился в глаза ярко-красный рот, похожий на цветок мака посреди поля полыни. С косметикой Лиза словно обрела более четкие черты, и даже её непонятного цвета глаза оказались всего-навсего светло-карими.

Она сидела, подперев рукой щеку, и не сразу отреагировала на его прямой, изумленный взгляд. А потом, словно вынырнув из сонного забытья, заморгала, выпрямилась и оглянулась на выход, явно намереваясь сбежать с глаз долой.

Зацепившись зрачками за этот красный рот, Тимур сбился с речи, запнулся и замолчал, не в силах вспомнить, о чем рассказывал до этого. Пауза затягивалась.

Лиза вскочила и, бормоча извинения, шустро направилась к выходу. Когда она вышла из зала, Тимур словно очнулся и, тоже извинившись перед домохозяйками и любопытными старичками, выскочил вон.

У входа в банк было не протолкнуться от разнообразных автомобилей, лавируя между ними, Тимур догнал Лизу только через несколько метров.

— Что вы здесь делаете? — задыхаясь, как будто преодолел не метры, а километры, спросил он.

— Прости, — быстро ответила она, — это так глупо с моей стороны… Я зашла по привычке… Ноги как будто сами. Господи, как всё это нелепо!

— По какой привычке? — не понял Тимур.

Лиза тяжело вздохнула.

Она очень старательно не смотрела ему в лицо, и ситуация становилась всё более неловкой.

— Тебе не надо возвращаться? — спросила Лиза таким голосом, как будто держала на своих плечах всю тяжесть этого мира. — Выпьешь со мной кофе?

Он привел её в самую дешевую столовку из всех, что были в округе. Пластиковый стол казался хлипким и грязным, чай из одноразовых стаканчиков обжигал пальцы. Лиза равнодушно опустилась на дешевый колченогий стул и уставилась на свои руки.

— Говорите, — сказал Тимур, сам не понимая, для чего ему это надо.

Куда разумнее было бы похоронить всю эту историю вместе с отцом.

Она упрямо молчала, не двигаясь и не поднимая глаз.

— Для чего вы все время попадаетесь мне на глаза? — спросил Тимур. — Вы не думали, что это просто… просто свинство какое-то, — в последнюю секунду он вспомнил, что всегда мечтал быть похожим на невозмутимую мать, а не на эмоционального отца. У Тимура было много слов для неё — злобных, жестоких, нецензурных и унизительных, но он решил не использовать их.

Вероятнее всего, что злился он вовсе не на эту безликую мышь, а на того, кто завел себе такую мышь.

Но он столько часов думал о том, что Лиза сказала ему на кладбище («оно не закончилось»), что не мог снова остаться один на один с вопросами, терзавшими его.

— Вы были любовницей моего отца, — сказал Тимур. — Как долго?

Впервые она посмотрела ему прямо в глаза. Ржавые крапинки влажно поблескивали, густо накрашенные ресницы казались неуместными в этой столовке.

— Пятнадцать лет примерно, — хрипло, как будто внезапно простудившись, призналась она.

— Неправда, — быстро сказал Тимур, — этого не может быть.

— Я тоже не могу в это поверить, — беспомощно сказала Лиза. — Я миллиард раз себе говорила, что надо закончить всё это. Он то и дело уходил от меня, а я радовалась, закрывая за ним дверь. Мне казалось, что я стала свободной. Но уже через несколько часов я готова была начать выть…

Слова сыпались из неё, как сухой горох, и Тимур невольно вскинул руку, словно пытаясь защититься. Она правильно поняла этот жест и замолчала.

— Руслан… Твой отец, — поправилась Лиза, — каждый четверг приходил на твои лекции. Он ужасно расстраивался из-за того, что ты так невнятно бормочешь.

— Что? — по-идиотски переспросил Тимур.

— Я имела в виду, что несовершенство твоих лексических…

— Он каждый четверг приходил на мои лекции, чтобы убедиться в том, какая я фигня?

— Ну уж нет, — фыркнула Лиза с неожиданным пылом, — даже не думай втягивать меня в эту драматичную войну, которую ты ведешь с собственным отцом. Я примерно в курсе твоих претензий, и считаю, что весь этот инфантилизм…

— Понятно, — сказал Тимур, вставая.

— Годами я слушала о том, что мальчик просто ищет себя. Что он пытается осознать свое место в этом мире. Мне казалось, что уж теперь-то тебе незачем так сильно его ненавидеть.

— И вы решили предоставить себя, — Тимур сел обратно, — в качестве нового объекта для моей ненависти? Заменить павшего любовника?

— Ты очень похож на него, — обессиленно выдохнула она. — Когда я смотрю на тебя, мне становится легче.

— Этого еще не хватало. Вы ненормальная?

— Я потеряла близкого человека, — просто ответила она, — и сейчас изо всех сил пытаюсь удержаться на плаву. Как твоя мама?

— Ну знаете ли!

— Гадость какая… — Лиза понюхала чай и вернула пластиковый стаканчик на грязный стол. — Страшно представить, что именно они заваривают. Твой отец ненавидел чай из пакетиков.

— Прекратите о нем говорить так, как будто имеете на это право.

— Разумеется имею, ведь этот засранец сломал мою жизнь.

— Украл ваши лучшие годы, и всё такое?

— Мне было семнадцать, когда я влюбилась в него.

— Сейчас вам тридцать два, и он наконец-то умер. Уж теперь заживете!

— Тридцать четыре, — она вдруг улыбнулась, и ярко-красный рот снова приковал к себе всё внимание Тимура. — Та встреча в ювелирном магазине случилась, когда мне было девятнадцать. Ты был ужасно кудрявым. Что ты делаешь сейчас с волосами? Выпрямляешь?

— Не разговаривайте со мной, как со старым знакомым. Я знать вас не хочу.

— Мне тоже не слишком нравилось годами ждать, как будто я преданный бурбуль.

— Бурбуль?

— Это порода собак такая.

— Мой отец ненавидел собак.

— Знаю, — улыбка исчезла, губы стали словно меньше и тоньше, и Тимур смог перевести глаза на крупные некрасивые ладони своей спутницы.

— А мама любила собак, — зачем-то сказал он, — но куда там! Папаша был капризным диктатором, и против его воли в доме не заводилась даже гребаная золотая рыбка.

— Знаю, — повторила Лиза.

Её голос дрогнул.

— Только не вздумайте тут реветь, — сказал Тимур, вдруг словно вернувшись из длинного путешествия.

Лиза огляделась по сторонам.

— Здесь так ужасно, — поёжилась она, — что тянет не на слезы, а на уборку.

— Отец водил вас по дорогим кабакам?

— Мы годами не выходили вместе на улицу, чтобы никто не заподозрил нашей порочной связи, — ответила она насмешливо. — Думаешь, это так уж весело, встречаться с женатым профессором, которого знает в этом городе каждая собака?

— Полагаю, вас никто не принуждал к грехопадению, — с неприязнью ответил Тимур.

Она словно бы не услышала его.

— А как тяжело было скрываться в университете, — продолжала Лиза раздраженно, — всем-то до тебя есть дело! И студентки все эти…

— Конкуренцию создавали? — ехидно спросил Тимур.

Она наморщила нос.

— Женщины питали слабость к твоему отцу.

— Я вот только одного не пойму, — сказал Тимур и, наклонившись к ней ближе, доверительно спросил: — что он в вас такого нашел, что пятнадцать лет держал при себе? Вы же даже не красивая.

Её взгляд стремительно потеплел.

— Я понимаю, как тебе сейчас плохо, но как-нибудь. Мы потихоньку с этим справимся, — забормотала она с теми ужасными воркующими интонациями, которые появлялись у женщин, стоило им встретить плачущего малыша или хромающего котенка.

— Гадость какая, — непроизвольно отшатнулся Тимур.

Лиза с ощутимой растерянностью посмотрела на свою руку, словно саму собой накрывшую его ладонь, а потом резко отдернула её.

— Извини. Просто ты для меня не чужой человек, вот я и переживаю.

— С чего бы это мне быть не чужим для вас?

— Отец столько про тебя рассказывал.

— Извините, — окликнула их официантка, — или заказывайте что-то путевое, или освобождайте столик! У нас тут приличное заведение, с чаем сидеть не принято!

На улице жара немного схлынула, и теплый июльский вечер стал более-менее приемлемым для дыхания.

Тимур оглянулся в сторону своей автобусной остановки.

— Я провожу тебя, — сказала Лиза. — Ты ведь сейчас к своей девушке?

— Отец действительно рассказал вам про свою семью? Крипота какая, — пробормотал Тимур. Он зашагал к своей остановке, нимало не заботясь о том, чтобы Лиза успевала за его широким шагом.

— Извини, если я тебя напугала.

У неё были какие-то несовместимые с жизнью каблуки, узкая юбка, слабая дыхалка, но она не сдавалась и семенила за ним изо всех сил.

— Вы курите или смертельно больны? — моментально устав от одышки за спиной, спросил Тимур.

— Не все, знаешь ли, тяготеют к спорту.

— Вижу, мою девушку вы тоже внимательно разглядели.

— Она идеальна.

Тимур остановился и оглянулся.

Лиза словно вошла целиком в один кадр.

Гладкие волосы собраны в строгий пучок. Очень много косметики, круглое лицо, тяжеловатые бедра при узких плечах, нелепые каблуки, яркий рот, тяжелое дыхание.

— Господи, — вырвалось у него, — о чем только думал это придурок?

— Он смотрел на вещи шире.

— Послушайте, Елизавета… как там было?

— Алексеевна.

— Вот именно. Давайте на этом остановимся. Не следите больше за мной. Не приходите на мои лекции. Не делайте ничего, со мной связанного. Я желаю вам преодолеть все эти стадии принятия горя, в которых написано в интернете. Выйдете за кого-нибудь замуж, заведете собаку или ребенка, начнете носить кроссовки. Я просто не хочу больше о вас ничего слышать.

— О, детка, — жалобно, насухую всхлипнула она. — Мы бы могли… поддержать друг друга в это сложное…

— Нет, — отрезал Тимур. — Все-таки, я вас ненавижу. Вы мне отвратительны, и всё такое. Мокрая жаба.

Она засмеялась сквозь слезы.

Он сердито зашагал прочь, унося себя от её грусти и понимания, и загадок.

Что же такого видел в ней отец, чего никак не ухватит Тимур?

Пообещав себе больше никогда не думать об этой жалкой пародии на женщину, Тимур отправился к той, кто был самим совершенством

3

— Что значит — у тебя умер отец?

Тамара смотрела на него с таким потрясением, что Тимуру даже стало стыдно.

Наверное, нужно было сообщить ей. Любящие люди должны поддерживать друг друга в болезни и горе, но почему-то Тамара не вписывалась ни в кладбищенскую историю, ни в траурную.

Некоторые женщины созданы для того, чтобы нести свет и радость, а не для того, чтобы варить кутью для поминок.

Она была идеальной, Лиза дала верное определение.

Умная и добрая, красивая и стройная, молодая и спортивная, интеллектуалка с отличным чувством юмора.

— У тебя умер отец, и ты только сейчас мне об этом сообщаешь? — повторила Тамара.

Можно было подумать, что он совершил что-то постыдное.

— Прости, — сказал Тимур, нисколько не чувствуя себя виноватым.

Она встала и прошлась по комнате, как всегда делала, когда о чем-то напряженно думала.

Тама жила в небольшой хрущевке с довольно убогим ремонтом. Как и многие вчерашние выпускники вузов, она еще не слишком много зарабатывала и ненавидела квартиру, которую у неё получалось снимать.

Наверное, Тимур давно должен был предложить ей жить вместе, но ему нравилось возвращаться в тот дом, где никого, кроме него самого, не было.

Ему необходимы были часы одиночества, чтобы наутро снова отправиться в мир людей и не чувствовать себя среди них голым.

Квартира, в которой он жил, досталась ему после смерти бабушки, и была наполнена воспоминаниями детства и прозрачно-хрустальной теплотой, которую посторонние люди непременно бы разбили.

— Как ты? — продолжая расхаживать туда-сюда, спросила Тамара. — Держишься? Вы же не были особо близки с отцом?

— Нормально, — ответит Тимур, — держусь. Не были.

Она остановилась и посмотрела на него внимательнее.

Наверное, ей очень хотелось поругаться сейчас — за то, что он как бы выкинул её за порог своего горя, проводя определенную черту между ними. И Тимур был благодарен ей за сдержанность.

День был долгим и унылым, а вечер — сложным и эмоциональным.

— Мне бы хотелось, — сказал он, — сделать что-нибудь скучное. Посмотреть, например, футбол. Или поиграть в шахматы.

— Что-то, во время чего не надо было бы разговаривать? — вздохнула Тамара и обняла его.

В университете их называли «Тим-Там».

Они учились в одной группе и начали встречаться на четвертом курсе, каким-то образом благополучно миновав рифы темпераментного начала романа и периода притирки, об который разбиваются многие любовные лодки.

Тимур ужасно волновался, когда решил, что ему непременно надо поцеловать Тамару, и целую неделю набирался смелости, отступая назад при каждом удобном случае.

— У тебя такое выражение лица зверское в последнее время, — сказала Тамара. — Зуб болит?..

Она была смешливой и редко о чем-то переживала. Удивительно ценное качество для вечно рефлексирующего Тимура. Тама жила в этом городе одна, её родители остались где-то там, в небольшом поселке, откуда она прибыла в университет. Обычно Тимуру казалось, что это ужасно удобно: взять и уехать от своей семьи, но Тама почему-то скучала по родителям и сестрам.

Это было сложно понять.

Инга позвонила, когда Тимур уже почти задремал у телевизора.

— Мне кажется, что у нашего отца была любовница, — без всякого вступления заявила она.

Инга то и дело без всякого объявления войны обрушивала на Тимура информацию, которую ей удалось раздобыть. В школе он с ума сходил от тех подробностей, с которыми старшая сестра посвящала его в свою личную жизнь.

Сам Тимур не испытывал потребности делиться с кем-то своими переживаниями.

— С чего ты взяла? — немедленно рассердившись, спросил он.

Тамара с сонным недоумением посмотрела на него. Её удивили эти интонации.

— Я сейчас приеду к тебе, — сказала Инга и повесила трубку.

Она всегда просто сообщала о своих действиях, не дожидаясь обратной связи.

Тимур поцеловал теплую и уютную Тамару, которая моментально вернулась в свое сонно-телевизионное облако, и поехал домой.

— Какая теперь разница, — сказал Тимур, открывая дверь в свою квартиру.

Инга дожидалась его на лавочке у подъезда и была раздосадована этим обстоятельством.

— Сделал бы ты уже для меня дубликат ключей от квартиры, — проворчала она.

— Ни за что на свете, — привычно отказал ей Тимур.

— Между прочим, она была и моей бабушкой.

— Ты приехала поговорить и о бабушке тоже?

Инга прошлась по кухне и заглянула в миксер.

— У меня мурашки по коже бегут от твоей стерильности. Давай хоть яйцо разобьем об стену, что ли? Всё добавится какой-то живости.

— Чая? — кротко спросил Тимур.

— Пива, — отмахнулась Инга. — Или что у тебя там? Вино?

Значит, она приехала надолго, и они начнут разговаривать по душам.

О, господи.

Инга нуждалась в разговорах, как растение в солнечном свете.

Тимур протянул ей бутылку пива, а себе плеснул вина.

Надо стараться быть внимательнее к Инге и маме, — снова напомнил он себе.

Они-то, в отличие от него, действительно скорбели.

— Никак не могу поверить, что папа… Невероятно, правда? — Инга смотрела на него вопросительно и жалобно. Оставалось только удивляться, каким непогрешимым выглядел отец в её глазах.

— Невероятно, — буркнул Тимур. — Наверное, ты ошиблась. Да и потом… Сейчас это уже всё равно.

— А вот и нет, — живо возразила Инга. — Маме кто-то досаждает анонимными звонками.

От неожиданности Тимур на полном серьезе удивился.

— Не понял.

— Звонит какая-то женщина. Плачет. Спрашивает, также плохо маме, как и ей.

— Может, какая-нибудь одиозная студентка? В отца были влюблены все первокурсницы. Они же ненормальные, и им всего восемнадцать.

— Не знаю, — с сомнением протянула Инга. — Голос вроде взрослый.

— А мама?

— Молчит. Но ты же её знаешь.

Иногда ему казалось, что отец соткан из воды, а мама — из камня.

— В любом случае это какая-то ерунда, — сказал Тимур. — Зачем было бы этому болвану…

— Тим!..

— Заводить себе любовницу? Если мама вышибла его вон, он остался бы с голой задницей.

— Ты совершенно невыносим, — вздохнула Инга. — Почему у тебя так всё сложно? Что это? Тестостерон?

— Что эта женщина хочет от мамы?

— Ты знаешь — кажется, что сочувствия.

На следующий день Тимур позвонил завкафедрой и попросил адрес Елизаветы Алексеевны.

— А, каблуки и яркая помада, — вздохнула старушка. — Странно, что ты вспомнил про Скамьину. Они с Русланом Ибрагимовичем не жаловали друг друга.

— Да неужели, — не удержался Тимур от язвительного комментария. — Тем не менее, мне бы хотелось передать ей кое-что.

— Что же это? — ревниво спросила завкафедрой.

— Не знаю. Кажется, это чья-то курсовая. На ней стикер «показать Скамьиной».

— Вот как, — утратила всякий интерес к происходящему завкафедрой и скучно продиктовала адрес, велев «поцеловать маму».

Лиза открыла дверь сразу, как будто стояла с той стороны и ждала, не постучит ли кто-нибудь.

Без косметики она снова превратилась в невзрачную моль, косой шрамик поперек губ подрагивал, словно Лиза пыталась сдержать то ли смех, то ли слезы.

— Тимур? — она вроде бы не удивилась. — Проходи.

Представив, сколько раз переступал через этот порог отец и что он творил за ним, Тимур поспешно сделал шаг назад.

— Я подожду вас во дворе. На качелях, — хмуро сказал он.

Лизы не было так долго, что Тимур даже заподозрил, не наводит ли она там марафет.

И почему-то испытал раздражение, когда она наконец появилась — все в той же ситцевой пижаме в больничную полоску. Мышиного цвета волосы были собраны в тощий хвостик.

— Зачем пришел? — спросила она довольно недружелюбно. — Вряд ли ты вдруг решил слиться со мной в объятиях поддержки и моральной взаимопомощи.

— Для чего вы звоните моей матери? Разве мало того, что вы отравляете мою жизнь?

Лиза слегка оттолкнулась от земли, раскачивая детские качели.

— Так я и думала, что с какими-нибудь претензиями, — объявила она без всякого выражения.

Тимур встал перед ней, ухватив поручни качелей, и притянул их к себе поближе.

Он рассматривал её круглое и сложное лицо так близко, что мог пересчитать ржавые крапинки на радужке.

— Не надо больше звонить, — сказал он. — Чего вы хотите? Воспоминаний о нем? Утешения? Понимания? Я вам предоставлю всё, что потребуется. Не беспокойте маму.

Она смотрела на него так пристально, как будто пыталась отыскать ответы на какие-то сложные вопросы.

— Хорошо, — решилась Лиза наконец. — Я всего хочу. Разговоров. Утешения. Понимания. Я хочу, чтобы ты приходил каждый раз, когда мне нужно будет вспомнить его лицо. А взамен, — шрам на её губах снова невесомо дрогнул, — я сделаю так, чтобы звонки прекратились.

Тимур кивнул.

— Только одна поправка, — ответил он, — в эту квартиру я не войду. Захотите вспомнить его лицо — приедете ко мне сами.

Она криво улыбнулась.

— Конечно.

4

Исполнительная Лиза вежливо выдержала пару дней и позвонила предварительно:

— Можно я загляну к тебе завтра вечером? Тебе не слишком обременительно будет?

Тимуру было, само собой, обременительно, но он кивнул.

И только потом понял, что во время телефонного разговора молча кивать как-то бесполезно.

— Приезжайте, — сказал он, — только не рассчитывайте на ужин.

— Твой отец говорил, что ты предпочитаешь есть в одиночестве, — легко согласилась она.

Этот звонок моментально и как-то радикально испортил Тимуру настроение.

Во-первых, вечер в одной квартире с Лизой казался ему какой-то извращенной пыткой и насилием над его психикой. Во-вторых… разве отцу нечего было больше делать, как рассказывать своим бабам о привычках сына?

При мысли о том, как много еще Лиза знает про него, Тимура снова и снова скручивали приступы тошноты.

— Ты очень похудел, — грустно сказала ему мать, когда он заглянул к ней вечером. — Плохо спишь, плохо ешь?

Она, как ни странно, выглядела как всегда. Суховатая, подтянутая, немногословная.

Человек не слов, но дела.

Не эмоций, но поступков.

Тимуру захотелось обнять её, как в детстве, но от только улыбнулся.

— Всё хорошо. Я в порядке. Тама за мной приглядывает.

— Славная девочка, — отозвалась мама. — Вы еще не думаете о свадьбе?

— Не думаем, — коротко ответил Тимур.

— Ты никогда не женишься, — коротко взглянув на него, заметила мать. — Не знаю, почему ты у нас вырос таким диким.

— Я не дикий, я самодостаточный, — Тимур проверил краны и вынес мусор.

Он не знал, что еще сделать для матери.

Лиза пришла ровно в восемь, как они и договаривались. Тимур даже подумал о том, что не стояла ли она за дверью, дожидаясь минутной стрелки.

Она снова была совсем без косметики и каблуков, неброское темное платье, шлепки, белый шрам поперек бледных губ.

Человек — моль, человек — тень.

Ни индивидуальности, ни яркости, ни пыла.

— На балконе, — сказал Тимур, — пластиковые мешки для мусора, набитые его хламом. Может, вам интересно будет порыться в них.

Она улыбнулась, словно не замечая сознательной грубости этого приветствия.

— О, с удовольствием, — ответила Лиза, будто бы получила приглашение на вечеринку.

Истекало минутами время.

Тимур не поднимал глаз от ноута, не желая видеть, что происходит за стеклянными, в пол, дверями на балконе.

О чем она думала, листая никчемные фотографии и чужие курсовые?

— Это я, — вдруг прозвучало над ухом, и на стол рядом с ноутом легла старая фотография, с искаженно-яркой цветопередачей.

У Лизы была смешная челка, круглые щеки, широкая улыбка.

— Откуда у вас этот шрам?

Она села напротив него, по другую сторону барной стойки, разделяющей условную кухню от места для отдыха.

— Хочешь, я расскажу тебе психологически насыщенную историю о том, что меня бил мой собственный отец, и поэтому я пятнадцать лет состояла в унизительных отношениях с мужчиной, вдвое меня старше?

— Я думал, что вы упали с велосипеда, или что-то в этом роде.

— Не любишь драм, сынок?

Он дернулся и так сильно захлопнул ноут, что немедленно об этом пожалел. Не хватало еще угробить ценную вещь.

Должно быть, из него выплеснулось одномоментно столько концентрированной ненависти, что Лиза даже зажмурилась ненадолго, как от вспышки яркого света.

— Хорошо, — сказала она севшим голосом, когда дыхание у обоих выровнялось. — Я упала в детском саду. Но мне поставили подножку.

— Вы и тогда приносили другим людям столько…

В последнюю секунду он удержал слово «дерьмо» на языке.

— Неудобств, — как можно спокойнее закончил свой вопрос Тимур.

Лиза проигнорировала этот выпад.

— А отца у меня и вовсе никакого не было. Поэтому…

— Вы пятнадцать лет состояли в унизительных отношениях с мужчиной, вдвое вас старше. Я понял.

Она повертела головой.

— Чем ты занимаешься по вечерам? Эта комната выглядит так, как будто сюда годами никто не заходит. Может, только уборщица с тряпкой.

— Разве отец вам не рассказал о том, что я страдаю патологической любовью к чистоте? Что я ненавижу есть с кем-нибудь за одним столом? Что я не нуждаюсь в разговорах?

— Он говорил, что ты интернетозависимый зомби, как и все твое поколение. Что суррогатное общение в сети заменяет тебе настоящее общение. И удивлялся, как ты вообще завел себе девушку.

Сколько раз Тимур слышал всю эту муть — словами было не передать.

Собственно, все их беседы с отцом заканчивались призывами выйти погулять в парк или покататься на коньках с друзьями.

— Он отчитывал меня и разбрасывал свои носки и галстуки по всей квартире, — сказал Тимур, — мама приходила с работы и убирала его барахло. Творческая личность, непоседливый художник. Ему сходило с рук то, что для других было бы недопустимо.

И при этом он, как напыщенный индюк, не замолкал ни на секунду, читая им с Ингой свои бесконечные нотации.

— Да, — вздохнула Лиза понимающе, — он вызывал любовь и ненависть одновременно.

Тимур ошалело взглянул на неё, потрясенный собственными откровениями.

— Почему ты не выбросил эти пакеты? — спросила Лиза.

— Не знаю, — буркнул Тимур. — Не смог, — добавил он, подумав. После всего, что он сегодня наговорил, еще крошка правды не утопила бы его окончательно.

— Хочешь, я выброшу?

— Они тяжелые. Там бумага.

— Я буду носить стопками. Придумала. Мы сдадим их в макулатуру.

— Обойдусь, — слишком поспешно возразил ей Тимур.

— Не затягивай с этим, — посоветовала она мягко.

Он хотел сказать ей, что это не её дело, что именно лежит у него на балконе.

Но вместо этого, сам не веря себе, Тимур спросил:

— А вы уже выбросили его вещи?

— Око за око, — пробормотала Лиза.

Жизнь, как ни странно, продолжалась своим чередом.

Не было никаких катастроф, люди ходили по улицам с обычными лицами, ездили машины, пыхтели трамваи.

День сменялся другим днем, пока однажды Тимур не понял, что уже больше недели не звонил Тамаре.

Обычно она сама прерывала такие паузы, и, набирая её номер, Тимур вспоминал, не ссорились ли они.

Ничего такого в голову не приходило.

— А, — сказала Тамара гудка этак после пятого, — вот и ты.

— Вот и я, — согласился Тимур. — Куда пропала?

— Мне было любопытно, — с нескрываемым ехидством ответила она, — когда вообще ты про меня вспомнишь. Тим, ну это уже переходит всякие границы. Ты как Маленький принц на своей отдельной планете.

— Прости, — смущенно ответил Тимур. Он всегда стыдился того, что не скучал по Тамаре. Ни по кому не скучал.

— Давай поженимся, что ли, — буднично предложила Тамара. — Пока ты окончательно про меня не забыл.

— Может, просто сходим в кино?

— Потому что там можно будет помолчать?

— Я перезвоню тебе позже, — испугавшись этого безжалостного натиска, произнес Тимур, — у меня дела.

— У тебя аутизм, — сердито сказала Тамара и бросила трубку.

Телефон немедленно зазвонил снова.

— Давай без медицинских диагнозов, — предупредил Тимур.

— Привет, — ответила ему Лиза.

Её не было слышно всё это время, и Тимур робко надеялся, что она исчезла навсегда.

Не собирается же она преследовать его вечно.

— Не вздыхай так сильно, — включила Лиза свой фирменный воркующий голос. — Я же не собираюсь преследовать тебя вечно.

От удивления Тимур споткнулся, тихо выругался и уронил ключи от квартиры.

— Хотите прийти? — уныло спросил он.

— Уже.

С площадки следующего этажа вниз начала спускаться фигура.

Тимур поднял ключи и стал открывать дверь в свою квартиру.

Сверху произошло какое-то движение, Тимур вскинул недоуменно голову, что-то полетело ему прямо в лицо, он инстинктивно дернулся и ощутил, как его грудь и плечо становятся мокрыми. Фигура с силой оттолкнула его в сторону, бросилась по лестнице вниз, снизу послышался возмущенный женский крик, и всё стихло.

— Вот ведь хрень какая, — сказала Лиза.

Поднялась на несколько ступенек выше и приблизилась к Тимуру. Зачем-то брезгливо ткнула пальцем ему в плечо, потом понюхала этот палец.

— Краска, — вынесла она вердикт. — Красная. Ты задолбаешься её отмывать. Скипидаром, может быть?..

— Я не понял, — мотнув головой, медленно прохрипел Тимур, — кто-то сейчас бросил в меня пакетом с краской?

— Кажется, эмаль, — Лиза снова поднесла измазанный краской палец к носу, — а может, водоэмульсионка. Я же не маляр.

— Но зачем?!

— Можно попробовать потереть тебя оливковым маслом, — предложила Лиза. — Сейчас погуглим.

Слишком потрясенный, чтобы отвечать ей, Тимур вошел в квартиру и едва не захлопнул перед Лизой дверь. Однако она с кошачьей ловкостью умудрилась просочиться внутрь.

Её присутствие не могло сделать вечер еще хуже, и Тимур первым делом отправился под душ.

У него никак в голове не появлялась причина, по которой один человек может кинуть в другого краской. Кажется, хозяева помечают разными цветами овец, чтобы они не перепутались.

Но Тимур же не овца?

И не аутист. Наверное.

Все-таки, разговор с Тамарой сильно его расстроил.

Да еще и эта… навязалась.

— Это подростки, — сказала Лиза. когда он вышел из ванной, — нормальные люди так не поступают.

— Думаете?

По крайней мере, подростки многое объясняли.

От них можно было ждать всякого.

Но зачем?

Тимур знал, что его иногда переклинивало на каких-то вещах.

Например, он не сможет спать, пытаясь понять логику этого странного поступка.

Он забрал бутылку оливкового масла и вернулся в ванную, пытаясь оттереть с кожи краску.

Зачем Тамаре понадобилось выходить за него?

Зачем приходит к нему Лиза?

Зачем отец завел любовницу?

Сколько этих любовниц было?

Зачем кому-то кидаться краской?

Зачем мама вообще за него вышла? Ведь бывают же нормальные отцы.

Он вернулся в кухню-гостиную.

— У вас дома он тоже носил эти ужасные халаты?

— Какие еще халаты?

— Яркие. Павлиньи. Мне всегда они казались женскими.

— Нет, ничего такого.

— По воскресеньям он целый день бродил по квартире в этих халатах, пил кофе, что-то писал, смотрел туманным взором в голубую даль, доставал нас с Ингой. Ни разу я не видел, чтобы он помыл посуду и пожарил яичницу. Он был слишком талантлив для этого.

— Творческие люди часто в быту невыносимы.

— А вы?

— Что я?

— Тоже вся творческая?

Лиза моргнула и засмеялась.

— Нет, я скорее ремесленник. Послушай, твои правила на чай тоже распространяются?

— Какие правила?

— Ну про еду. Я после работы, и не отказалась бы от чая. С печенькой. Печенька ведь не еда.

— У меня нет чая. Нажмите вон на ту кнопку, и получите кофе. Печеньки — конечно, еда, но я могу выдать вам бутерброд.

— А ты?

Он не стал говорить, что в последнее время его отношения с едой совсем разладились. Нервно-агрессивная тошнота, подавленность, бессонница приводили к стремительной потере веса.

Одежда становилась слишком просторной, и скоро отбоя не будет от вопросов и комментариев.

Инга с него не слезет, когда поймет, как плохо дело.

Будет приезжать трижды в день с кашками и супчиками.

При мысли об этом, ужас буквально сковал Тимура.

Он не вынесет, если над ним начнут хлопотать.

— Я не голоден, — сказал Тимур. — Что вы преподаете?

— Всё понемногу, — отмахнулась Лиза, — я вечный препод на замене. Про таких как я говорят «Звезд с неба не хватает».

— Не понимаю.

— Что твой отец во мне нашел? Да, загадка. А тебе не приходило в голову, что этот вопрос надо задавать мне? Он не был таким уж даром небес.

— У него были… — Тимур сглотнул, — другие женщины?

— Время от времени, — без всякого выражения сказала Лиза, следя за тем, как струйка кофе наполняет пустую чашку. — То одна, то другая. Творческая личность.

— Вы так говорите, как будто это что-то оправдывает.

— А ты так говоришь, как будто кто-то назначил тебя судьей.

Тимур помотал головой, не находя сил для ответа. Мир стремительно уменьшался, а Лизы становилось всё больше. Так много, что Тимур даже дышать не мог в её присутствии. Наверное, она убьет его — даже не прикасаясь. Изранит словами, ядом, самой собой.

— Вы можете уйти? — взмолился Тимур, хватаясь рукой за барную стойку.

Рука скользила об мрамор, и плитки пола оказались такими прохладными, что к ним было так приятно прикасаться щекой.

— О, господи, — сказала Лиза, и тьма, наконец, поглотила её.

5

5.

Тимур очнулся от резкого запаха нашатырки.

— Вызвать тебе скорую или сварить супа? — спросила Лиза без всякого выражения.

Её голос был прохладным и чистым, им хотелось умыться, как ледяной водой.

— Дайте попить, — с трудом протолкнул сквозь иссохшее русло гортани слова-камни Тимур, — пожалуйста.

Глотать было больно, как будто битое стекло.

Наверное.

— Это всё нервы, — печально сказала Лиза и неожиданно погладила Тимура по волосам.

Он дернул головой, и это простое движение принесло затылку какую-то неведомую раньше, просто космическую боль.

— Да лежи ты спокойно, не покусаю же я тебя, — рассердилась Лиза. — Слушай, а хочешь я позвоню кому-нибудь? Твоей девушке или сестре?

Тимур отчаянно замотал головой, в затылке что-то взрывалось и обрушивалось. Лиза снова появилась в его расфокусированном островке мира.

— Тогда остаться с тобой придется мне, — скрипучим голосом сообщила она. — Выдержишь?

Тимур согласно прикрыл глаза.

Он не хотел сейчас ни материнской стоической деловитости, ни слез сестрицы, ни мягкой, но полной укоризны заботы Тамы.

Никого, кто бы на полном серьезе переживал за него.

— У тебя что-то болит? — спросила Лиза. Ему надоели её многочисленные вопросы, и он закрыл глаза.

Она принесла ему под голову подушку, укрыла каким-то пледом.

Хорошо, что не стала заставлять его вставать с пола. Здесь, внизу, на твердом прохладном покрытии, было хорошо.

Кажется, Тимур уснул, а проснулся он от того, что кто-то тихонько пинает его босой ногой по бедру.

— Просыпайся, симулянт, — предложила Лиза. — Ужинать пора.

На барной стойке стояла одинокая тарелка, лежала одна вилка и дымилась одна кружка.

Рядом с этой композицией лежал телефон.

— Начнешь опять умирать — позвони кому-нибудь, — посоветовала Лиза. — А я пошла.

Тимур неопределенно помахал ей вслед, заглянул в тарелку и ужаснулся:

— Что это?!

Слишком громко — потому что Лиза, уже почти ушедшая, вернулась из коридора.

— А ты чего ждал? — кротко спросила она. — Куриного супа? Овсяной каши?

— Такого я точно не ждал, — разглядывая ярко-оранжевое содержимое тарелки, пробормотал Тимур.

— Это тыква, — пояснила Лиза, — и немного кабачков. Пюре такое.

— Почему тыква? — обессиленно спросил Тимур, опускаясь на барный стул.

— Попробуй.

Он замотал головой.

— Попробуй, а то я никуда не уйду. И у тебя не хватит силенок выставить меня вон.

Угроза показалась Тимуру такой страшной, что даже непонятное оранжевая кашица померкла на её фоне.

Тыквенное пюре не обладало никаким вкусом. Вообще.

Под пристальным взглядом Лизы, Тимур съел еще пару ложек.

— Вот и молодец, — похвалила его она, — моя мама при токсикозе только таким пюре и спасалась.

От неожиданности Тимур едва не поперхнулся.

— Что общего у меня с токсикозом? — спросил он.

— Ну как же. Весь нервный, от еды тошнит, людей ненавидишь. Ну чисто моя беременная мамочка.

— А в кружке что?

— Минералка без газа, — ядовито сообщила Лиза.

— Спасибо, что не рассол.

Не спрашивая его разрешения, Лиза взгромодилась на стул напротив, серьезно разглядывая Тимура.

— У тебя лоб вспотел, — проинформировала она.

— Я знаю.

— Сходил бы ты к психологу, что ли.

— Не к гинекологу?

— Пищевое расстройство на фоне стресса. Возможно, даже депрессии. Тебе надо есть и гулять. Хочешь, подарю тебе собаку?

— Нет.

— Золотую рыбку?

Тимур неопределенно дернул плечом, разглядывая каменный узор на столешнице.

— Посмотри на меня, — вдруг попросила Лиза.

Это прозвучало почти жалобно, — неожиданные для этой женщины интонации.

— Ты не можешь даже поднять на меня глаз. Мечтаешь, чтобы я провалилась сквозь землю? — голос Лизы окреп. — Нет, дружочек. Ты обещал мне — всего. Я хочу в ресторан.

Поднимая вверх лицо, Тимуру очень хотелось выглядеть особенно циничным.

— Пытаетесь отыграться на мне за моего драгоценного отца? За все те вечера, когда он и носу боялся высунуть из вашей квартиры?

— Конечно, — не моргнув глазом, ответила Лиза. — Я хочу надеть красивое платье и сделать прическу, и каблуки, и чтобы такой прекрасный юноша, как ты, сопровождал меня и ухаживал бы за мной у всех на виду. Глотни минералки, а то тебя сейчас вырвет, — без всякой паузы добавила она, — десять мелких глотков.

Тимур удержался и не выплеснул эту минералку в ненавистное круглое лицо.

Он дробно дышал, пытаясь не дать ненависти разорвать его изнутри.

— Я не отвечаю за его поступки, — о, сколько сил понадобилось для такого обманчиво тихого голоса, когда хотелось кричать, кричать изо всех сил.

— Ну сам-то он ответить за них не может, — без тени насмешки ответила Лиза.

Её шрамы едва пульсировали.

— Вы злитесь на себя…

— О, давай обойдемся без приступа бытового психоанализа, — перебила его Лиза. Она перегнулась через барную стойку, и её горячое дыхание коснулось лица Тимура. — Просто, дружочек, надень свой самый красивый галстук и отведи меня в ресторан.

— Вам не станет от этого легче.

— А кто сказал, что это твое наказание?..

Легко сказать — самый красивый галстук.

Галстуки Тимур ненавидел.

Они все были скучные и для банка.

Для ресторанов у него галстуков не было.

— Мам, давай сходим по магазинам, — предложил Тимур во время обязательного вечернего звонка.

Она удивилась.

— Какие жертвы от моего дикаря-сына. Что на тебя нашло?

— Мне надо купить галстук, — объяснил Тимур.

Мама помолчала.

— Но предложение ты Тамаре делать не собираешься?

— Перестань грезить о новых внуках и найди на меня время.

— Конечно, — кажется, она улыбнулась. — Когда тебе будет удобно.

— Странная мы с тобой команда, Тим, — сказала мама, когда они пили кофе в торговом центре. — Оба просто ненавидим магазины, но заняты шоппингом.

Он пожал плечами, бывает мол. Что поделать, людям иногда необходимы новые вещи.

— Я записалась в кружок хорового пения. Во-первых, говорят, что пение высвобождает душу, а во-вторых, у меня образовалось слишком много свободного времени, — с какой-то неловкостью призналась мама. — Не знаю, чем себя занять.

Конечно. Непризнанный гений и творческая личность требовал к себе бесконечного внимания.

— Ну и как хоровое пение?

— Сначала было странно. Взрослый человек, а поешь. А потом…

Мама осторожно поставила чашку на стол и тщательно стала расправлять смятую салфетку.

— Ты же знаешь меня. Твой папа всегда меня ругал за то, что я сухая, что во мне мало эмоций.

«Ты даже на «Титанике» не плачешь. Ни слезинки, — кричал отец в минуты раздражения. — Да полно! Человек ли ты?»

При воспоминаниях об этом, Тимур ощутил спазм в желудке.

Как ему хотелось тогда вытолкать отца за дверь и не видеть больше никогда в жизни.

— А во время пения со мною что-то происходит, — мама робко, как юная девочка, улыбнулась. Это была светлая и ужасно славная улыбка, и Тимур тоже улыбнулся в ответ.

— Давай купим тебе что-нибудь красивое, — предложил он.

Она прищурилась.

— Желтую юбку, — решила, подумав. — Но у тебя что происходит, Тим?

— Я никак не могу понять, — он помедлил, набираясь решимости, — разве ты была счастлива с ним?

Склонив голову, мама терпеливо ждала.

— Я хочу сказать… он же бесконечно тебя тиранил.

— Ну что ты, — мягко ответила она, — твой отец любил меня.

— А вы плачете на «Титанике»?

Лиза посмотрела на него долгим, пронизывающим до костей взглядом.

— Сравниваешь меня со своей мамой? — спросила она. — Это бесполезное занятие.

В ресторане было вполне сносно. Тихонько звучала скрипка, столик стоял в тени и удалении от центра зала, еда была съедобной, а порции такими маленькими, что даже Тимур мог с ними справиться.

Лиза, как и обещала, возвела сложную прическу и вывела в свет какое-то безумное платье розовато-телесного цвета с блестками. В приглушенном ресторанном свете она выглядела, так, словно пришла в сорочке. А то и вовсе без неё.

— Ненавижу драмы, — пробормотала Лиза, скользя взглядом по залу. — Вот скажи мне, дружочек, для чего люди рассказывают истории с плохим концом? Разве подобных не слишком много в реальной жизни? Разве нам всем не хватает так сильно хэппи-эндов?

— А разве искусство не должно нас готовить к тому, что реальная жизнь — полное дерьмо?

— Ну, — она засмеялась, — на это есть сказки.

— Сказки — это истории с хэппи-эндом. В реальной жизни всё рано или поздно заканчивается крахом.

— Ты, я вижу, преисполнен оптимизма, — сказала Лиза и залпом выпила фужер шампанского, словно это была водка. — Я беспокоюсь за тебя, — ни с того ни с сего заявила она. — Ты слишком мало ешь.

— Вы поэтому приволокли меня в ресторан? — поразился вдруг он.

— И поэтому тоже, — вздохнула Лиза. — В конце концов, ты же не нервная институтка в тугом корсете, чтобы наворачиваться в обмороки при случае. Это никуда не годится, дружок.

— Зовите меня по имени, пожалуйста.

— Как скажешь, пупсик.

Тимур закатил глаза.

Лиза кому-то интенсивно махала рукой. Должно быть, встретила знакомых. Не станет же она щеголять молодым кавалером перед совершенно чужими людьми?

— Елизавета Алексеевна, — сказал он торжественно, — но что теперь с вами будет? Заведете себе нового любовника или останетесь старой девой?

Она расхохоталась так громко, что сразу несколько голов неодобрительно повернулись к их столику.

— Полагаю, — Лиза пыталась изобразить его торжественный тон, но её голос то и дело подрагивал, — что я пойду замуж.

— Замуж? — недоверчиво повторил Тимур. — За кого?

Она игриво стрельнула в него широкой улыбкой, расправила плечи.

Яркий рот, густые тени вокруг глаз, некоторая тяжеловатость черт.

Ничто не выдавало в ней красавицу.

— За кого же мне пойти замуж, — протянула она лениво и посмотрела по сторонам. Потом решительно встала и, наискось разрезая зал, отправилась к столику, где одиноко пялился в планшет какой-то мужик.

Лиза. Тяжелые бедра, узкие плечи, платье, похоже на неглиже и высокие каблуки.

Тимуру подумалось, что сейчас она присядет за столик к мужику с планшетом, но Лиза обошлась без подобных показательных выступлений. Что-то шепнула скрипачу, да и повернула обратно.

Медленно, очень медленно она шла по ресторану под вальс Мендельсона.

Бедра двигались с латиноамериканской грацией.

— Я понял, — сказал Тимур с насмешкой, которая мешалась с неким удивлением, — вы пойдете замуж. Наверняка за принца?

— За дровосека, — смеясь глазами, ответила Лиза с достоинством. — Хватит с меня особ с короной на голове.

Тимур налил ей еще шампанского.

Сам он пить не мог, хотя наверняка это было бы просто отлично.

— Красивый галстук, — одобрила она после третьего бокала. — Твоя девушка выбирала?

— Мама.

— Ну конечно.

— Хотите сказать, что я не могу сам себе выбрать галстук?

— А ты можешь?

— Нет.

Она засмеялась.

Это был необидный, хрустально-пузырьковый смех, рожденный игристым вином, а не ехидством.

— Давай сегодня напьемся, — предложила Лиза.

— Если бы, — вздохнул Тимур.

— Покажись врачу, — снова посоветовала она. — Не хочешь идти к гинекологу, сходи к гастроэнтерологу. Но я ставлю на психосоматику.

— Это пройдет, — проговорил он и задумчиво уточнил: — я думаю, как только вы исчезнете из моей жизни, меня перестанет тошнить.

— Тебя на самом деле тошнит при виде меня, и это вовсе не оборот речи? — быстро уточнила Лиза.

Тимур кивнул. Он точно не знал, какой реакции ожидал, но точно другой.

— Боги, как волнительно! — восхищенно протянула Лиза. — Прежде я ни у кого не вызывала таких сильных эмоций!

6

К врачу Тимур не пошел.

Он пошел — к Лизе.

Прослонялся битый час вокруг её дома, потом, словно прыгнув в воду, шагнул в подъезд, поднялся на её этаж и, кажется не дыша, позвонил в дверь.

И снова, и снова.

Наверное, Лизы не было дома. От облегчения Тимур длинно выдохнул, и на пике этого выдоха дверь беззвучно открылась.

— Хм, — сказала Лиза, скептически разглядывая его. — Ты решил радикально изменить ситуацию?

Она заглянула за его спину:

— А где топор? Неужто с голыми руками на старушку пойдешь?

Тимур не мог найти подходящих слов для ответа. Сердце болезненно опухло, с трудом помещаясь в груди.

— Могу я войти? — спросил он наконец.

Лиза вздернула брови.

— Серьезно? А в обморок не грохнешься?

— Постараюсь. — серьезно пообещал он.

— Ну, дерзай.

Она посторонилась, пропуская его внутрь.

В коридоре Тимур постоял, прислушиваясь к своим ощущениям. Он показался себе древним стариком, у которого от каждого вдоха что-то обрывается внутри.

Лиза обогнула его и взялась за пылесос.

Между комнатами стояло ведро с тряпкой.

Кажется, здесь проводилась воскресная уборка.

— Кстати, — сказала Лиза, повернувшись к нему. Солнце обтекало её фигуру, очерчивая по периметру. Выражение лица пряталось в сложной игре теней. — Руслан говорил, что у тебя золотые руки. Не мог бы ты подтянуть мне дверцу на шкафе? Провисла.

— Что?

Лица ткнула пальцем за его спину.

— Ящик с инструментами там. Шкаф в моей спальне.

И она включила пылесос, продолжая прерванное занятие.

Руслан говорил! Спальня!

Да как она только посмела — так безжалостно назвать имя его отца.

Так, словно это само собой разумелось.

Эта женщина ведь знала, как Тимур ненавидит всё то, что отец рассказывал ей о семье.

Но ведь именно за этим он и пришел.

Шоковая терапия.

Прямо взглянуть на те события, которые мрачными сумерками подступали из уголков сознания, паутиной прорастали в его голове.

Тимур, прислушиваясь к грохоту прибоя в ушах, повернулся и взял ящик с инструментами.

Почему-то он ожидал, что Лизина спальня встретит его чем-то особенно порочным. Может быть, алчно-алыми простынями, распахнутой постелью, бесстыдством разбросанного белья.

Это была самая обыкновенная, простенькая спальня. Односпальная кровать, аккуратно заправленная, шкаф для одежды, письменный стол, заваленный бесконечными студенческими работами.

Несколько полок с учебной литературой.

Ни одного романа или детектива.

Как будто здесь жила студентка, а не аморальная преподавательница, многие годы спящая с женатым мужчиной.

Тимур открыл шкаф, разглядывая вовсе не створки.

Платья и блузки, обыкновенно висящие на вешалках.

Легкий аромат незамысловатых сладеньких духов.

Ничего развращенного.

«А ты ожидал увидеть здесь ремни и плети?» — горько спросил себя Тимур и, совсем обессилев, прислонился лбом к деревянной створке.

Всё это время он бессознательно искал в Лизе что-то, чего в ней кажется не было.

Он представлял себе её как хищницу-паучиху, которая практически силой утащила его слабого отца к себе в нору. Что её клешни или щупальца, или что там бывает у ядовитых насекомых, окутали его с головой, не давая ему вырваться.

Тимур говорил себе, что Лиза, как оборотень, как вампир, как суккуб присосалась к его отцу, вытягивая у того всякую волю.

Но вроде как в этой истории обошлось без всякого порабощения.

Сглотнув полынную горечь, Тимур открыл ящик с инструментами и потянулся к петлям.

После шкафа он поправил еще несколько розеток, повозился со смесителем в ванной и закрутил пару лампочек.

Лиза, деловито подсовывающая ему задание за заданием, закончила с пылесосом, прошлась влажной тряпкой по полу и ходила следом, смахивая пыль с мебели.

Всё это было так обыденно, как будто Тимур сюда для этого и пришел — розетки чинить.

— И мусор выброси, — велела Лиза невозмутимо. — Мусорный бак у соседнего подъезда.

Тимур послушно взял пакет и вышел на улицу.

Солнце заливало город, плавился асфальт, жара окутывала пуховым одеялом, не давая расправить легкие.

Тимур стоял с пакетом чужого мусора в руке и, прищурившись, смотрел на пылающее золотом небо до тех пор, пока глаза его не заслезились.

После этого он выбросил пакет в бак и поехал домой.

— Как ты думаешь, зачем люди изменяют друг другу? — спросила вдруг Тамара.

Тимур вздрогнул от неожиданности и, перекатившись со своего края постели, задумчиво взглянул на свою девушку.

Её обнаженная кожа блестела от пота. Волосы аккуратным покрывалом падали на плечо, слегка прикрывая округлую левую грудь.

Идеальная.

— Ты планируешь изменить мне? — спросил Тимур.

— А может и ты — мне. Тебе не кажется, что мы залипли друг в друге как мухи в янтаре? Дни проходят, и ничего не происходит.

Эта неподвижность была самой лучшей в их долгом романе, и она абсолютно устраивала Тимура.

Однако вроде перестала устраивать Таму.

Что же, этого следовало ожидать.

Женщины повернуты на своих биологических часах и разных смыслах.

— И как знать, — добавила Тамара лениво, — возможно, изменами полно не только наше будущее, но и прошлое.

Тимур резко сел на кровати.

Бессмысленно-теоретические рассуждения вдруг стали получать пугающе реальные очертания.

— Тама? — спросил он шепотом. — Это что, признание?

Она села тоже, скрестив по-турецки ноги. Откинула волосы назад. Обхватила изящными ладонями его лицо, ища выражение глаз Тимура.

— Тим? — также тихо позвала она. — А что есть измена? Секс? Мечты? Прикосновения? Поцелуи?

— Предательство, — ответил он одними губами, утопая в её словах.

Тамара улыбнулась и вдруг чмокнула его в нос.

— Не бери в голову, — сказала она обычным голосом. — Хочешь, я сварю тебе кофе?

Он схватил её за руку, не давая отодвинуться.

— Что происходит? — спросил резко, требовательно. Интимность их шепота разлетелась вдребезги. Тамара моргнула и засмеялась.

— Испугался? — спросила она довольно. — А может, мне и надо тебе изменять, чтобы ты наконец заметил, что рядом с тобой живая женщина, а не удобное кресло?

Тимур оттолкнул её руку и порывисто встал.

— Обиделся? — Тамара, развалившись поперек кровати, наблюдала за тем, как он натягивает брюки. — Ну не принимай меня всерьез, Тим. Я просто устала от одиночества. Быть с тобой рядом ещё хуже, чем одной.

— И почему ты все еще со мной?

— Потому что, — она вздохнула, — хоть мне и плохо с тобой, но без тебя — еще хуже. Ты невозможен, Тим.

Он остановился, так и не надев футболку. Неверяще уставился на Тамару.

— Что ты сказала?

— Тим! — вот теперь она испугалась. Вскочила на ноги, но ему было уже не до этого.

«Он вызывал любовь и ненависть одновременно,» — сказала тогда Лиза.

Земля словно разверзлась перед Тимуром.

— О господи, — прошептал он, пытаясь осознать: сколько не убегал он от чудовища, — но сам превратился в него.

— Тим?!

Тамара оплетала его руками и слезами. Она действительно испугалась, и сейчас осыпала его лицо поцелуями и извинениями.

Тимур не чувствовал ничего.

Неделю он провел в работе.

Не брал трубки от Инги, не отвечал матери, не реагировал на звонки Тамары.

Работал и гулял по вечерам пешком.

Ни о чем не думал.

Заставлял себя есть.

Заставлял себя спать.

А потом как-то разом хлынуло раздражение.

Тимуру надоели его собственные страдания.

Он как-то вдруг устал от рефлексий, размышлений, от жалости к себе и ненависти к себе.

Ему захотелось сбросить с себя всю эту историю, как деревья сбрасывают по осени листву.

Сколько можно.

Отец мертв, и мертвее уже не станет.

Надо просто забыть обо всем.

И — совершенно нелогично — Тимур позвонил Лизе.

— Говори быстрее, сейчас начнется, — торопливым шепотом ответила она.

— Что начнется?

— Свидание! — важно объявила она.

Ах да, Лиза же собиралась пойти замуж — за дровосека.

— Я согласен, — не менее важно объявил ей Тимур.

— Браво, — с одобрением проворковала она. — Я предчувствую за этой краткостью какую-то душераздирающую историю.

— Яблоко от яблони, может слышали про такое?

— Дружочек, да ты открыл в себе непознанные глубины.

— И по этому поводу я согласен с вами выпить.

— Что же, повод достойный, — без раздумий отозвалась она. — Ты пока езжай домой, поставь вино в холодильник, а мясо в духовку, а я пока быстренько отделаюсь от этого… Макара? Никиты? Неважно. Это в любом случае ненадолго.

— Уверены?

— Ты как раз успеешь накрыть на стол. Малыш…

— Называйте меня по имени, пожалуйста.

— Как скажешь, зайчонок. Только давай сегодня без этих твоих закидонов с раздельным приемом пищи. Одинокий голубь на карнизе за окном, ну и всё в этом роде. Разделим трапезу, как и полагается двум закоренелым неудачникам вроде нас.

— Вы, кажется, торопились. Макар или Никита.

— Ах да. Я предпочитаю говядину.

Лиза, действительно, примчалась со скоростью ведьмы на помеле.

— Какое волнующее событие, — с порога заявила она, — увядшее дерево дало кислый плод, крепость дрогнула под напором солдат, река изменила свое русло!

Кажется, у неё было прекрасное настроение.

— Прежде, чем называть мой плод кислым, — забирая у неё пакеты, посоветовал Тимур, — вы лучше попробуйте, какая получилась паста.

— То есть, макароны? — бодро уточнила она. — Макароны очень благодатно сказываются на моих плодородных бедрах.

— Бедра плодородными не бывают.

— Ха!

Он заглянул в пакет.

Там был огромный торт.

— Да уж, — покачал головой Тимур, — вы настроены решительно.

— Не то слово, дружок.

Устраиваясь на барном стуле, она поерзала, поругалась, пожаловалась на неудобство конструкций, потом наконец успокоилась и обратила на Тимура густо подведенные очи.

Не слишком плодородная грудь так и норовила выскочить на свободу из слишком открытой кофты. Длинные сережки касались загорелой кожи плеча.

— Как ваше свидание? — накрывая на стол, спросил Тимур.

— На бегу, солнышко. Мы поняли, что не подходим друг другу на первом глотке кофе.

— Вот как?

— Он пришел в трениках.

— Оу.

Она снова поерзала, отчего её грудь опасно запрыгала. Тимур громко вздохнул.

— Бедолага дровосек. Поди, он не знал, куда деть глаза.

— Оу, — в тон ему ответила Лиза.

Тимур поставил перед ней тарелку с едой и бокал.

— Красное? Белое? Игристое?

— А у тебя есть все варианты? — удивилась она.

— Ну я же не знал, что вы захотите.

Лиза смешно почесала за ухом, глубокомыслено покивала.

— Конечно. Пусть глупцы задают вопросы, у тебя свой путь самурая.

— Елизавета Алексеевна!

— Красное. Вино красное, раз паста — макароны.

— Как скажете, — и он не удержался: — пупсичек.

Она захохотала, запрокинув голову и обнажив гладкую смуглую шею.

— Ты изменился, — сказала Лиза, когда вино было разлито.

— Я достал своими страданиями самого себя. Просто начал бесить.

Она улыбнулась и потянулась бокалом.

— Что же… Давай бесить друг друга, но не себя самих.

— Договорились.

Они чокнулись.

Подперев щеку, Лиза внимательно наблюдала за тем, как он наматывает пасту на вилку и медленно жует.

Под её взглядом было немного щекотно, немного неуютно, немного прохладно.

Но в целом ничего, терпимо.

— И каков дальнейший план? — после затянувшейся тишины спросила Лиза.

— Я подумал…

Он налил им еще вина.

Щеки начинали гореть алкогольным румянцем, а в голове появлялась божественная легкость.

— Вещай, — спокойно сказала Лиза. — Какую бы пакость ты сейчас не сказал, я приму её стоически.

Тимур поморщился, но решил озвучить правду:

— Я подумал, что недалеко ушел от своего отца. Такой же деревянный болван, разве что пафоса поменьше и халатов с павлинами нет.

— А! — коротко сказала Лиза и, потянувшись, взяла всю бутылку. Тимур смотрел, как она жадно пьет прямо из горлышка.

Удачно получится, если она не разобьет ему голову этой бутылкой.

— И что же, — утерев рот тыльной стороной ладони, спросила Лиза, — ты сейчас выступаешь как правопреемник Руслана? Принимаешь меня по наследству?

— Чудовища к чудовищам, — коротко ответил Тимур.

И тогда она бросилась на него.

7

Падая навзничь с высокого табурета, Тимур спросил себя, почему он не сделал барную стойку длиннее.

Тогда бы Лизе понадобилось немного больше времени, чтобы обогнуть столешницу и налететь на него.

В спину ударила безжалостная напольная плитка и, уворачиваясь от частых оплеух сверху, Тимур решил, что сломал себе хребет.

Это было ужасно.

Он всегда терялся перед любыми проявлениями агрессии и понятия не имел, что в такие минуты делать. Его фантазии хватило только на то, чтобы попытаться перехватить руки Лизы, и спустя несколько бесконечных мгновений этого позорного барахтания, у него получилось.

Капали минуты. Тяжелое, хрипящее даже, дыхание Лизы становилось тише.

Она лежала на нем всем своим весом, с каждым вздохом становясь все тяжелее и тяжелее, как становится все тяжелее и тяжелее засыпающий человек.

— Елизавета Алексеевна.

Собственный голос заставил Тимура вздрогнуть. Он вдруг осознал, что их безобразная драка (вернее — варварское Лизино нападение) происходила в полнейшем молчании.

— Придурок, — всхлипнула Лиза и тяжело села.

Тимур с трудом заставил себя оторваться от кафеля тоже.

— Господи, ну какой же ты придурок, — повторила она, подняла руку и нащупала бутылку вина на столе. Не открывая глаз, сделала огромный глоток и застыла, поставив бутылку между ног.

На её щеках остались серые разводы туши. Помада смазалась.

Блузка со слишком открытым воротом съехала на бок. Волосы торчали в разные стороны.

Красотка.

Отец знал толк в извращениях.

— Кажется, — сказал Тимур, — вы вывернули мне позвоночник.

— Соломинка сломила спину верблюда, — невпопад ответила Лиза. — Так тебе и надо. Тоже мне, наследничек.

Тимур редко слышал столько презрения в свой адрес.

Это было обидно.

— Если бы вы вели себя как приличный человек, а не дикая кошка, — гордо сказал он, — и дослушали бы меня до конца, то возможно наша беседа приняла бы совсем другой оборот.

— Это какой же?

— Ну я бы вам сказал, что возможно смогу немного меньше вас ненавидеть, поскольку я плод от плода его.

Лиза приоткрыла один глаз, посмотрела им на Тимура и снова закрыла, словно ей было неприятно увиденное.

— А тебе не приходило в голову, — спросила она, — что твоя ненависть мне куда важнее понимания?

— Ну простите. Самобичевание — процесс интимный. Не хочу быть вашей плетью.

— Придурок, — повторила она третий раз и вдруг улыбнулась. На испаханном бороздами нелегкой женской доли лице эта улыбка показалась чем-то посторонним. Как будто в коммуналку заглянула с визитом фея.

— Не желая быть плетью от плети моей, ты тем не менее решил остаться со мною рядом?

— Не в том смысле, в каком вы подумали, когда прыгнули на меня. Впечатляюще.

— Спасибо.

— Тренировались?

— Экспромт. Так что же, твоя девушка несчастна с тобой?

— Говорит, что быть со мной хуже, чем одной.

— Понимаю.

— Я так и подумал.

Лиза протянула ему бутылку, по-прежнему не открывая глаз.

Тимур выпил. Подумал и выпил еще.

— Разве как честный человек я не должен её после таких признаний бросить?

— Брось. Или женись. Одно из двух.

— Почему все вокруг говорят о женитьбе? Ненавижу всё это.

— Нормальные мужчины женятся на любимых девушках.

— Ноу.

Лиза посмотрела на него. Уголки её губ скорбно опустились вниз.

— Мне кажется, — чувствуя себя невыносимым цирковым уродцем, мучительно признался Тимур, — что я вообще не способен на нормальные человеческие чувства. Как сушеная мумия.

— Твой отец был вулканом чувств.

— Именно.

— Но ты ненавидишь меня.

— Не слишком сильно. Без огонька.

— Я тебе уже говорила про психотерапевта?

— Почему вы не ушли от него?

Лиза вздохнула.

— Почему твоя девушка не ушла от тебя?

— Расскажите мне, — попросил Тимур.

Лиза ушла в ванную и долго там умывалась, смывая с себя накопившиеся обиды. Тимур прибрался на кухне — тарелка с пастой разлетелась по стойке, и теперь макаронины уныло свисали с бортиков столешницы.

Выкинул пустую бутылку вина и открыл новую.

Время приближалось к полуночи, но спать совершенно не хотелось.

В голове царила некая легкость, а огни города за окном прекращали маленькую квартирку в надежную крепость. Там, за стенами, бушевал огромный, пугающий мир. Здесь, на этой кухне, было безопасно и спокойно.

— Медитируешь?

Умытая Лиза тоже показалась безопасной и спокойной. Без красного рта, без густого подведенных глаз и агрессивных бровей она выглядела простенькой и нормальной.

Не той хищной птицей, которая разоряла чужие гнезда.

Тимур усмехнулся.

Он почему-то подумал о том, что Тамара всегда одинакова. И дома, и на дискотеке, и на работе. Она без перерывов сияла мягким ровным светом симпатичной доброжелательности.

— Эй, — Лиза помахала ему пустым бокалом. — Ты там завис?

Тимур вернулся от окна к барной стойке и налил им вина.

— Что же, Елизавета Алексеевна, я готов выслушать вашу драматическую любовную историю, полную каких-нибудь детских травм и разнообразных рефлексий. Аналогию с «Бедной Лизой» проводить будем?

— Любопытно ты высказываешь свои просьбы. С этаким лихим наездом. Это какой-то модный стиль у нынешней молодежи такой?

Он дернул плечом, не зная, что ответить.

— Детка, — очень мягко произнесла Лиза, — если ты считаешь, что мы ступили на скользкую тропинку чересчур личных признаний, то мы можем закрыть эту тему на веки вечные.

— Я… Я могу немного послушать. Не слишком долго. И без подробностей. И только про вас. Не про него.

Она смотрела на него внимательно и строго, и Тимур не знал, куда девать свои глаза. Надо ли смотреть на лицо Лизы также пристально, как она на его? На бокал? На руки?

В конце концов он просто уставился куда-то за её плечо.

— Почему женщина остается с мужчиной, с которым ей плохо? — Лиза, в отличие от него, не отводила взгляда. — Ненависть и любовь одновременно — это вообще нормально? Чувство вины? Недовольство собой? Страдашки из-за того, что ты живешь не так, как ждут от тебя твои близкие?

Тимур кивнул.

— Наверное, все дело в том, что мы просто живые люди. И день за днем, шаг за шагом, двигаемся на ощупь. Нам страшно и нам непонятно. Мы не знаем, что ждет нас за поворотом. И боимся свернуть. Потому что если идти по прямой, то видно хоть какую-то перспективу.

— А как же эта пресловутая любовь? Разве один человек остается с другим человеком, даже если это больно и унизительно, не из-за любви?

— А что это такое?

От возмущения Тимур даже руками всплеснул. И уставился на Лизу. В глубине её глаз тлели крошечные искорки. Пересекающий губы шрам слегка подрагивал.

— Вы издеваетесь надо мной? — неуверенно спросил Тимур.

— Немного, — легко признала она. — Но ведь на самом деле, Тимур, это основной вопрос. Я, например, уверена только в одном: любовь делает нас лучше, а не хуже.

— Значит, вы не любили моего отца? — быстро спросил он.

— А секс с женатым мужчиной делает меня хуже?

— Стоп. Никаких разговоров о сексе.

— Нам нужно кодовое слово?

Вот теперь она уже откровенно смеялась.

— Давай будем есть торт, — предложила Лиза таким низким голосом, словно имела в виду что-то совершенно неприличное. Вроде ограбления банка.

— Помилуйте. Глухая ночь уже.

— Значит, нам никто не помешает.

— У меня мурашки от вас, — признался Тимур, доставая коробку из холодильника.

Лиза немедленно заглянула внутрь. Пустые полки и бутылки с водой.

— Господи Иисусе, — пробормотала она, — как ты еще только ноги не протянул?

— В основном потому, что без устали занимался самоедством.

— У тебя появится язва к тридцати годам. В сорок случится первый инсульт. В пятьдесят — инфаркт. В шестьдесят отлетит какой-нибудь тромб, и привет. Из замкнутого мальчика ты будешь постепенно превращаться в желчного холостяка. Все будут говорить о тебе «этот отвратительный прыщ».

— Прыщ?

— Прыщ, — твердо сказала Лиза, забрала у него коробку с тортом и поставила на стол.

— И все эти выводы вы сделали из моего пустого холодильника?

— Есть что-то опасное в людях, у кого в холодильнике прошлонедельная картошка не покрывается плесенью.

— Елизавета Алексеевна! — получилось слишком мало укора и слишком много содрогания.

Лиза засмеялась, отрезала щедрый кусок шоколадного торта и плюхнула его на тарелку Тимура.

— Этот торт призван спасти меня от страшного будущего, в котором я превращусь в человека-прыща? — с опаской разглядывая эту глыбу сахарного диабета, спросил он.

— Ну может быть, ты хотя бы перестанешь хлопаться в обмороки, как беременная от конюха принцесса.

— Мне кажется, тебе тоже надо пойти на хоровое пение.

— Спасибо мам, но нет. Вернее, я подумаю об этом, ок?

Оглушающая тишина стала Тимуру молчанием.

Он оглянулся.

Инга с мамой сидели на диване и смотрели на него с одинаковым выражением лица.

— Что? — раздраженно спросил Тимур.

Четырехлетний Марат встал с ковра и подошел к нему, протягивая своего мягкого пони.

— Да что с вами обеими такое?

— Видишь ли, Тим, — осторожно сказала мама. — Про хор я говорила Инге. Мне и в голову не пришло бы пригласить тебя на групповое пение. На групповое что-нибудь. Как ты вообще мог подумать, что я предлагаю тебе?

Инга вдруг захихикала.

— Представляю себе Тимура, поющего в хоре. Ой, мамочки!..

Марат подумал и неуверенно засмеялся тоже.

— Ты маленькая обезьянка, — с чувством сказал ему Тимур.

— А ты — псих-одиночка, — не осталось в долгу милое дитя. Видимо, именно так и именовали Тимура в семье сестрицы.

— Как мило, — сказал он Инге и сел на пол перед Маратом. Детеныш моментально вскарабкался ему на колени.

— А тебя, мартышка, — спросил его Тимур, — любовь делает хуже или лучше?

— Знаешь, я какой сильный? — заявил Марат.

Мама и Инга задумчиво переглянулись.

8

Тимур почти ушел из дома мамы, когда его остановил длинный звонок проводного телефона — странный атавизм, который нравился его отцу.

Взяв трубку, Тимур услышал:

— Особенно плохо по ночам, правда? Словно бы оказываешься в каком-то глухом подвале, где нет ни дверей, ни окон. Липко, душно, холодно. Тебе хорошо было — все ночи были твоими. Ты спала с ним каждую ночь из года в год. Как тебе теперь спится, Марина?

Голос был приглушенным, полным ненависти и боли.

— Кто вы? — спросил Тимур.

— О, Тимур, — рассыпался горохом этот голос, — дикий, пассивный мальчик, у которого нет энергии на то, чтобы жить. Как ты справляешься со своим горем?

— Кто вы? — спросил он уже громче.

— Или ты даже на то, чтобы горевать, не способен?.. Силы…

Подошла мама, вырвала у Тимура трубку и кинула её на рычаг.

— Надо отключить домашний телефон, — сказала она задумчиво.

— Мам, кто тебе звонит?

— Какая-то папина поклонница, я полагаю. Она многое знает про нашу семью.

— Это он говорил, что я дикий и пассивный?

— Папа волновался за тебя, — вздохнула мама.

— Он просто терпеть меня не мог, — ответил Тимур, выключая на телефоне звук. — Отключи его вообще. Кто в наше время еще пользуется городским телефоном? Как часто она звонит?

— Маме еще приходят фотографии на электронку, — сообщила Инга, появляясь в коридоре. — На них папа чудо как хорош.

— О, господи.

— Нет, не такие, — хмыкнула Инга, увидел его лицо. — Просто множество самых разных фотографий, сделанных в разные годы. Папа на лекциях, папа на улицах, папа ходит, папа ест, покупает себе галстуки. Такая крипота — кажется фотограф просто ходил за папой по пятам и тайно его фотографировал. И продолжалось это лет десять, если не больше. Ужас.

— Папа был очень популярным мужчиной, — ровно ответила мама. — Кажется, у него был сумасшедший фанат. Это ничего серьезного, Тим. Кто-то просто переживает его потерю вот так. Ты знаешь, людям надо говорить об ушедших.

— Почему эта чокнутая говорит с тобой? Ей больше не с кем?

— Не сердись, — попросила мама, — иногда люди вдруг сходятся в одной точке — случайные люди в случайной точке. И им становится лучше.

— Перешли мне её письма, — попросил Тимур.

Он набрал Лизу сразу из подъезда.

— Елизавета Алексеевна, вы неприятная врушка!

— Есть такое, — не стала отрицать она и вдруг закричала: — левее! Левее же! А теперь правее. Всё, Тимур, пока, мне некогда.

— Опять вранье, — рявкнул от в ответ. — Не смейте бросать трубку!

— Я…

— Ничем вы не заняты, — Тимур вышел на улицу и зашагал к остановке. — Просто придуриваетесь, чтобы быстрее закончить разговор. Потому что не хотите отвечать за свое вранье!

— Ого, сколько уверенности в твоем голосе. И чем по-твоему я сейчас не занята?

— Ничем не заняты. По воскресеньям вы не делаете ничего.

— Какой проницательный мальчик. Ты угадал. Ну всё, пока.

— Я еду к вам, — предупредил Тимур.

— А меня нет дома! — заявила Лиза бодро, но он уже не слушал её.

Лиза ждала его на качелях возле подъезда.

— Почему вы разгуливаете по городу в пижаме? — спросил Тимур.

— Ну я же просто вышла во двор, а не отправилась в оперу.

Тимуру вдруг стало интересно, ждала ли она его отца вот так же — в этой страшной полосатой пижаме и тапочках, или наряжалась к его приходам.

Конечно же наряжалась — отец таких вот ситцев терпеть не мог.

— А что за шапочка на голове?

— Я нанесла на волосы репейное масло.

— Боже.

Лиза засмеялась.

— Ты очень похож сейчас на отца. Это брезгливое выражение лица, как будто на коровью лепешку наступил!

— Не могли бы вы относиться ко мне более уважительно, — вздохнул Тимур, слегка отталкиваясь на качелях, — и не появляться у меня на глазах в облезлой пижаме и с маслом на волосах?

— Бу-бу-бу-бу, — передразнила она. — Что с тобой? Пытаешься разглядеть во мне женщину?

— Пытаюсь увидеть в этой пижаме человека.

— А чего ты ожидал, заваливаясь ко мне в воскресенье? Скажи спасибо, что я уже сняла маску для лица из зеленых водорослей. И раз уж ты пришел, то сходи пожалуйста в магазин. Ужасно хочется есть, но еды совсем не осталось.

— Вы, Елизавета Алексеевна, совсем уже офигели, — заметил Тимур. — И поведайте мне, наконец, почему вы позволили мне думать, что это вы названиваете моей матери?

— А какой смысл был с тобой спорить? Ты ни за что на свете мне не поверил бы.

— Но вы обещали, что звонки прекратятся!

— Обманула, выходит.

В её голосе не промелькнуло даже тени раскаяния.

— Вы знаете, кто может нам звонить?

— Видишь ли, зайчик, твой отец не рассказывал одним своим любовницам про других.

Прозвучало это слишком цинично, и Тимур снова поморщился.

Он ненавидел, когда Лиза так поступала.

— Эй, — воскликнула она, когда он резко встал и пошел прочь, — даже не попрощаешься?

Он оглянулся. В пижаме и вязанной шапочке, без макияжа, бледная и сонная, Лиза едва помещалась своими широкими бедрами в детское сидение качелей. Она смотрела на него, чуть склонив голову набок, яркое солнце безжалостно освещало все 34 года, которые были написаны на её лице.

— Пришлите мне список продуктов, — сказал Тимур, — я иду в магазин.

«Мясо или рыба,

сыр — нормальный!

Хлеб не надо, но возьми кефир.

Яйца, все-таки мясо, хотя может и рыба.

Овощи, мандарины и что-нибудь вкусненькое.

Овощи — не лук и картошка, а огурцы и помидоры. Не забудь сметану.

И зелень.

И что-нибудь вкусненькое».

Тимур перечитал сообщение дважды.

Понимала ли эта женщина, что такое «список продуктов»?

И что это такое — вкусненькое? Взять мороженое? Но Лиза что-то говорила про диету.

Ананас? Но она просила мандаринов.

Колбасы? Сала! Тимур засмеялся и тут же разозлился.

Тамара всегда была очень конкретной и аккуратной, в отличие от этой лживой тетки в пижаме. Ничто в Таме не оскорбляло его, но вроде как они теперь расстались.

И она даже не звонила.

Бродя между полок супермаркета и бросая в корзину то кефир, то огурцы, Тимур пытался вспомнить, ходил ли он вообще для Тамары хоть раз в магазин.

Она никогда не напрягала его вопросами её быта.

Как так получилось, что он у Лизы и петли на дверях шкафа подтянул, и мусор уже ему довелось выкидывать, а сейчас он выбирает для неё сыр?

Спасибо папочке — отличное он оставил ему наследство.

Нормальные родители завещают детям квартиры и замки на юге Франции, а не своих потрепанных жизнью любовниц.

Но как выяснилось, Тимуру вовсе не было нужды оставаться рядом с ней. Их договоренность — разговор взамен телефонных звонков — оказалась фейком, подделкой.

Эта мысль вызывала довольно приглушенное раздражение, похожее на нудное жужжание мухи где-то на подоконнике. Она не жалила и не причиняла острого неудобства, просто свербила где-то на периферии сознания: Лиза его обманула. Она вошла в его жизнь с помощью вранья, и прочно обосновалась в ней, вытолкнув своими широкими бедрами все возражения Тимура. Красный рот и слишком густой макияж, ситцевая пижама и вязаная шапочка, торты, вино, разговоры и ощущение какой-то должности ей. Он же на полном серьезе покупал ей сейчас продукты!

Зачем? Потому что Лиза его об этом попросила.

Простой вопрос, простой ответ, но сложно было всё вокруг.

Что скажет мама, если узнает об этом сумасшествии?

Кем назовет его Инга?

Можно ли было считать все происходящее чем-то, что происходит с психически здоровыми людьми?

Он купил ей дыню.

Лиза открыла дверь и искренне удивилась.

— Ты действительно сходил в магазин? — спросила она, разглядывая Тимура с двумя пакетами в руках и дыней под мышкой. — Зачем?

— Я могу войти? — терпеливо спросил Тимур.

Лиза посторонилась и пошла за ним на кухню, преследуя странными и назойливыми взглядами.

— Перестаньте на меня таращиться, — доставая продукты, попросил Тимур.

— Я была уверена, что ты разозлился и ушел. И что мне придется приложить множество усилий, чтобы ты начал разговаривать со мной заново.

— Зачем вам это нужно — чтобы я с вами разговаривал?

Лиза потыкала пальцем в упаковку стейков.

— У тебя совершенно пустой холодильник, — припомнила она. — Откуда тебе вообще знать, что такое продукты?

— Вы появились в моей жизни после похорон, и даже шантажировали меня, требуя… чего там? Воспоминаний о нем? Утешения? Понимания?

— Ну у тебя и память, — восхитилась Лиза, вскрывая упаковку с сырными шариками.

— Не лапайте, — возмутился Тимур, — это для салата.

Она демонстративно закинула в себя моцареллу.

— У нас будет салат?

Тимур отодвинул кресло на колесиках, в котором сидела Лиза, подальше от стола. Она засмеялась и он, склонившись над её смехом, близко заглянул в это запрокинутое кверху лицо.

Тонкая ниточка белесого шрама сложилась в единое целое, когда Лиза перестала улыбаться. Бесцветные ресницы, выцветшие глаза с ржавыми крапинками на радужке, легкая паутинка первых морщинок в уголках глаз.

Смех слетел с её лица легко, как будто его там никогда и не было. Как будто он приходил украдкой, не имея никакого права касаться этих глаз и губ. Скорбь снова выглянула наружу, безжалостная в своем абсолютном обладании этой женщиной.

Лиза подняла свои крупные, неподходящие её тонким запястьям, ладони и сжала предплечья Тимура.

— Ты мне все еще нужен, — сказала она, — ты все еще часть его. Мне по-прежнему становится легче, когда я смотрю на тебя. Как будто он не умер навсегда. Не совсем умер. Потерпи еще какое-то время, пожалуйста.

Его снова затошнило.

Тимур больше не мог видеть этого горя, которое окружало его повсюду.

Страдающие, несчастные женщины, тоскующие по одному-единственному старому мерзавцу.

Наверное, всё это отчетливо проступило в его взгляде, потому что Лиза стремительно потянулась вверх и закрыла его глаза ладонью.

— Не смотри на меня, — велела она.

— Мне надоело быть его частью, — отрешенно сказал Тимур. — Я хочу быть самим по себе.

В темноте, которая его окружала, произошло какое-то движение.

Лиза поднялась и свободной рукой обняла его за шею.

Он почувствовал её теплое дыхание, которое коснулось его щеки.

Легкий запах чего-то косметического, геля для душа, кофе и корицы.

— Перестань, — попросил Тимур эту темноту.

— Мы все учимся быть самими по себе, — сказала Лиза. — Иногда мне кажется, что меня без него не существует.

Тимур сбросил со своих глаз её тяжелую руку.

В глазах Лизы блестели слезы.

— Вы отлично существуете без него, — заявил он сердито, — и хватит уже цепляться за что-то, что вам никогда не принадлежало. Вы все еще ходите и дышите, и двигаетесь и говорите всякие глупости.

— Ты не понимаешь…

Он действительно больше не мог слушать всё это. Все слова, которые она еще не сказала, уже пробили огромную дыру в его сердце, желудке и голове. Ему уже было от них плохо раньше, и он не хотел испытать это заново.

Он вдруг остро ощутил свое тело и тело Лизы, прижавшееся к нему. Её руки — одна на его шее, другую Тимур по-прежнему сжимал в своей. Её живот и грудь, касавшиеся его. Её запах, её дыхание на своем лице, её слезы в его печенках.

Ниточка её шрама, ржавые крапинки её глаз, бесцветность её образа, трагедия и драма, пятнадцать её лет, отданных его отцу и пустота, окружившая Лизу сейчас.

Вся она, нелепая и простая, теплая и живая, смеющаяся и плачущая окутывала его, и не было противоядия от неё.

— О, господи, — беспомощно выдохнул её Тимур и, склонившись ниже, прервал будущий поток слов жалким, отчаянным поцелуем.

Это вообще было не похоже на поцелуй.

Это было похоже на жадный глоток воздуха, который глотает утопающий, вынырнув наконец на поверхность.

9

Никогда прежде Тимуру не доводилось так целоваться: как будто от этого зависит вся его жизнь. Лиза сильнее вцепилась в него, притягивая к себе, приковывая намертво, а он и без этого слишком навалился на неё. Она подалась назад, ища равновесия. Упало кресло, сильно ударив Тимура по ноге, но ему было уже все равно и до Лизиных судорожно сведенных пальцев на его шее, и до боли, вспыхнувшей в щиколотке.

Он чувствовал слезы на её губах и ненавидел эти слезы, пытаясь стереть даже память о них. Вкус моцареллы на её языке казался чем-то чудесным, манящим, требующим немедленного утоления голода, который поднимался снизу живота. Запах косметических кремов усилился, забивая собой легкие Тимура, он накрепко зажмурился, чтобы не видеть ржавые крапинки широко распахнутых Лизиных глаз. Ему хотелось найти губами её шрам, но шрам был слишком тонок, требовал нежности и терпения, которых у Тимура сейчас не было вовсе. И он впивался в Лизу все сильнее, так сильно, как только мог, словно пытаясь выпить её душу досуха, напитать свои иссохшие вены свежими силами.

Лизы было критически мало, и Тимур искал её вслепую, наощупь, срывая пуговицы с пижамы и прижимаясь лицом к небольшой округлой груди, не скрытой от него никаким нижним бельем.

Он едва не кончил только от того, что втянул губами крупный сосок, такую сладкую вишенку, и Лиза что-то пробормотала сквозь сжатые зубы ему на самое ухо, явно ругательное.

И только когда ситец старенькой пижамы пронзительно треснул от слишком нетерпеливого обращения, до Тимура вдруг дошло, чем именно они пытаются с Лизой заняться.

И мир вокруг померк.

Сузился, стал таким крохотным, что Тимур просто не мог больше в нем находиться. Навалилась белоснежная слепота, звенящая глухота, и слова Лизы не сразу пробрались сквозь окружившую его вату.

— Дыши, Тимур. Дыши. Это ничего страшного. Ну пожалуйста. Посмотри на меня.

Страшно было все.

Он никогда в жизни не сможет поднять на неё больше глаз.

В этой самой квартире, с этой самой женщиной…

Это было что-то, похожее на инцест и прочие извращения.

Он болен?

Действительно спятил?

— Тимур, твою мать!

Лиза с силой встряхнула его, прижала к холодильнику. Дверка тоненько охнула под его спиной, а в бок немилосердно впилась ручка.

Яростные, сухие, пылающие глаза Лизы оказались прямо перед лицом Тимура.

Именно таким взглядом она провожала его отца в могилу.

— Смотри на меня, — сказала она настойчиво, — смотри на меня! Не прячь глаза. Дыши. Давай вместе со мной. Вдох. Выдох. Все нормально, Тимур. Я тебе клянусь, что всё нормально.

Шапочка сбилась набок, и Лиза выглядела смешно — в расхристанной пижаме, в растревоженно взлетевших бровях, в движениях её крупного рта с такими мягкими губами, в японском пучке блестящих от масла волос.

Ниточка шрама двигалась, и это означало, что Лиза продолжает что-то говорить.

Тимур не слышал её сбивчего бормотания, сосредоточившись на дыхании.

Вдох. Выдох.

Апокалипсис отступал.

— Елизавета Алексеевна, — проговорил Тимур обессиленно, — только не здесь, пожалуйста. Я больше никогда сюда не приду.

И только увидев выражение её глаз, понял, как это прозвучало.

Он все еще хотел её — но только где-то в другом месте, не омраченном никакими воспоминаниями? Все еще готов был держать в руках это круглое, сложное лицо, целовать подрагивающие, жадные, нетерпеливые губы?

Непроизвольно Тимур опустил глаза, разглядывая округлую, полуобнаженную грудь в распахнутых полах ситца. Лиза проследила за его взглядом.

— Я не знаю, что это такое, Тимур, — вздохнула она, даже не пытаясь прикрыться. — Не понимаю. Но только не драматизируй, пожалуйста. Сейчас ты начнешь страдать и терзаться всякими глупостями, опять перестанешь есть и запрешься дома. Через сто лет тебя найдут антропологи.

От её слов становилось легче.

По крайней мере, масштаб свершившейся трагедии казался уже не таким глобальным.

Она снова обняла его, и он опустил голову ей на плечо. Спрятался от собственных панических атак.

Сквозь тонкую футболку обнаженность её груди уже не возбуждала, как несколько минут назад, но дарила ласку и тепло.

Тимуру было хорошо в этих объятиях — непривычное чувство интимной близости с другим человеком, затяжное, не вызывающее отторжения. Как будто он находился одновременно наедине с самим собой, но в то же время нет.

И только одна противная мысль настойчиво стучала в висок: было ли его отцу также хорошо прижиматься к этой женщине, как и ему?

Если бы у Тимура был самый лучший друг на свете, самый преданный, самый проверенный, прошедший с ним ранее детство и подростковые невзгоды, — то даже такому другу Тимур ни за что не признался бы в том, что произошло между ним и Лизой.

Дома, приняв прохладный душ, он изо всех сил старался не думать о случившемся, но воспоминание о её губах все еще было таким нестерпимо острым, что в груди становилось больно от стеснения, стыда и неясного томления, горячей волной льющегося в горло.

Самым очевидным решением было вытеснить Лизу из своей жизни, их действительно ничто на свете друг с другом не связывало.

Для чего им продолжать эти непонятные, приносящие столько неудобств отношения, которые не объяснить ни себе, ни другим?

Он думал об этом, когда листал фотографии отца, пересланные ему мамой. Электронка анонимного отправителя была самой обычной, ни о чем Тимуру не говорившая.

А вот фотографии оказались отменного качества, снятые явно на профессиональную камеру, много черно-белых, стилизованных под шестидесятые. Отец отлично вписывался в эти шестидесятые, при его любви к плащам, зонтам и шляпам. Очень много снимков было сделано прямо в университетских аудиториях.

Мог ли посторонний человек так свободно перемещаться по университету? Разве никто не обратил бы внимания на кого-то постороннего, бродящего по учебным коридорам с фотоаппаратом в руках?

Лиза заявила, что пойдет на 40–дневные поминки по его отцу, и это окончательно вышибло Тимура из и без того шаткого душевного равновесия.

Накричав на неё по телефону словами «не смей» и «циничная дрянь», Тимур впал в самое отвратительное настроение.

Его в принципе раздражали все эти поминальные ритуалы с их традициями и обрядовостью, а тут еще и Лиза, её отвратительные выходки, гадкий характер и ослиное упрямство.

После долгих колебаний, мама заявила, что поминки будут проходить дома, а не в кафе, и Тимур с Ингой были призваны готовить специальную поминальную еду и доводить до блеска каждый уголок.

Со злости Тимур позвонил Тамаре — раз уж она так рвалась стать частью его жизни, так пусть приходит и становится. И к его удивлению Тамара согласилась помочь.

Они не виделись с ней несколько недель, и хотя Тимур-то был уверен, что это наверняка расставание, Тамара пришла спокойная и сияющая мягким светом рассеянной доброжелательности.

В сдержанном темно-синем платье и со строгим хвостиком, Тамара с улыбкой чмокнула Тимура в щеку, обняла Ингу и его маму и отправилась на кухню, отметая все вздохи о том, что это «неудобно».

— Ты будешь полным идиотом, если не женишься на ней, — прошипела Инга Тимуру на ухо.

— Буду, — искренне согласился он, подхватил Марата и пошел с ним гулять.

Утром он отказался идти с сестрой и мамой на кладбище, потому что не видел в этом никакого смысла, и племянника им тоже не отдал. Они с Маратом пропылесосили все ковры, натерли мельхиоровые столовые приборы до блеска и завалились спать на диване в зале. Нагоняй «за лентяйство» вернувшейся Инги был таким забавным, что немного сгладил возникшее было напряжение. Сейчас, пока женщины накрывали на стол, Тимур посчитал, что они с Маратом могут быть свободны от всей этой суеты.

Осень начиналась плавно и нежно, на улице все еще царило летнее тепло, но ранняя позолота юного сентября уже робко украшала деревья. Марат нетерпеливо подпрыгивал, пытаясь ухватить с низко нависших веток берез желтые листья, но, конечно, ему это не удавалось. Тимур посадил его на плечи, так они и гуляли, пока трижды не позвонила Инга и не обещала его проклясть, если он немедленно не вернет ей ребенка и не вернется сам.

В квартире, тихой и свежей еще полтора часа назад, уже пахло едой, людьми и разговорами.

У мамы уже, конечно, глаза были мокрыми, а завкафедрой и вовсе уткнулась лицом в белоснежный платочек.

В наполненной разными людьми комнате Лиза бросилась в глаза с такой яркостью, словно внутри неё горела лампочка.

Она постриглась и выглядела уставшей. Бледное лицо, тени под глазами, некая замедленность движений.

Ах да, учебный год начался, а вместе с ним и университет с вечными своими проблемами.

Отцовский старинный приятель, Ростистлав, деливший с ним бильярд и покер, что-то вальяжно рассказывал Лизе, а она слушала его внимательно и спокойно. Кузины и кузены, бывшие коллеги и друзья, — некоторые лица Тимур помнил с раннего детства, а некоторые казались ему смазанными пятнами.

Была ли среди них та, что звонила его матери и посылала ей фотографии?

Не выпуская Марата из рук, словно он был плюшевой игрушкой, защищавшей в детстве от подкроватных монстров, Тимур отправился здороваться.

Тамара, принесшая пироги, слегка потрепала его по рукаву пиджака и примостилась на спинке кресла.

— Руслан был великим человеком… Человеком и педагогом!

— А какие он писал стихи!

— Марина, как ты держишься без него?

— Приходите к нам в любое время…

— Всё, чем можем помочь…

— А помните, какие розы Руслан дарил нам на 8 марта!..

Гул человеческих голосов сливался в одно цело. Марат цепко хватался за шею, с любопытством переводя взгляд с одного лица на другое. Тимур усадил его поудобнее на свое колено, вручил конфету со стола и обратился к завкафедрой:

— Среди отцовских бумаг я нашел отличный черно-белый снимок его в аудитории. Кто-то в университете увлекается фотографией?

Она задумалась.

— Петрова у нас ведет кружок фотомастерства для студентов, но он бесплатный и необязательный. Вроде любителей фотографии больше нет, может кто-то из студентов только… Скамьина, не слышала про таких?

Лиза оглянулась на них, недоуменно сдвинув брови.

— Нет, Наталья Михайловна, — ровно ответила она, — ничего на ум не приходит.

— Это уж как обычно, — вздохнула завкафедрой и обратилась к Тимуру. — Эта девушка у нас вечно витает в облаках. Ничего не видит и не помнит, что вокруг происходит. Уж сколько они с Русланом ругались, — добавила она, понизив голос, — а Скамьина все равно к вам на поминки приперлась. Делает вид, что скорбит. Потому что она подлиза и не от мира сего… Скамьина, — снова повысила голос эта мегера, — ты когда на работу собираешься выходить?

— В понедельник, — ответила Лиза негромко.

— Только начало года, а она уже ушла в административный, — наябедничала завкафедрой, наклонилась через подлокотник и потрепала Марата по кудрявой голове. — Эти ваши фамильные кудри! — похвалила она. — Ты, Тимушка, малышом ведь тоже был весь в завитушках.

Тимур не знал, что его покоробило больше: «Тимушка», «завитушки», «малыш» или её злословие в адрес Лизы. Впрочем, та сама виновата. Просил же он её не приходить сюда!

— Наверное, у вас что-то случилось? — примирительно сказала Тамара, обращаясь к Лизе.

Та пожала плечами.

— Ничего особенного. Переезд.

Тимур наклонился и уткнулся носом в волосы Марата.

Он сладко пах ребенком, шампунем и безопасностью.

— Куда ты переезжаешь, Скамьина? — удивилась завкафедрой. — У тебя же была приличная квартира на прудах.

— Я продала её, — ответила Лиза и, отвернувшись от них, налила Ростиславу еще киселя.

10

Вместе с Тамарой они остались ночевать у мамы, и в тихой целомудренности родительского дома, Тимур долго не мог уснуть. Ему казалось, что его сердце так громко стучит, что никто не сможет сомкнуть глаз.

Но ночь была беззвучна.

— Мы все еще вместе? — спросила наутро Тамара, когда они прощались на автобусной остановке.

— Нет, я думаю, нет, — ответил Тимур поспешно, не давая себе возможности увильнуть от этой беседы или начать сомневаться.

Тамара смотрела на него с грустной задумчивостью, как будто не могла решить математическую задачу.

Под этим взглядом Тимуру очень хотелось начать оправдываться.

— Прости, что я потратил твое время на эти поминки. Это было неразумно.

Она покачала головой.

— Это неважно, Тим. Я думаю, что ты слишком серьезно воспринял мои слова. Ну про мое одиночество. Это было в запале ссоры. Просто эмоции, Тим. Я бы на твоем месте не стала воспринимать всё буквально.

— Сколько мы не виделись, Тама? — спросил её Тимур.

— Шестнадцать дней, — ответила она без запинки.

— И я даже по тебе не соскучился, — собственная безжалостность царапала горло, как ангина. — Тамара, во всем этом нет никакого смысла.

— В твоей жизни вообще нет смысла, — отозвалась она холодно. — Ты просто дрейфуешь, как бревно в океане. Мне действительно интересно, сможешь ли ты вообще принять хоть раз какое-либо решение, или так и будешь жить, словно под одеялом.

— Давай разойдемся, пока не наговорили друг другу еще больше обидных слов, — предложил Тимур и первым шагнул в автобус.

Фотограф Петрова оказалась щуплой энергичной женщиной, которая моментально узнала Тимура.

— Вы сын Руслана Ибрагимовича, правда? Сочувствую, — она крепко пожала ему руку. — В детстве вы были очень смешным и кудрявым. Я фотографировала вас с отцом для университетской газеты.

— Это тоже ваш снимок? — он протянул ей одну из отцовских фотографий.

Она кинула быстрый взгляд на фото и моментально отвела глаза.

— Нет, — сказала фотограф решительно. — У меня никогда не было такой хорошей камеры.

Согласно расписанию, Скамьина вела историю родного города у второго курса. Тимур все-таки хорошо знал университет и довольно быстро нашел нужную ему аудиторию. Дверь в поточку была открытой, и он просто сел на последний ряд.

Лиза выглядела так, как будто умирала со скуки. В сером трикотажном платье, подчеркивающим её грушевидную фигуру, она монотонно читала лекцию, медленно прохаживаясь у доски.

Непривычно короткая стрижка скрывала округлость её щек, густо-коричневая помада маскировала ниточку шрама, мягкие кроссовки делали её шаги беззвучными.

Самая обыкновенная преподша на вечных заменах.

Немолодая, неумная, некрасивая.

А он — дрейфующее в океане своих рефлексий бревно.

— Ну, привет.

Он так сильно задумался, что не заметил, как закончилась лекция.

Лиза стояла на уровень ниже, положив руки на его парту. Её глаза смеялись.

— Привет, — Тимур с таким трудом вытолкнул из себя это слово, будто оно было камнем.

— Ну надо же, — сказала Лиза, улыбаясь от уха до уха. — Я думала, ты весь в гневе из-за моего визита на поминки и в панике из-за моего переезда, а ты сидишь у меня на лекции как ни в чем не бывало.

— У меня были дела в университете.

— В этой самой аудитории?

Тимур покосился на неё с неприязнью.

— Я все еще злюсь на вас из-за поминок, — честно предупредил он. — Но зачем мне паниковать из-за ваших переездов?

— Тебе не страшно?

— До смерти. Меня дрожь пробирает из-за того, что вы продали квартиру из-за одного единственного… В общем, странно это всё. Вы выглядите как будто сумасшедшая прилипала.

— Так я и выгляжу. Но у меня есть разумное объяснение. Наверное.

Тимур вздохнул.

— Пригласите меня на новоселье?

И вот тогда она ощутимо затосковала.

— Тебе не понравится моя новая квартира, — сказала Лиза с явным страданием в голосе.

— Да неужели?

— Тебе она очень не понравится.

— Вряд ли вы можете напугать меня еще больше, чем сейчас.

— Ты решишь, что я спятила окончательно. Но так получилось. Как-то само. Без злого умысла.

— Вы купили квартиру в моем подъезде?!

— Дыши, пожалуйста, дыши Тимур.

— Это чертово извращение. Вы спятили окончательно. Что… как… Зачем? Господи, мне надо выпить. Димедрола или валерьянки. Или еще чего-нибудь в этом роде.

— У меня есть водка.

— Это вы преследовали моего отца, да? Эти фотографии, год за годом… Вы не были его любовницей, вы были его сталкером!

На секунду показалось, что она ударит его.

Но Лиза просто вышла из собственной квартиры, оставив Тимура одного.

Он открыл кран на кухне и налил холодной воды себе за шиворот.

Потом открыл холодильник, достал оттуда бутылку водки и выпил прямо из горла.

Легко, как воду.

Лиза вернулась через пару часов.

Деловито достала из коробки под раковиной картошку и принялась её чистить.

— Почему у вас только водка в холодильнике? — спросил Тимур. — Пьянствуете в одиночку?

— Грузчики, сантехники, электрики. Это называет переезд одинокой женщины, котик.

— Я её всю выпил.

— Молодец, — похвалила Лиза, не оборачиваясь.

— Я из-за вас алкоголиком стану, — пожаловался Тимур её спине.

— Подходящая, в целом, компания для сталкерши — извращенки.

— А разве нет?

Лиза кинула в него, не глядя, картофелиной. Она пролетела в полуметре от Тимура и отскочив от стены, покатилась по полу.

— Не играйте с едой, — возмутился он.

Лиза поставила на плиту кастрюлю и только тогда повернулась к нему.

— Ну вот что, мой ненаглядный параноик. По существу вопроса имею доложить следующее: здесь продавалась подходящая мне квартира, и я её купила. Она подходила мне по цене, планировке и близости к остановкам общественного транспорта. Твое столь близкое соседство это скорее минус, нежели плюс.

— Враки.

— Ну хорошо. Мне понравилась идея жить рядом с тобой. Это что, преступление?

Она смотрела на него с таким вызовом, как будто признавалось в том, что по ночам ворует цыплят из чужого курятника.

— И я не преследовала твоего отца. Мы с ним…

— Стоп.

Лиза послушно замолчала.

Тимур встал и снова заглянул в холодильник. Водки больше не было, а четверть бутылки, которая бултыхалась сейчас в его пустом желудке, уже не защищала.

— Что это вообще за история с преследованием? — спросила его Лиза.

— Давайте не будем больше говорить о нем, — сказал Тимур. — Никогда.

— Звонки продолжаются, да? Я могу попробовать помочь, Тимур.

— Как? — коротко спросил он.

— Я вижу университет изнутри, — мягко сказала Лиза, — а ты — снаружи. Это же кто-то из наших, да?

— Я не знаю. Может быть, кто угодно. Студентки бывшие.

— Что говорит детализация звонков?

— Ничего особенного. Номер сотового телефона.

— Пробивал?

— Пробивал. Номер оформлен на отца. Чтобы его заблокировать или запросить детализацию, нужно свидетельство о праве наследования, а оно пока не готово.

— Пришли мне всё, что у тебя есть, — попросила Лиза.

— Не хочу.

— Это же глупо, Тимур.

— Мне всё равно.

Ему действительно не хотелось отправлять ей фотографии — чтобы она их разглядывала одну за другой, перелистывая ушедшие годы?

Сколько вообще времени нужно, чтобы разлюбить мертвеца?

Сорок дней?

Сорок лет?

— Я пошел домой, — объявил Тимур, не трогаясь с места. — Не звоните мне.

— А я тебе и не звонила, — заметила она спокойно.

— Я знаю, — с достоинством ответил он. — Целых восемь дней и не звонили. Переезд настолько хлопотное дело?

Лиза подошла к нему ближе, прислонилась плечом к холодильнику, разглядывая Тимура с доброжелательным интересом.

— Я пошла на поминки, — сказала она, — потому что подумала, что вдруг тебе понадобится поддержка.

— Вы меня ужасно поддержали, спасибо, — язвительно отозвался Тимур. — Мне было очень приятно слушать, как это грымза, завкафедрой, без устали вас пилит. К вам настолько плохо относятся в университете? И почему вы такая уставшая? И зачем вы постриглись? Почему вы так на меня смотрите?

Под градом его вопросов Лиза слабо улыбнулась.

— Приходи ко мне в воскресенье, — сказала она, — будем собирать шкаф. Я приготовлю что-нибудь.

— Вот еще, — фыркнул он, — нашли себе прислугу! Сами свой шкаф собирайте! Ни за что не приду. И еду сам принесу, вы все равно готовить не умеете. И постарайтесь выспаться к воскресенью. На вас же смотреть больно.

Она снова улыбнулась и с неожиданной, какой-то печальной робостью, легко поцеловала его в щеку.

11

Открывая перед сном окно, чтобы впустить в спальню немного сентябрьской свежести, Тимур поморщился из-за громкого женского смеха внизу.

Послышался шум подъезжающей машины, и, выглянув на улицу, Тимур увидел, как несколько женщин прощаются у такси.

— Лиззи, с новосельем тебя! Не забудь про кино в выходные. Привет своему профессору!

В бесформенном длинном плаще и тапочках, Лиза целовалась и обнималась с подругами, и дружный нетрезвый смех порхал по тихому двору.

Близилась полночь. В нечетких отблесках фонарей фигуры внизу отбрасывали длинные тени. Такси увезло двух нетрезвых визитерш, еще одна осталась вместе с Лизой во дворе.

— Покурим? — спросила она.

— Давай, — отозвалась Лиза, и Тимур удивился, потому что прежде за ней запаха табачного дыма не замечал.

Щелкнула зажигалка, на секунду вырвав из темноты Лизино сосредоточенное лицо.

— Значит, ты переехала ближе к бабушке?

— Угу.

— Хорошее решение, Лиззи. Сколько можно было мотаться из одного конца города в другой. Этот твой профессор… Кстати, ты давно про него не рассказывала. Он тебя наконец бросил?

— Можно и так сказать, — без всяких интонаций отозвалась Лиза.

— Я всегда говорила, что такие, как он, всегда возвращаются к женам…

— Он умер, Маш. Попал под машину.

Тимур даже пожалел в эту минуту, что так и не научился курить. Представив, как он спустился бы со своего второго этажа вниз, закурил бы от Лизиной сигареты и сказал бы этой неизвестной ему Маше: «Я сын профессора… Теперь я вместо него».

Какая гнусная гадость оплетала его горло.

— Умер и умер, — сказала Маша без всякого сожаления. — Мы тоже умрем. Все умирают. А ты, может, даже успеешь пожить. Ты же с ним совсем с ранней юности… Сумасшедшая Лиза, связавшаяся с престарелым женатиком! Лиза, живущая без семьи, без детей, без перспектив. Всю жизнь к ногам самовлюбленного павлина!

— Ты даже ни разу его не видела!

— Зато много о нем слышала… Не плачь, о мертвых либо ничего… Расскажи, как твоя бабушка?

— Всё также, — Тимур услышал улыбку в голосе Лизы, — шастает целыми днями по улицам, как бродячая кошка! Домой приходит только спать. Не бабушка, а пилигрим какой-то, честное слово. Теперь она всё, что у меня есть.

— У тебя никого другого и не было, — сердито отозвалась Маша. — Лиза, честное слово, если ты сейчас впадешь в затяжной траур, я тебя лично отправлю к психиатру. Ты из тех, кто превыше всего на свете любит страдания?

— Машка, перестань нести чепуху, — рассмеялась Лиза и затушила окурок. — Превыше всего я люблю шампанское. Пойдем, у нас там пузырьки выдыхаются.

Шаркая шлепанцами по асфальту, они вошли в подъезд. Хлопнула тяжелая дверь, и все стихло.

Ощущая себя Андреем Болконским, подслушивающим юную Наташу, Тимур осторожно закрыл окно.

Что он знал о Лизе и её жизни? Она всегда появлялась как-то сама по себе, как будто возникала из космоса. Как будто у неё не было никаких родственников и друзей.

Бабушка-бродяга? Серьезно? И больше никого?

Сумасшедшая Лиззи, связавшаяся с престарелым женатиком?

Почему она не могла найти себе какую-нибудь посредственность, выйти за эту посредственность замуж и родить ребенка? Или отчего не стала типичным синим чулком, которых полным-полно среди преподавателей кафедры?

Но нет — её притянул к себе тот неуловимый свет, который исходил от его проклятого отца.

Свет блуждающих огоньков, заманивающих неосторожных путников в болото.

Лиза заявилась через несколько дней сама, не дождавшись воскресенья, о котором они договорились.

Позвонила в дверь в семь утра, и Тимур, который только допивал свой кофе и собирался выходить на работу, увидел на пороге взъерошенную, какую-то потрясенную даже женщину вопреки традиции изменившей ситцевому халату с махровым банным. Один глаз у неё был густо накрашен, второй — нет.

— Тимур, — сказала она, — мне тоже позвонили. Какая-то сумасшедшая, я не понимаю. Она спрашивала, как осмелилась я явиться в ваш дом… И не желаю ли я себя наказать за свои пороки…

— Как наказать? — спросил Тимур.

Эта мысль: наказать Лизу за связь с его отцом, тоже какое-то время волновала его.

— Я не знаю, — ответила она растерянно. — Какая разница?

— Действительно, — пробормотал Тимур. — Хотите кофе, Лиза?

Она поежилась.

— Нет, — сказала Лиза. — Мне надо собираться на работу. Я просто растерялась. Прости, что вломилась к тебе так рано…

— Ничего, — вежливо ответил Тимур. — Подождите секунду.

Он вымыл чашку из-под кофе и взял пиджак.

— Я подожду, пока вы соберетесь. Провожу вас до универа.

Вместе они поднялись в квартиру Лизы.

На кухонном столе была разбросана косметика, на плите подпрыгивал вовсю кипящий чайник.

— Вы напугались, что ли? — спросил Тимур, выключая чайник.

Его невозмутимая мать на такие звонки реагировала куда спокойнее, впрочем, ей и стыдиться было нечего.

Губы Лизы запрыгали, как по команде.

— Я сначала не поняла ничего! Может номером ошиблись, или ненормальная какая. Она сказала, что я всего лишь пиявка, а Руслан просто не знал, как от меня отделаться. Что я бесстыдная…

— Конечно, — сказал Тимур. — Бесстыдная пиявка, о чем тут плакать? Докрашивайте свой левый глаз быстрее, а то мы оба опоздаем на работу.

Лиза посмотрела на него с возмущением и злостью, а потом фыркнула и вернулась к макияжу.

— Чем вы завтракаете? — спросил Тимур.

— Чем придется, — сказала она, сосредоточившись на стрелке на веке. Её руки ощутимо дрожали, и стрелка красивой не получалась. Лиза шипела и приглушенно ругалась. Тимур нашёл в холодильнике яйца с молоком, начал взбивать омлет.

— Лиза, — спросил он, — какая у вас семья?

Она стерла кривую стрелку и приступила к новой.

— Блуждающая, — ответила Лиза с досадой. — Бабушка знатный пешеход!

— А родители, братья-сестры?

— Нет-нет, ничего такого. Мы давно только с бабушкой.

— Она знает про ваш роман?

— О, — Лиза улыбнулась. — Они с Русланом обожали друг друга. Ужасные сплетники! За карточной игрой могли перемыть кости всему универу. Её не очень волновали всякие условности.

— Такие, как моя мама и мы с Ингой?

— Она называла тебя кудрявым барашком. Серьёзно, как ты выпрямляешь волосы?

— Мы знакомы с твоей бабушкой?

— В одностороннем порядке. Она видела тебя на фотографиях. Ну помнишь, когда ты был маленьким, у Руслана была приятельница. Нина? Надя? Она много вас фотографировала. Потом куда-то уехала. То ли на Байкал, то ли на Амур. Руслан обожал её фотографии и всем раздавал. Говорил, что в её объективе создаётся новая реальность.

— Нинель, — медленно произнёс Тимур. — Отец называл её так. Странная, я боялся её. Она была ужасно едкой. Инга говорила: ядовитая Нинель. Я и забыл совсем.

— Про неё лет десять уже ничего не слышно. Она как-то резко пропала, а Руслан убрал все фотографии. У него даже в кабинете висели снимки Нинель, какие-то дети, пейзажи, рассветы. Вот интересно, фотки были черно-белыми всегда, а рассвет всё равно нельзя было спутать с закатом.

Тимур вспомнил вполне отчетливо: невысокая, плотная, короткие волосы. Ядовитая Нинель. Она заставляла его часами играть в мяч или листать книжку — до тех пор, пока у неё не получался нужный кадр. Отец посмеивался, но Инга — Инга люто её ненавидела.

— А что стало с вещами отца из его рабочего кабинета?

Лиза отвела взгляд от зеркала, в котором пыталась сравнить оба свои глаза. Тимур поставил перед ней тарелку с омлетом.

— Завкафедры этим занималась, — ответила Лиза. — Личные вещи, наверное, отдали твоей маме.

— У тебя остались фотографии, сделанные этой Нинель?

— Нет, — ответила Лиза. Она смотрела прямо на него снизу вверх, и ржавые крапинки на её радужке вызывали смущение. — При переезде я выбросила все его вещи.

Она еще не накрасила губы, и эта мысль, случайно появившись в голове Тимура, сразу вытеснила все остальные.

Привкус моцареллы на её языке, распахнутая пижама, полуобнаженная грудь, крупная вишенка-сосок, так легко скользнувшая в рот.

— Тимур!

Он вздрогнул и сфокусировался.

— Что?

— Очень вкусный омлет, спасибо.

— Пожалуйста, — резко ответил Тимур и отвернулся. — Сварить вам кофе?..

Инге он позвонил в обеденный перерыв.

— Нинель? — спросила она. — Это которая ядовитая? Мерзкая тетка, однажды я видела… Фу, зачем ты про неё вспомнил, Тимур?

— Фотографии, — коротко ответил он.

Инга тихо ахнула в трубку.

— Тиииим, — выдохнула она. — А ведь снимки и правда похожи.

— Угу.

— Надо найти её фотографии. У отца их полно было, он же бредил и Нинель этой, и её творчеством. А она бредила тобой, Тим. Называла своей музой.

Он поморщился, вспоминая эти унизительные щелчки фотоаппарата, вспышки, заставляющие моргать, софиты студии. Как он смог так легко забыть тот год?

— Я разбирал его кабинет, — ответил Тимур. — Не было никаких снимков.

— Странно, — сказала Инга. — Мы поищем с мамой.

Он кивнул, словно она могла его увидеть.

Ему было двенадцать или тринадцать лет тогда.

Застенчивый подросток, входящий в опасные воды пубертата.

Каштановые кудри, длинные ресницы, огромные глаза. Ядовитая Нинель называла его «наследным принцем» и пыталась то и дело облачить его в какие-то кружева, органзу, тюль или меха.

Ей нравилось фотографировать его в грязных подъездах и подворотнях. В разрушенных зданиях и на железнодорожных путях. Нежное дитя, трепетный принц в суровом облезлом мире.

— Куда она потом делась?

— Кажется, она выиграла какой-то грант и уехала, — задумчиво сказала Инга. — Куда-то на Дальний Восток.

— Они с отцом были любовниками?

— С ума сошел, — возмутилась она немедленно — всегда преданная дочь. — Это была платоническая дружба двух талантливых людей.

— Ну-ну, — сказал Тимур и повесил трубку.

12

— Черно-белые фотографии? — завкафедрой покачала головой и откусила еще кусочек тортика. — Нет, не припомню, чтобы они были в кабинете твоего отца.

— Но вы помните это его увлечение? Десять лет назад. Он развешивал рамки со снимками повсюду.

Завкафедрой нахмурилась.

— Тогда Руслан Ибрагимович часто появлялся с некой коротышкой, прическа бобриком.

— Нинель.

— Что-то такое, да.

В универе было тихо. Очники уже разбрелись, а пора заочников пока не наступила. На кафедре почти никого не осталось, и Тимура здесь встретили вполне душевно. Преподавательницы, многие из которых помнили его ребенком, принесенному тортику обрадовались и принялись хлопотать с чаем.

Лиза сидела за столом в своем углу и головы от бумаг не поднимала.

Но завкафедрой, устав от воспоминаний о Нинель, снова принялась ее шпынять.

— Скамьина, — сказала она, — а почему ты не ешь с нами торт?

— Потому что я на диете, — отозвалась Лиза, не поднимая головы.

— От одного кусочка тортика…

— Это кусочек очень дурацкого тортика, — заявила Лиза, вставая. — Самый дешевый, наверное. Руслан Ибрагимович, помнится, был щедрее.

От этих слов Тимур едва не поперхнулся.

С чего бы это Лизу понесло ставить ему отца в пример?

Кажется, он ничем её не обидел, или все-таки обидел?

— Что за капризы? — недовольно спросила завкафедрой. — Тимурчик принес нам отличный торт.

— Не буду вам мешать наслаждаться им, — сказала Лиза, набрасывая плащ, — а я пойду домой.

Тимур догнал её только в подземном переходе.

— И на что вы дуетесь? — спросил он.

— Иди и спроси об этом у завкафедры!

— Елизавета Алексеевна!

— Тимур Русланович?

Она остановилась, часто дыша. Сердитая, запыхавшаяся, капельки пота над верхней губой.

— Познакомьте меня со своей бабушкой, — сказал Тимур, улыбаясь.

Эта просьба сбила её с сердитого настроя.

— С моей бабушкой? — спросила она, закусив густо-коричневую, сильно накрашенную губу.

— Пожалуйста, — и он взял её за руку.

Хотел сделать дружелюбный жест, но Лиза моментально сжала его ладонь своей. Дружелюбие рассеялось в воздухе, оставив после себя лишь учащенный пульс. Лиза тоже улыбнулась.

— Бабушку это развлечет, — протянула она, — почему бы и нет?

— На что вы рассердились?

— Зачем ты пришел на кафедру?

— Принес дурацкий торт.

В подземном переходе ярко горели лампы, отражаясь в светлых плитках потолка и пола. Что-то бренчала на гитаре молодежь, собирающая мелочь. Людей было не слишком много, но Тимур и Лиза почему-то стояли прямо возле лестницы, всем мешая. Она на одну ступеньку выше, и Тимуру приходилось задирать голову, то и дело возвращаясь взглядом к подсыхающим капелькам над её слишком яркими губами.

Её ладонь была горячей и мягкой.

— Тимур, — сказала Лиза, — я тебя очень прошу. Я же могу узнать всё сама, тебе не нужно приезжать так часто в универ. Почему ты не можешь довериться мне хоть немного?

— Потому что я не хочу, чтобы вы думали о нем еще больше, — ответил он.

— Еще больше, чем сейчас или еще больше, чем о тебе?

— Перестаньте, — ответил Тимур, теряя всякую почву под ногами.

Эта женщина всегда будет их сравнивать или это он всегда будет соревноваться с отцом?

— Не сходи с ума, — сказала Лиза. Она вырвала свою руку, и, прежде чем он успел расстроиться из-за этой потери, обхватила горячими ладонями его запрокинутое к ней лицо. — Я точно понимаю, что вы разные люди, — торжественно произнесла Лиза.

Он молчал, потому что хорошо помнил, зачем нужен был ей на начало их знакомства (старого нового, нового старого?) — искать в нем, Тимуре, продолжение отца.

«Ты очень похож на него. Когда я смотрю на тебя, мне становится легче».

Тимур ненавидел Лизу за это тогда, но сейчас он ненавидел её в сотни тысяч раз сильнее.

Наверное, она прочитала это в его взгляде, потому что только вздохнула и отстранилась.

— Пойдем домой, — сказала Лиза устало и отвернувшись, стала подниматься вверх. Медленно, словно старушка.

Как будто свет выключили в квартире — р-раз, и стало темно. Плечи Лизы поникли, и Тимур снова удивился тому, как сильно она осунулась за последние недели.

— Лиза, — сказал он, придерживая её за локоть. — Хотите я куплю вам самый вкусный торт в мире?

Она слабо улыбнулась.

— Когда последний раз у нас был торт, мы подрались.

Тимуру было невыносимо смотреть на её тусклое лицо. У него от этого лица начинало болеть где-то глубоко в желудке.

— Ну хорошо, не торт. Хотите стейк?

Она фыркнула.

— Тимур, почему ты все время пытаешься меня накормить?

— Я просто не знаю, — ответил он, презирая себя в эту минуту за все: за то, как крепко держит Лизу за локоть, за боль в желудке, за растерянность в своем голосе. Наверное, он выглядит жалким щенком в её глазах. — Что вы хотите сейчас?

— Немного других обстоятельств? Я попала в собственную ловушку, Тимур. Наговорила тебе такого, что еще долго будет стоять у тебя в горле. Но с другой стороны, если бы я не цеплялась за тебя так отчаянно, кто знает, где бы мы сейчас с тобой были.

От её слов его пальцы словно кипятком ошпарило. Горячая волна, поднимаясь вверх, быстро заполняла все тело. Тимур сглотнул, и это было таким сложным, таким тяжелым действием, что он даже испугался немного. Это же ненормально, так себя чувствовать из-за таких пустяков.

— Я имел в виду что-то более конкретное, — с трудом проговорил он. — Кино, вино и домино.

Лиза задумалась, внимательно разглядывая его пылающее (наверняка) лицо.

— Обещай не думать слишком много, — быстро произнесла она, решившись.

— Обещаю, — моментально ответил он.

— Я хочу, — она придвинулась ближе, схватилась за пуговицу на его куртке, — чтобы ты спал со мной рядом. Всю ночь, до утра. Я никогда не спала с кем-то всю ночь в одной постели. Чтобы заснуть и проснуться.

— Я ненавижу с кем-то спать, чтобы заснуть и проснуться. — ответил Тимур. — Тамара была моей девушкой несколько лет, но за эти годы мы ночевали вместе не больше трех раз. В детстве, в деревне, я спал вместе с Ингой, и она всё время ворочалась и вздыхала.

— Я не буду ворочаться и вздыхать, — пообещала Лиза. — Я буду лежать тихо-тихо и не шевелиться.

И от того, что в её лице снова появилась хоть какая-то жизнь, Тимур неохотно кивнул.

— Лиза, это самая ужасная затея на свете, — сказал он.

— Спасибо, — ответила она и погладила его по плечу.

Довольно робко.

Ужинать решили у Тимура, потому что Лиза после переезда распаковала не все еще коробки, и до сих пор обходилась одной кастрюлькой и вилкой. Усадив её чистить картошку, Тимур пошел в душ и принял его с рекордной скоростью: очень уж его раздражал посторонний человек, находившийся без пригляда на его собственной кухне.

У него было отвратительное настроение.

Представляя себе, как он всю ночь лежит без сна и пялится в потолок, слушая сопение Лизы на соседней подушке, Тимур спрашивал себя: а для чего он вообще в это во все ввязался?

— Страдаешь? — спросила Лиза, когда он вернулся на кухню. — Я чувствую себя садистом.

— Вы такая и есть.

— Бабушка сказала, что готова принять нас завтра вечером, — Лиза пропустила его бурчание мимо ушей. Она стояла к нему спиной и катала в ладонях фрикадельки из фарша. От энергичного движения её рук, все ее тело ходило ходуном, и сочетание узких плечей с широкими бедрами казалось еще более выразительным.

Тимур отвел глаза и уселся за барную стойку так, чтобы Лизы была сбоку, а не прямо перед его носом.

Спросить, где её родители? А вдруг этот вопрос откроет портал в душераздирающую драму, в которой он никак не желает участвовать?

И Тимур молчал, бездумно разглядывая, как за окном нежные сумерки опускаются на желтеющие листья деревьев.

От Нинель всегда пахло каким-то острым съедобным парфюмом, а отца она называла «мой пыльный философ». На «пыльного» отец не обижался, должно быть, это означало что-то больше общепринятого смысла. Инга числилась как «колючка», её Нинель не так охотно фотографировала, как Тимура. Хотя сестрица, конечно, с детства была красавицей. Но характер её никогда нельзя было назвать милым.

Возможно, она ревновала отца к этой бесцеремонной женщине?

— А у вас какие отношения были с Нинель?

— Оу, — Лиза обернулась на него через плечо, — твой отец вечно находил вот таких вот бродяжек. Одно лето он пригрел какую-то лохматую хиппи из Питера, помнишь, длинные юбки и множество браслетов? Потом он заходился от восторга от творчества какого-то престарелого скульптора, не понятого современниками и не принятого коллегами по цеху. Всё время одно и то же: Руслан и его безумные увлечения.

— Он спал с Нинель? — спросил Тимур, ощущая приступ воистину детской жестокости.

— А какая разница? — плечи Лизы поднялись и быстро опустились.

Тимур вспомнил слова Тамары: «А что есть измена? Секс? Мечты? Прикосновения? Поцелуи?»

«Предательство», — тогда ответил он.

Но сейчас, глядя на то, как Лиза тушит фрикадельки, Тимуру показалось, что всё — секс, мечты, прикосновения, поцелуи — было бы изменой. Одна крошечная мысль, посвященная другому мужчине.

Но что делать, если женщина целиком наполнена другим мужчиной?

— Почему вы так легко относились к его похождениям? — спросил он.

Лиза накрыла сотейник крышкой и села напротив него.

— Потому что, — ответила она, не опуская перед Тимуром глаз, — каждую ночь он уходил домой, к жене. И что значили остальные женщины по сравнению с этим?

— Почему вы были такой идиоткой и жили так сложно? — спросил он сердито.

— Потому что я любила его, — снова ответила она, и неизменность этого ответа отозвалась в Тимуре какой-то обреченностью.

— Понятия не имею, почему я вас терплю, — сказал он, снова отворачиваясь к окну и деревьям.

— Потому что сначала ты не мог от меня избавиться, — терпеливо пояснила Лиза, — а потом постепенно привык. А теперь готов закармливать меня стейками, лишь бы я не расстраивалась сама и не расстраивала тебя.

— А вы и рады мною пользоваться.

— Конечно, — Лиза вздохнула, — ведь без меня ты совсем пропадешь.

На кухонном столе Лизы так и валялась утренняя косметика, которую они не успели убрать, и только увидев это, Тимур осознал, что они начали сегодняшний день вместе и вместе его закончат.

Лиза кинула плащ на тумбочку, потом посмотрела на него с опаской, словно на змею, достала из кармана мобильник, глянула на него и, оглядевшись по сторонам, сунула его в ящик с крупой.

Утренний звонок, вот в чем было дело.

Тимур уже и думать забыл о том, что кто-то звонил Лизе и называл её бесстыдной пиявкой. Она боится ночевать в одиночестве из-за одного глупого звонка? Ему казалось, что она храбрее.

— Мне надо переодеться, — пробормотала Лиза.

Пока она была в ванной, Тимур сложил её косметику, подивившись многочисленности кисточек и тюбиков, и огляделся по сторонам.

Кухня была куда просторнее предыдущей, в ней стояла разномастная мебель, явно случайно сюда попавшая. Занавесок еще не было, и от этого Тимуру было не слишком уютно, как будто улица подглядывала за ним из окон. Коробки громоздились по углам, некоторые из них были открыты, а некоторые оставались накрепко замотанными скотчем.

Дверь в единственную комнату была открыта и, помедлив, Тимур заглянул туда. В прежней квартире у Лизы стояла скромная односпальная кровать, которая, по его мнению, не сильно-то подходила для женщины её образа жизни.

Но сюда она купила огромную, двуспальную, непрактичную кровать, занявшую почти все свободное место. Обычные люди в однокомнатных обходятся диваном, но Лиза явно не стремилась к тому, чтобы принимать здесь гостей. Она превратила помещение в альков, повесив темно-красные бордовые бархатные шторы на окна, поклеив вульгарные алые обои и кинув на пол пушистый золотистый ковер. Ужасно вычурная хрустальная люстра бросала на пол и стены и разноцветные переливы.

Обалдев от такого дурновкусия, Тимур застыл на пороге, пытаясь сообразить, какие психические отклонения должны быть у человека, сделавшего себе такую спальню.

— Похоже на дурной сон, верно? — спросила Лиза. — Адский ад.

Тимур ощутил запах шампуня, влажных волос, геля для души и зубной пасты.

— Зачем вы это сделали? — спросил он.

Лиза обошла его и потрогала шторы, словно и сама им удивившись. Она услышала его просьбу, озвученную на детской площадке её бывшего двора, и сменила облезлую пижаму на более нормальную. Зайчики и слоники на её майке весело прыгали, когда она двигалась. Длинные широкие штаны закрывали щиколотки. Мокрые волосы топорщились во все стороны, умытое лицо казалось старше и одновременно нежнее.

— Не знаю, — сказала она, — мне захотелось сделать что-то ужасное.

— Что же, у вас получилось, — ответил он. — Что-то ужасное у вас получается лучше всего.

Лиза весело вскинула брови, нитка на её губах дернулась в беззвучном смехе.

— Наверное, — сказал Тимур, — это всего лишь отражение адского ада в вашей голове.

— Интересно, — сказала Лиза, снимая покрывало с кровати, — если бы ты сейчас делал ремонт, то какой бы получилась твоя комната?

Он смотрел на обнажающиеся простыни с ужасом.

Он не сможет.

Просто не сможет лечь в эту постель.

Небеса его покарают, и огненная молния превратит его в пепел.

Лиза меж тем открыла шкаф, достала оттуда плед и запасную подушку.

— Второго одеяла у меня нет… — виновато сказала она и посмотрела на Тимура. — Ого! — воскликнула она уважительно, — да у тебя настоящая паника. Побелел-то как, и губы дрожат. Ну надо же.

Лиза бросила плед с подушкой на кровать и подошла ближе к Тимуру.

— Тошнит? А голова кружится? — спросила она с любопытством. — Хочешь ругаться или плакать? Принести тебе воды? Водки? Яда? Торта? Стейка?

Тимур поневоле рассмеялся.

— Ладно, — сказал он и решительно улегся на кровати. Завернулся в плед и поудобнее взбил подушку, — если бы я сейчас делал ремонт в спальне, я бы выбрал черные стены.

— Батенька, да вы психопат, — диагностировала Лиза, выключая верхний свет. Ночной прикроватный светильник ронял грустный фиолетовый свет на её плечи и руки. Она легла со своей стороны кровати и повернулась к Тимуру.

— В черной-черной комнате на черном потоке открылся черный-черный люк, — произнесла она, дурачась.

— Что с вашими родителями, Лиза?

— О, они просто развелись, — ответила она так небрежно, что Тимуру стало сразу понятно, что Лиза врет. — Мама уехала на Камчатку и там вышла замуж за коряка. Родила ему трех коряков. Теперь они целыми днями едят красную икру. А папа улетел в Париж и печет там круассаны.

Тимур улыбнулся.

— Именно так вы рассказывали о них в детском саду?

— И в начальной школе тоже.

— А на самом деле?..

— Тимур, — серьезно сказала Лиза, — я никогда не говорю о своих родителях.

— Ладно, — ответил Тимур. — Мне в общем-то всё равно.

Лиза согласно моргнула, зевнула и, сложив руки под щекой, точно так, как Тимура учили в детсаде, закрыла глаза. Неужели она так запросто собирается спать?

— Перестань на меня таращиться, — велела Лиза, не открывая глаз.

— А вам жалко?

Ниточка на её губах шевельнулась.

— Я старше тебя на десять лет, — произнесла она, — у меня нет макияжа. Конечно, мне жалко.

— Вообще-то на двенадцать. И без макияжа вы выглядите лучше. Меня пугает ваша боевая расцветка. И стрелки у вас все время смазываются к концу дня, а помада стирается неравномерно. Сначала верхняя губа, а потом нижняя. Это выглядит отвратительно. И кружки потом плохо отмываются, у меня вся посуда в ваших губах. А еще у вас правая лямка бюстгальтера все время сползает. А ваши юбки…

— Боги, — выдохнула Лиза, открывая глаза. Ржавые крапинки влажно блеснули. — Ты очень внимательно на меня смотришь.

— Слишком, — мрачно ответил Тимур. — Я смотрю на вас слишком внимательно.

Лиза ничего не ответила, и только её длинный выдох коснулся его лица.

13

Первое, что увидел Тимур в квартире Лизиной бабушки — это свою собственную фотографию.

Огромный черно — белый снимок висел аккурат напротив входной двери, которую Лиза открыла своим ключом.

— Бабушка, мы пришли, — крикнула она в тишину распахнутых комнат.

… Он отчетливо вспомнил тот день. Белую рубашку с нелепыми кружевами и широкими рукавами. Мартовскую прохладу. Темные ветки еще голых деревьев на грязном снегу. Нинель в тот момент сказала: «смотри, кто у меня есть» и выпустила из коробки смешного толстого щенка, поэтому на фотографии у Тимура такой восхищенно-восторженный вид.

Его отец ненавидел собак.

Тимур подошел к фотографии, разглядывая тонкого кудрявого мальчика, который обернулся к объективу. Волосы все еще летят вслед за этим стремительным движением, на лице — восторг, упоение, счастье. Черные голые ветки на заднем фоне, грязный бесконечный снег.

У Нинель была фирменная манера обработки фотографий. Резкие черно-белые переходы, чрезмерная ретушь, выхолощенные тени и внезапные цветные акценты. На этом изображении это был ком тающего снега в протянутой руке Тимура. Серые неприятные ручьи, стекающие с его ладони.

Он помнил, как холодно, мокро и гадко ему было.

— Почему эта фотография здесь? — спросил он.

— Наверное потому, что глядя на неё, я жду от каждого дня чего-то хорошего, — ответил ему мягкий незнакомый голос.

Бабушка Лизы была худой, высокой аккуратно стриженной старушкой, облаченной в джинсы и футболку с принтом человека-паука.

— Вы сильно изменились с того дня, — сказала она.

— Это из-за волос, — влезла Лиза. — Тимур их как-то выпрямляет.

— Это из-за взгляда. Вы больше ни во что не верите, юноша? Мальчиком вы казались более живым.

— Это из-за щенка, — объяснил Тимур. — На самом деле я был очень мрачным ребенком, преисполненным тяжелых предчувствий.

— Неправда, — заявила старушка, немедленно напомнив собой Лизу, — уж я-то знаю.

Она посторонилась, приглашая их войти в комнату, и Тимур пристроил себя в неудобное плетенное кресло. Комната была почти пуста, не считая круглого столика и нескольких кресел.

— Лиза, сделай нам чая, — властно велела старуха и протянула Тимуру руку. — Я Анфиса, просто Анфиса без отчеств и прочей лабуды. Не люблю этого. Вы не похожи на своего отца, — без всякого перехода сообщила она.

— Спасибо, — искренне ответил Тимур.

— Руслан как будто искрился, сверкал, — добавила Анфиса. — А вы матовый, тусклый. Нинель видела в вас что-то другое, не то, что обычные люди. Поэтому на её фотографиях вы как огонек. Жаль, что из-за ревности этой вздорной девчонки Нинель была вынуждена уйти из вашей жизни.

— Какой вредной девчонки? Моей сестры Инги?

— Да нет же, Лизы.

— Меня? — изумилась Лизы, расставляя чашки на крохотном столике. — Что ты такое говоришь, бабушка?

Анфиса посмотрела на неё длинным взглядом, но промолчала.

Тимур тоже посмотрел на Лизу Её взгляд блуждал по узорам на обоях. Испуганно билась тонкая синяя вена на её виске.

— Руслан никогда бы ничем не пожертвовал ради меня, — сказала она сердито. — Тем более, своей драгоценной Нинель. Я так и не поняла, что тогда случилось, — пояснила она для Тимура.

— Из нашей жизни исчезла ушла не только Нинель, но и все её фотографии, — сообщил он Анфисе.

Она встала и молча вышла из комнаты. Тимур ближе склонился к Лизе.

— Что вы сделали тогда? — тихо спросил он.

— Ничего, чтобы хоть как-то на него повлияло.

В комнату вернулась Анфиса, протянула Тимуру огромный альбом.

Страницы были переложены папирусной бумагой, как в старину.

То, что снимки в нем принадлежали Нинель, было понятно сразу. Эти резкие перепады света и цвета было невозможно спутать с рукой другого фотографа. Тимур листал пейзажи и чужие характерные портреты, пока не встретил самого себя. Ту же фотографию, что и в коридоре Анфисы, ветки, снег, восторг в глазах — на левой стороне альбома. И, как продолжение истории, на правой стороне — снова свое фото, но на нем он был несколькими годами старше. Резко очерченный профиль, опущенные веки, недовольный изгиб губ.

Маленький принц превратился в обреченного юношу.

— Не понимаю, — сказал Тимур. — Я не позировал для этой фотографии, она была сделана после того, как исчезла Нинель.

Анфиса вытянула шею, заглядывая в альбом через столик.

— О, — сказала она, — это печальный разворот. Нинель называет эту серию «Разбитые надежды».

— Называет? — спросила Лиза. — Откуда ты об этом знаешь?

— Мы все еще приятельствуем, дорогая, — спокойно ответила Анфиса, — раз в несколько месяцев пьем где-нибудь кофе. Сейчас Нинель готовится к своей выставке.

— Разве она в городе? Говорили, что она улетела куда-то на Крайний Север.

— А что надо было еще сказать детям? Что однажды Лиза едва не проглотила лезвие бритвы, угрожая Руслану покончить с собой? Вся квартира была в крови, ужас, а на губах так и остался этот мерзкий шрам. У меня при виде его голова все время кружится и мерещится приторный запах крови. Конечно, все помнили эту историю, и Руслан тоже.

— О, господи, — сказала Лиза, — это было десять лет назад! К чему сейчас вспоминать эту глупую выходку…

— Руслан испугался, что из-за Нинель история повторится. Лиза опять что-то такое выкинет.

— Простите, — проговорил Тимур. — Мне пора идти.

— Тимур! — воскликнула Лиза и потянулась, чтобы ухватить его за рукав.

Он с отвращением вырвался и вслепую, едва вписавшись в дверной проем, вышел в подъезд. Ему не хватало воздуха, и он спустился по лестнице почти бегом, чудом не свернув себе шею.

Улицы, люди, машины летели вокруг, безостановочно звонил мобильник, а Тимур шагал и шагал вперед, в поисках безопасного убежища в этом безумном мире.

И остановился только уткнувшись в парковый пруд.

Действительность снова вернулась вместе со своими звуками. Кричали дети. Разговаривали люди. Покрякивали утки в пруду.

Без всяких сил Тимур улегся на скамейку, разглядывая низкое пасмурное осеннее небо.

Он не хотел видеть этот мир, полный сумасшедших женщин.

Одна из них тайно фотографировала Тимура и его отца, и, вероятнее всего, звонила его матери и угрожала Лизе.

А с другой сумасшедшей он провел эту ночь.

Тимур застонал, закрывая глаза.

Прошлым вечером Лиза заснула очень быстро, а он лежал, прислушиваясь к её дыханию.

Она дышала во сне так тихо, что время от времени ему хотелось поднести ладонь к её рту, чтобы убедиться, что она вообще дышит. Свернувшаяся калачиком Лиза была больше похожа на тряпичную куклу, чем на живого человека.

А десять лет назад она держала в зубах лезвие и собиралась его проглотить, если её женатый любовник не расстанется с очередным своим увлечением? Она порезала губы и залила кровью всю комнату. Кричала она тогда и плакала, или сохраняла то яростное спокойствие, которое владело ею на кладбище?

— Идиотка, — простонал Тимур сквозь зубы, — психопатка. Чокнутая извращенка.

Что было в его отце такого, что она не представляла своей жизни без него?

И жива ли она сейчас или просто притворяется живым человеком, по ночам превращаясь в тряпичную куклу?

Снова зазвонил притихший было телефон, и мелодия вызова — сигнал опасности — указал на Ингу.

— Да? — Тимур поднес трубку к уху, по-прежнему не открывая глаз.

— Тим, я погуглила, — закричала Инга так, словно старалась преодолеть расстояние между ними силой своего голоса, — я нагуглила эту ядовитую Нинель. Она никуда не уезжала, она живет в этом городе. У неё скоро выставка. Тим… — Инга помолчала и выдохнула: — мне страшно, Тим. Вдруг она ненормальная? Некоторые фотографии отца, которые она прислала маме по электронке, были совсем свежие. Она что, все эти десять лет следила за ним? Тим, что же это?..

— Папаша и влюбленные в него кошки, — злобно сказал Тимур.

— На её сайте полно твоих фотографий, — даже по телефону было слышно, что Ингу трясет. — Нам надо подать на неё в суд. Она не имеет права фотографировать вас без разрешения. Это какая-то болезнь, да?

— Да, — согласился он.

— Тим, мне кажется, что одна из фотографий была сделана на кладбище.

И вот тогда ему стало страшно. Ужас появился сразу везде — в груди и животе, в голове и руках, напал внезапно и победоносно, мешая думать.

— Я перезвоню, — сказал Тимур и набрал номер Лизы.

Гудок шел за гудком.

Лиза не отвечала.

Тимур дышал и пытался втолковать себе, что его ужас — иррациональный. Что ничего плохого, чего еще не случилось, с Лизой уже не случится. Это просто парализующий страх перед чужим безумием.

Она пьет чай со своей бабушкой, забыв телефон в сумке. Сумка валяется в коридоре, и Лиза просто не слышит его звонков.

Или она снова разыгрывает какую-то драму и не разговаривает с ним из-за своих странных принципов.

— Алло? — сказала Лиза.

От облегчения Тимур едва не выронил мобильник.

— Вы где?

— Я не знаю, — ответила она, — я думаю, что тебе нужно время. Должно быть, ты считаешь меня сумасшедшей. Депрессивной истеричкой с суицидальными наклонностями.

Значит, она выбрала драму.

Что же, этого и следовало ожидать.

Лиза и её театральные представления.

— Я в парке у пруда, — сказал Тимур, морщась, — и у вас есть пятнадцать минут, чтобы появиться передо мной. Иначе я вас задушу, клянусь.

— Что-то еще случилось? — спросила Лиза, и Тимур ощутил, что на его лицо упала тень.

Он открыл глаза и увидел стоящую возле скамейки Лизу.

— Ну ты и бегун, — сообщила она, — я едва за тобой успевала.

Тимур сел на скамейке, скрестив по-турецки ноги и, взяв Лизу за руку, заставил её подойти ближе. Обхватил руками её талию, запрокидывая наверх голову, прикасаясь подбородком к её животу.

Лиза запустила руки в его волосы, перебирая между пальцами жесткие пряди.

— Вы действительно проглотили бы это лезвие? Из-за него?

Она молчала, глядя на него серьезно и печально.

— Вы не должны так сильно больше любить. Вам вообще противопоказано влюбляться. Вы можете просто жить дальше, не испытывая столь сильных чувств? Плыть по течению, не позволяя себе…

Лиза склонилась ниже и накрыла его губы своими. Несказанные слова выдохом ворвались в её рот. Тимур еще сильнее прижал её к себе, отвечая на поцелуй, медленный, глубокий. Тепло разливалось по его телу, от макушки до стоп, согревая после испытанного недавно ужаса. Мягкость её губ, нежность рук, ласкавших его волосы, её запах, ставший столь привычным за последнее время, и её близость, столь успокаивающая и волнующая одновременно, воспоминания о тряпичной кукле ночью, о том, как дикой кошкой она бросилась на него, роняя со стула, вспыхнуло лезвие на её губах.

Он больше никогда не позволит ей так поступать.

— И ненависть мучительна и нежность, — прошептала Лиза в самые его губы.

— Что?

— И ненависть и нежность — тот же пыл

Слепых, из ничего возникших сил,

Пустая тягость, тяжкая забава,

Нестройное собранье стройных форм,

Холодный жар, смертельное здоровье,

Бессонный сон, который глубже сна.

Вот какова, и хуже льда и камня,

Моя любовь, которая тяжка мне.

Тимур усадил Лизу рядом с собой, снова улегся на скамейку, пристроив голову ей на колени.

— Никакой больше любви, — повторил он упрямо. — Я запрещаю вам. И Шекспира тоже не надо. Давайте жить просто и спокойно, без всяких страстей.

— Ты знаешь, — сказала Лиза задумчиво, — я никогда напрямую не связывала снимок у бабушки на стене с тобой. Он висел там столько лет, что я к нему просто привыкла. Но если подумать, у тебя действительно изменился взгляд. С тобой случилось что-то плохое?

— Ничего особенного — просто я повзрослел.

Её пальцы легко рисовали на его лице — вот она обвела по контуру губы, погладила его брови, пощекотала щеку.

— Моя жизнь то и дело выскакивает из шкафа и обрушивается на тебя, — продолжила Лиза, — но ты продолжаешь быть замкнутым, закрытым человеком. Я знаю про тебя немногим больше, чем в день нашего знакомства.

— У меня нет шкафа с секретами, — пожал плечами Тимур, — я именно то, что вы видите. А про вас я бы предпочел не знать так много. Это каждый раз выбивает из меня дух.

— Нежный мальчик, не выносящий драм, — она снова поцеловала его, но на этот раз в лоб и подбородок, — ты воспринимаешь все слишком близко к сердцу. Ты молчишь, а твое лицо похоже на маску. Поэтому внутри тебя бушуют такие бури.

— Вы все еще находите во мне утешение? Я ваш антидепрессант?

Тимур и сам испугался собственного вопроса.

Потому что не было такого ответа, от которого ему не стало бы больно.

— Да, Тимур, — проговорила Лиза, — ты мое утешение. Но уже не потому, что напоминаешь о нем, а потому, что рядом с тобой я начинаю забывать про него.

Он поймал её руку и поднес к губам. Поцеловал с благодарностью, которая робкой птицей пробудилась внутри его груди.

— Оставайтесь сегодня у меня, — попросил Тимур, грея её ладонь своим дыханием. — И не принимайте звонков с неизвестных номеров. Мне не по себе от всего происходящего.

— Да уж. Форменный триллер, — согласилась Лиза печально.

14

Возле подъезда Тимура ждала Инга.

— Почему ты снова не берешь трубку? — воскликнула она издалека. — О, здравствуйте.

— Здравствуйте, — ответила Лиза.

Инга нахмурилась, вспоминая.

— Вы работали вместе с папой, да? Я видела вас на поминках и похоронах.

— Меня зовут Лиза. Я соседка Тимура.

— Вот совпадение, правда, — довольно равнодушно отозвалась Инга. — Тимур, сделай мне уже ключи от твоей квартиры. Почему я вечно жду тебя, как бедный родственник?

Она подхватила Тимура под руку, небрежным кивком попрощавшись с Лизой.

— Почему ты так внезапно бросил трубку? Что-то случилось?

Он оглянулся. Лиза осталась стоять на тротуаре, глядя им вслед.

«Идите домой», — одними губами сказал Тимур.

Она помахала им вслед ладошкой.

— Эта Лиза довольно странная, да? Вы о чем-то шептались с ней всю дорогу с похорон. Ну, в автобусе.

— Не помню, — пожал плечами Тимур. — Она просто соседка. Живет на несколько этажей выше.

— Принеси ноутбук, Тимур, — попросила Инга, едва разувшись. — Я поставлю кофе.

Закрыв дверь в спальню, Тимур набрал Лизу:

— Вы поднимаетесь домой?

— Я иду в магазин. У меня совсем нет еды, Тимур.

— Хорошо, — ответил он, — я позвоню после того, как Инга уйдет.

— Ладно, — легко согласилась Лиза и отключилась.

Тимур вздохнул.

— Смотри, какой ужастик, — сказала Инга, открывая страничку Нинель. — Эта фотография называется «Сатир». Папа тут немного похож на Алена Делона, правда?

Старый снимок, на котором он явно позировал. В одном из своих многочисленных атласных халатов, безумие расцветки которого передавалось даже через черно-белое изображение. Отец был еще молодым, и его неприлично тонкие запястья и узкие ступни притягивали к себе взгляд. Яркое пятно — длинная лента презервативов, струящаяся вокруг его лодыжек.

— «Прощение», — сказала Инга, открывая другое фото.

Этот плащ отец носил лет семь назад. На фотографии он стоял на мосту, запрокинув вверх голову, и сквозь дырявый зонт дождь хлестал по его лицу.

Вокруг было сухо и ясно.

— А это «Прощание», — Инга кликнула мышкой.

Вряд ли отец знал, что его фотографируют.

Тимур помнил тот день, это было примерно за месяц до смерти отца. Тому захотелось пойти всей семьей в театр, и он так раскапризничался, что даже Тимуру пришлось извлекать из шкафа костюм и тащиться на спектакль.

Отец стоял на ступеньках театра, засунув руки в карманы и, опустив голову, разглядывал ботинки своих новых туфель. Его парадный светло-бежевый костюм скрывал намечающееся брюшко. Яркое пятно — нарисованный изумрудный галстук — удавкой вился вокруг его шеи и уходил своим хвостиком прямо в небо.

— Он похож на висельника, — сказала Инга, морщась. — А это ты, Тимур.

Действительно, фото сделанное на кладбище. Черный прямоугольник открытой могилы. Прищурившись от яркого солнца, Тимур смотрит наискосок задумчиво, почти мечтательно. С таким выражением лица отцов не хоронят.

Он смотрел тогда на Лизу, наверное, Вспоминал, почему так знакомо её лицо.

— Работа называется «Наследник», — сказала Инга. — На сайте есть еще твои детские фотографии, но про них ты и сам всё помнишь. Ты знаешь, что Нинель получила крупную премию за твоего «Летящего мальчика»?

— Нет, — ответил Тимур, не отводя глаз от кладбищенского снимка.

— Наверное, надо подать в суд за то, что тебя фотографировали без разрешения.

— Наверное.

— У неё полно других фотографий, без вас. Может, мы драматизируем?

— Может.

— Тим!

— Прости, — виновато протирая лицо, сказал Тимур. — Я плохо спал и медленно соображаю.

— Что с тобой? Ты выглядишь лучше, чем раньше. По крайней мере, нет ощущения, что ты вот-вот упадешь в голодный обморок. Начал нормально есть?

— У меня всё хорошо. Инга, скажи мне, если бы ты ревновала своего мужа, то смогла бы причинить себе вред? Например, попытаться проглотить лезвие?

— Я похожа на ненормальную? — удивилась Инга. — Хотя я слышала историю про женщину, которая чуть не проглотила лезвие.

— От кого?

— Папа рассказывал, давно. У него был приступ меланхолии, и мы пошли есть мороженое в кафе. Он пил кофе с коньяком и много разговаривал в тот день. Говорил мне, что я должна расти хорошей девочкой и не совершать глупостей. Что я бесценна, и ни один мужчина не стоит ни капли моей крови, ни капли моих слез. Он говорил о том, что безумные женщины губительны и пугающи. Что они отвращают и притягивают к себе одновременно. Что ни один мужчина добровольно не уйдет от такой женщины. «Но ты, детка, станешь как мама, — говорил он. Сдержанность и достоинство. Судьба безумной женщины, всегда трагична».

— Меня даже сейчас передергивает от его пафоса, — сказал Тимур.

— Почему ты заговорил об этом?

— Встретил безумную женщину, которая пытается обмануть трагичность своей судьбы?

— О, этот наследный пафос, — засмеялась Инга. — Беги от нее и женись на Тамаре, — сестра, перегнувшись через стойку, поцеловала его в щеку, — Сдержанность и достоинство. В нашей семье всегда выбирают это.

— Правда?

Проводив Ингу, Тимур поднялся к Лизе.

Долго звонил ей в дверь, а потом на телефон.

Лиза не открыла и не отвечала.

Куда она провалилась?

Чертыхаясь, он спустился вниз и прогулялся вокруг дома.

Осенний вечер был сух и свеж.

Она перезвонила, когда он начал злиться.

— Привет, — весело сказала Лиза. На заднем фоне кипел шум человеческих голосов и играла тихая музыка. — У меня ужин с друзьями.

— Так неожиданно?

— Зайчик, — нежно сказала Лиза, — я же не планирую свою жизнь на год вперед. Мне стало скучно, и я позвонила подругам.

— Хорошо, — сказал Тимур, — приходите потом ко мне.

— Это вряд ли. Я сегодня буду ночевать у подруги. Я позвоню тебе завтра, Тимур.

Он завершил звонок, ощущая досаду и раздражение. Просил же её остаться сегодня с ним. Она его целовала и гладила его волосы, а потом исчезла при первой возможности.

Тимур сходил в гордом одиночестве в кино, а потом долго ворочался без сна.

На следующий день Лиза не позвонила, как не позвонила и через день. Решив, что и черт с ней, ему же проще, Тимур поехал по адресу, указанному на сайте Нинель.

— Шеф, твой летящий мальчик пришел! — закричала, увидев его, высокая девушка. — Заходите быстрее, Тимур. Мы давно вас ждем.

В приемной над её головой висел тот самый снимок. Веревки, сохнущие простыни, крыша. Босоногий мальчик в трепещущей на ветру шелковой пижаме, мечтающий о звездах.

— До сих пор не люблю высоту, — сказал Тимур.

— Трепетное дитя, — засмеялась Нинель за его спиной.

Он моментально узнал её голос, и мурашки пробежали по его позвоночнику.

Оборачивался Тимур очень медленно. Щелчки фотоаппарата, короткие указания, холод и неподвижность, почему-то вечно босые ноги.

После съемок она тащила его в кондитерскую и пыталась накормить сладостями, но Тимур и тогда ненавидел сладости.

Нинель смотрела на него с величайшим интересом.

— Что ты делаешь с волосами? — спросила она. — Как-то их выпрямляешь?

— Здравствуйте, — сказал Тимур, ощущая себя снова двенадцатилетним.

Она постарела, стала тяжелее, резче. Короткий ежик волос сменился на классическое каре.

— Проходи, — Нинель посторонилась, пропуская его в свой кабинет.

— Моя сестра Инга, — сказал Тимур, усаживаясь в кресле, — помните её? — та самая, которая называла вас ядовитой Нинелью — считает, что я должен подать на вас в суд. За неправомерное использование фотографий, сделанных без моего согласия, с целью вашей коммерческой выгоды.

— Твоя сестра Инга всегда обладала удивительно противным характером, — сказала Нинель невозмутимо. — Кофе?

— Судебный иск?

Нинель не отвела от него глаз.

— Прости, я не удержалась от того снимка на кладбища. Ты выглядел таким… лиричным?

— Я хоронил отца.

— Прости.

— Вы действительно много лет фотографировали его без спроса?

Она побарабанила длинными изящными пальцами по столу.

— Это была такая игра. Я фотографировала его и присылала ему снимки, а Руслан кое-что делал для меня. Глупая игра, начавшаяся из-за безумной Лизы, приносила неожиданные плоды, мой мальчик.

— Безумной Лизы?

— Ты с ней довольно близко знаком.

— Что? — тупо переспросил Тимур, пытаясь осмыслить происходящее.

Нинель достала из ящика и кинула на стол пачку фотографий.

Снимки были сделаны недавно, в парке, где Тимур и Лиза целовались.

— Понятно, — сказал он, аккуратно собирая фотографии, — я иду в полицию.

— Сходи, дорогой, — согласилась Нинель легко, — а я отправлю твоей матери еще пару электронных писем.

— Для чего вам это нужно?

— Шантаж?

— Вы фотографировали отца с Лизой и шантажировали его этими снимками?

— С Лизой и всеми другими. Твой отец был неисправимым кобелем. Знал, что все плохо для него закончится, а все равно не мог остановиться.

— А чем это заканчивалось для него?

Нинель снова потянулась и достала из шкафа кипу глянцевых журналов.

— Откровенные фото для журналов. Рекламные фотографии. Даже через объектив он оставался очень харизматичным. Камера любит вас с ним, ваши фотографии всегда отлично продаются.

Тимур быстро скосил глаза на яркие изображения и расхохотался.

Он смеялся громко, долго, почти до слез.

— О, господи, — простонал, — мой отец! Мой пафосный, высокомерный, невыносимый отец… эротические фотки! О, господи. Спасибо вам, Нинель. Мне кажется, у меня не осталось обид к такому человеку. Как рукой сняло. Спасибо. Удачи вам, и всё такое. Был рад вас увидеть снова. Всех вам благ.

Нинель оторопело смотрела на него.

— Моя мать, — сказал Тимур с удовольствием, — человек малоэмоциональный. Она даже на «Титанике» не плачет. Что, вы думаете, она сделает, если вы пришлете ей фотографии Лизы с отцом, а потом и со мной тоже? Упадет в обморок? Проклянет меня? Лишит наследства? Или вы думаете, что я… — он снова засмеялся, и понадобилось немало времени прежде, чем удалось погасить этот смех, — что я тоже буду сниматься в эротике? В рекламе шампуня? Увы, я не создан для подобного. И до тех пор, пока вы держитесь подальше от моей семьи, я не буду обращаться в полицию. Не пишите и не звоните больше моей матери. Уважайте её горе.

— Я послала эти фотографии в утешение, — только и сказала Нинель, — мне хотелось, чтобы у неё было больше его изображений. Но, Тимур, я никогда не звонила ей.

Но он её уже не слушал.

От Нинель Тимур вышел в отличном настроении.

В автобусе он долго разглядывал фотографии, которые забрал в студии.

На снимках Лиза выглядела старше и трагичнее. Склонившись над ним с поцелуем, она была похожа на нежную яблоню, укрывающую прячущегося в её тени человека. Действительно ли внутри этой женщине таится безумие?

15

— Эротические фото? — спросила Лиза. — Ты серьезно?

В её голосе не было ни малейшего удивления.

— Вы знали об этом?

У него был обеденный перерыв, и разговаривать по телефону было не слишком удобно, но Тимур все равно нарушил свое главное правило: никогда в жизни не обсуждать с Лизой отца.

Очень уж ему хотелось рассказать, что её великий и пафосный любовник фотографировался голышом и в охотничьих сапогах.

Лиза помолчала, и он услышал в трубке отдаленное «Здрасти, Елизавета Алексеевна». Должно быть, ей тоже было не слишком удобно обсуждать такие подробности из университета.

— Вы меня избегаете? — быстро спросил Тимур, обернувшись на громко засмеявшихся коллег. — Я вас несколько дней не видел.

— Ну я же просто твоя соседка, — ответила Лиза. — С чего бы нам встречаться чаще?

— Это вы сказали, а не я.

— Потому что ты вообще молчал.

Тимур скомканно попрощался и повесил трубку.

Что он вообще мог сказать Инге? Как представить сестре женщину, которая много лет спала с их отцом, а теперь…

Будет спать с Тимуром?

Мысль о сексе с Лизой, впервые слишком отчетливая, слишком откровенная, пригвоздила Тимура к полу.

Он вышел в туалет и долго умывался холодной водой, пытаясь успокоиться.

Вовсе не обязательно, что все закончится постелью.

Возможно, она никогда больше не захочет его видеть, и он будет свободен.

Или её заберут в психушку, и он тоже будет свободен.

Или…

Или он перестанет валять дурака и примет со смирением то, что подкинула ему судьба.

Со смирением и покорностью, а вовсе не с тем лихорадочным волнением, которые он сейчас испытывал.

Тимур засмеялся и закашлялся, наглотавшись воды, которой умывался.

И долго разглядывал свое отражение в туалетном зеркале, пытаясь отыскать в своем лице отцовские черты. Что видит Лиза, глядя на него?

Что видит Тимур, глядя на Лизу?

Почему-то он был уверен, что этим вечером Лиза будет дома и испытал разочарование, увидев, что в её окнах нет света.

Без всякого толка, просто, чтобы занять время, Тимур поднялся по лестнице к Лизе, проигнорировав лифт.

Она сидела на подъездных ступеньках, обхватив себя руками за плечи.

— Лиза? — испугался Тимур.

Она повернула к нему бледное лицо.

— Там, — сказала Лиза и указала на свою входную дверь.

Это была самая обычная металлическая входная дверь, но теперь на светлом фоне бросалась в глаза зловещая клякса из красной краски, белый листок офисной бумаги с напечатанными там словами: «сын за отца отвечает».

Запах свежей краски напомнил Тимуру о том, что в этом самом подъезде, только несколькими этажами ниже, в него уже кто-то бросал пакет красной краски, и Лиза была права — он задолбался её отмывать.

Тимур сел рядом с Лизой на ступеньку и обнял её за плечи.

Что сказала Нинель?

«Я послала эти фотографии в утешение твоей матери. Но, Тимур, я никогда не звонила ей».

Была Нинель, которая делала фотографии.

Была женщина, которая звонила его матери и успокаивала её, а потом звонила Лизе и называла её бесстыдной пиявкой.

А еще был человек, который самовыражался, используя красную краску.

Сколько персонажей во всей этой истории?

Он снова вспомнил тот звонок, который принял у мамы. До того момента Тимур был уверен, что это Лиза названивает в родительскую квартиру, но приглушенный, полный ненависти и боли голос ничего общего не с голосом Лизы не имел. «Словно бы оказываешься в каком-то глухом подвале, где нет ни дверей, ни окон. Липко, душно, холодно. Тебе хорошо было — все ночи были твоими. Ты спала с ним каждую ночь из года в год. Как тебе теперь спится, Марина?»

Эта женщина назвала Тимура «диким, пассивным мальчиком» — терминология его отца.

А он уже и отвык от его исчерпывающих характеристик.

— Лиза, — спросил он, разглядывая красную кляксу на её двери, — а как по-вашему мне следовало представить вас моей сестре?

Она посмотрела на него с изумлением.

— Я все пытаюсь разобраться в терминологии, — продолжал Тимур. — Вы не совсем мне друг, не совсем соседка, не совсем девушка, не совсем невеста, не совсем любовница… Как называется человек, о котором ты все время думаешь и беспокоишься, но в то же время безумно боишься приближаться к нему ближе, и между вами стоят горы самых разных причин, по которым не надо бы вам приближаться друг к другу. И всё это так сложно, и больно, и отличается от общепринятых норм, и я… Вот поэтому я и промолчал. Мне хотелось бы, чтобы какое-то время вы и дальше оставались для моей семьи соседкой сверху, хорошо?

Она медленно кивнула, и её лицо стало еще бледнее.

— Ко мне, — Тимур встал и потянул Лизу за руку вверх, — или к вам?

— Ко мне, — бесцветно сказала Лиза. — Я не была дома несколько дней.

Вечер они потратили на уборку. Тимур спустился в магазин, купил краску и докрасил дверь Лизы в одинаковый цвет, а она выбросила остатки испортившихся продуктов и распахнула все окна, впуская в квартиру промозглые осенние сквозняки.

— Мне кажется, что мы женаты, — с кривой усмешкой сказала Лиза, когда Тимур, перепачкавшийся краской, предложил спуститься к нему в квартиру потому что ночевать здесь было решительно невозможно.

— Откуда вы знали про эти… нестандартные фотографии отца?

— Руслан не делал из них особой тайны. Я хочу сказать, что он мне показывал их несколько раз. Правда, я не знала, что в этом замешана Нинель и что это был шантаж. Руслан говорил об этом как о забавной нелепице.

Рассказывая все это, Лиза перешла в свою диковиную спальню с ковром и бордовыми портьерами и принялась кидать в просторную сумку какие-то блузки и юбки.

Тимур встревожился.

— Что вы делаете?

— Собираю вещи, — ответила она, таким тоном, будто это было очевидным. — Я ни за что на свете не останусь в этой квартире.

Сначала эта странная фраза про то, что они как будто женаты, а теперь она, даже не обсудив это, преспокойно переезжает к нему?

Тимур ощутил себя так, словно его заперли на замок в тесном шкафу.

— Лиза, послушайте, — начал он и неприятно поразился тому, каким ломким и тонким стал его голос, — это немного…

Лиза выпрямилась над своим баулом и оглянулась на него.

— Я переезжаю к бабушке, — холодно произнесла она, — можешь снова начинать дышать.

— Лиза, я…

— Ты надоел мне, — отрывисто сказала она и кинула в него чем-то розовым. — Мне надоела твоя тонкая душевная организация, твои переживания, твои нервы, твои страдания. Вокруг происходит что-то очень странное. Все эти звонки, зловещие послания, красочные нападения… А все о чем ты думаешь — как бы получше спрятать меня от своей семьи. Мне надоели вы оба, Тимур. Ты и твой проклятый отец. Он умер. Этого уже достаточно. Я больше не хочу ничего про вас слышать.

Тимур развернулся и молча вышел.

В ушах у него шумело, а запах краски вызывал тошноту.

Мир вокруг потерял свои привычные очертания, он был смазанным, нечетким, неустойчивым.

Сосредоточившись на лестнице, Тимур спускался вниз, не выпуская из рук перил. Ему казалось, что стоит оторваться от них — и он полетит в бездонную пропасть.

Преодолевая ступеньку за ступенькой, он снова и снова слышал голос Лизы и голос отца, слившиеся воедино.

Дикий, пассивный мальчик.

Лизе надоела его тонкая душевная организация.

А потом он вызвал лифт и поднялся наверх.

Она сидела на разобранной кровати, среди груды разбросанных вещей и разглядывала свои крупные некрасивые руки.

— Почему ты не закрыла дверь? — спросил Тимур сердито.

Лиза подняла глаза и посмотрела на него с недоумением.

Тимур подошел ближе и, не глядя, кучей запихал то, что под руку подвернулось, в её бездонный баул.

— И что, по-твоему, ты сейчас делаешь? — ядовито спросила Лиза.

— Пойдем, — сказал Тимур, протягивая ей руку.

— Ты решил говорить мне «ты»? — все также ядовито спросила она, игнорируя протянутую ей руку.

— Пойдем, — повторил он настойчиво.

— У тебя лоб вспотел и глаза безумные, — сказала она опасливо.

И эта её опасливость, и ядовитость, и все те слова, которые Лиза сказала прежде, и все его собственные метания, и давешние мысли об их сексе вдруг кинули Тимура вперед. Он обхватил ладонями её лицо, его руки скользнули вниз, надавили на её узкие плечи, и Тимур опрокинул Лизу на кровать, в развалы одеял и разбросанной одежды. Ощущая под собой каждый сантиметр её тела, Тимур нашел губами её губы и попытался поцеловать Лизу. Она дернулась, больно укусила его за нижнюю губу, а потом сильно и властно обняла его, оплела руками и ногами, прижимая к себе крепко, до боли в ребрах.

— Я пыталась тебя отпустить, — хрипло проговорила Лиза, — но теперь больше нет. Ты понимаешь?

Он понимал, но не мог себе представить, что в мире существует какая-то сила, которая заставит его оторваться сейчас от этой женщины. Одежда мешала, а Тимуру так необходимо было ощутить под своими губами и руками её горячую кожу. Лиза тоже сердилась на эти тряпки между ними, и они раздевали друг друга быстро и с такой одержимостью, будто от этого зависели их жизни. Все ненужные мысли и непонятное прошлое, которое то и дело врывалось в их настоящее, остались за пределами этой невозможной огромной кровати с бархатными портьерами, занимавшей всю комнату.

Тимур ощущал только пылающие губы Лизы, которые целовали его лицо, и шею, и плечи, и её широкие бедра под своими ладонями. Он столько раз видел, как эти бедра облегают узкие юбки, что сейчас просто с ума сходил от возможности прикасаться к ним.

Все исчезло. Запах краски, сквозняки осени, обиды и любые, даже крохотные расстояния между ними. В какой-то момент их рваный ритм сменился на плавный, как безумие сменилось расплавленной нежностью, и Тимур почти плакал от того, как все хорошо и правильно происходило. Движения Лизы навстречу ему, движения Тимура навстречу ей. Близость, которую он никогда прежде даже представить себе не мог.

Как будто они и вовсе одно целое, а не два разных человека.

— О, господи, — Тимур перекатился на спину, притягивая Лизу к себе.

Её дыхание успокаивалось, становилось все тише.

— Вот это да, — пробормотала она. — Что это было, Тимур?

Он широко зевнул и поцеловал её в спутанные волосы.

— Сейчас ты заберешь свои вещи и переедешь ко мне, и я не отпущу тебя ни к бабушке, никуда еще, — ответил он. — Ты ни на шаг от меня не отойдешь. И я буду дышать все время. Я буду дышать очень ровно и спокойно. А что касается всего остального, то мы разберемся со всеми этими скелетами, выпадающими из павлиньих халатов моего отца.

— Прямо сейчас? Я даже пошевелиться не могу, — устало возмутилась Лиза.

— Как ты думаешь, — очень серьезно спросил её Тимур, — можно будет нам забрать эту кровать с собой?

16

Тамара позвонила, когда Тимур, согнувшись в три погибели, пытался достать из-под шкафа закатившуюся туда сухую макаронину.

— Привет, — весело сказала Тамара, — я звоню, чтобы узнать, что купить Инге.

— Ничего, — озадаченно сказал Тимур, цепляя макаронину вилкой, — для чего тебе что-то покупать ей?

— Она пригласила меня на свой день рождения, и я согласилась прийти. В конце концов, мы столько лет встречались, а расстались совсем недавно, и я…

— Инга пригласила тебя, а ты согласилась, — произнес Тимур, выпрямляясь. — Всё понятно.

Зазвенели ключи в дверях, и Тимур удивился этому, как удивлялся всякий раз, обнаруживая Лизу в собственной квартире.

Он то и дело забывал, что живет не один, и шаги за спиной или щелчок чайника заставляли его вздрагивать.

— Тимур, — спросила Лиза его несколько дней назад за завтраком, почти сразу после её переезда, — а, собственно, для чего мы вместе живем?

— Прости? — он поднял глаза от смартфона.

— Ну мы же не боимся всерьез этого красочного маньяка, — терпеливо пояснила Лиза, — он нас немного нервирует, но не очень. Я хочу сказать, что…

— Налить тебе еще кофе? — перебил её Тимур.

У Лизы была куча друзей и знакомых, без конца вибрировали многочисленные чаты и мессенджеры, ей кто-то то и дело звонил, и она кому-то звонила тоже.

Тимур, у которого за всю его жизнь не завелось не то что хотя бы одного, самого завалящего друга, но даже условного приятеля, такой социальной активности поражался. Он не мог понять, для чего Лизе все эти разговоры и контакты, и как она не треснет по швам от такого количества слов.

Лиза приходила после работы и начинала раздеваться с порога, скидывая с себя уличную одежду. Тимур шел следом ней и подбирал юбки и блузки. С удовольствием облачаясь в свои невообразимые больничные пижамы, Лиза снимала макияж и без ярко-красных губ и густо накрашенных глаз снова становилась человеком.

Довольно равнодушная к еде, она могла поужинать чем угодно, хотя бы пачкой чипсов. По вечерам Лиза топала следом за Тимуром на кухню и с любопытством и непониманием наблюдала за тем, как он колдует над ужином.

Для чего нужно тратить столько времени и усилий ради тарелки еды, которая исчезнет за пятнадцать минут, Лизе было недоступно.

К подтруниваниям и подшучиваниям Тимур относился довольно равнодушно. Он был действительно толстокожим, язвительность отца позволили ему отрастить какую-никакую броню.

Но когда Лиза совсем распоясывалась, Тимур отставлял сковородку и целовал Лизу в мягкие смеющиеся губы, и она с готовностью отвечала ему, словно только этого и ждала.

Словом, жить с Лизой оказалось не так ужасно, как мог предположить Тимур, поэтому ему не нравились её вопросы, зачем, собственно, они это делают.

Один раз она пришла довольно поздно, и от неё пахло вином и сигаретами, и проведенный в одиночестве вечер вдруг разверзся перед Тимуром, как бездна.

Иногда он ловил на себе её пронзительные, острые взгляды, под которыми сразу становилось неуютно, как будто на Тимура попадал колкий холодный дождик.

Он порывался спросить, почему Лиза так смотрит на него, но не спрашивал.

Тимуру вообще казалось, что мир вокруг стал хрупким, стеклянным, а лишние вопросы или, что еще хуже, ответы, могут разбить его вдребезги.

И только ночи стали горячими и полными жизни, пылающими пожарами выжигая в душе Тимура все обиды, все слова, которыми отравлял его год за годом отец. Казалось, что Лиза тоже цепляется за него изо всех сил, иногда вспарывая Тимуру кожу до крови. Она цеплялась за него и шептала что-то сбивчивое, неразборчивое, иногда он ощущал соль её слез под губами. Было что-то отчаянное, горькое, исступление в том, как сильно Лиза целовала его в темноте и как до утра не ослабляла объятий. Но по утрам она просыпалась самой обычной, взлохмаченной, неряшливой, ленивой и смеющейся. Он варил ей кофе, а она оставляла на кружках следы от помады.

И не было в дневной Лизе никакого ночного отчаяния и надломленности.

Зазвенели ключи, хлопнула дверь, зашуршал в коридоре плащ, взвизгнули молнии высоких сапог Лизы. Она вошла на кухню, уже расстегивая на себе блузку.

— Почему ты сидишь на полу? — заглянув за барную стойку, спросила она.

Короткие волосы упали ей на лицо, яркий макияж, небольшая грудь, тенёта в уголках губ.

Уставшая некрасивая женщина среднего возраста, и нечего так глазеть на неё.

— Не бросай здесь свою одежду, — сказал Тимур.

Она фыркнула и швырнула в него блузку, скрываясь в коридоре.

Вскоре в ванной полилась вода, а Тимур так и сидел на полу с её блузкой в руках.

Лиза вернулась на кухню совсем другой, чисто умытой, со смешным хвостиком и в смешной пижаме. Села напротив него на пол.

— У тебя экзистенциальный кризис или ты просто завис? — спросила деловито.

— Ты старше меня на двенадцать лет, — ответил Тимур, — значит ли это, что ты умнее меня или опытнее? Что ты знаешь про эту жизнь немножечко больше? Что у тебя больше ответов?

— Или это значит, что у меня больше вопросов? — легко подхватила Лиза. — Значит, что знаю я меньше, а весь мой опыт скорее ставит меня в тупик, нежели указывает путь?

— Ненавижу эти твои пижамы, — пробормотал он, спуская ворот с её плеч. — Почему ты не носишь нормальное белье?

— Боюсь, что ты не вынесешь масштабов моей сексуальности?

Он засмеялся, а потом несколько раз быстро поцеловал Лизу в ямочку над ключицей.

— Сегодня мы сидим на полу и рассуждаем о жизни? — спросила Лиза и встала. Она вернулась почти сразу, в руках у неё был батон и бутылка молока. — Хочешь? — энергично жуя, предложила она, протягивая ему батон.

— Нет, спасибо, — отозвался Тимур. — На ужин будет говядина.

— И, судя по всему, планировались макароны, — засмеялась Лиза.

Тимур, оказывается, все еще держал в руках извлеченную из-под шкафа сухую макаронину.

— У меня столько вопросов, — пожаловался он и отпил молока из пластиковой бутылки, хотя всегда просил Лизу наливать сначала в стакан. — Но я вовсе не уверен, что готов к твоим ответам.

— Это что-то из области, что я к тебе чувствую или как я оцениваю наши отношения? — небрежно спросила Лиза и снова откусила от батона.

Однако за её небрежностью опять промелькнул и скрылся тот самый оценивающий взгляд, который так нервировал Тимура.

— Чего ты так боишься, Лиза? — спросил он, решившись.

Она не стала делать вид, что не понимает, о чем идет речь.

Поставила бутылку на пол и, протянув руку вперед, прикоснулась к его волосам. Пригладила несуществующий завиток, скользнула ладонью ниже, лаская его скулу.

— Тебя боюсь, Тимур, — ответила Лиза вполне серьезно. — Ты же живых людей только в кино видел.

— Не бойся, — быстро произнес он. — Кажется, мне вполне нормально.

— Нормально?

— Да. Мне вполне нормально рядом с тобой.

— Тимур, — с досадой сказала Лиза. — Ты все-таки деревяшка. Приличные мужчины своим женщинам серенады поют и сонеты посвящают, а тебе, видите ли, нормально.

— У тебя уже был мужчина с сонетами, — напомнил Тимур и тут же пожалел об этом, увидев, как беспомощно дрогнули её губы.

Ему не нравилась беспомощная Лиза, она причиняла странную тонкую боль под желудком. Но Лизы язвительной сегодня не было.

В качестве извинения Тимур поцеловал её открытую ладонь.

— Дурак, — голос Лизы дрогнул, но злости в нем не было. Скорее, это была нежность.

В горле Тимура словно воск расплавился. Он обнял её вместе с её батоном, и посыпались крошки, и бутылка с молоком покатилась по полу, оставляя за собой белый извилистый ручеек.

— Что ты ко мне чувствуешь? — смеясь, спросил Тимур. — Как ты оцениваешь наши отношения?

Лиза барахталась и возилась, а потом как-то очень удобно устроилась, лежа на его коленях. Она смотрела на Тимура снизу вверх, как смотрел на неё он, тогда, в парке у пруда, когда Лиза читала ему Шекспира.

Должно быть, она тоже вспомнила тот день, потому что улыбнулась. Дернулся белый тонкий шрам на её губах.

— Ты запретил мне влюбляться, — припомнила она. — Давай, сказал, жить просто и спокойно, без всяких страстей.

— Да, хорошо было бы, — мечтательно согласился Тимур.

— Ты же понимаешь, — спросила Лиза с неожиданной хрипотцой, — что моя любовь — как Гримпенская трясина? Никто не выберется оттуда.

— Никогда не ходите на болота ночью, когда силы зла властвуют безраздельно, — процитировал он. — Ты разве собака Баскервилей?

Однако она не поддалась его напускной беззаботности.

— Кто теперь знает, — выдохнула она, — что ждет тебя дальше?

Неожиданно для себя Тимур, много раз обещавший себе не разговаривать с Лизой об отце, второй раз за вечер нарушил собственные обещания:

— Безумные женщины губительны и пугающи. Они отвращают и притягивают к себе одновременно. Ни один мужчина добровольно не уйдет от такой женщины, — повторил он слова отца.

Лицо Лизы изменилось так стремительно, что Тимур не успел ничего понять, а она уже вскочила на ноги. Изумленный, он тоже быстро поднялся и встретился лицом к лицу с разъяренной фурией.

— Не смей, — сердито воскликнула она, — говорить, как он. Это Руслан был безумен! Он всё видел словно в кривом зеркале. Искаженные картины реальности. Он умер, слышишь, и мы оставим его за дверью и не будем впускать в эту квартиру.

— Хорошо, — только и смог произнести он, потрясенный таким неистовством. — Хорошо.

Лиза обрушилась на него с такой силой, что он едва смог устоять, принимая её в свои объятия.

— В этой квартире, — задыхаясь, говорила она, — нас только двое, слышишь?

Он беспорядочно целовал её и гладил по волосам, бормотал что-то успокоительное, и Лиза понемногу переставала дрожать.

Возвращаясь с работы на следующий день, Тимур увидел на скамейке у подъезда высокую худую старушку. Бабушка-пешеход Анфиса терпеливо и неподвижно сидела, являя собой картину ожидания и смирения.

— Добрый вечер, — сказал Тимур.

Она вздрогнула и посмотрела на него.

— Привет, барашек, — сказала Анфиса. — А я Лизу жду.

— Она сегодня будет поздно, у неё какой-то корпоратив на работе. Давайте я напою вас чаем.

Бабушка посмотрела на него с любопытством и торжественно кивнула.

— Лиза не разговаривает со мной, — легко поднимаясь по лестнице вслед за Тимуром, сообщила Анфиса. — Сердится за то, что я рассказала тебе про ту историю с лезвием.

— Да, — вздохнул Тимур, открывая дверь, — иногда ваша внучка бывает страшно упрямой.

В его квартире все кричало о том, что здесь живет Лиза. Её обувь стояла у порога, и сумочки валялись на тумбочке, и россыпь помад возле зеркала, и на кухонной стойке уныло висел брошенный в утренней спешке верх от пижамы.

Анфиса оглядела все это неторопливо, высоко вздернув брови.

Тимур понятия не имел, хотела бы Лиза, чтобы её бабушка знала о том, что они с Лизой живут вместе, но, кажется, было уже поздно.

— А можно мне бутерброд с колбасой? — попросила Анфиса, взбираясь на высокий стул возле стойки.

— Конечно, — сказал Тимур, заваривая чай.

— И что все это значит? — помолчав, спросила она.

— Ну вы и сами видите, — развел руками он.

— Мне и в прошлый раз показалось, что у вас очень странные отношения, — сообщила старушка, делая глоток горячего чая. — Но судя по всему, они не просто странные, а абсолютно ненормальные. Тимур, ты молодой мальчик, а Лиза… она очень сложная. Она сложная взрослая женщина с очень сложным прошлым. Это ваше… сожительство, — Анфиса произнесла это слово с некоторой мучительной неловкостью, — выходит за рамки здравого смысла.

— Наверное, выходит, — согласился Тимур.

Он налил себе кофе и сел напротив неё.

Анфиса склонила голову набок, придирчиво разглядывая его.

— В этой истории, — сказала она, — я переживаю только за Лизу. Она много лет жила, скрывая ото всех свои отношения с твоим отцом. Теперь будет жить точно также с тобой? Какая злая ирония судьбы. И почему мою внучку так тянет на мужчин вашей семьи? Что это за порочная привязанность?

Она говорила неприятные вещи, но Тимур молчал.

— Вся эта история снова разобьет её сердце, — печально заключила Анфиса. — Но как ты собираешься прятать её от своей семьи, если вы живете вместе?

— А разве обязательно прятать? Я просто встречаюсь с женщиной, — ответил Тимур, — коллегой моего отца, соседкой по дому. Никакого сложного прошлого.

— Ах, мой мальчик, — Анфиса посмотрела на него, как на несмышленого ребенка, — неужели ты думаешь, что Марина не знает про Лизу?

— Что? — спросил Тимур, не веря своим ушам.

— Он спал с ней пятнадцать лет, — безжалостно проговорила Анфиса. — Надо быть слепой и глухой, чтобы не понимать, что происходит.

— Но мама же не знает, что это Лиза? Я имею в виду, она просто догадывалась или у неё были сомнения…

— Дорогой мой барашек, глупый, наивный барашек. Несколько лет назад… наверное, много, десять примерно. Вы были еще маленькими, отдыхали в детском лагере, а Марина вдруг вернулась из командировки. Открыла дверь своим ключом и увидела то, что не надо было бы ей видеть.

— Лиза? В нашем доме? — коротко спросил Тимур.

Она потом пришла на похороны и на поминки, и говорила утешения, а мама всё знала и что-то ей отвечала, и это было таким непостижимым, таким бесчеловечным, что никакое вселенское горе не могло ничего оправдать.

Он представил себе маму, как она входит домой и как всегда аккуратно ставит свои туфли на полку, вешает сумочку, заходит внутрь, и…

Лиза с отцом в их доме.

В том самом, где они с Ингой росли, и бегали босиком, и где мама читала им сказки, а Тимур, сердясь на отца, запирался в своей комнате и выкручивал громкость в своем плеере.

— Как она могла пойти на похороны? — спросил он у Анфисы, испытывая жгучую жалость к своей маме.

Она была хорошим человеком и не заслужила того, чтобы он привел в их дом любовницу её мужа… снова.

Бабушка-пешеход пожала плечами.

— Кто знает, — ответила она очень мягко. — Человеческие взаимоотношения самая сложная вещь в мире. Не спеши с выводами, барашек. И скажи Лизе, чтобы она отвечала на звонки. Я уже слишком стара для этих игр в детские обиды.

— Скажу, — отрешенно отозвался Тимур.

Тамара выглядела точно также, как выглядела всегда.

Она дружелюбно чмокнула Тимура в щеку, подхватила его под руку и потащила за собой.

Накрапывал мелкий дождик, фонари уже загорались в октябрьских сумерках, отражаясь в мокром асфальте.

— Я купила Инге читалку, — сказала Тамара. — Кажется, она любила читать? Как у тебя дела, Тимур? Иногда я скучаю по твоему глубокомысленному молчанию.

Тамара не требовала и даже не ожидала его вступления в беседу, и он просто шел, разглядывая фонари, отражающиеся в асфальте.

Инга праздновала свой день рождения в модном кафе, и гостей было приглашено великое множество. Тимур отыскал маму, и если и обнимал её дольше обычного, то совсем ненамного.

— Ты хорошо выглядишь, — сказала она, улыбаясь. — Это потому, что вы помирились с Тамарой?

— Мы не помирились с Тамарой, это Инга её зачем-то пригласила.

— Ничего подобного, — возмутилась сестрица, выныривая из-за вешалки и обнимая Тимура. — Тамара сама позвонила и спросила, что мне подарить. Она сказала, что соскучилась. Что мне оставалось делать?

— Она подарит тебе читалку, — ответил Тимур, целуя её.

Инга засмеялась и тоже чмокнула его.

— Хорошо, что ты не сердишься на меня. Пойдем гулять?

— Пойдем, — уныло согласился Тимур. — Только я быстренько гульну и слиняю, да?

— Ох, Тим, — Инга погладила его по плечу, — если ты побудешь подольше, то что с тобой случится?

— Эпилептический припадок, — разглядывая зал, честно предупредил Тимур и отшатнулся от вспышки телефона.

Тимур и его девушка Тамара на семейном празднике. Тим-Там в инстаграмах всей страны.

17

Тимур ушел с дня рождения сестры достаточно рано. Ему захотелось прогуляться в одиночестве, и он долго бездумно плутал по сырым улицам, ежась от резких порывов холодного ветра.

Дом появился из-за поворота, и Тимур удивился тому, что его ноги сами принесли его сюда.

Лиза сидела, кутаясь в пальто, на скамейке у подъезда и курила.

Тимур второй раз видел её с сигаретой в руках, и ему стало не по себе от этого.

— Привет, — сказала Лиза без всякого выражения, — хорошо повеселился со своей парадной девушкой?

— Парадной девушкой?

— Ну у тебя же есть парадно-выходная девушка, — произнесла Лиза насмешливо, — с которой ты появляешься в людях. А есть вторая, для домашнего пользования. Удивительная штука, наследственность!

Тимур сел рядом с ней на скамейку, разглядывая брызги на своих ботинках. Жалость к матери, появившаяся после разговора с Анфисой, была такой огромной, что за ней не видно было обиды Лизы. Ему было сейчас все равно до её колкостей и шпилек.

— Как ты внимательна ко мне в соцсетях, — ответил он равнодушно. — Теперь ты набросишься на меня? Напьешься? Соберешь вещи и переедешь к бабушке? Исчезнешь на несколько дней? Схватишься за лезвие? Чего еще ты не делала?

Вспыхнула зажигалка, на мгновение осветив лицо Лизы. Она прикуривала новую сигарету, не докурив предыдущую.

— Все-таки я идиотка, — во вновь упавшем сумраке, сказала она, — ну какая же я идиотка. Что со мной случилось тогда, на кладбище? Ты щурился на солнце, и было видно, как тебе неудобно в новом костюме. Волосы падали тебе на лицо, и оно было похоже на лезвие. Острый, тусклый, похожий на нож, мальчик. Зачем я пришла к тебе в банк? Ты так сильно меня ненавидел, и столько в тебе было боли, что мне показалось, что моя боль отражается в тебе, как в зеркале.

Голос Лизы дрогнул, и Тимур увидел, как мелко задрожала её нижняя губа. Она сердито закусила её, вынужденно глотая сигаретный дым.

— Разве может из встречи двух калек выйти толк? — вопросила Лиза сумрак перед собой, и дым, наконец, окутал её губы.

— Перестань так много курить, — ответил Тимур сердито, — и перестань себя так сильно жалеть. Тамару пригласила Инга, я не имею к этому ни малейшего отношения. Как бы там ни было, но я почти наверняка останусь верным тебе до конца своей жизни.

— Что? — переспросила она изумленно.

Тимур протянул руку и выбросил её сигарету. Обхватил ладонями холодное, несчастное лицо.

— Что значит «почти наверняка»? — уточнила Лиза, моментально становясь надменной.

— Ну, с точки зрения теории вероятности…

— Что значит «до конца жизни»?

Лиза была такой подозрительно-любопытной, как заяц, пригнувший уши от страха, но все равно крадущийся за морковкой.

И Тимур, наконец, увидел её — сквозь свою злость, жалость к маме, ненависть к отцу, увидел отчетливо и ясно эту женщину, измученную, но полную слепой надежды. Он поцеловал её, и запах сигарет проник в его рот, и это было не слишком приятно, но скоро он уже не думал об этом запахе, нежно касаясь тонкой ниточки шрама на её губах.

— Ты можешь сомневаться в чем угодно, — пробормотал Тимур, крепко прижимая к себе Лизу, — но изменять тебе я точно не стану. — Он невольно рассмеялся. — Мне и тебя одной слишком много.

Она что-то возразила, но слова исчезли в ткани его пальто.

— Пойдем домой, — попросил Тимур, которому вдруг смертельно захотелось, чтобы между им с Лизой и всем остальным миром образовалось как минимум четыре стены.

Она подняла голову, и в неверном свете фонарей блеснули её глаза.

— К тебе или ко мне?

— Лиза!

Она засмеялась.

— У меня было достаточно времени, чтобы переехать обратно в свою квартиру, — сказала ехидно, — пока ты веселился на семейной вечеринке вместе со своей бывшей девушкой. Впрочем, я уже готова принять твои извинения.

Тимур молчал, разглядывая её.

— Подожди, я найду зеркало, — проговорила Лиза, активно роясь в сумочке, — ты должен увидеть свое лицо!

— Что с моим лицом?

— Ты похож на рыбу, выброшенную на берег.

— Пойдем, — упрямо сказал Тимур. Он крепко взял её за руку и потянул за собой.

Собственная квартира показалась ему невыносимо пустой. Не было Лизиных туфель, россыпей её помад, брошенной на барной стойке полосатой пижамы.

Как Инга говорила? Стерильная квартира.

Как жил в ней столько лет и даже не понимал, о чем толковала ему сестра?

Лиза с независимым видом стояла на пороге, являя собой человека, который заскочил на секунду и даже чая ему не надо.

Тимур подошел к ней и развязал пояс на её пальто, после чего взялся за пуговицы. Сняв с неё пальто, он аккуратно повесил его на плечики, а потом, присев на корточки, расстегнул высокие сапоги.

Вынув Лизу из всего уличного, Тимур переставил её в центр кухни, быстро несколько раз поцеловал в губы. Она наблюдала за ним из-под ресниц, изо всех сил стараясь скрыть неровность своего дыхания. Тимур не стал отвлекаться на её дыхание, потому что от этого становилось слишком горячо внизу живота.

Узкую юбку было непросто стянуть вниз, зато гладкая ткань блузки словно сама скользнула с узких плеч. Простенький лифчик, черные колготки, светлая, прохладная после улицы кожа. Тимур положил ладонь на живот Лизы, мечтая её обогреть, и некоторое время они просто стояли рядом друг с другом, прислушиваясь к её дыханию. Потом, когда тишина стала оглушающе-звенящей, он избавился от остальной её одежды.

Потому что сейчас, в этой голой без Лизы квартире, ему захотелось раздеть и Лизу тоже, чтобы убедиться в том, что ему не привиделись все их ночи. Что эта женщина действительно почему-то решила быть с ним. И в этом своем решении не остановится перед множественными странностями Тимура.

Обнаженная Лиза в центре его кухни.

Как будто у них обоих еще есть надежда.

Осознав, что сам он все еще в пальто (вот почему было так жарко!), Тимур тем не менее не нашел времени его снять. Он быстро и часто целовал Лизу — плечи, руки, грудь, спину, испытывая одновременно гнев, боль и сильнейшее вожделение. Желание обладать Лизой смешивалось со многими другими чувствами, и некогда было в них во всех разбираться.

— Пожалуйста, — бормотал он, изнемогая от её рук и губ. — Пожалуйста.

Он и сам не знал, о чем просил, слова просто вырывались на свободу, и когда Лиза оказалась, наконец, под ним, а под её спиной оказалось его пальто, она ответила на все его просьбы:

— Я никуда не уйду. Не бойся.

И грохот прибоя разорвал голову Тимура изнутри.

— Тим, может, я умираю?

От неожиданности он едва не расплескал кофе и изумленно уставился на маму.

— Что?

Она улыбнулась.

— Уж очень много ты в последнее время носишься со мной. Звонки, визиты. Столько внимания, Тим, как будто я смертельно больной человек.

От облегчения он рассмеялся.

— Полагаю, что с тобой все хорошо. Просто мои сыновьи чувства не в меру разыгрались.

— Разве с тобой случаются чувства, Тим?

Он ответил не сразу, сосредоточившись на пироге с мясом, который испекла к завтраку мама.

Была суббота, и родительский дом пах вкусной едой, чистотой и детством.

Среди этого умиротворения не хотелось заводить сложных разговоров.

— Мам, а ты знаешь Скамьину?

— Лизу? — без всякий раздумий сразу отозвалась она. — Конечно. Они с папой вместе работали. Бедная девочка.

— Бедная девочка?

Мама отставила свою чашку и, склонившись вперед, внимательно на него посмотрела.

— Что это ты вдруг вспомнил про Скамьину? — и поскольку он продолжал молчать, спросила в лоб: — откуда ты знаешь, Тим?

— Я видел их с папой, когда был маленьким.

— Вот как. Хочешь еще кофе, Тим?

Она была совершенно спокойной.

Он длинно вздохнул и тоже постарался не поддаваться волнению.

— Почему ты сразу не развелась с ним, мама?

— Твой папа… он позволял каждой своей женщине почувствовать себя неповторимой. Богиней. Маленькой девочкой, о которой заботятся. Самой прекрасной в мире принцессой. Это уникальный дар, сильнее любого наркотика.

— Какая пошлость, — поморщился Тимур, раз и навсегда решив, что никогда не поймет женщин. Что за сладкая вата у них в голове?

— К тому же, — мама подлила ему еще кофе, — он был красивым и, согласись, отлично вписывался в интерьер этой квартиры.

Помимо своей воли Тимур рассмеялся.

— Лучше бы ты породистого кота завела.

— Не говори глупостей, — отмахнулась мама, — разве от кота у меня получились бы такие прекрасные дети? Я ведь правда любила его, Тим.

— А Лиза?

— И Лиза тоже его любила. Твой отец был занят тем же — любовью к себе. Можно сказать, что мы жили в гармонии, — в её голосе послышались саркастические нотки.

— Почему она пришла на похороны, мама? Как она посмела?

Вопрос, который глодал его вот уже несколько дней, вырвался на волю сам, без всякого участия Тимура.

— Ах это, — мама рассеянно отломила кусочек пирога, — я её пригласила.

— Ты пригласила папину любовницу на его похороны?

— Слишком странно звучит? Пирог получился суховатым, да? Тим, это немного запутано.

— Мне кажется, я уже утратил способность удивляться. И пирог нисколько не сухой.

— Понимаешь, в чем дело, — мама вздохнула, — Руслан умер ровно посредине между моим домом и домом Лизы.

— Ты что, линейкой измеряла? — не удержался Тимур. — И вообще, откуда ты знаешь её адрес?

— Ну, Тимур, — снисходительно, как будто разговаривала с маленьким ребенком, протянула мама. И он как-то сразу осознал наивность своего вопроса.

— Ладно. Он умер между вами, как символично. И что из этого?

— Мне было ужасно важно узнать, к кому он шел в момент своей смерти: ко мне или к ней.

— Что? — чувствуя себя дурачком в театре абсурда, переспросил Тимур.

— Ну потому что если он шел к ней, это значило, что он уходил от меня. А если шел ко мне, значит, в итоге возвращался ко мне. Я как будто победила, понимаешь?

— Нет, — честно признался Тимур. — Это что-то слишком женское, а я безэмоциональная деревяшка.

— Я позвонила Лизе и спросила её, куда шел Руслан. И она сказала — ко мне. Лиза разговаривала совсем как робот, Тим. Я подумала — раз уж мы делили его живого, то что уж теперь мертвого делить. И попросила её прийти на похороны. Она сказала, что это будет уже слишком, а я ответила, что в самый раз. В конце концов, у меня была семья, и дети, и муж, а она все праздники проводила одна. Бедная девочка. Кто же знал, — добавила мама, — что ты все похороны глаз с неё не спустишь. Ты даже в лице переменился, когда её увидел. А потом и в автобусе сел с ней рядом. Зачем, Тимур?

— Кто знает, зачем я это сделал, — пробормотал Тимур, думая о том, как сильно с тех пор изменилась его жизнь.

— Тим, — мама встала и обняла его за плечи, уткнувшись острым подбородком в его макушку. — Давай навсегда забудем про эту историю. Давай жить так, будто твой отец мне никогда в жизни не изменял и как будто он был самым лучшим из мужей.

— Было бы хорошо, но вряд ли у нас это получится, — неохотно сказал Тимур, радуясь тому, что мама сейчас не видит его лица.

— Почему это?

— Потому что Лиза и дальше будет мелькать перед твоими глазами. Туда-сюда, туда-сюда, — и он помахал рукой перед своим носом.

— И зачем ей это делать?

Как же ему хотелось ничего не отвечать на этот вопрос. Есть пирог и пить кофе, и болтать о всякой ерунде, но нельзя же было вечно прятать Лизу от всех. Хоть и очень хотелось.

— Ну… потому что она переехала в мой дом, — медленно, как перед дулом автомата, произнес Тимур, — и даже немного в мою квартиру. Так получилось.

Он физически ощутил как потяжелели, окаменели мамины руки на его плечах.

— О чем ты говоришь, Тим?

Как же объяснить то, чего он и сам еще толком не понимал?

— Тимур, — требовательно позвала мама и отошла от него, — посмотри на меня.

У неё было бледное и строгое лицо.

— Ну мы просто живем вместе. Ничего такого.

— Прямо сейчас, — сказала мама, — я очень хочу закатить истерику, но не могу выбрать, из-за чего это сделать в первую очередь. Из-за того, что ты живешь с женщиной — ты, самый дикий дикарь на земле, или из-за того, что Лиза Скамьина решила остаться в семье. Остаться в семье! — и мама хрипло расхохоталась.

— О, господи, — тревожно наблюдая за ней, проговорил Тимур, — надеюсь обойдется без валерьянки и всего такого?

— Скажи мне, ребенок, в этом мире мало других женщин? Или это гены в тебе проснулись? Или ты какой-нибудь извращенец?

Что примечательно — мама не спросила ничего нового. Такого бы, о чем он не спрашивал себя сам.

Чувствуя себя под градом её пулеметных вопросов, как под обстрелом, Тимур потянулся за еще одним куском пирога. Разговор предстоял долгим. Неприятным. Противным.

И никакая эмоциональная деревянность не спасет его в этот раз.

18

Разговор с матерью так сильно измотал Тимура, что ему смертельно захотелось увидеть Лизу.

Копошащиеся черви неудобных вопросов в его голове требовали дезинфекции.

Субботний университет бурлил, как обычно.

По расписанию у Лизы был перерыв, но на кафедре её не было.

Заведующая полудремала, меланхолично щелкая мышкой допотопного компьютера. И совершенно не обращала внимания на женщину, энергично копающуюся в сумке Лизы.

— Простите, — сказал Тимур, подходя ближе. — Это не ваше.

Женщина стремительно обернулась. Узкое мрачное лицо, покрытое густой сеточкой морщин. Опущенные уголки губ. Седые волосы, тщательно собранные в сложную прическу. Очень красивая.

— Что? — спросила она отрывисто.

— Вы воруете?

Завкафедрой встрепенулась.

— Тимушка, — ласково запела она. — Как хорошо, что ты пришел нас навестить.

Тимур резко дернул к себе сумку Лизы, из рук женщины выпала увесистая связка ключей — от двух квартир сразу. Он наклонился и поднял её.

— Что здесь происходит?

Завкафедрой встала из-за стола и подхватила Тимура под руку.

— Не обращай внимания, — посоветовала она, — это дела семейные. Давай лучше выпьем чая.

— Семейные?

Только сейчас он понял, что незнакомая седая женщина была похожа на Анфису и Лизу одновременно.

В университетском кафетерии пахло булочками и хлоркой.

Немолодая уборщица, кажется Анна Владимировна, домывала полы.

Народу было мало, а чай в пластиковом стаканчике напомнил Тимуру их вторую встречу с Лизой — в дешевой столовой. Тогда она призналась ему, что пятнадцать лет была любовницей его отца.

— Меня зовут Наталья Скамьина, — спокойно сказала женщина, — я мать Лизы.

— Тимур, — ответил он, едва не добавив «сын Руслана».

Торин, сын Траина, блин.

— Лиза никогда о вас не рассказывает, — заметил Тимур, приглядываясь к своей суровой собеседнице. Он не знал, как с ней разговаривать и как объяснить ей, почему у него столько вопросов.

— Она предпочитает делать вид, что её родителей не существует.

— Сложные семейные отношения?

Наталья кинула на него внимательный взгляд.

— Вы друг Лизы?

— Типа того, — уклончиво ответил Тимур. Он был почти уверен, что Лиза не хотела бы его откровений с её матерью.

— Послушайте, молодой человек, — решительно заговорила Наталья, — я понимаю, что со стороны ситуация выглядит несколько странной, но не думаю, что вас это касается…

— Что вы искали в её сумке? — перебил её Тимур.

Он не слишком надеялся на ответ, но Наталья тяжело вздохнула и произнесла после длинной паузы:

— Её новый адрес.

— Нашли?

— Нашла паспорт с пропиской.

За спиной Тимура раздался дробный стук высоких каблуков — слишком быстрый шаг для очень узкой юбки.

— Вставай, — резко велела ему Лиза, не глядя в сторону Натальи.

У неё было белое, словно мел, лицо и черные глаза.

Под пронзительно-безжалостным взглядом Лизы, Тимур не решился даже попрощаться с Натальей. Молча встал и пошел следом за стуком каблуков.

Она молчала до самого дома, и только тщательно закрыв на все замки входную дверь, набросилась на Тимура, словно дикая кошка.

— Ты не смеешь, не смеешь лезть в мою жизнь! — яростно заговорила Лиза, наступая на Тимура. — Это совершенно не твое дело!

— Спокойно, спокойно, — Тимур отступал, подняв руки в демонстрации своей беззащитности. — Я никуда не лезу!

— Мои отношения с этой женщиной тебя не касаются!

— С этой женщиной? Твоей матерью?

— Никакая она не мать! Она покойница на ножках!

— Как скажешь.

Тимуру, наконец, удалось перехватить суматошные руки Лизы, которые колотили его по груди, и прижать их к себе.

— Тихо, — сказал он, пытаясь обнять её, — тихо. Я никуда не лезу.

Она яростно укусила его за плечо.

— Ч-черт, — у Тимура на глазах даже слезы выступили, но он не ослабил своей хватки. — Чтоб тебя, чокнутая стерва!

Лиза еще несколько раз с силой дернулась и обмякла.

— Пожалуйста, — жарко зашептала, — пожалуйста.

— Пожалуйста — что?

Тимур отпустил её запястья, и горячие крупные ладони засуетились вокруг его лица, слепо гладя щеки. Быстрые поцелуи запорхали по губам, скулам и шее.

— Обещай мне, — просила она, — обещай.

— Я не буду больше встречаться с этой женщиной, — устало укачивая Лизу, успокоил её Тимур. — Не буду. Обещаю.

Лиза сползла по нему вниз, на пол, и застыла, обняв свои колени.

— Господи, — выдохнула она совершенно несчастно. — Ну откуда она опять взялась?

— Она посмотрела адрес в твоем паспорте, — сообщил Тимур, щелкая кнопкой чайника.

— Этого только не хватало.

— Не волнуйся так сильно, ты все равно не живешь по прописке… Хочешь есть?

Лиза заторможенно покачала головой, потом кивнула.

— Да или нет? — не понял Тимур.

— Да что ты ко мне пристал, — в сердцах воскликнула Лиза и отправилась в душ.

Налив себе стакан молока, Тимур покачал головой.

Какой-то день матери. Двух матерей.

И почему ему казалось, что взрослые люди обычно не сильно переживают из-за своих родителей?

Прислушиваясь к шуму воды в душе, Тимур позвонил Анфисе.

— Сегодня я познакомился с вашей дочерью, — сказал он.

— Мой мальчик, — вздохнула бабушка-пешеход, — насколько все плохо?

— Терпимо. Но я не знаю, чего нам ждать. Лиза отказывается со мной говорить.

— Ты хочешь, чтобы я тебе всё объяснила?

— Не знаю… Нет, — определился Тимур. — Я не хочу ничего делать за спиной Лизы. Мне просто хотелось бы… быть готовым.

— Просто не позволяй им встречаться.

— Шутите? — Тимур рассмеялся.

Возможно ли было что-то позволить или не позволить Лизе?

Она вышла из душа совершенно иной, словно за это короткое время успела реинкарнироваться в кого-то милого и веселого.

— Почему ты такой мрачный? — проворковала как ни в чем не бывало, прижимаясь к нему.

Тимур в изумлении смотрел на неё. Возможны ли такие резкие перепады настроения?

— Я рассказал своей матери о наших с тобой отношениях. И она… плохо отреагировала.

— Правда? — без всякого интереса спросила Лиза, звонко чмокнула его в нос и отправилась к холодильнику. — Что ты будешь? Курицу или салат?

У Тимура все еще поперек горла стояли пироги, которые он без всякой меры съел у матери, лишь бы за едой не слишком вникать в её слова.

— А может сходим куда-нибудь? Я надену красивое платье.

— Что может быть лучше твоих уродливых пижам?

Лиза засмеялась, расстегивая пуговицы на своем полосатом рубище. Ветхий ситец медленно и как бы неохотно сползал с узких плеч, обнажая светлую без всякого загара кожу. Мягкие полушария груди, слегка выпуклый живот и крутую линию пышных бедер. Тимур сглотнул.

Он никогда не привыкнет к этому.

Лиза засмеялась, приподняла лицо Тимура за подбородок и мягко поцеловала его веки.

— Когда ты вот так смотришь на меня, — сказала она, — ты прекрасен. Такой юный, такой взволнованный… У меня разрывается сердце.

Тимур склонил голову и поцеловал её грудь там, где предполагалось это самое сердце.

— Я тебе нравлюсь? — глухо спросил он, втягивая носом запах геля для душа и прохладной Лизиной кожи.

Она ласкала его волосы, прижимая к себе все плотнее.

— Наверное, — чуть прерывисто призналась Лиза, — немного.

Тимур спускался с поцелуями все ниже — от груди к пупку и внутренней стороне её бедер. Абсолютно обнаженная женщина в его руках оставляла все размышления где-то далеко, и все становилось неважным — что Лиза думает о нем, и что Тимур думает о ней.

Но ночью он все-таки спросил:

— Ты сможешь меня когда-нибудь полюбить, Лиза?

— О, нет, — сонно ответила она, — больше никакой любви. С любовью я завязала.

Тимур ничего не ответил, рассеянно поцеловал её в макушку.

Лиза вдруг приподнялась на локте, заглядывая в его лицо.

— А ты? — спросила она.

— Я? Наверное, я вообще не умею любить. Я же деревянный, помнишь?

Она фыркнула.

— Аминь!

А утром за завтраком Лиза предложила самым беззаботным голосом:

— Тимур, давай переедем.

— Отстань, — раздосадованно сказал он.

Лиза, нахмурившись, посмотрела на него таким взглядом, что стало понятно: она все равно переедет. Одна или с ним.

— С работы ты тоже уйдешь? — сердито спросил он.

Она отмахнулась.

— Что может случиться в университете?

— А что может случиться здесь? — кротко спросил Тимур.

— Это тебя не касается, — отрезала она со злостью.

Он только плечами пожал, не зная, как на всё это реагировать.

19

После встречи со своей матерью, Лиза впала в лихорадочное, возбужденное состояние, легко перетекая от повышенной нервозности к унылой меланхолии.

Она то начинала оживленно болтать и искать им новые квартиры, то куталась в плед, листая бесчисленные сериалы и односложно отвечая на вопросы Тимура.

Однажды он предложил Лизе попробовать сходить к психологу, в ответ на что она молча встала с дивана и ушла прямо в халате, демонстративно хлопнув входной дверью.

Он услышал, как она вызывает лифт — очевидно для того, чтобы подняться наверх в свою квартиру.

И Тимур ощутил облегчение.

Это было сложное чувство, полное некоторого раскаяния и ощущения освобождения.

Он еще не успел додумать эту мысль и понять, насколько плохо радоваться уходу женщины, с которой живешь, как что-то тихо звякнуло со стороны дивана.

На забытый мобильник Лизы пришло сообщение.

Секунду поколебавшись, Тимур прочитал его.

«Мерзкая пиявка, оставь несчастного ребенка в покое».

Изумившись, он пролистал историю сообщений — вереница оскорблений и угроз, которые поступали по нескольку раз в день.

Какого черта Лиза до сих пор не то чтобы не обратилась в полицию, а хотя бы не сообщила об этом?

Долго и витиевато выругавшись, Тимур взял этот телефон, надел пальто и отправился на работу.

Завкафедры открыла дверь и с недоумением уставилась на Тимура.

— Тимушка, — пробормотала она, — что тебя привело ко мне в субботу?

— Сим-карта, записанная на племянника. Вы действительно думаете, что самая умная?

Тимур вошел в её квартиру, не дожидаясь приглашения.

— Угостите меня чаем? — вежливо спросил он.

— Как ты… Что?..

— Наталья Михайловна, вы же помните, что я работаю в службе безопасности банка? И разумеется, у нашего отдела налажены очень полезные связи… Вам все сходило с рук так долго лишь потому, что Лиза не говорила об этих сообщениях. Что произошло? Телефонных звонков из автоматов стало недостаточно, и вы перешли на эпистолярный жанр?

— Бедный мальчик, — вздохнула завкафедрой. — Ступай на кухню, у меня есть пирожные. Я ведь сразу всё поняла, сразу, еще на кладбище. Ты просто не мог отвести от неё глаз. Стоял над отцовской могилой с глупым выражением лица! И пожалуйста — вот уже на следующий день ты позвонил мне, чтобы найти телефон Скамьиной. Бедная, бедная Марина, все мужчины её семьи наивные глупцы.

— Только не говорите, что вы тоже любили моего отца. Это уже даже не смешно — мы же не в чертовой оперетте.

— Не в том похотливом смысле, который вы все вносите в это слово. Я была его другом, возможно, единственным.

Ну разумеется. Даже его любвеобильный отец не смог бы перешагнуть за границы платонической симпатии с этой старушкой.

— Каково мне было смотреть на то, как вы приближаетесь друг к другу? — завкафедрой зазвенела чашками. — Вас словно несло на льдинах.

— Вы следили за нами?

— Господи, достаточно было посмотреть на лицо Скамьиной!

— Наталья Михайловна!

— Мне было тоскливо, Тимур, — сдалась она неохотно. — Руслан был… солнцем нашего института. Я не хотела причинять Марине неудобств своими звонками… Мне хотелось немного поговорить о нем.

— А когда вы называли Лизу пиявкой — чего вам хотелось в те минуты?

— Ты не понимаешь, Тимур…

— Нет, это вы не понимаете!

Ярость давно копилась в его горле, и когда она, наконец, выплеснулась, то от его крика старое, покрытое морщинами лицо завкафедры словно бы пошло трещинами.

— Мне надоело, что все относятся к Лизе как к исчадию ада… Вы пятнадцать лет смотрели на её роман с моим отцом и молчали, что это вас вдруг понесло теперь? Решили, что некому за неё заступиться?

Завкафедры поставила перед ним чашку с чаем. Её руки дрожали.

— Я помню Лизу еще с тех времен, когда она появилась в нашем институте в качестве студентки. Дикая, немногословная девочка, которая вздрагивала от любого резкого звука. Она влюбилась в Руслана с первого взгляда, это было… ужасно неуместно. Нам всем было неловко смотреть на то, с каким обожанием она следовала за ним следом. Наверное, это льстило его мужскому самолюбию, не знаю.

— Пятнадцать лет отношений, чтобы потешить свое тщеславие?

— Когда Руслан попытался с ней расстаться, случилась та безумная история с лезвием. Руслан испугался. Кто знает, может даже за свою жизнь. И кто из нас его за это осудит — в конце концов, у него были веские причины. У любого бы на его месте закрались мысли о том, что если Лиза однажды уже убила человека, то сможет сделать это снова.

— Что? — спросил Тимур.

Ему показалось, что слова утратили привычный смысл.

По крайней мере, для него они прозвучали как бессмысленный набор звуков.

— Ты не знал? — быстро спросила завкафедрой, и торжественное злорадство прозвенело в её голосе. — В тринадцать лет она убила своего отца. Лиза Соловьева, об этом все газеты тогда писали. Твоя невинная овечка закончила школу в колонии для несовершеннолетних.

20

Тимур не очень отчетливо помнил, как покинул квартиру завкафедрой.

И пакеты с краской, и испорченные двери отошли на десятый план, и все те сердитые и резкие слова, которые он заготовил, когда направлялся к старухе, куда-то улетучились.

В библиотеке он долго сбивался и путался в цифрах, пытаясь сообразить, газеты за какой именно год ему нужны. И то, что элементарная арифметика вдруг оказалась такой трудной, окончательно расстроило Тимура.

Завкафедрой была права — дело Лизы Соловьевой в свое время наделало много шума.

Согласно газетным заметкам, девочка была обнаружена с ножом в руках над трупом своего отца. Полицию вызвала её мать, Наталья, которая, вернувшись с работы, застала эту страшную картину. С того момента и до окончания суда Лиза не произнесла ни слова. Работавшие с ней психологи пришли к заключению о физическом или психологическом насилии. Школьные учителя подтвердили, что девочка была замкнута, плохо шла на контакт, часто и без всякого объяснения пропускала учебные дни. А соседи сообщили, что в день убийства Лиза кричала «нет, папа, нет».

Удивительнее всего повела себя мать Лизы, которая с одной стороны полностью отрицала какие бы ни было неурядицы в семье, а с другой стороны — с абсолютной уверенностью утверждала, что её муж сам напал на её дочь.

Итогом стала 108 статья Уголовного кодекса: убийство, совершенное при превышении пределов необходимой обороны. Лиза получила три года колонии для несовершеннолетних, а пресса еще долго негодующе бурлила по этому поводу, считая приговор неоправданно жестоким и требуя амнистии для ребенка. О деле Лизы Соловьевой рассуждали психологи и юристы, депутаты и школьные учителя, но апелляции так никто и не подал.

Тимур несколько часов просидел в читальном зале, вглядываясь в почти незнакомое ему лицо мрачной девочки, стеклянным взглядом смотрящую прямо в объектив. И где-то в уголках её твердо сжатых губ, в складках сведенных бровей читалась приглушенная, но абсолютно отчетливая ненависть.

Кого ненавидела Лиза в эти минуты? Себя? Убитого? Судью? Адвокатов? Журналистов? Весь мир?

Но Тимур уже видел это выражение её лица — оно появлялось каждый раз, когда речь заходила об её матери.

Из оцепенения его вывел входящий звонок мобильника.

— Привет, Тим, — бодро сказала Тамара, его бывшая девушка. — Как у тебя дела? Ты давно не звонил.

— Я тебе не звонил, потому что мы расстались, — ответил Тимур отрешенно. Механически, совершенно не думая о том, что он делает, он стал собирать подшивки, чтобы вернуть их библиотекарю.

— Но это же не должно мешать нам дружить, — ответила Тамара мягко. — Мы с тобой сто лет были вместе, и я соскучилась. Давай сходим в театр.

— Тамара, я ненавижу ходить в театр.

Она помолчала.

— Мне звонила твоя сестра. Она в ужасе от твоих новых отношений.

Инга не разговаривала с ним с тех самого дня, когда он сообщил своей матери о том, что живет с Лизой. Учитывая её многословность, такое суровое молчание, должно быть, дорого ей стоило. Тимур очень сомневался, что сестра первым делом принялась звонить его бывшей, но ему было все равно, как Тамара выудила из его родных информацию.

Не желая обсуждать эту тему, он просто молчал в телефонную трубку со странным чувством отупения.

— Эй, Тим, — позвала Тамара, — ты еще там? Я слышу, как ты дышишь. Хочешь, я приеду к тебе?

— Нет. Разве Инга тебе не сказала, что я живу не один?

— В это невозможно поверить. Ты даже ночевать не мог в моей кровати.

— Не мог, — согласился с ней Тимур.

— Господи, — сказала Тамара в сердцах, — из тебя же слова не вытянуть! Если бы я могла понять, — вдруг тяжело вздохнула она, — почему ты выбрал именно её. Я сойду с ума, размышляя об этом. Она старше меня, она некрасивая. В конце концов, она любовница твоего отца!.. Ты просто скучаешь по нему, правда?.. У тебя стресс. О, я знаю женщин этой категории. Их биологические часы тикают, ими правят гормоны и жадность. Спорим, что она весьма пылка в постели!

— Мы действительно будем это обсуждать?

— Прости. Я просто не ожидала… Никто не ожидал. Какое потрясение для твоей матери! Тимур, тебе надо как-то расслабиться, разобраться в себе. Возможно, пройти психотерапию.

От неожиданности он засмеялся.

— Конечно, — на улице за время, проведенное в библиотеке, успело стемнеть и началась настоящая метель. — Психотерапия нас всех спасет. Каждого из нас!

— Ты должен признать, что нуждаешься в помощи.

— Не беспокойся об этом, — ответил Тимур. — Со мной все в порядке. Мы с Лизой идеально подходим друг другу — нас обоих травмировали наши отцы.

Он завершил звонок, не попрощавшись, и принялся ловить такси.

Тимуру вдруг страшно, просто до смерти, захотелось увидеть Лизу быстрее. Мрачная девочка-подросток с нечеткого черно-белого изображения и теплая женщина с красным ртом и крупными руками, в чьих объятиях он потерял свое одиночество — собрались в один единый пазл. Противоречивая, сложная, захлебывающаяся в своих эмоциях, Лиза, наверное, нуждалась в Тимуре как никто и никогда не будет нуждаться. В эти минуты, когда он мчался сквозь метель к своему дому, ему стало страшно за то, что он оставил её одну на весь день, и это было глупое чувство, потому что Лиза, разумеется, была взрослой и самостоятельной женщиной и не нуждалась в круглосуточной опеке, но сердце Тимура словно взбесилось. Оно стало куда тяжелее, чем обычно, и так сильно и быстро билось, что причиняло боль. Тимур хватался за грудь, с ужасом думая о том, не инфаркт ли это разрывает его сейчас на части, и было страшно не того, что он действительно может заболеть, а того, что не успеет доехать до Лизы.

Возле своего подъезда Тимур задрал голову вверх, пытаясь понять, где именно сейчас Лиза, но свет горел в обеих квартирах, и, бегом поднимаясь по ступенькам, он мысленно молился о том, чтобы она была у него — меньше ступенек.

Лиза, в выходном темно-синем платье, плотно облегающем её фигуру, и в полном макияже нервно обыскивала его квартиру. Вещи беспорядочно вались повсюду, подушки были скинуты на пол, а содержимое сумочки раскидано по кровати.

— Я потеряла свой мобильник, — со слезами в голосе воскликнула она.

Облегчение от того, что Лиза была все еще здесь и в относительном порядке, потрясло Тимура. Слова давались с таким трудом, словно он трижды обежал вокруг света.

— Куда-то уходишь?

Тимур достал её телефон из своего кармана и положил его на барную стойку.

Она так стремительно бросилась к аппарату, что по дороге опрокинула стул.

Глядя на то, как Лиза суматошно проверяет сообщения, он тяжело вздохнул.

— Зачем ты его взял? — она закурила и посмотрела на него тяжелым, обвиняющим взглядом. — Ты не имеешь права…

— Сообщения писала завкафедрой, — сообщил он, открывая окно.

Холодный воздух ворвался в помещение.

— Наталья Михайловна? — Лиза так изумилась, что перестала сердиться.

Она села на высокий стул, следя за ним блестящими глазами. Стряхивая пепел в бокал с вином, она словно не замечала устроенного ею хаоса.

Тимур снял пальто и принялся поднимать вещи. Ему хотелось, чтобы обыденность этих действий помогла его взбесившемуся сердцу успокоиться.

— Она считала себя кем-то вроде ангела-хранителя моего отца. И пыталась защитить меня от такой хищницы, как ты.

— Наталья Михайловна? Господи!

Лиза рассмеялась, спрятав лицо в свои руки. Со стороны могло показаться, что она рыдает.

Тимур снова бросил на пол вещи и подошел к ней. Отняв её руки от лица, он обхватил его своими ладонями.

— Все хорошо, — сказал он уверенно, — все будет хорошо.

— Я ведь думала, что это от неё, — проговорила Лиза быстро. — Я думала, что во всем она виновата. Господи, Тимур, я ведь всё это время боялась, что она и Руслана тоже убила!

— Она? — Тимур нахмурился, пытаясь успеть за этим потоком слов. Потом осторожно предположил: — Ты говоришь о своей матери?

— Эта женщина мне не мать, — резко возразила Лиза.

— Зачем ей убивать моего отца?

— Незачем, правда? — с отчаянием переспросила Лиза. — У неё бзик, понимаешь. Она думает, что из-за меня осталась в одиночестве. Она считает меня виноватой… Она говорит, что я тоже должна быть одинока и ухаживать за ней, понимаешь? Посвятить ей остаток своей жизни.

Лиза расплакалась, однако широкая улыбка уже распустилась на её лице.

— Завкафедрой? Как это прекрасно! Она всегда меня терпеть не могла. Это всего лишь мелкая злоба, ничего больше. О, я так рада, Тимур, что ты выяснил это!

И Лиза плотно притянула к себе Тимура.

— Ты опять хотела где-то исчезнуть? — спросил он, чуть отстраняясь, чтобы поднять выше плотную ткань подола. Платье было слишком плотным и неохотно сминалось под его ладонями, но Тимур терпеливо тянул его вверх, пока пышные бедра в клетчатых чулках не обнажились. Лаская пальцами её бледную кожу там, где заканчивалась ажурная резинка, он попросил: — Ты можешь не убегать из дома каждый раз, когда мы с тобой ругаемся?

— Мне хотелось развеяться, — ответила она, продолжая улыбаться. Откинувшись назад и облокотившись на столешницу, Лиза опустила глаза, следя за движениями его пальцев. Тимур наклонился и нежно поцеловал внутреннюю сторону её бедер.

Его захлестывала нежность и жалость к Лизе, и если завкафедрой надеялась, что информация о её прошлом оттолкнет его, то она ошибалась. Сейчас ему хотелось наоборот отдать этой женщине всё, что у него было. Сдвинув в сторону полоску её стрингов, он ласкал её языком, едва не плача от горячего сожаления обо всем, что ей пришлось пережить без него.

Чтобы тогда не случилось, это не рождало вопросов в голове Тимура. Больше всего на свете он желал закрыть все страницы её прошлого и начать жизнь с этих простыней, на которые он так бережно укладывал её сейчас. Избавляя её от одежды и целуя её плечи, и живот, и грудь, и лицо, Тимур словно вышел за пределы своего тела, мечтая ощутить себя Лизой, мечтая исцелить её раны и растопить своим дыханием все плохие воспоминания.

— Знаешь, — потрясенно сказала она, когда они обессиленно прижались друг к другу, дрожа от только что пережитых ощущений, — это уже не секс. Это что-то другое. Как будто мы занимались с тобой любовью.

— Возможно, — он подул на её лоб, сгоняя оттуда бисеринки пота. — Знаешь, о чем я думаю? Ты права. Нам надо продать обе квартиры и купить себе одну новую. Общую. Я не хочу, чтобы у тебя было такое место, куда ты могла бы уйти от меня, рассердившись.

Лиза села на кровати, скрестив ноги. Вытащила из-под себя кошелек, бросила его на пол.

— Ты уверен? — спросила она серьезно.

— Уверен. Посмотри, во что ты превратила мою квартиру. Прежде я умер бы от ужаса от того, какой бардак вокруг. А сейчас мне плевать. Всё, чего я хочу сейчас — это раздобыть еды, а потом снова вернуться с тобой в постель.

Лиза не пошевелилась. Она пристально смотрела на Тимура, сдвинув брови.

— Знаешь, — сказала она, наконец, — каждое утро, просыпаясь, я первым делом прикасаюсь к тебе. Иногда я просто подолгу смотрю, как ты спишь. Если ты уже проснулся, то я слушаю, как льется вода в душе или шумит кофеварка. Я каждое утро убеждаю себя, что ты со мной рядом. И что, возможно, ты захочешь быть со мной еще какое-то время. Я всё время жду, что это всё закончится. А ты предлагаешь нам купить общую квартиру?

От её слов у Тимура перехватило дыхание.

— Предлагаю, — ответил он, с ужасом ощущая пощипывание в уголках глаз.

— Как будто мы с тобой вместе надолго? — настойчиво уточнила она.

— Я бы не стал ссориться со всей семьей ради мимолетного увлечения, — Тимур приподнялся и положил голову ей на колено.

Лиза пригладила его волосы.

— Ты знаешь, я ужасно прилипчивая. Как собака.

— Знаю, — он засмеялся. — И очень надеюсь, что ты не отлипнешь.

Она торжественно кивнула.

— Хорошо. Давай купим одну общую квартиру, — произнесла она таким тоном, как будто давала присягу. — А теперь пойдем и приготовим ужин, пока единственный мужчина в мире, кто хочет жить со мной, не умер с голоду.

Он все-таки спросил, убирая тарелки:

— Лиза, а твой отец?

Она ответила, не задумываясь:

— Он умер еще до моего рождения. Я его не знала. В общем, тогда эта женщина и начала винить меня во всех своих бедах. Знаешь, как ты меня бесил своим нытьем по поводу своего отца? Тебя, видите ли, не так любили, как ты того хотел. Бедненький несчастненький мальчик, полный душевных страданий на ровном месте.

— У меня мурашки по коже от твоих слов. Как будто ты меня ненавидишь.

— Завидую, быть может, — Лиза потянулась к нему с поцелуем. — Но я завидую большей части населения этой планеты, так что ты не одинок.

Зазвонил её телефон, и она, чертыхнувшись, посмотрела на экран.

— Незнакомый номер, — сказал Тимур. — Не бери.

— С ума сошел, — возмутилась она. — У меня же старая бабушка! Алло?..

Её лицо менялось как по волшебству — беда отражалась на нем, как на рисунке Мунка.

— Это из больницы, — положив трубку, сказала Лиза. — Бабушку госпитализировали.

21

Оказалось, что бабушка-пешеход схлопотала перелом шейки бедра.

— Понимаете, — объяснил им молодой хирург, демонстрируя подсвеченный рентген, — при остеосинтезе эти переломы очень плохо срастаются, кости уже слабенькие, и процесс может занять и три месяца, и целых шесть. И на всё это время ваша бабушка будет обречена на неподвижность. Она сможет лежать в постели или сидеть в кресле, но не более того. А без активностей у пожилых людей обостряются все хронические заболевания, может развиться легочная недостаточность, сердечно-сосудистая недостаточность… Мы предлагаем вам эндопротезирование тазобедренного сустава, если результаты обследования покажут, что у вашей бабушки нет противопоказаний к операции. Так она сможет куда быстрее встать на ноги.

Тимур сжал руку бледной, напуганной Лизы.

— Конечно, — сказал он. — Что для этого нужно сделать?

— Ну либо побегать с документами, чтобы получить квоту на бесплатную операцию, либо сделать её на платной основе. Это довольно крупная сумма.

— У меня она есть, — сказал Тимур, — вы готовьтесь спокойно к операции.

— Откуда у тебя деньги? — спросила Лиза уже в коридоре.

— Я же скупердяй и зануда со страстью к накопительству. Вот и накопил.

— Спасибо, — просто сказала Лиза и слабо улыбнулась. — А я вот копить не умею… Ты побудешь с ней, пока я съезжу за её вещами? Мне разрешили остаться на ночь.

— Конечно. Я с удовольствием посижу с твоей бабушкой.

— Ладно, я помчалась. Не утомляй её разговорами, пусть поспит.

— Не волнуйся. Не буду совать нос в твои тайны.

Лиза засмеялась, быстро поцеловала его и ушла.

Анфиса сразу оплатила себе отдельную палату и теперь возлежала на больничной койке с видом царственной особы, попавшей в крестьянскую избу.

— Привет, барашек, — улыбнулась она, — Лиза оставила тебя мне на растерзание?

— Она скоро вернется, — ответил Тимур, усаживаясь в кресло. — Вам что-нибудь нужно?

— Возможно, утку?

У него стало такое испуганное лицо, что Анфиса расхохоталась.

— Шутка, — сказал она. — Ты действительно собираешься оплатить мою операцию?

— Почему бы и нет?

— Это очень мило с твоей стороны. Вероятно, пришло время спросить, каковы твои намерения в отношении моей внучки?

— А как вы думаете?

— О нет, дружок. Методика вопроса на вопрос в моем случае не прокатит.

— Мы с Лизой собираемся купить общую квартиру.

Анфиса приподнялась на подушке, явно встревожившись.

— Это серьезное решение.

— Ага.

— Лиза рассказала тебе о своем прошлом?

— Нашлись разговорчивые доброжелатели, — неохотно ответил Тимур. — Это не важно.

— Это важно, — с нажимом ответила Анфиса. — Я не хочу, чтобы ты бросил Лизу после того, как она расслабиться и начнет доверять тебе. При разбитом сердце эндопротезированием не обойдешься.

— Вы второй раз уже говорите о том, что я разобью Лизе сердце, — раздраженно сказал Тимур. — И если честно, мне ужасно надоело, что все вокруг причитают из-за неё и пытаются меня отговорить.

Анфиса помолчала. Потом набрала в грудь воздуха и заговорила:

— Отец Лизы умер, когда Наталья, её мать была беременна.

— Мне всё равно.

— Он поехал на север, на заработки, чтобы обеспечить свою молодую семью.

— Я не буду вас слушать, — сказал Тимур и попытался встать.

— Сядь, — властно велела Анфиса. — По крайней мере, раз уж ты считаешь себя взрослым человеком, то должен четко понимать, что такое Лиза.

Тимур молча сел обратно, сердито закрыв глаза.

— Вместо заработков Алексей поймал пневмонию и скоропостижно скончался. Для Натальи это был тяжелый удар, её горе требовало выхода, и она направила его на новорожденную Лизу. Я работала проводником на РЖД и редко бывала дома, потому что осталась единственной, кто мог кормить дочь и внучку. Сначала я думала, что это послеродовая депрессия или что-то такое, но шло время, а Наталья брала ребенка на руки лишь для того, чтобы накормить его и сменить пеленки. Ни нежности, ни заботы. Сейчас я понимаю, что мне надо было сразу забрать Лизу у её матери, но тогда я недооценила проблему. В итоге, они приспособились жить вместе. Наталья загнала внутрь свою нелюбовь и более-менее сносно выполняла родительские обязанности. А Лиза быстро научилась вести себя тихо и не попадаться лишний раз взрослым на глаза. Было время, когда я думала, что у неё аутизм, но спустя восемь лет Наталья встретила мужчину, за которого собралась замуж. Его звали Михаил Соловьев.

— В газетах писали, что он и есть отец Лизы.

— Отчим. Но это было неважно, потому что он сразу удочерил её, а Лиза любила его как отца. Больше, чем отца. Больше, чем кого бы то ни было в своей жизни. Ребенок, не знавший родительского тепла, вдруг встретил взрослого человека, который действительно был добр к ней. Возле него она стала обычной, жизнерадостной девочкой, которая, как оказалось, умела смеяться и много болтать. Она следовала за ним по пятам, как десять лет спустя будет следовать по пятам за Русланом. Лиза всегда привязывается моментально и очень сильно.

Тимур открыл глаза и посмотрел на Анфису.

— Этот Михаил… Он плохо с ней обращался?

— Никогда, — твердо ответила Анфиса. — У них была удивительная связь и взаимопонимание, будто они действительно были родными людьми. Соловьев часто гулял с Лизой и играл в настольные игры, и у них постоянно были какие-то секреты… Чем больше они сближались, тем меньше это нравилось Наталье. Она хотела любви лишь для себя, скандал следовал за скандалом, и я думаю, что Соловьев давно бы ушел из этой семьи, если бы ему не жаль было оставлять Лизу. Но становилось все хуже и хуже. Иногда Наталья просто выставляла Лизу за дверь, и та по нескольку дней жила у меня или у подруг. Потом Наталья становилась спокойной и отчужденной, и жизнь вроде бы налаживалась, но всё равно все будто бы ходили по минному полю. Лиза и Соловьев хитрили, когда Наталья приходила с работы, они не общались друг с другом, и Лизе даже нравилась эта игра. У детей вообще очень подвижная психика, и они легко приспосабливаются к разным безумствам окружающего мира. Из тихого и напуганного ребенка Лиза превращалась в жизнелюбивую, энергичную девушку. У неё начались месячные, мы купили ей первый лифчик. И вот тут у Натальи где-то и сорвало резьбу.

Анфиса вздохнула.

— Если бы я могла всё это понимать также отчетливо, как сейчас! Но Наталья по большей части времени была нормальной, а её вспышки плохого настроения не приводили к глобальным проблемам. Пока она не ударила Лизу в первый раз. Соловьев пришел в бешенство. Обычно спокойный и терпеливый, он страшно вышел из себя, пригрозил психушкой и пообещал уехать с Лизой. И этим породил в Наталье паранойю. Теперь она все время ждала, что её дочь и муж сбегут из дома вместе. Были дни, когда она, уходя на работу, запирала Лизу и не пускала её в школу. Лиза скрывала это от отчима и меня, чтобы не порождать новые ссоры. Но Наталья словно сошла с ума, она обрушивалась на Лизу, и… в конце концов снова била её. А Лиза прятала синяки.

— Как же вы могли на это смотреть? — только и спросил Тимур, ощущая подступающую тошноту.

— Я смотрела, но не видела, — ответила Анфиса печально. — Со стороны они казались обычной семьей. У кого не бывает ссор и проблем? Дочь-подросток плохо ладит со своей матерью, кого этим удивишь. Всю правду Лиза рассказала куда позже. И вот однажды Соловьев подхватил ангину и отправился домой пораньше, где и застал безобразную сцену. У Лизы была разбита губа, а Наталья обзванивала детские дома, спрашивая, не нужен ли им ребенок… «Ну хватит, — сказал Соловьев, — мы с Лизой уходим. Я подаю на развод». Тогда-то она и убила его.

— Лиза? Но почему?

— Ты так и не понял? — Анфиса посмотрела на него пронзительным, тяжелым взглядом. — Соловьева убила Наталья. Он хотел уйти, а она хотела остановить его.

— Что? Простите…

Тимур метнулся в туалет, где его наконец вырвало. Он долго умывался холодной водой, пытаясь потушить свою пылающую голову.

— Но в газетах писали, что соседи слышали, как Лиза кричала «нет, папа, нет».

— Папа, мама… Люди слышат то, что готовы услышать. Отчим, напавший на свою падчерицу — это так стереотипно, понимаете. Это похоже на правду.

Тимур сел на кровать рядом с Анфисой.

— Почему же Лиза молчала?

— Сначала от шока. Наталья вложила в её руки нож, и она так и держала его до приезда полиции. А потом ей стало все равно, что происходит. Лиза не разговаривала около года, отказывалась от встреч со мной. Но потом жизнь взяла свое, и она стала приходить в себя. Когда, наконец, она согласилась на свидание, то заверила меня, что ей нормально в колонии. Спокойно, сказала она. И, наконец, объяснила, как жила все эти годы и что произошло в тот день. Я ощутила себя самым слепым, никчемным, бесполезным существом на планете. А Лиза попросила просто всё оставить, как есть. Она не переживет новых допросов, заверила она.

— И вы оставили.

— Да. Наталья говорила мне, что занимается апелляцией, но по факту этого не делала.

— Как же она смеет показываться Лизе на глаза?

— Она верит, что это Лиза во всем виновата. Что она дважды лишила её любимых мужчин.

— Мой отец знал об этом?

Анфиса кивнула. Её старое, уставшее лицо казалось бесконечно несчастным.

— Руслан держал Наталью на расстоянии. Угрожал пересмотром дела и тем, что Лиза даст против неё показания. Она бы никогда на это не пошла, но Руслан умел блефовать. Он заставлял ходить Лизу на психотерапию, и она ненавидела это. Но не могла ему отказать. Он превратил дикую, замкнутую девушку в относительно нормального человека. Поэтому та история с лезвием так потрясла нас — мы-то думали, что в Лизе не проснется безумие её матери. Поэтому, Тимур, вместе с Лизой ты впускаешь в свою жизнь и её ненормальную мать. Ты должен понимать это. Если ты не готов… я пойму и попытаюсь объяснить это Лизе.

— Поэтому она так цеплялась за него? Он напоминал ей отчима? — спросил Тимур, впервые в жизни испытывая к отцу нечто вроде… благодарности?

— Лиза не умеет любить наполовину. Исключительно до самой смерти. Но имей в виду, барашек, что умирают всегда мужчины.

Тимур хрипло рассмеялся.

— Слишком драматично, Анфиса. Давайте снизим градус. Как ваша шейка бедра?

— Мне не было так хорошо лет двадцать. Обезболивающие творят чудеса. Завтра с утра я сдам анализы, и если все будет хорошо, отправлюсь на операционный стол. Звучит захватывающе.

Анфиса вдруг подняла руку и погладила Тимура по щеке.

— Я бы рада сказать, что всё осталось в прошлом. Но, думаю, тебе придется нелегко.

— Вы тоже хотите, чтобы мы с Лизой расстались?

— О, нет. Кто же тогда оплатит мой искусственный сустав?

— Воркуете?

С пакетами в руках Лиза вошла в палату. Белый халат был накинут поверх спортивного костюма.

— На улице ужасная метель, — пожаловалась она. — Город стоит. Тимур, может, переночуешь с нами?

— С удовольствием. Кто же в здравом уме откажется от ночи в кресле.

— Оно раскладывается.

Он забрал у неё пакеты и не удержался от короткого объятия.

— Бабушка, что ты с ним сделала? — спросила Лиза. — Наш нелюдимый мальчик похож на ягненка.

— На агнца?

22

Утром, шагая по занесенному снегом городу, Тимур размышлял о том, на что же он копил все эти годы деньги. Он действительно всегда был очень бережливым, и школьные копилки сменились банковскими счетами. Что он хотел сделать с этими деньгами? Купить машину? Отправиться в путешествие? Купить себе дачу в глухой деревне?

И странным было даже не то, что ему было совершенно не жаль отдать свои накопления бабушке-пешеходу, а то, что ему действительно хотелось это сделать. Как будто его помощь Лизе была глубокой, сильной потребностью.

Позвонила Лиза, словно угадав, что он думает в эту минуту о ней.

— Представляешь, — сказала она, — в воскресенье нет врачебного обхода и никто не берет никаких анализов. Вот тебе и платная медицина! Позвонишь своей подружке, завкафедры, и скажешь, что я взяла неделю отпуска?

— Конечно.

Она помолчала, потом спросила шепотом:

— Ты не передумал оплачивать операцию?

— Нет.

— Это же не прощальный подарок?

— Что?

— Ну… типа откупные перед прощанием.

— Ты столько не стоишь, — заверил её Тимур. — Лиза, что за странные мысли?

— Не знаю. У меня плохое предчувствие. Как будто вот-вот случится что-то плохое.

— Это просто больница давит тебе на психику.

— Может быть, — согласилась она, подумав. — Чем займешься сегодня?

— Любимым делом: уборкой. Приведу в порядок свою квартиру, потом твою. Выставлю обе на продажу. Возможно, попробую навестить Ингу, вдруг она сменит гнев на милость.

— Ты скучаешь по ней, — вздохнула Лиза.

— Меня просто тревожит её долгое молчание. Это противоречит законам природы.

— Тимуууур!

Его маленький племянник, Марат, бежал к нему навстречу от подъезда.

— Я перезвоню, — улыбаясь, сказал он в трубку.

Подхватив мальчика на руки, он помахал сестре.

Инга с огромными пакетами стояла возле его дома.

— Откуда ты возвращаешься в воскресенье утром? — спросила она.

— Это долгая история. Но в ней абсолютно отсутствует какой-либо нелегальный контекст. Для чего ты купила столько еды?

— Мириться нужно за богатым столом, — она улыбнулась и поцеловала его. — Открывай уже дверь, беспутный ребенок.

И только распахнув дверь в свою квартиру, Тимур вспомнил, какой кавардак они вчера здесь оставили.

— Боже! — Инга растерянно остановилась. — Тебя ограбили? Это был обыск? Здесь была драка?

— Как сказать, — он торопливо засунул оранжевый лифчик в карман пальто. — Таков нынче мой образ жизни.

— Немыслимо. Эта квартира всегда были стерильно чистой, и мне каждый раз хотелось что-нибудь разбить здесь. Однако эта реальность превзошла самые смелые ожидания.

— Мы немного торопились вчера. Бабушка Лизы попала в больницу.

— Бабушка Лизы! Тебя, малыш, приняли в семью?

Инга наклонилась и подняла с пола темно-синее платье, которое накануне Тимур стащил с Лизы прямо на кухне.

Марат вскарабкался на высокий стул и принялся перебирать косметику Лизы.

— Фу, — Инга вытряхнула пепельницу. — Ты еще и куришь?

— Ну уж нет.

Он собрал остатки вещей и кинул их, не глядя, в комнату. Сунул Марату раскраску с карандашами. Загрузил посудомойку. Инга разбирала пакеты с продуктами.

— В твоем холодильнике полно еды. Что же, от этого странного увлечения явно есть польза твоему растущему организму. Больше никаких голодных обмороков?

— Ни обмороков, ни тошноты, ни ненависти ко всему миру.

— Интересный поворот событий. Значит, ты решился остепениться. Между прочим, мне каждый день звонит твоя бывшая. Можно как-то остановить эти звонки?

— Можно. Поставь её в игнор.

— Жестокий, жестокий Тим. А у мамы появился поклонник. Они два раза сходили в кино. Он прораб.

От неожиданности Тимур едва не уронил кружку.

— Больше никаких профессоров и халатов с павлинами? — спросил он, запуская кофемашину.

— Мужчины практичного склада характера. Он чинит полочки.

— Ты знаешь, — Тимур поставил перед сестрой кружку кофе, — возможно, наш отец был не так уж и плох. Самовлюблен немного, но он хотел нам добра. Ну, или по крайней мере не причинял активного зла.

Инга вскинула брови.

— Кто вы и что вы сделали с моим братом?

— Мне не хватает его, — признал Тимур с неловкостью.

Она вздохнула.

— Человека, который его сбил, так и не нашли. Машина была в угоне. Полиция считает, что это были подростки под наркотой. Странно думать о том, что кто-то просто сбил нашего отца и поехал себе дальше. Нелепая, бессмысленная смерть.

— Любая смерть лишена всякого смысла, — отозвался Тимур.

— А вот я не умру, — сообщил им Марат.

— Ну разумеется, умрешь, — фыркнула Инга. — Но это будет еще очень-очень не скоро.

— Почему ты решила сменить гнев на милость? — спросил Тимур, придвигая Марату тарелку с грушами.

— А чипсов нет? — спросил племянник разочарованно.

— Знаешь, сначала я ужасно рассердилась на тебя.

— Она называла тебя глупым теленком, — доложил Марат.

— Точно, — невозмутимо согласилась Инга. — Любая авантюристка сможет дергать тебя за веревочку.

— Вы пришли обзываться? — обиделся Тимур.

— Нет, — Инга подхватила Марата, — я включу ему мультики?

— Только не падай в обморок от того, что творится в комнате.

Она вернулась совсем скоро.

— Постель даже не заправлена… вы вообще из неё не выбираетесь?

Тимур засмеялся.

— Я как будто вернулся в детство, ты снова меня пилишь… Хочешь омлет?

— Хочу еще кофе. Рассказать, почему я приехала? Потому что поняла, что мы едва не потеряли отца из-за этой женщины.

— Лизы.

— И я не хочу потерять тебя.

Тимур поморщился.

— Откуда столько пафоса?

Она грустно улыбнулась.

— Ты знал, что отец собирался уйти от нас к ней?

— К Лизе. Нет. Он никуда не собирался. Ему отлично было на двух стульях.

— Ошибаешься. Прошло полгода, Тим, и я вступила в права наследования. Нотариус передал мне документы из банковской ячейки. Немного денег, немного ценных бумаг, немного фотографий и писем. Он… написал несколько вариантов писем для мамы, пытаясь объяснить ей причины своего ухода из семьи.

— Не может быть.

Инга встала и взяла свою сумочку с тумбочки от входа. Достала оттуда довольно пухлый конверт.

— Я оставлю это тебе. Не знаю, скажешь ли ты ей об этом…

— Лизе.

— Лично я ничего не собираюсь говорить маме. Надеюсь, ты тоже.

Тимур убрал конверт, не желая говорить об этом с Ингой. Подлил ей еще кофе.

— Так где мама взяла своего прораба?

Они провели вместе прекрасное утро, а потом Тимур навел идеальный порядок в своей квартире и поднялся в квартиру Лизы. Конверт жег ему руки, когда он клал его в карман кофты, но требовалось чуть больше времени, чтобы решиться открыть его.

Как это ни странно, но у Лизы её вещей было куда меньше, чем несколькими этажами ниже. Здесь царил дух запустения, закономерный для дома, в котором давно постоянно не жили.

Тимур навел порядок, помыл полы и вытер пыль, засунул в мусорные мешки просроченные продукты и собрал разбросанную повсюду косметику и бижутерию. Достал конверт и положил его на стол. Прошелся туда-сюда, без всякого смысла открыл и закрыл дверцы шкафов. Потрепанная коробка из-под конфет в одном из ящиков стола привлекла его внимание, и он достал её. Поставил рядом с конвертом. Пожалел, что не курит.

В старой коробке Лиза хранила листочки из отрывного календаря с самыми разными датами. На клочке семилетней давности была пометка «Не смог прийти, заболела Инга», на другом — «Непредвиденные обстоятельства». Пятнадцать тридцать первых декабря и пятнадцать дней рождений, множество суббот и глаголов с частицей «не». Календарь ожиданий любовницы женатого человека, которые так часто не оправдывались.

Этой ночью, лежа без сна в больничном кресле, Тимур все пытался разглядеть бабушку-пешехода сквозь падающий через стекло свет. Лиза не злилась и он не должен был, но у него в голове не укладывалось, как можно было бросить на долгие годы внучку в такой беде и не понимать, что ребенок нуждается в помощи. Страдание на лице Анфисы было глубоким и привычным, и наверное никто в этом мире не смог бы обвинить её больше, чем она сама себя обвиняла. И Тимур учился не злиться, хотя ему так хотелось. И учился любить свою собственную семью заново, потому что никто бы из них ни за что не вложил окровавленный нож в руки другого.

Его разрывало на куски от запоздалых сожалений и никому уже не нужной злости, и Тимур даже радовался тому, что Лиза теперь в больнице, а он — здесь. Ему нужно было привыкнуть смотреть на неё самыми обычными глазами, без тени прошлых трагедий.

Но уже полузабытые спазмы тошноты подкатывали к горлу всякий раз, когда он представлял себе маленькую Лизу в следственном изоляторе.

Встряхнувшись, Тимур вскрыл наконец конверт, который передала ему Инга. Отец всегда любил её больше всех и его завещание никого не удивило. Но личные записи? Очевидно, он не планировал умирать так стремительно.

«Марина. Мы прожили долгие годы, но пришло время двигаться дальше…»

«Мне достаточно лет, чтобы наконец попытаться прожить честно…»

«Я встретил женщину, с которой хочу состариться…»

У отца была маниакальная страсть к рукописным записям. Он обожал предавать свои мысли бумаге, словно собственные вычурные завитушки приводили его в экстаз. Даже на самом ничтожном клочке бумаге стояла его заковыристая подпись и дата.

Все эти наброски были сделаны за неделю до его смерти.

Казалось, он пытался предварительно написать сценарий разговора с женой.

Зазвонил телефон, и Тимур, не глядя, включил громкую связь.

— У нас всё хорошо, — доложила Лиза, — мы поужинали и собираемся спать.

— Ты знала о том, что мой отец хотел уйти к тебе перед смертью?

— Нет, — резко ответила она, — он бы никогда так не поступил.

— У меня есть записи. Он действительно…

— Руслан бы никогда не бросил семью из-за меня, — сердито перебила его Лиза. — Да и для чего ему это делать, если я безропотно принимала свою роль тайной любовницы и не пыталась ничего изменить? Нет, Тимур, ищи третью женщину. Женщину с характером, которая не позволила бы ему каждый вечер возвращаться в объятия супруги.

«Её зовут Елизавета Алексеевна»… Зачеркнуто. «Это моя коллега по работе»… Зачеркнуто.

— Лиза, это правда, — мягко сказал Тимур.

— Зачем ты мне это говоришь? — он услышал слезы в её голосе.

— Я хочу, чтобы ты знала, что он действительно тебя любил.

— Дурак, — сказала Лиза и шмыгнула носом. Помолчав, она сказала шепотом: — Я хочу к тебе.

— Я могу заехать к вам утром, до работы.

— Не надо. У нас будет обследование и обход. Я могу прожить без тебя пару дней.

— Очень жаль это слышать.

— Спасибо, что сказал, — произнесла Лиза с улыбкой в голосе. — Это очень мило с твоей стороны.

— И немного ненормально, да?

— Немного, да. Ты расстроен?

— Не знаю, — Тимур вытряхнул из конверта несколько фотографий Лизы. На одном из снимков, довольно старом, она смеялась, обернувшись через плечо. Тимур узнал эти резкие контрасты и фирменную черно-белую четкость. Шрам еще не пересекал её губ, но в глазах уже читалась подступающая трагедия. И это сочетание широкой улыбки и драмы создавало довольно безумную картину. Тимур погладил пальцами этот снимок. Как ни крути, ядовитая Нинель была безумно талантливой, схватывая всю суть человека.

— Нет, — определился он, — я не расстроен. Мама ничего не знает об этом, и отец умер, не успев внести весь этот хаос в нашу семью. Если честно, довольно вовремя.

— Что? — переспросила Лиза, и Тимур вдруг испугался её голоса. — Руслан хотел уйти со мной и умер? Как…

Как Михаил Соловьев хотел уйти с маленькой Лизой.

И тоже умер.

— Это совпадение, — быстро сказал Тимур скорее себе, чем Лизе.

— Нам надо расстаться, — произнесла она с необычайным спокойствием. — Просто не подходи ко мне никогда больше.

— Не придумывай.

— Теперь, когда я знаю, что Руслан меня действительно любил, мне не нужен такой бестолковый мальчишка, как ты.

— Что за чушь, Лиза.

Тимур взял пакет для мусора и вытряхнул туда коробку с листочками календаря.

— Я была с тобой только потому, что ты иногда на него похож. Наклон головы, неуловимое сходство улыбки.

— Блаблабла.

Он положил записки отца обратно в конверт и оставил их на столе. Пусть Лиза потом сама почитает.

— В общем, я намерена найти себе зрелого, серьезного мужчину.

— И для чего зрелому, серьезному мужчине связываться с такой истеричкой, как ты?

Тимур выключил везде свет и вышел в подъезд с мешками для мусора.

— Я говорю вполне серьезно. Я тебя бросаю.

— Каково это слышать человеку, который в данную минуту выносит твой мусор?

— Тебе надо пожить у мамы…

Закрыв дверь, Тимур вызвал лифт, потом подумал и решил спуститься пешком.

— А тебе надо успокоиться. Уложи Анфису спать и выходи. Я скоро приеду, и мы погуляем с тобой по больничному саду.

— Эй, у нас тут вообще-то режим!

— Ой, а то вы, курильщики, не найдете черный выход.

— Ты меня не слушаешь! — в голосе Лизы послышалось отчаяние. — Я не хочу тебя видеть больше ни-ког-да!

— Вот и скажешь мне это лично.

— Я больше не…

И в эту минуту неясная фигура шагнула из темного угла подъезда.

23

Завкафедры виновато выставила вперед тортик.

— Прости, Тимушка, не хотела тебя напугать.

— Господи, Наталья Михайловна, почему вы прячетесь в подъезде?

— Я ждала тебя.

— Что случилось? — спросила Лиза в телефоне.

— Пожаловало твое начальство с дружеским визитом, — Тимур открыл дверь в свою квартиру. — Входите. Я вернусь через минуту, только вынесу мусор. Лиза, ты еще здесь?

— Да, — ответила она встревоженно.

— Наша прогулка по больничному саду откладывается. Но ты пока не бросай меня, хорошо? Мы с тобой чуть позже все обсудим. Ты не знаешь, почему все приходят ко мне без звонка? Люди разучились пользоваться телефоном?

— Тимур, мы с тобой только что расстались.

— Я утром приеду. Не волнуйся.

— Я просто подумала, что у тебя могло сложиться превратное мнение обо мне.

— Наталья Михайловна, вы названивали с какой-то дичью моей маме и девушке. Как вас вообще понять?

— Я была не в себе. Пришла попросить прощения.

— Очень вовремя пришли, я как раз собирался вам звонить. Лизы не будет всю неделю. Напишите за неё заявление на отпуск и подпишите его заодно.

— Что-то случилось? — с любопытством спросила завкафедрой.

— Дела семейные, — отмахнулся Тимур.

— Я просто переживала… вдруг наговорила тебе лишнего.

Тимур сел напротив завкафедры и спокойно и прямо посмотрел в её старое, хитрое, как у лисицы, лицо.

— Когда вы познакомились с Натальей Скамьиной?

— Я вовсе…

— Ну конечно. Кто угодно может на вашей кафедре обыскивать сумки сотрудников. У вас так принято. Наталья Михайловна, давайте поговорим начистоту. Я все-таки его сын. А вы называли себя его другом.

Она вздохнула.

— Несколько лет назад я увидела, как Руслан ругается с какой-то женщиной. Никогда в жизни не видела его в такой ярости. После того, как он ушел, она плакала на ступеньках института. Мы разговорились.

— Ваше любопытство никогда не дремлет.

— Она представилась матерью Елизаветы Скамьиной. Сказала, что её дочь связалась с женатым любовником. Что она пыталась убедить его завершить эти отношения, что она беспокоится о нем…

— О нем? — переспросил Тимур. — Наталья Скамьина беспокоилась о НЕМ?

Завкафедры пожала плечами, опустила глаза, без всякого смысла переставила местами чашки на столе.

— Она сказала, что её дочь убийца. Что она не уравновешена.

— Простите, — быстро сказал Тимур и стремительно вышел из кухни.

В ванной он долго смотрел на свое лицо в зеркало, пытаясь начать дышать и перестать ненавидеть.

Никогда никого он ненавидел так сильно, как в эту минуту мать Лизы.

Ненависть раздирала его, острыми когтями кромсая внутренности.

Это было больно, куда больнее, чем тогда, в такси, когда он мчался к Лизе и ему очень хотелось увидеть её как можно быстрее.

— Господи, — пробормотал Тимур, открыв шкафчик. Из аптечки он достал болеутоляющее и успокоительное, слепо закинув в себя и то, и другое.

Через несколько минут, когда стало немного легче, он вышел из ванной и увидел, как завкафедры перебирает бумаги на тумбочке у входа.

— Что вы опять ищете? — спросил Тимур практически без всяких эмоций.

Она подскочила на месте и обернулась.

— Тимушка, а где Лиза? Её мама не может её найти.

— Вы знали, что отец собирается нас бросить? Что он хочет уйти к Лизе? Это вы рассказали об этом Наталье Скамьиной?

— Руслан Ибрагимович никогда бы не принял такого важного решения, не посоветовавшись со мной, — ответила завкафедрой, пытаясь собрать остатки своего самообладания.

— И что вы ему посоветовали?

— Перестать валять дурака. Пятьдесят лет — опасный для мужчин возраст. Они начинают делать всякие глупости.

— Кажется, он мало ценил ваши советы, — проговорил Тимур, борясь с отвращением. Он сорвал с вешалки шубу завкафедры и сунул её руки своей гостьи. — Вам пора. Не забудьте оформить Елизавете Алексеевне отпуск. И постарайтесь больше не попадаться мне на глаза.

— Но, Тимушка…

— И перестаньте, ради всего святого, докладывать Наталье Скамьиной о каждом шаге её дочери. Вы же, в конце концов, не собачка на побегушках. Займитесь чем-нибудь другим.

— Но Тимушка…

— Жизнь Лизы никого из вас не касается. Всего доброго.

Он, практически, выставил старушку за дверь и медленно закрыл все замки.

Выбросил торт в мусорку.

Тщательно перемыл все чашки.

Принял горячий душ.

Надел одну из ужасных полосатых пижам Лизы, безнадежно пытаясь уловить её запах.

Свернувшись калачиком на кровати, Тимур снова и снова спрашивал себя: что дальше?

Как сделать так, чтобы эта женщина больше никогда не приближалась к той, кто формально считался её дочерью? Как избавить Лизу от удушающей гнили, отравляющей всю её жизнь?

Баюкая боль в своей груди, Тимур всё пытался просчитать: станет ли Лизе хоть немного легче, если однажды он возьмет нож и убьет Наталью Скамьину?

— Тебе нельзя здесь находиться.

— Иди сюда.

Взяв Лизу за руку, Тимур увлек её на лестничную площадку.

В шесть утра травматологическое отделение еще только просыпалось. Медсестры разносили градусники, в коридорах еще горел по-ночному приглушенный свет, и тишина, нарушаемая лишь негромкими шагами, казалась такой приятной.

Между этажами коридора гуляли сквозняки, Тимур сел на ступеньку, усадил на свои колени Лизу и накрыл её полами своего пальто.

— Почему ты так упрямый, — спросила она одновременно расстроенно и сердито, но её тело само собой так плотно прижалось к Тимуру, что ему стало даже не так уж и больно. Вдыхая в себя запах её волос, уже успевших пропитаться тем особенным, больничным запахом, который всегда и на всех наводит тоску, он зажмурился, наслаждаясь этой близостью.

— Я так рад тебя видеть, — пробормотал он в её плечо, она повернулась к нему, чтобы что-то возразить, и Тимур успел поймать её губы. С какой-то ненормальной радостью узнавания он ощутил её тонкий шрам, погружась в поцелуй, как в желе. Он целовал Лизу с величайшей нежностью, как самый драгоценный дар в своей жизни. Целовал — и не мог остановиться, словно находился в самой конечной точке этого мира, и от края его отделяла только эта женщина на его коленях.

— Что с тобой? — испугалась Лиза, отстраняясь.

Он мотнул головой, приходя в себя.

— Соскучился.

— Ты очень бледный, и у тебя испарина. Тимур, ты заболел?

— Просто не выспался. Я совсем разучился спать один.

— Придется привыкать снова.

— Послушай, — Тимур ухватил её за подбородок, фиксируя перед собой это сложное, знакомое до каждой самой крошечной морщинки лицо, — от твоих разговоров про расставание у меня начинает болеть желудок. Меня начинает выворачивать наизнанку каждый раз, когда ты говоришь о том, что уйдешь от меня. Мне… физически плохо от твоих слов.

Она смотрела на него серьезно и внимательно, словно читала сложную книгу по тригонометрии.

— Ты не понимаешь, — в голосе Лизы звучала глухая, привычная безнадежность, — она не даст нам быть вместе.

— К черту всё это, — решил Тимур, — к черту эту женщину и все твое омерзительное прошлое. Ничего этого нет. И не будет.

— И куда оно всё, по-твоему, денется? — спросила она насмешливо, но в этой насмешке было столько печали, что Тимур снова потянулся к ней поцелуем. Но Лиза быстро накрыла его губы ладонью.

— Послушай, — зашептала она прерывистым, тающим голосом, — ты слабый, ты мальчик. Ты не справишься ни со мной, ни с моими проблемами. Я… прошу прощения, что втянула тебя в эту историю. После смерти Руслана мне было так плохо и страшно, что я не могла думать о других. А теперь могу. Недолго, но могу. И ты должен бежать сейчас, пока я снова не вцепилась в тебя всеми когтями. Я открываю эту дверь. Даю тебе зеленый свет.

— Иди ты знаешь куда со своим зеленым светом, — буркнул Тимур, убирая её ладонь со своих губ. — Перестань изображать из себя благородную страдалицу. Ты вообще не такая.

— Правда? — настроение Лизы сменилось, и она прошлась полоской поцелуев по его шее, расстегнула верхнюю пуговицу на рубашке, проникая губами еще ниже. Тело в его руках тоже изменилось, став податливым и горячим. — А какая я?

— Ты — горячий суп.

— Прошу прощения? — Лиза выпрямилась, с изумлением уставившись на Тимура. — Горячий суп? Я — суп?

Он рассмеялся выражению её лица.

— Наполняешь теплом пустоту внутри меня.

— Это самая неромантичная вещь во Вселенной! Горячий суп!

Тимур пригладил её волосы, легко поцеловал в подбородок.

— Как ты могла заметить, романтика — не мой конек.

Лиза вздохнула.

— Я бы уехала от тебя, если бы не бабушка. Сбежала бы на другой конец света, и этим избавила бы тебя от кучи проблем.

— Даже слышать об этом не хочу, — Тимур подтолкнул Лизу, заставив её встать, и сам поднялся на ноги. — Вообще не хочу с тобой разговаривать, пока ты такая неприятная. Позвони мне, когда вы сделаете все обследования. Или лучше пусть Анфиса позвонит, а ты посиди в этой больнице и подумай над своим поведением. А мне пора на работу. Всё, видеть тебя не могу.

Тимур развернулся и сбежал на несколько ступенек вниз. Потом развернулся снова и взбежал на несколько ступенек вверх.

Подхватил Лизу на руки и сильно прижал к себе.

— Не думай о плохом, — попросил он, — ты совершаешь безумные вещи, когда думаешь о плохом. Всё будет, как будет. Как-нибудь.

Возле банка, где Тимур работал, стояла Наталья Скамьина и нервно курила.

— Где моя дочь? — спросила она резко, без всякой попытки поздороваться.

— А у вас есть дочь? — спросил Тимур.

Слова Лизы «ты мальчик, ты слабый» все еще пульсировали у него в висках и ранили, как осколки стекла.

Её мать была потрясающе красивой женщиной. Ничего общего с самой Лизой.

И это порадовало Тимура. Он действительно не хотел бы, чтобы между ними было хотя бы отдаленное сходство.

— Зачем ей понадобился отпуск? Почему она не появляется дома?

— Вам-то какое дело?

— Послушайте меня, дитя, вы не можете вставать между нами. Мы с Лизой самые близкие люди в мире. А вы — просто случайность в её жизни.

— Ладно.

— В конечном итоге мы с Лизой будем жить вместе. Мы будем гулять с ней и смотреть кино, и печь пироги по воскресеньям…

Сквозь боль и ненависть, и проклятую слабость, и миллиард еще непонятных чувств, Тимур вдруг ощутил крохотный росток жалости.

— Ух ты, — вырвалось у него, — да вы с ума сходите от того, что сделали с Лизой. Вы на все готовы, чтобы вернуть её себе, правда?

— О чем вы говорите? Мне не нужно возвращать собственную дочь, — Скамьина говорила быстро, стрекоча, как кузнечик, — У нас просто небольшое недопонимание. Это все потому, что вы забиваете ей голову всякими глупостями, как прежде это делал ваш отец.

«У неё стеклянные глаза, — отстраненно подумал Тимур, — стеклянные глаза взбесившейся куклы. В них можно увидеть свое отражение».

Что можно объяснить человеку со стеклянными глазами?

Как её хоть в чем-то убедить?

Если бы Тимур был таким же решительным, как его отец, он бы сейчас начал угрожать Скамьиной. Шантажировать её тем, что Лиза снова подаст на пересмотр дела.

Но Тимур был слабым и не мог заставить себя снова связать Лизу с той кошмарной историей, даже если бы это было всего лишь пустыми словами.

Он не позволил бы её прошлому приблизиться к Лизе еще хоть на шаг.

— Послушайте меня, — ощущая себя безмозглым идиотом, сказал Тимур, — мы с Лизой поженимся и будем жить долго и счастливо.

— Моя дочь не создана для брака, — быстро застрекотала Скамьина, — мужчины, которых она любит, умирают. А вы еще так молоды, так красивы… Для чего вам всё это нужно?

— Плохая наследственность.

— Вы просто не понимаете, — Скамьина шагнула ближе, — вы просто ничего не понимаете…

— Я вам объясню кое-что, хорошо? — Тимур облизал губы, ощущая проклятые спазмы в желудке. Он засунул руку в свой рюкзак, пытаясь отыскать то, чего ни в коем случае там быть не должно было. — Я же всю ночь мечтал, как убью вас. Я же думал об этом снова и снова, представляя себе как это прокрутить так, чтобы Лиза об этом никогда не узнала и не расстроилась. Я же даже нож сегодня с собой взял… — Тимур достал острый кухонный нож и с демонстративным омерзением выкинул его в мусорку. — Но сейчас я смотрю на вас и вижу просто несчастную женщину, которая понятия не имеет, как попросить прощения у собственного ребенка, детство которого вы уничтожили. И я буду очень сильно стараться, чтобы вся дальнейшая жизнь Лизы была очень-очень счастливой. Такой счастливой, что, может быть, однажды, она сможет вас простить. И это ваша единственная надежда. А теперь мне пора на работу.

Он говорил и видел, как меняется её лицо. Как беспокойство сменяется умиротворением. Будто она вдруг разрешила все свои проблемы.

Красивая, красивая Наталья Скамьина, которую Тимур так беспечно оставил позади себя.

И в эту секунду произошло сразу две вещи: его скрутила боль такой силы, что он согнулся пополам. И еще одна, новая вспышка боли разрезала пополам его спину, и снег под его ногами окрасился красным.

24

— Только ты мог получить прободение язвы желудка и нож в спину одновременно.

В глаза словно песка насыпали, а рот казался растресканным, как пустыня.

Призрачная в голубом мистическом приглушенном свете Лиза показалась Тимуру кем-то вроде инопланетянина. Вокруг что-то мигало и пищало, и он порадовался тому, что они смогли с ней улететь на космическом корабле подальше от всего человечества.

— Привет, — сказала она, пытаясь поймать его взгляд. У Лизы почему-то было мокрое лицо и смешная шапочка.

Он попытался ответить, но не вспомнил, как это делается.

— Да лежи ты спокойно, — с досадой сказала она. — Мне вообще здесь нельзя быть, это же реанимация! Бабушка лежит этажом ниже, вот дела! От хромого к убогому бегаю, — она засмеялась и заплакала одновременно, а потом на космическом корабле погасили свет, и Тимур с облегчением заснул.

Были врачи, и полиция, но просто для проформы, потому что Тимура ранили прямиком под камерой наблюдения банка. И он ничего не хотел об этом знать, потому что всё время ждал Лизу, а Лиза всё время не приходила.

Приходила Инга, долго ругалась.

Приходила мама, долго молчала.

Что-то витало в воздухе, но у Тимура не было сил выяснять, что.

Он звонил и писал Лизе, но её телефон был выключен.

Зато Анфиса взяла трубку.

— Ну что, мой раненый воин, — сказала она довольно бодро, — лежишь?

— Лежу.

— А я уже на костылях шкандыбаю, — похвасталась она.

— Тогда шкандыбайте на этаж выше, — пригласил её Тимур.

— А и прошкандыбаю, — охотно откликнулась она.

И она действительно пришла совсем скоро — часа через два.

— Ждала, пока Лиза пойдет в магазин, — сказала она, с трудом перемещаясь на своих костылях.

— Как она?

— Терзается. Собирается догрызть себя до состояния скелета, совсем есть перестала.

— А со мной почему не разговаривает?

Опираясь на медсестру, Анфиса села на стул и прислонила костыли к его тумбочке.

— А ты еще не знаешь? — спросила она.

У неё были такие старые, такие усталые глаза, что Тимуру действительно стало страшно.

— Она это сделала, да? — только и спросил он.

— Да, сделала. И уже призналась. Моя дочь, Наталья Скамьина, убила Руслана.

— А чего вы еще хотели? — сердито спросил её Тимур. — Вы же однажды спустили своей дочери с рук убийство. С чего бы ей не убить кого-то снова? Жаль, на этот раз Лизу не удалось в тюрьму посадить. Было бы комбо.

Анфиса промолчала, продолжая разглядывать Тимура.

Наверное, он давно все понял про отца, потому что сейчас не ощущал злости или боли, а только очень волновался за Лизу.

Из-под этих руин она уже может не выбраться.

Кто бы выбрался.

— Попросите её подняться ко мне, — попросил он, — пожалуйста.

Анфиса кивнула.

Позвонила Нинель.

— Мой дорогой мальчик, — сказала фотограф, далекая от всех драм, — я тут подумала, а не устроить ли мне выставку с фотографиями твоего отца.

— Теми самыми, из журнала для взрослых?

— Возможно, отчасти, — лукаво отозвалась Нинель.

— Почему бы и нет, — неожиданно для самого себя поддержал её Тимур. — Мой отец был бабником и напыщенным павлином, но он умер из-за любви. Это так странно, правда?

— Нормально, — отозвалась Нинель.

Лиза появилась вечером, после отбоя.

Прошла мимо кровати Тимура, не глядя в его сторону, остановилась у окна. Он видел только контуры её фигуры, очерченные уличным светом.

— Как ты? — спросил Тимур тихо, не зная, что сказать, чтобы она повернулась к нему лицом.

— Лучше, чем ты, — ответила она после паузы.

— Не факт. Я прекрасно себя чувствую. Только ужасно скучаю по тебе.

— Перестань.

— Перестать скучать? Как ты себе это представляешь?

— Будь снова деревянным, как раньше. Когда-то у тебя прекрасно получалось жить без всякого там скучания по кому бы то ни было.

— Нет такого слова — скучание.

— Вот именно.

— Всё будет нормально, Лиза, — сказал Тимур убежденно. — Мы очень постараемся и забудем всё это.

— Она моя мама, — её голос звучал безжизненно и мертво.

— Ну и хрен с ней.

— Она моя мама, — повторила Лиза, как попугай.

Она, наконец, обернулась, и он поразился тому, какими огромными показались ему её глаза и рот на осунувшемся, невыразительном лице.

— Всё будет нормально, — снова сказал Тимур бессильно.

Лиза подошла к нему и села на краешек его кровати.

— Я все время думаю, — зашептала она, — что хорошо бы шагнуть с крыши. Высота магнитит меня, она кажется такой прекрасной, такой освобождающей. По ночам я поднимаюсь на верхний этаж больницы и часами смотрю вниз, как будто просто жду… когда бабушка поправится. Как будто обещаю однажды вернуться.

— Что за бред ты несешь, — выдохнул Тимур в ужасе.

Лиза быстро закатала рукава своей пижамы, обнажая беспорядочные линии порезов, расчертивших её кожу.

— Посмотри на меня, — сказала она, вытягивая перед ним обе руки с едва подсохшими корочками крови. — Видишь? Видишь, как я справляюсь?

— О, господи.

У Тимура болело везде, но он смог потянуться вперед, чтобы прикоснуться губами к порезам на тонкой коже.

Её тело вздрогнуло, когда он поцеловал её раненые руки. Лиза тихо всхлипнула и мягко уложила Тимура опять на по подушку.

— Да не двигайся ты, — сказала она, опуская рукава. — Мало тебе повреждений со всех сторон.

Тимур стиснул её руку в своей.

— Это ничего, — только и сказал он. — Это что-то типа посттравматического синдрома. Любой бы на твоем месте чувствовал себя не в своей тарелке.

Она усмехнулась сквозь слезы.

— Как изящно ты это назвал — не в своей тарелке.

— Я помогу тебе. Мы выберемся.

— Ты уже помог, теперь лежишь весь забинтованный, как мумия.

— Я всегда смогу помочь тебе, — сказал он твердо.

Лиза погладила его по щеке.

— Я не хочу тебя тянуть в эту яму. Тимур, нам лучше расстаться сейчас, потому что я даже не почувствую этого расставания. Хуже чем есть, мне уже не будет, понимаешь?

— Зато мне будет, — он поднес к губам ласкающую его руку. — Я не буду с тобой расставаться ни сейчас, ни потом. Я же тебе уже говорил, помнишь? К твоему великому сожалению тебе достался однолюб, Лиза.

Тихая улыбка появилась на её припухших от частых слез губах.

— У тебя отвратительный вкус.

— Что есть, то есть — такая плакса.

Она засмеялась.

— Можно я останусь здесь на ночь? Рядом с тобой мне спокойнее.

Лиза притащила из угла палаты кушетку и поставила её рядом с кроватью Тимура.

— Знаешь, — сказала она, крепко держа его за руку, — несмотря ни на что… мне все равно жаль её. Нелепая, нелогичная детская любовь к самым ужасным родителям. И где-то может быть вина из-за того, что я была такой плохой дочерью, раз она пошла на такое. Может, мне надо было поговорить с ней, а не игнорировать её все эти годы.

— Знаю, — ответил Тимур. — У меня были сложные отношения с отцом. Не такие как у тебя, конечно, — уточнил он. — Чуть-чуть сложные. Но думаю, что могу понять, о чем ты говоришь.

— Ты тоже отправишь меня на психотерапию, как Руслан?

— Придется, — ответил он с величайшим сожалением. — Такие раны не заживают сами, Лиза. Но я могу ходить с тобой.

— И узнаешь все мои тайны?

— А у тебя еще остались тайны?

— Я колю себе ботокс.

Он засмеялся.

— А теперь, — добавила Лиза, — мне придется вдвое больше его колоть! Молодые любовники — это ужасно утомительно.

— Я хочу тебя даже в этих ужасных ситцевых пижамах, так что на твоем месте я бы не сильно переживал о таких вещах.

— Я привыкла к таким пижамам в колонии, — ответила она спокойно. — У нас там всё почему-то было из ситца, хотя он так легко рвался. Я думаю о том, что если мне было там нормально, то мама тоже справится. Хотя у неё, наверное, будет строгий режим.

Лиза вздохнула, дотянулась пальцами до его волос, пригладила их.

— Не трогай, — попросил Тимур, — я не мыл их несколько дней. Я превращаюсь в огромного вонючку.

— Завтра мы тебя освежим, — утешила его Лиза. — Почему ты не разрешил никому остаться с тобой?

— Ждал тебя.

— Эй! У меня уже есть один пациент! Боливар не вынесет двоих.

— Хоть трубку бери, — попросил Тимур.

— А ты не трезвонь через каждые пять минут!.. Ты знаешь, что мне позвонили первой? — вдруг спросила она совсем другим голосом.

Он сразу понял, о чем она говорит.

— И я очень-очень попросила скорую привезти тебя именно в эту больницу. Я думала, у меня сердце взорвется! А потом мне пришлось звонить Марине… Твоя мама молодец. Мы поставили её в безумно сложную ситуацию, но она молодец.

Лиза села на своей кушетке и склонилась над Тимуром.

Её волосы коснулись её лица.

— А если я тебя тоже когда-нибудь убью? — спросила она едва слышно. — Вдруг это по наследству передается?

— Тогда я был бы похож на павлина-бабника. Ничего ты мне не сделаешь. Ни мне, ни себе, никому.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что в этой истории больше никто никого не убьет. Все будут жить долго и по возможности счастливо.

Она склонилась еще ниже и нежно поцеловала его в потрескавшиеся губы.

— У тебя волосы опять кудрявые. Ты когда-нибудь расскажешь, как выпрямляешь их?

— Никогда.

— Я все равно узнаю.

— Тебе потребуются долгие годы наблюдения за мной.

— Я останусь с тобой только ради этого.

— Уж будь так добра.

Лиза засмеялась.

— Договорились.

— Договорились.

Конец.

Content

Тата Алатова
(tapatunya)
Нас с тобой трое

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24