Тата Алатова

Дочь атамана

Глава 1

Кряхтя, Гранин отложил в сторону ступку и поспешил в сторону тяжелой дубовой двери, в которую уже колотили — неистово, громко, нервно.

С трудом потянув на себя скрипучую ручку — в спине тут же что-то хрустнуло, — он распахнул дверь и торопливо посторонился, пропуская внутрь рослого детину, который бережно, как ребенка, нес на руках окровавленную девицу.

В глаза бросились черные длинные пряди, алые пятна на некогда белоснежной дорогой рубашке, потом он увидел и тонкие беспомощно свесившиеся вниз руки, длинные ноги в мужских штанах.

— Ну и кого ты мне припер, Сема? — неласково спросил Гранин.

— Кого припер, того и спасай, Алексеич, — отрезал Семен.

Пока он аккуратно устраивал раненую на столе, Гранин успел помыть руки наговоренной водой, а потом склонился над девицей и споро разрезал белую рубашку. Корсета она не носила, затянув грудь хлопковою перевязью, которая сейчас тоже была пропитана кровью. Под грудью зияла аккуратная дырка, будто от шпаги.

— Ого, — удивился Гранин, — это как же ее так угораздило?

— Допрыгалась, вот и угораздило, — буркнул Сема и отошел подальше, потому как от вида крови ему становилось дурно.

— А без сознания почему? По голове били?

— Может, и били, — рассеянно ответил Сема, — ты тут понежнее. Дочка! — и он округлил глаза. — Ее на дуэли ранили.

Гранин ощупал голову пострадавшей и не удивился, обнаружив под густыми волосами внушительную шишку.

— Какая дочка? Какая дуэль? Давно в вашей сумасшедшей столице девчонки на дуэлях сражаются? — ничего не понял он.

— Это девица Лядова шпагой за деньги машет, — хмыкнул Сема, — наемный дуэлянт, во!

— Рехнулись совсем, — меланхолично заключил Гранин. — А по голове-то зачем?

— Ничего не знаю, Алексеич! У меня сия девица вне списков, но мне ее приволокли канцлеровские лакеи и печать под нос сунули, золоченую, семейную. Я спрашивать лишнего не стал, потому как разум имею, но ты смотри, чтобы она у тебя тут дух не испустила. А то, не ровен час, канцлер тебя сошлет в такую глушь, что ты и вовсе человеческую речь забудешь.

— Куда уж глуше, — сердито возразил Гранин, который после двадцати двух лет заключения в этой лечебнице уже и не представлял, что значит свобода.

Он разводил карболку отваром березовой губки и настоем адамового корня, слушал Сему вполуха, прикидывал, на какую длину зашло острие и не задето ли легкое.

— И что же канцлер? — уточнил Гранин, доставая из-под чистой тряпицы инструменты и раскладывая их перед собой. — Прям так и сошлет за вздорную девицу?

Раненая оставалась без сознания, и он очень торопился провести операцию, пока она не пришла в себя. Добавлять к сотрясению дурманящих зелий не хотелось, девица и без того могла остаться без памяти после такого удара по темечку.

— Тут такой казус, Алексеич, — Сема скинул обувку и, мягко ступая по деревянным половицам босыми пятками, дотопал до лавки у окна, на которую и рухнул своим недюжинным весом, что означало: история будет долгой. — Эта Лядова, друг мой, скандальная личность, всей столице известная. Ведет себя как драгун, даром что усов не имеется. Девица — дочь вольного атамана Лядова, выросла при казармах, к оружию с детства приучена. Батенька ее нраву свирепого, но дочери всякое своевольство спускает с рук, и слышал я, что даже поощряет подобное. А откуда у нее печать канцлера, да не абы какая, а самая что ни на есть золотая, семейный круг, я знать не знаю. Вот ты и объясни мне, Алексеич, какое такое кровное родство может связывать эту девицу с великим канцлером, ведь всякому известно, что с атаманом они враги вековечные.

От неожиданности Гранин коротко рассмеялся, а потом убрал с бледного лица тяжелые пряди, разглядывая немного дикий, восточный разрез глаз, взлетающие жгуче-черные брови, тонкий нервный нос и капризные губы.

На покойную маменьку девица Лядова была похожа мало, должно быть, пошла в отцовскую породу.

Атаман Лядов, ну конечно.

Гранин уже и забыл за давностью лет эту фамилию, но хорошо помнил, как сквозь вьюгу несся всю ночь в седле, спеша доставить едва живого младенца отцу.

— Ну что, девочка, — Гранин погладил ее по волосам, — вот и свиделись.

И вернулся к ее ране, больше не тратя времени на бесполезные сантименты.

— И как же это вы знакомы? — заволновался Сема. — Я Лядову к тебе прежде ни в каком состоянии не приносил.

— А я ее на свет принял, — Гранин промывал рану, которая оказалась все же слишком глубокой, нужны будут внутренние швы, — вот этими самыми руками из материнского чрева вытащил.

— Ну ты, Алексеич, и чудо чудное, — обомлел Сема, — и молчал столько лет? Я тебе все столичные байки, как дурак, пересказываю, а ты в ответ мне дулю? И тут на тебе: дочка атамана Лядова! Ты же вроде не повитуха. Так откуда?

— Оттуда. Мне ее мать принесли едва живую, двери, черти, вышибли, — Гранин все еще не любил вспоминать ту темную ночь, из-за которой вся его благополучная жизнь и закончилась. Вместо практики известного городского лекаря осталась лишь эта лечебница-темница, куда Семен приводил или приносил богатых аристократов, отмеченных милостью великого канцлера Карла Краузе.

Больные рассказывали Гранину, что тайная лечебница канцлера окутана молвой и мифами. Попасть сюда считалось редкостной удачею, а Сема то и дело хвастался перстнями и кошельками, которые подкладывали в его карманы желающие проскочить без протекции канцлера.

Гранина мало тревожило, приторговывал ли Сема его услугами на стороне, он лечил всех без разбору, радуясь веселым кадетам и умиляясь словоохотливым старушкам.

К своим шестидесяти годам он уже утратил надежду на свободу и умел получать утешение от малого: спасения жизней и приятных бесед.

В заточении он смог обрести смирение, и если сердце нет-нет да и тревожила тоска, то Гранин глушил ее успокоительными травками, все увеличивая и увеличивая их концентрацию.

И вот теперь девица Лядова, ради жизни которой Гранин пожертвовал всем, что имел, выросла наемным дуэлянтом.

Это делало его жертву, и без того сомнительную, вовсе бестолковой.

— Как это возможно? — спросил он у Семена, который все еще таращился на девицу огромными, как блюдца, глазами. — Я про дуэли.

Сема отличался дивной любознательностью и исправно собирал все сплетни, развлекая Гранина курьезами и скандалами.

— Очень запросто, — охотно ответил Сема, — вызывают, к примеру, какого-нибудь прощелыгу — перчатка в морду и предрассветное свидание. А прощелыга, скажем, трус или вовсе не знает, с какого конца за шпагу хвататься. И тогда он нанимает вместо себя Лядову.

— Но это же совершенно противоречит философии дуэли, — подивился Гранин, делая надрез.

— Противоречит, — согласился Сема, — поэтому Лядова как бельмо у всех на глазу.

— И канцлер это терпит?

— А при чем тут канцлер, спрашиваю я тебя! Он вроде как к девице никакого отношения не имеет, а откуда у нее семейная печать — так это я и сам ошалемши. Сашенька атаманская дочка, а батенька такой драчливой наследницей только гордится. У нее же первое ранение, а летом она с самим Бреславским схлестнулась. Ты его потом и зашивал, к слову сказать.

Бреславского забыть было сложно — напыщенный, невыносимый солдафон, хам и сволочь. Тогда Гранин едва удерживал себя, чтобы не дать сварливому пациенту по уху. Но тот и словом не обмолвился, что руку ему продырявила девица.

— Готово, — Гранин завершил последний стежок и выпрямился. — Сейчас наложу повязки, и она у меня здесь недельку прокукует. Раньше не отпущу из-за удара по голове. Кто же ее зацепил, если даже мерзавец Бреславский не справился?

Сема зевнул и потопал в смежную комнатку ставить чай.

— Иностранец какой-то, — закричал он оттуда, — пуркуа-па па-де-де. Виртуоз, понимаешь. Я еще спросонья никак не мог понять, какая девица, откуда на дуэли девица, нюхательные соли, что ли, нужны. А они талдычат: печать! Немедленно отправляй к Гранину! И кто только придумал, что дуэли обязательно на рассвете нужно устраивать, никакого мне от этого покою.

Гранин аккуратно стянул с девицы остатки окровавленной рубашки, перевязь тоже пришлось срезать, смыл успевшие поржаветь пятна, наложил на рану повязки, пропитанные березовым кровоостанавливающим снадобьем, обмотал раненую бинтами.

Тело у Лядовой было мускулистым и ладным, без женственной пышности, и Гранин опять подумал, что совсем сбрендила девка.

Он стянул с нее сапоги, избавил от узких штанов и обрядил в больничную сорочку.

— Семен, — попросил устало, — ты уж отнеси нашу хворую в палату, а то у меня спина совсем плоха стала.

— Стареешь, Алексеич, — Сема, жуя пирог, вернулся из кухоньки, легко подхватил Лядову на руки и потопал с ней в светелку. — Вон, голова уже совсем белая.

— Старею, — согласился Гранин покорно, быстро стянул со стола перепачканные простыни, застелил свежие — а ну как новых пациентов принесет, — швырнул инструменты в плошку с настоем зверобоя и принялся мешать новую мазь — семена белой купальницы, подорожник и мята, тихонько шепча наговоры.

Девица Лядова пришла на этот свет хилым младенцем, ее губы были обнесены синевой, а вместо жизнеутверждающего плача она издавала лишь слабый писк.

Здоровенные лакеи, более всего походившие на разбойников с большой дороги, даром что в золоченых ливреях, наказ канцлера передали дословно: любой ценой спасти роженицу и ни в коем случае не младенца.

У Гранина вышло все наоборот, за что канцлер и наказал его этим заточением.

Не переставая шептать, он перешел в светелку, присел на краешек кровати, где была уже удобно расположена Лядова, осторожными касаниями принялся втирать мазь в шишку на ее голове.

— Алексеич, я пойду, — зевнул Сема, — служба у меня, сам знаешь, круглосуточная. Кто знает, кого еще нелегкая до тебя принесет.

— Ступай, голубчик, — согласился Гранин, не глядя на него.

Пациентка дышала ровно и глубоко и, несмотря на ранения, казалась полной здоровья и молодой задорной силы.

Ее мать отличалась удивительной хрупкостью, Гранин помнил смертельно белое лицо, утратившее от боли и страха всю красоту, отекшие запястья, искусанные губы.

Она прикрывала руками огромный из-за многоводия живот и смотрела на Гранина умоляющими глазами.

Молила в ту ночь юная дочь влиятельного канцлера только об одном: любой ценой спасти ее ребенка.

Сохранить обоих даже у Гранина, известного столичного лекаря, не получилось бы. Слишком поздно привезли к нему роженицу, слишком она была ослабевшей, не осталось у нее на борьбу никаких сил.

Нужно было или резать мать, чтобы дать шанс ребенку, или принимать роды, во время которых младенец точно бы не выжил.

Страшный выбор, но не первый в практике Гранина. Обычно он всегда предпочитал спасти мать, памятуя о том, что младенцы, будто кутята, невеликая редкость, но в этот раз воля юной умирающей девочки оказалась сильнее.

— Доктор, — слабо сжав его руку, прошептала она, — мне же все равно не жить без сына… я же все равно без него до первого пруда или веревки…

У нее родилась дочь, и жизнь матери оборвал скальпель, а не веревка. И на Гранина пала вся мощь ярости великого канцлера.

Глава 2

Саша очнулась от резкого запаха полыни и поняла, что у нее болит все и везде. Еще не открыв глаз, она прислушалась к себе и печально определила, что эту дуэль она проиграла.

Какой конфуз, Гришка, папенькин денщик, будет смеяться над ней до святок.

Застонав, Саша попыталась сесть и тут же оставила эту попытку. Чья-то рука мягко удержала ее на месте.

— Тише, голубушка, — совсем рядом прозвучал глубокий, богатырский прямо голос, и Саша наконец подняла тяжелые, присыпанные песком веки.

Над ней склонялся седовласый старик с удивительно светлыми, хрустальными глазами, похожими на весенние льдинки.

От его умного, спокойного и внимательного лица веяло таким умиротворением, что Саша тут же обмякла и спросила шершавым чужим голосом:

— А голова-то почему раскалывается?

— Потому что тебя, душа моя, по ней стукнули, — пояснил старик и улыбнулся, отчего лучики его морщинок осветили довольно суровую физиономию.

— Кто? — изумилась Саша. Она помнила, как острие шпаги вонзилось ей под грудь, там все загорелось огнем, а дальше — только темнота и пустота.

— Этого я не знаю, — признался старик. — Меня там не было. Я просто лекарь.

— Лекарь, — повторила Саша послушно и постаралась оглядеться по сторонам, но в темечке немедленно заломило. — А где Петр Степанович, войсковой доктор?

— Тебя доставили в особую лечебницу великого канцлера.

— Как это — великого канцлера? — испугалась Саша. — Мне здесь никак нельзя, дядюшка! Если папенька узнает, что я тут милостию канцлера побираюсь, то он устроит мне такую головомойку, что в соседней губернии будет слышно.

— Вот что тебе действительно нельзя — так это волноваться и на кровати подпрыгивать. Душа моя, я думаю, что у тебя сотрясение, так что лежи спокойно. Все как-нибудь и без твоего участия устроится, — и столько уверенности было в его голосе, что она немедленно успокоилась. — У нас довольно глубокое ранение, и пришлось зашивать легкое. Эти коновалы тебе просто удалили бы его часть, а я все сделал аккуратно, специальными нитками, которые потом сами растворятся.

— Я посплю немного тогда, — пробормотала Саша устало, удрученная этими подробностями.

— А вот спать мы пока не будем, — возразил лекарь. — Мы будем бодрствовать и разговоры разговаривать. Сколько тебе лет?

— Двадцать два.

— И с кем ты на рассвете встречалась?

— С виконтом каким-то, лягушатник, усы такие завитушечные.

Он посмотрел на нее задумчиво, а потом подсунул листок бумаги с пером.

— Напиши свое имя, — велел спокойно.

Морщась, Саша начертала, что он просил.

— У тебя всегда такой почерк или тебя после удара по голове перекосило?

— Нормальный у меня почерк, — обиделась она, — у меня, между прочим, целых три гувернантки было!

— Назовешь мне их имена?

Саша покорно перечислила, вспоминая муху, ползущую по книге, скуку и нетерпение. Учеба никогда не доставляла ей ни малейшего удовольствия.

— Ну, с памятью у нас вроде все в порядке, — обрадовался лекарь, — теперь мы просто будем следить за тем, чтобы ты не теряла сознания. Сейчас я дам лечебный отвар, ты его выпьешь и расскажешь мне, как это тебе в голову пришло стать наемным дуэлянтом.

Саша почти засмеялась, но голова тут же заболела с новой силой, и она только кивнула, откидываясь на высокие подушки.

Перина была мягкой, а одеяло легким.

— Чувствую себя принцессой, — объявила она, когда лекарь бережно напоил ее ароматным чаем с легким привкусом ромашки. — Никогда в жизни за мной так не ухаживали.

— Твой отец славится своим норовом, — кивнул он. — Даже я об этом наслышан.

— Я просто родилась очень слабой, — сказала Саша, которая и гордилась отцом, и всегда испытывала потребность защищать его от чужих нападок. — До трех лет доктора вообще дышать надо мной боялись, кутали да пилюлями пичкали. А потом дед выгнал их всех взашей, распахнул все окна да приставил ко мне денщика Гришку. А он за мной как за лошадью ходил, выгуливал да прыгать заставлял. Шпагу в руки вложил еще до того, как мне шесть лет исполнилось. Детскую, деревянную. А отец это увидел и отдал свою, настоящую. Ух! Длинная была — с меня ростом.

— И поэтому ты теперь свою жизнь ни во что не ставишь?

Он спросил это без всякого упрека, но Саша все равно разозлилась.

Она знала за собой эту вспыльчивость, застилающую ясность ума, но не всегда умела обуздать ее.

— А вы что же, кудахтать теперь начнете? — спросила она гневно. — Так это вы времени своего не тратьте понапрасну, я из возраста, когда мне нужна была нянюшка, давно выросла.

— Выросла, — согласился лекарь с непонятным удовольствием, — загораешься, как растопка.

— Вспыхиваю, как щепа, — тут же поддакнула Саша, — так отец всегда говорит. Так что, господин доктор, вы меня лечите молча, а воспитывать не нужно, это дурно всегда выходит.

— Я не доктор, я лекарь.

— А, с волшбой, стало быть. Мистификация все это и глупости, от лукавого. Поговоривают, что канцлер чернокнижием увлечен, отттого и живет сто лет, древний хрыч.

— Я канцлера только однажды за всю жизнь и видел, — признался лекарь, — и встреча та была до крайности неприятной. Но колдовство он тогда творил удивительное.

— Расскажите, — попросила Саша и попыталась сползти вниз с высоких подушек.

— Нет-нет, — бдительно пресек ее движение лекарь, — голову пока повыше. А что касаемо канцлера, так за то его при короне и держат, что силы в нем неисчерпаемо. А подробностей тебе, душа моя, и знать ни к чему, опасные это пересуды.

— Душа моя, — напевно протянула Саша, совершенно распушась от этих ласковых интонаций, — из вас бы получилась удивительно могучая бабушка, нежная такая.

Он захохотал, приглушая раскаты своего голоса из-за ее больной головы.

— Ну вот что, внученька, — весело сказал лекарь, — тебя не тошнит? Поесть попробуешь?

— Сейчас бы пышек столичных да варенья вишневого, — размечталась Саша, прекрасно понимая, что достанутся ей в лучшем случае постный бульон да сухарик.

Она была опытной пациенткой и знала, что доктора и вкусная еда ходят порознь. Впрочем, и отец не жаловал разносолов, держа в одинаковой строгости как собственную дочь, так и челядь с бойцами.

Однако необыкновенный лекарь-богатырь, в руки которого Саша нежданно-негаданно попала, снова удивил ее, принеся ароматный и до одури вкусный суп из сныти.

Потом он сменил повязки на ее ране и предупредил, что шрам все равно останется.

— Свидетель моего позора, — огорчилась Саша, которую от травок да отваров, которыми ее потчевали, неудержимо тянуло поболтать. При таких ранениях отцовские гаврики обычно стонали да стенали, а она чувствовала себя весьма пристойно. И вправду хороший, знать, у великого канцлера лекарь.

— Милый дядюшка лекарь, — загорелась она, когда все повязки были сменены и ее снова укрыли лебяжьим одеялом, — а позвольте вас перекупить. У папеньки полно для вас работы, да и деньгами он вас не обидит. А то слава о канцлеровской скаредности многих ушей достигла.

Лекарь усмехнулся.

— Я ценю стремление вашей семьи напакостить канцлеру, — ответил он и приложил могучие руки к Сашиным скулам, проверяя, нет ли лихорадки, — но боюсь, душа моя, в этой лечебнице мне до конца дней своих оставаться.

— Что это за верность такая? — поразилась она.

— Стечение злосчастных обстоятельств, — с теплотой произнес он, не спеша отнимать рук, — с которыми меня, однако, значительно примирила наша сегодняшняя встреча.

— Меня же по голове стукнули, — жалобно пролепетала Саша, — и пока загадки разгадывать не выходит. Вы мне объясните все как следует, а то звучит это все крайне запутанно.

Он некоторое время молча смотрел на нее, льдистость голубых глаз искрила в свете ламп, преломляясь и то и дело меняя свои оттенки. Это было похоже на иней, сверкающий на солнце.

— Что ты знаешь о своей матери, девочка? — наконец спросил лекарь.

— О маме? — нахмурилась Саша. — Ну, обычно папа делает страшные глаза и велит мне пойти выклевать печень кому-то другому.

— Сильна кровь атамана Лядова, — покачал головой лекарь, — так в тебе и бурлит. Давай я тебе сказок, что ли, почитаю душа моя.

— Сказок! — она смешливо хихикнула. — А и почитайте, нянюшка.

Он позволил ей уснуть только ближе к утру, когда окончательно убедился, что сознание у девицы ясное, память отличная и припадки и судороги ей не грозят.

Удостоверившись, что пациентка спит крепко и мирно, Гранин вернулся в переднюю и начал наводить там порядок, мыть инструменты и менять простыни.

Комнату заволокло щелочным паром, когда дверь тихо скрипнула.

Семен никогда так спокойно не входил, вечно он колотился да вопил с порога, а кроме Семена появляться здесь было и некому, поэтому позвоночник Гранина немедля охватило ознобом, и он быстро обернулся.

Великий канцлер Карл Краузе стоял, опираясь на трость и не глядя по сторонам. Гранин не видел его двадцать два года, и за это время его пленитель, кажется, нисколько не постарел. Именно таким Гранин его и помнил: сухощавым, прямым, как палка, облаченным во все черное, хмурым и с поджатыми тонкими губами.

— Как она? — не разменивая себя на приветствия, спросил канцлер.

— Спит, — ответил Гранин также коротко.

Старик прошелся туда-сюда, тяжело опираясь на палку.

— Рассказали? — наконец снова разомкнул он бескровные губы.

— У Лядовой серьезный ушиб головы. Ей всяческие волнения сейчас вредны для здоровья.

— Расскажите.

Гранин помолчал, не будучи уверенным, верно ли он истолковал приказ.

— Михаил Алексеевич, расскажите девочке правду, — повторил канцлер более настойчиво.

— Всю? — уточнил Гранин сухо. — И как вы велели умертвить ее любым образом?

— Мне нет никакого дела до того, как именно вы преподнесете сию давнюю историю, — резко откликнулся канцлер, — а требуется, чтобы Александра прониклась к вам особым доверием.

— Зачем?

— Уговорите ее оставить эту затею с дуэлями, и я вас вознагражу, — заявил канцлер.

Гранин усмехнулся.

— И какая же награда, по-вашему, покажется мне теперь достойной? — спросил он насмешливо. — Свобода? Так уверяю вас, к ней я давно уже не стремлюсь. Жизнь мне тоже не особенно ценна…

— Всякий к чему-то да стремится, — мрачно обронил канцлер. — Михаил Алексеевич, вы человек разумный и понимаете, что бывают муки куда страшнее неволи, так что не принуждайте меня прибегать к угрозам. Скучное это дело.

— Расстояние между кнутом и пряником у вас удивительно ничтожное, ваше сиятельство.

— Ну согласитесь, что образ жизни, который ведет Александра, совершенно не подобает особе ее возраста.

— Что это вы вдруг опомнились? Законные наследники закончились?

Глаза канцлера бешено сверкнули, и Гранин впервые за эту беседы ощутил болезненный укол страха. Ладони покрылись липким холодным потом, и он едва удержал на лице невозмутимую маску.

— Наследники, — совладав с собой, глухо проговорил канцлер. — Была у меня единственная дочка, Михаил Алексеевич, свет в окошке, так вы ее и забрали у меня.

Гранин промолчал. Вины за собой из-за этой смерти он не чувствовал и сообщил об этом еще при прошлой их встрече, но канцлер оставался глух к этим доводам.

— После смерти Катеньки я женился снова, — продолжал канцлер, — на молодой и здоровой женщине. И трое моих детей умерло еще младенцами. Наконец, с четвертой попытки супруге удалось произвести на свет мальчика… Сейчас ему одиннадцать, но уж больно он болезный, чахлый. Врачи весьма опасаются за его жизнь.

— И вы вспомнили про внучку, — бесстрастно констатировал Гранин, — которая, к слову, тоже едва живой родилась. Столетия межродственных браков или ваше увлечение темными науками?

— Это уже неважно, — перебил его канцлер, сбрасывая с себя усталость и печаль. — Александра должна узнать правду о своем рождении и перестать вести себя как пьяный гусар.

— У вашей внучки лядовский характер, — со смешком поделился Гранин, — и мои стариковские наставления ей как с гуся вода.

— Характер это хорошо, — кивнул канцлер, — характер в жизни всяко пригодится. Вы уж, Михаил Алексеевич, не гневайте меня и сделайте все, как надобно.

— Я подумаю, — упрямо произнес Гранин, не желая плясать под канцлеровскую дудку так явно. Впрочем, он понимал: все равно придется.

Сон Сашин был легок и приятен, он кутал ее подобно облаку, и было на этом облаке так хорошо и радостно, что она и не помнила, чтобы ей прежде так весело было.

— Ой, какие травки у вас волшебные, — с большой неохотой проснувшись, воскликнула она. Хотелось сладко потянуться, но сегодня рана на животе болела сильнее, а вот голова уже почти нет.

Настроение было превосходным, что, учитывая постыдное поражение на дуэли, казалось невероятным.

Лекарь стоял у окна, задумчиво глядя в окно, где лил густой летний дождь. У него были мощные плечи, которым больше подошли бы латы, а не мягкая белая рубаха.

— Давай я тебя до сортира отнесу, — предложил он рассеянно, — а потом посидишь у меня в бочке с лечебными травами, глядишь, лучше станет.

— А войсковой доктор неделю запрещал рану мочить, — доверчиво протягивая ему руки, заметила Саша.

Будь она барышней трепетной и нежной, такие разговоры вогнали бы ее в краску. Но она выросла среди прямолинейных вояк и способность к смущению утратила еще в детстве.

Лекарь поднял ее, скривился и процедил сквозь зубы:

— Чертова спина.

— Что же вы сами себя не вылечите?

— От старости, душа моя, нет лекарств, — ответил он, подхватил ее поудобнее и перенес в смежную комнатку.

— А у канцлера есть лекарство от старости, — возразила Саша, осторожно вставая на ноги.

— И не прыгай мне тут, а то швы разойдутся, — предупредил лекарь и оставил ее одну.

В мутное зеркало Саша попыталась увидеть свой шрам, но она вся оказалась обмотана повязками, пропитанными какой-то зеленой дрянью.

Никогда Саша не верила травникам и знахарям, а тут никакого протеста не рождалось в ее душе, да и вообще она чувствовала себя так, будто попала в гости к старому волшебнику.

Потом она действительно сидела в дубовой бочке, наполненной теплой, неуловимо пахнущей крапивой и березой водой.

— Чувствую себя пряником, который макнули в чай, — хихикнула Саша, когда лекарь, все так же морщась, отнес ее обратно в чисто перестеленную кровать. — А теперь мы будем меня вкусно кормить, да?

— Теперь будем, — согласился он и ушел. Саша вдохнула лавандовый запах подушек и подумала, что здесь куда лучше, чем у войскового доктора Петра Степановича, чьи тюфяки были набиты соломой.

Лекарь вернулся с тарелкой гречишной каши и воздушной пышкой, политой каплей вишневого варенья.

— Мамочки, — обрадовалась Саша, — будь вы на тридцать лет моложе, я бы вот прямо завтра замуж за вас прыгнула.

— Ни за что в жизни не женился бы я на наемном дуэлянте, — честно предупредил ее лекарь, — люди старались, собой жертвовали, чтобы ты на свет появилась, а ты этим даром разбрасываешься направо-налево.

— А что это вы мне тыкаете, — возмутилась Саша, немедленно свирепея, — мало того что лезете, куда вас никто не звал, так еще и без всякого пиетета! И пышку я вашу есть не буду, не хватало еще, чтобы вы потом меня своими нравоучениями совсем одолели. Если я начну слушать всякого, кто мимо проходил, то моя жизнь превратится в комедийное представление.

— Вот, значит, как, — засмеялся лекарь, — а кашу-то будешь?

— Кашу буду. Мне нужны силы, чтобы противостоять вашим поучениям.

— А ты, душа моя, не сердись, — примирительно попросил он, все еще улыбаясь, — для человека, который посвятил свою жизнь целительству, дуэли — как красная тряпка для быка. Ну вот что тебя злит больше всего?

— Непрошеные советчики, — огрызнулась Саша и потянулась за ложкой. Если повернуть картинку и посмотреть на нее глазами лекаря, то в его словах был определенный резон. — И монашки.

— Монашки? — удивился лекарь и подвинул ей ягодный взвар.

— Слушайте, ну что я вам все на свете рассказываю? — задалась Саша вопросом. — Как будто вы и взаправду мой добрый дядюшка. Чудо чудное.

— Так отчего тебе монашки пришлись не по нраву?

— А я придумала для себя, что мою маму монашки выкрали, — объяснила она. — Каша, кстати, вкусная, хотя гречиха и есть гречиха. У вас тут все такое волшебное?

У лекаря стало такое вытянутое лицо, словно кто-то ему подсунул под нос клопа-вонючку.

— И зачем твоя мама монашкам? — спросил он сухо.

— Ну это же придумка всего лишь, — Саша вздохнула, — меня в детстве папа монашками пугал. Говорил, буду плохо себя вести, они меня с собой заберут. А они такие все в черном, плачут все время до молятся, бррр! И тут я подумала — а вдруг они мою маму тоже забрали? Вдруг она плохо себя вела? Да мне пять лет было, что вы на меня смотрите, как на раненую лошадь!

— Значит, девочка, которая сражается на дуэлях, боится монашек? — уточнил лекарь. — Причудливая вы, Александра Александровна, барышня!

— Барышня ваша бабушка, а я дочь наследного атамана. Мои предки веками хранят границы империи, так что подайте лучше мне пышку.

— Моя бабушка, — ответил он высокомерно, — была сельской ведьмой и могла порчу навести одним взглядом. Страшная, скажу я тебе, была старушка, я ее обожал до слез.

— Так это вы у нее травничеству научились?

— И у нее, и у матери, и у прабабабки. Я знаешь ли, первый сын за много поколений дочерей. Мама пророчила мне великую судьбу, да вот не вышло.

Она помолчала, разглядывая его вздувшиеся вены на покрытой морщинами шее.

— Уверена, что вы спасли много таких же драчунов, как я, — вежливо проговорила Саша наконец, не зная, как нужно утешать стариков, считавших свою жизнь неудавшейся. — А пышки вкусные, спасибо большое.

Глава 3

Долго лежать в кровати она не умела. Ее кормилица, по-крестьянски суровая Марфа Марьяновна, уж и веревками грозилась привязывать маленькую Сашу, чтобы та не прыгала по вечерам из комнаты в комнату, и отцу жаловалась, и всякими страшилками пугала, и обещала оставить на неделю без леденцов и пряников, да все было без толку.

Гувернантка под номером два, мадемуазель Жюли, изо всех сил стремилась привить своей своенравной воспитаннице любовь к чтению, которое полагала величайшей из добродетелей юных барышень. Саша зевала, слушая про страдания влюбленных дев, скучала от нравоучительных сказаний про трудолюбие и смирение, забавлялась приключениями средневековых рыцарей и обожала разглядывать картинки с пиратами. В итоге у мадемуазель Жюли опустились руки, она объявила, что этакую дикость невозможность обуздать любовью и лаской и без розог она тут бессильна. За что и была немедленно рассчитана разгневанным атаманом.

Ее преемница, Изабелла Наумовна, к романам, по счастью, оказалась равнодушной, зато обожала точные науки. И началась пытка арифметикой и геометрией. Когда Саша поняла, что страдания влюбленных все же были предпочтительнее, было уже поздно.

Изабелла Наумовна, пухленькая старая дева со слабым здоровьем, как ни странно, прижилась в их доме, где всегда было людно и шумно, сбрую или охотничий арапник можно было найти хоть в гостиной, в кадках с померанцевыми деревьями спали котята, по комнатам носились собаки, а в щах время от времени обнаруживались перья.

Теперь уже никто и не задумывался, в чем, собственно, состояли обязанности Изабеллы Наумовны и за что атаман Лядов исправно выплачивает ей жалование.

Сама же она считала себя Сашиной компаньонкой.

Течение жизни в доме Лядовых всегда было стремительным и хаотичным, и тишина лекарского домика принуждала Сашу терзать единственного его обитателя разговорами.

Лекарь, задумчивый и какой-то рассеянный, попытался отделаться от нее книгой заморских стихов, но потерпел неудачу.

— Ручьи, соловьи, трели, — Саша фыркнула, — никогда не понимала, как это умные взрослые люди тратят силы на подобную бесполезность. Лучше давайте в «дурачка», что ли.

— Занятие уж куда полезнее, — иронично откликнулся лекарь. — К твоему счастью, любезная моя Марья Михайловна тоже большая любительница карточных игр, и у меня есть колода.

— Марья Михайловна? — живо переспросила Саша. — Старушка вашего сердца?

— При иных обстоятельствах я бы с большим удовольствием приударил за ней, но я ведь, душа моя, женат.

Его пальцы, мешающие колоду, дрогнули, и карты веером разлетелись по Сашиной кровати.

Она промолчала, пораженная горечью его тона. Оказывается, и старики умеют переживать из-за чувств.

— Марья Михайловна, — явно торопясь вернуться к непринужденной беседе, спохватился лекарь, — княжна Лопухова…

— Так я ее знаю, — подхватила Саша, завороженная неторопливой выверенностью движений, с которой он собирал карты. — Прилипчивая древняя особа, никак мы ее не отвадим от нашего порога. Лет пять уже шастает без всяких приглашений, а мне с ней чаи приходится распивать! Отец от нее чихает, — Саша удержалась от смеха, чтобы снова не вызвать переполох у лекаря из-за ее швов. — А главное: она все расспрашивает! Чем я живу, о чем мечтаю, как жизнью своею думаю распорядиться. Родных детей нет, так она чужих шпыняет.

— Княжна Лопухова, — отстраненно заметил лекарь, — старинная приятельница канцлера Краузе. Кажется, в молодости он за ней даже ухаживал, но женился на Лизавете Рыковой, как потом оказалось, удивительной ветренице. Не поверите, но она бросила канцлера вместе с дочерью и сбежала за границу с каким-то прощелыгой. Поговаривают, канцлер был в такой небывалой ярости, что требовал объявить войну стране, в которой беглецы укрылись.

— Смешно, — оценила Саша, — но я бы на месте Лопуховой ни за что бы не приятельствовала с мерзавцем, который женился на другой.

— Ты бы вызвала его на дуэль.

Саша все-таки тихонько засмеялась, представив подобное. Вот стоит она, предположим, в ароматном саду, вся в брильянтах и шелках, а перед ней краснеет от смущения мерзавец и сообщает, что женится… ну хоть на Лидке Рябовой, вечно она все чужое тащит. А Саша стягивает с руки перчатку — и по мордасам, по мордасам.

Ох, потом Изабелле Наумовне как пить дать нюхательные соли понадобились бы.

— А и вызвала бы, — подтвердила она, зардевшись от этих фантазий, — мне кажется, я ужасно ревнивая. Вот прям терпеть не могу, когда мое трогают. Я вам сейчас расскажу: однажды папа разрешил какой-то противной купчихе взять мою Кару, так я едва его за ухо не укусила. Едва-едва сдержалась.

— Кару? — лекарь сдавал карты и слушал ее, кажется, с превеликим удовольствием.

— Мою лошадь.

— Как можно было дать невинному животному такое имя?

— Видели бы вы ее в молодости, кара небесная и есть. Я с нее слетала так часто, что полгода ходила вся синяя. Но знаете, что в этой истории самое любопытное? — Саша взяла свои карты и посмотрела в них без особого интереса. Играла она без всякой расчетливости, следуя сиюминутным порывам. — После того как отец одолжил Кару той купчихе, Изабелла Наумовна неделю из своей комнаты не выходила! — торжествующее сообщила она и пояснила, заметив его молчаливый вопрос: — Это моя третья гувернантка. Повар Семенович зовет ее приживалкой. А вы что же, рассорились со своей женой, поэтому так разволновались?

Саша спросила — и тут же прикусила язык. Права кормилица Марфа Марьяновна, бестолковая она девка, совсем беда бедовая.

Однако в этот раз лекарь остался спокоен и недвижим.

— Как ты себя чувствуешь, Саша? — спросил он неожиданно. — Головокружение? Слабость? Картинки на картах видишь ясно?

— Да что это с вами? — удивилась она. — В пляс мне, пожалуй, еще рановато, но лежа в кровати я горы сверну.

— Как ты переносишь сильные треволнения? Падаешь в обморок? Начинаешь лить слезы? У тебя отнимаются ноги, колотится сердце, дрожат руки?

— Я ложусь спать, — проговорила Саша с глубоким недоумением. — Нет такой душевной смуты, с которой не справился бы добрый сон.

— В таком случае, весьма удачно, что ты уже в постели.

Лекарь бережно погладил ее по руке, выглядел он грустным, но решительным.

Саша совсем отбросила карты, понимая, что какой уж тут «дурак», когда у лекаря такое лицо.

— Нет, я не рассорился со своей женой, — ответил он наконец, — просто не видел ее уже более двадцати лет.

Неужели и она тоже сбежала с прощелыгой, едва не ляпнула Саша, но в этот раз сумела обуздать свой порыв и только уточнила благонравно:

— Как же это получилось?

— Я пленник в этой лечебнице, — просто сказал лекарь и улыбнулся, словно извиняясь за подобный конфуз.

— Более двадцати лет? — ахнула она. — Что же вы такого натворили?

— Помог появиться тебе на свет, — ответил лекарь совершенно спокойно. — Ты была крошечной, синей, и мне пришлось шлепать тебя по попе, чтобы ты начала дышать.

— Это какая-то шутка? — неуверенно спросила Саша, совершенно не понимая, как можно столь невозмутимо нести подобную околесицу. — А может, вы и вовсе умалишенный? Сбрендивший старик, который похищает юных девиц и рассказывает им небылицы?

— Не поздновато ли ты спохватилась, душа моя, — хмыкнул он. — Я тебя уже третий день лечу и кормлю, а ты только сейчас испугалась?

— Ах, это удар по голове сделал меня такой доверчивой!

— Похоже, ты и до удара была безалаберной.

— Да как вы смеете! — вспыхнула Саша и замолчала, опомнившись.

Это у нее от потрясения мысли не в ту сторону убежали.

— А моя мама? — спросила она, собравшись с духом. — Не была же она монашкой в самом деле?

— Видишь ли, у твоей мамы было многоводие, и она, похоже, плохо питалась, а носила она тебя тяжело. Твое дыхание едва прослушивалось, оно было слабым, прерывистым. Мне пришлось сделать операцию, чтобы спасти тебя. Но твою маму спасти не удалось.

— Понятно, — пробормотала Саша, ощутив такую боль в груди, будто ее пронзили шпагой. Она укуталась в одеяло, в одночасье замерзнув теплым летним вечером, и закрыла глаза, не желая ничего более слушать или знать.

До позднего вечера Лядова пролежала неподвижно, притворяясь спящей, но ее дыхание было слишком частым и поверхностным — как у людей, удерживающих себя от слез.

Гранин не беспокоил ее, занимаясь каждодневными своими делами, однако чутко прислушивался и не закрывал дверь в ее комнатку.

Она заговорила, когда он уже приглушил все лампы и собирался идти спать:

— А почему мама голодала? Папа что, накормить ее не мог?

Гранин вошел к ней и опустился в кресло возле постели:

— Я ничего не знаю о том, как познакомились твои родители, что меж ними было и как твоя мать была доведена до полного истощения.

— А что вы знаете? — вяло спросила она, не шевелясь.

— Эта была зимняя ночь, мы спали, когда послышались цокот лошадиных копыт и мужские голоса. Я быстро оделся и поспешил вниз, велел жене и детям оставаться в своих спальнях. Два здоровых лакея не стали даже стучать, сходу выбили дверь и внесли на руках бесчувственную женщину. Она была такой молодой…

— Вы знаете ее имя? — встрепенулась Лядова.

— Екатерина Карловна Краузе, единственная дочь великого канцлера.

Она нахмурилась, осознавая это.

— Канцлера? — повторила Лядова и порывисто села, с силой сжав его руки.

— Ну-ну, — пророкотал Гранин успокаивающе, — не следует так резко двигаться.

— Как это — канцлера? — не слыша его, взволнованно воскликнула она. — Отец говорит, что во всей империи нет человека омерзительнее! И это… Пресвятая Богородица, мой дед? И половина моей крови — его кровь? Да не ошиблись ли вы, мой милый лекарь?

— Прости, душа моя.

— Но у него же в распоряжении лейб-медик этот… Бергер! — теперь в голосе Лядовой зазвучал гнев. — И еще настоящий цыган-колдун, говорят…

— Драго Ружа.

— Что же они все скопом одну женщину не спасли?

— Я не знаю, — снова вздохнул Гранин.

— Расскажите мне все, — умоляюще и страстно выдохнула Лядова, — и прошу вас, не упустите ни одной подробности!

Меньше всего на свете Гранину хотелось рассказать ей то, что должно, и он бы с величайшим удовольствием опустил некоторые детали той ночи. Но Гранин был стар и если не мудр, то опытен, и знал совершенно точно: от тайн одни лишние хлопоты.

Не бывает подходящего момента, чтобы сообщить юной девочке, что ее мать мертва, и не бывает подходящего момента, чтобы сообщить о том, что ее дед желал ее смерти.

— Лакеи грозили, что если роженица умрет, то вместе с ней умру и я, и требовали, чтобы младенец… они не хотели, чтобы ты осталась в живых, Саша.

Дикие глаза Лядовой хищно сверкнули.

— Ай да канцлер, — процедила она с великолепным презрением. — Стало быть, все ужасающие слухи про него верные. Что же случилось дальше?

— Я выгнал лакеев из комнаты, поставил греть воду. Роженица то и дело теряла сознание, но в минуты прояснения молила спасти ее ребенка и шептала о том, что не станет без него жить. Просила назвать сына Александром. Велела отнести его молодому Лядову, сыну вольного атамана.

— Да-да, тогда всем заправлял еще дед, Василий Петрович, как я его боялась в детстве! — нетерпеливо воскликнула Лядова. — Стало быть, мама ждала сына? Ах, как это многое объясняет про мой характер!

— Потом… когда ты закричала, я вышел в сени и сказал лакеям, что мне требуется время, чтобы помочь роженице, что она в очень плохом состоянии. Твоя мама уже покинула этот мир, Саша, я закрыл ей глаза, накрыл простыней и оставил одну.

— Она так и лежала… разрезанной? — спросила Лядова с ужасом.

— Я укутал тебя в льняную пеленку, шерстяной платок, привязал к своей груди и сделал кулек с теплым хлебом и молоком вместо соски. Оделся потеплее, вышел через заднюю дверь. Была страшная метель, и везти верхом чахлого младенца казалось отчаянным шагом, но коляску было запрягать некогда, к тому же пока бы я растолкал кучера… Я мчался по ночному городу и очень боялся, что привезу Лядовым мертвого младенца.

— Боже мой, — прошептала она жалостливо и снова сжала его ладони. Руки у нее были сильными и покрыты мозолями.

— До городского дома Лядовых я добрался в три четверти часа и молился о том, чтобы он не оказался закрыт, вы же всегда в столице жили только наездами. Но, по счастью, там горели огни. Я крикнул сторожу, что везу внучку атамана, и тот бросился открывать ворота без всяких вопросов. Меня споро провели в дом, и я передал тебя на руки Василию Петровичу. На мое счастье, ты еще дышала. А вот твой отец… молодой, горячий щенок, набросился на меня с вопросами о Катеньке. Я сказал ему правду, и он схватился за оружие.

Лядова вскрикнула с таким испугом, будто живой и невредимый Гранин не сидел сейчас прямо перед ней.

— Твоего отца оттащили от меня, и один из вояк проворно вывел меня на улицу. «Уважаемый лекарь, — сказал он, — вы возвращайтесь пока домой, а после мы пришлем вашу награду. Пока же вам лучше молодому атаману на глаза не попадаться. Сами понимаете, смерть нашей Катеньки — такой страшный удар».

— Так и сказал — нашей Катеньки? Ох, папе мне придется многое объяснить!

— Домой я возвращался, не помня себя от страха, — ведь я оставил там двоих маленьких сыновей и жену. Но не успел я отъехать от Лядовых, как мне преградили дорогу гвардейцы канцлера. Я был доставлен в Грозовую башню, прямиком к обозленному канцлеру, и его цыган, Драго Ружа, в ту ночь и запер меня в этой лечебнице.

— На двадцать два года? — Лядова всхлипнула, и по ее щекам заструились обильные слезы. — О, мой дорогой лекарь, какой страшной оказалась расплата за мою жизнь! Да как же это так вышло, милый мой… Я обязательно вас спасу, вот увидите. Пойду прямиком к канцлеру и потребую… или даже в ноги брошусь, мне не жалко. Или буду угрожать оружием…

— Не стоит, — засмеялся Гранин, впечатленный ее решимостью, — душа моя, мне некуда и незачем отсюда идти.

— А ваша семья? Они знают, что с вами?

— Я несколько раз просил моих пациентов передать весточку или узнать, как они там, но на месте моего дома теперь городская лечебница имени Катерины Краузе. Я верю, что канцлер просто выкупил наш дом у моей семьи, ведь после моей пропажи они нуждались в деньгах. И теперь с ними все хорошо, однако для них я пропал без вести.

— Сколько напастей я вам принесла, — огорченно произнесла Лядова, по-детски утирая слезы с щек. — Сколько бед! А вы ведь всего-то спасли ребенка, а не совершили страшное душегубство!

— Ну что ты, — Гранин даже растерялся от такого горячего сочувствия. Сам-то он давно примирился со своей участью, и если первые десять лет заточения потратил на планы побегов, то теперь уже и вовсе не пытался преодолеть невидимый барьер, за который не пускала его печать канцлера.

— Вот увидите, я все обязательно поправлю, — пообещала Лядова, сползая вниз по подушкам, — все поправлю!

Гранин гладил ее по волосам, пока она не заснула.

Утром Саша с новой силой из-за всех огорчилась: из-за несчастной молодой мамы и отца, который сильно горевал тогда, и из-за изломанной судьбы лекаря.

Однако сам лекарь выглядел задумчивым и спокойным, будто его совершенно не беспокоила та несправедливость, которая с ним случилась.

Он объявил, что Саше можно вставать и понемногу ходить, и пригласил ее на завтрак с кофием и бисквитами.

— Божественно, — восхитилась Саша, поглощая одно пирожное за другим, — как это вы научились делать такую прелесть?

— У меня много свободного времени, а повар канцлера, Жан-Жак, частенько попадает в мои владения из-за чрезмерного обжорства.

— Снова этот канцлер, — досадливо поморщилась Саша, однако аппетита не лишилась. — Если бы я умела колдовать, то всенепременно превратила бы его в гадюку. Признавайтесь же, милый лекарь, вы напекли бисквитов, чтобы меня утешить? Или вы так каждый день завтракаете, пока больные лежат по постелям и пьют суп из травы?

— Я намерен баловать тебя весь день, — с улыбкой подтвердил ее догадку лекарь, — все-таки такая охапка новостей кого угодно выведет из душевного равновесия.

— Мое душевное равновесие устойчиво, как глухой жеребец Ветер под обстрелом, — сообщила Саша. — Когда я расскажу Семеновичу, какой вкуснятиной меня тут кормили, то он будет дуться весь день! Это наш повар, совершенно бездарный, надо сказать, но когда-то он спас папину любимую псину, и с тех пор мы едим пересоленные каши и подгоревшие пироги. В куриных супах у нас чешуя, а в ухе… лучше не думать, что плавает в нашей ухе, а то всенепременно получите несварение. В детстве я мечтала выйти за Семеновича замуж, потому что у него только один глаз, и мне казалось, что это прямо-таки удивительно. Но папа сказал, что никакого замужества, никогда, иначе он отправит меня на необитаемый остров. Он, наверное, из-за мамы так сказал, да? Чтобы я не умерла тоже при родах? Но ведь мама и замуж-то не выходила, так что я все равно собираюсь умереть старой девой, — и, выдав эту тираду, Саша выдохнула. Лекарь выглядел несколько ошалелым, и это было смешно.

— Душа моя, от твоих дуэлей опасностей больше, чем от гипотетических родов, — только и смог сказать он. — И, кстати, канцлер пообещал мне награду, если ты прекратишь этим заниматься. Лично для этого явился прямо сюда, пока ты спала.

Саша подпрыгнула на месте, и чудесная лечебница перестала казаться таким уж приятным местечком.

— Сюда? Этот старый хрыч? Да какое ему дело!.. Нет-нет, что я говорю, — опомнилась она и затараторила: — Ну, конечно, милый мой лекарь, я немедленно брошу дуэли, это все равно назло Изабелле Наумовне было, потехи ради! Вот увидите, что я стану паинькой… но какова же будет ваша награда? Вдруг это что-то очень хорошее? Вы обязательно должны ее получить!

Лекарь протянул руку через стол, взял ладонь Саши в свою и прижал к морщинистой щеке.

— Душа моя, лучшая мне награда — это твоя длинная и счастливая жизнь, — мягко сказал он. Голубые глаза в утреннем свете казались глубокими, как лесное озеро.

Саша улыбнулась ему, накрыв ладонью его ладонь на своей щеке.

— Я сделаю для вас что угодно, — просто ответила она.

Через несколько дней Александра Лядова покинула лечебницу, и Гранин надеялся, что больше они не свидятся. Пусть она впредь не получает ранений и не нуждается в его помощи.

Но чего он тогда не знал и никак не мог угадать — что они встретятся снова совсем скоро, а его судьба в очередной шанс совершит невероятный кульбит и подарит возможность наверстать упущенное время.

Глава 4

Поскальзываясь на раннем, ненадежном еще снегу, Саша едва не кубарем слетела с крыльца и помчалась к воротам, путаясь в длинных полах распахнутой душегрейки.

— Куда, окаянная, в домашних туфлях, — в спину ей летел зычный голос Марфы Марьяновны, но до кормилицы ли было сейчас Саше, когда из окна она увидела, на каком жеребце приехал отец.

Тонкие точеные ноги, лебединая шея, изящная голова и серебристо-белый окрас — все было прелестным в этом молодом и явно норовистом животном. Жеребец гневно фыркал, радуясь, что избавился от чужого наездника, косил умными карими глазами на подхватившего под уздцы конюха и явно примеривался, как бы укусить его пообиднее.

— Где вы его взяли, где нашли такое сокровище, — приговаривала Саша, пританцовывая и обходя жеребца по кругу. — Что за стать! Что за окрас!

— Выиграл в карты у Разумовского, — смеясь ответил отец и вдруг подхватил Сашу на руки, разгоряченный удачной игрой, верховой ездой, ясным утром и самим своим задорным нравом. Саша взвизгнула и захохотала.

— Папа, да бросьте меня, я ведь уже совсем-совсем выросла!

— Выросла, а бегаешь по снегу в легких туфлях. Кому потом тебя морсами да чаями отпаивать?

— Марфушке Марьяновне! Да поставьте меня, я побегу на конюшни.

— После, Саша, все после, — шагая к дому, весело возразил отец, — сейчас я собираюсь позавтракать с собственной дочерью. Не вздумай променять меня на жеребца.

— Да ведь он красивее и моложе вас.

— Зараза, как есть зараза, — притворно разгневался отец, внес ее в дом, усадил на софу и стянул туфли, согревая огромными ладонями озябшие стопы. Рядом уже топталась Марфа Марьяновна с шерстяными носками наготове, хмурилась озабоченно и поджимала недовольно губы.

— Пожалуйста, Марфушка Марьяновна, только не носки, — взмолилась Саша, — я ведь вовсе не успела замерзнуть!

Кормилица ее признавала только ту суровую шерсть, которая безбожно кололась, почитая ее за самую полезную. Отец, безжалостный к Сашиным просьбам, твердо и решительно натянул на ее пятки вязаные орудия пытки, стянул с плеч душегрейку и повел к столу.

Изабелла Наумовна, третья гувернантка Саши, уже разливала чай, куталась в шаль и смотрелась скорбной, как и всякий раз, когда хозяин дома проводил ночи за ломберным столом.

— Милая моя, — затараторила Саша возбужденно, — видели бы вы, какого жеребца выиграл папа! Волшебный, совершенно волшебный. Как жалко его, бедного! Чахнуть всю зиму в городе, где и дышать-то нечем.

— Саша, оставь эту дурную затею, — немедленно вспылил отец, всегда вспыхивающий бурно и быстро, — у меня от тебя голова болит.

— Голова у вас болит от настоек Разумовского, — не смутилась Саша, — и собственного упрямства. Ну что вам за интерес держать меня в городе, ведь вы и замуж меня выдавать не намерены.

— А ты, стало быть, теперь захотела замуж?

— Я захотела в усадьбу, — тоже рассердилась Саша, — третью неделю ведь уже говорю!

— Что тебе делать зимой в усадьбе? — загремел отец. — Там уже шесть лет никого, кроме глухого сторожа, нет! Поди и шпалеры отвалились, и дерево рассохлось!

— Ну вот и пора привести все в порядок.

— Ну почему у всех дети как дети, а у меня наказание божье!

Изабелла Наумовна, невозмутимая и привычная к различным проявлениям лядовского характера, обыкновенно в такие минуты благоразумно хранила молчание, но сегодня и ее какой-то бес дергал за язык.

— А и правда, Александр Васильевич, — спокойно проговорила она, поливая блин вареньем, — опустили бы вас нас с Сашей в деревню. И сами видите, что девочка места себе в четырех стенах не находит, с тех пор как…

И она замолчала, испуганная.

— Ну вас к чертовой бабушке, — устало вздохнул отец, — пойду спать. И не подходи без меня к жеребцу, Саша!

Она только молча кивнула, раздосадованная и отцовским невыносимым характером, и оговоркой Изабеллы Наумовны.

Отец строго-настрого запретил все упоминания о том, что Саша побывала в лечебнице канцлера. Тогда, несколько месяцев назад, она едва вошла в дом, как сразу поняла: ох тяжелы оказались для домашних пять дней ее лечения.

Повар Семенович рассказал, что сначала атаман едва не спятил, когда обнаружил, что Саша исчезла прямо с дуэли, да еще и раненая. Снарядил всех, кто квартировался на зиму в городе, на поиски, но потом пришла золотистая записка от самого канцлера, и тогда атаман окончательно сбрендил, запил, затосковал и грозился развалить Грозовую башню по кирпичику, а самого канцлера разорвать на клочки.

Записка та была сожжена в печи, и написанное осталось в тайне для всех обитателей дома, известно было только, что говорилось в ней, будто Саша в безопасности и скоро сама вернется.

И так отец крепко стиснул ее в медвежьих объятиях, стоило ей выйти из коляски, которую предоставил огромный Семен, помощник доброго лекаря, что Саша не решилась говорить ни о швах, ни о маме, ни о канцлере.

К чему теперь ворошить прошлое, рассудительно решила она, если ничего уже не изменишь. Она подождет и заведет разговор этот позже, когда отец не будет так встревожен, куда уж теперь спешить, когда Катенька Краузе мертва и никто ее не спас.

Однако несчастливая судьба доброго лекаря ужасно ее беспокоила, и Саша первым делом отказалась от всех своих потешных дуэлей, заперевшись дома затворницей и обдумывая, как бы ей встретиться с канцлером.

Не заявишься же к нему домой, велев охране распахнуть двери перед внучкой-бастардом.

Если бы этот страшный и недоступный простым смертным человек хотел с Сашей увидеться лично, то уж как-нибудь бы все да устроил. Поэтому она была совершенно не уверена в успехе подобной эскапады, но и отступать не собиралась.

Саша совсем уж было решилась отправиться с визитом к докучливой княжне Лопуховой, про которую лекарь говорил, что та приятельствует с канцлером, как Мария Михайловна сама явилась.

В те дни отец не отходил от Саши ни на шаг, встревоженной ястребицей кружась вокруг, что было смешно: дуэли тревожили его меньше, чем крошечное соприкосновение с канцлером. Однако безобидная старушка была допущена к Саше безо всяких препон, и они устроились пить чай в зимнем саду, между кадками с лимонами и геранями, и ветер за окном гонял осенние листья.

— Знаю, милая, все знаю, — княжна Лопухова по-свойски похлопала Сашу по руке, ее старомодные букли покачивались. У Марии Михайловны была такая тонкая кожа, какая бывает только в глубокой старости, но держалась она бодро, а в ясных глазах светился острый ум. Саше стало интересно, не варит ли таинственный цыган Драго Ружа омолаживающих снадобий и для нее. — И про голубчика нашего лекаря знаю, и про то, о чем он тебе поведал, и про то, что ты от глупостей своих отказалась. Все к добру, Сашенька, все к добру. Это папенька совсем тебя распустил, сумасшедший, шальной мальчишка…

— Не говорите так об отце, — перебила ее Саша невежливо и спросила нетерпеливо: — Что же там с лекарем? Какая награда ему была положена?

— Свобода, свобода, милая, — с улыбкой ответила княжна Лопухова, — между нами говоря, Карл Генрихович безобразно с ним поступил, уж я просила-просила, но куда там! Смерть Катеньки на всех пагубно повлияла, на всех.

— Значит, он теперь свободен? — закричала Саша, и даже слезы выступили у нее на глазах от счастья за лекаря. — Да где же теперь его искать-то, Мария Михайловна? Куда он пошел? Что с его семьей?

— Зачем же тебе его искать, — удивилась Лопухова, — отпусти его, милая, забудь. Дай бог, и найдет он своих, все теперь сложится.

— Да как сложится, когда у человека двадцать два года из жизни вырвали, — всхлипнула Саша и сама себе удивилась. Никогда она не была чувствительной барышней, льющей слезы по всякому поводу, но только одной мысли о несправедливой судьбе лекаря было достаточно, чтобы глаза оказывались на мокром месте.

Вся ее молодая пылкость, верность, благодарность принадлежали теперь этому доброму старику с его широкими плечами, седыми волосами и небесными глазами.

И только одна мысль о том, что никакое ранение (а Саша уже намеревалась как-нибудь намеренно уязвить себя) не приведет ее больше в светлую лечебницу, вызывала в ней новое желание разреветься.

Никогда больше она не найдет, не увидит лекаря, не сможет его наградить за загубленную судьбу и ничего не сможет теперь поделать.

И ведь она даже имени его не удосужилась узнать, а теперь уже спрашивать незачем.

Их дороги только соприкоснулись на несколько дней, да и разбежались снова в разные стороны, и Саша вдруг ощутила такую апатию, такое безразличие ко всему вокруг, что немедленно решила покинуть город и уединиться в деревне.

Старая усадьба манила ее воспоминаниями о безоблачных детских годах, собачьем лае, лошадином ржании, криках уток, белоснежных сугробах, бескрайних просторах, скрипе половиц и деревенских ковриках повсюду.

Отец считал, что ребенка надо воспитывать на свежем воздухе, но вторая гувернантка, мадемуазель Жюли, в один прекрасный день объявила, что этак Саша вырастет провинциальной дикаркой, и тогда они перебрались в столицу. Переезд мало повлиял на Сашин необузданный характер, и, как только скандальные ее дуэли стали известны публике, мадемуазель Жюли написала полное едкой желчи письмо о том, что атаманова дочка всегда была безнадежна.

Они прочли это письмо вместе с Изабеллой Наумовной, и третья гувернантка только тонко улыбалась. Ее педагогическая метода заключалась в том, чтобы не замечать Сашиных выходок и ловко притворяться, будто ее воспитанница — вполне приличная барышня.

Покончив с завтраком, Саша отправилась к отцу, который уже облачился в халат и пристроился вздремнуть в кабинете. Атаман Лядов не одобрял тех, кто спал при свете дня, поэтому отдыхал не в собственной спальне, а на неудобном диване, словно прилег всего на минутку, устав от трудов праведных.

— Папочка, — сказала Саша и задрожала голосом, затрепетала ресницами, — ну отпусти ты меня в усадьбу, ну зачахну я у тебя в городе!

— Только не плачь, — испугался отец, — Александра, прекрати немедленно, да черт с тобой, окаянная ты девка!

Она взвизгнула и бросилась ему на шею.

— И жеребца, жеребца отдашь со мной, правда, милый мой? — прошептала она, уткнувшись носом ему в грудь.

— Да жеребец-то тебе зачем, — простонал он в отчаянии.

— Да я его с Карой скрещу.

— Да стара уже твоя Кара!

— Тогда с Милостью, ее дочерью. Я их за зиму откормлю, нагуляю, вот увидишь, какие у нас отличные жеребята получатся! Пап, ну сколько можно лошадей из-за границы возить, они к нашему климату не приученные. Выведу тебе новую породу, зимостойкую, и твои войска меня героем объявят.

— Герой-герой, — смеясь и отбиваясь от ее объятий, согласился отец, — веревки ты из меня вьешь, лисица бесстыжая. Поди, позови мне Гришку, начну собирать тебя в экшпедицию. Ох и дурная ты у меня девица, ох и сумасшедшая!

Саша висела на заборе и наблюдала, как конюх выгуливает жеребца, когда за ее спиной послышались шаги и деликатное покашливание.

Она оглянулась — там стоял незнакомый детина лет так этак тридцати, с непокрытой головой, в строгой одежде. Черные волосы блестели из-за противного и мелкого ледяного дождя, пришедшего на смену снегу. Был незнакомец высок, широкоплеч и как-то по-деревенски размашист, никакого особого интереса не представлял, и Саша вернулась к своему созерцанию серебристо-белого красавца.

— Хорош, — оценил жеребца незнакомец.

— Его зовут Бисквит, — сообщила Саша, — понимаете в лошадях?

— Да я как-то больше по людям, — признался он со смешком. Голос его был глубок и густ. — Михаил Алексеевич Гранин, управляющий для вашей усадьбы. Александр Васильевич отправил меня представиться вам.

— Управляющий? — удивилась Саша и слезла с забора. — Откуда же вы взялись?

— Меня княжна Лопухова рекомендовала.

— Ах вот как, — она безо всякого любопытства снова оглядела его, отмечая голубые глаза, решительный подбородок, нос картошкой и немного неуверенную улыбку. — А Мария Михайловна сообщила вам, что придется ехать в деревню восстанавливать старую усадьбу? И чтобы вы представляли глубину предстоящих вам испытаний — папа снаряжает с нами повара Семеновича, а не всяк его яства переварить может. Однажды мы обнаружили в ягодном взваре гвоздь.

Гранин склонил голову, его глаза весело прищурились.

— Вы будто отговариваете меня, Александра Александровна. Не нравлюсь?

— Ах, все равно, — пробормотала она, — плохо, что в лошадях не понимаете. Я намерена вывести новую породу для папиных войск.

— Удивительное для юной барышни желание.

— Барышня ваша бабушка, — не удержалась она, а он вдруг рассмеялся уютно, неуловимо напомнив доброго лекаря.

— Кто ваш отец? — спросила Саша, впрочем, не ожидая услышать желаемое.

— Проходимец, — пожал он плечами. — Заезжий торговец, соблазнивший мою мать.

— Значит, мы с вами оба бастарды, — заключила Саша, поражаясь такой обоюдной откровенности. Разве ж мыслимо признаваться в этаких интимностях кому попало. — Что же, пойдемте, Михаил Алексеевич, у нас перед отъездом много дел.

— Я уеду раньше вас, — сказал он, подстраиваясь под ее широкий, совсем не девичий шаг, — оценю масштаб разрушений и напишу вам, как только усадьба хоть немного будет готова.

— Нет-нет, ни за что я такого не допущу, — живо возразила Саша, — лошадей и правда раньше времени дергать не будем, бог знает, в каком состоянии конюшни. А мы прекрасно приспособимся, вот увидите. Живет же там сторож, и мы как-нибудь.

— К чему такая спешка? — удивился он.

Саша помолчала, запрокинув голову к серому унылому небу.

— Тошно мне тут, — произнесла неожиданно, — некуда себя деть. А безделье — верный спутник хандры.

— Хандра нам совершенно ни к чему, — согласился он охотно.

Осталось только уговорить отца отпустить ее уже через несколько недель, а не ближе к весне, как он, наверное, втайне планировал.

Ну ничего, отец упрям, да ведь и Саша — Лядова.

Засмеявшись, она снова посмотрела на Гранина.

— Ну так расскажите мне о себе, Михаил Алексеевич, — велела Саша строго, — однако имейте в виду, что быть вам мне верным товарищем, а если надумаете слушаться лишь папеньку — так я вас быстро со свету сживу.

— Ого, — отозвался он смесью иронии и почтения, — с такой угрозой я, разумеется, вынужден буду считаться, так что располагайте мной, Александра Александровна, целиком и полностью.

И где только княжна Лопухова его раздобыла, такого покладистого?

Глава 5

В доме атамана Лядова было шумно и людно, и Гранину, отвыкшему за годы заточения от такой кутерьмы, быстро стало не по себе. Так и хотелось снова вернуться в свою лечебницу, где все казалось родным и привычным. Как-то, еще в молодости, он врачевал одного воришку и никак не мог взять в толк, отчего тому так не терпится вернуться в свою темницу.

Да потому что привычка — страшное дело.

С утра ему пришлось пережить два настоящих допроса, первый из которых учинила грозная старушка, представившаяся Марфой Марьяновной. Прежде чем допустить визитера до атамана, она досконально его запытала: кто таков, откуда явился и по какой причине решился сменить город на деревню.

Затем пришел черед самого атамана, который первым делом скрупулезно изучил все заготовленные канцлером рекомендации, а потом со вздохом вынес вердикт:

— Уж больно вы молоды, Михаил Алексеевич.

Молод, молод, ужасающе молод, мысленно согласился с ним Гранин. Метаморфоза, которой он не просил, к которой никак не стремился и которая теперь удручала его не менее, чем все остальные удары судьбы.

Затруднение атамана Лядова было ему понятно: папаша-наседка предпочел бы нанять управляющего в летах, чтобы деревенская уединенность не пробудила в Саше ненароком романтических устремлений, свойственных всем девицам ее возраста без исключения. Даром что Гранин не блистал роковым очарованием и вовсе не намеревался проявлять к Лядовой ни малейшего любовного интереса — кто знает, на что способны коварные белые березки и заснеженные луга.

— Женаты? — со смутной надеждой спросил атаман.

— Вдовец, — как можно спокойнее попытался ответить Гранин, но свежее горе вдруг завладело им, и голос невольно задрожал. Лядов посмотрел с невольным сочувствием и снова вздохнул.

О том, что его жена покинула этот мир семь лет назад, Гранин узнал лишь совсем недавно, в тот день, когда его заключение было прервано. Враз утративший все свое балагурство Семен строго велел собираться, и Гранин так растерялся, что не сразу сообразил: ничего из того, что было в лечебнице, он ни за что на свете не заберет с собой. Только надел ненужные прежде теплый кафтан и плащ — и был готов.

В Грозовую башню они прибыли в закрытой коляске, и цокот копыт вокруг свидетельствовал, что ехали в сопровождении конной охраны.

С грохотом захлопнулись позади тяжелые двери, шаги гулко звучали по узким каменным коридорам, и безликие молчаливые гвардейцы распахивали перед ними решетку за решеткой. В чадном дыму факелов было трудно дышать, и Гранину казалось, что по бесконечной винтовой лестнице он поднимается прямиком в ад.

Канцлер ждал его в своем кабинете на самой вершине, и Гранин подумал, что не взбирается же он сюда каждый день пешком и что наверняка есть какой-то хитрый подъемный механизм, недоступный для опальных лекарей.

И, хотя Гранину уже было совершенно нечего терять, он все равно боялся этого человека.

Власть, которой обладал канцлер, не имела границ. Наверняка даже императрица его опасалась, что уж говорить о таком мелком человеке, как пропавший много лет назад никому не нужный лекарь.

Хороший, возможно, лучший в городе, но уже позабытый.

— Надо признать, Михаил Алексеевич, вы безупречно выполнили мое маленькое поручение, — благожелательно произнес канцлер, и не думая подниматься из-за огромного, заваленного бумагами стола. Его парик небрежно валялся в кресле вместе с жабо, лысая голова была обмотана шелковым шейным платком, будто канцлера терзала обыкновенная мигрень.

Гранин и не сомневался, что Лядова сдержит обещание и отступится от своих потешных дуэлей, которые и нужны-то ей были исключительного от скуки, для эпатажа и из-за весьма специфического воспитания. Чудо, что папа-атаман до сих пор не отдал ей один из своих полков потехи ради.

Гранин сделал один осторожный шаг вперед и едва не отступил снова, увидев в углу кабинета зловещего цыгана Драго Ружа, усмехавшегося в густую курчавую бороду. Было совершенно невозможно определить, сколько ему лет, — это лицо с одинаковой вероятностью могло принадлежать как сорокалетнему, так и столетнему человеку.

— И это открывает определенные перспективы для нашего сотрудничества, — меж тем размеренно продолжал канцлер, устало прикрыв глаза. — Мария Михайловна сообщила, что Александра уезжает в загородную усадьбу Лядовых, и это существенно усложняет, — тут он фыркнул, — мою шпионскую деятельность.

— Я в деревню не поеду, — немедленно сообщил Гранин, которому вовсе не улыбалось служить канцлеру в позорном качестве соглядатая. И он снова бросил осторожный взгляд на цыгана: ну к чему он здесь?

— Поедете как миленький, голубчик, — по-отечески мягко возразил канцлер, — если, конечно, хотите узнать о судьбе своих сыновей. Супругу вашу уже не вернуть, но ведь родительские чувства не оставили вас и в заточении? Зов крови, Михаил Алексеевич, сложно перешибить, уж я-то знаю.

— Что с Надей? — глухо спросил Гранин, ощущая острую тоску, разлившуюся по груди. Канцлер бил наотмашь, по самому больному, и дышать стало тяжело, а мир потерял свою четкость. Гранин был стариком, и здоровье его, некогда крепкое, изрядно истрепалось от времени. Он даже испугался, что его вот-вот хватит удар, и на всякий случай оперся рукой о кресло.

Умирать на глазах канцлера и его жуткого цыгана не хотелось, и от этой последней насмешки судьбы становилось лишь хуже.

— Ваше исчезновение следовало как-то объяснить, — голос канцлера доносился будто через толстую перину, и Гранину было сложно вникнуть в его слова, — поэтому мы обставили все так, будто вы покинули семью добровольно. Ваша жена осталась разгневанной и, боюсь, полной ненависти к вам.

И тогда в голове Гранина лопнул какой-то сосуд, удерживающий его на поверхности сознания, боль в груди стала невыносимой, а воздух перестал попадать в легкие.

Какой бесславный конец, успел подумать он — и еще о Наденьке, так подло обманутой, и о том, как же она пережила такое предательство, а потом гортанный цыганский голос заполонил все вокруг, слова были незнакомыми, на неизвестном Гранину языке, и он понял, что все еще слышит и даже немного мыслит.

Все тело полыхало, корчилось и менялось, ему выкручивало суставы, ломало кости, сползала, казалось, кожа, и пытка эта длилась почти бесконечно, а потом Гранин ощутил щекой холодный пол и, наконец, задышал и тихо заплакал, не в силах справиться с отголосками страшной муки внутри себя.

— Вот что меня удивляет, Драго, — раздался холодный голос над ними, — почему в тебе, валахе, так сильно наше «авось»? Ты когда-нибудь соизмеряешь свою силу? Что это такое?

— Хватил слегка лишку, — ответил все тот же гортанный голос с сильным акцентом.

Наступила пугающая тишина.

Гранин с трудом сел, откинув с лица длинные темные волосы.

— Что вы со мной сделали? — хрипло спросил он.

— Уж так, Михаил Алексеевич, вышло, — канцлер присел на корточки перед ним, с любопытством разглядывая Гранина, будто впервые его видел. — Авторитет мудрого лекаря, который спас Александре жизнь, теперь потерян, но это не значит, что вы мне не пригодитесь. Дмитрий Петрович, — негромко позвал он, но дверь тут же притворилась, и в щели образовалась физиономия самого секретарского вида, — вы уж подготовьте нам документы… Михаил Алексеевич, знает ли Александра ваше имя?

— Нет, — ответил он бессильно, — не помню, чтобы о том заходила речь…

— Ну вот на Гранина Михаила Алексеевича и составьте, что ему лишнее вранье на себе носить. Кто теперь вспомнит, что был когда-то такой лекарь. По чину… ну пусть будет коллежский секретарь, что ли.

— В моем-то возрасте? — вырвалось у Гранина честолюбивое, и это более других причин убедило его ясно и неотвратимо, что он еще жив.

Жив и удивительно хорошо себя чувствует, как не чувствовал уже много лет.

— Да, с вашим возрастом, Михаил Алексеевич, нескладно получилось, — развел руками канцлер.

Вкрадчиво и, как показалось Гранину, злорадно засмеялся страшный цыган.

Лядовы пригласили Гранина на обед, и он не нашел причин, чтобы отказываться, однако то и дело ловил на себе пронзительный взгляд атамана, который вроде так и сяк примеривался к новому управляющему и никак не мог окончательно решить, годится тот или нет.

Вдовство открыло Гранину дверь в этот дом, но не избавило от подозрительности его хозяина. Канцлер предупреждал, что пришлому чужаку сложно угодить Лядову, поскольку тот везде ищет врагов, а в усадьбу отправит, скорее всего, проверенных долгими годами службы людей.

Однако управляющий был нужен позарез, и отставной вояка на это место, увы, не годился. Особенно с учетом того прелюбопытного факта, что у Александры за несколько прошедших месяцев откуда ни возьмись появились новые и грандиозные планы.

Довольная предстоящим отъездом, она выглядела оживленной и довольной, ластилась к отцу, как ребенок, и без умолку болтала.

— Лошади новой лядовской породы, — перечисляла Александра, опасливо косясь на жидкий студень, пахнущий почему-то селедкой, — должны быть крепкими, нарядными, сильными, одинаково удобными под седло, в упряжку и плуг.

— Ну ты хватила, — с улыбкой возразил ей Лядов, и было видно, что это он так, поддразнивает дочь, а на самом деле любуется ею и гордится. В простеньком домашнем желтом платье, с немудреной растрепавшейся косой, Александра казалась очаровательной. В ней не было привычной Гранину статной красоты — угловатая и порывистая, с экзотическим разрезом черных глаз, она и сама чем-то неуловимо напоминала нетрепеливого жеребенка.

— Ничего и не хватила, — в запале воскликнула Александра и отважно ткнула вилкой в студень, который немедленно накренился и распластался по тарелке, — а еще эти лошади обязаны выдерживать плохие дороги и уметь подолгу бежать рысью, чтобы не уставать и поменьше трясти экипаж!

— Она у меня мечтательница, — пояснил Лядов с обезоруживающей неловкостью.

Пухленькая гувернантка немедленно поджала губы и произнесла утомленно:

— Удивительно ли это при таком хаотичном воспитании, которое получила эта девочка. Александра, упражнения для ума не менее важны, чем другие… тренировки, — гувернантка поморщилась, явно не желая говорить об оружии при посторонних, хотя дуэльные шпаги валялись прям здесь же, на одном из кресел. — Ну а пока ты витаешь в облаках…

— Ну а пока я витаю в облаках, — весело подхватила Лядова, — вы с Михаилом Алексеевичем займете папину конторку и напишете всем заводчикам, подробно расспросив их о племенных лошадях — кто из них будет готов к скрещиванию уже весной.

— Ах, что она говорит, — и гувернантка побагровела. — Александр Васильевич, допустимы ли такие разговоры за столом при двух незамужних дамах!

Лядов и глазом не моргнул:

— Я тебе и так назову заводчиков, у которых есть приличные лошади. Езжай, Саша, к Соколову, больше не к кому.

— А это потому, что вы считаете за лошадей только тех, на ком можно на параде красоваться!

Лядов оглушительно расхохотался:

— Палец в рот тебе, Сашка, не клади. А вы, Михаил Алексеевич, и слова не сказали за весь обед. Вам неприятна тема нашей беседы?

— Я мало понимаю в лошадях, — признался Гранин смущенно, — но при некоторой подготовке смогу принять у них роды. Моя мать была повитухой.

— Ах, это невыносимо! — провозгласила гувернантка и придвинула к себе гречку с уткой. Видимо, бесстыжие разговоры о скрещивании не влияли на ее аппетит.

— Лошадиный повитух, — обрадовалась Александра, — изумительная новость.

— Вы бы, Михаил Алексеевич, лучше думали об обустройстве усадьбы, — осудил его Лядов, — а не поддавались фантазиям моей дочери.

— Да кому есть дело до узоров на стенах, — с досадой проговорила Александра.

— Вот пропадет у тебя в мороз тяга в печи — посмотрим, как ты запоешь.

— Все бы вам печами топить, Александр Васильевич, — приободрилась гувернантка, — в приличных домах уж камины давно!

— Заморская блажь, — отмел камины Лядов.

Гувернантка мученически вздохнула, поймав взгляд Гранина. Посмотрите, говорило ее лицо, с каким варварством приходится здесь мириться.

— Не беспокойтесь, Александр Васильевич, — спокойно сказал Гранин, — я ни в коем случае не допущу, чтобы Александровна Александровна мерзла в собственной усадьбе.

— Валенок надо побольше, — раздался из соседней комнаты зычный голос кормилицы, и что-то там грохнуло, — и шалей, шалей потолще.

Александра засмеялась, сорвалась с места и побежала на шум. Слышны были старческое ворчание и звуки звонких поцелуев.

— Хоть поешь, Саша, — крикнул Лядов и обернулся к Гранину: — Егоза. Без нее дом опустеет, а меня в деревню дела не пускают. Дочери — это сущее наказание, Михаил Алексеевич. Когда она рядом — нет никакого покоя, а без Саши… — и он уныло махнул рукой.

Гранин сглотнул отвратительный студень.

Где-то теперь его сыновья?

Совсем ведь уже взрослые, Степке тридцать, а Ваньке — двадцать семь. Выросли, презирая собственного отца.

Лядов, чуткий к его настроению, замолчал.

— Я сегодня же лично отправлюсь в усадьбу, — сказал Гранин, — своими глазами посмотрю, как дела обстоят.

— Вы, я вижу, человек серьезный, — проговорил атаман, понизив голос, — вы Сашу мою не слушайте. Она кого угодно с ума сведет своими выдумками. Слыханое ли дело, до пятнадцати лет мечтала быть пиратом! Барышни ее возраста о нарядах да женихах мечтают, а у нее лошади да дуэли на уме.

— А вы и рады, — сердито вмешалась гувернантка, — для вас лучше дуэли, чем женихи!

— А вы, Изабелла Наумовна, свое место помните, — неожиданно вспылил Лядов и тут же оттаял: — Михаил Алексеевич, вы глазами-то не лупайте, привыкайте, у нас без реверансов. Проще на войне, чем в этом женском царстве, — пожаловался он вдруг, — у всех свое мнение.

— А ты, батюшка, как будто кого слушаешь, — из соседней комнаты сказала кормилица, — стадо баранов, а не семейство!

Появилась Александра в теплой шали с яркими цветами. Прошлась павой, прыснула, подняла подол, показав белые валенки на ногах, тоже с цветами, да так и покатилась со смеху.

— Вот видите, папенька, — отсмеявшись, она сделала очень серьезной, надула щеки, — я к деревенским морозам совершенно готова. Незачем Михаила Алексеевича гонять туда-сюда.

— Я все-таки съезжу.

— Ну, воля ваша, — она вернулась за свое место за столом, с тоской поглядела на студень, взялась за булку, да так и скривилась: — Отравит нас Семенович однажды, как пить дать отравит! Вы, Михаил Алексеевич, можете ехать куда угодно, только письма сначала заводчикам все же отправьте.

— А ты бы, Сашенька, сама за перо взялась, — посоветовала Изабелла Наумовна.

Александра враз поскучнела.

— А управляющий мне на что? — спросила она. — Чтобы самой над бумагами чахнуть? Всем заводчикам, Михаил Алексеевич, без исключения, вы папу не слушайте, уж больно он придирчив по части масти да длины ног… Вы лучше Гришу спросите, денщика, уж он каждого помнит.

— Хоть бы постыдилась с такими советами при живом-то отце, — укорил ее Лядов.

— А это не совет, — хладнокровно ответила Александра. — Это самый настоящий приказ. Вы, Михаил Алексеевич, не смотрите, что я в валенках, знаете, как я строга, как сурова?

— Вот умора, — послышалось из соседней комнаты.

У Гранина голова от них всех шла кругом. И как его занесло только в этакий сумасшедший дом?

Глава 6

Дом стоял вверх дном, и Сашу закрутила эта веселая карусель.

Кормилица Марфа Марьяновна упаковывала теплые шубы да утварь, бурча себе под нос, но так, чтобы все слышали, что нечего в деревню фарфор везти, авось и тарелками поплоше обойдутся. Отца такая экономия лишь рассердила, и он обещал лично перебить всю посуду, если кто вздумает его дочери безделки подсовывать.

— Ишь, разбушевался, окаянный, — махнула на него рукой Марфушка Марьяновка и пошла к Семеновичу — на жизнь жаловаться.

Изабелла Наумовна гоняла Гришку со связками книг, микстур и настоек.

— Да не переживайте вы так, Белла Умовна, — отбивался денщик, — мне вон Михаил Алексеевич чирий свел, не пропадем!

Тут все удивились и принялись искать нового управляющего, про которого совсем забыли в этой суматохе, да только тот как сквозь землю провалился.

— Сбежал, — расстроилась служанка Груня и загрустила, видимо, успев записать пропажу в интересные кавалеры.

Был бы кто, мимолетно удивилась Саша, нос картошкой, а глаза как у битой жизнью собаки. Нет, если бы Саша решила влюбиться, она бы всенепременно выбрала боевого офицера с безупречной выправкой и при шпаге. А это что? Одно слово — конторщик! Скучная личность, сразу понятно.

Тем не менее был вызван сторож и с пристрастием допрошен: когда Михаил Алексеевич покинул дом и по какой надобности.

— Так ведь рано утром, — степенно отвечал старик, — всучил мне пачку писем, мол для отправки, забрал лошадь, сказал, что в поместье. Эх, Саша Александровна, а каким ты была младенчиком! Ну чисто лягуха полудохлая!

— Как это лягуха? — растерялась она. — Почему вдруг младенчиком? Да что это на тебя нашло-то!

— И сам не знаю, — сторож с превеликой важностью подул на чай в блюдце, Груня поставила ему поближе корзинку с бубликами.

— Ешь-ешь, из булочной это, не Семенович пек, — хмыкнула Марфа Марьяновна.

— Я ведь тут же был, когда тебя привезли, — поделился старик. — Лекарь тот мчался так, будто за ним черти гнались. Я уж думал, прямо на ворота тараном пойдет, но нет, пожалел лошадь… С утра так и стоит та картинка перед глазами, как управляющий ваш верховым уехал.

— А ну иди отсюда, дурак старый, — рассердилась вдруг Марфа Марьяновна, сунула ему бублик в карман и прогнала, не дав даже чаю допить.

А Саша снова растревожилась, вспоминая своего лекаря.

Мчался, значит, милый, будто черти гнались.

Спешил полудохлую лягуху отцу доставить.

А если бы не так? А если бы оставил он ее лакеям канцлеровским, что случилось бы с Сашей? Умертвили бы они ее, не моргнув глазом, как им и было велено? Или доставили ее в Грозовую башню, где заперли бы в подземелье, как того незаконного сына короля, про которого мадемуазель Жюли ей книжку читала? Жила бы она в потемках да с железной маской на лице до конца дней своих.

И Саше так жалко себя стало, что все сборы ей немедленно надоели, и она укуталась потеплее и побежала в конюшни, к жеребцу Бисквиту, на которого отец строго-настрого запретил верхом садиться и даже конюхов всех заранее отругал.

А она и не будет верхом, она рядом постоит.

Гриву его серебристую расчешет.

Конюх ей обрадовался, засуетился, скребок сразу вручил, затараторил, следуя по пятам:

— Ох и доброе ты, Саша Александровна, дело задумала, ох и доброе. Лошадей своих разводить, стало быть? Детки-то у Бисквита нашего загляденье будут, вот сама увидишь!

— Тебе-то кто уже доложил? — рассмеялась она, любуясь жеребцом. Конюх достал из кармана морковку, отчекрыжил от нее ножичком из того же кармана кусочек и вложил Саше в руку:

— Так Михаил Алексеевич с утра за лошадью заходил. Глаза красные — я ему говорю, что же вы, голубчик, расходные книги всю ночь читали или Семеновича пытались в карты обыграть? Гиблое это дело, говорю, у Семеновича хоть и один глаз, да все равно шельмовской. Какое там, отвечает Михаил Алексеевич, письма заводчикам всю ночь писал.

— Ах, что ему приспичило, — c досадой заметила Саша, — по ночам только душегубы работают. Ведь просила не ехать в усадьбу, так понесло все равно.

Саша протянула Бисквиту угощение на открытой ладони. Тот смотрел недоверчиво и даже небрежно и принимать подношение не спешил.

— Вот же тоже черт горделивый, — ласково проговорил конюх. — Меня-то твой папенька ни за что не отпустит, а ты вот что: найди в деревне Андрея Шишкина. Очень он лошадей знает и уважает, Саша Александровна, не пожалеешь.

— Найду, — пообещала она и тихо улыбнулась, когда Бисквит осторожно принял морковку.

Или нет: канцлер не заточил бы ее в подземелье, а оставил бы при себе. И росла бы она нелюбимой сироткой, всеми гонимой.

Вот от каких бед спас ее лекарь, а теперь исчез, как в воду канул, где теперь его искать? Хоть бы записочку прислал, написал бы, как ему на свободе.

Бисквит вдруг сердито попятился и замотал головой, будто черта увидел.

— Смурная ты сегодня, Саша Александровна, — вздохнул конюх, — разве ж можно к лошадям в таком настроении! Лошадь, она все чувствует.

И он выставил ее вон, ладно хоть морковкой поделился.

Саша шла по скользкой льдистой дорожке, грызла морковку и очень жалела, что не может отплатить лекарю добром за добро. Вот бы он попал в беду, а она, героически сверкая шпагой, спасла бы его от разбойников.

Совсем замечтавшись, Саша оскользнулась на луже и пребольно плюхнулась прямо на фижмы.

Спустя несколько дней управляющий появился так же незаметно, как и исчез. Саша тащила сверху коробку своих оловянных солдатиков, которых обязательно нужно было забрать с собой в деревню, когда увидела, как Груня бочком-бочком направляется в сторону кабинета с подносом в руках. Отца дома не было, он с утра расфуфырился необыкновенно и поехал во дворец, твердо намереваясь добиться наконец аудиенции у императрицы, которая увиливала от встречи вот уже второй месяц. Эти прятки носили ритуальный характер: отец будет требовать средств на фураж и амуницию, а государыня жаловаться на расходы и свою несчастную жизнь. Поскольку каждый год происходило одно и то же, отец предусмотрительно вдвое увеличивал нужную ему сумму, а императрица вдвое ее уменьшала, торгуясь с азартом рыночного горшечника.

— Груня, — позвала Саша, поставив на ступеньки коробку, — и куда это ты собралась?

— Так Михаилу Алексеевичу чай несу, — зарделась та.

— А вот я сама и отнесу, — решила Саша, забирая поднос, — а ты коробку тащи к остальной поклаже. Ох, Груня, Груня, и не стыдно тебе, все же вдовец.

— Ну и что вдовец, — упрямо возразила служанка, — вдовцы-то самые заботливые.

— Ступай же, — рассмеялась Саша и вошла в конторку.

Управляющий едва не носом зарылся в гроссбухи и реестры, при этом хмурился так, будто ничегошеньки в этом не понимал. Увидев Сашу в дверях, он явно растерялся.

И она снова подумала о том, какие печальные, уставшие у него глаза.

— Что же это вы? — спросил Михаил Алексеевич, поспешно забирая у нее поднос. — У Груни на побегушках?

Саша только отмахнулась и села напротив, небрежно стряхнув со стула какие-то документы:

— Значит, все-таки съездили?

— Съездил, — согласился он. — Александра Александра, я вам каталоги привез — ткани для штор и обивки диванов, шпалеры… В целом усадьба в хорошем состоянии. Ее протопили, высушили все перины, отмыли и выстирали…

— Да бог с ней, — перебила его Саша, — что конюшни?

— Конюшни? — он рассеянно потер лоб. — Конюшни я не проверял.

— Да чтоб вас, — вспылила она, — что за дело мне до портьер! Не станете же вы, подобно отцу, относиться ко мне как к ребенку.

На его лице мелькнула улыбка, будто она сказала что-то смешное. Михаил Алексеевич смотрел на нее с такой терпеливой добротой, будто Саша ему во внучки годилась, и это обескураживало. Смутившись, она схватила со стола верхнюю книгу из целой стопки и ойкнула.

— Военно-конская перепись, — прочитала изумленно и взялась за другой том, — конские породы, отечественное коневодство, справочник коневого лекаря, искусство врачевания животных… Что это, Михаил Алексеевич?

— Готовлюсь к отъезду, — ответил он с прежней улыбкой.

И Саше немедленно захотелось его расцеловать, но она строго напомнила себе, что нельзя вот так запросто пугать управляющего, который, похоже, действительно собрался выучить о лошадях все.

— И чирий вы Гришке свели, — припомнила она, мигом подобрев, — где такому выучились только.

— По книжкам, — признался он простодушно. — Я, Александра Александровна, в некотором роде книжный червь.

— И охота вам глаза портить…

— Саша! Сашка! Немедленно ступай сюда! — раздался громкий и взволнованный голос отца. — Да где ты?

— Батюшки, — она даже подпрыгнула от удивления. — Денег, что ли, дали, сколько просил? Я здесь, — закричала Саша так громко, что Михаил Алексеевич вздрогнул и посмотрел на нее укоризненно.

Отец ввалился в комнату — покрасневший с холода, распахнутый, явно довольный. Подхватил Сашу вместе со стулом — она взвизгнула, засмеялась, вцепилась в его плечи, — покружил, поставил на место и погладил по растрепавшимся волосам.

— Все, Сашка, отменяй сборы, — объявил он, сбрасывая тулуп на диван, — все отменяй. Цепляй шпагу и дуй во дворец.

— Папенька, вы сбрендили?

— Матушка-то наша свет Величество распорядилась учредить фехтовальные дуэли среди фрейлин, — сказал отец и оглушительно захохотал. — Скучно им, маетно бедным при дворце! Балы да машкерады уже приелись, вот и придумали забаву. Так что ты им покажи, что такое кровь Лядовых!

Саша насупилась, отодвинулась даже вместе со стулом, приготовилась держать оборону.

— Ни за что не поеду, — сказала она как можно тверже, — вот еще! Да и не фрейлина я…

— Ты — дочь вольного атамана, — загремел отец, моментально превратившись в грозовую тучу, — нам титулов не надо, чтобы фитюльки эти остальным под нос совать! Дед твой, Василий Никифорович, свою жену забрал из дома сиятельного князя, никто и пикнуть не посмел. Потому что мы из века в век опора трону!

— Все равно не поеду, — и Саша оглянулась на управляющего, как бы бедный не перепугался. Семейные скандалы Лядовых были печально известны своей громогласностью. Однако Михаил Алексеевич смотрел на нее с искренним любопытством, да и только.

— Да что же ты уперлась-то, как коза? — прорычал отец.

— Я говорила, что больше никаких дуэлей? Говорила. Что же вы теперь такое предлагаете?

Отец открыл было рот, чтобы разразиться казарменными своими ругательствами, но тут Михаил Алексеевич возьми да брякни:

— Отчего же так, Александра Александровна? Или зарок дали?

— Вот, — обрадовалась Саша, — зарок! Загадала: если выживу после ранения, то к шпаге не подойду больше! Мне же даже легкое зашивали, чуть не умерла!

И она состроила скорбную мордашку.

Отец хмуро уставился на нее:

— Дуришь ты меня, Сашка.

— И правда ведь не могу, — произнесла она жалобно. — Ну же, папа, не смотрите как солдат на вшу. Да и что мне делать среди фрейлин? Уж лошади всяко приятнее. Глупостей, по крайней мере, от них услышишь гораздо меньше. А вы бы, папа, женились лучше, — добавила она, чтобы сбить его со следа.

Это помогло.

У отца натуральным образом челюсть отпала.

— Что сделать? — изумился он. — Это еще что за новости?

— Сына родите, — деловито предложила Саша, — нагайку свою передадите. Мне, что ли, прикажете войсками командовать, когда вы состаритесь?

— А разве не справишься?

Саша только руками всплеснула.

— Вот что, голубушка, — мрачно обронил отец, — я обещал себе никогда не жениться и слово свое сдержу.

— Ну и я свое — тоже.

Они молча схлестнулись взглядами, и отец сдался первым.

— Что за характер, — пожаловался он управляющему, — сладу нет!

И пошел себе раздраженно шпынять домашних.

Саша перевела дух.

— Лихо вы с зароком придумали, — оценила она.

Михаил Алексеевич пожал плечами.

— Я подумал, что у каждого поступка должна быть причина, — спокойно ответил он.

— Вы правы, — согласилась Саша и погладила корешки лошадиных книг, — обещала одному человеку, вот и причина.

— Хороший, наверное, человек.

— Самый лучший, — заверила она горячо и вздохнула. Посидела, бездумно глядя на столбики цифр в гроссбухах.

Значит, отец поклялся всю жизнь скорбеть по маме?

Ну и как к нему подступиться с расспросами о ней? Это будет не просто гроза, это будет конец всему сущему.

Рана, которая не заживает двадцать два года!

Все они тут упрямцы, один упрямее другого.

— Ни сам не женится, ни меня замуж не пускает, — произнесла она задумчиво. — Так и прервется род Лядовых. Деду, может, написать? Пусть приедет и выпорет непутевого.

— Если бы вы, Александра Александровна, решились замуж, — мягко заметил Михаил Алексеевич, — то вас бы и стадо быков не остановило, не то что родной отец, которого вы в шорах держите.

— Ах, что вы такое говорите, — заулыбалась она, польщенная. — Знаете что, Михаил Алексеевич? Распорядитесь купить сани, да самые нарядные, ладьей! Что за зима в деревне без саней?

— А шпалеры?

— А это на ваш вкус.

— Да нет у меня никакого вкуса.

— Не спорьте со мной, — открестилась она, — конюшни не проверили, так что теперь терпите и слушайтесь.

Он склонил голову, подчиняясь. В его глазах блестели смешинки, и в эту минуту даже нос картошкой не казался Саше таким уж нелепым.

Глава 7

Гранину не понадобилось много времени, чтобы разобраться в доме, куда его привела причудливая судьба. Или, вернее, причуды великого канцлера.

Все в доме Лядовых вертелось вокруг одной Александры, и каждый его обитатель, от громогласного и шумного атамана до последнего мальчика на побегушках, относился к ней как к непоседливому, но очень любимому ребенку или сестре.

Сама Лядова воспринимала такое положение дел как должное, но не было в ней ни гордыни, ни заносчивости. Она могла сорваться с места, чтобы расцеловать Марфу Марьяновну, отобрать у Груни поднос с чаем и отнести его управляющему или выбежать из дома, чтобы угостить яблоком посыльного.

Александра общалась с поваром или денщиком с той же ласковой веселостью, что и со своей гувернанткой или кормилицей, обожала отца, нисколько его не пугалась и пребывала в полной уверенности, что все в этом мире должно подчиняться ее желаниям.

При этом она не казалось капризной или избалованной, покорно ела невыносимую стряпню Семеновича, была равнодушна к одежде и украшениям и не гнушалась накрыть на стол или поставить самовар.

— Она у меня с шести лет на земле спала, — заметил как-то денщик Гришка, наблюдая в окно, как Лядова лихо спешивается со своей буланой Кары, возвращаясь с верховой прогулки с отцом.

Как-то так повелось, что все домашние повадились приходить в конторку к Гранину, чтобы выпить вместе чаю и поболтать.

Это было некстати: ему стоило больших трудов разобраться в бухгалтерии загородного имения, цифры плохо давались, и голова шла кругом от множества вопросов.

— Отчего же столь суровое воспитание? — рассеянно спросил Гранин, пытаясь сообразить, почему при крайне низких урожаях деревня тратит баснословные суммы на косы, серпы, бороны и сохи. Согласно расходам, там должна обитать целая орда землепашцев, однако куда они девают гречиху, пшеницу, овес или что там еще выращивается?

— А это старого атамана заслуга, — охотно отозвался Гришка. — Александр Васильевич-то над дочерью дышать боялся! Шутка ли: пять лет колыбель Саши Александровны стояла в хозяйской спальне, а папаша вставал по сто раз за ночь, слушая, не перестала ли девочка дышать. Уж такая напасть была! А потом у старого атамана терпение и кончилось. Он выдернул внучку из теплого дома, посадил в седло да и уехал с ней на все лето в степи, на заставы. Александр Васильевич едва с ума не сошел, помчался вдогонку, но осенью Саша Александровна вернулась румяной, загорелой и крепкой. Так и повелось.

— Обо мне сплетничаете? — весело спросила Лядова от порога.

Она была все еще в костюме для верховой езды, румяная после прогулки, растрепанная и хорошенькая.

Гранин отметил про себя, что в его любовании нет ничего низменного, свойственного обычно мужчинам при взгляде на красивую девушку. С таким же умилением он мог бы радоваться очаровательному щенку или ребенку.

Молодость не может вернуться по щелчку цыганских пальцев, с неожиданной печалью подумал он. Изменилось только бренное тело, но не душа.

— Ты оставь нас, голубчик, — с нежной улыбкой попросила Александра Гришку, — мне с Михаилом Алексеевичем поговорить надо. Да и Марфа Марьяновна тебя ищет.

— Опять, значит, тюки таскать, — вздохнул денщик и неохотно убрался, притворив за собой дверь.

— Михаил Алексеевич, — Лядова села на его место, устроила подбородок на ладонях и уставилась на Гранина внимательным и лукавым взглядом. От нее пахло морозом, молоком и лошадьми. — А вы можете посчитать для меня? Если мне нужно пять платьев по восемнадцать рублей и четыре по тридцать пять, то сколько денег мне итого просить у папеньки?

— Это какой-то экзамен, Александра Александровна? — удивился Гранин. — Разве же можно пошить платье за такие деньги?

— Экзамен, который вы провалили, — подтвердила она с удовольствием. — Я ведь за вами наблюдала, Михаил Алексеевич, и догадалась, что вы к счетам непривычны.

— Совершенно непривычен, — со вздохом признался Гранин, испытывая одновременно облегчение и тревогу.

Роль, которую назначил для него канцлер, — шпионом при Лядовой — стояла поперек горла, не говоря уж о второй, еще более неприятной миссии. Однако разоблачение могло окончательно разлучить его с сыновьями, и отвращение к самому себе мешалось с отцовской тоской.

— Ах, как это славно, что вы не стали отпираться, — неожиданно обрадовалась Лядова. — Если я чего и не могу терпеть — так это вранья. Об этом все знают! Даже Груня однажды не стерпела, стащила у меня брошку, но потом сама же и призналась. И я ее тут же простила, Михаил Алексеевич. Что брошка, разве она важнее честной повинной?

— Доложите теперь Александру Васильевичу?

— Нет-нет, — вспыхнула Лядова, — этого не хватало. Первая плеть обманщикам, вторая — доносчикам, не так ли?

Очевидно, что Гранин окажется бит с двух рук.

— Вы мне лучше расскажите, как это вы в управляющие подались без всякого опыта?

— Нужда, Александра Александровна. Прежняя служба осточертела мне…

— Из-за смерти вашей жены, да? — участливо перебила его Лядова. — Все разом стало противно? Милый вы мой, только не становитесь, как мой отец. Двадцать два года траура! Разве ж мыслимо так хоронить себя?

— А разве горе поддается рассудку?

— Прекрасно поддается, — она в раздражении стянула перчатки и кинула их поверх бумаг. — И это все упрямство, а не рассудок. Человек рожден, чтобы дышать полной грудью, а не холить свои печали.

— Это молодость ваша говорит, — возразил Гранин, невольно улыбаясь.

— Ах ты боже мой, нашли себе оправдание. Будто вы старше на сто лет, а не на десять зим! Посмотрите на меня — я ведь с рождения обездолена, моя мама умерла в тот же час, в который я родилась. Но мне наградой самый лучший отец, и вам обязательно будет утешение, вы только не провороньте его и не отвернитесь.

— Беру свои слова назад, — засмеялся Гранин, увлеченный ее горячностью, — вашими устами говорит сама мудрость.

— Вот то-то же, — кивнула она, явно довольная. — А что касается вашего опыта, то дурное дело нехитрое. Цифрам даже меня в конце концов обучили, — и Лядова подмигнула ему.

Выезжали в имение торжественным обозом. Александра требовала открытую коляску, чтобы дышать дивным свежим воздухом и любоваться пейзажами, но Изабелла Наумовна уперлась намертво, не желая мерзнуть за просто так.

У гувернантки вообще было нервное, мрачное настроение, видно было, что уезжает она с тяжелым сердцем, но решительности ей не занимать.

— А и пусть поживет один, — пробурчала она себе под нос, устраиваясь на сиденье и укутывая себя мохнатой дохой, — одумается!

Лядова жалась к Марфе Марьяновне и поглядывала на Изабеллу Наумовну с любопытством.

— И остались бы, — заметила она спокойно, — что вам в деревне куковать.

— Я тебя, душечка, в беде не оставлю, — твердо заверила ее гувернантка.

— Тоже мне беда, — иронически протянула Лядова, — горе горькое. Будто в городе этом медом намазано.

— Замуж тебе, глупая, надо, — проворчала Марфа Марьяновна, — а в деревне что? Степка-косарь да Васька-кожемяка.

— Захочу — выйду замуж хоть за Степку, хоть за Ваську, — задрала нос Александра. — Я же Лядова, мне раз плюнуть!

И она ожесточенно замахала в окно.

Провожающих было — пруд пруди.

Позади было такое бурное прощание, будто они уезжали на край земли, а не на расстояние в полдня пути.

Даже Гранина обнимали горячо и истово.

Экипаж тронулся с места.

— И что — Лядова? — спросила Изабелла Наумовна, явно убегая от своих печальных мыслей.

Гранин тоже навострил уши. Легенду о первом императоре и первом вольном атмане он, конечно, слышал, но всегда думал, что сказки все это.

— А и все, — Лядова смахнула со щек слезы и отлипла от окошка. — У нашей семьи личное императорское дозволение венчаться с кем угодно.

— Это какая-то шутка?

— Беллочка Наумовна, неужели вы не знаете историю нашей семьи? Сто лет назад, когда мой прадед, вольный атаман Никифор Лядов, пришел на помощь армии в решающий момент битвы и одержал славную победу, государь спросил его, какой награды он хочет. Сулил дворянство и угодья, а прадед отмахнулся от всего чохом. Просил император присяги, а мой прадед и тут отказался. «Чего же тебе надобно?» — спросил его государь изумленно. «Любить кого хочу и защищать страну, потому что верен ей не под присягой, а по велению своего сердца», — огорошил его мой прадед. Бояре замерли в ожидании, потому что нрав у первого императора был тяжелый и за такую дерзость запросто мог казнить. Долго он молчал, а потом вдруг захохотал и сказал, что так тому и быть. И мой прадед женился на императорской невесте! — торжествующе завершила Лядова.

— Как? — ахнула Изабелла Наумовна. — И в живых остался?

— Государево слово крепче гранита. Впрочем, он недолго кручинился, а на свадьбе пуще всех отплясывал.

— Если ты соберешься за Ваську или Степку, отца удар хватит, — вздохнула Марфа Марьяновна удрученно, совершенно равнодушная к этому необыкновенному рассказу.

— А его все равно ударит хватит, — отмахнулась Лядова. — Хоть за сапожника, хоть за принца заморского.

— Слава тебе господи, в деревне заморских принцев не водится.

— А вдруг! — Она разулыбалась, глаза ее засверкали, она снова принялась фантазировать, это у нее всегда прекрасно выходило: — Заходит такой красавец — глаза аметистовые, губы алые, на пальцах тяжелые перстни, на голове парик высотой в пять вершков, на ногах чулки шелковые. А я хлоп — и в обморок от любви. Головой о печку шарахнулась, да и делу венец, — и она захохотала.

— Что за глупости, — фыркнула Изабелла Наумовна.

— А это мадемуазель Жюли виновата, — открестилась Лядова, — вечно она сочиняла сентиментальные истории да везде отрывки разбрасывала. И главное: везде любовь как молния, стоит лишь глазами встретиться — и аминь. Как же так, спрашивала я мадемуазель Жюли, а если у рокового красавца характер поганый? Или шуток он вовсе не понимает? Или дураком уродился? Как можно влюбиться с одного взгляда?

— И сколько, по-твоему, взглядов нужно? — спросила Изабелла Наумовна, посмеиваясь. Ее забавлял пыл воспитанницы.

— А при чем вообще взгляды! Человек — не картина, чтобы на него пялиться. Даже рукавицы себе по руке подбирают. Вот вы, Михаил Алексеевич, — и она проворно развернулась к нему, — как свою жену полюбили?

Он ответил не сразу, вспоминая запах ветчины и хлеба, крепкий купеческий дом, хозяин которого страдал от радикулита. И его молодую дочь, преисполненную спокойного чувства собственного достоинства.

Надежда Сергеевна — Наденька — не была любовью с первого взгляда, не была и с десятого. Гранин ездил к ним год, прежде чем решился сделать предложение.

Его любовь была ровной и сильной, не лихорадила и не обжигала, но дарила тепло и покой.

— Я выбрал жену по себе, — ответил он отрешенно, — не глазами, а сердцем.

— Простите мою бестактность, — вдруг испугалась Лядова, — если вам не хочется вспоминать…

— Ну что вы, Александра Александровна, — Гранин вернулся из далекого прошлого, послал ей теплую улыбку, — я не из ранимых. Так что со мной вы можете не выбирать слов.

— Это ты, батюшка, лишку хватил, — хмыкнула Марфа Марьяновна, — дай этой егозе волю — и она заговорит тебя до смерти.

Усадьба встретила их запахом дров и бани, сырым холодным ветром и черными голыми ветками деревьев.

Хрипло кричали грачи, перекрикивая растревоженных ворон.

Гранин уже знал, что дом и угодья достались Лядовым в качестве приданого Варвары Афанасьевны, бабушки Александры, происходившей из сиятельного княжеского рода. Следы роскоши прошлого века проступали в этом добротном строении, к которому вела обязательная аллея, завершавшаяся полукруглым двором. Хозяйский дом — каменный, двухэтажный, щеголявший некогда модными колоннами, прятал от их взора довольно заброшенный сад, который Гранин оценил в свой прошлый визит. Он нашел в беседках следы лис, а заросли одичавших роз напомнили ему известную сказку про чудовище. Сад заканчивался искусственным прудом, который по весне придется основательно чистить.

Флигель управляющего был занят тем самым приказчиком, присылавшим странные отчеты, над которыми Гранин ломал голову ночь за ночью. Беззаботная Лядова немедленно предложила ему занять одну из гостевых комнат, и Гранин был вынужден согласиться. Как бы он ни искал одиночества, оно упорно избегало его.

Экипажный сарай, конюшня и кузница нуждались в ремонте, но амбары и кладовые содержались надлежащим образом и теперь были заполнены провизией.

— Ну что же, — Лядова спрыгнула со ступеньки, опершись на руку Гранина легко, лишь для приличия, и огляделась. — Вот здесь я и выросла.

— Сашенька Александровна! — от флигеля к ней спешил седой и хромой человек, весь будто в следах от минувших битв. — Приехала!

— Добрый день, Антон Викторович, — она подала ему руки, смеясь. — Знакомьтесь, Михаил Алексеевич, — ваш помощник, между прочим. Антон Викторович Мелехов временно занимался нашими угодьями, лесами да полями, — эта тема явно ее мало интересовала, и Лядова слегка наморщила нос, признавая свою беспомощность. — Так что он введет вас во все дела, да и вы распоряжайтесь им по своему разумению.

Мелехов глянул на Гранина остро и без особой радости, но быстро отвел взгляд, засуетился, приглашая приехавших в дом.

Гранин плелся следом, предчувствуя большие хлопоты.

Лядовой не сиделось на месте. Стремительной молнией пронеслась она по комнатам, укорила Гранина за шпалеры и шторы — уж больно печальны, — немедленно выкинула их из головы и потребовала, чтобы он сопроводил ее в деревню.

— И зачем нам? — спросил он, шлепая по осенней бездорожице, и грязь чавкала у него под ногами.

— Надо найти одного человека, — ответила Лядова, целеустремленно двигаясь вперед. Непогода не могла остановить эту девицу.

— Какого человека?

— Полезного человека… Голубушка! — закричала она совсем не по-девичьи, а вовсе даже по-гусарски, завидев женскую фигуру на околице. — Подожди, милая!

Женщина — высокая, стройная, одетая слишком легко, с непокрытой головой, — смотрела на них спокойно и лишь чуть-чуть насмешливо.

Была она ни молода ни стара, ни красива ни безобразна и отличалась какой-то текучестью, ускользала от внимания, и этим напомнила Гранину и мать его, и бабку.

— Голубушка, — заговорила Лядова, едва приблизившись, — я ищу…

— Тот, кого ты ищешь, находится куда ближе, чем ты думаешь, барышня, — нараспев перебила ее женщина, а потом остро, пронзительно взглянула на Гранина, побледнела и едва не отступила назад. — Какая чернота тебя окружает, — произнесла она, охрипнув.

— Что? — Лядова нахмурилась, посмотрела недоуменно на Гранина, покачала головой. — Мне нужен Андрей Шишкин.

— Третий дом на втором порядке, — с явным облегчением произнесла женщина и поспешила прочь, не оглядываясь.

— Что это? — пробормотала Лядова.

— Обыкновенная деревенская ведьма, — объяснил Гранин, — увидела мое вдовство.

— А тот, кого я ищу?..

— Третий дом на втором порядке, — хмуро сказал он, подозревая, что речь идет вовсе не о неведомом Шишкине.

Лядова помолчала.

— Да перестаньте, — резко сказала она наконец, — вы же образованный человек. Какая еще ведьма? Это все от дремучести.

Гранин пожал плечами и пообещал себе найти потом ведьму, чтобы расспросить ее о природе того колдовства, которое над ним сотворили.

Ему все время казалось, что молодая личина в любой момент слезет с него, как старая шкура с лягушки.

Только вряд ли ведьма захочет с ним разговаривать, уж очень напугал ее цыганский след на Гранине — выступавший против самой природы человеческой.

И то верно: он и сам был наполнен страхом. Да только жить все равно как-то надо было.

Глава 8

Когда Саша была маленькой, ей никто не запрещал играть с деревенскими детьми, и она шла по знакомым улочкам с чувством нежного узнавания. С ней то и дело кто-то здоровался, и она останавливалась, чтобы переброситься несколькими словечками.

Но вот Андрея Шишкина, вышедшего встречать их на крыльцо, она не помнила. Выправка выдавала в нем старого вояку, дубленое лицо было загорелым дочерна и покрытым морщинами — таких состарившихся солдат здесь жило немало. Кто-то умудрился жениться, но многие доживали свой век в одиночку. Отец и дед навещали их несколько раз в год, накрывая стол и вспоминая былые времена. Сашу не брали на такие сходки — уж на что отец смотрел сквозь пальцы на все ее вольности, но даже он считал, что грубоватый солдатский юмор слишком солен для молодой девицы.

— Саша Александровна, — Шишкин скупо улыбнулся, — а выросла-то как! Я ведь помню тебя ростом мне по колено.

— У меня в няньках, — пояснила Саша Михаилу Алексеевичу, — все папино войско числилось.

Управляющий, который после встречи с деревенской ведьмой стал еще печальнее обычного, промолчал.

— И что же ты вдруг вспомнила о старике? — прервал это молчание Шишкин.

— Лошадей хочу разводить, — ответила Саша, — лядовскую породу…

Он не дослушал ее. Развернулся и ушел в дом.

Саша недоуменно перевела взгляд на Михаила Алексеевича.

— Что это он? — спросила она. — Куда? Разве я обидела как-нибудь?

— Вы, Александра Александровна, — учтиво и отстраненно ответил он, — не можете никого обидеть.

— Пустое, — досадливо перебила она, — пустое вы сейчас говорите, ненужное. Как будто не человек, а лишь оболочка от него.

Михаил Алексеевич посмотрел на нее едва не с испугом, потом криво усмехнулся.

Но хотя бы в глазах его появилось что-то живое.

— Неужели и вы тоже ведьма? — спросил он уже обычным своим, мягким и теплым голосом. — Читаете меня как книгу.

— Нет-нет, — возразила Саша, обрадованная его возвращением, — книги я совсем не люблю. Разве что сказки немного…

И теперь настал ее черед для молчания. Воспоминание о хрипловатом старческом голосе окутало ее облаком, она будто вдохнула запах трав и снова ощутила ту необыкновенную радость, которую испытывала рядом с лекарем.

В эту минуту хлопнула дверь, и появился Шишкин с солдатским мешком за плечами.

— Ну пойдем, Саша Александровна, — сказал он решительно, — конюшни смотреть. Лядовская порода, стало быть?

И он зашагал в сторону усадьбы вперед их.

— Ступайте, — проговорил Михаил Алексеевич задумчиво, — а я поищу деревенского старосту. Поговорить мне с ним надо.

Саша ободряюще улыбнулась.

Она верила, что некоторая неопытность не помешает ему стать хорошим управляющим.

Саша быстро пожалела, что отпустила Михаила Алексеевича: Шишкин с необычайной деловитостью, будто всю жизнь этим занимался, оглядел деревянные конюшни, остался недоволен и принялся сыпать указаниями: денников требуется больше, манеж желательно теплый, шорную, фуражную и сараи — перестроить, коновала — выписать из города.

— Да я же за вами не успеваю, — наконец взмолилась Саша, — вы расскажите все Михаилу Алексеевичу, уж он обо всем позаботится.

— Знаю я эту породу, — недовольно обронил Шишкин, — Мелехов вон тоже заботливый. А земля — она хозяина требует!

Саша промолчала, закусив губу. Упрек попал в открытую рану: ведь именно из-за нее отец когда-то переехал в город, а теперь пообвыкся там, пристрастился к карточной игре и даже балами перестал брезговать.

Репутация у него была такая, что дамы всех рангов немедленно приходили в волнение, стоило вольному атаману где-нибудь появиться. Его упорное одиночество только подогревало их интерес, и до Саши долетали слухи, что дело доходило до ставок.

Однако крепость оставалась неприступной.

Ах, если бы удалось женить папу, Саша чувствовала бы себя куда спокойнее.

Михаил Алексеевич вернулся из деревни озабоченным, хмурым, но слушал Шишкина внимательно, что-то записывал и задавал множество уточняющих расспросов. Он казался столь внимательным, что бывший вояка даже простил ему полную дремучесть в области коневодства. Объяснял охотно и степенно, и Саша, обещавшая себе ни за что не отлынивать от скучных этих разговоров, незаметно для себя заснула на диванчике в конторке.

Ей приснился лекарь, но был он сам на себя не похож. Отчего-то он чах над счетами, выводил на бумаге столбики цифр и выглядел потерянным и несчастным. Вокруг клубилась тьма, и из льдисто-голубых глаз смотрела на мир такая звериная тоска, что Саша заплакала и проснулась.

Уже совсем стемнело, и из открытых дверей слышно было, как в столовой звенят посудой, что-то веселое напевает Груня, которую нисколько не огорчил их переезд. За окнами хрипло побрехивал старый пес приказчика Мелехова, там робко, будто не веря в наступление настоящей зимы, кружились снежные хлопья, а Марфа Марьяновна сидела рядом и тихо гладила Сашу по голове.

— Что ты, что ты, милая, — шептала кормилица, — будто места себе не находишь.

— Сама не знаю, — Саша прижалась к ней, обвила руками, спрятала лицо на необъятной груди. — Будто потеряла, чего не имела.

— Молодая ты, глупая, попусту себя терзаешь.

— Попусту, Марфушка Марьяновна, — согласилась Саша, — совершенно попусту.

Они еще немного посидели, обнявшись, а потом Изабелла Наумовна позвала к ужину.

Голод рассеял остатки сна: Саша забыла пообедать, а Марфа Марьяновна, занятая обустройством, не поймала свою воспитанницу и не усадила ее за стол.

Михаил Алексеевич, равнодушный к пустым беседам, с увлечением читал «Наставления для управляющего имением».

Изабелла Наумовна же выглядела прескверно: будто проплакала целый день.

Саша огорченно подумала, что если она ожидала, что отец ощутит ее потерю и соскучится, то это зря. Лядовых такими тонкостями не пронять. Возможно, чтобы обратить на себя внимание, Изабелле Наумовне стоило приставить к горлу атамана кинжал.

По крайней мере, такой оборот событий его хотя бы позабавил.

— А вы, Михаил Алексеевич, прилежный ученик, — заметила Саша, выуживая из киселя соленый груздь.

Он поднял глаза, явно с неохотой закрыл книгу, с отвращением посмотрел на крупные лохмотья капусты в полупустом супе, вздохнул мученически, осторожно подвинул к себе телятину.

— Александра Александровна, вы скотный двор заводить будете? — спросил задумчиво.

— Скотный — что? — изумилась она.

— Овцы, бараны…

— Да не с ума же я сошла, — испугалась Саша.

— Слава богу, — вырвалось у него.

Они посмотрели друг на друга и невольно засмеялись.

— Какой еще скотный двор, — заговорила Изабелла Наумовна, — да мы же через неделю вернемся в город. Михаил Алексеевич, хоть вы не увлекайтесь странными идеями Саши. Она все быстро бросает.

— Александра Александровна вольна ехать куда угодно, — спокойно сказал он, — для хозяйственных дел есть я.

— Если отличите овцу от барана, — холодно возразила Изабелла Наумовна. — Уж не знаю, какие рекомендации вы Александру Васильевичу представили, да только не похожи вы на управляющего. Я эту братию знаю, у них глаза бегают! А вы смотрите как человек, который не привык склонять голову. К тому же слишком образованны, да еще, кажется, и моралью обременены. Но вы и не дворянин, выправки у вас нет, а на канцелярскую службу нынче кого попало берут. Нет, голубчик, вы кто угодно, да только не управляющий. Натура не та.

Саша захохотала.

— Беллочка Наумовна у нас удивительно прозорлива, — сообщила она радостно, — я еще только подумаю, а она меня уже во всем подозревает!

— Работа с детьми принуждает держать ухо востро, — чопорно подтвердила гувернантка.

Саша с любопытством уставилась на Михаила Алексеевича, ожидая его реакции.

Тот просто пожал плечами.

— Александр Васильевич меня принял из жалости. Уж не знаю, ко всем ли вдовцам он испытывает сочувствие или я особенную скорбь вызываю, — губы дрогнули в насмешливой улыбке. — А овцу от барана я уж как-нибудь отличу, будьте уверены. Я ведь вырос в деревне.

Саша даже залюбовалась его хладнокровием. Сама-то она, вспыльчивая и безрассудная, уж наверняка наговорила бы глупостей после вердикта, который вынесла безжалостная Изабелла Наумовна.

— И на деревенского вы не похожи, — возразила та твердо, — говор у вас столичный, повадки тоже. Темная вы, Михаил Алексеевич, лошадка.

— На том и порешим, — легко согласился он, явно не собираясь ни оправдываться, ни объясняться.

Изабелла Наумовна поджала губы от такого пренебрежения, но собственные страдания снова поглотили ее, и остаток ужина прошел в тишине.

Гранин проснулся незадолго до рассвета, быстро умылся и оделся, заглянул в кладовые, где взял хороший свиной окорок, и вышел на улицу.

За ночь выпал сверкающий в голубоватых ранних сумерках снег, и все вокруг стало светлее, волшебнее. Оставляя следы на нетронутой пушистой белоснежности, он миновал двор, подъездную аллею, прикрыл за собой ворота и устремился в сторону пролеска возле деревни.

Ведьмы никогда не жили среди людей, но всегда обитали где-то рядом. Гранину не нужно было спрашивать дорогу, чтобы найти дом среди редких деревьев.

Он просто знал, куда ему идти.

И знал, что платой за помощь должны быть не деньги или драгоценности, а что-то по-настоящему нужное.

И еще то, что яснее всего ведьмы видят при первых лучах солнца.

Она ждала его под рябиной, на полдороге, не желая, чтобы он подходил ближе к ее жилью.

И это ожидание не было удивительным.

Она чувствовала Гранина так же, как и он ее.

— Ну здравствуй, сын травницы, — проговорила ведьма тихо, напряженно.

— Как зовут тебя? — спросил он, положив на пенек поблизости сверток с окороком.

— Даша, — ответила она неохотно, — только напрасно ты пришел. Я не могу помочь тебе. Проклятье, которое ты носишь, чуждо моей силе. Это что-то дурное, дьявольское, а я божий человек. Нельзя идти против самой природы, она возьмет свое — хворью ли, помраченным ли рассудком.

— Еще не легче, — скривился Гранин, чьи самые мрачные предчувствия сейчас нашли подтверждение.

— Природа отомстит за надругательство над ней, иссушит твое тело и душу, — предрекла ведьма печально.

— И что же делать? — спросил он бессильно.

— Молиться? — произнесла она без всякой уверенности.

Глава 9

Саша все думала и думала, как же поговорить с отцом о маме, но так ни на что и не решилась. С малых лет она привыкла, что на подобные расспросы он отвечает односложно, становится угрюмым, резким, пугающим. Ее огорчали такие перемены, и она научилась держать свои вопросы при себе, и даже теперь, когда Саша стала совсем взрослой и детские страхи больше не терзали ее, она предпочитала не будить лиха.

Но история, рассказанная лекарем, обжигала ее изнутри, мешала спать, душила ужасающей недосказанностью.

Она не понимала, почему мама оказалась так больна, не понимала, почему отец не женился на ней, — ведь мог бы, мог, даже если канцлер и был против.

Совершенно измучившись, Саша проснулась на рассвете и села растрепой за письмо единственному человеку, который мог пролить свет на мрак ее рождения.

Дед с бабушкой несколько лет назад уехали на дальние заставы, решив, что сын и внучка достаточно повзрослели, чтобы обойтись без их присмотра. «Воли хочется, простора», — объяснил это желание Василий Никифорович, и Варвара Афанасьевна, величественная, княжеского рода, все еще сохранившая следы былой красоты, ни словом, ни взглядом не стала возражать.

Саша писала подробно, описывая дуэль и ранение, лекаря и лечебницу, его могучие плечи и белоснежные волосы. И еще подробнее — про то, что рассказал ей этот старик. На улице уже совсем рассвело, когда она закончила, задыхаясь от слез, превращающих чернила в кляксы.

И тут в ее окно прилетело снежком. Ойкнув, Саша укуталась плотнее в цветастую шаль и выглянула на улицу.

Во дворе стоял приказчик Мелехов и махал ей руками.

— Батюшки, и неймется ему спозаранку, — удивилась Саша, поспешно запахивая на себе глухую крестьянскую поневу и не собираясь рядиться в настоящее платье в такое неурочное время.

Замотавшись теплее, она задула ненужную уже свечу, выскользнула из комнаты, прислушиваясь к тому, как просыпается дом. На кухне повар Семенович вяло ругался с Марфой Марьяновной. Пахло горелым хлебом.

Саша выскочила на улицу, легко сбежала с крыльца и остановилась, чтобы погладить брехливого мелеховского пса.

— И не спится тебе, — сказала она приказчику с легким упреком. — Что же ты снежками вздумал бросаться, как дите малое?

— А ты, Саша Александровна, послушай, — проговорил Мелехов важно и озабоченно. — Дело-то деликатное. Крадет твой новый управляющий.

— Михаил Алексеевич? — зачем-то уточнила Саша, будто у нее управляющих было как у дурака махорки.

— До рассвета понес, — загадочно сообщил Мелехов.

— Да что понес-то, — совсем растерялась она, — куда? Зачем?

Снег скрипнул за ее спиной.

Михаил Алексеевич легко шагал по подъездной аллее, нисколько не таясь.

Его простоватая физиономия выражала полнейшее спокойствие, какое бывает только у человека с чистой совестью.

— Явился, — буркнул Мелехов.

— Доброе утро, — благожелательно произнес Михаил Алексеевич, приблизившись. — Рано встаете, Александра Александровна.

— А вот пусть он и скажет, голубчик — что и кому он упер, — злобно воскликнул Мелехов, — ты шубы-то, барышня, пересчитай. Поди цыганам снес, они тут неподалеку стоят.

— Цыгане? — встрепенулся Михаил Алексеевич. — Да где же?

— Отпираешься, стало быть?

Управляющий посмотрел на Сашу с немым вопросом — мол, что этому блаженному привиделось?

— Говорит — крадете вы, — пояснила она с неловкостью.

— Грешен, — весело согласился враз повеселевший Михаил Алексеевич, — утащил свиной окорок из ваших запасов.

— Окорок? — изумилась она. — Для чего это?

— Для ведьмы.

— Тююю, дьявольское отродье, — совсем разозлился Мелехов, — перстни да деньги, Саша Александровна, проверь!

— Для той самой, которую мы видели вчера? — впечатленная, Саша подхватила Михаила Алексеевича под руку, подталкивая его в сторону дома. — И что же вам охота пришла относить ей окорок в потемках? Или вы так ухаживать вздумали?

Он рассмеялся, учтиво открывая перед ней дверь.

— А ты молодец, бдительный, — крикнула Саша Мелехову, прежде чем зайти внутрь. — К ведьме без подарка никак нельзя, — сказал Михаил Алексеевич серьезно, пока Саша выпутывалась из платков и шалей.

— Это еще что за явление? — появившись из кухни с самоваром, буркнула Марфа Марьяновна. — Куда это вас носило в такое время?

— А вот Михаил Алексеевич ведьме окорок таскал, — охотно сказала Саша, — Марфушка Марьяновна, пусть Груня завтрак подает. Послушаем заодно деревенские сказки.

Эхом вспомнились ей слова лекаря: «Моя бабушка была сельской ведьмой и могла порчу навести одним взглядом. Страшная, скажу я тебе, была старушка, я ее обожал до слез».

Вздохнув, Саша прошла в столовую под грозный окрик кормилицы:

— Во что это ты, сумасшедшая, вырядилась? Собралась корову доить?

— А мне в корсетах по деревне разгуливать?

— В смирительной рубашке! Попадешь в Прядильный дом, будешь есть одну овсянку! Что про нас Михаил Алексеевич подумает?

— А он вообще известный плут, стоит ли переживать о его мнении!

— Александра Александровна, — сокрушенно попенял ей он.

Саша села за пустой пока стол, подперла подбородок ладонями и посмотрела на него с любопытством.

— Ну говорите же быстрее, — поторопила она, — что вам понадобилось от ведьмы?

— Будущее хотел увидеть, — ответил Михаил Алексеевич, усаживаясь напротив, — однако оно покрыто туманом.

— Теперь к цыганам пойдете? — спросила Саша, от которой не укрылось, как встрепенуло его известие о том, что неподалеку стоит табор.

— Обязательно пойду, — согласился он.

Появилась Груня с тарелками, широко улыбнулась Михаилу Алексеевичу и плавно поплыла лебедушкой, кружа вокруг стола.

— А возьмите меня с собой, — попросила Саша, — я и лошадей заодно посмотрю.

— Вы же понимаете, каким путем они в табор попадают?

— Неисповедимым, — хихикнула Саша. — Что же вас так занимает ваше будущее? Оно ведь и так, и так наступит, просто подождите немного.

Михаил Алексеевич не ответил, отвлекшись на кособокие блины, которые принесла Груня.

— А ваша ведьма может найти человека? — спросила Саша, осененная новой идеей.

— Какого человека? — во взгляде Михаила Алексеевича проступила неуютная острота.

— Хорошего человека, лекаря. Исчез и даже весточки не прислал. Как он теперь, где скитается?..

— Нет, это невыносимо, — резко и громко выпалил управляющий, и Саша даже вздрогнула от неожиданности. — Совершенно невыносимо есть такую дрянь! Простите меня, Александра Александра, мне срочно необходимо поговорить с этим Семеновичем. За что он нас так ненавидит?..

И он вскочил на ноги так порывисто, что едва не опрокинул чашку.

— Ух, разве что молниями не разит, — Груня восхищенно смотрела ему вслед.

— И что тебе в нем только глянулось?

— Сашенька Александровна, миленькая, — выдохнула Груня, прижав руки к груди, — его же обласкать хочется, утешить неприкаянного. Он ведь как неубранные колоски пшеницы под снегом — пропадает понапрасну. Уж я бы его, голубчика, отогрела.

— Только не опали беднягу этаким жаром, — усмехнулась Саша, которой отчего-то стало неприятно от этого признания.

Груня перевела взгляд с давно опустевшего дверного проема, вздохнула мечтательно, посмотрела на Сашу и нахмурилась.

— Вы бы оделись, Саша Александровна, — обронила она почти умоляюще. Груня мнила себя столичной модницей и всегда приносила с базара дивные новости из дворца императрицы. По ее словам, там творилось несусветное: то мужчины переодевались в женщин, а женщины в мужчин, то в дамские прически втыкали фрегаты и ветряные мельницы. «Походишь с таким полдня — и мечтаешь, поди, чтобы тебе вообще эту голову отрубили», — завистливо шептала Груня.

Она стоически перенесла переезд в деревню лишь потому, что надеялась быть просватанной за управляющего и начать жить собственным домом.

Саша с достоинством одернула безрукавку, щедро расшитую красными узорами.

— И в каком сундуке вы этакое откопали только? — не унималась Груня.

— В бабушкином, — засмеялась Саша, — в этом доме целые залежи старых вещей. Меха, да парча, да жемчуга, и все такое потешное! Ты уж разбери, душенька, будет время.

— Сашенька Александровна, — Груня оглянулась и придвинулась ближе, — а вы заметили, что Михаил Алексеевич странно одевается?

— Что ты говоришь? — не поняла Саша.

— Кафтан у него слишком широк, не в талию, — начала загибать пальцы Груня, — пуговицы старомодные, обшлага на рукавах больно высоки, каблуков не носит, а стало быть, и трость не надобна. И он говорит: поди закажи сани на Нижней улице, а ведь на Нижней улице лет десять модные лавки!

— Ну не следит человек за модами…

— Да как же так можно-то, Саша Александровна!

Грунино негодование было даже смешно. Будто в ее голове никак не могло уложиться, чтобы такой интересный кавалер да без каблуков по деревне носился.

Саша уже собиралась остудить ее — до нарядов ли скорбному вдовцу, — но тут с кухни пришла, отдуваясь, Марфа Марьяновна, грузно рухнула на стул.

— Блины печет, — доложила она, — отогнал Семеновича от печи и шпарит так, будто всю жизнь с поварешкой. А ругается, ух! Чем вы его так раззадорили?

— Михаил Алексеевич ругается? — не поверила Саша. — А казался таким степенным.

Груня, подорвавшись, бросилась вон — чтобы самой увидеть происходящее.

— Ну хоть позавтракаем как люди, — заключила Саша. — Изабеллу Наумовну разве разбудить?

Сразу после завтрака (ох, как давно Саша не отведывала столь воздушных и вкусных блинов) Михаил Алексеевич и Шишкин уехали в губернский город по соседству, чтобы договориться о строительных материалах.

Шишкин задумал небывалое: конюшни из камня.

— И как я папе объясню такую прихоть? — задумалась Саша.

— Я ему сам отпишу, что это вовсе не прихоть, — успокоил ее Михаил Алексеевич.

На том и порешили.

Груня и Изабелла Наумовна затеяли возню с бабушкиными нарядами, а Саша побродила по дому и спросила себя: что за нужда привела ее сюда?

Она задумала разведение лошадей, лишь бы выкинуть из головы лекаря, а теперь ее одолели сомнения. А вдруг ерунда выйдет, отец будет подтрунивать еще лет десять!

Может, взять Мелехова да и прокатиться верхом? Но здесь у них были только упряжные, а от них никакого удовольствия.

Душа требовала каких-то приятных свершений, но музицировать Саша не любила, художественным талантом была обделена, от книг у нее зубы сводило, а к шпаге она обещала более не прикасаться.

Помаявшись, она решила хотя бы прогуляться, снова надела душегрейку, обмоталась шалями и выскочила на улицу. Да так и замерла, с интересом прислушиваясь к цокоту копыт. Кого это к ним принесло?

На аллее показалась тройка, лошади были украшены столь богатыми попонами, что Саша невольно завела руки в простых рукавицах за спину, вытягивая от нетерпения шею.

Из пышного экипажа степенно вышел кругленький господин с брезгливым и раздраженным лицом. Бросил небрежный взгляд на дом, поморщился и велел ей:

— Барышне доложи, что сосед приехал. Плахов Емельян Кузьмич, граф!

Саша окинула взглядом обтянутый парчой живот, затянутый в лиловый парчовый камзол, золотое шитье на кафтане, пухлые ноги, похожие на сосиски, в палевых чулках с затейливой вышивкой, парик, каблуки, перстни и лорнет, явно ненужную шпагу на сверкающей перевязи, а потом ответила с притворной робостью:

— Барышня не принимают-с, у них мигрень.

— Глупая девка, — процедил граф, — твое дело — доложить. Уж меня-то примут.

— Никак невозможно, — твердея голосом, возразила Саша. — Батюшка-атаман строго-настрого запретил молодой барышне знаться с чужими господами. Они тут коротают дни в уединении и размышлениях праведных. К постригу готовятся!

Он замахнулся сердито, выведенный из себя дворовой непочтительностью, но Саша только отскочила.

— А чего это вы на чужих людей руку заносите, — завопила она, — своих лупите, а нас атаман в обиду не даст! Хоть графьям, хоть кому!

Плахов смешно вытаращил глаза, кажется, никогда в жизни он не встречался с подобной наглостью.

— М-да, — выдохнул он, — распустил Лядов челядь. И дочь его, знать, от рук отбилась. Виданое ли это дело — молодой барышне одной в деревне жить!

— А вы почем знаете, что одной? — удивилась Саша. Они ведь только вчера приехали. Неужели слухи тут носятся быстрее ветра?

Плахов не удостоил ее ответом, поднялся по ступеням и бестрепетно вошел в дом, будто его пригласил кто.

— Экая пакость, — выругалась тихонько Саша и поспешила следом.

Изабелла Наумовна, бледнея от волнения, стояла перед гостем в передней с шубой в руках. Видимо, спешила по своим делам, да так и обмерла от такого роскошества.

— Александровна Александровна? — переспросила она тонким голосом и бросила преисполненный муки взгляд на Сашу, стоявшую за спиной Плахова.

Саша поспешно схватилась за голову, кривясь, будто от боли.

— Мигрень у барышни, — с неуместным счастьем выпалила гувернантка. Кажется, мысль, что ей придется представлять воспитанницу, обмотанную крестьянскими тряпками, привела ее в ужас.

Плахов отшатнулся от ее радости, но быстро совладал с собой.

— Бумагу несите, — высокомерно обронил он. — Записку писать изволю.

Изволит он!

Саша тихонько попятилась и снова выскользнула на улицу, торопливо сворачивая к саду. Подумаешь, попоны! Лошади-то под ними обыкновенные, да у отца солдаты ездят на лучших. Да и сам граф тот еще жеребец напыщенный.

— Пакость, пакость, — приговаривала она, протаптывая дорожку по свежему снегу, — хоть бы провалился куда.

Ох, какую головомойку устроила ей часом позже Изабелла Наумовна!

— Такой обходительный господин, — причитала она, — граф! И тут наша егоза! Вот стыдоба! Стыдобище!

Саша послушала ее, послушала да и пошла к Марфе Марьяновне помогать чесать кудель. Кормилицу, по крайней мере, этот казус только рассмешил.

Михаил Алексеевич вернулся к вечеру, да не с пустыми руками. С собой он привез дородную, преисполненную достоинства женщину, которая оказалась кухаркой, перекупленной у какого-то местного дворянчика.

— А Семенович? — растерялась Саша.

— А что Семенович? — мягко переспросил управляющий. — Он ведь стряпать терпеть не может. Я его Шишкину отдал, на конюшни, а радости было — будто изумрудами осыпал. Что же вы за столько лет не спросили, к чему у человека душа лежит?

— Так не жаловался ведь…

Михаил Алексеевич тихо рассмеялся, отчего у Саши отчего-то в животе стало тепло и щекотно.

— Саша Александровна, — удивительно по-доброму произнес он, и она вспыхнула, ощутив неприличную интимность этого обращения, хотя казалось — привыкла с детства. Но так ее называли только свои и никогда — посторонние. Михаил Алексеевич будто шагнул в невидимый ближний круг, и захотелось увернуться от теплоты его голоса и спокойного, открытого взгляда. — Вот и вышло, что вы столько лет питались отравой, а человек страдал. Хорошо разве?

Она замотала головой, будто лошадь, увидевшая препятствие, чтобы отогнать чары этого мгновения.

— Михаил Алексеевич, — пожаловалась тут же, — ко мне граф прилип!

— Как прилип? — нахмурился Михаил Алексеевич обескураженно.

Она поспешно извлекла из складок поневы записку, полную витиеватостей, комплиментов и угроз совершить еще один визит на днях.

Гранин внимательно ознакомился с написанным:

— И чем он вам не угодил?

— Так ведь едва не побил, Михаил Алексеевич.

Он вскинул на нее взгляд — из туманной синевы неожиданно проступила режущая колкость льда. Ух, порезаться ведь можно!

Саша облизала пересохшие губы, ощущая себя ребенком, прибежавшим с ябедами к нянюшке.

— И как же вы позволили? — спросил он холодно. — Разве разучились давать отпор? Разве о ваших дуэлях не судачила вся столица?

— За дворовую девку принял, — торопливо пояснила она, пока лед не сковал Михаила Алексеевича совершенно. — Я ведь вон какая, — и она развела руками. — Разуверять его я не стала.

В отличие от Изабеллы Наумовны он не принялся винить Сашу в приключившихся бедах. Прищурился только задумчиво, а потом усмехнулся.

— Предоставьте графа мне, — сказал уверенно, — он сюда дорогу забудет.

— Да вы ведь поди не знаете, с какого конца за шпагу браться!

— Я с ним и без шпаги совладаю, — заверил ее Михаил Алексеевич, все еще недобро усмехаясь, — голыми руками.

И Саша — поверила.

Глава 10

Возвращаясь из уездного города, Гранин вместе с Шишкиным объехали часть пашен и лугов. Конечно, те уже были припорошены снегом, но земля все помнила.

Земля говорила с сыном травницы.

Последние сомнения оказались развеяны: Мелехов продавал на сторону большую часть хозяйского урожая, что подтвердил и городской староста накануне. А беззаботный атаман, очевидно, не утруждал себя чтением отчетов и хоть каким-то интересом к усадьбе. Он прекрасно жил на средства, которые выделяла казна на содержание его войск. Императрица, хоть и всячески отлынивала от дел государственных, безопасность границ блюла неукоснительно.

Меньше всего Гранину хотелось начинать свою службу на Лядова с доносов, ему претила мысль о том, какая расправа может ожидать Мелехова.

Однако позволять обкрадывать Лядова и впредь было невозможно тоже, и после ужина Гранин все же написал длинное письмо атаману, заодно испрашивая разрешения на постройку каменных конюшен и прикладывая стоимость их возведения. Он подробно перечислил достоинства таких конюшен, ссылаясь на мнение Шишкина, а также попросил дополнительных работников, держа в уме, что Лядовой может понадобиться дополнительная охрана, ведь кто знает, каких хлопот теперь ждать от графа Плахова.

Того самого Плахова, которого канцлер твердо решил обвенчать с Лядовой.

Это и было вторым поручением для Гранина: сделать все возможное, чтобы девица прониклась графскими достоинствами и одарила Плахова несвойственной ей благосклонностью.

Выступать в роли сватьи Гранин и прежде не собирался, а после того, что услышал сегодня о манерах графа, и подавно. Да, он мог ради встречи с сыновьями обманывать Лядовых и притворяться кем-то другим, но причинить хоть какой-то вред Александре Александровне? Никогда.

Мысль о том, что, защищая ее от графа, он лишал себя возможности узнать хоть что-то о сыновьях, казалась невыносимой. Однако Гранин гнал от себя тоску: что толку верить канцлеру? Тот в любом случае поступал как ему заблагорассудится.

К тому же, судя по словам деревенской ведьмы, жить Гранину все равно недолго осталось, и он совершенно не намеревался поступаться собственными убеждениями ради иллюзорных надежд.

Все эти мысли не нашли отражения на бумаге, письмо получилось исключительно деловым, но столь подробным, что вызывало изрядные сомнения — хватит ли нетерпеливому атаману усидчивости, чтобы дочитать его до конца.

Закончив писать, Гранин отправился на поиски Семеновича, который радостно сбежал из комнатки за кухней под крыло Шишкина. Он нашел эту парочку в небольшой хибарке, стоявшей чуть поодаль от деревянных старых конюшен — чтобы, случись пожар, огонь не перекинулся к лошадям.

Шишкин до блеска начищал медные бляхи, которыми украшали сбруи для защиты от нечистого духа. Семенович, развалившись на полатях, рассуждал о преимуществах лошадей перед чугунками. Увидев Гранина, он вскочил на ноги и преданно уставился на него.

— Братец, — попросил Гранин, — ты уж отвези поутру письмо атаману.

— Я хоть сейчас!

— Ну, куда в ночь-то, — покачал он головой.

Покинув хибарку, Гранин некоторое время постоял задумчиво, вдыхая морозный воздух. А потом все же постучал во флигель Мелехова.

Приказчик открыл быстро, черная густая борода воинственно топорщилась, а злые мелкие глазки так и бегали по лицу Гранина, показалось даже, будто пауки перебирают по коже быстрыми лапками.

— Поговорить бы, — сказал Гранин хмуро и шагнул вперед.

Внутри оказалось неожиданно нарядно — шелковые подушки на изогнутом диванчике, кружевные шторы. Совсем обнаглел приказчик Мелехов, совсем никого не боялся.

Приезд Лядовой, должно быть, стал для него пренеприятнейшим известием, но шелка он даже не подумал прибрать.

— Я написал Александру Васильевичу, — коротко уведомил его Гранин. — Завтра утром письмо будет отправлено.

Он был недоволен собой: что за нелепая жалость к паскуднику!

Целитель по своей сути, Гранин ни в какую не желал быть причиной страданий живого существа. И он, после долгих сомнений, все же решился подарить Мелехову ночь, чтобы тот успел скрыться от атаманского гнева.

Развернувшись, Гранин уже хотел уйти, но тут тяжелый удар обрушился на его голову сзади, и мир померк.

— Может, его водой окатить?

— Или снегом натереть?

— Оплеуху надобно.

— Никто Михаила Алексеевича бить не будет, — этот голос он узнал. Саша Александровна.

— Я вас слышу, — на всякий случай уведомил их Гранин, пока его не макнули головой в сугроб. Открыл глаза и тут же закрыл снова: голова болела, а свет приносил страдания.

Он лежал в постели в собственной комнате, а рядом, помимо Саши Александровны, были Груня, Изабелла Наумовна и Марфа Марьяновна.

— Слышите — вот и славно, — ласково пропела Саша Александровна, — Шишкин за доктором поехал, а вы пока лежите спокойно.

— Да я и не намеревался… в кадриль. Где Мелехов?

— Связан в амбаре. Семенович все же решил ваше письмо ночью доставить, такая прыть, такая резвость! Видать, и вправду одичал на кухне-то. Как раз седлал Грозу, а тут видит — по конюшне Мелехов крадется с заплечным мешком, аки тать. Ну он и дал ему по уху, не раздумывая. У отца все такие… сначала бьют, потом спрашивают. Побежал Семенович вас искать, а вас и нет нигде. Заглянули во флигель, а там башмаки из-за дивана торчат… Марфушка Марьяновна, Белла Наумовна, Грунечка, вы нас оставьте на минутку, — неожиданно закончила она.

— В спальне мужчины? Ночью? — скорбно уточнила гувернантка.

— А вы стойте под окном и подглядывайте! Главное, не подслушивайте. Дело у нас тут деликатное, для многих ушей непригодное. Ну ступайте же, — в голосе Саши Александровны проступило властное нетерпение, и Гранин улыбнулся тихонько. Лиха атаманова кровь, не терпит возражений.

Послышались шорох юбок, шаги, скрип двери.

— Прочитали, стало быть, письмо? — тихонько спросил Гранин.

— А кто бы не прочитал? Не каждый день твоего управляющего по голове статуэткой бьют. И вот вы мне скажите, Михаил Алексеевич, что это вас понесло к Мелехову-то?

— Все мягкотелость моя, Александра Александровна.

— Пожалели его, значит, — резко, гневно воскликнула она, — он отца — шутом гороховым, а вы его пожалели!

— Пожалел, — согласился Гранин и осторожно приоткрыл глаза.

Саша Александровна стояла в ногах его кровати, сжимая резные столбики с такой силой, будто собиралась оторвать их.

— Да знаете ли вы, что с вами сделает отец за такую жалость, — начала она сердито и продолжила, не меняя тона: — Так что не вздумайте даже признаваться в этом! Скажете — сторожить пришли, чтобы он не сбежал раньше времени, ну и получили по голове. Неважно, что вы скажете, только не то, что пришли предупредить Мелехова! Да как же вы только додумались до такого!

— Саша Александровна, — перебил он ее пламенную отповедь, — а ведь вы тоже мягкотелы. Нас ведь таких тут двое.

Она вспыхнула, вскинула голову норовисто, задрала подбородок повыше, а потом вдруг рассмеялась и села на стул возле кровати.

— Давайте сохраним это в тайне, — предложила Саша Александровна мирно. Щепка и есть. Быстро вспыхивает, быстро гаснет. — Ну, поняли теперь? — спросила она важно. — Вот чем оборачивается добро, направленное на дурного человека. Ну что с вами такое, Михаил Алексеевич.

— Я представил… что Александр Васильевич его пороть станет. И так противно стало.

— Ну и выпороли бы, — пожала плечами Саша Александровна, — а раньше и вовсе бы рук лишили. А вы как думали? Это называется справедливость, милый мой. А теперь засыпайте скорее, доктор раньше утра вряд ли прибудет. А к вечеру и отец всенепременно явится, правосудие вершить будет. Правосудие! — она назидательно подняла палец. — А не истязание невинного. Впрочем, может, и без порки обойдется, раз уж вам так это неприятно. Отвезут Мелехова в полицейскую канцелярию, и всех делов. А там уж или каторга, или виселица. Зато — никакой порки!

— Вы нарочно меня колете словами, как иголками?

— Может, и нарочно, — ответила она довольно холодно. — Порка ведь получше виселицы будет? Так что вы уж потерпите как-нибудь, а я уговорю отца разобраться по-свойски, без суда.

— Никогда в жизни, — отозвался Гранин, изумленный происходящим, — меня не отчитывала столь юная барышня.

— Барышня ваша бабушка, — привычно отозвалась Саша Александровна, вставая, — а я дочь атамана, и уж будьте уверены, характер имею.

— Да ведь крапива, а не характер.

— Смотрите-ка, битый небитого попрекает, — засмеялась она и вышла из комнаты.

Утром и правда приехал доктор — усталый и закутанный в сто одежек. Зевая, ощупал шишку на голове Гранина, прописал постельный режим на неделю, а потом с удовольствием остался на завтрак.

Саша Александровна, кажется, отлично выспалась и сменила гнев на милость. Лично заглянула, чтобы поблагодарить за новую кухарку:

— Она, конечно, крайне необщительная особа, но в готовке понимает куда лучше Семеновича. Так что жизнь наша стала гораздо приятнее. А что же вы, так и будете неделю лежать?

Если бы он мог — наварил бы себе, нашептал нужных настоев, но ни трав нужных нет, ни объяснить домашним никак, с чего этого управляющий вдруг знахарством занялся.

— А что, вам не терпится вытряхнуть меня из кровати?

Она лишь посмотрела туманно, и Гранин усмехнулся:

— Так спешите увидеть цыганских лошадей? Дайте мне несколько дней, Саша Александровна, и мы непременно съездим в табор.

— Несколько дней я смогу подождать, — повеселела она и упорхнула, предоставив его заботам Груни.

Груня была безжалостна.

Она то приносила чай с плюшками, то без всякой надобности поправляла подушки, то порывалась принести какую-нибудь книгу, а то и вовсе предлагала уговорить Изабеллу Наумовну почитать ему. Потом она села за вышивку, затянув унылую народную песню, и Гранин подумал, что вот-вот помрет со скуки.

Но тут, к его счастью, Груню позвала Марфа Марьяновна, и он выдохнул с облегчением.

Снова забежала Саша Александровна, на этот раз одетая в нарядное голубое платье и тщательно причесаная — все-таки Изабелла Наумовна сорвала с нее расписные крестьянские наряды. Может, и сожгла на заднем дворе.

— Любите ли вы, Михаил Алексеевич, — озабоченно спросила она, — красный сафьян?

— Что? — переспросил он с недоумением.

— Хорошо, если любите. Потому что ваша спальня обшита им сверху донизу.

— Моя спальня?

— Ну вы же теперь переезжаете во флигель Мелехова, а там все сплошь резное да позолоченное.

— Ах вот что, — Гранин поморщился, — да, я успел вчера немного оценить это великолепие. Надо узнать, кто ему такую красоту сотворил, не заказывал же он мебель из города. Нешто, Саша Александровна, это в вашей деревне такой чудный умелец живет. Спросить бы у Шишкина…

Он еще не успел договорить, а она уже сорвалась с места и помчалась исполнять это пожелание с такой проворностью, будто была услужливой посыльной, а не хозяйкой усадьбы.

Гранин посмотрел ей вслед и поднялся с кровати, чтобы одеться. Стало понятно, что покою ему все равно не видать.

Он уже застегивал кафтан, когда появилась Марфа Марьяновна.

— Встал, голубчик? Вот и правильно! Кому польза от безделья? — с этими словами она схватила в охапку его перину вместе с подушкой и понесла прочь.

Следом за ней два мужика подняли небольшой сундук с одеждой и книгами и тоже уперли.

Гранин почувствовал себя так, будто его обокрали средь бела дня.

Накинув на плечи камзол, оставшийся на спинке стула, он вышел на улицу и направился к флигелю, решив, что пора освоиться в новом жилище.

Открыл дверь и тут же оказался щедро окроплен полынной водой.

— Ой, — испугалась кухарка Аннушка с банным веником в руках.

— Нечистый дух гоняете, — кивнул Гранин, — а велите и правда истопить сегодня баню. Вдруг Александр Васильевич изволит…

— Истопим, — степенно согласилась Марфа Марьяновна, с недоумением вертя в руках атласный пуфик, — экая ерунда, а?

— Что же вы вскочили, барин, — всполошилась Груня, бросила охапку чужой, видимо мелеховской, одежды и руками всплеснула.

— Я буду в кабинете, — сказал им Гранин, — где он у Мелехова?

Груня молча указала на одну из дверей.

Здесь было просторно и чисто убрано. Тяжелые амбарные книги и гроссбухи, пронумерованные по годам, стояли на полках, как в приличной канцелярии. Гранин прошелся вдоль них, пробежался пальцами по корешкам и огляделся по сторонам, пытаясь понять, где бы он прятал здесь настоящие доходные книги. Подцепил башмаком расшитый невиданными птицами ковер на полу, откинул его край и хмыкнул, увидев в полу крышку дверцы, которая обыкновенно вела в подпол.

Наклонился было, чтобы потянуть за утопленное в дерево кольцо, но тут снова прибежала Саша Александровна.

— Замрите! — воскликнула она. — Это еще что? Сию же минуту ложитесь вот на этот диван, сию же минуту! Я сама достану.

— Ну, это уж ни в какие ворота не лезет, — Гранина отчего-то так возмутила собственная беспомощность, что он дернул за кольцо, в глазах потемнело, голова закружилась, но он только выдохнул упрямо и откинул дверцу.

В аккуратной нише лежали совсем другие тетради — без торжественных переплетов, завернутые в обыкновенную холстину. Гранин дотянулся и схватил сразу две, выпрямился, обрадовался, что устоял на ногах, и только потом, со всем возможным достоинством, опустился на диван.

— Ну-ну, — явно забавляясь, прокомментировала Саша Александровна, — Шишкин вашего умельца из деревни привел. Звать?

— Зовите, — согласился Гранин, уже не удивляясь тому, что она носится у него на побегушках.

Саша Александровна была натурой деятельной и не чванливой.

Пришли Шишкин с могучим, явно робевшим детиной, который однако кланялся степенно и без всякой суетности.

Гранин едва не силой усадил его в кресло и долго расспрашивал, как же он, без всяких картинок и образования, такую красоту научился мастерить.

— Так сначала свистульки были… ложки да плошки, — отвечал Степан Архипов обстоятельно, — потом я птиц, да зверей, да цветы научился вырезать. А потом узоры сами собой стали вместе складываться. Одно начнешь, а другое само тянется.

Саша Александровна вертелась тут же, прислушивалась с интересом, однако в разговор не вмешивалась, только переставляла безделушки на столе Мелехова.

Стол тоже был удивительным — резным, расписным, с ажурным деревянным подстольем, похожим на легкое кружево.

— И мастерскую откроешь? — спросил Гранин. — И учеников возьмешь?

— И открою, барин, и возьму, — охотно согласился Архипов, — только ведь семья у меня, кормить надобно.

— Это само собой, — согласился Гранин и отпустил Архипова, очень довольный таким приятным знакомством.

— Денежную оплату у отца выправим, — тут же сказала Саша Александровна. — Пусть спокойно работает, — и нежно погладила завитушки на кресле. — А хорошо тут Мелехов устроился. Только что же он думал — мы никогда в усадьбу носа не сунем?

— Всякая тварь к хорошему быстро привыкает, — вздохнул Гранин и потер шишку на голове.

Потом он начал читать доходные тетради, да так и заснул над ними, а пробудился от лошадиного ржания на улице, громких голосов и смеха.

Уже стемнело. Кто-то заботливо зажег во флигеле свечи, а Гранина укрыл овчинным тулупом. Трещали дрова в печи. Хлопнула дверь, быстрые шаги пролетели по комнатам, и атаман Лядов ворвался в конторку, впустив с улицы запах мороза и банный ароматный дым.

— Вот вы где, — сказал он оживленно, сбросил с плеч лохматую лисью шубу и оседлал стул задом наперед. — Ну, Михаил Алексеевич, трещит голова?

— Трещит, — согласился Гранин.

— Оно всегда так, если по темечку схлопотать. А ведь Мелехов был вашим испытанием. Очень мне было любопытно, как быстро вы его на чистую воду выведете и как поступите после.

— А как я мог поступить после?

— Вступить с ним в долю, к примеру, — весело ответил Лядов.

Гранин посмотрел на него с таким изумлением, что атаман и вовсе расхохотался.

— Ну же, не надо так глазами-то лупать, — взмолился он, — всякое ведь и случается. Не такое уж и редкое явление.

— Я к деньгам совершенно равнодушен, — честно признался Гранин.

— Равнодушны, стало быть? К чему же вы стремитесь, Михаил Алексеевич?

— К покою, Александр Васильевич.

— Вот уж бесполезное желание!

— Значит, вы знали, что Мелехов вас обманывает?

— Давно догадывался, но никак руки до него не доходили. А тут Саша собралась в деревню, и я подумал — как же я ее этакому прохвосту отправлю? Без артиллерийской поддержки?

— Незавидная из меня артиллерия, — с неловкостью заметил Гранин, — попался как лопух.

— Попались, — согласился Лядов, — вы зачем к Мелехову-то ходили?

Гранин помолчал, не зная, что ответить.

Врать было неприятно, а правду говорить — страшно.

— Поговорить хотел, — наконец произнес он скупо.

Лядов, опасно раскачиваясь на стуле, некоторое время пристально на него смотрел, а потом улыбнулся:

— Ну что же — спасибо за службу, Михаил Алексеевич. А я, пожалуй, пойду в баньке попарюсь.

— Легкого пара, — с облегчением отозвался Гранин.

Глава 11

С приездом отца в усадьбе стало шумно и весело. Все зачем-то носились из комнаты в комнату, заново перетряхивали перины, таскали подносы с пирогами, графины с квасом и морсом, бегали в амбар к денщику Гришке, который вызвался лично сторожить Мелехова, чтобы потом так же лично доставить его на северные заставы. Там, по словам отца, всяк или дохнет, или становится наконец человеком.

Этакий самосуд был, по мнению Саши, не больно-то лучше каторги, но она и слова поперек не сказала. Хотя бы Михаила Алексеевича порка не огорчит.

Управляющий отлеживался во флигеле, и Саша исподволь следила, чтобы его не слишком утомляли неумеренной заботой.

А Шишкин даже дышать забыл, когда увидел жеребца Бисквита, которого отец выиграл в карты у Разумовского и с которым теперь не расставался. Услышав, что атаман собирается снова забрать Бисквита в столицу, чтобы «хоть зимой покрасоваться», старый вояка едва не заплакал.

— Терпи, — шепнула ему Саша, — весной мы так или этак доставим жеребца в усадьбу.

— В упряжь бы его, — исступленно забормотал Шишкин, едва не хватая атамана за руки.

— Да ты спятил, — возмутился отец, — такую красу — в упряжь!

— Обязательно, обязательно в упряжь, выносливость повышать. И попоны долой. И без кнута всенепременно. Лаской надо брать, Александр Васильевич, лаской! Приучать голубчика слова слушать…

— Саша, забери его от меня, — взмолился отец.

Марфа Марьяновна вывела лишившегося рассудка Шишкина вон, тихонько его увещевая.

Отец раздраженно запустил пальцы в густые волосы, сбросил с пальцев перстни, потребовал анисовки, выпил и размягчился:

— А он ведь еще за лошадьми отца ходил… Что ж, в упряжь — значит в упряжь. Не загубите мне жеребца за зиму?

Саша взвизгнула и бросилась ему на шею:

— Да Шишкин жеребцу свой дом отдаст и в свою постель уложит!

— Будет, будет, — заворчал отец, не слишком-то уворачиваясь от объятий. — Ну же, Саша, скажи мне: не скучно тебе здесь?

— Да мы еще и недели не прожили!

— А сколько дел наворотили! Иные и за год столько не успевают.

Он усадил Сашу рядом с собой, взял за руки, заглянул в лицо:

— И чем же ты занята, егоза?

— С утра слоняюсь по дому, после обеда — по саду, — засмеялась она. — Ну, не делайте такого лица. Сейчас начнется строительство конюшен и архиповской мастерской, а мы с Шишкиным и Михаилом Алексеевичем отправимся в вояж по заводчикам, подбирая себе племенных. А там и весна.

— А Михаилу Алексеевичу зачем в вояж? Его дело — за стройкой смотреть.

— Как можно не взять, он ведь уже десять книг по коневодству прочитал! Разве зря?

— Как он тебе, Саша? — небрежно спросил отец.

— Михаил Алексеевич? — также небрежно ответила она. — Обыкновенно. Совестливый вроде, старательный. Семеновича от чугунков спас, Аннушку завел. Вы пробовали уху? В ней даже перьев не плавало!

Отец уехал через три дня, забрав с собой Мелехова и оставив Бисквита. Дом разом опустел, притих, потускнел.

Саша махала вслед, пока аллея не опустела, а цокот копыт и скрип колес не стихли.

Домашние, высыпавшие на проводы всей гурьбой, тут же разбрелись по делам, а она еще долго бродила туда-сюда по дорожке, усмиряя острую грусть из-за разлуки с отцом, беспричинно овладевшую ею.

А ведь привыкла, привыкла к долгим разлукам — вольный атаман только зимой в городе жил, а потом до самой поздней осени ищи ветра в поле! И не всегда он брал с собой дочь, чем старше она становилась, тем реже и реже.

Успокаивая себя тем, что если бы не мамина смерть, то Саша давно была бы выдана в другую семью и отца бы годами не видела, она воспряла духом и решительно направилась во флигель, куда уже несколько дней не казала носу.

Михаил Алексеевич нашелся в конторке. Обложившись доходными тетрадями Мелехова, он увлеченно делал пометки и крикнул, не поднимая головы:

— Груня, мне ничего не нужно!

— Как удачно, что я с пустыми руками.

— Саша Александровна, — воскликнул Михаил Алексеевич увлеченно, — оказывается, если поля с горохом и капустой менять ежегодно местами, то урожай будет лучше!

От удивления Саша рассмеялась — она и не думала прежде, что горох с капустой могут оказать такое влияние на человека. Глаза у скорбного вдовца оживленно блестели, щеки порозовели.

— А вы, я смотрю, совсем освоились, — оглядываясь по сторонам, заметила Саша.

Безделушки и статуэтки исчезли, как и гравюры на стенах, и шелковые подушки. Флигель вернулся в изначальное состояние — простое дерево, деревенские пестрые половики, жизнерадостные вышитые занавески на небольших оконцах.

Саша прошла по передней, заглянула за огромную, заново побеленную печь со множеством печурок — крохотная кухонька сияла чистотой. Вся утварь была натерта до зеркального блеска, напомнив владения старика лекаря. А связки трав, тянущиеся по нитке от печи к окну, лишь усугубили это впечатление.

— Откуда? — задалась Саша вопросом, невесомо прикасаясь к сухому зверобою и мяте.

— От ведьмы, — откликнулся Михаил Алексеевич, покинувший конторку и теперь подпиравший дверной косяк плечом. — Для чая.

Плечи у него были саженные.

— Михаил Алексеевич, — лукаво спросила Саша, — вы опять на свидание бегали с окороком за пазухой? А ведь доктор велел лежать!

— Я не бегал, а степенно ползал. Со всем уважением к рекомендациям доктора. Вот, получите.

Он подошел к богатому буфету, украшенному резными узорами и со множеством крошечных секретов, выдвинул один из них и достал оттуда небольшую фаянсовую банку.

Саша с интересом приняла этот странный дар, открыла крышку и принюхалась к свежему легкому запаху полевых трав. Это была мазь, светлая, с зеленцой, густоты пчелиного воска.

— Что же это?

— Морок, — ответил Михаил Алексеевич весело. Он стоял совсем рядом, и Саша опять поймала себя на неловкости от такой близости, но отодвигаться ей показалось грубым и нарочитым. — Когда снова заявится граф Плахов, нанесите мазь на лицо, и оно на короткое время станет на диво безобразным.

Саша хлопнула ресницами, соображая, что же именно сейчас услышала. А потом до краев преисполнилась жгучей обидой:

— Так вот каким манером, Михаил Алексеевич, вы намерены незваных гостей от меня гонять! А я уж размечталась, что вы кочергой его отметелите!

— Я не могу кочергой, — ответил он едва не испуганно. — Зарок дал, Саша Александровна, не причинять никому вреда.

— Вот уж сомневаюсь, — она сжала банку в кулачке, — что получится укротить мое тщеславие. Да и кто решится обезобразить себя?

Михаил Алексеевич кротко улыбнулся, взял Сашу за руку и осторожно разжал кулачок. Она охнула, сообразив, что он задумал. Отступила назад, поднеся ладонь к округлившемуся рту, но перечить не стала. Любопытство жадным огоньком занялось от пяток и быстро поглотило всю Сашу.

Он зачерпнул мазь самыми кончиками длинных пальцев, преспокойно начал втирать в свою бледную кожу. Саша спросила себя, в каком же подполе этот человек провел целое лето, ведь казалось, будто на него не попало ни одного луча солнца.

И тут щеки Михаила Алексеевича округлились, подбородок, наоборот, стал короче. Нос-картошка еще более подался вширь, а глаза уменьшились.

И вот — Саша уже изумленно взирала на пухлую физиономию, отдаленно напоминающую ехидного поросенка.

Михаил Алексеевич развел руками, будто приглашая полюбоваться собой, покрутился на месте, поклонился и снова выпрямился, довольно ухмыляясь.

Обомлев, Саша попятилась, наткнулась на диван и упала на него, помахала на себя обеими ладошками.

— И вот такое, — произнесла слабым голосом, — вы предлагаете мне с собой сотворить? Воля ваша, Михаил Алексеевич, но накось выкусите!

Услышь подобное Изабелла Наумовна — и Саша немедленно получила бы по губам. Но Михаила Алексеевича взволновало не Сашино дурное воспитание.

— Простите, — в знакомом мягком голосе послышались виновато-сконфуженные нотки, — я плохо подумал. Забыл, что молодости свойственно стремиться к прекрасному.

— Рассуждаете как старик, — не в первый раз заметила Саша. — Вы уверены, что это сойдет и нам не придется изо дня в день любоваться на такую, простите, рожу?

— Уверен. Лебеда, белена и правильное слово — действенное средство, но недолгое.

Саша глубоко вздохнула, пытаясь унять волнение. Вот так деревенская ведьма, вот так ведьма!

На что еще она способна?

Почувствовав, что сердце перестало колотиться быстро-быстро, Саша поднялась, приблизилась к Михаилу Алексеевичу и осторожно коснулась пальцами его лица.

— Чудо, — прошептала она, — намазалась — и можно гулять где вздумается. Никто тебя не узнает.

— Где это вы гулять собрались?

— Ну мало ли, — и Саша спрятала фаянсовую банку в складках одежды. Прошлась по комнате, остро жалея, что не было у нее такого морока в то время, пока она жила в столице. В деревне что, поля да снега, а вот в городе… — Так, значит, Михаил Алексеевич, вам лучше?

В его сторону она старалась не смотреть, уж больно неприятное открывалось зрелище.

— Лучше, — раздосадованный своим промахом, Михаил Алексеевич обрадовался смене беседы. — Завтра можем ехать к цыганам.

— Поставьте-ка самовар, — попросила Саша, чье настроение мгновенно стало просто чудесным. — Выпьем с вами чаю. Я намерена дождаться, пока действие мази не пройдет.

Он скрылся на кухоньке, и оттуда донесся его повеселевший голос:

— Вы, Саша Александровна, лиса. Я начинаю понимать Александра Васильевича и тоже готов плясать под вашу дудку. Как это у вас выходит?

— Совершенно не понимаю, о чем вы говорите, — отозвалась она с легкой улыбкой и замолчала испуганно.

Именно таким тоном говорила Груня, когда строила глазки лотошникам.

В шестнадцать Саша упражнялась кокетничать на одном из корнетов кавалерии, но дело кончилось дурно: отец едва дух из незадачливого ухажера не вышиб.

В семнадцать ей под руку попался молодой унтер-офицер с роскошными пышными усами. В ту зиму он часто приезжал к Лядовым, и короткие случайные встречи, полные тихих вздохов и робких улыбок, удалось скрыть от отцовского взора, но к весне Саша убедилась: офицер был непроходимо глуп, к тому же чванлив.

Конечно, она знала наперед, что волей отца замужество ей не светит, и считала столь нелепую прихоть проявлением самодурства, к которому временами были склонны все Лядовы. Порой короткая встреча с красивым служивым пробуждали в Саше некое смущение и волнение, но никогда в жизни ее покой не тревожил человек, у бедра которого не было шпаги.

И вот — нате! — она говорит Груниным особым голосом с собственным управляющим, который прямо сейчас похож на хрюшку!

Пребольно ущипнув себя за руку, Саша свела брови и пообещала себе не улыбаться более Михаилу Алексеевичу и не касаться его даже случайно.

«Что это за вольности такие, Александра Александровна, — мысленно отчитала она себя, — что за глупости. Оставьте почтенного вдовца в его печалях, пока он не счел вас взбалмошной ветреницей».

— Что с вами, Саша Александровна? — удивился Михаил Алексеевич.

Будто в подтверждение ее размышлений он нес совсем небольшой самовар, из тех, что модно было называть «отрадой холостяка».

Саша тихонечко перевела дух.

Вот оно и правильно.

— А может, этот Плахов и сам больше не явится, — проговорила она сдержанно, — уж больно мы ему прием оказали неласковый.

— Явится, непременно явится, — рассеянно возразил Михаил Алексеевич и пояснил, поймав ее удивленный взгляд: — Ну посудите сами, зимой в деревне такая скука, что любым соседям обрадуешься. Но есть такие отворотные травки… — тут он задумался, глядя на расписные чашки и явно не видя их.

— Опять к ведьме побежите? — вспылила Саша. — Что это за зарок такой вы дали? Разве можно целую жизнь прожить, никому не навредив? Да вот на днях вы очень даже навредили Мелехову, и что же, раскаялись? А если меня убивать будут, так и будете в стороне смотреть да умолять душегубов сжалиться? По мне так это самые настоящие слабоволие и трусость. Чистеньким хотите в рай проскочить?

— Ну пока вашей жизни ничего не угрожает, — ответил он хладнокровно, нисколько не впечатленный ее пылом. — И, к счастью всех неприятных соседей, вы тоже дали зарок не хвататься за шпагу. Авось округа и не опустеет к весне.

— Все шутите? — мрачно отозвалась она и потянулась за сушками. — Никак я вас не пойму, Михаил Алексеевич. Будто всю жизнь хотите прожить, забившись в нору.

— Из норы, Александра Александровна, меня как раз недавно и вытряхнуло, — усмехнулся он, отчего безобразное лицо стало еще более безобразным. — А хотите, выпишем паркового садовника? Иноземного? Или вот Александр Васильевич сказывал, что один помещик в своей усадьбе настоящий театр устроил. Хотите театр?

— Театр? — повторила она оскорбленно. — Тратить свое время на чужие кривляния? Избавьте меня от таких затей, Михаил Алексеевич. Там все сплошь понарошку и все неправда. Или вот теперь модно петь во всю глотку, и все о страданиях. Бывали мы на таких зрелищах, при дворе очень к ним приохотились. Ни слова не разобрать, а о чем страдают — в отдельных бумагах писано. Я едва не уснула, отцу приходилось дергать меня за волосы! А садовника выпишите, если охота.

И они погрузились в дела усадьбы — Саша только потом и поняла, как ловко ей зубы заговорили.

Наутро, взбудораженная сверх всякой меры, она вскочила ни свет ни заря, облачилась в мужской костюм, сама заплела себе косу. На кухне истопник закладывал дрова в печь, а Аннушка ставила тесто, но Саша испросила у нее вчерашнего хлеба, куснула горбушку, хлебнула ледяной, только принесенной воды и помчалась будить Михаила Алексеевича.

Однако Шишкин уже оседлал лошадей, взяв тех, кто поплоше, чтобы не искушать цыган, а Семенович, похожий в мохнатой дерюге на лесовика, о чем-то тихо говорил с Михаилом Алексеевичем.

— Так и знал, что вы не утерпите досветла, — с улыбкой приветствовал последний Сашу, подводя к ней покорную старенькую Полушку.

Он протянул руку, чтобы помочь ей сесть в седло, и она приняла ее с холодным равнодушием, как и положено приличной дочери атамана.

— Между прочим, — глядя на него уже сверху, сообщила Саша, — это императрица ввела в женскую моду мужские наряды!

— Да что вы говорите, — хмыкнул Михаил Алексеевич, и только тогда Саша поняла, что седло-то под ней мужское. От такой предусмотрительности стало жарко.

Сам Михаил Алексеевич не слишком ловко вскарабкался на свою лошадь — ни выправки, ни отваги, ни силы, ни воинского благородства.

Даже плешивого графа на дуэль ради Саши не вызовет!

Ах, Александра Александровна, да в своем ли вы уме?

Но вскоре она забыла обо всем. Первые лучи солнца показались из-за леса, коснулись мохнатых белоснежных деревьев, запрыгали серебристыми искрами по бесконечным, укутанным сугробами полям, и Саша пришпорила Полушку, вырываясь вперед, не удерживая восторженного гиканья. Снег брызнул из-под лошадиных копыт, и старая кляча вдруг взяла ровный, резвый темп, будто тоже радуясь свободе, зиме и просторам.

Все казалось просто расчудесным в это утро, и холодный ветер мигом выдул из Сашиной головы всякие глупости.

Глава 12

Саша Александровна так вольно и легко держалась в седле, что Гранин немедленно вспомнил, что сам он на лошадь не влезал более двадцати лет.

И вслед за этой мыслью зацепились, закружились похожие, нерадостные.

Если ты стар, то это совсем не значит, что ты мудр.

Или что жизнь, наполненная разными невзгодами, перестала быть тебе милой.

Почему-то именно этим утром отчаянно хотелось жить.

Зловещее предсказание деревенской ведьмы про иссушенное тело или душу с убедительной ясностью открыли Гранину правду: он не готов был покидать этот мир. Или хотя бы не так, не от цыганского проклятия.

Добро бы в собственной постели и в окружении внуков. Они бы скучали у его одра и втайне ждали, когда упрямец дед освободит их от утомительной повинности подавать микстуры и читать вслух душеспасительные книги.

От этих сладких видений у Гранина даже голова закружилась, и он испугался было, не началось ли пресловутое иссушение, но потом вовремя вспомнил, что получил статуэткой по темечку, и немедленно успокоился.

Глупая надежда, погнавшая его к цыганам, при свете юного дня казалась совсем несбыточной, но разворачивать назад было бы совсем нелепо, да и Саша Александровна так радовалась этой затее. Поэтому Гранин плелся в хвосте их небольшой процессии и удрученно размышлял о том, что и старики бывают болванами.

Шишкин оглянулся на него и придержал коня. Он единственный знал дорогу к заброшенному хутору, который вот уже более десяти лет облюбовали для зимовки цыгане.

— Раньше там староверы жили, да со временем все вымерли, — сказал он, продолжая беседу, которую они начали еще во дворе. — Сказывают, только один полубезумный старец и остался, но ушел из опустевшего хутора в гущу леса, от людей подальше.

Гранин помнил гонения первого императора на старообрядцев так, словно это было вчера. Один из них пришел в их деревню — будто святой воин из древних былин. Бо́льшую часть жизни Прокопий провел на поле боя, прошел в императорской армии несколько войн, выучился людей лечить и даже посещал по высочайшему указу особую семинарию за границей. Долгое время государя не особо волновали дела церковные, был бы человек для империи полезен — и пусть верит во что хочет, считал он. Но потом Синод получил большее влияние, и староверы хлынули в леса да деревни подальше от ссылок и каторг.

Прокопий учил деревенского мальчика Мишу, сына травницы, резать и зашивать пациентов, объяснял, как человек устроен изнутри и снаружи.

Как же давно это было — умер давно святой воин, первый император шагнул из новой столицы прямо в легенды, его дочь устраивала пышные бесноватые балы, где женщин не отличить от мужчин.

А Гранин все еще топтал эту землю.

— Цыгане на нашей земле ведут себя смирно, — меж тем говорил Шишкин, — кому охота, чтобы хутор однажды спалили. Так что лошади в их таборе издалече. Ну а мы никому бумаг на кобыл предъявлять не обязаны, так что ты не думай, барин, хлопот с этим не будет.

Меньше всего Гранин сейчас думал о краденых лошадях, но притворялся, что слушает внимательно.

Над хутором поднимались сизые струйки дыма печей, здесь стояло всего несколько домов, зато огромных, возведенных из толстых сосновых бревен. В передней части большой избы обыкновенно жили люди, а в задней — коровы, курицы, овцы и кони.

Бойкий цыганенок едва не влетел под копыта лошади Шишкина, вытаращил глаза, бросил легкие деревянные салазки и припустил к домам, гортанно стрекоча что-то на своем языке.

Из ближней к краю избы вышел коренастый старик, приложил ко лбу руку козырьком, щурясь на солнце. Шишкин помахал ему — он хвастал, что приятельствует с цыганами, и Гранин не стал уточнять, какой же интерес свел их вместе.

Старик поспешил с высокого крыльца навстречу незваным гостям, следом за ним высыпали из дверей женщины в разноцветных платках, похожие на расписные игрушки, мужчины в мохнатых тулупах, дети, закутанные во что попало. Все они — черноглазые, кучерявые, смуглые — говорили громко и вразнобой.

Шишкин спешился первым, пошел навстречу старику, громко приветствуя его. Гранин так неловко сполз с лошади, что только и радовало: Саша Александровна в его сторону не смотрела, они с Семеновичем с любопытством разглядывали обитателей хутора.

Однако стоило Гранину сделать шаг вперед, как высокая старая цыганка что-то закричала от плетня дальнего дома, а потом двинулась наперерез с явно недобрыми намерениями.

Все смотрели только на старуху, и в наступившей тишине раздался ее резкий сердитый голос:

— Стой, барин, стой. Тебе не рады у нас, — а потом она снова заголосила что-то на своем наречии.

Саша Александровна обернулась на Гранина, хмуря густые черные брови. Угольные глаза яростно сверкали.

— Вы идите, — торопливо сказал Гранин Шишкину, — я вас нагоню. Это… суеверия просто местные.

— Да как же мы вас тут бросим, — воскликнула Саша Александровна с запалом.

Семенович неуверенно закрутил головой, видно было, что такая нежданная встреча его развеселила, но и барышне он противоречить не хочет. Гранин похлопал его по плечу, негромко приговаривая специально для нее:

— Ступайте, голубчик, ступайте. Я скоро. Это же не нападение лиходеев, всего лишь вздорная кликуша.

Снова заговорили разом все цыгане, указывая на Гранина.

Старуха была уже совсем близко, седые лохмы развевались, длинная юбка путалась под ногами, платок сбился.

— Идите же, — нетерпеливо взмолился Гранин и даже подтолкнул Семеновича.

Саша Александровна неохотно последовала за Шишкиным, то и дело оглядываясь, кусая губы, тревожась.

Что же, она его совсем немощным считает? Думает, даже от старушки Гранин отбиться не сможет?

— Тебе не рады у нас, — повторила меж тем древняя цыганка, остановившись в нескольких шагах от него.

Остальные обитатели хутора держались подальше, будто у Гранина была проказа.

— Я же не нарочно, — мягко ответил он, — я не хотел этого.

— Все готовы на что угодно, чтобы вернуть себе молодость, — недоверчиво произнесла старуха.

Он молчал, осененный пониманием, что нежданное и непрошеное проклятие обернулось чудным даром. И снова можно было дышать полной грудью, и не болела спина, и не ныли суставы. У Гранина даже появились планы — построить каменную конюшню и мастерскую. Он хотел увидеть весну и посеять горох и капусту. Хорошо было и в усадьбе, где все относились по-доброму и обращались с ним свободно, будто он был давним знакомым.

В тишине флигеля так легко было забыть о проклятии, а в беседах с живой и веселой Сашей Александровной — о канцлере и страшном Драго Ружа.

Но покой был всего лишь иллюзией, а истиной — то, что Гранин оставался стариком без надежды, а канцлер желал выдать Сашу Александровну за графа Плахова, и вряд ли это принесет ей хоть сколько-то счастья.

Цыганка, про которую он совсем забыл, вдруг протянула морщинистую ладонь.

Гранин растерялся, принялся шарить в карманах в поисках медяков.

— Руку покажи, — хмыкнула цыганка насмешливо.

А потом долго разглядывала переплетения линий, что-то шептала на своем языке, плевалась через плечо.

— Вот бесовщина, — наконец сказала она, — две линии жизни — и обе длиннющие.

— Так ведь проклятие…

— А проклятие-то наше, цыганское, — перебила его старуха, враз подобрев. Ее лицо стало таким радостным и гордым, будто ей было приятно увидеть работу мастера-собрата. — Стало быть, и черт наш, цыганский. Мы зовем его бэнгом. Смекаешь, барин, что к чему?

— Нет, — честно ответил Гранин.

— Цыганский черт мену любит, — расхохоталась она. — Ты с ним поторгуйся хорошенько да поставь на кон что поинтересней, чтобы алчность его обуяла. Азартен бэнг и готов проиграться до исподнего.

— Да где же его взять-то, вашего черта?

— Тю! — и старуха снова покатилась со смеху. — Это бога искать надо, а черт всегда за плечом, только позови!

— И что же ему предложить?

— А вот тут осторожнее, барин, не продешеви, — она погрозила Гранину скрюченным пальцем, отпустила его руку, — позолоти теперь, яхонтовый, да не скупись!

Он и не стал скупиться.

Сменившая гнев на милость цыганка махнула рукой, позволяя ему войти на хутор, и Гранин отправился искать своих.

Саша Александровна, раскрасневшаяся, взъерошенная, немедленно попалась навстречу.

— Сами, — закричала она, — сами решайте! Меня больше не спрашивайте! Я теперь тут фигура бессловесная!

— Батюшки, — изумился Гранин, — кто это вас этак подхлестнул?

В ответ она только рукой махнула, сноровисто слепила снежок и запустила им в цыганского постреленка, сидевшего на плетеном заборе. В ответ раздался залихватский свист, и началось серьезное снежковое сражение.

Гранин же поспешил на поиски Шишкина. Мужики подсказали ему, провели в просторный сарай, где тепло пахло лошадьми, сеном, навозом.

— Красавица, — счастливый Шишкин указал на коренастую, невзрачную на первый взгляд лошадку неопределенной пегой масти.

Теперь стало понятно, отчего Сашу Александровну так всколыхнуло.

— Да неужто, — не поверил Гранин, а когда услышал, какую цену заломили за эту «красавицу» цыгане, и вовсе решил, что это не сделка, а сплошное надувательство.

Шишкин, однако, выглядел уверенным и в торг вступил с небрежностью истинного менялы.

Глядя на то, как они с цыганом-продавцом препираются — весело, с явным удовольствием и пониманием важности дела, Гранин подумал, что куда ему. Он не то что черту, младенцу с легкостью проспорит.

Обратно ехали неспешно. Саша Александровна, вспыльчивая и отходчивая, слушала шишкинские уговоры внимательно.

А тот соловьем разливался: мол, тонконогих породистых коней обязательно надо вязать с выносливыми труженицами, привыкшими к местным морозам.

— Вам же порода нужна не только для красоты, — говорил он, — а чтобы она сутки без продыху могла с повозкой нестись!

— Ну посмотрим, посмотрим, — сдалась Саша Александровна. — Придет весна — и все увидим.

— Первое поколение что, ерунда. На внуков смотреть надо!

У Гранина остро и больно заболело сердце.

Ах если бы и ему увидеть внуков! Поди Степка с Ванькой совсем уже взрослые, семьями обзавелись, ребятишек нарожали.

А Гранин все пропустил. Вся жизнь его сыновей — мимо.

И даже если канцлер проявит все же милость и скажет, где искать детей, то прошедших лет уже никак не вернуть.

Ненависть вспенилась посолоневшей слюной, какое там никому не причинять вреда! — убил бы сейчас Гранин канцлера, голыми руками бы придушил.

И тогда показалось ему, что за левым плечом и впрямь кто-то довольно, тихо смеется.

— И чего это вы, Михаил Алексеевич, призадумались? — Саша Александровна подъехала ближе. — Чего хотела от вас та старуха?

— Говорит, проклят я цыганским проклятием, — пожал плечами он, — и теперь следует мне выторговать у черта свободу.

Что же случится после? Если и правда получится — станет ли Гранин стариком, как прежде? Ну, хоть Саша Александровна будет рада найти своего дядюшку-лекаря.

— Кликуша и есть, — снова рассердилась она. — А задумались вы о чем? Только не говорите, что приняли всерьез такую ересь.

— Задумался о том, что завтра нам с Шишкиным надо в город. И вас не хочется оставлять одну — не ровен час, заявится снова граф, а в усадьбе только женщины да челядь.

— Ну так и езжайте спокойно, а я с вами поеду, — и Саша Александровна весело ему улыбнулась.

Хорошенькая она была в это мгновение, глаз не отвести. Румяная, ловко сидевшая в седле, с идеально прямой осанкой и стройная в мужском костюме, своенравная и свободная. Атаман разбаловал дочь, конечно, даже, пожалуй, перебаловал, но очарование Саши Александровны и заключалось не во внешней красоте, а в любви ко всему миру и твердой уверенности, что и мир всенепременно полюбит ее тоже.

И эту уверенность ей подарил атаман Лядов — не самый лучший отец, но, безусловно, бесконечно обожающий свою дочь.

Граф Плахов прибыл с визитом через несколько дней. Гранин находился в этот момент на заднем дворе, где они с Шишкиным размечали место под новую конюшню.

Решено было не откладывать строительство на весну, а работать в зиму — противно, зато не придется крестьян снимать с посевов. Шишкин заверил, что они обойдутся силами местных сельчан и нет нужды никого везти из города.

Конюшня планировалась с размахом — на несколько десятков лошадей, и еще всенепременно требовался ипподром, что вело к некоторой перепланировке парка.

Этим и была забита гранинская голова, когда прибежала Груня и попросила поторопиться в дом, чтобы помочь Изабелле Наумовне принять гостя, пока барышня прихорашивается.

Это сразу насторожило его: с утра Саша Александровна бродила по усадьбе в валенках и телогрейке, надоедала Шишкину, требуя конной прогулки, а когда он согласился, вдруг отдала ему Бисквита, а себе взяла Красавицу. Старый вояка так оробел перед породистым жеребцом, что едва не забыл прочитать длинную лекцию об отказе от кнутов.

Отсутствовали они долго, а когда вернулись, Саша Александра потребовала затопить ей внеурочно баню, потому что промерзла до кости, а пока забралась на старую печь в покоях для прислуги и заснула крепким младенческим сном, как была, в мужском верховом костюме, ибо терпеть не могла дамское седло.

И вот теперь — вздумала прихорашиваться перед графом, которого с первой встречи невзлюбила. Гранин вернее ожидал, что она так и встретит гостя — растрепанной и в штанах.

Изабелла Наумовна, которую графский титул приводил в трепет, взглянула на Гранина едва не с мольбой. Она истерзала кружевной платочек, не смея ни молчать, ни развлекать их сиятельство светской беседой.

Плахов с хозяйским видом прохаживался по передней взад-вперед, высокомерно поглядывая по сторонам.

Гранин скупо представился. Плахов, вопреки ожиданию, одарил его внимательным взглядом — стало быть, великий канцлер предупредил о шпионе в лядовском доме.

За все время в Грозовую башню было отправлено лишь одно письмо — со специальным поверенным, ждавшим в уездном городе. В послании том Гранин подробно писал, что Саша Александровна пила и ела, сколько изволила гулять и как была одета. Половину всего он сочинял на ходу, остальное было истинной правдой.

Конечно, канцлер сразу поймет, что Гранин придуривается, но чего еще он ожидал? Какие события могли случиться в тихой загородной усадьбе?

— Что ж барышня ваша все еще в девицах? — Плахов отвернулся от Гранина и обратился к Изабелле Наумовной с вежливой улыбкой, которая, впрочем, не могла смягчить грубости этого вопроса. — В ее возрасте у моей матери уже четверо было…

— К постригу готовлюсь, — раздался голос Саши Александровны, и в комнату вступила девица, облаченная в тусклое, глухое платье без самого крохотного клочка кружева. Над серым высоким воротничком находилось незнакомое лицо — дряблый рот, пухлые щеки с ярко-красными пятнами, черные глаза блестели насмешливо, но экзотический их разрез сполз кончиками вниз. От этого ли девица выглядела на редкость уныло или из-за длинного носа, Гранину было неведомо, но общее впечатление Саша Александровна производила сокрушительное.

Изабелла Наумовна шумно, неделикатно вздохнула и покачнулась. Однако она знала свою воспитанницу как облупленную и воспитала в себе некоторую твердость духа, потому смогла устоять на ногах.

Зато Груня, вошедшая с подносом, уставленным чашками, таким самообладанием похвастать не могла — она взвизгнула и выронила все, что несла. Раздался такой дивный звон битых чашек, что Плахов смог оторвать ошалевший взор от хозяйки дома и, подпрыгнув, обернулся.

— Безрукая дурища, — вспылил он, — всыпать ей плетей!

— А вы чужой прислугой не распоряжайтесь, — пропела Саша Александровна, чинно села на диван и расправила складки платья. — Емельян Федорович, кажется?

— Кузьмич, — бездумно поправил ее Плахов, спохватился, разулыбался натянуто: — Чрезмерно рад нашему знакомству, Александра Александра. Такая радость, что и вы зимуете в этой глуши…

— Я ведь людей сторонюсь, — пояснила она кротко, — скрываюсь от суеты мирской. А вы что же? Впрочем, жить в столице нынче дорого, — понимающий вздох, — тяжело себе позволить. У нас и самих второй дом закрытым стоит, как дед уехал, так и заколотили все. Хотите, попрошу отца продать вам с убытком? По-соседски.

Плахову потребовалось несколько мгновений, чтобы понять: его только что заподозрили в бедности. Он тут же надулся, покраснел и сцепил руки за спиной.

Груня тихонько пыталась прибрать осколки, но граф зыркнул на нее с таким бешенством, что бедняжку будто ветром сдуло.

За дверью тут же раздалось сдавленный хохот, словно она обеими руками зажимала себе рот.

— С моими состоянием все благополучно, — резко ответил граф и снова заставил себя смягчиться, сменил тон на более добросердечный: — Отчего же столь прекрасная барышня решилась запереть себя в монастыре?

Прекрасной барышня в данную минуту не была вовсе, однако графа это не смутило.

— С тоски, — Саша Александровна промокнула платочком сухие глаза, — все не в радость, все в тягость.

Изабелла Наумовна отошла к окну и там села в кресло, стискивая руки так, будто намеревалась раскрошить их в песок. Ее губы были сжаты в суровую нить.

Ох и достанется некой особе!

— Это от одиночества, — немедленно сообщил граф, улыбнулся преотвратно, сел напротив Саши Александровны, выставив вперед ногу в усыпанном блестящими камнями башмаке.

На его голове был пышный парик, а камзол так и сверкал от золоченой вышивки.

Круглый живот едва помещался в парчовом жилете.

— Предназначение женщины известно, — проговорил он глубокомысленно, — дети да хозяйство. А в монастыре что? Бессмысленность, бесполезность.

Снова появилась Груня, и Гранин перехватил у нее новый поднос, хоть ему и не по чину было. Однако в кармане давно ждали этого часа специально наговоренные травки — как хорошо, что теперь у него была собственная кухонька во флигеле!

Саша Александровна с интересом проследила взглядом за тем, как Гранин хлопочет у стола, с молчаливым недоумением приподняла бровь и пригласила гостя к самовару.

— Мой отец, — ласково проговорила она, — поклялся проткнуть мечом насмерть каждого, кто осмелится просить моей руки. Так что монастырь — это проявление милосердия по отношению к возможным ухажерам. Вдруг все же найдется безумец, сраженный моей красотой.

Гранин улыбнулся ей, благо стоял за спиной графа. Показалось, будто она едва удерживается, чтобы не показать ему язык.

Граф сделал глоток чаю, закашлялся, отпил еще, чтобы смочить запершившее горло, и воскликнул тонким, высоким голосом, которого раньше за ним не водилось:

— Прям-таки проткнуть да непременно насмерть? До чего суров ваш отец.

Он и сам поразился тому писку, который вылетел из его горла, а у Саши Александровны глаза стали круглыми, как у удивленной совы.

— Не настолько суров, чтобы пороть домашних за разбитые чашки, — ответила она холодно, но за этой холодностью проступал горячий лядовский нрав.

— Челядь следует держать… — начал было граф, но его голос сорвался в петушиное клекотание.

Саша Александровна от неожиданности фыркнула и закусила губу. Граф попытался снова что-то сказать — и с тем же результатом.

Поднялся переполох, и вскоре Плахов с безумными глазами и трясущимися губами уселся в экипаж и отбыл.

Гранин сбегал проверить полуобморочную Изабеллу Наумовну, велел Марфе Марьяновне отпаивать ее чаем с мятой и липой, а лучше всего — как следует попарить в бане, чтобы всякие волнения унять.

— Михаил Алексеевич, — спросила его кормилица, помогая несчастной гувернантке встать с кресла, — а правда, что наша егоза беленой намазалась да графа испугала до петушиного кукареканья?

— И как только ей в разум такое вступило, — откликнулся Гранин весело.

— Это что, — вдруг слабым голосом прошептала Изабелла Наумовна, — а помнишь, Марьяновна, как она пчел напустила в комнату того купца, который нашего Гришку пнул? Сама вся искусанная ходила, а радовалась!

— Повезло этому графу, — согласилась Марфа Марьяновна. — Легко отделался.

Гранин тихо вышел из дома и все же не удержался, захохотал в вечернее небо.

Саша Александровна ждала его во флигеле, огорченно разглядывая себя в доставшееся от Мелехова зеркало.

— Страсти какие, — сказала недовольно, — а нос-то! Оглобля, как есть оглобля.

— Вы хороши в любом облике, — искренне признал Гранин.

Она быстро повернулась, взметнулись серые юбки, на чужом лице вспыхнула улыбка:

— Вот уж нежданная обходительность! И чем же я это заслужила?

— Так ведь устроили целое представление.

— А вы заставили его кукареть! И то верно, петух разряженный… Снова ведьмины проделки? Не слишком ли часто вы ее навещаете?

— Переживаете за запасы окороков в своих кладовых?

Она пожала плечами, пробежалась пальцами по завитушкам на спинке дивана, потрогала свои щеки и пригорюнилась:

— Ох и влетит мне от Изабеллы Наумовны! Она-то все мечтает, что однажды отец передумает и позволит мне выбрать мужа. А тут целый граф! Да только какой толк от этого титула, сплошное чванство. Не то что мой дядюшка-лекарь, вот кто настоящий. Он добрый, понимаете?

— Добрый, — повторил Гранин мрачно. Он все ждал, когда же Саша Александровна выбросит старика из головы, но она оказалась страх какой упрямой. И он был вовсе не уверен, что собирается поступить правильно, но ему совсем не нравились ее переживания понапрасну.

Поэтому Гранин прошел в конторку и вытащил из ящика стола давно написанное письмо.

— У меня для вас кое-что есть, — объявил он, — доставили утром от нарочного из столичного дома.

— Что же? — спросила она довольно равнодушно.

Гранин вернулся к ней и передал послание, которое пришлось для пущей достоверности примять.

Саша Александровна вскрыла письмо, пробежала глазами по первым строчкам, охнула, слепо села на диван и принялась читать уже внимательно.

В эти слова Гранин выплеснул все свои мечты — о том, что обрел свободу и нашел своих сыновей, и теперь живет вместе со старшим, и нянчит внуков.

Весточка, которую Саша Александровна так ждала от старика лекаря, вышла довольно внушительной, с цветастыми подробностями дома, детей, палисадника с цветами.

Выходило, что все сложилось для бывшего узника замечательно, и совершенно непонятно, отчего Саше Александровне вздумалось плакать, читая об этом.

— Михаил Алексеевич, — прошептала она жалобно, смяла письмо, порывисто вскочила, открыла заслонку печи и выбросила его в топку, — я только надеюсь, что вы сделали это с добрыми намерениями, а не в насмешку.

— Что? — глупо переспросил он.

— Да разве я вашей руки не знаю! Списки провизии, которые Марфа Марьяновна в деревне покупает, сама ей и читаю, не умеет она. А что касаемо лекаря, то я ведь ему жизнью обязана, — Саша Александровна, прижавшаяся спиной к беленому боку печи, казалась резкой тенью на белом полотне. — Я ведь его сердцем чувствую. В беде мой лекарь, в большой беде, а вы мне тут сказки подсовываете! Мне сны снятся, — она поежилась, обхватила себя руками, — такая страшная тень у него за спиной, вот-вот поглотит. Какой уж тут палисадник!

Гранин молчал, не зная, что и думать.

Только снов провидческих в этой запутанной истории им не хватало.

Глава 13

Саша давно приметила: у Михаила Алексеевича настроение портилось всякий раз, когда она упоминала о старом лекаре. И хоть ей никак не удавалось понять причин этого, она все равно старалась лишний раз не огорчать человека, который и без того скорбел в своем вдовстве.

Поэтому липовое его письмо расстроило ее и растрогало сразу. Она даже поверила на минутку — но потом ей бросились в глаза слишком округлые буквы, похожие на птичек галочки над «п» и «т», подобная пауку «ж», резвые завитушки у «р» и «д».

У Михаила Алексеевича даже слова «яйца» и «простокваша» приобретали некий поэтический флер, и Саша порой повторяла их очертания пальцем, гадая, как же мог деревенский мальчик научиться так виртуозно владеть пером.

О своем детстве он обмолвился лишь однажды, но она запомнила: «А овцу от барана я уж как-нибудь отличу, будьте уверены. Я ведь вырос в деревне».

Саша и сама не понимала, зачем хранит все его слова и оговорки, нанизывая их, как жемчужины на нить. Ей казалось, что она не видит чего-то, что находится на самом виду, будто ее слепит яркое солнце.

И пока в топке догорало письмо, Саша смотрела на Михаила Алексеевича и спрашивала себя: да говорила ли она ему хоть когда-нибудь о том, что у лекаря было два сына?

Даже собственная безобразная внешность перестала ее огорчать, вот как все обернулось!

— Михаил Алексеевич, — она оттолкнулась спиной от печи, шагнула к нему, растревоженно вглядываясь в растерянное лицо, — вы написали это письмо из жалости, допустим, но уж больно подробно у вас получилось. Объясните же мне, откуда вы так много знаете о моем лекаре?

Черты его лица заострились, будто состарились, а из глаз хлынула топкая вековая тоска, от которой Саше стало холодно и страшно.

— Извольте, — ответил он безжизненно, мертво, — мне рассказал о своем пленнике великий канцлер. Я здесь его волей — в качестве шпиона за вами, Саша Александровна.

Земля не разверзлась у него под ногами, и молния его не поразила, и это так удивило Сашу, что она просто несколько мгновений стояла и терпеливо ждала кары небесной.

Когда ее так и не последовало, стало понятно, что правосудие придется вершить своей рукой.

— Я поклялась, — глухо сказала она, — что не возьмусь больше за шпагу. Однако я не обещала не браться за плеть.

Дикость — знаменитая лядовская дикость, чертов характер, дурной нрав — уже лизала Сашины пальцы, требуя растерзать предателя до крови.

— Я принесу, — тяжеловесно уронил Михаил Алексеевич, белый, спокойный, покорный.

И он вышел, как был, в одном тонком кафтане в зиму.

И у Саши наконец-то подкосились ноги. Она упала на диван, рядом с бесполезно брошенным здесь лисьим тулупом, который не грел своего хозяина.

Прикоснулась рукой к мохнатому меху, сжала его в кулак, как будто это была шея обидчика.

— И неймется тебе, — прошептала она, не видя ничего вокруг, — великий канцлер. Что же ты всю жизнь мою изломал, проклятый? Чего ты хочешь от меня?

Хлопнула дверь. Раздались шаги.

И в Сашину бессильную пустую ладонь легла рукоять нагайки — да не конной, а боевой, у которой каждая полоска сыромятной кожи заканчивалась вплетенным железом.

С такой нагайкой отец иногда, из озорства просто, ходил на волков и лис.

— Вы что же, — спросила она, стискивая хвату, — ищете смерти?

Вместо ответа Михаил Алексеевич опустился перед ней на колени — плечи прямые, голова гордо поднята. Глаз он не прятал, смотрел на Сашу открыто и ясно, без страха и стыда.

И она сразу ударила — резкий замах и плавное, замедляющееся движение, — кожаные ремни обвились вокруг широких плеч, приласкали спину, и железные грузила нежно легли на грудь, не причинив вреда.

Саша выросла с лошадьми и владела плетью в совершенстве.

Михаил Алексеевич, закусивший губу в ожидании боли, недоуменно моргнул, и в глазах его плеснуло изумление.

А она выпустила рукоять, все еще не доверяла себе, и нагайка падшей змеей сползла по нему на пол.

Ярость не покинула Сашу окончательно, отступила только, готовая в мгновение ока снова вскружить голову.

Но покорность, неподвижность и спокойствие Михаила Алексеевича обезоруживали похлеще любых оправданий. Он не выглядел виноватым, всегда относился к Саше бережно и был по-отечески заботлив.

К тому же она видела, что горе кружит вокруг него, и прежде думала, что это из-за смерти жены. Теперь же ей казалось, что это зловещая фигура великого канцлера бросает на ее управляющего свою тень.

— И отчего же вы согласились? — Саша зачем-то прижала к себе лисий тулуп, то ли пытаясь воздвигнуть меж ними новую преграду, то ли желая согреться.

Губы Михаила Алексеевича дрогнули в горькой усмешке.

— Вы правильно подумали, что не по своей воле, — откликнулся он, касаясь пощадившей его нагайки. — Впрочем, я и не собирался служить ему… в полной мере. Я никогда не сделал и никогда не сделаю ничего, что будет во вред вам.

— Мне поверить? — произнесла Саша и в ту же секунду поняла, что уже поверила. Поверила раньше его слов, поверила, когда он вернулся с убийственной этой нагайкой.

— Я не могу рассказать вам всей своей истории, она слишком запутанна.

— Поверить без всяких объяснений? — она занялась сразу, как сухая щепа от огня. — Да не много ли вы на себя берете! Приходите из ниоткуда, а потом говорите — от канцлера! И ни слова в свое оправдание! Разве я похожа на блаженную?

Михаил Алексеевич улыбнулся, уже не криво, не едко, а тепло и сердечно:

— Великий канцлер велел мне поспособствовать вашему браку с графом Плаховым. И как, по-вашему, я справился с этим заданием?

Тут Саша выпустила тулуп, вспомнила про недавнее представление, прижала ладони к щекам, проверяя, круглые ли они до сих пор. Потом только спохватилась:

— Да зачем ему сватать меня за этого петуха?

— Этого я не знаю, — вздохнул Михаил Алексеевич, — канцлер не делится со своими игрушками тайными замыслами.

— Игрушками?

— Сломанная игрушка великого канцлера — вот кем я был, пока не поступил в ваш дом. Ни надежд, ни желаний.

— А теперь что? — и она невольно подалась вперед, тщеславно желая услышать, что осветила собой его жизнь.

— А теперь — мне надо строить конюшни, и я хочу разбить прекрасный парк и увидеть жеребенка от Бисквита и Красотки.

Саша хлопнула ресницами, глупо разочарованная таким приземленным ответом.

— Наступит ли день, — протянула она, скрывая свою досаду, — когда вы сможете рассказать, какая напасть свела вас с великим канцлером?

— Надеюсь, что нет, — серьезно отозвался он, — но уверен, что да. С моим-то везением не стоит верить, что хоть одна из напастей меня избежит.

Саша недовольно скривилась — что за отвратительная честность!

— И что еще вы должны сделать для этого человека?

— Докладывать про вас.

— Докладываете?

— Ну разумеется. Во всех подробностях: на завтрак ели блины, а на ужин была рыба. Гуляли с час после обеда, а к вечеру дремали на печи.

С минуту она размышляла об услышанном. Потом отбросила от себя тулуп и вскочила на ноги.

— Стало быть, — задиристо воскликнула Саша, — этот надоедливый канцлер всенепременно решил меня выдать замуж? Ну вот что, мой дорогой лазутчик, давайте-ка скормим ему старую байку: я твердо намерена принять постриг.

— И что потом?

— Вот и посмотрим, что будет делать канцлер потом, — она поежилась и тут же упрямо топнула ногой, — может, нам повезет, и он заявится сюда лично. Уж я его встречу так встречу.

Михаил Алексеевич легко поднялся на ноги, а потом наклонился и почтительно, невесомо коснулся губами ее руки.

— Спасибо, — сказал он, выпрямившись. — Вы удивительная барышня, Саша Александровна.

— Барышня…

— Моя бабушка, — закончил он и снова улыбнулся.

Удивительная!

Что это за комплимент такой?

Неужели у нее нет других достоинств?

— Так что же теперь с лекарем? — спросила она. — Вам канцлер говорил о нем? Он правда в беде, как в моих снах?

— Врут ваши сны, — без всяких сомнений в голосе и лице заверил ее Михаил Алексеевич. — А в моем письме все правда. Ваш лекарь в хорошем месте рядом с теми, кто ему дорог.

Ну и как ему теперь, обманщику, верить?

Изабелла Наумовна не была склонна к быстрому прощению, и Саше за ее выходку с графом было назначено страшное наказание: чтение книги.

— Беллочка Наумовна, милая, — взмолилась она, — а можно я просто на горохе постою? Или отправьте меня в лес с туеском за грибами, пусть меня там съедят медведи!

— Александра, — строго сказала гувернантка, — ну пожалей ты медведей, они-то в чем провинились?

— Тогда можно я сама выберу книгу?

— Про лошадей? Нет, моя дорогая, ты будешь читать «Рассуждения об истинной добродетели».

— Философский трактат? — тут Саша совсем приуныла. — Лучше бы я пошла за графа-петуха, чем такие пытки!

Однако ее жалобы были оставлены без всякого внимания, трактат выдан, и Саша монотонно затянула вслух сию тягомотину.

Изабелла Наумовна устроилась рядом с рисованием, верная своему решению не одичать в деревне.

Саша старательно читала о христианском смирении, а думала о том, что не было в Михаиле Алексеевича никакого смирения. Покорность перед Сашиной волей была, гордыня — даже на коленях гордыня! — тоже, а вот смирения — нисколько.

— Саша, ты читаешь без всякого усердия, — попрекнула ее Изабела Наумовна.

— Так и вы рисуете без всякого вдохновения, — парировала она, повалилась на расшитые жар-птицами диванные подушки и сладко, упоенно зарыдала в голос.

От пережитого потрясения, ненависти к великому канцлеру и самую чуточку от страха перед ним и его неотвязным, ненужным вниманием.

— Батюшки мои, — охнула всполошенная Изабелла Наумовна, — да бог с ним, с этим трактатом! Ну хочешь я выброшу его в сугроб?

Прибежала Марфа Марьяновна, всплеснула руками, запричитала над Сашей так, будто та лежала при смерти. И даже шлепнула Изабеллу Наумовну книгой по спине.

— А все твои учености, — взревела старая свирепая медведица, защищающая своего медвежонка, обняла Сашу, прижала к пышной груди, погладила по голове, как маленькую. — Ну будет, будет, моя звездочка, пойдем, я тебя в бане попарю, пойдем, моя ясная.

— И Беллочку Наумовну попарим, — икая сквозь бурные слезы, промямлила Саша.

— И вот откуда в этакой пигалице такое большое сердце, — привычно подивилась Марфа Марьяновна и действительно так рьяно отходила Сашу березовым веником, что у той едва душа не отлетела, а уж всякие огорчения и вовсе улетучились, как дым.

Распаренная, простоволосая, замотанная в пуховый платок Марфы Марьяновны и в простом крестьянском сарафане, Саша пила чай, с удовольствием разглядывая себя в латунном боку самовара. Она уже снова была самой собой, исчезли дряблый рот и дутые щеки, уголки глаз привычно взметнулись к вискам, а нос принял обыкновенную свою форму.

Что за красавица, думала Саша весело, хоть картину пиши.

В эту минуту в распахнутых настежь дверях столовой появился Михаил Алексеевич, в котором теперь только некоторая бледность выдавала того человека, который принес ей нагайку. Остановился нерешительно, не желая мешать чаепитию, ведь всякому известно, что после бани чай с малиновым вареньем — первое дело.

Саша важно ему кивнула, мол, заходи, мил человек, раз приперся.

— С легким паром, — он едва склонил голову.

— Говорите, — поторопила его Саша, и не думая приглашать к столу. С обманщиками пироги преломлять? Вот уж дудки.

— Завтра я уеду в город, чтобы отправить письмо канцлеру. Хотите прочесть его?

— Ох и начиталась я уже сегодня, — отмахнулась она от него и задумалась.

Саша никогда не видела великого канцлера, но кажется, он делал все что ему вздумается, не считаясь с чужими жизнями.

А ведь она была его внучкой, и в ней текла не только лядовская горячая кровь, но и ледяная Краузе.

И как с этим быть, дорогой дедушка?

— Заложите экипаж, — произнесла Саша решительно, — на обратной дороге нанесем визит Плахову.

— Зачем? — изумился он.

— А что же, я и перед вами теперь обязана оправдываться? — вспылила она. Будто мало ей Изабеллы Наумовны, которая по-прежнему относилась к ней как к ребенку! — Кажется, вы у меня в услужении, а не наоборот.

— Конечно, — согласился он сухо, — что-нибудь еще?

— Еще? — оскорбленная его официальным тоном, она прищурилась, всенепременно желая и его ужалить: — Подайте мне другого варенья, это больно кислое.

Нисколько не уязвленный тем, что его разжаловали в подавальщики, Михаил Алексеевич кивнул и молча отправился на кухню.

Глава 14

Ночью ему приснился Драго Ружа — и Гранин проснулся в ужасе и испарине.

Никто в целом мире, даже великий канцлер, не пугал его так, как этот валах, в глазах которого не осталось ничего человеческого.

Пьяно путаясь в ногах, Гранин вывалился в морозную стужу, зачерпнул колкого снега и обтер лицо, задыхаясь и дрожа, будто от лихорадки.

Так он и стоял, тяжело опираясь о бревенчатую стену флигеля и жадно дыша, пока не озяб окончательно. Вернулся внутрь, сил едва хватило, чтобы подбросить дров в топку, но долго оставаться возле огня Гранин не смог — мерещилось, что из языков пламени выглядывает то Драго Ружа, а то и вовсе какая-то чертовщина.

В груди болело, а слабость напала такая, что казалось — вот-вот околеет.

Едва добравшись до дивана, Гранин рухнул на него, разрывая рубаху на груди: снова стало жарко, снова не хватало воздуха, и вместо пальцев у него будто бы прорезались когти.

— Правильно, — пробормотал он, прижимаясь пылающим лбом к расписной обивке, — правильно…

Правильно он не признался во всем Саше Александровне — а ведь соблазн открыться был так велик! Будто бы сам лукавый нашептывал на ухо: сними свой тяжкий груз, сбрось его со своих плеч, передай свою ношу другому.

Каково ей было бы видеть, как умирает от неведомого проклятия добрый лекарь? А узнай Саша Александровна правду, ни за что бы не отпустила, не позволила бы уйти. И смотрела бы бессильно на эту агонию, не умея ни помочь, не прекратить ее.

А теперь Гранину, кажется, пора.

Пора убраться подальше из этого теплого дома и не омрачать своими бедами молодость Саши Александровны.

Забраться так далеко в лес, как он только сможет, и замерзнуть там подобно старикам, которые уползали подальше от поселений столетия назад, дабы не обременять своей беспомощностью племя.

Больше идти Гранину было некуда.

И время неумолимо истекало. Как будто встреча с цыганкой подстегнула невидимого черта за левым плечом, пробудила его любопытство, и Гранин все чаще ощущал злое присутствие внутри себя.

Еще немного — и он не найдет в себе мужества на сочувствие Саше Александровне, не найдет решимости уйти в зиму, не имея друзей и не зная, где искать сыновей.

Бессмысленная жизнь и бессмысленная смерть.

Жгучая обида стеганула изнутри как хлыстом, который так и не обрушила на него Саша Александровна: за что же он так страдает?

Почему все так сложилось?

Не проще ли потребовать, чтобы о нем позаботились? Ведь Саша Александровна обязана ему жизнью!

— Изыди, — простонал Гранин в отчаянии, — я сильнее тебя.

Но он уже не был в этом так уверен.

Утро выдалось хмурым, под стать его настроению и настроению Саши Александровны.

Она снова была в мужском костюме, объявив, что в город они поедут верхом и зря запрягали коляску. Весь ее вид — отстраненный, холодный, сердитый — говорил о том, что Гранин еще не прощен и скоро прощен не будет.

Так оно и лучше, сказал себе он, все равно управляющий здесь долго не задержится.

И так жаль стало парка, которого Гранин уже не увидит, что горячие слезы обожгли глаза, он отвернулся, не глядя потянулся к поводьям коня, которого подвел Шишкин, и тут раздалось дикое ржание, конь шарахнулся в сторону, мелькнули совсем рядом вздыбившиеся копыта.

Гранин едва успел отскочить, не понимая, отчего старый почтенный конь сошел с ума, а у того даже пена выступила, и Шишкин со Степановичем едва удерживали рвущегося жеребца. Ржание становилось все отчаяннее, жалобнее, летели во все стороны комки снега, земля и небо перевернулись, откуда-то появилась Марфа Марьяновна и резко махнула рукой на Гранина, а потом и на животное.

Холодные мелкие капли попали ему на лицо, и конь, наконец, успокоился. Только крупно дрожал, хрипел, поводя вокруг наполненными ужасом глазами.

— Святая вода, — в резко упавшей тишине сообщила Марфа Марьяновна и пошла в дом.

Гранин обернулся, часто моргая, на Сашу Александровну — она так и стояла возле крыльца, наблюдая за происходящим молча и неподвижно.

— Приведите ему другую лошадь, — коротко сказала она, — мы поедем только вдвоем.

Шишкин посмотрел на потерянного управляющего, на решительную, мрачную хозяйку, переглянулся с Семеновичем и повел несчастного жеребца на конюшню, не смея перечить.

Никто не смел, когда у Саши Александровны прорезался лядовский характер.

Усадьбу они покинули молча и долгое время неторопливо вели лошадей по заваленным снегом проселочным дорогам. Потом Саша Александровна придержала свою Красавицу, и Гранин замедлился тоже.

— Проклятие, стало быть, — проговорила она, не глядя на него. — Значит, вы не шутили тогда?

— Не шутил, Саша Александровна, — угрюмо ответил Гранин, мечтая провалиться под землю и не испытывать нового унижения.

Вчера она пощадила его, пережила известие о предательстве, но сегодня ее милосердию предстояло новое испытание.

Любой разумный человек прямо сию минуту велел бы отправляться на все четыре стороны.

— Как это произошло? — помедлив, Саша Александровна все-таки взглянула на него. Глаза ее были темны и мятежны — в то время как у самого Гранина не было даже искры внутри, побудившей бы его бороться с судьбой.

— Я умирал, — неохотно проговорил он, не желая вспоминать тот день, — наверное, почти умер. Меня силком вытащили с того света. Проклятие — это цена, которую приходится платить за то, что я оказался жив против своей воли и всех законов божьих.

— От чего вы умирали?

— От горя. Меня поразило известие о смерти жены.

Что-то вспыхнуло в глубине ее глаз, да и только.

— И что же дальше? — спросила она требовательно и нетерпеливо.

— Дальше я уеду. Не думайте, что я собирался тяготить вас и долее…

Саша Александровна так быстро замотала головой, что мохнатая шапка слетела с ее головы и упала в сугроб.

— Не то! — закричала она яростно. — Что будет дальше с вами?

— Я не знаю.

Он не слишком ловко спешился, поднял ее шапку и старательно отряхнул от снега.

— Как это не знаете? — она резко вырвала из его рук соболий мех и раздраженно, криво натянула ему на макушку. — Вы же ходили и к ведьме, и к цыганке! Зря ходили?

— Ведьма посоветовала мне молиться, а цыганка — выторговать у черта свою свободу.

— Значит, будете молиться и торговаться, — свирепо заключила Саша Александровна. — Я разве чудовище, способное выгнать человека в несчастии? Вы за кого меня принимаете, Михаил Алексеевич? Мало что врете, мало что шпионите, мало! Еще и держите меня за душегуба! Ах, идите вы к черту, — и она пришпорила коня, оставив его одного.

Гранин смотрел ей вслед, и восхищения в это мгновение в нем было больше, чем печали.

Он не успел еще решить, куда ему направиться дальше — вернуть ли сначала Полушку в усадьбу или оставить лошадь здесь, сама найдет дорогу домой, — как Саша Александровна снова вернулась.

— Этот старик, великий канцлер, он сделал это с вами? — закричала она издалека.

— Его колдун, валах по имени Драго Ружа, — негромко ответил Гранин, но она каким-то чудом услышала. Зашипела сердитой кошкой, объехала его по кругу.

— Ну и что стоите? Мы, кажется, ехали в город, — воскликнула гневно.

— Саша Александровна, я вовсе не… — начал было он, и тут она лихо слетела из седла, очутилась прямо перед ним, быстро стянула варежку и коротко, без замаха, влепила пощечину.

От неожиданности голова Гранина мотнулась в сторону, щеку обожгло, но Саша Александровна не дала ему времени опомниться, толкнула обеими руками в грудь, повалила в сугроб, едва не под копыта, навалилась сверху.

Ее лицо оказалось совсем близко — искусанные губы, розовые от холода щеки, красный нос и сверкающие угольки глаз.

— Как же вы утомительны со своей жертвенностью, — кричала она, черпая голыми руками снег и кидая ему в лицо, — что, после смерти вашей жены и ваша жизнь закончилась? Нет уж, голубчик, я вас заставлю! Вы у меня научитесь! Станете бороться как миленький! Вот кого я не терплю — так это трусов! Уныние — страшнейший из грехов!

Наконец она выдохлась.

Села, тяжело дыша.

Смотрела с вызовом.

Гранин тоже приподнялся было, а потом снова повалился физиономией в снег и засмеялся.

— Вот уж и точно кошка, — заледенелые губы не слушались, трескались, кровили. — Дикая кошка!

— Смеетесь? — угрожающе процедила Саша Александровна. — А и смейтесь, Михаил Алексеевич, все лучше, чем остальные ваши глупости. Придумали тоже! Уйдете! Тягость! Да мы вас будем из ведер святой водой обливать, пока вы проклятие свое не сбросите!

— Мне бы сейчас лучше водки, — признался Гранин, встал, помог подняться ей и принялся отряхивать. — Ну что за выходки, Саша Александровна. Замерзли же совсем!

Нашел варежки, брошенные под ноги, отряхнул и их, взял ее холодные руки в свои и стал отогревать горячим дыханием, едва не касаясь губами.

Саша Александровна стояла перед ним, притихшая, подрастерявшая всю свою бойкость, и ее пальцы едва подрагивали.

— Что мы собираемся делать с Плаховым? — спросил Гранин, когда они добрались до уездного города, остановились в единственном здесь трактире и потребовали горячего взвара.

На Сашу Александровну глазели с веселым любопытством, да и только. Васильковый кант на ее обшлагах четко указывал на принадлежность к людям атамана Лядова, а с ними связываться — себе дороже.

— С Плаховым? — рассеянно повторила она. — До него ли теперь?

— Отчего же, — возразил Гранин с улыбкой, — по крайней мере, развеемся.

Он чувствовал себя гораздо лучше, словно избавился от утомительного морока, и теперь было стыдно за собственную слабость и хотелось перебить ее каким-то действием.

— Я просто собиралась вытрясти из него правду — пусть бы объяснил, для чего ему такая невеста, как я. Дикая кошка, — она довольно засмеялась, будто это было похвалой.

А пожалуй что и было, признался себе Гранин. И произнес дипломатично:

— Лядовы — влиятельный род.

— От нас хлопот больше, чем прибыли, — пожала плечами Саша Александровна, — к тому же позиция отца по поводу моего брака всем известна. Как по мне, нужна очень веская причина, чтобы решиться на ухаживания.

— Порой канцлер не оставляет выбора, — заметил Гранин.

Она быстро на него взглянула:

— Почему именно вы, Михаил Алексеевич? Что он к вам-то привязался?

— Я просто попался ему под горячую руку.

— И за что мне такая родня? — вздохнула Саша Александровна. — Вы ведь знаете, что этот мерзавец — мой дед? Он сказал вам об этом?

— Вы явно пошли в лядовскую породу, — уклонился от прямого ответа Гранин.

— Как знать. У вас проклятие, а у меня канцлер в крови. Еще неизвестно, что хуже.

— Так вот о Плахове, — сменил тему Гранин, желая побыстрее выбраться из топких рассуждений на твердую почву, — я тут подумал…

— Снова вашей дрянью я мазаться не буду, — предупредила Саша Александровна, — довольно этакого позора.

— Вам и не нужно. Плахов не знает вас в лицо. Вряд ли он запомнил дворовую девку, которая вывела его из себя. А меня он воспринимает как своего сообщника.

— И что же из сего следует?

Гранин окинул ее задумчивым взглядом:

— Что мы выдадим вас за посланницу от канцлера.

Саша Александровна взглянула на него изумленно, весело, а потом громко захохотала, напугав пробегающего мимо полового.

К машкераду готовились наспех: негде было в захудалом уездном городе развернуться. Сначала Гранин отдал доверенному письмо для канцлера, где красочно расписал, как пагубно влияет на барышню Лядову уединенный образ жизни. В загородную усадьбу, писал он, зачастил сельский батюшка, который неустанно проводит долгие часы с Александрой Александровной за молитвами и богословскими беседами. Также, уведомлял он канцлера, было послано приглашение игуменье близлежащего женского монастыря, в котором Лядова нижайше просит дозволения побеседовать с ней, поскольку терзаема духовными поисками.

По мнению Гранина, такое письмо способно изрядно напугать любого деда, который мечтает о продолжении рода. Однако он вовсе был не уверен, стоит ли дергать этого зверя за хвост.

Но и Саша Александровна была права: трусливо ждать, что канцлер сам собою перестанет вмешиваться в их дела, не было резона.

Ожидавшая его за углом Саша Александровна не тратила зря времени: она завела разговор со словоохотливыми от безделья ямщиками и вызнала, что единственная модистка городка — мадемуазель Вебер на Гороховой улице, которую неизвестно каким ветром занесло в этакую глушь.

До Гороховой было рукой подать, и вскоре Гранин уже стучал в хлипкую, перекошенную дверь, яснее ясного свидетельствующую, что достаток в крохотном деревянном доме даже не ночевал.

Мадемуазель Вебер открыла им с изрядным удивлением — кажется, горожане не часто ступали на ее порог. До столицы было довольно близко, и наверняка местные модницы предпочитали одеваться там, по вечному обыкновению не доверять тем, кто живет рядом. Далекое ведь всегда притягательнее.

Модистка была по-иноземному тоща, вертлява, бледна и нервна. За суетливостью ее движений с трудом угадывался возраст — около сорока примерно.

— Нам нужен скромный дамский костюм для верховой езды, — сказал Гранин, оглядываясь по сторонам и безнадежно подмечая запустение, царящее в гостиной. — Однако ткань должна быть самая лучшая из всех, что у вас есть.

Мадемуазель Вебер с любопытством стрельнула глазами на васильковый кант на обшлагах Саши Александровны.

— С кем имею честь? — спросила она, неуверенно улыбаясь.

— Александра Лядова, дочь вольного атамана, — спокойно представилась Саша Александровна, на которую нищета вокруг не произвела должного впечатления. Она вела себя доброжелательно и безо всякого высокомерия.

— Ах! — вдруг вскричала модистка и прижала руки к груди. — Да не Катенькина ли вы дочь?

Глава 15

— Катенькина? — враз ослабев, переспросила Саша.

Она даже не ощутила почти, как Михаил Алексеевич подхватил ее под локоть и осторожно усадил на обшарпанную оттоманку.

Мадемуазель Вебер испуганно прижала руки к груди.

— Простите, — торопливо воскликнула она, — это я от волнения позволила себе лишнего. Прошу вас, не судите меня за бестактность. Так какое платье вы хотите?..

— Откуда вы знакомы с Екатериной Карловной? — перебил ее Михаил Алексеевич, пока Саша пыталась унять частое сердцебиение.

Мадемуазель Вебер совершенно смешалась. Кажется, она готова была заплакать от досады на свой длинный язык, но имя уже было произнесено, и теперь поздно было делать вид, что ей ничего не известно.

— Пообещайте мне, — взмолилась она, — что эта история останется между нами. Иначе мне несдобровать.

— Я клянусь вам, — тут Саша немного ожила, порывисто вскочила, схватила мадемуазель Вебер за руки, — и прошу вас, расскажите все, что вам известно о моей матери, Екатерине Краузе.

— Я дочь Софи Дюбуа, — просто сказала мадемуазель Вебер, будто это все объясняло.

Саша нахмурилась, не припоминая такого имени.

И снова Михаил Алексеевич пришел ей на помощь.

— Софи Дюбуа была самой известной модисткой столицы двадцать лет назад, — произнес он. — У нее одевался весь свет. Но в один прекрасный день она просто исчезла без следа.

— Как удивительно, что вы знаете про нее, — изумилась мадемуазель Вебер. — Ведь вы еще слишком молоды, чтобы помнить мою матушку, а мирская слава так скоротечна. А когда-то к нам очереди из экипажей стояли… Дамы закладывали драгоценности за новый наряд. Ах, какое было время!

— Вы шили маме? — догадалась Саша, и это чужое, непривычное слово — мама — наполнило рот полынной горечью.

— Катенька Краузе… нежная, застенчивая, хрупкая девочка, — кивнула мадемуазель Вебер, — мы были почти ровесницами. Я всюду следовала за своей матерью, была ее правой рукой, и вызов в дом канцлера у нас считался целым событием. Мы тщательно отбирали образцы, заранее придумывали фасоны. Канцлеру нужно было все самое роскошное! Некоторые платья весили с пуд, столько жемчуга в них было вшито. В тот год Карл Генрихович решил породниться с императорской семьей и просватал дочь за одного из великих князей. Ожидалась помолвка, мы придумывали пышные наряды, а Катенька только бледнела и худела, но не смела противоречить отцу. Она всегда была хорошей дочерью… пока однажды не повстречала Сашеньку Лядова, юного сына вольного атамана.

— Где они встретились? — вскричала Саша и тут же разжала руки, испугавшись, что причинит модистке боль.

— Прямо в императорском дворце, — улыбнулась мадемуазель Вебер. — Катенька поверяла мне свои тайны, потому что ей больше не с кем было поговорить. Однажды она вернулась домой, вся дрожа, и вот как вы сейчас — схватила меня за руки, увлекая под своды пустынного холла. «Ани, милая, — зашептала она сбивчиво, — ты даже не представляешь, что случилось! Мы обедали с императорской семьей — о, это всегда настоящая пытка. Нужно вести себя чинно и ни в коем случае не ошибиться в этикете, не сказать глупого слова. Я всегда страшно боюсь на таких обедах оплошать и не могу проглотить ни кусочка, отца это так злит… И вдруг прямо во время обеда двери в залу распахнулись, и ворвались двое… как тебе их описать, милая Ани? Отец страшен и груб, будто вепрь. А сын дик и необуздан, как ветер. Я замерла, ожидая, что государь немедленно покарает их за такую вольность. А он захохотал, представляешь. «От тебя, мой неугомонный атаман, нигде не скрыться, — вот только и сказал. — Что на этот раз стряслось на моих границах?» И они поспешно ушли для разговора, а мой отец аж позеленел от злости. Он счел за личное оскорбление, что государь предпочел общество этих дикарей… Однако вскоре все трое вернулись, и император непринужденно усадил незваных гостей за стол, как равных. «Это вольный атаман Василий Лядов, — сообщил он специально для меня, — и его сын Александр. Прибыли к нам прямо с застав, привезли славные вести. Наша империя растет благодаря их службе». Отец вынужден был вести светскую беседу, однако я видела, что он буквально кипит изнутри. Государя это только потешило, а вот сын атамана… Ах, Ани, он глаз с меня не сводил, и таких глаз я не видела прежде. Бесстыжие, бесстыжие! Черные и пылающие, как угли, они опаляли меня. Мне едва хватало терпения, чтобы усидеть на месте и не бежать сломя голову прочь…»

— Боже! — Саша оглянулась на Михаила Алексеевича, не в силах в одиночку справиться с охватившим ее волнением. Мама — незнакомая, непонятная — вдруг предстала перед ней юной девочкой, потрясенной знакомством с пламенными Лядовыми. У мадемуазель Вебер получилось так красочно описать эту сцену, что Саша будто слышала Катенькин голос, слезы сами собой заструились по ее лицу, а грудь сжало, как от слишком тесного корсета.

В ответном взгляде Михаила Алексеевича было столько спокойной твердости, доброты и понимания, что она будто ощутила его руки на своих плечах, успокаивающие и надежные.

— Я сказала Катеньке, — продолжала мадемуазель Вебер, — что знаю Лядовых. Мама шила для Варвары Афанасьевны, ах какой красавицей была ваша бабушка, Александра Александровна! И тогда Катенька просто забросала меня вопросами — об укладе в их доме, о характере атамана, а больше всего — о его сыне. Спустя две недели мы с мамой приехали в особняк Лядовых, и тут Александр, который прежде не замечал нас вовсе, перехватил меня у порога. Он попросил передать для Катеньки записку.

— Вот так папа! — всхлипнула Саша, пораженная подобной прытью. — Вот так пострел!

— Катенька едва в обморок не упала, когда я передала ей это послание… Совсем всполошилась, бедная. Однако в следующий наш визит поручила мне отнести ответ. Так я и стала их тайной поверенной.

В голосе мадемуазель Вебер зазвучали сожаление и грусть, и Саша догадалась об их причине.

Эта история закончилась так трагично.

— Что же случилось потом? — спросила она нетерпеливо.

— Полгода я носила туда-сюда эти записки, пока однажды весенним утром мама не сказала мне на обратной дороге от Краузе: «В какую же беду попала эта девочка. — Катенька? Что же с ней приключилось? — удивилась я. — Мерки для платья увеличились, — ответила мама, — такие перемены с барышнями случаются лишь тогда, когда они на сносях. Больно нетерпелив оказался великий князь, свадьба-то еще только через пять месяцев!» Но я сразу поняла, что великий князь тут вовсе ни при чем, бросилась маме в ноги прямо в коляске и, плача, во всем призналась. Она слушала меня молча, а когда мы приехали домой, также молча собрала драгоценности, деньги, самые необходимые вещи. «Нам нужно бежать из столицы, — объявила она мне, помертвевшей, — как можно быстрее и как можно дальше. Великий канцлер не простит нам такого сводничества». И мы бежали — на север, в дикие края, где медведи заглядывали в окна. Мы сменили фамилию, скупо тратили деньги, жили в забвении и бедности, страшась привлечь к себе лишнее внимание.

Слухи из столицы доходили до нас с опозданием. Лишь спустя несколько лет удалось узнать, что Катенька Краузе умерла от лихорадки, а у Александра Лядова вдруг невесть откуда появилась дочь.

Пять лет назад покинула этот мир и моя мама, тогда я рискнула перебраться сюда, потому что постоянные морозы истощали мое здоровье. С тех пор и живу здесь, — закончила мадемуазель Вебер и развела руками, демонстрируя свой убогий быт.

Саша помолчала, собираясь с мыслями.

— Как же мне отблагодарить вас за все лишения, выпавшие вам по вине моей семьи? — спросила она удрученно. — Дорогая Ани, я бы без промедления пригласила вас жить в нашей усадьбе, да ведь и надо мной висит тень великого канцлера. Как бы не навлечь на вас новых несчастий. Разве что деньгами, но этого так мало!

— Я устала бояться великого канцлера, — ответила мадемуазель Вебер решительно, — и устала все время прятаться. Разве же это жизнь, Александра Александровна? Если вы и вправду готову предоставить мне кров, то я немедленно последую за вами. Вы у меня будете самой модной барышней в империи!

— Да ведь я вовсе не модница, — призналась Саша, которой очень понравились и эта решительность, и сама мадемуазель Вебер — мужественная, не утратившая в скитаниях природной живости. — Но с вами готова ею стать. В таком случае, по рукам. Вы собирайтесь, а я сегодня же пришлю за вами экипаж. Больше вы не будете ни в чем нуждаться.

На обратной дороге Сашу раздирало столько чувств разом, что она словно стала ниже ростом. Уменьшилась под ворохом самых разных ощущений.

Ярче всего была злость — впервые в жизни она едва не ненавидела своего отца.

Почему он не забрал, не выкрал, не увез Катеньку Краузе из отчего дома?

Почему не удержал себя в руках и почему воспользовался ее невинностью, поставив в такое ужасное положение?

Почему не обвенчался с ней у первого попавшегося священника?

И почему не вмешался дед?

Страшное подозрение закралось в душу: неужели папа начал ухаживать за дочкой великого канцлера, лишь бы насолить старому врагу? Неужели он и не собирался связать свою судьбу с судьбой ее мамы?

Тогда отчего же он скорбит уже более двадцати лет?

Или это не скорбь, а угрызения совести?

Более всего ей хотелось узнать, что у отца были самые чистые намерения, да только обстоятельства оказались сильнее юных влюбленных.

Маму было так жаль, будто она была Сашиной подругой, сестрой, дочерью. Будто они росли рука об руку из года в год, и потеря оказалась невосполнимой, громадной, ужасной.

Как понять, отчего отец оставил маму в такой беде? Как узнать, что случилось?

Уж скорее бы дед ответил на ее письмо — Саша истово надеялась, что он сможет пролить свет на тайны прошлого.

А если нет… придется отбросить всякую жалость к отцу и спросить его обо всем прямо.

Позади всхрапнула лошадь, и Саша торопливо оглянулась, проверяя, не взбесилось ли и это животное под Михаилом Алексеевичем, как было утром.

Однако кобыла только недовольно фыркала и терпеливо продолжала нести своего ездока.

Саша снова припомнила вчерашнее и едва подавила тяжкий вздох.

Воспитание подняло ее руку с плетью — а воспоминание о старике лекаре остановило удар.

Лядовы всегда чинили правосудие лично — не перекладывая эту тяжкую ношу на чужие плечи. Таков был ее дед, таков отец, и таковой видела себя Саша. Она же не нежная барышня, а дочь вольного атамана, который держал своих людей в милости, но и в строгости. Иначе давно потерял бы власть над свободолюбивыми буйными войсками.

Но Саша дрогнула, постыдно дрогнула — лишь потому, что помнила, в какую молотьбу попал старый лекарь по доброте своей. Все его преступление — спасение одного младенца, а награда — долгое заключение и служба ненавистному канцлеру.

Поэтому она сразу поверила, что Михаил Алексеевич не своей волей покорился канцлеру, легко вообразила, что и у него тоже не осталось никакого выбора.

Если бы не печальная история лекаря, Саша всенепременно выгнала бы Михаила Алексеевича взашей — разве можно держать подле себя предателя?

А теперь она страшилась, что о ее постыдной слабости узнает отец, — о, как легко представить всю глубину его разочарования!

Впрочем, отцовское разочарование казалось не самым худшим перед лицом более ужасающих угроз.

— Михаил Алексеевич, — позвала она, переводя кобылу на шаг, — понимаете ли вы, сколь давняя вражда между нашей семьей и великим канцлером? Первый император был щедр и дал нам очень много — Лядовы ведь сами себе закон. Атаман может казнить и миловать своих людей, распоряжаться войсками, на границах его слово — как слово Божье. И канцлер давно нашептывает матушке-государыне, что вольный атаман пошатнет ее власть, коли захочет, силы хватит. Да только мы и внесли ее на трон во время дворцового переворота — папины гвардейцы, на своих плечах. Ведь Лядовы присягали императору, а значит — и дочери его. А государыня чтит отцовы наказы и умеет быть благодарной. Наши войска — опора ее и защита.

Вот и бесится канцлер — такая неподвластная ему мощь. А теперь представьте, что с вами будет, вздумай вы ляпнуть моему отцу: так мол и так, служу твоему заклятому врагу, не обессудь, атаман, судьба-злодейка. Я знаю, вы верите — повинную голову меч не сечет. Но отец убьет вас в тот же миг, без раздумий. Поэтому заклинаю вас всем, что вам дорого, — памятью о вашей жене, возможно, — молчите о канцлере даже под пытками!

Михаил Алексеевич слушал ее серьезно и внимательно, а при упоминании пыток даже глазом не моргнул.

— Соврать-то недолго, — ответил он со вздохом, — врать-то я научился в последнее время.

И столько огорчения было в его лице и голосе, что Саша не удержала улыбки.

— Вы самый простодушный соглядатай на свете, — заметила она, — ума не приложу, как это канцлеру вообще в голову пришло использовать вас в таком качестве. Или же, напротив, самый коварный — и в этом случае вы станете мне хорошей наукой.

— Более всего я хочу стать вашим другом, — твердо произнес Михаил Алексеевич, открыто глядя Саше в глаза, и она невольно вздрогнула, вспомнив его горячее дыхание на своих пальцах.

В эту минуту утрешняя возня в снегу показалась пустой, нелепой.

Вдруг Михаил Алексеевич вовсе не считал ее ничтожной, бессердечной и слабой? Вдруг в злосчастьях своих он уверовал, что его всенепременно выбросят из дома, как шелудивого пса? Привык к бедам и одиночеству, не находя ни дружеской поддержки, ни протянутой руки?

— Милый мой, — произнесла Саша с состраданием, нисколько не возмутившись этой фамильярности. Дружить с наемным управляющим? И что в этом такого? Она Лядова, а не какая-нибудь графиня, может позволить себе что угодно. — Верьте мне: я вас в беде ни за что не оставлю.

Он резко отвернулся, глядя на черные, зловещие голые ветви деревьев.

И Саша тоже молчала, растерявшись от невольной торжественности своих слов.

Кобыла опять всхрапнула, и Михаил Алексеевич пришел в себя.

— Саша Александровна, — начал он задушевно, — я вот что подумал… Только вы оставайтесь, пожалуйста, спокойной, а то знаю я вашу манеру — сначала драться, потом разбираться.

— Да говорите уже, — хмуро поторопила она, не слишком довольная этим упреком.

— Если Лядовы настолько влиятельны, если они опора и защита трона, то ведь канцлеру было не резон мешать браку дочери и сына вольного атмана. Александр Васильевич, конечно, не великий князь, но и не сильно меньше. А тут и девочка на сносях. Обвенчал бы он молодых, и никакая вражда бы ему в этом не помешала. Так канцлер упрочил бы свое положение, а не пошатнул его.

— И что вы хотите этим сказать? — медленно переспросила Саша.

— И сам не понимаю, но уж больно нескладно выходит.

— Нескладно, — согласилась она, кусая губы. — И зачем меня убивать при рождении? Мало деревенек, куда можно спихнуть неурочного младенца? К чему лишний грех брать на душу?

— Если там еще осталась душа, — угрюмо пробормотал Михаил Алексеевич.

Саша немедленно вспомнила: и его собственная душа под властью проклятья, и все становится только хуже, раз даже лошади встают на дыбы.

Опасность, которую нельзя встретить со шпагой в руках, была в диковинку, но Саша велела себе не унывать.

Никто — ни великие канцлеры, ни их страшные колдуны, ни черти, ни вольные атаманы — впредь не посмеют обижать человека, которому она пообещала свою защиту.

Глава 16

К усадьбе Гранин подъезжал в смятении — утренний конфуз со взбесившейся лошадью, должно быть, изрядно напугал дворню. Как-то теперь на него будут смотреть? Со страхом и ненавистью?

Он ведь даже не сможет объясниться, уж больно невероятной и дикой была его история.

Мучительно ломило в висках, от холода все тело стало будто стеклянным, с непривычки к верховой езде болела спина и все, что ниже, и кобыла под ним проявляла все больше раздражения, и Гранин боялся, что вовсе не доберется сегодня до конюшни.

Однако вот она, подъездная аллея со стройными рядами строгих голых деревьев, уже было видно несколько струек дыма от дома и пристроек, еще несколько мгновений — и Саша Александровна легко слетела с лошади, бегом направляясь к широким ступеням.

— Груня, — кричала она, расстегиваясь на ходу, — Груня, поди сюда!

Двери за ней захлопнулись, а Шишкин держал лошадь Гранина под уздцы, помогая ему сползти вниз.

— Иваныч, — неловко попросил он, наконец ощутив под ногами твердую землю, — подготовь упряжку — нужно будет привезти из города модистку для Саши Александровны, мадемуазель Вебер. Она живет на Гороховой улице. Вместе со всеми котомками.

— Привезем, барин, — охотно откликнулся Шишкин, и Гранин наконец поймал его открытый, хитрый и ясный взгляд. Не было там ни ужаса, ни неприязни, ни жалости. — А ты ступай-ка на кухню, вон замерз как, чисто сосулька! Пусть тебя бабы горячим сбитнем напоят.

— Послушай, — мучительно начал Гранин, — то, что было утром…

— Тю, — перебил его Шишкин, — думаешь, я первый раз вижу человека, от которого лошади бесятся? Эка невидаль! Да у нас на заставах был солдат, который весь шерстью покрылся и жрал только сырое мясо. Зубы были — во! В полнолуние выл, как шакал…

— И что с ним случилось после?

— Знамо что, помер, сердешный!

Лицо Гранина разочарованно вытянулось, и Шишкин засмеялся, похлопав его по плечу:

— Снарядом голову оторвет — кто угодно помрет!

На кухне Анна, новая повариха, так стремительно кромсала лук, что у Гранина даже слезы выступили. Марфа Марьяновна бросила натирать вилки и захлопотала: налила из чугунка в печи тарелку густых горячих щей, подала краюху хлеба, придвинула большую кружку сбитня и села напротив, подперев руку щекой.

— Ловко ты со святой водой, — пробормотал Гранин, не решаясь взяться за ложку. От голода сводило желудок, но позор его был так велик, что беззаботно уплетать щи казалось немыслимым.

— Ты ешь, ешь, — строго сказала кормилица, — с пустого брюха мало толку.

В кухню влетела Груня, красная и взволнованная.

— Марфушка Марьяновна, спасайте! — воскликнула она. — Опять наша Саша с Беллой этой схлестнулись. Барышня велит готовить комнату для какой-то портнихи, а эта селедка так уперлась, что ух! Без разрешения Александра Васильевича, говорит, нельзя тащить в дом кого попало.

— Готовь комнату, Груня, — вмешался Гранин, — Сашу Александровну здесь нипочем не перешибить.

— А с Беллой как совладать? — растерялась горничная. — Она злопамятная, что старый баран!

Со вздохом Марфа Марьяновна поднялась, колыхнулась необъятная грудь, пахнуло парным молоком, и вскоре на кухне остались только Гранин да повариха.

Со стороны передних покоев доносились громкие женские голоса.

Анна вдруг бросила тесак, оставила лук и села на место кормилицы.

— Вот что, барин, — проговорила она быстро, — лучшее место, чтобы встретиться со своим проклятием лицом к лицу, — это баня. Там нечистая сила чувствует себя вольготно, а ты сними с себя все образа, иди без креста.

— Что? — растерялся Гранин, пораженный ее уверенностью, — откуда ты?..

— Я прокляла свое дитя, — резко ответила Анна, — в родах. Нет ничего страшнее материнского проклятия, так что молчи и слушай. Святой воды тоже с собой не бери, не зли чертей. Ступай в исподнем, беззащитным, только так на твой зов откликнутся. Черти — создания любопытные и проказливые, они всегда ищут забавы.

— Мой черт — цыганский. Мену любит.

— Торгуйся отчаянно, не на жизнь, а на смерть! Но предлагай, барин, с умом — только то, что лишнее, что мешает. Отдай важное, но ненужное.

— Важное, но ненужное, — повторил Гранин ошарашенно. — Аннушка, что стало с твоим ребенком?

Она оскалилась хищно, воинственно:

— Что с ней станет! Просватали в прошлом году, на сносях теперича. Нешто я отдала бы свое дите бесам проклятым? Помутнение какое-то нашло тогда, барин, я как поняла, что сотворила, меня такой лютой злобой захлестнуло! И ты не бойся ничего, страх, он пахнет, его почуют.

— Что же ты отдала? Как договорилась?

Но Анна так же резко поднялась, молча вернулась к готовке.

Сказала все, что хотела, стало быть.

А у Гранина проснулся волчий аппетит, он ел жадно, вдруг перестав тревожиться и сомневаться. Тепло и сытость разливались по телу, глаза начали слипаться, и он осоловело моргал, пытаясь побороть сонливость.

В кухню снова заглянула Груня.

— Михаил Алексеевич, теперь вас зовут, — выпалила она, падая на стул.

Он неохотно встал. Разнимать Изабеллу Наумовну с ее норовистой воспитанницей — все равно что разнимать двух волчиц.

К его счастью, в передней была только Саша Александровна, разгоряченная, покрытая красными пятнами, нетерпеливо выщипывающая пух из телогрейки.

— Побежала писать отцу, — нажаловалась она, — как же он поступит, найдя здесь Ани Дюбуа? Узнает ли девочку, которая носила любовные записки? Поймет, как много я знаю про маму? Боже, у меня голова кругом!

— Все к лучшему, — успокоил ее Гранин, — Саша Александровна, вам давно следует поговорить с Александром Васильевичем. К чему все эти хороводы вокруг до около?

— Вы просто не знаете, какой он вспыльчивый, — вспыхнула она сердито и выдрала из несчастной телогрейки целый пучок. — Что теперь будет!

— Чего вы так боитесь?

— Сама не знаю… Вдруг он потеряет голову и уедет за заставы, например. Или начнет кутить. Или вообще женится со злости! Однажды, когда я была совсем еще маленькой, он так вспылил на очередной мой вопрос о маме, что целый месяц со мной не разговаривал. В другой раз едва меня не отшлепал, но Марфа Марьяновна встала меж нами как скала. Потом он поклялся никогда и пальцем меня не трогать, но ведь нужно время, чтобы успокоиться. Как же я сразу не подумала, какой бедой может стать появление здесь мадемуазель Вебер! И ведь главное, я понятия не имею, что ответить на вопросы Изабеллы Наумовны! Что за модистка? Для чего я ее пригласила? Никаких объяснений, которые я могла бы предоставить.

— Вам и не нужно объясняться, — заметил Гранин, — вы вольны делать в этой усадьбе все, что вам вздумается.

— И завтра же здесь будет отец! А я даже не придумала, что ему сказать!

— В этом все дело? Ну так не беспокойтесь, письмо Изабеллы Наумовны потеряется.

Саша Александровна просияла.

— Как славно, — воскликнула она и сорвалась с места. — Груня! Груня! Готова ли комната? Михаил Алексеевич, вы распорядились насчет экипажа для мадемуазель Вебер? И хватит уже прятаться в своем флигеле — извольте являться на ужин, как приличный человек. Вы же не медведь, чтобы всю зиму торчать в своей берлоге.

— Как скажете, Саша Александровна.

— Что еще за вынужденная покорность? — вспылила она самым неожиданным образом. — Вам неприятно мое общество?

Такая трактовка смутила Гранина.

— Простите, — смешался он, — сейчас я плохая компания. Уж больно мрачен.

— Ваша правда, — согласилась она, мигом присмирев, — однако это не повод чураться людей. Послушайте меня, Михаил Алексеевич, — она взяла его за руку и усадила возле себя на диване, — вы сказали, что цыганка советовала вам выторговать себя у черта, правильно? Так вот что, милый мой, вы один к этому черту, уж не знаю, существует ли он, ни за что не суйтесь. Вы ведь себя уже похоронить готовы, разве можно в таком состоянии драться за свою жизнь! Обязательно возьмите меня с собой — я вас зубами выгрызу.

— Зачем, — спросил он, ощущая безмерную усталость и опустошение внутри, — вам это нужно, Саша Александровна?

Она широко ему улыбнулась.

— Потому что я, в отличие от вас, люблю драться, — объявила Саша Александровна, снова вскочила на ноги, нетерпеливая и неусидчивая, — пойду проверю комнату и переоденусь. И не вздумайте снова играть в свое бестолковое благородство, — остановилась она в дверях, — еще раз услышу про «уеду» да «не хочу обременять», снова вас ударю, имейте в виду. Не лезьте к черту в одиночку, обещайте мне!

Гранин молчал, нипочем не желая втягивать ее в это и не зная, как обойти ложь.

— Боюсь, — произнес он осторожно, — что это частное дело…

Ее глаза яростно сверкнули, и он разозлился на себя за нерешительность.

— Воля ваша, — сказал Гранин сухо, — но я вас к черту не потащу. Уж не знаю, что вы себе вообразили, но я вполне могу постоять за себя. Не стану прятаться за юбками вздорной барышни.

— Барышня…

— Вы, Саша Александровна, — перебил он присказку про бабушку, — юная, упрямая и прекрасная. Кажется, вы поклялись своему лекарю не хвататься за шпаги? А черта бы он одобрил?

Она закусила губу, хмурясь. Похоже, вела мысленные беседы со стариком, которого уже не существовало в этом мире.

Гранин понимал ее метания, как никто. Саша Александровна вообразила себя обязанной ему своей жизнью, и он все не мог придумать, как убедить ее в обратном. Но раз уж так вышло, следовало воспользоваться этим убеждением, чтобы уберечь ее от новых опасностей.

И он не стеснялся бить в самое уязвимое место, чтобы добиться своего.

Тяжело отдуваясь, пришла Марфа Марьяновна.

— Изабелла Наумовна слегла, — сообщила она, — говорит, умаялась с выходками этой егозы.

— А письмо? — спросила Саша Александровна быстро. — Написала она?

— Какое там, — отмахнулась кормилица. — Расплакалась и решила, что ни за что не станет жаловаться молодому атаману, хоть ты корову зови погостить.

— Моя драгоценная, — растрогалась Саша Александровна и помчалась обниматься с Изабеллой Наумовной.

Гранин всю голову себе сломал, размышляя о том, что такое важное, но ненужное. Он без устали сновал по усадьбе, проверяя припасы, камень для конюшен, пристрой, где будут жить рабочие, и прочее, и прочее. К вечеру прибыла мадемуазель Вебер, испуганно прижимающая к груди нарядную пушистую муфту и недоверчиво взирающая на усадьбу. Однако стоило ей увидеть Сашу Александровну в расписной поневе и крестьянской рубахе, как она мигом обо всем забыла.

— Да как же это, — разволновалась модистка, быстро доставая портновскую ленту, — да разве ж можно! Ваша бабушка бы в обморок упала, если бы увидела вас сейчас! А вы, — тут она развернулась к Гранину, — выглядите так, будто все еще живете в прошлом веке. Посмотрите только на эти обшлага.

Вдвоем они едва уговорили мадемуазель Вебер пойти к столу, а не снимать мерки немедля.

Изабелла Наумовна явилась во всем великолепии увядающей старой девы, застрявшей в глухой деревне.

Тускло блестели жемчужные нити на открытой шее, фиолетовый бархат оттенял бледность ее кожи, а сложность прически совершенно не подходила обыкновенному домашнему вечеру.

— Боже, сколько работы, — прошептала мадемуазель Вебер себе под нос восторженно.

И тут с улицы послышалось лошадиное ржание, чьи-то голоса, Груня метнулась к окну и вдруг громко охнула:

— Батюшки!

— Что там такое? — удивилась Изабелла Наумовна.

Двери распахнулись, и вошел могучий старик с лохматой седой гривой и в длинной шубе.

— Дедушка, — прошептала Саша Александровна, взвизгнула, вскочила, опрокинув стул и бросилась на шею старику: — Дедушка!

Ужин получился сумбурным, утка перегрелась в печи, потому что Саша Александровна никак не могла успокоиться, кружила вокруг Василия Никифоровича, стреляя в него множеством быстрых вопросов: как бабушка? как дорога? не замерз ли он? знает ли папа об этом визите?

Лядов-старший отвечал коротко и степенно, и Саша Александровна встревоженно оглядывалась на Гранина. Она понимала, что дед приехал из-за ее письма про маму, и теперь страшилась ответов и нетерпеливо ожидала их.

Модистку Василий Никифорович не узнал, что было немудрено. Двадцать два года прошло, да и незачем ему было приглядываться к девчонке, носившей булавки за мадам Дюбуа.

Зато Ани его прекрасно помнила и весь ужин скромно молчала, стараясь не привлекать к себе внимания.

После десерта — яблок в меду — Василий Никифорович коротко бросил:

— Ну-с, Саша, проводи меня в мои покои.

Она снова смятенно посмотрела на Гранина, будто умоляя его не оставлять ее одну для грядущей беседы, но это было никак невозможно. И Саша Александровна, бледная и измученная размышлениями и догадками, послушно встала из-за стола.

Ночью Гранин проснулся в аду и бреду. Снилась ему умирающая под его ножом Катенька Краузе, однако не было аккуратного разреза, который он сделал, чтобы вытащить слабого младенца, — вместо этого ее чрево оказалось искромсано и истерзано, кровь текла повсюду, а с бледного лица роженицы смотрели безумные и страшные глаза валахского колдуна. Каркало воронье, и казалось: это смеется великий канцлер.

Наяву ледяной пот заливал спину, но как будто огонь терзал грудь. Шлепая босыми ступнями, Гранин выполз в холодные сени, подчерпнул в горсть покрытую тонкой коркой льда воду в ведре, жадно напился, облил себя.

Нет, далее ждать нельзя, обмирая от холода, жара и безумного колотящегося сердца, понял он.

Все это надо решить немедля, и будь что будет.

Безрассудное отчаяние стало так велико, что и неважно уже, каким выйдет итог.

Гранин глянул в окно на темную усадьбу, ночь владела безраздельно и поместьем, и всей землей. Было тихо и покойно, и казалось, что ничего плохого не может случиться в этой холодной темноте, под яркими зимними звездами.

Наспех одевшись, Гранин хотел было перекреститься на образа, но передумал, вздохнул полной грудью, успокаивая заполошное сердце, и шагнул на улицу.

Да гори оно все огнем!

Сколько можно жить и бояться?

Жить и терзаться?

Чем еще его можно покарать? Все было отобрано, все было потеряно.

Снег тихонько хрустел под ногами.

Таинственно скрипнула деревянная банная дверь, будто приглашая внутрь.

И Гранин, отогнав от себя облик Саши Александровны, призрачное видение, предназначенное для кого-то иного, шагнул в предбанник.

Глава 17

Саша, совершенно измучившись, отбросила в сторону подушку и рывком села на кровати. Заснуть ни в какую не получалось, будто на перину песка сыпанули.

Ах, как ей было страшно входить в конторку следом за дедом! Как хотелось спрятаться, будто маленькой, за юбками Марфы Марьяновны или схватить Михаила Алексеевича за руку и принудить его идти с нею.

Саша тогда замерла на крохотное мгновение, задумавшись о том, почему ей так спокойно рядом с соглядатаем великого канцлера, почему она всегда забывает, каким гнусным образом попал он к ним в дом, а потом рассердилась на себя: разве до управляющего сейчас?

Ведь предстоял разговор, которого она ждала так долго!

И решительно затворила за собой двери, внимательно глядя на расположившегося в кресле деда. Постарел, постарел, милый, морщины стали глубже, седина — гуще, но черные глаза все еще светились острым умом, а осанка оставалась по-военному безупречной.

Деда Саша боялась и любила до беспамятства, был он резок, громок, прямолинеен и скор на расправу. Но всегда находил время покатать внучку на колене, а потом и на лошади, выбрасывал книжки в окно, чтобы избавить Сашу от страданий, разрешал ей спать в саду в шалаше и спасал от бабушки, когда той вздумывалось наряжать девочку в шелковые платья.

Разлука с дедом первые месяцы тяжело давалась Саше, зато отец по-детски радовался, что наконец-то избавился от угнетавшей его опеки.

— Твоего отца, — начал дед тяжеловесно, — я не стал уведомлять о своем визите. Он все еще не смирился с произошедшим, и ни к чему нам будить лихо.

— Да, хорошо, — сказала Саша, не слыша себя. Она прислонилась спиной к деревянным панелям стены, ища опоры.

— Твое письмо потрясло меня. Какова была вероятность, что ты встретишь того самого лекаря, который принял тебя на свет? Право, это дурная шутка судьбы.

— Зато я хоть что-то узнала о маме, — возразила Саша, начиная гневаться, — вы все отказывались говорить со мной о ней!

— А что тут скажешь? — недовольно поджал губы дед. — Этот мальчишка, твой отец, просто пришел ко мне одной летней ночью и объявил, что обрюхатил дочку канцлера. Клянусь, я чуть душу из него не вышиб! Мало мне было вражды с Краузе, тут еще такое! Девица-то была помолвлена с одним из великих князей, и император запросто мог забыть обо всех моих заслугах да и сослать все наше семейство на рудники. Что было делать? Пришлось ехать к канцлеру и просить руки его дочери.

— А он? — враз ослабев, быстро спросила Саша.

Дед посмотрел на нее таким мрачным взглядом, что у нее в горле пересохло от нехорошего предчувствия.

— Карл Краузе сказал, чтобы я убирался вон и что этот ребенок никогда не родится.

— Как это? — обмерла она и даже пошатнулась от бешенства. — Да почему, — закричала Саша, — это человек так ненавидел меня?

— Потому, — с горечью ответил дед, — что его личный прорицатель, цыган Драго Ружа, предсказал, что ты убьешь Катеньку Краузе.

Сашу будто по лицу ударили — хлестко, больно и очень обидно. Перед глазами замельтешили крохотные мухи.

— Что же, — опустошенно выдохнула она, — так оно и вышло.

Прошла, почти не видя ничего перед собой, вперед и без сил опустилась на толстый ковер у ног деда. Положила голову на его колени. Привычно пахло лошадьми, табаком, дымом костров.

— Разумеется, я ушел, — продолжал дед, положив теплую и надежную ладонь ей на затылок, — и велел Сашке выкрасть девку. Виданое ли дело, слушать бредни какого-то цыгана! Да только вот какое дело, уголек, твоя мама исчезла.

— Как исчезла? — удивилась Саша.

— Совсем исчезла. Канцлер метался по столице, как раненый бык, я поднял все свои войска, мы искали ее повсюду. Но Катенька Краузе как в воду канула, растворилась в столице — без денег, не оставив за собой следов. На Сашку было страшно смотреть, он все никак не мог понять, почему она не обратилась за помощью к нему, почему не давала о себе знать, куда могла уйти — одна-одинешенька. Канцлер винил в похищении нас, мы винили его. Ведь наверняка Катя спряталась от своего отца, чтобы уберечь дитя. Чем больше проходило времени, тем более сумасшедшим становился мой сын… Он и в самом деле медленно лишался рассудка, не представляя себе, жива ли мать его ребенка, здорова ли, не голодает ли. А страшное предсказание цыгана жгло его каленым железом.

В ту морозную ночь, когда незнакомый всадник закричал у наших ворот, что привез внучку атамана, мы уже понимали, что скорее всего Катерина Краузе мертва. Господи, Александр едва не снес несчастному лекарю голову с плеч, в таком он был отчаянии. А вона как вышло, канцлер-то все равно до него добрался.

— Добрался, — непослушными губами повторила Саша. — Но ведь я не виновата. Я ведь не хотела.

Рука на ее затылке пошевелилась, приглаживая.

— Конечно, девонька, — твердо произнес дед, — судьба. Больше я ничего не знаю, милая. Ни того, где была Катенька все это время, ни того, когда и где ее нашли лакеи канцлера, ни того, почему отнесли городскому лекарю, а не лейб-медику Бергеру. Канцлер исходил злобою, клялся отомстить нам, но император объявил, что будет верен своему слову, не даст мою семью в обиду. А потом все сгладилось…

Ничего не сгладилось, подумала Саша.

Канцлер как ненавидел ее, так и ненавидит. Преследует. Подсылает шпионов. Пытается устроить брак с каким-то мерзавцем.

И наверняка до сих пор мечтает отомстить за потерю любимой дочери.

Она сидела, молча глотая слезы, и думала о том, какой же отважной оказалась тихая Катенька Краузе. Только где же она скрывалась так долго? Куда могла пойти выросшая за высокими стенами девица на сносях, не знавшая ни жизни, ни города?

Позже, в постели, Саша тоже несколько раз всплакнула, но уже со злости.

Ну почему она не могла появиться на свет иначе, не принося никому горя и страданий! Сколько детей рождается в любви и радости, она же была зачата во грехе, а пришла в этот мир с ненавистью.

Нет, прав, совершенно прав отец, не желавший ее замужества. От безрассудной любви случается страшное.

Устав от бессвязных своих мыслей и бесполезных сожалений — свершилось, уже все свершилось, что толку глядеть назад, Саша подошла окну, приложила ладошки к кружевным морозным узорам, пытаясь охладить горячую, яростно бурлившую кровь.

Хотелось схватки, решительных действий, но не было перед нею врага. Даже канцлер стал понятнее и не столь омерзителен — ведь любил старый хрыч свою дочь, пусть и пытался продать подороже, но все же любил. Все же пытался сберечь!

И тут какое-то неясное движение привлекло ее внимание. Саша пригляделась и ахнула: Михаил Алексеевич торопливо покинул темный флигель и зашагал к дворовым постройкам.

Куда это он глухой ночью?

За какой надобностью?

Не думая более ни о чем, обрадованная возможностью сбежать от душевных терзаний, Саша выскочила в сквозную горницу, где на лавке громогласно храпела Марфа Марьяновна, ненадежный страж, сунула ноги в высокие валенки, запахнула на себе длинную овчину — три раза вокруг завернуться можно было в тулуп кормилицы, — схватила с сундука яркий платок и понеслась к выходу.

Ночь встретила ее крепким морозом, аж дух перехватило. Следуя за цепочкой следов на снегу, Саша добралась до дворовой бани, где с детства не была, с тех пор как покинула ее охота играть в прятки, поймала влажный аромат дубовых веников — поди топили сегодня, с дороги первое дело, а с дедом приехало с десяток людей, — недоуменно толкнула приоткрытую дверь в предбанник. Зачем здесь Михаил Алексеевич сейчас? Неужель мыться собрался столь неурочно?

И тут нательный крестик будто вспыхнул огнем, обжег льдом, Саша вскрикнула глухо, распахивая воротник, сбрасывая платок, нащупала наконец крестик, ладонь опалило, а из темноты бани на нее наскочила вонючая злобная нелюдь: глаза полыхали алым, копытца вместо ног соскользнули по наледи, тощие мохнатые лапки вцепились в овчину. Тварь опрокинула Сашу на спину, в снег, зашипела яростно, нависая сверху, — ужаснули лысый череп, синюшная кожа, смрад из раззеванной клыкастой пасти… Послышался грозный мужской оклик, и сильная рука сдернула тварь и швырнула в сугроб.

И с Сашей впервые в жизни случился обморок.

Очнулась она от того, что щипало кожу на груди, там, где под самой ямкой под шеей обычно покоился крестик. Дернулась испуганно, распахнула торопливо глаза, увидела сумрачное лицо Михаила Алексеевича и тут же обмякла.

Было тепло — Саша повела вокруг глазами, узнала в пляшущем огоньке свечи флигель. Полынный запах трав так остро напомнил старого лекаря, что она невольно вздрогнула.

— Тише, душа моя, — шепнул Михаил Алексеевич, — это верное средство от ожогов, к утру легкий след лишь останется.

— Где эта тварь? — спросила Саша тоже шепотом. — Или мне привиделось?

— Пусть привиделось, — согласился он охотно, — не думайте, забудьте. Все прошло.

Она ощутила его легкие прикосновения к пострадавшей ладони, от воспоминаний закружило голову — ведь и лекарь касался ее ран точно так же, бережно, невесомо.

У Михаила Алексеевича и руки были лекарские — крупные, нежные.

Да что с нею такое?

— Как же вы… — она запоздало вдруг рассердилась на него. — Один! Я ведь велела вам без меня не ходить!

— Уж вы, Саша Александровна, помогли так помогли, — с улыбкой откликнулся Михаил Алексеевич. Он вовсе не выглядел виноватым, расстроенным или испуганным. Будто лысая тварь с копытцами, которую он так вовремя содрал с Саши, была обыкновенной кошкой.

— Спугнула только? — спросила она удрученно. — А и правильно! Как торговаться с этакой мерзостью? Кочергой бы ее по затылку, вот и вся цыганская мена!

— Это хорошо, — заметил он, посмеиваясь, — что вы не купеческого рода. А то покупатели бы уходили от вас с синяками.

Она фыркнула, поднесла ладонь к лицу, втянула полынный запах.

— Где вы взяли эту мазь? — спросила, прикрыв глаза. — Снова у деревенской ведьмы? Пахнет, будто лекарь мой делал.

— Все травы пахнут одинаково, — возразил Михаил Алексеевич чуть резко, упоминание о лекаре по обыкновению огорчило его.

Саша вздохнула. В овчине ей было жарковато, но и снять невозможно — внизу ведь одна сорочка, однако стыда вовсе не было, среди ночи, с мужчиной, полуголой!

Ну и пусть, и пусть, сказала себе она. Что в этом после встречи с настоящим чертом. Пустяк, безделица.

— Я вам испортила все? Простите, милый Михаил Алексеевич. А вы его в сугроб швырнули… Поди, мстить теперь будет?

— Вы думаете, я боюсь чего-то? — спросил он с усмешкой. — Пустое все, Саша Александровна, неважное. Расскажите лучше, что вы от деда своего узнали.

И у Саши мигом слезы выступили, а казалось — все выплакала, успокоилась.

Но от его сочувствующего, доброго взгляда стало вновь жалко себя, горемычную, и она, не ведая, что творит, подалась вперед, сжала в кулак мохнатую его телогрейку, уткнулась носом в отдающий зверем мех и разревелась.

Не сразу удалось облечь мысли в слова, только плавилась от духоты под руками Михаила Алексеевича, а он гладил растерянно ее плечи, волосы, спину. Бормотал что-то ласковое, утешающее, умиротворяющее, а она не говорила — выплескивала, выплакивала, выкрикивала.

— Всем, всем принесла несчастья! И маме, и отцу, и лекарю, и канцлеру! Лучше бы мне вовсе…

— Тшш, — он закрыл ее мокрый от слез рот шершавой ладонью, — не продолжайте. Грешно так думать.

Серебрились его обычно голубые глаза, показавшиеся ей поначалу бесцветными. А теперь — бескрайние, бесконечные, словно озера в густом лесу. Саша и сама не поняла, как убрала широкую ладонь со своих губ, подалась ближе, уступая мимолетной прихоти — поймать его дыхание. Ей думалось, тоже будет полынный запах, но оказалось — что-то сладостно-молочное, будто не вдовец перед ней сидел, а невинная дева. Она коснулась кончиками пальцев щеки Михаила Алексеевича, поддаваясь жадному своему любопытству, провела бороздку по коже к его русой старомодной бородке, столь аккуратной, что даже первый император не повелел бы сбривать, поежилась от ее колкости. И вдруг осознала, как окаменели его руки на ее плечах, стали тяжелыми, неподъемными. В лице Михаила Алексеевича проступили отчаяние и тоска, будто ее прикосновения причиняли ему невыносимую боль.

И Саша вспыхнула от стыда — да мыслимо ли, он ведь только жену потерял, а она… А что она? С чего вдруг утратила всякий рассудок?

Вскочила на ноги так порывисто, что взметнулись полы овчины, загасив свечу. В упавшей вдруг темноте Саша бросилась вон из флигеля, норовя споткнуться, но повезло хоть теперь, обошлось. Вырвалась на улицу, открытым ртом поймала холод, пребольно шлепнула себя по щеке — ой, дура девка! И, усмирив безумный свой нрав, плавно и крадучись вошла в дом. Не выдержала, оглянулась через плечо на пороге.

И показалось — будто сама ночь настороженно смотрит на нее в ответ.

И померещилось — эта ночь испугана.

Глава 18

С утра Гранин едва успел разлепить глаза и ополоснуть лицо холодной водой, как в дверь флигеля загрохотали.

Так не могла грохотать Груня, да и Саша Александровна навряд ли за ночь отрастила пудовые кулаки. Неужто черт пришел мстить, равнодушно подумал Гранин и тут же нахмурился: ах, как некстати вчера кое-кого обуяло любопытство! Он ведь и слова не успел сказать выскочившему из темноты чудищу, только впился ногтями в ладони, отрезвляя себя от нахлынувшей дурноты. Вот, значит, кому отдал его Драго Ружа!

Безжалостность произошедшего предстала перед Граниным в полный рост, и он с ужасом увидел свое будущее.

Однако и вполовину не испугался так, как испугался, когда нечисть бросилась на Сашу Александровну. Гранин напрочь потерял голову — не помня себя, отшвырнул чудище прочь, силы будто удвоились. И в то мгновение ему было совершенно плевать, что с ним станет после.

Да и сейчас не особо тревожило.

Он столкнулся с чертом лицом к лицу и выяснил, что того можно макнуть в сугроб.

Поэтому неожиданный грохот мало его впечатлил, и Гранин преспокойно открыл дверь.

На пороге стоял Василий Никифорович, старый атаман.

— Ну-с, — произнес он грозно, — стало быть, новый управляющий? И откуда ты такой взялся?

Гранин отступил, молча приглашая его войти.

Опостылевшая ложь вспенилась, как перебродившая брага, и грозила вот-вот выбить крышку бочки. И стало понятно: он не может, не хочет врать этому человеку, который бок о бок прошел с первым императором несколько войн, а потом запросто врывался на его обеды.

Гранин увидел полустертые шрамы, пересекавшие дубленую кожу, глубокие морщины, густую седину и подумал о том, что Василий Никифорович родился лишь на десяток лет раньше, чем он сам.

Господи помилуй, он мог бы быть Саше Александровне дедушкой!

— Я расскажу, — произнес Гранин коротко, сглотнув горечь своей невообразимой древности. — Поставить самовар?

— Я попросил Груню принести нам завтрак, — отмахнулся Василий Никифорович, по-хозяйски прошел в конторку и развалился в кресле, сбросив теплый кафтан на пол.

Гранин отчего-то оробел, ощутив себя незваным гостем в этом флигеле, и не осмелился сесть за стол, а пристроился на приземистый стул с изогнутыми ножками в углу.

— Александр Васильевич взял меня на службу по рекомендации княжны Лопуховой, — сообщил он, — но бумажка сия липовая. На деле я тот лекарь, что принял Сашу Александровну на свет божий.

Замечательно, но Василий Никифорович совершенно не удивился. Только удовлетворенно ухмыльнулся в усы.

— Соври ты мне — и я велел бы привязать тебя к дереву в лесу да и оставить околевать, — добродушно пророкотал он. — Я помню тебя, лекарь. Двадцать два года прошло, но я помню. Сашка был совершенно не в себе, но я-то оставался в здравом уме. Признаться, вчера я здорово удивился, когда разглядел твою физиономию за столом прямо напротив меня. И ведь ты даже моложе стал, старый хрен. Тут за версту воняет валашской волшбой. Итак, как там поживает Карлуша?

Гранин, выслушавший эту тираду с глупо распахнутым ртом, не сразу понял: Карлуша — это же великий канцлер.

Василий Никифорович расхохотался, глядя на него.

— Варежку захлопни, — посоветовал он весело. — Я давно знаком с мерзким прохиндеем и всякое повидал. Однажды этот валах превратил человека в кошку. Знаешь, что самое смешное? Я лично подарил когда-то Драго Ружа канцлеру. Это была смешная шутка, в моем вкусе. Бросить с воеводской руки военный трофей, чтобы доказать бесполезность канцелярской крысы, пороха не нюхавшей. А вон как вышло. Лучше было сразу утопить колдунишку, но кто тогда знал, на что мальчишка способен.

Скрипнула дверь, мягко топоча войлоком по половичкам, пришла Груня с берестяным туеском в руках. Достала корзинку с пирожками, крынку с парным молоком, улыбнулась, сбегала за печку и вернулась с тарелками и кружками.

— Прячетесь тут? — спросила она, накрывая на рабочем столе и ловко сдвигая расходные книги. — И то верно. Когда Саша Александровна не в духе, лучше держаться подальше. Ух, аж дом трясется!

— Что так огорчило Александру Александровну? — немедленно расстроился Гранин, чье лицо будто снова запылало от ее легких касаний. Сквозь накатившее марево он в который раз подивился простоте нравов, царившей у Лядовых. Дворня рассуждает о барышне, как о расшалившемся ребенке, а старый атаман только усмехается в густые усы.

— Кто поймет, — откликнулась Груня беззаботно, одарила его еще одной нежной улыбкой и с явной неохотой покинула флигель.

— Мда, — непонятно протянул Василий Никифорович, — а ведь ты покраснел, лекарь. И явно не из-за Груниных авансов. Так ради чего ты здесь ошиваешься?

И Гранин принялся рассказывать — сначала опасливо, путаясь в словах, но Лядов слушал его спокойно и терпеливо, и это придало уверенности. Гранин и сам не понял, как разошелся, его голос зазвучал звонче, яростнее, между делом он слопал три пирожка и выпил целую кружку молока. Даже о ночной встрече с чертом он поведал, правда, умолчал о появлении Саши Александровны, придумал, что сам сбежал из бани с перепугу.

— Эка ты попал, братец, — молча выслушав до конца, проговорил Василий Никифорович, — ну сыновей твоих, положим, я найду, не иголки, чай, люди. С чертом ты и сам справишься, не велика беда. Но вот как вы уговорите моего дубоголового Сашку на свадьбу — тут я ума не приложу.

— На какую свадьбу? — растерялся Гранин, едва пережив острую радость от болезненной надежды. Сыновья! Лядов пообещал найти сыновей!

После этого все остальные слова утратили смысл, а сердце снова болело и тянуло, как перед приступом в Грозовой башне.

Обещаниям канцлера Гранин ни на грош не верил, но слово старого атамана стоило куда дороже.

Василий Никифорович залпом опустошил кружку молока, довольно крякнул, вытер усы и хитро прищурился:

— Ты, брат, моей Саше признался в предательстве, а она тебя пощадила. Это не то, чему ее учили, знаешь ли, мой сын такой мягкотелости никогда не разделит. Да и меня удерживает от расправы только моя старость — многое я пережил и многое теперь понять способен. Опять же — от дуэлей моя Саша ради тебя отказалась.

— Ради лекаря, — поправил Гранин бездумно, у него никак не получалось растолковать суть этой странной беседы.

— И какая, к дьяволу, разница? Карлуша мерзавец, но не дурак! Для чего он отправил сюда именно тебя? Ты ведь даже молодой неопытной девице сбрехать не мог. Незавидный из тебя лазутчик, прямо скажем.

— И для чего?

— Он спрятал тебя на двадцать лет, а потом отряхнул, как дряхлую дерюгу от пыли, подлатал и зашвырнул в мою семью. Очень любопытно, — на лице Василия Никифоровича отразился юношеский азарт. — Ох, хитер Карлуша, но я тоже не лыком шит! Этот клубок всенепременно распутаю.

Казалось, Лядов даже помолодел от нетерпения снова ввязаться в драку.

Старые враги что старые влюбленные — жить друг без друга не могут.

Гранин устало потер виски — сказывались и бессонная ночь, и слишком много сильных переживаний, и общая тревожность, давно терзавшая его.

Казалось, что исповедь принесет облегчение, — но она принесла только еще больше загадок.

— Я бы никогда… — произнес он мучительно, стыдно, запоздало разобравшись в недомолвках Василия Никифоровича, — не осмелился… не помыслил даже! Между мной и Александрой Александровной пропасть. И ложь, и сорок лет, и моя семья, и все прочее…

— Ну так отдай лишнее черту, — невозмутимо ответствовал старый атаман. — Зачем таскать такую ношу, если ее можно сбросить? Твое прошлое тянет тебя назад.

В груди будто надломилось, и в глазах потемнело.

Отказаться от памяти о сыновьях? О жене? О матери? О травах и нужных словах?

Что же тогда останется?

Вспыхнули воспоминания о мокрых от слез губах под ладонью, кончиках пальцев на щеках, вспыхнули — и погасли.

Гранин умер бы за Сашу Александровну, но не мог похоронить всего себя — живьем.

— Вы не о том говорите, — выдохнул он упрямо. — Я ни за что не позволю себе связать Сашу Александровну обязательствами перед лекарем. Она должна быть свободна в своем выборе.

— Экий ты совестливый, брат, — протянул Василий Никифорович с неким удивлением. — Я свою Варвару Афанасьевну из княжеского терема умыкнул и в степи приволок, и никаких угрызений. Любовь себялюбива и отчаянна, а у тебя просто кишка тонка. Это и к лучшему — моя Саша заслуживает человека, который будет добиваться ее бесстрашно и упорно. Значит, померещилось мне пустое, оно и ладно. Расскажи-ка лучше про прохвоста Мелехова — Сашка, бестолочь, совершенно забросил поместье.

И до самого обеда Василий Никифорович разбирался с гроссбухами, оставленными вороватым приказчиком, а после отправился в деревню «к своим солдатушкам».

— Ну теперь только к утру принесут, — заметила Марфа Марьяновна, внимательно следившая за тем, как Семенович чистит снег на подъездной аллее.

— И чего вы тут мерзнете? — спросил Гранин, который с большим облегчением проводил Василия Никифоровича до околицы и вернулся обратно.

Марфа Марьяновна поплотнее запахнулась в знакомый овечий тулуп — именно в нем была Саша Александровна ночью, когда Гранин нес ее, беспамятную, во флигель.

— Егоза-то наша совсем взбеленилась, — доверительно известила кормилица, — а тебя, барин, она с раннего утра звала, да ты с Василием Никифоровичем заперся. Ступай, ступай, голубчик, — и она размашисто его перекрестила.

Гранин с некоторой опаской взглянул на усадьбу, казавшуюся с улицы тихой и мирной, вздохнул и пошел к взбеленившейся егозе. Разговор со старым атаманом взбултыхнул его душу, и сохранять невозмутимость было непросто.

Непрошеные, ненужные ростки слепых неурочных желаний пробивались сквозь пересохшую, очерствевшую корку, покрывшую его душу много лет назад.

Саша Александровна, против обыкновения затянутая в корсет и облаченная в нарядное платье, сменила небрежную косу на фривольные кудри. Гранина она встретила недовольной гримаской.

— Явились, — произнесла холодно, — да неужели! А мы с Ани уж и не чаяли.

— Простите, — спокойно ответил он, приглядываясь к ней и гадая о причинах столь разительных перемен. Саша Александровна была вспыльчивой, но не надменной, сейчас же от нее веяло вековой мерзлотой.

— Кажется, мы собирались пошить мне костюм для верховой езды, а вместо этого вы где-то прячетесь от своих обязательств. Мне пришлось объяснять, какой наряд нужен, без вашей помощи. Так что не обессудьте, если выйдет не то.

— Меня задержал Василий Никифорович.

— Ах, все равно, — она прошлась по передней, взяла со столика стопку писем. — Папа прислал из столицы ответы на наши лошадиные запросы. Извольте прочесть мне их вслух.

— Саша! — укоризненно вмешалась Изабелла Наумовна, откладывая книгу, с которой устроилась у окна. — Ты ведешь себя как сумасбродная помещица. Кажется, тебя научили грамоте!

— У меня от этих каракулей глаз дергается, — отрезала Саша Александровна.

Гранин без возражений забрал у нее письма, при этом она подала их вытянутой рукой, словно боялась обжечься. Он склонил голову, заглядывая в мятежные черные глаза, молчаливо спрашивая, что же случилось, и Саша Александровна резко отвернулась.

Неужели он обидел ее ночью?

Ведь ни словом, ни жестом не намеревался показаться слишком вольным, но, кажется, не вышло.

Ровно читая описания разводных кобыл, Гранин то и дело ловил на себе пристальные взгляды Изабеллы Наумовны, а вот Саша Александровна косилась в окно, раздраженно крутила перстни на пальцах, притоптывала туфлей, а в его сторону не смотрела вовсе.

— Что же, мне все ясно, — заключила она, когда последнее письмо было отложено, — значит, после святок мы едем к Винокурову и Клавдееву, а у остальных ничего занимательного.

— Зимой? — немедленно вмешалась Изабелла Наумовна. — Да ведь дорога неблизкая!

— Так и что, — Саша Александровна задрала подбородок повыше, — торчать здесь безвылазно до самого лета?

— Воля твоя, но я никуда не поеду!

— Воля ваша, вот и покрывайтесь здесь мхом, — и Саша Александровна стремительно покинула комнату.

— А вы, — Изабелла Наумовна подозрительно уставилась на Гранина, — извольте объясниться! Откуда вдруг корсеты и новые наряды?

— Не могу знать, — отступая назад, пробормотал он, — возможно, это связано с визитом к графу Плахову.

— К Плахову! — вскричала гувернантка восторженно. — Да неужто Саша взялась за ум? Ушам не верю! А я-то решила, что она совсем спятила здесь от скуки.

Гранин едва не рассмеялся, в последний миг только почтительно склонил голову, откланиваясь.

Скука!

Кому-то в этом имении скучно!

На кого-то в этом имении не нападают черти по ночам, а при свете дня — рассерженные барышни.

Оставив Изабеллу Наумовну предаваться мечтам о графском сватовстве, Гранин отправился на поиски Саши Александровны и нашел ее в малой гостиной. Она грустно гладила одну из шпаг, появившихся здесь вместе со старым атаманом.

— Я, — начал было Гранин, разом охрипнув от ее печали, — пришел извиниться. Если я обидел вас чем-то…

— Вы? Обидели? — она вызывающе рассмеялась. — Ну что вы, Михаил Алексеевич, разве можно. Вы же просто… обратились в каменное изваяние. Очень благоразумно с вашей стороны, — поспешно заверила его Саша Александровна, снова отворачиваясь, — и очень своевременно. На меня как раз нашла какая-то нелепая блажь, и…

— Да посмотрите же на меня, — перебил ее Гранин, — невыносимо, что я вижу лишь ваш затылок.

— Чем это вас не устраивает мой затылок? — немедленно возмутилась она, но все же бросила на него короткий, осторожный взгляд. И вдруг испугалась: — Господи, да вы и правда не в себе. Что такое? Это мой дед испортил вам настроение? Не принимайте близко к сердцу, мы, Лядовы, бываем невыносимыми.

— Ваш дед тут вовсе ни при чем, — с невыразимым облегчением улыбнулся Гранин, обрадовавшись, что Саша Александровна снова стала похожа на саму себя, а ее морозный покров начал подтаивать. И она невольно улыбнулась ответ, будто в речном отражении. — А хотите, мы вам ледяную горку в саду зальем, пока вы весь дом не разнесли.

— Я же не ребенок, — немедленно вспылила Саша Александровна, оскорбленно поджала губы, а потом тряхнула головой: — А впрочем, заливайте, коли охота. Подите сюда, расскажите, чего дед от вас хотел.

— Дела усадьбы, — уклончиво откликнулся он, — письма-то ответные писать будем?

— Будем, — Саша Александровна снова погладила шпагу и отняла от нее руку. Посмотрела пронзительно и ясно, не пряча более глаз: — Что же с вами еще-то делать! Только писанину и разводить.

И упрек в ее голосе был настолько очевиден, что даже Гранин его поймал и смутился.

Глава 19

Дед пробыл в усадьбе неделю, и каждое утро Саша в охотку просыпалась рано утром и спешила навстречу новому дню — так ей нравилась суета, которая царила вокруг.

Правда, к ее вящему огорчению, Василию Никифоровичу ни в какую не сиделось на месте. То он вместе с Михаилом Алексеевичем впрягался самолично камни таскать для будущей конюшни, то пропадал среди крестьян и старых служивых, то его уносило в лес на охоту. А однажды под утро он вернулся от цыган с пестрым платком поверх шубы и на неказистом палевом жеребце.

— Продул я нашу Красавицу, — громогласно и безо всякого огорчения объявил он, передавая Марфе Марьяновне полушубок.

Саша, босая, сонная, подпрыгнула на месте.

— Красавицу? — закричала она. — Да я же ее еле выторговала у цыган! Я же ее собиралась с Бисквитом скрещивать, а вы! Продули!

— Да уж больно простовата кобылка, — оробев, пробормотал дед.

— Зато вынослива и терпелива! Много толку от вашей тонконогой породы зимой, в снегах!

— Ну ладно, ладно, — миролюбиво и нетрезво прогудел он, — верну, верну! Поеду и выкуплю!

И он снова полез в рукава шубы.

Саша упала на диван и захохотала.

— Вот так цыгане, — воскликнула она, — дважды за зиму одну кобылу продали!

Накануне своего отъезда дед пригласил ее на прогулку, и Саша с большим удовольствием велела оседлать возвращенную Красавицу, которую любила порой даже больше изящного Бисквита, до того послушной и умной та была.

— Вот что, моя Саша, — серьезно сказал дед, когда они остановились на опушке, любуясь заиневшим, изящно-торжественным переплетением ветвей и стволов. — Ты своего отца не слушай, он ведь тебя за двоих растил, за себя и за мать твою… Дай ему волю — обложил бы перинами и запер в высокой башне. Когда я впервые взял тебя в степи, он едва не в драку полез… Все хотел уберечь тебя от всего на свете. Потом отошел понемногу, поверил, что ты должна стать сильнее, что должна спать под открытым небом, защищаться, фехтовать… Да только ведь самого главного он тебя лишает, Саша.

— Мне и без замужества хорошо, — немедленно возразила она, мигом почуяв, куда ветер дует. Не впервые дед заводил подобные разговоры.

— А мне плохо, — веско проговорил он. — Как подумаю, что сгинет род Лядовых без наследников, аж сердце останавливается!

— Ну хватит, — взмолилась Саша, невольно чувствуя себя виноватой, — подите уговорите папу! Пусть он женится наконец.

— Сашка — это одно, а ты — другое, — громыхнул дед, — ты мне хвостом не юли! Учти, что мне плевать, за кого ты выскочишь, — хоть за управляющего, хоть за лешего! Мне внуки нужны!

— За какого еще управляющего? — и у Саши тут же полыхнули щеки, а в ушах зазвенело.

— Ни за какого, — дед немедля пошел на попятную, — тю на него! Тряпка! Помыслить, говорит, о таком не мог!

— Да что вы говорите, — голос у нее истончился, взлетел к верхушкам деревьев и, кажется, спугнул ворону.

— Саша, почему бы тебе не вернуться в столицу? Балы, приемы, прочая чушь. Потерпи немного, подбери себе кого-нибудь по душе, а потом торчи в этой глуши хоть до скончания века.

— И шагу из имения не сделаю, — поклялась она запальчиво и едва не заплакала.

— Тогда я тебя выдам замуж силой!

— Сбегу с цыганами, как пить дать сбегу!

— Саша!

Вместо ответа она развернула Красавицу и умчалась прочь.

Так что прощание у них вышло полным сердитых взглядов и отрывистых фраз. Но все же, прежде чем сесть на коня, дед коротко и сильно обнял Сашу, а потом махнул на нее рукой, да и был таков.

Теперь наступила очередь ее отца отбиваться от матримониальных надежд старого атамана.

Костюм для верховой езды был готов, и Изабелла Наумовна едва не танцевала вокруг Саши, балуя ее и щедро рассыпая незаслуженные похвалы.

Это немного пугало, но уточнять, чем такое заслужено, не хотелось. Саша была тщеславна, и от сладкой лести ее истерзанное равнодушием Михаила Алексеевича сердечко пело.

Однако черный бархат с серебристой оторочкой старил ее, а в сочетании со смоляными волосами делал похожей на печальную вдову.

Глядя на себя в зеркало, Саша спрашивала себя: может, если бы она была строгой, скорбной, Михаил Алексеевич почувствовал бы родственную душу? Отчего же он даже помыслить о ней не мог? И насколько неуместными были предложения или расспросы деда? Старый вояка умеет быть грубым, как медведь. Не мог же он прямо сказать Михаилу Алексеевичу — «женись на моей внучке, и я тебя озолочу»? А тому пришлось искать приличные отговорки, чтобы избежать подобной участи?

Ах, она умрет от стыда, если будет об этом думать.

Она, может, тоже помыслить не могла! Просто пожалела горемычного, про́клятого вдовца.

А ее предложили, как кобылу, у которой началась охота, а этот… этот… бездушный истукан отказался! Впору запереться от всего мира и посыпать себя пеплом с ног до головы.

В сторону Михаила Алексеевича Саша даже смотреть боялась, пряталась от него, как ребенок. Будто мало ей было произошедшего во флигеле, когда она коснулась его лица, а он окаменел под ее пальцами.

Словом, Саша была настолько несчастна, сердита и опозорена, что предстоящий визит к Плахову вместе с Михаилом Алексеевичем казался ей настоящей пыткой.

Она вспоминала запах костров на степных стоянках, колкую траву под ступнями, подгоревшую кашу, солдатские байки, звон оружия, вспоминала, как пугали ее, маленькую, огромные лошади, как она старательно притворялась, будто ей весело, — и обещала себе притворяться не хуже и впредь.

Для визита Саша выбрала представительную Милость, а Михаил Алексеевич взгромоздился на старенькую Кару.

Пришлось даже использовать дамское седло, чего Саша терпеть не могла, но ведь они шили этот костюм нарочного для сегодняшнего дня, и все должно казаться достоверным, и не время было для капризов.

По пути Саша старательно вспоминала наставления Михаила Алексеевича: итак, она посланница великого канцлера, и следует вести себя небрежно, высокомерно.

Вероятнее всего, их поднимут на смех и выставят вон, но что с того. Все равно хуже стать уже не может.

Кара не проявляла никаких признаков беспокойства — видимо, черт пока оставил Михаила Алексеевича.

Но однажды он вернется, и как спокойно спать, думая об этом?

Хоть стели себе в бане и сторожи там, чтобы ничего дурного не случилось.

До поместья Плахова было добираться с час, солнце светило так ярко, что снег переливался и сверкал бриллиантовыми искорками. На холме Михаил Алексеевич остановился, глядя на золоченые купола домашней церквушки внизу, огромную усадьбу, похожую скорее на дворец, хозяйственные постройки и изогнутую змейку оледеневшей реки, к которой прижимались крестьянские селения.

— Вот, возьмите, покажете Плахову, если потребуется, — и Михаил Алексеевич протянул ей нечто, завернутое в белый шелк.

— И что это?

— Печать канцлера.

Саша разглядела сусальный блеск из-под тряпицы:

— Откуда?

— Местный кузнец сделал… Цыганское золото, не думаю, что граф будет пробовать его на зуб.

Он усмехнулся, но лицо оставалось сумрачным, ожесточенным.

Саше стало не по себе: она так и не узнала, какая судьба связала его с канцлером и что же такого произошло в жизни ее управляющего, отчего он оказался в этаком незавидном положении. Это было прошлое, в которое ее не пускали, но вовсе не обида сковала сейчас Сашу.

Она ясно поняла: Михаил Алексеевич ненавидел канцлера остро и сильно. Человеку со столь мягким и добрым характером тяжело давалась эта ненависть, и, возможно — возможно! — его равнодушие было вызвано вовсе не тем, что Саша была недостаточна хороша для него. Возможно, ему просто мешал по-настоящему разглядеть ее тот мрак, который царил в его душе.

Эта неожиданная проницательность была несвойственна Саше, но прежде ей не хотелось так страстно понять другого человека, прежде она никогда так жадно не ловила случайные обмолвки и самые мимолетные чувства, отражающиеся на чужом лице.

Ей захотелось утешить Михаила Алексеевича, но ласковые слова, на которые была так щедра Марфа Марьяновна, ни в какую не желали покидать Сашиных губ. Они теснились где-то в горле, причиняя боль и стесняя грудь.

— Канцлер ответит за все, что сотворил с вами, — произнесла она хрипло, грубо, тронула поводья и направила Милость вниз, к усадьбе.

Михаил Алексеевич представился как управляющий Лядовых, и встретивший их разряженный слуга посмотрел на него с презрением. Он отправился докладывать об этом неуместном визите с явной неохотой, в которой легко можно было заметить страх.

Саша вспомнила, как Плахов обращался с ее дворней, и подумала, что свою он не щадит тем более.

Однако слуга вернулся очень быстро и немедля провел их в пышно обставленную малую гостиную, неуловимо напомнившую флигель, когда там жил приказчик Мелехов.

Граф появился довольно быстро, оторопел, увидев мрачную незнакомку у окна, и осторожно произнес:

— Чем обязан?

— Посланница от Карла Генриховича, — коротко представил Михаил Алексеевич и отошел в сторону, давая понять, что он только сопровождающий.

Плахов смертельно побледнел и облизнул пересохшие губы. Ему и в голову не пришло спрашивать печать или другие доказательства того, что Саша не самозванка. Похоже, одно упоминание канцлера приводило его в ужас.

— Карл Генрихович, — брезгливо произнесла Саша, которой было противно смотреть на это испуганное лицо, — очень хотел бы узнать, почему вы за месяц с лишним всего дважды посещали усадьбу Лядовых. Кажется, вам были даны вполне четкие указания.

— Но я ведь писал… — жалобно проблеял Плахов, — ведь мне был оказан крайне недружелюбный прием… Девица та экзальтированна и твердо намерена уйти в монастырь, а в усадьбе творится какая-то чертовщина…

— Канцлера не интересуют ваши жалкие оправдания, — надменно оборвала его Саша. — Кажется, не так уж сложно соблазнить неопытную девицу, запертую в безлюдной глуши. Или вы просто решили идти поперек воли канцлера?

— Нет-нет, — с отчаянием вскричал Плахов и вдруг рухнул на колени: — Не губите! Я… приложу все усилия! Выкраду, если понадобится!

Выкрадет он! Саша гневно вспыхнула и закусила губу, чтобы не сказать лишнего.

Однако канцлер ловко управлялся со своими марионетками — вон какого страху нагнал на сиятельного графа.

И мерзко, и пугающе.

Она посмотрела на Михаила Алексеевича, молча ища у него совета.

— От краденой девицы, — произнес он спокойно, — хлопот с Лядовыми не оберешься.

— Но я не знаю, как еще совладать с барышней так быстро! — воскликнул Плахов. — Времени все меньше, маленькому Андре все хуже, а ухаживания, свадьба, отъезд за границу — дело долгое. Может, лучше дать Лядовой принять постриг и тихонько забрать ее из обители?

Саша ничего не поняла.

Кто такой этот Андре?

Однако небесные глаза Михаила Алексеевича потемнели, и он коротко кивнул с таким видом, будто вполне владел темой беседы.

— Это разумно, — произнес таким чужим голосом, что у Саши мурашки на руках высыпали. — Александра Александровна действительно готовится к монашеству, так что напишите Карлу Генриховичу о своем плане. Я вас поддержу и отправлю схожее послание.

— Благодетель, — всхлипнул Плахов, приподнялся и перебрался на диван. Он выглядел раздавленным и несчастным. — Признаться, — пробормотал он, как в лихорадке, — сватовство к Лядовой пугало меня. Уж больно страшна…

И Саша ощутила себя отвергнутой снова, хоть это было совсем уж нелепо.

— Кто такой этот Андре? — спросила она, когда на обратной дороге они, не сговариваясь, остановились на том же холме. Смеркалось, и все вокруг обрело нежные голубые оттенки.

— Это бесчеловечно, — глухо отозвался Михаил Алексеевич, — у меня даже думать о таком не выходит — от бешенства просто красная пелена перед глазами.

— Господи, — Саше стало так холодно, будто она оказалась на морозе в одной сорочке, — да говорите же!

— Семнадцать лет назад канцлер повторно женился. Анастасия Брянская не самого влиятельного рода, мне кажется, он выбирал себе молодую и здоровую невесту, а не возможности ее семьи. Однако трое детей умерло еще младенцами, пока наконец не родился четвертый ребенок, мальчик. Андре — это больной сын канцлера, чья жизнь, как вы слышали, угасает. Ему одиннадцать.

— О, как жаль. Но при чем тут Плахов?

Михаил Алексеевич посмотрел на нее с такой болезненной нежностью, что у Саши все затрепетало внутри.

— Не уверен, это всего лишь мои догадки. Вы нужны великому канцлеру, чтобы спасти его сына. Боюсь даже представить, какой ценой, — ведь граф не напрасно говорил об отъезде за границу. Думаю, что канцлеру необходимо организовать ваше исчезновение так, чтобы Лядовы не сразу переполошились и не кинулись искать вас в Грозовой башне. Что может быть естественнее супругов, отправившихся в путешествие?

— Мое исчезновение? — переспросила Саша. — Вы хотите сказать… что для исцеления Андре мне потребуется исчезнуть… насовсем?

— Канцлер выберет законного наследника, а не внебрачную внучку, — пояснил Михаил Алексеевич, и его лицо исказилось. — Насколько я понимаю его образ мыслей.

Саша молчала, пронзенная свалившейся на нее трагедией.

Канцлер хотел ее смерти — это не ново.

Но теперь она нежданно-негаданно оказалась на развилке, и выбор был страшным.

Неужто ей придется отправиться к старому мерзавцу самой? Ведь она уже убила свою мать, позволит ли умереть еще и малолетнему дяде?

Глава 20

Тихо гудел ветер в трубе, потрескивал огонь в печи, Груня звенела посудой в столовой.

Гранин стоял у окна, откуда круглая яркая луна заглядывала в комнату.

Изабелла Наумовна напевала фривольную песенку на французском, и ее радостное оживление совершенно не вязалось с тягостным молчанием Саши Александровны.

Марфа Марьяновна давно отложила рубаху, которую чинила Шишкину, и с беспокойством хмурилась, неотрывно глядя на свою подопечную. Подобно огромной медведице, кормилица чувствовала, что с ее детенышем случилась беда, но не могла взять в толк, от каких врагов защищаться.

— Ужинать, — воскликнула Груня, заглянув в распахнутые двери, улыбнулась отдельной, нежной улыбкой Гранину и убежала в столовую.

Все пришли в движение, и только Марфа Марьяновна осталась недвижимой и растревоженной.

— Ну-с, Саша, — заговорила Изабелла Наумовна, едва они сели за стол. — Расскажи мне, душенька, что это тебе вздумалось отправиться к графу без своей дуэньи? Михаил Алексеевич — не слишком подходящая компания для молодой барышни, ты не находишь?

— Не нахожу, — коротко ответила Саша Александровна, думая о чем-то своем и еще не гневаясь. Однако Гранин чувствовал, что этот ужин всенепременно приведет к ссоре, и с некоторым сочувствием посмотрел на тихую Ани Вебер, не привыкшую к вспыльчивому лядовскому нраву.

— И самой являться к кавалеру не слишком хорошо, — продолжала меж тем Изабелла Наумовна, — да что с тебя взять, дикарка и есть! Сколько усилий я положила, чтобы вбить в твою буйную головушку хоть какие-то понятия о манерах. Впрочем, неважно, все неважно! Замужество все спишет.

Саша Александровна, будто очнувшись от зыбкого сна, посмотрела на гувернантку с изумлением, а потом в глазах ее вспыхнула ярость.

— Да какое замужество! — закричала она едва не с отчаянием. — Все вы уж и не знаете, кому отдать меня, как готовую к отелу буренку!

— Саша! — шокировано воскликнула Изабелла Наумовна и схватилась за голову. — Разве допустимо такое для невинной…

— Я никогда ни за кого не выйду замуж, — отчеканила та пылко. — Никогда! И за графа вашего мерзкого тем более не пойду!

— Ах, что ты говоришь! Такой сиятельный род!

— Плевать.

Ани Вебер сжалась, не зная, куда девать себя посреди нежданной перепалки.

— Совсем тебе отец с дедом мозги запудрили, — едва не плача, произнесла Изабелла Наумовна. — «Ах, мы вольные атаманы, ах, нам плевать на титулы», — передразнила она. — Однако Василий Никифорович женился отнюдь не на крестьянке, Саша! Княжну в дом привел, княжну!

— Оставьте меня, — Саша Александровна вскочила, уронив тарелку, звон пронесся по комнате выстрелом, и выбежала вон.

Изабелла Наумовна тоже поднялась, нетвердо оперлась о стул.

— У меня мигрени от этой девицы, — пожаловалась в никуда и пошла прочь, громко зовя Груню и требуя чаю и грелку в постель.

Гранин вздохнул.

— Так как вы здесь устроились? — вежливо спросил он у Ани. — Всего ли хватает?

Едва поместье угомонилось, заснуло беспокойным сном, Гранин разбудил Шишкина, попросил оседлать старенькую, но еще резвую Кару, которая сносила его неумелое управление лучше прочих. Сказал, что вернется лишь завтра, пусть никто не волнуется.

Тихо провел кобылу в поводу до конца аллеи и только потом взобрался верхом, мимолетно порадовавшись, что справляется теперь куда ловчее прежнего.

Ехать в темноте ему было страшно: а ну как заблудится по пути, застрянет в снегах, запутает его черт. Гранин чувствовал: тот притаился до поры, совсем рядом, но не под шкурой, не терзает пока душу страхами и злобой, ждет чего-то, присматривается. И это давало надежду, что удастся выцарапать себе еще хоть немного времени.

Но как не вовремя уехал старый атаман! Как нужна была сейчас вся его мощь!

Кара, казалось, и сама прекрасно помнила дорогу, луна светила ярко, размышлений скопилось много, и Гранин даже не сразу заметил, как в неясных проблесках скорого рассвета вдруг выступили впереди величественные очертания столицы.

Старик сторож, зевая во всю глотку, открыл для него ворота городского дома Лядовых.

— А Александра Васильевича нет, барин, — сообщил он, — не вернулся еще.

— Василий Никифорович дома ли?

— Почивают.

Вручив ему Кару — накормить, обогреть, Гранин чуть не бегом направился к ступеням. Он очень замерз и едва ощущал свои ноги и руки. Прижавшись к теплой печи в передней, он уже готов был ждать до утра, пока проснется старый атаман, но тут послышались шаги, заскрипели половицы, раздался грозный окрик:

— Сашка! Беспутная ты сволочь, явился наконец! — и вошел Василий Никифорович в теплом шлафроке и с кнутом в руках.

— Не велите казнить, велите слово молвить, — произнес Гранин с улыбкой. Кажется, за воспитание Александра Васильевича взялись всерьез, да только поздновато поди было.

— Лекарь? — изумился старый атаман. — Стряслось нешто плохое?

— Нет еще, Василий Никифорович, но боюсь, что стрясется.

— Говори, — велел он, отбросил в сторону кнут и опустился в кресло.

Гранин с неохотой отлип от печи, распахнул кафтан, сел напротив. Рассказал без утайки про графа Плахова, про мазь с мороком, про то, что удалось им выведать.

И чем дальше он говорил, тем больше темнело лицо старого атамана, жестче становилась линия рта, выше поднимался подбородок.

— Убью гадину, — выслушав до конца, пророкотал старый атаман. — Как есть убью, и пусть матушка-государыня потом вешает на главной площади!

— Зарок ведь дала, — напомнил Гранин рассеянно, — не казнить смертно… Да о чем мы толкуем, — спохватился он. — Пока канцлер не отчаялся еще, плетет интриги, боится с вами открыто враждовать — значит, чует силу, иначе не церемонился бы со сватовством, умыкнул бы Александру Александровну, и всего делов. Мне бы посмотреть мальчика, Василий Никифорович.

— Сбрендил? — взревел он. — Да куда ты лезешь, дурак! Там лучшие лейб-медики над мальцом трясутся, колдун еще этот. А ну как сдохнет дьявольское отродье у тебя на руках? Какую виру потребует Карлуша?

— Значит, судьба такова, — пожал плечами Гранин. Ему доводилось хоронить пациентов, и, хоть подобное всегда ложилось тяжким грузом на душу, он прекрасно понимал, что не всесилен. — Но, может, предложите все же канцлеру, Василий Никифорович?

— И думать не смей. Возвращайся в усадьбу, лекарь, и чтобы Саша моя ни ногой оттуда! Я пришлю еще людей, пусть сторожат… А канцлер и щенок его — не твоя забота, не по силам тебе. Что приехал — молодец, ценна твоя верность моей внучке, достойна награды…

— Да какая уж тут награда, — раздосадованно пробормотал Гранин устало, поежился от нежелания снова выходить на мороз. — Выцепить бы Сашу Александровну из лап канцлеровых и самому уцелеть…

— Мелко берешь, брат. Этого смрадного мерзавца выкорчевывать надобно, чтобы даже память истерлась!

— Пора мне, — ужаснувшись собственному созвучию с этими угрозами, тоскливо сказал Гранин, которому всегда хотелось верить в милосердие и прощение, но не находилось ни того, ни другого для канцлера, ни капельки.

— Ты бы позавтракал хоть, — заметил старый атаман добродушно, легко, как и все Лядовы переходя от свирепости к сочувствию, — горячей похлебки бы тебе, вон, синий весь.

— Я лучше поеду, пока Александр Васильевич не вернулся, да и беспокойно мне.

— Беспокойно ему, — засмеялся он и с такой силой хлопнул Гранина по плечу, что будто укоротил вдвое.

Возвращение в усадьбу получилось мучительным: ломко ныли все кости, лицо обморозилось, а усталая Кара трусила не так резво, как ночью.

Едва не кулем свалившись с лошади, Гранин оперся на подскочившего Шишкина, с трудом разлепил ослепшие от сияющего снега глаза, разглядел сердито-перепуганное лицо Саши Александровны — она стояла рядом, наспех запахнувшись в фуфайку, с непокрытой, заснеженной головой, — и не смог ничего сказать, губы не слушались.

Шишкин споро доволок его до флигеля, устроил у печки, побежал отхаживать Кару, а Саша Александровна, молчаливая, яростная, наклонилась, попыталась стянуть с окоченевших плеч кафтан, расплакалась вдруг, обожгла горячими мелкими слезинками ледяные щеки, и Гранин собрался, помог ей с кафтаном, оперся спиной о беленый бок печи, с наслаждением ощущая долгожданное тепло, от которого становилось даже больно.

Прибежала Груня с горшками и мисками, от которых исходил одуряюще ароматный пар:

— Да что же вы, барин! Ночью, как тать! Хоть бы предупредили кого!

— Я предупредил… — прохрипел он, — Шишкину сказал, что вернусь к обеду…

— Ступай, ступай, голубушка, — Саша Александровна, не слушая, выставила Груню вон, зачерпнула ложкой горячее варево, поднесла к лицу Гранина.

Он с невольной послушностью раскрыл рот, проглотил, застонал от счастья и улыбнулся. Корочки на губах полопались, кровь капнула на ложку, Саша Александровна зашипела, будто обожгло ее, и поднесла новую порцию.

Гранин ел груздянку вперемешку с кровью и оживал. Его бросило в жар, лихорадочно засбоило сердце, пот выступил на лбу. Заболел разве? Ох, не ко времени!

Саша Александровна заговорила, лишь когда с похлебкой было покончено.

— Деду на канцлера помчались жаловаться, да? — ее голос звучал, к его потрясению, ровно. — Ну и почему вы не остались в городе хотя бы до завтра? Разве можно так долго, верхом, в этакий мороз? Сами измучились, лошадь измучили.

— Но вы-то здесь, — выдохнул он в полном блаженстве, разморенный, разомлевший, — вот и торопился… к вам.

Алым полыхнуло ее лицо, заблестели глаза, задрожали губы.

— Мазь ведьмина, — пролепетала Саша Александровна, старательно отводя взор, — коей вы меня от ожогов лечили… поможет ли от обморожения?

Он кивнул на шкапчик с множеством ящичков:

— В нижнем…

Она порывисто вскочила, достала фаянсовую баночку, открыла ее, принюхалась.

— Не та ли, что с мороком? — спросила озабоченно. — Вам только безобразной морды сейчас не хватало…

— Ту вы на себя извели, — он засмеялся, закашлялся, утер рукой кровоточащий рот.

Наклонился и, не стыдясь ее присутствия, скинул обувку, позволяя теплу возвращать его ногам чувствительность.

Саша Александровна только головой покачала.

— Как дите малое, — с ворчливостью своей кормилицы проговорила она, села рядом и начала наносить мазь на его лицо. Сразу защипало, и Гранин зажмурился. Ее дыхание блуждало по его скулам, подбородку, лбу, и кровь вскипала в жилах, полноводной рекой грозя снести все преграды.

Ты старик, напомнил он себе, дряхлый старик. Куда тебе гоняться за молодостью и невинностью, постыдился бы.

Но ни его тело, ни его разум не желали стыдиться — они взбунтовались, жаждали прикосновений. Обнять, прижать, ощутить Сашу Александровну, вдохнуть ее запах, услышать стук сердца.

Почувствовать и себя живым.

Не открывая глаз, Гранин на ощупь перехватил ее руку и прижался горячим поцелуем к пульсирующему запястью, туда, куда не целуют кавалеры, а только любовники.

Саша Александровна всхлипнула, обмякла и прислонилась лбом к его плечу, теплая, трепещущая, нежная. Неумело, позабыв, как это делается, он обнял ее, бережно и легко.

— Я вот думаю, — прошептала она едва слышно, — может, напрасно все… Может, такова моя доля — отправиться к канцлеру добровольно, и будет что будет.

— Грех это, — отозвался он мягко, ничуть не удивившись. — Нельзя тягаться с Господом, пусть все вершится волей его. Вы же убьете не только себя, а и отца своего, и деда.

— Но мама… но мальчик…

— В участи вашей матери нет вашей вины, и в участи маленького Андре тоже. Думаю, что канцлер слишком отдался темному колдовству, оттого все его дети рождаются столь слабыми. То, что вы пышете здоровьем, — это чудо, Саша Александровна, а еще неукротимая кровь Лядовых. И мы сохраним это чудо любой ценой, иначе все теряет свой смысл.

Он не хотел сейчас говорить про старика лекаря, но она и сама вспомнила про него.

— Ваша правда, — пробормотала жалобно, — не должно же быть впустую столько лет заточения! Это очень дурно, что я так сильно хочу жить?

— Это прекрасно, — Гранин улыбнулся, поцеловал ее в макушку, баюкая и укачивая.

Саша Александровна вздрогнула, ощутив невесомый сей поцелуй, встрепенулась, выпрямилась, отодвинулась, смутилась и затеребила края расхристанной по обыкновению косы.

— Я… прошу прощения за моего деда, — запинаясь, сказала она, на глазах превращаясь в благовоспитанную барышню. — Не знаю даже, что он вам наговорил, но это пустое все, суетное. Должно быть, он поставил вас в крайне неудобное положение.

— Василий Никифорович удивительный человек, — ответил Гранин. — И любит вас до беспамятства.

Она помолчала, глядя поверх его плеча.

Строгая, повзрослевшая, серьезная и отрешенная.

— Что же теперь будет? — спросила без страха, но и без интереса. С обреченностью.

— Не знаю, — ответил Гранин, — поживем — увидим.

Глава 21

Снился Саше гибкий, смуглый до черноты юноша.

Происходящее было затуманено, укрыто молочной дымкой, но отчего-то она все понимала.

И то, что юноша — не хозяин больше себе.

И то, что страшный человек, вырвавший его из родного дома, Саше — дед.

И что другой, тот, к чьим ногам бросили юношу, очень зол. Она чувствовала липкий страх невольника, знала, что его накажут, — потому что был он подарком-насмешкой, пощечиной. И вдруг юноша оглянулся, посмотрел прямо Саше в глаза, стремительно старея, матерея, обрастая курчавой бородой и морщинами, и стал страшен и зловещ. «Я выковал себе меч, что разрушит мои оковы», — донесся глубокий гортанный голос, и Саша проснулась, мокрая от пота и слез.

Ее била крупная дрожь от неведомого ранее ужаса, и, раненой птицей бросившись на колени, на пол, под образа, она торопливо зашептала молитву.

Этот сон не был похож на обыкновенный, хлопотливый. Было в нем что-то глубинное, как в тот раз, когда она увидела лекаря и поняла, что ему плохо и нужна помощь.

Застыв на холодном полу и не замечая ледяных сквозняков, Саша думала об одном: лишь бы не в руку, лишь бы не в руку. Она не сумела бы объяснить, о чем именно просит и почему так потрясена, это не поддавалось разуму, а пугало изнутри.

В ее голове одновременно были все они — и юноша, вдруг ставший хищником, и лекарь, чья судьба ей по-прежнему была неизвестна, и Михаил Алексеевич с его шершавыми, кровящими губами, обжегшими ей запястье.

Ах, если бы она могла защитить всех обиженных на этой земле, утешить униженных, обнять несчастных! Нести добро, как нес его лекарь, — безропотно и не ожидая награды. Не поднимать кнут, а одаривать милостью.

Но Саша казалась себе так мала, так незначительна, что от этого слезы струились по лицу еще пуще. Размазав их наспех ладонями, она поднялась с колен, взывая к крови своей.

Крови степных атаманов, которые не прятались от врагов, а выходили в поле и бились до победы или последнего вздоха.

— Приходите, — сказала Саша громко, отчего Марфа Марьяновна за стенкой всхрапнула и заворочалась. — Все приходите! И черт, и канцлер, и колдун его. Никого не боюсь, никому не поддамся!

И так ей стало спокойно после произнесенного, что она снова вернулась в постель и безмятежно заснула, ни о чем более не тревожась.

Утром Саша долго крутилась перед зеркалом, разглядывая себя так и этак.

Хороша?

Так себе?

Глупа?

Умна?

Локоны или косу?

Корсет или простенький наряд?

Для Михаила Алексеевича хотелось быть — красавицей.

Но жеманство претило ее натуре.

И она, стоя в одной сорочке посреди спаленки, все примеряла на себя столичных модниц.

Понравился бы кто из них ее управляющему?

И ругала себя за пустоголовость.

Неужели она старалась бы ради человека, которому важны фижмы и жемчуга?

Для чего унижает Саша себя и его, умаляя ту душевную близость, что невесомой паутинкой протянулась меж ними?

Не показалось же?

Ведь правда же было?

Он спешил к ней и чуть не околел от холода.

А она кормила его с ложечки и плакала от нежности и от того, как сильно ей было жалко Михаила Алексеевича. И Кару, конечно.

Разругавшись с собой, Саша тут же с собой помирилась, откинула прочь корсет и презрительно отвернулась от пышных юбок.

И весь завтрак не могла удержать улыбки, и чудилось ей свое отражение в весенних его глазах.

Изабелла Наумовна изволила дуться, и Саша, как всегда после вспышек гнева, истово к ней подлизывалась. Она даже пообещала прочитать целую книжку, пусть и не всю, но хоть половину, ну парочку страниц наверняка.

— Ты мое самое большое поражение, — скорбно ответила гувернантка, — чтобы оправиться от подобного провала, мало нескольких вымученных страничек! Ступай-ка ты, Саша, к деревенскому старосте и передай, что буду учить крестьянских детей грамоте.

Саша изумленно захлопала ресницами. Будь она крестьянским ребенком, ни за что бы не согласилась на подобное душегубство, но мириться с Изабеллой Наумовной надобно было, и она немедленно отправилась, куда послали.

Сбегала к модистке Ани, выпросила у нее несколько отрезов ситца, пообещав взамен заказать в городе все, что та пожелает, хоть парчи, хоть бархата.

Кликнула Шишкина да и понеслась к старосте.

Тот от такого предложения только крякнул, однако ситец забрал, пообещав раздать его бабам.

— Что касаемо науки, — степенно сказал староста, — то поди сгреби детвору в кучу! Вы приходите в воскресенье, сгоню, кого сумею. Хворостину, коли понадобится, возьму.

И Саша искренне посочувствовала детворе.

На обратной дороге, уже за околицей, она заприметила сквозь деревья женский силуэт. Приглядевшись, Саша узнала деревенскую ведьму.

— Ступай, голубчик, я догоню, — махнула она Шишкину, который пер целую корзину яиц, и помчалась, черпая сапожками снег, к лесу. — Подожди! — крикнула она. — Да постой же!

Ведьма остановилась, поклонилась, выпрямилась со спокойной улыбкой на губах.

— До чего шебутная ты, барышня, — произнесла она с легкой укоризной, — как куропатка в снегу измакалась вся.

— Отблагодарить тебя спешила, — засмеялась Саша, — спасибо тебе, милая. И за морок-мазь, и за мазь от ожогов.

На лице ведьмы отразилось непонимание вперемешку с удивлением.

— Морок-мазь? — повторила она задумчиво. — Знать не знаю, ведать не ведаю. Не по силам мне чудеса этакие. Бородавку свести или чирий убрать — это запросто. А мазей заморских не умею я, барышня.

— Да как же… — растерялась Саша. — А Михаил Алексеевич откуда их раздобыл?

— Управляющий твой у меня только травы купил, старые, прошлогодние, свежих пожалела я для него, ведь самой нужны, зима длинная. А он сказал, что ему неважно, он и в таких пользу разыщет. Настоящее серебро пожаловал!

— Как это — пользу? Из старых трав? Мой Михаил Алексеевич?

Саша чувствовала, что упускает что-то огромное, бывшее все время перед самым ее носом, но никак не могла охватить это огромное взглядом.

— Твой Михаил Алексеевич, — кивнула ведьма. — Сын травницы знает нужные слова, не сомневайся, барышня. Даже про́клятый лекарь остается лекарем.

Ничего не ответила ей Саша.

Лишь развернулась и пошла, не видя дороги перед собой, продираясь через сугробы, оскальзываясь и не чувствуя холода.

Небывалая ясность пала на нее, открыв все, что ранее оставалось невидимым.

Марфа Марьяновна заохала, принялась стаскивать с Саши сапожки, кутать в шали и отпаивать смородиновым взваром.

Покорная тряпичная кукла в руках кормилицы, она не противилась, пила, что подносили к губам, натягивала нагретые на печи валенки, что-то отвечала, не слыша ни себя, ни других.

Даже смогла пожаловаться на то, что, кажется, застудилась. Позволила себя уложить в постель, закрыла глаза, притворяясь спящей, все думала и вспоминала, ругала себя и его.

И даже, кажется, задремала беспокойно и ненадежно, и виделось ей перекати-поле, что гонял по высушенным степям неистовый ветер.

Очнулась Саша от зыбкого забытья так резко, будто толкнул ее кто под руку.

Открыла глаза, прислушиваясь к шорохам ночи.

И почувствовала: черт снова здесь.

Подманивает Михаила Алексеевича, подзывает его.

Она и сама не понимала, откуда, но пробудились в ней властность и чуткость, уверенность и неспешность.

Никуда не торопясь, наверняка зная, что успеет, Саша спокойно оделась — понева и рубашка, нехитрый крестьянский наряд. Обулась. Обмоталась шалью, накинула полушубок и тенью скользнула из дома, лишь в последнее мгновение аккуратно сняв нательный крестик и оставив его на столике в передней.

Будто прощание с прежней Сашей — промелькнуло в голове.

Возле открытого предбанника она задержалась, прислушалась, скрипнула яростно зубами, осознав, чего именно требует черт.

— Отдай, сын травницы, свое лекарское умение, все знания о травах и память о словах заветных! Отдай, вдовец и отец, потерявший детей, всю память о них и скорбь. Отдай…

Тут Саша не стала дальше слушать, распахнула дверь пошире, склонила голову, чтобы не стукнуться о низкий притвор, шагнула в предбанник и оттуда в теплую еще баню.

Увидела Михаила Алексеевича, бледного, но решительного.

Ничего не отдаст, умрет, а от себя не откажется, отчетливо поняла новая, всевидящая Саша, усмехнулась недобро, опечалилась страху на лекарском лице — страху не за себя, но за нее.

Подошла к черту вплотную, не отводя глаз от безобразной его морды, ощутила смрад дыхания и не поморщилась.

— Не получишь, — сказала она голосом, которым дед войсками командовал, и будто гром пронесся над крышей, — не получишь ни капли. Убирайся отсюда несолоно хлебавши и не возвращайся к нам никогда.

Коротко вздохнул возле ее плеча Михаил Алексеевич, подался вперед, явно намереваясь заслонить собой, но Саша лишь вскинула в его сторону руку:

— Стой, лекарь, где стоишь. Пришла моя пора раздавать долги.

И приблизилась еще к чудищу, едва не касаясь его:

— Я, дочь вольного атамана, именем убитой мною матерью говорю тебе — вся нечисть этого мира получила с меня свое. Больше для вас ничего нет на моей земле. Вон!

Черт по-бабьи яростно завизжал, да так противно, что полопались окна, но Саша не тревожилась из-за этого. Она знала, что ночь надежно укрыла их, спрятала все звуки, погасила даже звезды. Круглая луна сбежала прочь, не желая видеть гнусь лукавую.

И начал черт уменьшаться, съеживаться и стихать.

Затрясся, как болезный, а потом сиплым, ослабевшим враз голосом проблеял:

— Вижу и признаю твою силу, дочь атамана. Вижу и клеймо на тебе. Вижу и подчиняюсь. Но помни: за тобой придет тот, кто страшнее меня.

Саша захохотала, вскипела кровь, закружила голову хмельным неистовством, и черт с громким хлопком исчез, только запах серы остался.

Только после этого она повернулась к Михаилу Алексеевичу.

Было темно, но Саша слышала, что он слабо дышит — прерывисто и едва-едва.

Что сердце почти остановилось от потрясения.

Что этот кошмар его чуть-чуть не угробил.

— Мы с тобой в расчете, лекарь, — проговорила она все еще тем, грозовым-громовым голосом и замолчала, успокаивая раскаты.

Вдохнула полной грудью, коснулась кончиками пальцев сжатой в кулак крупной руки.

— Милый мой, — уже совсем по-человечески прошептала Саша, — как же ты истерзался, как настрадался!

Что ее ослепило? Что застило глаза?

Широкие плечи.

Глаза цвета весеннего неба.

Доброта, невозможная доброта и прощение — даже стоя на коленях в ожидании удара кнута, Михаил Алексеевич не сердился на Сашу!

Он ведь вовсе не изменился, ее лекарь, помолодел просто — вот за что приходил взыскать плату цыганский черт.

— Не отдам, — бездумно продолжала Саша, ощущая, как под ее пальцами разжался его кулак, а от слов ее снова забилось его сердце — сильно и торопливо, будто пытаясь нагнать все убежавшие годы.

Неужто морщины и их отсутствие раскалывали одного человека надвое?

Стоило только посмотреть на него, как следует посмотреть, как она непременно догадалась бы.

Вот отчего безнадежная скорбь.

Вот откуда покорность судьбе.

Готовность уйти, на мороз, куда глаза глядят — лишь бы не тревожить Сашин покой.

Он многое отдал, чтобы она появилась на свет, и был готов отдать еще больше, чтобы не накликать на нее новой беды.

— Лекарь мой, ясный мой, Ми-шень-ка.

Слова потонули в поцелуях, коими она осыпала его лицо — беспорядочно, куда придется, лишь бы отогреть, растормошить, убедить, что все улеглось.

Все беды Саша отгонит.

Не из-за долга, который больше не довлел над нею.

А от безрассудного своего молодого желания поделиться — добровольно и беззаветно — всем, что есть у нее.

И он ожил под ее поцелуями, крупная дрожь пронеслась по всему его телу, и Саша охнула, всхлипнула, засмеялась — все сразу, — когда ощутила его руки на своих плечах, его губы на своих губах.

Опалило огнем, полыхнуло так, что звезды заискрили в тесной и темной бане, сладостным и тягучим был этот поцелуй, полынно-горьким и медово-мягким. Все смешалось, все умерло и родилось заново, подогнулись колени, закружилась голова. И Саша отчаянно держалась за Мишу-Мишеньку, с которого слетела вся шелуха, и был он чист и новорожден в этот миг перед нею.

И она тоже целовала его — как умела, жарко и топко, и хотела исцеловать его до беспамятства, но тут мерзко и бесцеремонно закукарекал ранний какой-то петух, и они отпрянули друг от друга, будто их водой окатило.

— Саша Александровна… — бессильно выдохнул он, пошатнувшись и потянувшись к ней, будто тяжко ему, бедному, было в одиночку.

Она переливчато засмеялась — тоже новым, не девичьим, женским грудным смехом, в котором были и мягкость, и радость, и обещание.

— После, все после, — шепнула Саша быстро, — скоро люди проснутся!

И унеслась вихрем к себе, чтобы едва успеть скинуть одежку, закинуть мокрые от снега валенки под кровать и нырнуть под пуховое одеяло, прикрыть глаза и выровнять дыхание. И сразу — скрипнула дверь, затопотала Марфа Марьяновна, положила руку ей на лоб.

— Горит девка, — сказала она озабоченно.

Ох горит, кормилица!

Ох пылает, милая!

Глава 22

Гранин и сам не понимал, в каком отравленном мареве пребывал после того, как чуть не умер в Грозовой башне, а Драго Ружа вдохнул в его тело новую молодость.

Но вдруг спала вся хмарь, и этим утром мир казался прозрачным и юным, пушистые от инея ветви деревьев стремились к ясному небу, морозный колкий воздух наполнял грудь легкостью и свежестью.

Все вокруг теперь было удивительным и благостным, и казалось, будто Гранин запросто сможет взлететь, если подпрыгнет повыше.

Чтобы совершенно не потерять голову, он схватился за лопату и принялся расчищать от снега площадку в саду — для горки, которую обещал Саше Александровне.

Размеренный этот труд и правда помог разлохмаченным мыслям сплестись в ровные нити.

Какое счастье, что наконец-то тайна, которую он считал нужным хранить, оказалась раскрыта. Гранин пока не понял, как именно это произошло, но был уверен, что ответ не заставит себя ждать. Саша Александрова не выглядела разгневанной из-за нового обмана, и, учитывая ее вспыльчивость и даже некоторую жестокость, это обстоятельство впечатлило Гранина едва ли не больше, чем остальные невероятные события минувшей ночи.

Избавившись от черта, он испытал невероятное облегчение, заново ощутив радость от простой возможности жить и дышать. Смрад нечистой силы, преследовавший Гранина доселе, растворился. Однако новые вопросы беспокоили его куда сильнее, чем собственное проклятие.

Были ли правдивы прощальные слова черта?

Про клеймо, которое он увидел на Саше Александровне, и про то, что придет некто пострашнее.

Кто?

Когда?

Для чего?

Справятся ли они с новой напастью?

Отчего черт так перепугался?

Отчего Саша Александровна была полностью уверена, что черт подчинится ее приказам? Будто бы она была рангом выше.

Терзали Гранина и иные размышления — волнительные и стыдные.

Насколько дурно он поступил, когда поцеловал ее? Ведь не имел же никакого права поддаваться пагубному помутнению. Но столько чувств на него свалилось сразу, что он по-мальчишески не сумел совладать с ними.

И если он отступит сейчас — то не сочтет ли Саша Александровна его бесчестным трусом?

А если не отступит? Значит ли это, что Гранин, себялюбивый старик, испортит жизнь юной, пылкой барышне?

Он был ужасной партией для нее — Саша Александровна вправе была рассчитывать на супруга, подходящего ей по возрасту и характеру, не обремененного вдовством и взрослыми сыновьями.

И это не считая бедности его и отсутствия титулов. Положим, Лядовы весьма вольно относились к положению в обществе, но то на словах.

Александр Васильевич же и вовсе не намеревался когда-либо выдавать дочь замуж, опасаясь, что она повторит судьбу своей несчастной матери и умрет родами.

Заикнись только Гранин о предложении руки и сердца — ему несдобровать.

Решительно все было против них с Сашей Александровной, и рассудком Гранин прекрасно это понимал.

Но его шальное, вновь молодое сердце пело и не желало слушаться рассудка.

Оно не стыдилось и не сомневалось, оно торжествовало.

К тому времени, когда Гранин вдоволь намахался лопатой и явился к завтраку, усадьба уже проснулась и ходила ходуном.

Марфа Марьяновна и кухарка Анна проверяли продукты, прикидывая, какими праздничными яствами будут угощать крестьян и одаривать колядующих.

Все устали от долгого поста и с нетерпением ждали сочельника.

Саша Александровна и модистка Ани разложили в передней старые шубы, разные отрезы тканей, еще какие-то махры и теперь бурно обсуждали, кто в кого обрядится и какие костюмы они смогут пошить.

— Слава богу, Михаил Алексеевич, — утомленно произнесла Изабелла Наумовна, — вы хоть рассудительный человек. Объясните им, что я не желаю изображать козу!

Саша Александровна, стоявшая на полу на коленях и прикладывающая к себе лисий воротник, вскинула на него смеющиеся глаза.

И Гранин застыл, восхищенный исходившим от нее сиянием.

Никогда прежде она не выглядела настолько счастливой.

— Михаил Алексеевич, — лукаво воскликнула Саша Александровна, — станет у нас серым волком, правда, Ани?

— Как пожелаете, — едва сумел ответить он.

— И вы туда же! — упрекнула его Изабелла Наумовна. — Давайте уж завтракать, право слово. Саша, брось эту ветошь и ступай за стол, ты ведь не ребенок.

— Ну и пусть не ребенок, стану гадать на женихов, как большая, — она легко поднялась, прижала руки к груди, — суженый-ряженый, явись!

— Ни за что бы на его месте не явилась, — парировала гувернантка язвительно, — встреть меня невеста в наряде медведицы.

Саша Александровна засмеялась, быстро подлетела к ней, звонко расцеловала, надула щеки, изображая какой-то важный чин, и подала согнутую в локте руку, приглашая сопроводить в столовую.

— Ну будет, будет, — полушутя, полусердясь, оттолкнула ее Изабелла Наумовна, — что за ребячество!

— И государыня, должно быть, машкерад затеет, — сказала Саша и направилась наконец к столу. — И ей не станет пенять за то гувернантка… В столице из пушек да ружей палить будут, костры жечь! Михаил Алексеевич, вы уж позаботьтесь о том, чтобы у нас были еловые да можжевеловые ветки, голубчик, — и она снова ему улыбнулась, и у него снова сердце затрепыхалось, забилось, пустилось в пляс. — А впрочем, — добавила она тут же, — я с вами в лес пойду.

— Там тебя суженый-ряженый в чащу и упрет, — немедленно заметила Изабелла Наумовна. — Только леший твой характер и вытерпит, душечка.

— Я диковата, он дремуч, вот и станем жить-поживать да добра наживать, — охотно согласилась с ней Саша Александровна. — А вы, Беллочка Наумовна, ворчите все, оттого что скучно вам тут, маетно. В столицу сердце просится… А там что? Папенька вон до утра изволит где-то шляться, дед его с кнутом в руках поджидает, как юнца неразумного. И ведь однажды схватит за ворот да и поволочет силком под венец, сами увидите.

— Поволочет, — ожесточенно ответила гувернантка, — всенепременно поволочет! Если дочь замуж не рвется, то отцу отдуваться.

— Батюшки, — изумилась Саша Александровна, — ну хотите я прям завтра сбегу… да вот с Михаилом Алексеевичем — и обвенчаюсь тайно? Тогда вы наконец будете мной довольны? А папенька так и останется холост, так и будет до конца жизни по балам шастать да за карточным столом ночи просиживать.

— Как ты жестока, Саша, — покачала головой Изабелла Наумовна, — как прямолинейна! Оставь Михаила Алексеевича в покое, знаю я твою натуру необузданную. Всем наперекор, коли вожжа под хвост попала. Ты права, права, довольна? Александр Васильевич не видит меня, не ценит! И никогда не увидит! Я для него что пустое место.

— А мы можем вам платье пошить… — вдруг подала голос Ани, про которую все забыли. — Маску сделать… из бархата, с блестками! Превратить вас в таинственную незнакомку. В прежние годы Лядовы устраивали пышные гуляния в своем доме, поди и до сих пор так? Приедете незваной и загадочной гостьей и всех очаруете, Изабелла Наумовна.

— Что? — бедняжка задохнулась от негодования, пошла пятнами. — Выставлять себя напоказ! Как бесстыжей девке, хвостом крутить!

— Зато папа вас наконец увидит, — миролюбиво сказала Саша Александровна. В ее глазах вспыхнули озорные искорки. — Ах, мы скажем, такая шутка! Ведь когда еще, как не на святках, рядиться и веселиться! Я наклею себе усы и буду вашим кавалером. Беллочка Наумовна, милая моя, золотая, ну что тут чахнуть безо всякой надежды? Ну позвольте себе раз в жизни глупость и вольность — как знать, чем обернется такая затея.

— Позором, Саша, позором! — вскричала Изабелла Наумовна.

— Позор — это если вам самой только неловко будет, а если вы будете смеяться, то какой же это позор? Одна сплошная шалость!

— У меня есть богатый темно-синий бархат цвета глубокой ночи, — подхватила Ани, — разошьем его разноцветными стеклянными бусинами, получатся звезды…

— Перестаньте надо мной шутить!

— Хорошо, — скучным голосом проговорила Саша Александровна. — Как пожелаете. Куда лучше сидеть безвылазно в деревне.

— Да, лучше сохранить свою гордость, — Изабелла Наумовна встала и окинула присутствующих презрительным взглядом.

— А мы с Ани пойдем ряжеными по крестьянским дворам песни петь. Что дурного в таком веселье, отчего вы так гневаетесь?

— Оттого, что ты уже взрослая девица! А в голове одни глупости.

— Ну а что у меня должно быть в голове? Учености ваши и переживания о том, как бы не выставить себя на смех? И пусть на смех, очень хорошо, что на смех, я свою гордость не боюсь уронить, это все глупости какие-то. Лучше быть смешной, чем несчастной!

Изабелла Наумовна сделала шаг, собираясь по обыкновению запереться в своей комнате, но потом бессильно опустилась снова в кресло.

— Да, я несчастна, — произнесла она изумленно будто, — как же я несчастна, Саша! Каждый день здесь похож на предыдущий, ничего не происходит и никогда не произойдет! Пусть будет синий бархат, Ани, пусть будут стеклянные бусы! Все одно хоть в петлю, хоть в прорубь!

— Ну зачем же в прорубь, — испугалась Саша Александровна, — зачем же в петлю? Что вы такое говорите, Беллочка Наумовна, ведь не так страшна ваша жизнь.

— Пуста, бессмысленна!

Гранин, который все это время сидел, боясь пошевелиться и остро ощущая свою неуместность, тихонько перевел дух.

Беседа получилась слишком личной, не для посторонних ушей. Но когда живешь так замкнуто и уединенно, не остается больше посторонних. Все становятся едва не родственниками. С утра до вечера одни и те же лица, одни и те же разговоры. Неудивительно, что Саша Александровна и ее гувернантка то и дело цапались меж собой, — некуда было им деваться друг от друга.

А он как Белла Наумовна, подумалось вдруг.

Готов исчезнуть, лишь бы не оказаться чрезмерно навязчивым. Готов быть несчастным, даже не попытавшись все изменить.

Где же разница между гордостью и гордыней? И есть ли она?

После завтрака Саша Александровна попросила его пройти в конторку — «обсудить дела усадьбы».

— Так что же? — громко спросила она по дороге. — Вы нашли нам паркового садовника?

— Марья Михайловна прислала несколько рекомендаций.

— Княжна Лопухова? Вы переписываетесь?

— Время от времени, — он прикрыл за собой двери и улыбнулся. — Ей я тоже написал, что вы собрались в монастырь.

— Да бог с ней, с Лопуховой, — Саша Александровна схватила его за руку и подтащила к окну, придирчиво оглядела при солнечном свете. — Вы выглядите изумительно, Михаил Алексеевич! Больше нет пугавшей меня бледности, темных кругов под глазами, губы порозовели.

— Перестаньте, — засмеялся он, — чувствую себя лошадью на базаре. Саша Александровна, как это вы так ловко прогнали черта?

— И сама не знаю, — она мимолетно погладила его по рукаву, отошла с явной неохотой и села за почти пустой стол, где пылился без дела набор для письма. — Что-то нашло, Михаил Алексеевич. Да еще и сон этот…

— Какой сон?

Она рассказала с явным испугом, будто про настоящее что-то.

А напугать Сашу Александровну было непросто.

Сны ее случались провидческими и прежде, и Гранин слушал, мрачнея.

— Выковал себе меч, что разрушит оковы? — повторил он глухо. — Это был Драго Ружа?

— Да ведь я не видела его прежде — мы никогда не встречались. Только, знаете, меня вдруг переполнила такая уверенность, что черт меня обязательно послушает, вели я ему хоть в пляс вокруг бани пуститься. И что это такое, Михаил Алексеевич? Я теперь ведьма?

— Может, и ведьма, — согласился он, опустился на стул напротив, — но как это возможно? Неужели Драго Ружа умеет творить волшбу на расстоянии? Или он здесь вовсе ни при чем, а сон ваш был просто сном?

— И черт был просто чертом, — согласилась она иронично, — выгнать его взашей — что рассчитать кухарку. Я вот все слушаю себя: вроде обычная Саша, как вчера и позавчера, а вроде и что-то новое во мне появилось. Впрочем, сейчас во мне все так перепутано, что я себя плохо понимаю.

— Мне… — помолчав, тихо спросил Гранин, — следует извиниться?

Она вспыхнула, отвернулась, потом быстро замотала головой.

— Не смейте, — прошептала запальчиво. — Придумали тоже!

Он смотрел на завитки коротких волос, возле розового уха, линию шеи, черную толстую косу, стекающую вниз по простой крестьянской рубахе с вышивкой, округлую щеку, тоже розовую, и ощутил накативший жар пополам с острой тревогой.

Где заканчивалась ее благодарность лекарю и начинались иные чувства?

— Как вы узнали, кто я? — спросил Гранин.

— А вас деревенская ведьма раскрыла, — ответила она тут же, — сын травницы, слова заветные знает! А дальше уж я и сама будто прозрела — и сама себе подивилась: ведь один человек, один! И сразу так спокойно на душе стало — ну хоть мой лекарь не скитался по земле один-одинешенек, не голодал и не терпел лишения.

— Нет, не скитался, — отрешенно согласился Гранин. — Простите, что заставил вас волноваться. Но, признаться, я никак не мог ожидать, что вы будете так сильно тревожиться о старике, с которым были едва-едва знакомы. Это очень меня расстраивало.

— И вы даже пытались меня утешить, подсунув липовое письмо, — припомнила она, снова посмотрела на Гранина и прошептала: — Какое чудо! Я ведь помню эти волосы белыми, как лунь, а это лицо — усыпанным морщинами…

— Я ведь все тот же старик, — проговорил Гранин чуть виновато.

— Да, очевидно, — вздохнула Саша Александровна, — от этого у меня будто в глазах двоится. И в сердце тоже. Лекарь стал для меня кем-то вроде ангела-хранителя, поразил своим чувством долга. Он ведь спас младенца вопреки воле канцлера, понимая, что последует что-то страшное. И принял свое заточение со смиренным достоинством, а когда встретил того самого злополучного младенца, то не позволил себе ни малейшего упрека и не потребовал какой-либо платы. То есть все это были вы, конечно, — Саша Александровна смахнула слезинки с глаз и засмеялась: — Видите? Я все еще сбиваюсь. Вы, добрый лекарь, были не похожи на нас, Лядовых. В моей-то семье ни смирения, ни покорности. Я много раз видела, как дед, а потом и отец судили своих людей за проступки, и они были справедливы, но не было в них милосердия. Милосердие я познала с вами.

— Саша Александровна… — начал было он беспомощно, совершенно растерявшись и огорчившись от этой исповеди. Ему не хотелось примерять на себя роль ни ангела, ни хранителя, поскольку он не ощущал себя ни тем, ни другим.

Грешником себя ощущал этим утром Гранин.

— Подождите, — попросила она, — пока я скажу, раз уж собралась с силами. Михаил Алексеевич, мой молодой управляющий, был иным. В вас уже не было того света, который исходил от лекаря. Но была скорбь, были отчаяние и некая сломленность. О вас больше не хотелось греться, но хотелось вас — отогреть. Однако даже в таком состоянии вы упрямо продолжали заботиться обо мне, а потом и вовсе заявили, что уйдете вместе со своим проклятием прочь!

— И вы меня изваляли в снегу.

— Изваляла. Я же не поп, чтобы умело наставлять на путь истинный заблудшие души!

— Очень уж все запутано, — вздохнул Гранин, не представляя себе, как бы сам на месте Саши Александровны распутался. Положение дел казалось ему тупиковым.

— Запутано, — не стала спорить она и улыбнулась с неожиданной беззаботностью. — Но отчего же так хорошо, Михаил Алексеевич?

— И верно, отчего же так хорошо? — ответная улыбка вспыхнула на его губах будто сама собой.

Стало тихо. Они оба смотрели друг другу в глаза и молчали, наслаждаясь мгновением покоя и согласия.

Застонали половицы в коридоре, скрипнула дверь, Марфа Марьяновна спросила грозно:

— Ну и чего ради, девонька, ты опять расстроила гувернерку? Каждый день у нас потопы да слезы! Сколько валерианы мы на эту нервную барышню перевели, подумать страшно.

Саша Александровна отмерла, моргнула и пояснила с гримаской:

— В город ей надо, совсем Изабелла Наумовна в нашей деревне зачахла. Так ведь нет, вбила себе в голову, что не может меня оставить без присмотра! Может, разозлится как следует да уедет?

— Эку дурь ты опять придумала, — неодобрительно проворчала Марфа Марьяновна, — любит она тебя, бестолковку, а ты: разозлится! И что это за разговоры про тайное венчание?

— Ну и слух у тебя, нянюшка, — уныло протянула Саша Александровна, явно расстроившись из-за полученного нагоняя. — Я поговорю с Беллой Наумовной, не брани хоть ты меня.

— Сбежишь с управляющим, — упрямо гнула свое Марфа Марьяновна, явно придавшая этим словам важное значение, в отличие от Изабеллы Наумовны, — и я тебя лично выпорю. Крапивой.

— Так ведь зима же!

— Значит, можжевельником. И не посмотрю, что ты уже вымахала!

Произнеся эту угрозу, Марфа Марьяновна степенно покинула конторку, так ни разу и не взглянув на Гранина. Очевидно, кормилица была уверена, что лишь решения ее воспитанницы ни за что не перешибить, а сам кавалер сбоку припека. Гранина это и позабавило, и умилило сразу: ох и крут лядовский нрав, ох и хорошо знает Марфа Марьяновна атаманову породу.

Саша Александровна обескураженно смотрела на закрывшуюся дверь.

— Ну чисто охотничья гончая, — пробормотала она, — если встала на след, пиши пропало!

Гранин наклонился вперед и осторожно взял ее за руку. Она вздрогнула, но отнимать ее не стала.

— Да только права старушка кормилица, — сказал он и мысленно попросил у Саши Александровны прощения, понимая, что ведет их обоих на опасный путь, — бежать и тайно венчаться мы не станем. Я буду просить вашей руки у Александра Васильевича.

Она смотрела на него своими черными жгучими глазами, ставшими вдруг глубокими, бездонными, и молчала.

Глава 23

— Я буду просить вашей руки, Саша Александровна…

И земля задрожала под нею.

Замуж?

Саша и не думала о таком всерьез — ведь отец с ранних лет говорил, мол, не нужен ей муж, у его дочери иная судьба и ни за что он не отдаст ее чужому человеку, которого следовало бы почитать до конца дней.

Даже когда она шутила за столом о побеге и тайном венчании, это была лишь пустая болтовня, беззаботная и бездумная. Даже когда отбивалась от Марфы Марьяновны с ее можжевеловыми угрозами, то не всерьез это было!

Но слова Михаила Алексеевича прозвучали оглушительным набатом, судьбоносным и неотвратимым.

Это значило, что отныне Сашина жизнь будет связана с его жизнью неразрывными узами, и все окончательно изменится, и каким бы чудесным ни было будущее, нынешнее исчезнет навсегда.

— Я понимаю ваши опасения, — меж тем пробормотал Михаил Алексеевич удрученно, — кто знает, не исчезнет ли внезапно проклятие Драго Ружа. Господи, о чем я только думал! Ведь вы можете оказаться вдруг женою дряхлого старика. Забудьте, умоляю вас, забудьте обо всем, что я вам наговорил! Это было опрометчиво с моей стороны и непростительно…

Тут он порывисто встал, бледный, расстроенный, коротко поклонился и вышел из конторки, а Саша осталась сидеть, окаменевшая и будто громом пораженная.

Сказанное не коснулось ее разума, да она и не слышала почти ничего, обратившись вся внутрь себя.

Ей захотелось, чтобы рядом оказалась бабушка — мудрая и мягкая, знающая ответы на все вопросы. Саша никогда не спрашивала ее — как же она решилась покинуть отчий дом и отдать себя дикому атаману, пропахшему походными кострами.

Супружеская жизнь, наполненная ежедневными хлопотами, разделенная на двоих постель, и, боже, наверное, дети — прежде этого всего Саша не загадывала для себя. В ее душе не было места романтическим грезам, она не теряла сон, мечтая о любви и сладкоречивых признаниях. Решение отца о ее безбрачии не вызывало у нее никакого протеста.

Будет ли Михаил Алексеевич и впредь целовать ее так же сладко, как прежней ночью? Будут ли его большие руки обнимать ее по ночам? Ах, от таких мыслей кружилась голова и трепетало сердце!

Саша вскочила, прижала ладони к разукрашенному морозом стеклу на окне, а потом приложила их к своим щекам, лбу.

Воображение бесновалось, подкидывало бесстыдные картинки, путая и без того запутавшуюся Сашу. То она видела себя в одной сорочке, льнущую к Михаилу Алексеевичу, то ей мерещилось, будто он распускает ей косу и длинные, ловкие его пальцы перебирают ее пряди одну за другой.

Саша станет же-ной, а Михаил Алексеевич ей — му-жем. И она наденет красный, тяжелый от жемчуга наряд и встанет по левую руку от жениха, и обменяет золото на серебро, и головы их покроют венцы, и трижды они изопьют вина из одной чаши…

— И будут два одною плотью, так что они уже не двое, но одна плоть, — прошептала Саша изумленно, ущипнула себя за руку, сбрасывая экстатическое оцепенение, вздрогнула от неожиданной вспышки боли, огляделась кругом, не понимая, почему все прежнее, старое, когда весь мир перевернулся и под ногами у нее обязано быть небо, а над головой — твердь земная.

Вышла из конторки, ступая необыкновенно плавно и неспешно, плыла, плыла Саша по скрипучим деревянным половицам, и вся она — не-вес-та — обрела важность и нужность, драгоценность жениха своего, света от света ее.

— Да что опять за блажь нашла, — рявкнула Марфа Марьяновна, снимавшая занавески на стирку, стеганула Сашу по спине мокрой тряпкой, та ойкнула, подпрыгнула и помчалась подальше от кормилицы, смеясь напавшей на нее экзальтированности и способу ее исцеления.

Вопреки ожиданиям, Изабелла Наумовна не улеглась в постель страдать и стенать, а шепталась с Ани в одной из задних комнат.

Вокруг были разложены отрезы тканей, тесьма, коробки с бусами, кружева и подушечки, ощетинившиеся булавками и иголками.

— Если я буду Ночью, то ты, Саша, — Днем, — сказала гувернантка так деловито, будто и не признавалась совсем недавно в том, что глубоко несчастна. — Серебристая парча и снежинки из блесток… Вот увидишь, от кавалеров отбоя не будет. Саша, мы докажем твоему упрямому отцу, что он не прав. Не прав, — повторила она с чувством. — Я умру, но выдам тебя замуж! Мы выберем тебе самого красивого, самого знатного, самого…

— Не надо умирать, — небрежно сказала Саша, без всякого любопытства перебирая кружева, — я и так просваталась.

— Что ты сделала? — обомлела Изабелла Наумовна и едва не опустилась на иголки, в самое последнее мгновение избежав столь злосчастной участи. — Как это просваталась? Сама собой, что ли? — и она тонко, иронично улыбнулась.

Ани подняла на Сашу веселые глаза, и можно было поклясться, что модистка уже давно все поняла и все увидела.

— За самого красивого и доброго человека, — заверила ее Саша.

— Не морочь мне голову, — рассердилась Изабелла Наумовна, — ты же отказалась от графа, а какой представительный мужчина!

— Ну какой еще граф! Я о нашем Михаиле Алексеевиче вам говорю.

Тут гувернантка вначале было рассмеялась, а потом схватилась за сердце.

— Какая дурная шутка, — слабым голосом произнесла она. — Даже ты не способна на такое сумасбродство! Он же… никто! Ополоумела ты в этой глуши, одичала? Так я заставлю тебя вернуться в столицу…

— Ну-ну, — добродушно хмыкнула Саша, — посмотрю я, как у вас это получится.

— Ты… ты говоришь серьезно? — ахнула Изабелла Наумовна, схватила Сашу за руку и усадила рядом с собой. Подняла ее подбородок, вглядываясь в лицо: — Детонька моя, да что на тебя нашло такое?

— Нашло, — сказала Саша, — и оно такое огромное, что не помещается у меня внутри! Мне хочется кричать на всю округу, хочется каждой белке в лесу рассказать, какой Михаил Алексеевич удивительный. В нем столько самоотверженности, столько доброты, столько понимания, что у меня даже сердце болит. Так бы и… Господи! Он же думает, что я ему отказала! — осознала Саша вдруг с ужасом.

Изабелла Наумовна вдруг расхохоталась истерически, да так, что у нее на глазах слезы выступили.

— Бедный, — простонала она, утирая их, — бедный Михаил Алексеевич! Он ведь даже не понимает, с какой взбалмошной девицей связался!

Саша обежала все дворовые постройки, заглянула на старую конюшню, на ту, которая строилась, во флигель и почти отчаялась.

А ну как он ушел, гонимый ее дуростью, куда глаза глядят?

Где ей тогда ясного сокола искать? Сколько посохов изломать? Сколько сапогов истоптать?

Дрожа от нетерпения, раскаяния и страха, она догадалась посмотреть в хозяйственных клетушках и нашла, наконец-то нашла свою пропажу в кладовой, где хранились мука и зерно.

Отрешенный Михаил Алексеевич стоял над открытым ларем, тусклый свет из низких и маленьких оконцев придавал его лицу особенно сумрачный оттенок.

— Муки бы еще надобно, — бесцветно проговорил он, когда Саша, запыхавшаяся, распахнутая, растрепанная, ворвалась внутрь.

— Простите меня, — выпалила она, — я невыносима!

— Ничего, — ответил он, — я просто размечтался, старый дурак.

— Старый, разумеется, старый, — сказала Саша, шагнула вперед, досадуя на ларь, разделявший их. — Но подумайте вот о чем: а не оказалось ли ваше проклятие благословением?

— Благословением? — переспросил Михаил Алексеевич натянуто. — Мимолетная иллюзия, похожая на яркую бабочку, чей век скоротечен. Я потянулся за блуждающим огоньком, а теперь ведь и сам не знаю, кем являюсь. И кем проживу остаток жизни. И сколь продлится этот морок. И морок ли это. Ворованное, Саша Александровна, не может быть благословлено, а я ощущаю себя самозванцем, которого вот-вот разоблачат.

— Остаток жизни, какой бы они ни была, кем бы вы ни были — стариком, красным молодцем или чудищем лесным, вы проведете супругом моим, — медленно, присягая ему, себе на венчание их, торжественно и твердо отчеканила Саша. — Я ведь и сама, похоже, не пойми что — то ли чужое орудие, то ли нечисть, чертей гоняющая, то ли просто очарованная вами девица. Хотя, — добавила она честно, с восторгом наблюдая, как оживает лицо Михаила Алексеевича, — я бы предпочла, чтобы вы остались в том обличье, в котором теперь. Мне даже ваш нос-картошка нравится!

Он невольно рассмеялся, обошел ларь, обнял ее, отчего Саша снова перетекла в разнеженно-трепещущую ипостась.

— Один раз в жизни, — глухо выдохнул он, — я позволю себе быть безрассудным. И буду молиться о том, чтобы вы не пожалели о своем решении ни на минуту.

— Доверимся судьбе, — предложила Саша. — У меня душа разрывается от того, как вы переживаете обо всем. Что толку думать и гадать?

— Вы отважнее меня, — заметил он, и похвала в его голосе пролилась на нее теплым медом, — решительнее и, кажется, мудрее. Что толку было жить так долго, если я со всех сторон проигрываю юной барышне?

Саша, довольная и даже самодовольная, погладила его по могучему плечу:

— Я вас еще заражу лядовской разухабистостью. Была не была, Михаил Алексеевич, и пусть все сомнения унесет ветер.

— Пусть, — согласился он торжественно, наклонился и поцеловал ее.

Саша всегда оставалась равнодушной к ученью — своему ли, чужому. Однако напросилась в деревню тоже — ведь Изабеллу Наумовну сопровождал Михаил Алексеевич, а дай Саше волю, она бы повсюду ходила за ним хвостиком.

Это было похоже на помрачение рассудка, но она частенько подглядывала за ним из окошка или отплясывала на морозе, наблюдая за тем, как ведется возведение новой конюшни, и Михаил Алексеевич то бросается таскать камни, то вместе с Шишкиным погружается в расчеты материалов.

Скоро над ней любовно посмеивались все обитатели поместья, и даже Груня, повздыхав, отказалась от надежд на молодого управляющего, все ж с барышней ей не тягаться.

Изабелла Наумовна смирилась быстро, как всегда смирялась с Сашиным упрямством, только нет-нет да и принималась пугаться страшного скандала, который всенепременно закатит вольный атаман.

Об отце Саша и не думала переживать — его гнев был летуч и скор, что весенняя гроза. Погремит-посверкает и унесется прочь, сменившись безоблачным небом.

Марфа Марьяновна бдительной соколицей следила за тем, чтобы Саша не оставалась с Михаилом Алексеевичем наедине, и стала к нему необычайно сурова, придираясь по всякому случаю.

Он отвечал ей с кротким смирением, и кормилица вдруг бросала все свои дела и усаживалась с Изабеллой Наумовной в какой-нибудь уголок, громко рассуждая о том, что скоро по усадьбе забегают дети и как славно будет снова взять на руки младенца.

Их обеих мезальянс не пугал — уж больно себе на уме были все Лядовы, вольнолюбивы и шальны.

Возбуждение, которое охватывало всех перед Рождеством, витало и звенело в воздухе. И Саша тоже витала в облаках и звенела радостью, которую никак не могла спрятать. Будто ей на шею кто-то повесил монисто, и монетки бились о бусины, рождая бряцанье и перезвон.

Но время от времени находило на нее и беспокойство. Тот сон протянул невидимые нити между нею и невольником, и непрошеное сочувствие изредка остро кололо Сашу.

Могла ли она освободить его?

Хотела ли она освободить его?

Готова ли была стать тем самым мечом, о котором он говорил?

Или она придумала себе все?

К Сашиному удивлению, дом деревенского старосты оказался битком набит — и взрослых тут было поболе, чем детей.

Изабелла Наумовна мигом растерялась, не зная, с чего начать. Крестьяне оказались куда дремучее, чем она предполагала.

Зато Михаил Алексеевич чувствовал себя как рыба в воде.

Саша пристроилась на лавке у печи, глядя на то, как он то рисует буквы, объясняя, как они звучат, то ощупывает кому-то сустав, кому-то горло, заглядывает в рот, расспрашивает и рассказывает.

Как же тяжело ему давалась личина обыкновенного управляющего! Как же он соскучился по пациентам!

Если в Сашиных жилах бушевала кровь воинов, то в его — мирно текла кровь травниц и знахарок.

Он был рожден лекарем и умрет лекарем, а все остальное совершенно неважно.

— Нет, я не смогу, — объявила Изабелла Наумовна на обратном пути. — Один-два ученика, ну пусть пять! А здесь… я не рассчитала свои силы, Саша.

— Не переживайте об этом, — ответила она, оглядываясь на Михаила Алексеевича. Он был тих, задумчив и одухотворен, и Саша чувствовала его настроение как свое и понимала его мысли как свои.

А ночью снова невольник пришел в ее сон.

На этот раз он был уже грозным, страшным, человеком без возраста, прошлого и настоящего.

Саша отчетливо видела его смуглую кожу, курчавые волосы и бороду, белоснежный оскал улыбки.

«Мы скоро увидимся, девонька…»

Глава 24

В поместье Лядовых, принадлежавшем прежде княжескому роду, из которого происходила супруга старого атамана, отчего-то не было домашней церкви. Поэтому на вечернюю службу в сочельник все обитатели усадьбы отправились к ближайшим соседям, Холодовым.

Шишкин вплел разноцветные ленты в гривы лошадей, повесил на тройки бубенцы и колокольчики, убрал сани яркими тканями и бросил внутрь меха.

Охрана Саши Александровны, присланная старым атаманом, гарцевала и звонкой многоголосицей перекликивалась в ожидании первой звезды.

Выехали цугом: в первой тройке Саша Александровна и Изабелла Наумовна, во второй — Гранин с Ани, в третьей — Марфа Марьяновна, кухарка Анна и Груня.

— Ну теперь нечисть разгуляется, — весело воскликнула Ани, когда Шишкин с пронзительным свистом сорвался с места, задавая лихой галоп.

Заржали кони, зазвенели бубенцы, заэгегеили верховые, и Гранин засмеялся вслед за модисткой, восхищенный скоростью, ветром, ударившим в лицо, морозной свежестью и осыпавшейся на него с березовой ветки снежной мукой.

Холодовы — степенные помещики, муж с женой, свалившихся на них соседей приняли необыкновенно ласково, не зря Гранин гонял Шишкина с гостинцами и поклонами.

Дружеское общество в деревне ценилось выше, чем в городе, и Саше Александровне пришлось рассыпаться в извинениях, отчего она не нанесла визита сразу.

— Ах, — сказала чертовка, и ее глаза лукаво искрились, — я ведь совсем дикарка, все, что меня волнует, — это разведение лошадей. И молитвы, — торопливо добавила она, вспомнив о легенде про монастырь.

И Гранин снова не удержался от смеха, благо на него никто не смотрел.

У него было лихорадочное, нервическое настроение, схожее с весельем висельника. Казалось: вот-вот последние времена настанут, и разверзнутся небеса, и покарают его за украденное негаданное счастье.

Но страха не было — была лишь отчаянная удаль человека, решившегося на танец над пропастью.

И даже церковная служба не настроила его на благочестивый лад.

Гранин грезил наяву, и мечты его были греховны, сладострастны и приземленны.

Даже под страхом смертной казни или на исповеди он бы ни за что не признался, как далеко за границы приличий зашли эти грезы.

На ночь они все остались у Холодовых, поскольку спозаранку нужно было вставать к рождественской заутрене. Вряд ли в этом доме царили столь свободные нравы, как у Лядовых, поэтому ужинать Гранин молча отправился с прислугой.

Саша Александровна жалобно на него посмотрела, гневно закусила губу и нахмурилась, и Гранин едва заметно покачал головой.

В чужой монастырь со своим уставом не ходят, да и ни к чему барышне, готовящейся к постригу, проявлять своенравие.

— Не берите в голову, — посоветовала Ани, для которой их переглядки не остались незамеченными. — В моих жилах, если хотите знать, течет королевская кровь. И посмотрите, как сложилась моя жизнь.

— Королевская кровь? — немедленно заинтересовалась Изабелла Наумовна, оскорбленная сверх всякой меры ссылкой в людскую.

— Моя бабушка служила при дворе, — улыбнулась Ани.

— Стало быть, ваша мать была незаконно… — тут гувернантка пугливо осеклась, поскольку за подобные разговоры в доме Лядовых можно было схлопотать.

Они не успели сесть за длинный стол, на котором стояли плошки с кашей из пшена с медом, как в дверях случился некий переполох и Саша Александровна с самым решительным видом ворвалась в заполненную комнату. За ней следовали растерянные Холодовы.

— Отринем же гордыню и проявим смирение, — провозгласила она безо всякой кротости на лице, уселась подле Ани и широко улыбнулась ошарашенной дворне Холодовых.

И бедным хозяевам не оставалось ничего иного, как тоже трапезничать с прислугой.

Домой они вернулись только на следующий день после полудня, и Марфа Марьяновна с Груней и Анной сразу засучили рукава, взявшись за пирожки из поставленного накануне теста.

Саша Александровна и Ани бросились рядиться и скоро появились в передней, покатываясь от хохота, в мохнатых тулупах, с масками на лицах и с пришитыми к шапкам звериными ушами из меховушек.

— Батюшки святы, — отшатнулась Изабелла Наумовна, — изыдите, бесноватые!

— Совсем не бесноватые, — возразила Саша Александровна, прилаживая к лицу Гранина козлиную бородку на веревочке. — А вовсе даже наоборот. Восемь дней нечисть будет разгуливать по земле, а мы — прятаться от нее под масками, так Марфа Марьяновна сказывает. Но если вы так уж переживаете, то мы с вами просто макнемся в прорубь на Крещение и выскочим оттуда чистыми и невинными. Ну так что, пойдете с нами славить Христа?

— А и пойду, — неожиданно решилась Изабелла Наумовна, — только зверем рядиться не стану!

— Я придумала, — воскликнула Ани и убежала. Совсем скоро она вернулась с атласными пестрыми тряпками, коими и принялась укутывать Изабеллу Наумовну: — Будете у нас скоморохом!

Пока барышни разгуливали по деревне от одного крестьянского дома к другому, распевая колядки, Гранин с Шишкиным и Семеновичем раздавали свиные окорока, петушки детям и монеты взрослым. Вскоре к ним присоединилась и Марфа Марьяновна с пирожками, Груня с бусами, и к вечеру все так умаялись, что даже заливной поросенок уже не пробуждал удовольствия.

Однако Саша Александровна, казалось, совсем не чувствовала усталости. Оживленная, как ребенок, получивший слишком много впечатлений и оттого не способный успокоиться и уснуть, она затеяла после ужина гадания.

— Пощади, — простонала Изабелла Наумовна.

— А вот мы сейчас узнаем, выйдете ли вы замуж в этом году, — заверила ее Саша и разложила по полу золотое, медное и серебряное колечки, хлеб, уголь, поставила миску с водой. После чего убежала на улицу, вернулась с курицей и вручила ее Изабелле Наумовне.

— Выпускайте, — велела она.

Скривившись, гувернантка спихнула курицу на пол.

Та метнулась в сторону, замерла настороженно, а потом вдруг попыталась расклевать медное колечко.

— Ну вот, — огорчилась Саша Александровна, — ленив ваш суженый, Изабелла Наумовна.

— Что за глупости! — вспыхнула та.

Потом капали воском по по воде, угадывая будущее Ани, прятали головную повязку, пряник и деревянную щепу в горшок для Груни — выпала повязка, и служанка возликовала: замужество! Более всего она боялась вытянуть щепу, знаменующую гроб.

— Что же ты, Саша, сама не гадаешь? — невольно увлекшись, спросила Изабелла Наумовна.

Саша Александровна посмотрела через плечо на Гранина, разморенно наблюдавшего за происходящим из кресла, светло улыбнулась:

— А к чему? Я и так ясно вижу будущее свое. Впрочем, положу под подушку карту с бубновым королем — и будут мне сладкие сны.

Гранин тоже улыбнулся ей, уверенный в том, что и его сны окажутся необыкновенными.

Лядовы всегда давали святочный бал на третий день после Рождества, и суета снова захватила усадьбу.

Сопровождали Изабеллу Наумовну вдвоем — Гранин и Саша Александровна, Ани категорически отказалась возвращаться в столицу.

Она едва успела закончить для гувернантки платье цвета глубокой ночи и расшить его бусинами-звездами, а вот Саша Александровна, верная решению приклеить себе усы, выбрала мужской наряд. Гранин и вовсе ограничился шелковой маской.

Всю дорогу Изабелла Наумовна провела как на иголках.

— Ах, Саша, — причитала она, — на какую глупость ты меня толкнула! Ведь посмеется Александр Васильевич над моим машкерадом, да и только.

— А при чем тут Александр Васильевич, — сердилась Саша Александровна, — разве мы не едем домой? Разве не можем сплясать на балу? Всякий в эти дни веселится до упаду, а мы что же, наказанные?

— Да-да, мы просто едем на бал, — ненадолго успокаивалась Изабелла Наумовна, но потом снова начинала тревожиться: — Не по статусу ведь мне подобное, Саша!

— Ну по какому еще статусу! Вы же мне почти тетушка, Изабелла Наумовна, родная душа!

— Тетушка? — ужасалась гувернантка. — Старшая кузина — еще куда ни шло…

И не было этим разговорам ни конца ни краю, поэтому Гранин истово обрадовался, когда коляска наконец подъехала к дому Лядовых и Саша Александровна спрыгнула с подножек, приветствуя встречающих лакеев в нарядных ливреях.

— Мы тут по секрету, — объяснила она, — приятной нежданностью! Вы уж не выдавайте нас папеньке!

Экипажи медленной вереницей подъезжали к крыльцу, дамы и кавалеры спешили в сияющий свечами дом, прислуга сбивалась с ног, принимая шубы и провожая гостей в залы. Изабелла Наумовна так крепко вцепилась в муфту, что Саше Александровне буквально пришлось ту отрывать. В пышном белом парике и с густыми черными усами она выглядела донельзя потешно, но ее нисколько это не смущало.

— Прошу вас, сударыня, — поклонившись, Саша Александровна подала руку своей гувернантке, и они ступили в бальные залы.

Гранин же попятился, свернул в сторону хозяйских покоев, стянул с лица маску и отправился на поиски старого атамана, который вряд ли принимал участие в увеселениях.

И действительно, Василий Никифорович нашелся в одной из задних комнат, где распивал чай из пузатого самовара и закусывал плюшками.

— Лекарь! — удивился он. — Опять ты здесь! Что стряслось в усадьбе на сей раз?

— Ничего, — ответил Гранин, — Александре Александровне пришла охота посетить машкерад, я лишь сопровождающий.

— Ну так раздобудь себе чашку, сопровождающий, — добродушно махнул рукой старый атаман, — вся челядь поди носится как угорелая. В прежние времена я тоже любил балы, а сейчас только злюсь: экая суета на пустом месте!

— Понимаю вас, — согласился Гранин, доставая из буфета чайную пару.

В ответ Василий Никифорович громогласно расхохотался.

— Ну еще бы! — объявил он. — Саша-то моя так и считает тебя молодым управляющим?

— Уже нет, — Гранин, повинуясь движению руки атамана, сел за стол и налил себе чая, — узнала во мне старика лекаря.

— У-у-у, — в голосе его собеседника послышалось веселое сочувствие, — и сильно тебе досталось за сей обман?

— Александра Александровна добрая барышня, — уклончиво ответил Гранин.

— Да ну? — не поверил атаман. — Чудны дела! Доброта — вовсе не то, чем гордятся Лядовы.

— Вы виделись с канцлером? — Гранин довольно невежливо сменил тему беседы на ту, что волновала больше всего.

— Виделся… — немедленно помрачнел Василий Никифорович, — дурно все вышло. Карлуша одержим своим сыном, трясется весь, плох совсем. Он кажется в таком отчаянии, что я даже передал ему твое послание — мол, пусть травник посмотрит мальчика. А тот завопил, что ты уже убил его дочь, сына он до тебя не допустит. Нес какую-то околесицу про Сашу мою… мол, отравлена девка лядовской кровью, но колдунишка его очистит кровь сию… Я его отравил немножко, что было делать.

От неожиданности Гранин едва чашку не выронил:

— Отравили канцлера?

— Не насмерть! — обстоятельно объяснил Василий Никифорович. — Полежит пару недель без чувств, а там как Бог даст. Может, и выживет, коли судьба такая. А Сашу мою в обиду никому не дам!

— Чем отравили?

— А ты что, лечить собрался? Ты, брат, об этом и не думай даже. Собака подлая наш Карлуша, Саша внучка его, а он лихое задумал. Нет, со мной такой трюк не проскачет.

— А ну как на каторгу вас? — спросил Гранин обеспокоенно. К стыду своему, никакой жалости он не ощущал, и это было недопустимо для лекаря, но было, было же!

Василий Никифорович прищурился хитро:

— А я в тот день охотился у Толстоногих, близко к дворцу не подходил. Есть у меня прикормленные умельцы, в ядах разбираются. Чай, не первый год при дворе, крутимся аки белка в колесе. Да там травят все и всех, обыкновенное дело.

— Значит, еще несколько недель Александра Александровна в безопасности? Станете ли вы презирать меня, если я скажу, что рад этому обстоятельству?

— А иного я от тебя и не ждал, иначе давно бы от внучки моей оторвал и запер в каком-нибудь ските у староверов.

Гранин лишь усмехнулся — пожалуй, в скиту ему самое место и было, куда разумнее, чем женихом становиться.

— Ты изменился, лекарь, — проницательно заметил старый атаман, — прогнал, стало быть, черта своего?

— Избавился, Василий Никифорович.

— И меня когда-то проклинали, было дело. Нечисть, говорят, света боится, благости. Но я так скажу: только силой и напугать ее, только силой! Дураки, кто торгуется, — облапошат ведь все равно. Рад, что тебе хватило мочи вышвырнуть дрянь эту.

Гранин только невнятно угукнул, не желая вдаваться в подробности. Приписал себе заслуги Саши Александровны и помалкивал.

Его терзал иной вопрос, но было неловко напоминать старому атаману о его обещании найти сыновей. Ведь и сам рассказал бы Василий Никифорович, будь у него новости? Ведь не забыл об этом?

Послышались торопливые легкие шаги, и Саша Александровна влетела в комнату. Ее усы воинственно топорщились, а парик сбился набок.

— И знайте, что от решения своего я не отступлюсь ни за что! — выкрикнула она едва не яростно. — Хоть убейте, а пойду за него замуж!

Василий Никифорович оторопел на мгновение, а потом медленно, зловеще обернулся к Гранину.

Глава 25

Голова под париком чесалась, ноги устали от модных мужских каблуков, а хлопковая повязка так плотно перетягивала грудь, что Саша задыхалась.

План ее коварный удался лишь отчасти — таинственной незнакомки из Изабеллы Наумовны не вышло. Тут, надо сказать, была Сашина вина. Едва увидев Александра Васильевича, гувернантка так поспешно кинулась в темный угол, что тут же привлекла к себе внимание.

Папа улыбнулся весьма самодовольно — мол, вот это у него репутация, — и Саша сразу разгневалась. Бедняжка собиралась, наряжалась, волновалась, а он усмехается!

— Немедленно, — прошипела она ему на ухо, подскочив ближе, — пригласи барышню на танец!

— Что за… — он попытался отцепиться от наглого юнца, посмотрел внимательно, а потом изумленно и заливисто рассмеялся: — Саша! Ты с ума меня сведешь! Кого я должен пригласить, отчего ты так злишься?

— Изабеллу Наумовну же, — она указала глазами на застывшую у стены фигурку в темно-синем платье.

— Батюшки, — весело сказал отец, — изволь, моя сумасбродка. Было бы отчего так волноваться!

И он двинулся вперед, рассекая людские волны как корабль.

Сашу на какое-то время увлекла бальная суматоха, она щедро осыпала дам комплиментами, вызывая всеобщее веселье, а потом огляделась вокруг и поняла, что Михаил Алексеевич куда-то исчез. Забыв и про Изабеллу Наумовну, и про отца с его самодовольством, и про машкерад, Саша приступила к поискам и, разумеется, нашла голубчиков укрывшимися подальше от суеты.

Дед выглядел грозным, Михаил Алексеевич виноватым, и она немедленно бросилась в бой:

— И знайте, что от решения своего я не отступлюсь ни за что! Хоть убейте, а пойду за него замуж!

Дед, который было уже открыл рот, чтобы сказать нечто язвительное в адрес ее усов, обернулся к Михаилу Алексеевичу.

— Объясни-ка мне, лекарь, — тяжело, с явным неудовольствием потребовал он, — о чем толкует наша стрекоза?

И тут Саша поняла, что, кажется, попала впросак.

Тем не менее она прошла вперед и нахально уселась напротив деда, внимательно наблюдая за выражением лица Михаила Алексеевича. Почему он до сих пор не сказал про самое важное? Неужели ему не хватило решимости? Уж не надумал ли он отступить?

О нет, трусости Саша ему никогда не простит!

Михаил Алексеевич, однако, выглядел спокойно и твердо.

— Простите, Василий Никифорович, — ровно произнес он, — весть о тяжелой болезни канцлера сбила меня с толку. Я намерен просить руки Александры Александровны.

— Ах, ты намерен, — прорычал дед. — Ну что же, проси. Только знай, лекарь, двадцать два года назад, в ночь, когда на пороге моего дома появился незнакомец с укутанным младенцем на руках, я дал себе зарок, который терзал меня все это время. Я пообещал исполнить любую просьбу человека, принесшего мне внучку. Да вот незадача: человек тот бесследно исчез из столицы, и сколько бы я ни искал его, все было тщетно. Неисполненный зарок жег меня изнутри до того дня, пока я не обнаружил пропажу прямо в своей усадьбе. Так вот, проси, — его голос зазвучал громко, торжественно, зло, — и помни, что я выполню только одно твое желание. Чего ты жаждешь сильнее: найти своих сыновей или взять в жены мою внучку?

Михаил Алексеевич отшатнулся, глаза его стали совершенно дикими, темными, больными.

И Саша не выдержала этой насмешки над тем, кто и без того так много страдал.

— Да как вы можете, — закричала она, шалея от ярости, — да как вы только придумали такой выбор! Откуда эта жестокость?

— Александра Александровна… — растерзанный Михаил Алексеевич все же нашел в себе силы постараться ее урезонить: — Вам же дурно сейчас станет, не нужно так волноваться…

— Не нужно? Я никогда, никогда не встану между вами и детьми вашими! И деду не позволю вставать. И никогда вы более не станете никого и ничего терять!

Тут Саша поняла, что и правда задыхается, в глазах потемнело, в ушах зазвенело, и спасительная мысль молнией сверкнула в голове.

— Ах, — пролепетала она и запрокинула голову, обмякая на стуле.

— Вот так театр, — крякнул дед, — Саша, я не верю в сей фарс!

— Александра Александровна слишком туго затянута, — озабоченно сказал Михаил Алексеевич, подхватывая ее за плечи и уберегая от падения. — Неудивительно, что вот-вот потеряет сознание. Следует уложить ее в кровать и позвать служанку, чтобы позаботиться…

— Потеряет сознание? — тут дед наконец переполошился. Саша уж было решила, что напрасно она дурака валяет.

Более всего на свете ее родные пугались, когда она болела, — уж очень свежи были воспоминания о том, какой слабой Саша пришла на свет.

Дед тут же подхватил ее на руки — силы в нем по-прежнем было немерено, — понес куда-то, а Саша дышала тихо-тихо, с трудом успокаивая бурлящую кровь.

Мерзко, отвратительно, невыносимо повел себя старый атаман!

Разве любовь не должна нести радость и утешение? Отчего люди заставляют страдать друг друга безо всякой на то причины?

Только подумав об этом, Саша ощутила, как слезы покатились из ее закрытых глаз, дед тут же негромко ругнулся и уложил ее на что-то мягкое. Провел шершавыми пальцами по мокрым скулам.

— Ну только не реви, — взмолился он покаянно. — Что же сразу реветь-то! Проверить твоего лекаря надобно было? Надобно…

Тут Саша зарыдала уже в полный голос, уткнувшись носом в подушку. И не потому, что хотела разжалобить деда, а потому, что знала: отныне вопрос, кого выбрал бы Михаил Алексеевич, станет мучить ее до конца дней.

— Будет-будет, — ворчливо пророкотал дед, — я позову кого-нибудь. Пусть тебя переоденут.

— Да не надо кого-нибудь, — Саша слепо вцепилась в его руку, не позволяя сбежать.

Он снял с нее парик, дернул за усы, отклеивая их, погладил по голове.

— Ты подумай сама, девонька, между вами ведь пропасть. Он же по годам мне ровесник, Саша! Не противно тебе? Ты на оболочку-то не смотри, ты внутрь глянь! Внутри-то, Саша, старик.

— Ничего и не старик, — тут она села, утирая слезы, притихая, и на нее немедленно напала икота. — Вы не понимаете просто… просто… я все равно…

— Все равно ей, — дед покачал головой. — Представляешь, что отец твой скажет?

— А вы отец отца моего! Усмирите его!

— Вот тебя легко ли усмирить? И Сашка такой же! Все мы одной бешеной породы.

— Ну тогда я с папой сама справлюсь. Вы, главное, не мешайте!

Он вздохнул: тяжело, устало, расстроенно.

— Ну вы же сами меня ему предлагали, — напомнила Саша, — теперь-то что?

— А теперь мне жалко тебя, блаженную. Ведь не пуговицы берешь, мужа! А ну как всю жизнь себе изломаешь?

— Ну, тогда вы найдете способ избавить Александру Александровну от обузы ее, — вдруг раздался голос Михаила Алексеевича. Саша взвизгнула, вообразив себе, какое удручающее зрелище собой представляет — опухшая, зареванная, икающая, — и закрыла лицо руками.

— И найду, — угрожающе произнес дед.

— Я принес вам воды, — кажется, Михаил Алексеевич приблизился к дивану. Они в одной из малых гостиных, сообразила Саша. Звуки музыки здесь были громче, надрывались скрипки. — Пейте маленькими глотками.

— Не буду, — отказалась она, — мне и без того хорошо.

— Лекарь прав, — задумчиво проговорил дед, приободрившись, — если твое замужество выйдет несчастливым, то я запросто оставлю тебя вдовой, Саша.

— Господи, — она раздраженно фыркнула, вспомнила, что Михаил Алексеевич видел ее в куда более ужасающем состоянии и даже шил изнутри, отняла руки от лица и взяла стакан. Зубы стукнули о стекло. — Сил моих с вами нету! Угрозы да угрозы! Михаил Алексеевич вовсе на нас не похож! Он под кнут шагнул добровольно, хоть ведь мог защититься, объясниться… нет, нет! А вы — всё принуждением да злобой решить хотите.

— Ну здрасьте, — обиделся дед, — уже и Лядовы не по душе тебе, Саша? Чего теперь тебе надобно, девка?

— Вот его и надобно, — она ткнула палец в неподвижного Михаила Алексеевича, собранного, вернувшего свое хладнокровие, — вместе с детьми его, и сельской лечебницей, и…

Тут он изумленно глянул на нее, и Саша вспомнила, что ведь не обсуждали они это. Она сама догадалась в тот день, когда к деревенскому старосте ходили, — уж больно увлеченно Михаил Алексеевич с крестьянами возился.

Он склонил голову, настороженный, упрямый, смурной.

— И действительно, Василий Никифорович, открыть бы больничку да школу… мне ведь и сруба деревянного хватит, а земли у вас вдосталь.

— Свалился бессребреник на мою голову, — проворчал дед, но уже сдаваясь, смиряясь. — Пустишь нас по миру — голову откручу! А сруб свой ставь, нехитрое дело. Только это зимой время на всякие глупости есть, а наступит весна — невпроворот дел у управляющего имением.

— Я успею, — заверил его Михаил Алексеевич с легкой улыбкой.

— Посмотрим, посмотрим, языком чесать все горазды!

Саша поставила стакан на пол и прильнула к дедовской груди, ластясь, подлизываясь.

— Миленький мой, любименький, — заворковала она нежно, — зато будут вам наследники, как вы и хотели! Видите, как послушна ваша внучка, как заботлива! Стоило вам приказать — и я мигом исполнять бросилась, лишь бы вам в радость…

— Ой лиса, — однако он не стал отталкивать ее, прижал к себе покрепче, погладил по спине, — Патрикеевна! Нет с тобой сладу, Саша, одна ты у нас с сыном радость, вот и балована, вот и перелюблена.

— А кому еще меня любить? Мамы нет, другой дед угробить норовит! Только вы с папой, да вот Михаил Алексеевич теперича…

— Ты этого мерзавца дедом не смей называть, — тут же посуровел старый атаман. — Карлуша тебе душегуб, а не родная кровь!

— Один ты у меня, один, — тут же согласилась Саша, — самый добрый, самый хороший!

Тут он засмеялся, махнул на нее рукой и предложил Михаилу Алексеевичу выпить анисовки, раз уж такое дело.

На бал Саша не стала возвращаться, переоделась в ночное да и забралась в постель в своей комнатке. Только отправила Михаила Алексеевича подглядеть, как там Изабелла Наумовна. «Пляшет с Александром Васильевичем», — доложил он слегка заплетающимся голосом и отправился далее пить с ее дедом.

На том Саша и успокоилась.

Дом сотрясался от менуэтов и полонезов, а она лежала и дремала, и все мерещились ей всякие ужасы. А если папенька к барьеру Михаила Алексеевича пригласит? А если ударит? А если сошлет на рудники?

С дедом-то едва-едва удалось совладать, а тот хоть мечтал о ее замужестве!

Надобно предупредить Михаила Алексеевича, чтобы один к отцу и не думал соваться, успела подумать Саша и забылась тревожным сном.

А проснулась от шепота Изабеллы Наумовны:

— Саша, Саша, ну хватить тебе дрыхнуть сурком!

Взволнованная, пританцовывающая гувернантка в неверном утреннем свете казалась сотканной из теней.

— Беллочка Наумовна, — простонала Саша, раздирая глаза, — вы еще не ложились! Подите сюда, я вас расшнурую, бедная вы моя, бедная, поди на ногах еле стоите.

Она спрыгнула на холодный пол, повернула гувернантку спиной к себе.

— Мы танцевали, Саша, ах, как мы танцевали! Александр Васильевич всем представлял меня как маркизу де Ламонд, прибывшую в столицу исключительно на святки. Мол, решила посмотреть на варварские обычаи… Это было так весело, Саша, — перестать быть гувернанткой-невидимкой!

Саша не спешила разделять эти восторги.

Она знала отца — он любил розыгрыши и шутки. Представить гувернантку высшему обществу как иноземную аристократку могло показаться ему крайне забавным, но думал ли он в эту ночь о чувствах Изабеллы Наумовны?

И пока та без устали рассказывала про бал, Саша молча помогла ей снять платье, избавила от корсета, заставила забраться под одеяло и принялась вытаскивать шпильки из волос.

Сожаления и опасения теснились в ее голове.

Ну почему Саша снова была так безрассудна?

Разумно ли было подвергать Изабеллу Наумовну таким потрясениям?

Каково ей будет, когда праздничный чад развеется и придет время возвращаться на свое место?

Ах, папенька, беззаботный повеса, ах, чего тебе стоило быть немножечко человечнее?

Впрочем, пыталась утешить себя Саша, возможно, у бедняжки откроются глаза и она поймет, сколь безнадежно ее увлечение? Отринет его и сможет жить, не тоскуя о невозможном?

А сама Саша так сумела бы?

Или все равно верила бы в лучшее, невзирая ни на что?

Вздохнув, она обняла покрепче Изабеллу Наумовну и уснула под ее горячечный счастливый шепот.

На следующий день все встали поздно. Слуги уже убрали дом, проветрили комнаты, выкинули разбитый фарфор, и о вчерашнем приеме более ничего не напоминало. Саша надела одно из своих стареньких платьев, сама заплела косу и едва добудилась Изабеллу Наумовну.

— Ну же, голубушка, завтракать пора, — приговаривала она, тормоша гувернантку, — этак вы все на свете проспите!

Кряхтя и постанывая — наплясалась, милая, — Изабелла Наумовна с трудом рассталась с одеялом.

За столом дед и Михаил Алексеевич маялись с одинаково похмельным видом.

— А где папа? — спросила Саша. — Не вставал еще?

— Тю! — ухмыльнулся дед. — Не ложился! Спозаранку умчался к графине Крамской в имение на охоту и прочие забавы. И что он нашел в этой вдовице, не пойму я, однако уже второй месяц обхаживает, авось остепенится, подлец.

— Что-то мне дурно стало, — пролепетала Изабелла Наумовна и поспешно вышла из столовой.

Саша только руками всплеснула и помчалась догонять страдалицу.

Битый час ушел на то, чтобы уговорить Изабеллу Наумовну остаться в доме Лядовых, — та рвалась прочь куда глаза глядят, начать все заново, в другой семье.

И Саша юлила, обещала начать читать книжки, заверяла, что без своей гувернантки она и вовсе отобьется от рук, потеряет всякие представления о приличиях, лезла целоваться и обниматься.

А потом они с Михаилом Алексеевичем торопливо усадили Изабеллу Наумовну в экипаж и отбыли в усадьбу, пока гувернантка не сбежала.

При этом Михаил Алексеевич что-то быстро пообещал деду, да только Саша не услышала.

В экипаже несчастная быстро уснула, изможденная бурной ночью и утренними потрясениями.

И Саша наконец получила возможность спокойно поговорить с Михаилом Алексеевичем, без бдительной заботы Марфы Марьяновны:

— Что вы сказали деду напоследок?

— Что приеду через неделю поговорить с Александром Васильевичем.

— Я с вами, — немедленно объявила Саша.

Он улыбнулся — легко, светло, и у нее сразу все в груди потеплело.

— Саша Александровна, — мягко заговорил Михаил Алексеевич, — вы считаете меня простаком, знаю…

Она было попыталась возразить, но он наклонился вперед и взял ее за руку, отчего всякие мысли быстро вылетели из Сашиной головы, будто кто-то заслонку открыл.

— Из тех недотеп, что подставляют вторую щеку, — тут он снова улыбнулся безо всякого огорчения. — Но я бы ни за что на свете не отступился от данного вам слова. Я никогда не откажусь от вас, разве что вы сами об этом попросите. Поэтому на самом деле Василий Никифорович не ставил меня перед выбором — не из чего там было выбирать.

Однако это признание, вопреки ожиданиям, вовсе не обрадовало Сашу.

— Между долгом и своими желаниями вы всегда выбираете долг, правда? — спросила она грустно. — Но я не хочу быть вашим долгом!

Он стянул с ее руки рукавицу и невесомо поцеловал кончики пальцев.

— Ну какой же вы долг, Саша Александровна, — произнес укоризненно, — одна сплошная радость.

— Оставим это, — взмолилась она, краснея.

— Я мечтаю о вас так страстно, что это совершенно неприлично в моем возрасте, — признался Михаил Алексеевич с безыскусной неловкой честностью.

— Господи, ну как можно такое говорить! — и Саша поспешно отвернулась к окну, кусая губы. Ей хотелось смеяться безо всякой причины, броситься ему на шею и сбежать на другой конец света. Все сразу!

— Я поклялся Василию Никифоровичу, что не позволю себе ничего лишнего и что всенепременно поговорю с Александром Васильевичем, как только тот вернется с охоты. Поэтому вам лучше будет остаться в усадьбе, чтобы не создалось ощущение, будто я только и прячусь за вашими юбками.

— Глупости какие, — возмутилась Саша.

— Пусть глупости, — согласился он, — но как же вашему отцу решиться отдать дочь человеку, который даже руки ее попросить не может в одиночку?

— Мы вернемся к этому позже, — увильнула Саша, мысленно поклявшись себе, что не бывать такому. — О чем вы говорили с дедом до того, как я столь лихо, по-гусарски, ворвалась в комнату?

— Канцлер заболел, — подумав, сообщил Михаил Алексеевич. — Кто-то отравил его при дворе.

— Жалко, что не дотравил, — безо всякого сочувствия отозвалась Саша и спохватилась: — Не думайте, что я столь же свирепа, как и остальные Лядовы. Но и подставлять, как вы, вторую щеку не намерена тоже. Достаточно одного святого на нас двоих.

— Боюсь, что сейчас я непозволительно далек от святости, — произнес он с волнующей хрипотцой, и Саша снова переполошилась — а ну как он снова начнет о чувствах? И что ей тогда? Из экипажа выпрыгивать?

Такие авансы пугали ее до чертиков.

Надо ли взамен говорить нечто подобное?

Ах, она слишком дика для ухаживаний.

И как это остальные барышни кокетничают напропалую, а Саша и двух слов связать не может, теряется и пугается.

Уж лучше снова целоваться, чем комплиментами обмениваться.

Тут она принялась придумывать, как бы ей улизнуть от Марфы Марьяновны, которая в последние дни спала уж слишком чутко.

— Михаил Алексеевич, — осенило Сашу, — а ведь вы выкупили разные травки у деревенской ведьмы? А у вас там и снотворные, поди, сборы есть?

— Что? — он чуть вздрогнул от неожиданности, погруженный в неведомые свои мысли. — Плохо спите, Саша Александровна?

— Хорошо я сплю, — ответила она с досадой, — а вот Марфа Марьяновна вся изворочалась. Вся искрутилась, бедная.

Глаза Михаила Алексеевича расширились, потемнели, а дыхание у него оборвалось.

— Саша Александровна, — выдохнул он бессильно, — что ж вы творите-то!

Едва вернувшись в усадьбу, Саша решила кататься с горки. Она с нетерпением ожидала ночи, взбудораженная, пылающая, захваченная идеей навестить Михаила Алексеевича в его флигеле. Воспоминания о том, что меж ними случилось в бане, заставляли сердце суматошно биться.

Нет, она вовсе не собиралась, как мама, преступать то запретное, что преступать до венчания никак нельзя было, но мысль о тайном свидании распаляла кровь.

Пританцовывая на крыльце, она ждала, пока Шишкин принесет из конюшен берестяную ледянку, но тут в конце подъездной аллеи послышался мягкий топот копыт по снегу, скрип рессор, и появился экипаж безо всяких гербов.

— Михаил Алексеевич! — закричала удивленная Саша. — Кажется, у нас гости.

Высыпала из сторожки охрана старого атамана, выскочил из конюшен Шишкин, а Михаил Алексеевич примчался от стройки.

Экипаж — черный, строгий, дорогой — остановился прямо у ступенек. Закутанный кучер не спешил покидать козлы, а вот пассажир, кажется, наоборот торопился.

Резко распахнулась дверь, и с подножек сошел состарившийся невольник из Сашиных снов.

Черный колдун Драго Ружа.

Глава 26

У Гранина даже в глазах потемнело на короткое мгновение — Драго Ружа был всем, чего он когда-либо боялся.

Неужели он прибыл для того, чтобы уволочь Сашу Александровну в Грозовую башню — вот так, нахрапом, средь бела дня, на глазах лядовских людей?

Этого просто не может быть! Не настолько же он всемогущ?

С Сашей Александровной что-то сделалось, она пошатнулась, и Марфа Марьяновна подхватила ее, но Гранин лишь мельком посмотрел назад, не осмеливаясь надолго отвести глаз от колдуна.

А тот, не обращая ни на кого внимания, снова нырнул в экипаж и тут же вынес оттуда мальчика.

Худенького, бледного до снега вокруг, беспамятного и умирающего.

Это Гранин сразу понял, и страх немедля ушел, все ушло, остался только ребенок на руках зловещего валаха.

— Во флигель, — коротко велел Гранин, делая знак охране не мешать. — Марфа Марьяновна, заприте Сашу Александровну в доме, приставьте к ней людей. А ты, колдун, следуй за мной.

Он пошел первым, бестрепетно повернувшись к Драго Ружа спиной, думая только о том, что мальчика надо в тепло.

Во флигеле он указал на кровать, и колдун опустил туда свою ношу. Гранин взглянул на него еще раз и обомлел: за спиной колдуна копошилось нечто ужасающее, призрачное, отвратительное. Словно десяток чертей кое-как слепили в один ком, и теперь из кома высовывались то нога с копытцем, то хвост, то козлиная морда, то огромные клыки.

Все это беспрестанно двигалось, менялось, дышало.

— Отойди от ребенка, — приказал Гранин, которому показалось, будто все эти чудища хищно и жадно тянутся к маленькому больному.

Драго Ружа без возражений отступил к порогу, сказал резко, с акцентом:

— Я привез все, что ты оставил в лечебнице. Сейчас.

И поспешил на улицу.

Гранин же торопливо раскутывал мальчика, разматывал теплые платки, снимал шубу, валенки, портки, рубаху.

Сердце пациента билось едва-едва, то притихало надолго, то торопилось куда-то, то снова останавливалось. Дыхание было слабым, а худоба ужасала.

— Как давно он без сознания? — спросил Гранин, когда Драго Ружа вместе с незнакомым кучером припер огромный сундук и поставил его на пол.

— Третий день, считай.

— Совсем в себя не приходит?

— Перестал.

Кучер ушел, а Драго Ружа маячил за открытыми дверями, отвечал из передней.

— Что говорят лейб-медики?

— Что у Андре нет сил, чтобы жить.

Да, Гранину уже доводилось видеть подобное.

Катенька Краузе умерла от того же.

Он отошел от кровати, поднял крышку сундука — тяжелая! — с упоением узнавая травки, которые ему доставляли в лечебницу от канцлера. Гранин писал длинные письма, объясняя, как и когда собирать их. Любовно отобранные, заговоренные, родимые, они аккуратно хранились в платяных мешочках, а меж ними лежали склянки и банки с настойками и мазями.

Отдельно были закутаны в чистую тряпицу инструменты.

Гранин быстро нашел склянку с вытяжкой плакун-травы, всем травам мати, чистую, как слеза, прозрачную, как ручей.

Захватил с собой инструменты и вернулся к Андре. Быстро уколол ему палец — ох, не надо бы мальцу терять и толику крови, но нечего было делать, — и уронил рубиновую каплю в вытяжку, шепча слова заветные, матерью от бабки переданные.

И кровь тут же окрасилась в густой черный цвет, и заклубились в ней хвостатые крохотные твари.

— Матерь Божья, — вырвалось у Гранина, — что же вы сотворили с ребенком?

— Многие годы его отец питается колдовством, продлевая и продлевая себе жизнь, — ответил Драго Ружа, — чего еще ожидать.

Гранину поплохело: а ну как и кровь Саши Александровны подобна крови Андре? Неужели и она не жилец на свете и только лядовские жизненные силы питают ее?

— Ты пришел ко мне за помощью, — не спрашивая, но утверждая, проговорил Гранин, — твое колдовство вернее убьет мальчика, нежели спасет его.

— Я не умею спасать, — ответил Драго Ружа с усмешкой, — только проклинать. И ты прав, лекарь, я пришел к тебе за помощью.

— Значит, ты не сделаешь ничего худого в этой усадьбе, — напевно, входя в лад с лекарской своей натурой, сказал Гранин.

— Не сделаю, — эхом откликнулся колдун, и бесовской ком за его спиной зашипел, недовольный этим обетом.

Черти, сколько их было там, жаждали добычи, и Гранин надеялся, что Драго Ружа повелевает ими, а не они им.

— Ступай-ка ты из флигеля, только к лошадям не суйся, а то они всю конюшню разнесут, — предписал он, вернувшись к сундуку, и достал веник чертополоха, — скажи Шишкину, что я распорядился пристроить тебя на ночлег подальше от конюшен и барского дома. Ничего, переночуешь с рабочими. Здесь дурно будет твоим бесам от лечения моего, как бы не взбеленились совсем. Святки — не время для шуток с нечистью. А я приду к тебе, как сумею.

Колдун молча кивнул и исчез, как и не было его, и Гранин тихонько перевел дух. Все-таки плохо подле того было, ознобно.

Выглянув в окно, он убедился, что Шишкин с атамановскими служивыми перехватили Драго Ружа и повели к хозяйственным постройкам.

Охрана несла караул вокруг дома, плотным кольцом выстроившись в цепочку. Главное, чтобы Саша Александровна сама не бросилась в пучины безрассудства. Впрочем, с Марфой Марьяновной не забалуешь.

Это дед с отцом были бессильны перед девицей, а кормилица оставалась непоколебимой.

Гранин кинул ветку чертополоха в топку печи, там немедленно затрещало, зачадило, едкий дым поплыл по комнатам, но в то же время дышать стало легче, свободнее.

Пусть сгорает, улетает в дыму все плохое, а остается одно хорошее.

На печь Гранин бросил совсем тонкий тюфяк, раздел мальчика донага, перенес его на подготовленную лежанку, подбросил дров в огонь.

Прокалить-прогреть до горячки, чтобы вдохнуть тепло в ледяные руки и ноги, — это одно.

Но как очистить ту гущу, что текла в его жилах?

Кровопускание доконает мальчика.

Гранин положил ладонь на чахлую грудь, закрыл глаза, вслушиваясь в неровное сердцебиение, пытаясь поймать его мелодию — странную, рваную, но повторяющуюся.

И так жалко стало это крохотное сердечко, которое старалось изо всех своих невеликих сил, что Гранин решился на отчаянное.

Ведь все равно, сказал он себе, ребенок умирает. Можно ли сделать еще хуже?

Мысль, возможно, была странной, но не мог же он просто смотреть на это угасание, не делая ничего из боязни ошибки.

Если есть способ вывести из раны гной, то можно, наверняка можно вывести из крови отраву.

С этого мгновения Гранина покинули и жалость, и сомнения. Осталась лишь нещадная решимость лекаря, делавшего свою работу.

Руки помнили, как правильно растолочь траву, разум сам собой просчитывал соразмерность подорожника, льнянки, тимьяна и белой ивушки, губы бессознательно шептали нужные наговоры, и слова придумывались легко, выстраиваясь в нужном порядке.

Гранину не впервые было сочинять новый сбор и вплетать в свой шепот новую суть.

Крапивы было вдосталь, о, ее отвар понадобится, чтобы восстановить потерянные капельки крови — как ни старайся, а иначе не обойтись.

В избе становилось невыносимо жарко, сквозь чертополоший чад видно было плохо, но зрение и не нужно было сейчас Гранину.

Тонкой иглой он принялся прокалывать кожу мальчика такими легкими касаниями, что кровь только изредка едва проступала на коже. И тут же прикладывал к невидимым царапинам тряпочки с травяной кашицей. Белый лен становился черным, травы обугливались и рассыпались пеплом.

Это было медленное, монотонное, долгое дело, но Гранин и не спешил.

Время от времени он осторожно вливал в обескровленные губы отвар из крапивы, без устали читал молитвы, нечисть — как же некстати святки, — казалось, завывала по всей округе, словно чертополоший дым заполонил собой не только флигель, но и все поместье, и деревню, и поля, и лес.

Словно молитвы Гранина летели над миром, гоняя и изгоняя чертей.

Этой длинной, бесконечной ночью он отвоевывал юную душу у нечисти, и не было ни волнения, ни страхов, ни печалей.

И орали дурниной переполошенные петухи, призывая утро наступить пораньше.

Веточке, брошенной в топку, давно пора было перегореть, но она все трещала и чадила, и лен у крохотных ранок становился все светлее и светлее, пока наконец не остался девственно чистым.

Тогда Гранин накрыл мальчика теплым одеялом, отодвинул пошире печную заслонку, открыл двери в сени и на улицу, впуская свежий воздух, вышел в густое молочное утро и задрал голову кверху, глядя на небо.

Шел пушистый, махровый снег — земля обновлялась, куталась в белоснежную шаль, дремала в ожидании весны.

В такую погоду хорошо гулять, смеясь и играя в снежки, и очень грустно прощаться с надеждами.

Наверное, Гранин всегда знал, что его мечтам о Саше Александровне не суждено было сбыться.

Нельзя получить обратно молодость и верить, что все обойдется.

Ему было горько за нее, пылкую девочку, так необдуманно отдавшую свое сердце человеку, который и сам не понимал, на каком он свете.

От хозяйственных построек послышались шаги, появился Драго Ружа — ободранный, окровавленный.

— Силен ты, лекарь, — хрипло сказал он, — этакую бучу поднял. Ух и корежило ночью нечисть, жуть жуткая, до смерти не забуду. Впрочем, — он улыбнулся разбитым ртом, — недолго до моей смерти осталось.

— Ты пришел сюда умереть, — осознал Гранин обреченно.

— Умру я — закончится и моя волшба.

— И я снова стану стариком.

— Все так, лекарь.

Гранин обернулся к Шишкину, который бдительно приглядывал за колдуном и стоял, настороженный, чуть в отдалении.

— Ты разбуди, голубчик, Марфу Марьяновну, — попросил он, — пусть она пойдет во флигель, пусть обнимает и греет мальчика, у кормилиц ведь своя волшба, на чудеса способная. И найди парного молока, теплого, прямо из-под коровы, поите ребенка по капле — молоко, оно дурное выводит. А мы прогуляемся пока с колдуном.

Шишкин кивнул, молчаливый, спокойный. Махнул охране, чтоб приглядели, и пошел в дом.

— Как мальчик? — спросил Драго Ружа.

— Не знаю, — честно признался Гранин, — но верю, что все обойдется.

Они медленно пошли по вычищенной от снега аллее, а позади поскрипывали сапоги охраны.

— Канцлер знает, что ты привез мне его сына?

— Не знает. Я расскажу тебе все, считай, что исповедь предсмертная, — начал Драго Ружа, зачерпнул горстью снег, протер лицо. — И началась сия история тридцать лет назад, когда старый атаман потехи ради приволок меня в эту страну и подарил своему врагу. Карл Генрихович не был добрым хозяином, он срывал на мне свою злость, но была и молодая барышня, почти ребенок, которая приносила тайком еду и питье, которая неумело перевязывала мои раны и учила вашему языку. Очень добрая барышня, лекарь, только очень слабая здоровьем.

— Катенька Краузе, — прошептал он завороженно.

— Катенька Краузе, — с необычайной ласковостью повторил колдун, и Гранин взглянул на него изумленно, не ожидая подобной мягкости от страшного колдуна. — Екатерина Карловна, нежнейшая душа, страдающая вместе со мной, не в силах была смотреть на канцлеровы истязания. Она же, расспрашивая меня о моей семье, первой узнала о том, что я из семьи валашских колдунов. «Так скажите об этом отцу, — воскликнула Екатерина Карловна, — он ведь уже всех волхвов перебрал, всех целителей обошел, всё боится старости как огня. Видели бы вы, какие ритуалы богопротивные он над собой сотворял, лишь бы еще отсрочить неизбежное». И я объяснился с канцлером, как сумел, и только потом понял, что окончательно потерял свободу свою, отдав в плен не только тело, но и душу.

Карл Генрихович снял с меня кандалы, но привязал куда прочнее — волей своей. Я поклялся служить ему и, пока он жив, не смог бы избавиться от данного слова.

Канцлер открыл мне свою библиотеку, где были собраны многие работы чернокнижников, описывающие зловещие ритуалы — от купания в младенческой крови до сжигания юных дев. Я ужасался, читая это, и понимал, что не смогу повторить подобное. Но ведь он требовал, чтобы я укрыл его от беспощадной старости, что мне оставалось делать? Не резать же младенцев, в самом деле.

— И что же ты выбрал? — спросил Гранин, и жалость затапливала его горечью.

Он понимал, что колдун принес много горя на эту землю, а все равно, а поди ж ты.

— Я валах, — продолжал Драго Ружа, — умею торговаться с чертями. И я выменивал у них годы жизни для канцлера, взамен предлагая невинные души. Сколько их было за эти годы — людей, которых я проклял для Карла Генриховича, — и не счесть. Случались и смельчаки, что, как ты, прогоняли черта, пришедшего за нечестной платой. Это же лукавство — несчастные, невинные люди ничего никаким чертям не обещали и ничего от них не получали. Правда в том, что им стоило всего лишь сказать: я не должен тебе, — как нечисть отступала. Но многие предавались отчаянию и от страха обещали что угодно, продавали душу с потрохами. Канцлеру и этого было мало, он не отступился от тех ритуалов, которые проводил над собой, и платили за это его дети — до того слабые, что многие умирали во младенчестве.

— Смерть Катеньки, должно быть, стала страшным для него ударом.

— Черное это было время, траурное. Встреча с молодым атаманом оказалась роковой для Екатерины Карловны. Ах, зачем Александр Лядов был таким страстным… Сразу стало понятно, что бедняжке не выносить ребенка, я умолял позволить избавить ее от этого бремени. Но куда там!

Драго Ружа помолчал, глядя за ворота. Там простирались поля, узкая тропка вилась к деревне, покачивались верхушки деревьев, и утро казалось таким мирным, что говорить о прошлых горестях ему явно не хотелось.

— Все, чего она желала, — это позволить ребенку родиться на свет. Я подчинился ее желанию, и ты не представляешь, чего мне это стоило. Екатерина Карловна смирилась с тем, что не переживет своей ноши, и решила скрыться от всего мира, и от отца, и от юного атамана. Канцлер не позволил бы ей выносить ребенка, а Лядова она не хотела принуждать к медленному ожиданию своей смерти.

— Так это ты ее укрыл, — осенило Гранина, — Катеньку Краузе искали все, а ты спрятал ее прямо в Грозовой башне под самым носом у канцлера!

— Была и другая причина, по которой она не могла покинуть меня и бежать с Лядовым. Ребенок в ее утробе без моей волшбы никогда бы не родился. Как же мне хотелось, чтобы она сбросила его, пока еще была возможность ее спасти! Но я не осмелилися противиться ее решению.

— Что ты сделал с Сашей Александровной? Я видел кровь Андре — черную, смрадную.

— Вот я и прилагал все усилия, чтобы хоть драгоценного ребенка Екатерины Карловны миновало наследие сие. Кровь Лядовых сильна, а кровь канцлера — порчена. И я потихоньку вытягивал эту порчу как умел, да только ведь не целитель я!

Екатерине Карловне становилось все хуже и хуже, к концу срока она была так истерзана, что на нее больно было смотреть. Бедняжка стала очень худа и истощена, но держалась только любовью к дитяти своему. Когда подошло время, она надела самое оборванное, чтобы выглядеть так, будто скиталась все это время, и появилась на пороге своего дома. Канцлер был при дворе, нежданное появление Екатерины Карловны переполошило челядь, и я воспользовался всеобщей растерянностью, направив перепуганных лакеев к городскому доктору. «До лейб-медиков мы просто не довезем барышню, — сказал я, — она разродится прямо в карете».

— Но почему именно ко мне? — удивился Гранин. — Наверное, были и ближе акушерки. Я ведь детей и не принимал, считай, почти.

— Обыкновенная повитуха потеряла бы обоих — и мать, и ребенка. Я предполагал, что Екатерину Карловну придется резать… — по лицу Драго Ружа прошлась судорога. — Она была мне сестрой, госпожой и утешительницей. Мне нужен был лекарь, у которого не дрогнет рука вспороть молодую барышню. Лекарь, который не испугается канцлера. Карл Генрихович дал всем своим людям однозначные указания: если Екатерина Карловна отыщется, то любой ценой спасать мать, но не ребенка. Доставь они Екатерину Карловну к любой повитухе, та не посмела бы ослушаться слова канцлерова… У Александры Александровны был совсем крошечный шанс появиться на свет, и я долгие месяцы рыскал по столице в поисках одного-единственного лекаря, которому хватит трезвомыслия спасти того, кого можно. И смелости не подчиниться прямому повелению великого канцлера.

— Что ж, ты нашел, — кивнул Гранин отстраненно.

Ему не было жаль своей поломанной судьбы ни тогда, ни сейчас. Только болело сердце от разлуки с семьей.

— Канцлер был в таком гневе, что едва не пришиб меня насмерть, а я в таком горе — что обрадовался бы этому. Однако мне хватило сил уговорить его не убивать лекаря, открыть тайную лечебницу канцлера, куда богачи будут в очередь выстраиваться. Я спас тебя тогда, лекарь, и отблагодарил позже, подарив несколько драгоценных месяцев потерянной молодости.

— Не нужно было тебе этого делать, — глухо ответит Гранин, — лишь разбередил ты мою душу.

— Ну ты же не был настолько глуп, чтобы поверить, будто этот дар — навсегда. Черт, которого ты прогнал, пришел требовать платы с меня, а мне больше нечего отдавать!

Гранин промолчал.

Да, он был настолько глуп.

Влюблен, полон надежд.

— Я потерял им счет, — проговорил Драго Ружа, — чертям, которые бродят за мной по пятам и требуют своего, вытягивают из меня остатки души… За годы жизни канцлера, за его силу, за смерти и болезни его врагов, за многие и многие проклятия, которые я извергал из себя по требованиям Карла Генриховича. За молодость твою, лекарь. Еще немного — я и сам стану нечистью, они пожрут меня, растащат на куски, и я превращусь в нечто ужасное, страшное, отвратительное. У меня осталось не так много времени — поэтому я воспользовался тем, что Карл Генрихович отравлен и мечется в лихорадке, это немного ослабило узы меж нами. Взял мальчика, в надежде на твои умения, лекарь, но на самом деле ехал к Александре Лядовой. В ней заключено все хорошее, благодарное, человеческое, доброе, что я испытывал за свою жизнь. Ей и нанести последний удар — я хочу умереть человеком.

— Но ты не можешь превратить Сашу Александровну в убийцу лишь потому, что не осмеливаешься совершить грех самоубийства, — рассердился Гранин. — Разве можно омрачать ее молодость подобными злодеяниями?

— Я не могу покончить с собой, — усмехнулся Драго Ружа, — пытался много раз, да черти не дают! Я нужен им живым, они питаются мною, как черви мертвецом… Однако Саша Александровна — дуэлянт и воин, в ней часть волшбы моей, она сможет отогнать чертей и нанести точный, смертельный удар.

— Ни за что, — закричал Гранин, — я не позволю этого. Хочешь умереть? Изволь! Я убью тебя. Стану снова стариком, пусть. Но Саша Александровна дала зарок не прикасаться более к клинку, и она не нарушит его.

— Ты не убийца, ты лекарь, — возразил Драго Ружа.

— И, значит, умею быть безжалостным.

Колдун некоторое время смотрел на него, муть в его мертвых глазах прояснилась, и в них появилась надежда.

— По рукам, — сказал он наконец, — пусть только святки пройдут, нечисть ослабеет. На Крещение?

— На Крещение, — горько согласился Гранин.

Глава 27

Зимнее утро выглядело столь безмятежным, что Саша даже не сразу вспомнила, что где-то по усадьбе бродит страшный колдун Драго Ружа. А вспомнив, охнула и слетела с перин, поражаясь себе: как могла она так беззаботно уснуть?

Марфы Марьяновны в комнате рядом уже не было, пришлось кликать Груню, чтобы заплестись и умыться.

— Ох, барышня, и ночка выдалась, — поделилась служанка, — все выло и тряслось, сколько лет живу, а таких ужастей не припомню.

— А Михаил Алексеевич как? Видела ты его?

— С колдуном прогулялся поутру, а завтрак во флигель попросил. Водит хороводы вокруг мальчонки, Марфу Марьяновну вот только отпустил.

— Я тоже буду завтракать во флигеле, — немедленно решила Саша.

— Да ведь вам не велено из дома выходить!

— Плевала я, — отозвалась она насмешливо, и понеслась к выходу, и так повелительно разговаривала с охраной, что посторонились как миленькие, выпустили ее на улицу.

Во флигеле пахло горелыми травами.

Михаил Алексеевич стоял у окна и задумчиво глядел на падающий снег.

Мальчик спал на его кровати, волосы его вспотели, а дыхание клокотало, хрипело.

— Горячка, — пояснил Михаил Алексеевич, — это хорошо, должно быть. Его тело начало бороться с болезнью.

— Вы совсем не ложились? — встревожилась Саша. — Белый весь, осунувшийся.

Он улыбнулся ей — да так нежно, что у нее сердце скатилось в пятки.

— Давайте позавтракаем вместе, — предложил он непринужденно, — пока Марфа Марьяновна нас не видит. Ее Анна на кухню позвала, а это надолго.

— А этот где? Колдун богомерзкий? Я вчера его как увидела, так дурно мне стало. Как будто между нами нити какие, так и тянут, так и тянут!

— Показалось вам, — Михаил Алексеевич ловко усадил ее на стул, сел напротив и принялся чистить вареные яйца. — Не думайте о нем, Саша Александровна, не стоит. Я скоро напою бульоном мальчика, передам его на попечение кормилицы, и мы с вами прокатимся верхом, хорошо? День-то какой, солнечный, ясный.

Он был необычайно оживлен этим утром, улыбчив, спокоен, и Саша ощутила прилив радости и нежности.

— Я думаю, — проговорила она, краснея от собственной смелости, — как же это будет славно: завтракать вот так каждый день, всю нашу жизнь. Удивительно, как подле вас мне тепло и хорошо.

Он быстро взглянул на нее, протянул очищенное яйцо, налил молока:

— Да и я очень счастлив, что случай привел вас в мою лечебницу.

— А, — она засмеялась, — была от моего дуэлянтства все же польза, а уж вы ворчали-ворчали. Михаил Алексеевич, а вот признайтесь как на духу: у вас изменился не только возраст, но и характер. Стариком вы были куда суровее, отчитывали меня да воспитывали.

— Да, — откликнулся он с рассеянной улыбкой, — нынче я значительно поглупел. Старость — это ведь не только морщины и боль в спине, но и опыт преодоления жизненных трудностей. Человек стареет, когда заботится о детях и жене, когда видит, как растут его внуки. В лечебнице я был лишен всего этого.

— Ничего, — воодушевленно воскликнула Саша, — у вас теперь будет возможность состариться правильно. Наберете еще свою мудрость, а я вот, пожалуй, предпочту от нее отказаться. Стану задорной и веселой старушкой без всяких заумностей. Вот посмотрим, кого больше будут любить наши внуки.

Он засмеялся, встал — легкий, порывистый — и, склонившись, поцеловал легонько Сашу в макушку.

— Вы станете очаровательной старушкой, — заверил он ее, — через полвека, не раньше.

— Да и вы ведь тогда же, — заметила она рассудительно, запрокидывая к нему голову и щекоча пальцами подбородок под светлой бородой.

Он целовал ее пальцы, смеялся, касался быстро то губ, то щек, то шеи.

В этой возне не было той мучительной неловкости, которую Саша ощутила в коляске по дороге из столицы, все было легко и правильно.

Потом Михаил Алексеевич снова ушел к своему маленькому пациенту, слушал специальной трубкой его сердце, прикладывал мокрые тряпицы к его лбу, обтирал пот.

А Саша стояла в дверях и любовалась его плавными, уверенными движениями.

— Стало быть, колдун привез сюда ребенка, чтобы спасти его? — спросил она. — Как это странно. Я была уверена, что он не способен к сочувствию.

— Да, воспользовался тем, что канцлер отравлен и не может ему помешать.

— И что же, Андре поправится?

— Если это не агония, то кризис. После должно стать легче, — он покопошился в огромном сундуке, вынул оттуда склянку, открыл ее. Пронзительно запахло свежестью мяты. Михаил Алексеевич нанес мазь под нос мальчику, видимо, облегчая тому дыхание.

Хлопнула дверь, пришла Марфа Марьяновна, неодобрительно покосилась на Сашу, но ругать не стала. Поставила на столик у кровати чашку бульона.

— Как ты мой маленький, как ты мой миленький, — заворковала она, и Саша зажмурилась даже, вспомнив свое детство и как кормилица так же ходила за ней во время болезней.

— Ступай, ступай, Алексеич, отдохни, — сказала Марфа Марьяновна сердобольно, — а то всю ночь на ногах.

Отдыхать Михаил Алексеевич не стал, а поехал кататься с Сашей, и прогулка эта, наполненная шутливыми разговорами, выдалась очень приятной. Потом Саша попыталась растормошить грустную Изабеллу Наумовну, едва-едва уговорив ту покататься с горки.

Но, скатившись несколько раз, гувернантка объявила эту забаву нелепой и вернулась в свою обитель страданий, улегшись в постель.

Саша только головой покачала.

Ну какой мужчина выдержит столько слез?

И порадовалась невольно за себя: ее-то любовь случилась счастливой и взаимной, ей-то повезло.

Убедившись, что Михаил Алексеевич занят пациентом во флигеле, она обошла дом и с задней стороны подошла к хозяйственным постройкам.

— Куда ты, Саша Александровна, — встал перед нею Шишкин.

— Отойди, голубчик, — приказала она, сдвинув брови, — мне надобно несколькими словечками с колдуном перекинуться.

— Но Михаил Алексеевич не велел!

— И будешь ли ты со мной спорить? — спросила она строго, и он только вздохнул страдальчески и посторонился, не желая пробуждать лядовский печально известный гнев.

Драго Ружа сидел на завалинке, как обыкновенный крестьянин.

— Лекарь разрешил мне натопить баню, — сказал он по-свойски, завидев ее, — ох и давно я не парился от души. Карл Генрихович-то нравов заморских, к вашим обычаям так и не привык. Здравствуй, барышня. Экая ладная ты выросла!

Она насупилась.

Черным колдунам следовало вести себя более зловеще, а не походить на старого дядюшку, нечаянно повстречавшего племянницу.

— Я видела вас в своих снах, — сказала она холодно, — что это за разговоры про меч, который разрушит ваши оковы?

— В тебе есть немного моей волшбы, — ответил он спокойно. У Драго Ружа был умиротворенный вид человека, который ждал от будущего только хорошего. — Вот ты и видишь порой провидческие сны. Но не всегда они сбываются. Порой кто-то встает между тобой и твоей судьбой.

— Ничего не понимаю, — рассердилась Саша, — что это за загадки такие? И объясните мне, наконец, ради чего канцлер подослал мне Михаила Алексеевича — ведь из того самый неумелый соглядатай на свете!

— Карл Генрихович долгие годы не интересовался твоей судьбой, — ответил колдун, на сей раз внятно и без загадок. — Смерть дочери потрясла его, и он слышать ничего хотел о внучке. Но ты, Александра Александровна, барышня в столице известная. Незаконнорожденная, а ведешь себя горделиво. Девица, а шпагой машешь! Слухи о тебе дошли и до Грозовой башни, и тут канцлер заинтересовался тем, как это из всех его потомков ты самая здоровая и сильная. Тогда-то в вашем доме и появилась княжна Лопухова, внимательно за тобой наблюдавшая. «Девица как девица, — был ее вердикт, — только уж больно самовольная и дурно воспитанная».

— Вот так Марья Михайловна, — фыркнула Саша, — а казалась такой милой дамой, только уж очень навязчивой.

— Как наследница ты мало интересовала Карла Генриховича, не собирался он отдавать лядовскому выродку свои миллионы.

— Как мило, — Саша поморщилась, — лядовский выродок и убийца его дочери. Прав был мой дед, не родня мне канцлер, а душегуб. Так что же он собирался со мной делать?

— Попробовать перекинуть твою силу своему сыну, Андре. Но наши опыты никак не увенчивались успехом, а уж крови мы пролили немало.

Это было отвратительно — с какой простотой он говорил о своих злодеяниях. Так приговоренный к казни раскрывает свою душу, зная, что помилования ему все равно не видать и участь его решена безвозвратно.

— В это время тебя ранило на дуэли, и канцлер позаботился, чтобы ты попала в его тайную лечебницу. Он решил сообщить тебе о твоей матери, чтобы ты ощутила вину за ее смерть. Ведь виноватыми помыкать куда легче. А кто лучше человека, принявшего тебя на свет, рассказал бы о вашем кровном родстве с великим канцлером? Карл Генрихович думал, что легко сможет управлять лекарем, считая его сломленным человеком, мечтавшим найти своих сыновей. А меж вами уже возникли доверительные отношения. Однако я немного спутал ему карты, вернув тому молодость. Этого канцлер не ожидал, но все же решил не отступать от своего плана — сляпал липовые рекомендации и отправил лекаря к Лядовым. Ему нужен был человек в твоем окружении, кто в нужное время доставил бы тебя в Грозовую башню. Кто-то, кому ты доверилась бы.

— Михаил Алексеевич ни за что бы меня не предал, — надменно сообщила ему Саша.

— Честных людей так легко обмануть, — ответил Драго Ружа. — Вскоре обнаружилось, что ты собралась в монастырь, и это неимоверно обрадовало Карла Генриховича. Что может быть проще, чем умыкнуть из обители послушницу? Стоит щедро заплатить матери-настоятельнице или запугать ее, а уж родные спохватятся очень нескоро. Молится, мол, голубка, дала обет молчания, избрала путь одиночества! Беда была в том, что Андре становилось все хуже, ждать становилось все более чревато, но тут канцлера отравила какая-то добрая душа. Снова кто-то встал меж тобой и твоей судьбой, — повторил он со значением.

— Хотите поговорить про мою судьбу? Так вот вам: я выйду за Михаила Алексеевича, пусть хоть небо с землей местами поменяются.

— За лекаря? — он так удивился, что Саша даже рассердилась на него за это.

— Что же в этом странного?

— Никогда не пойму я девиц вашей породы, — мрачно произнес он, — матушка твоя отдала себя безответственному юнцу, в котором достоинств было — только пышные усы. Ты же решила связать свою жизнь со стариком.

— Какой же он старик, если мы черта от него прогнали и молодость его отбили, — запальчиво воскликнула Саша.

Долго смотрел на нее Драго Ружа, словно столкнувшись с неведомым доселе явлением.

А потом, ничего более не сказав, встал и пошел к поленнице, набрал охапку дров и двинулся к бане.

А Саша осталась, кусая губы от недоумения.

Михаил Алексеевич пришел к ужину, хотя Саша его не ждала сегодня: все-таки Андре нуждался в лекаре.

— Мальчик ненадолго пришел в себя, — похвастал Михаил Алексеевич довольно, — с ним снова Марфа Марьяновна. Дальше уже все совсем просто, любой его выходит!

— Да зачем же любой, — ответила Саша, — Груня, подай еще одну тарелку!

Изабелла Наумовна взяла себя в руки и вышла к столу, и они с Ани препирались из-за нарядов Саши. Гувернантка считала, что крестьянская одежда, столь полюбившаяся Саше своей простотой, не подходит для барышни ее положения. А модистка возражала, что сможет придумать модный наряд и из поневы.

— Впрочем, — сдалась Изабелла Наумовна, — скоро это станет неважным. Саша отправится под венец и пусть после носит, что ей угодно. Замужняя сумасбродка вовсе не то же самое, что девица.

— Первый император знатно удружил всем дамам, — заметил Михаил Алексеевич, — занеся в страну такую заразу, как корсеты. Это вредно для женского здоровья.

Тут Изабелла Наумовна переполошилась, что тема слишком деликатна для мужских ушей, и поспешила сменить разговор:

— Михаил Алексеевич, как долго мы будем находиться на осадном положении? Повсюду охрана, невыносимо просто!

— Через несколько дней колдун покинет наш дом, — ответил он успокаивающе. — Он решил вернуться на родину, пока канцлер в беспамятстве.

— И отчего его именно к нам принесло? Мы же, кажется, не лечебница!

— Михаил Алексеевич немного разбирается в травничестве, у него мать была знахаркой, — поспешила вмешаться Саша. Господи, она ведь толком ничего не объяснила домашним, неудивительно, что они ничегошеньки не понимают! Охрана, колдун, больной ребенок — и все как снег на голову.

Хорошо хоть, что ни у Марфы Марьяновны, ни у Шишкина не было вовсе никаких вопросов. Они прилежно исполняли все поручения управляющего, должно быть, по укоренившейся привычке слушаться господ.

Однако гувернантка была из иного теста и теперь не уймется, пока не найдет ответы.

— «Немного разбирается в травничестве», — передразнила Изабелла Наумовна, — да у нас всю ночь дым стоял коромыслом. И что это за колдун? Чей это ребенок?

— Ребенок — Андре Краузе, сын великого канцлера, а колдун — Драго Ружа, прихвостень его.

— Батюшки святы! — вскричала Изабелла Наумовна и схватилась за сердце. — Не надо было и на порог их пускать!

— Как можно, — изумилась Саша, — Андре ведь совсем плох был!

— А ну как он умрет у нас? Нельзя его здесь оставлять! У него ведь мать поди есть?

— Анастасия Дмитриевна, — кивнул Михаил Алексеевич, — да только про нее почти ничего не слышно после ее замужества. Бродит, верно, привидением по Грозовой башне и собственной тени боится. Вы правы, Изабелла Наумовна, я напишу ей.

— Ох и боязно мне, — поежилась гувернантка, — как это великому канцлеру в голову пришло прислать к нам этакую обузу?

— Ну, — Саша помялась, — канцлер отравлен и без сознания. Если уж говорить напрямки, то Драго Ружа выкрал Андре и привез его к нам тайком.

— Господи Боже, — вскричала Изабелла Наумовна и размашисто, по-крестьянски, перекрестилась, — Матушка-покровительница, что с нами станется, когда канцлер очнется?

Саша переглянулась с Михаилом Алексеевич и поразилась его невозмутимости. Он и не думал переживать из-за колдуна или канцлера. Будто этот вопрос был уже решен и отброшен в сторону за ненадобностью.

— Андре поправится, — заверил он Изабеллу Наумовну мягко, — не волнуйтесь ни о чем, все образуется.

— Вам-то откуда знать? — она не собиралась сдаваться так просто. — Вы же всего лишь управляющий, а не провидец.

Саша задумалась так глубоко, что даже спустила ей «всего лишь управляющего» по отношению к будущему мужу.

И правда, отчего Михаил Алексеевич так уверен?

Драго Ружа представлялся ей воистину страшным существом, но вот он бродил где-то за стенами дома, парился в бане и не совершал ничего зловещего. А Михаил Алексеевич вел себя так, будто к ним заглянул на огонек дальний родственник.

Эти двое сговорились о чем-то и пришли к согласию, вот что все это означало.

Ну ничего, она выведет своего ненаглядного жениха на чистую воду.

— Все это очень странно, Саша, — Изабелла Наумовна, не найдя удовлетворительных объяснений у Михаила Алексеевича, обратилась теперь к ней: — Ну почему этот колдун примчался именно к нам? Ведь в распоряжении Андре все царские лекари!

— Явился и явился, — ответила Саша с досадой. Пускаться в длинные объяснения ей нипочем не хотелось. А признаваться в родстве с канцлером и подавно. Пусть бы это родство в воду кануло или в огне сгорело. Лядовский выродок — вот кем она была для того человека. Что же, и он не стоит упоминаний в этом доме.

— Но, Саша…

— Довольно, — процедила она тяжело, с дедовскими интонациями — родного деда, а не того, другого, чужого, и Изабелла Наумовна вспыхнула оскорбленно, замолчала обиженно, мгновенно ощутив угрозу, полыхнувшую в воздухе.

Ани вздохнула.

— Значит, Михаил Алексеевич, — заговорила она со слабой улыбкой, — ваша матушка была знахаркой?

— И матушка, и бабушка, — подхватил он, с облегчением ухватившись за эту тему как за соломинку, — я первый сын за много-много поколений.

— Как интересно, — восхитилась верная и тактичная Ани.

К счастью, этой ночью Марфа Марьяновна спала крепко, уверившись, что ее воспитанница не станет совершать глупостей, пока вокруг усадьбы бродит колдун, а во флигеле сражается с болезнью маленький мальчик.

Поэтому Саша прокралась мимо нее безо всяких хлопот, вышла из дома через заднюю дверь, пока охранники о чем-то болтали подле погреба, прошмыгнула мимо конюшни и подошла к флигелю с иной стороны.

Ночь была темной, звезды и луна попрятались, и закутанная в черную телогрейку фигурка не привлекала к себе внимания.

В сенях флигеля Саша потопотала немножко, стряхивая снег с валенок, вошла в переднюю. Здесь еще горели свечи, коих не стали тушить на ночь.

Михаил Алексеевич спал на диване — волосы разметались по шелковой подушке, наследию вороватого приказчика Мелехова. Брови собрались жалобным домиком, будто он вот-вот заплачет.

Дверь в спальню была распахнута — крохотная фигурка Андре терялась на кровати.

Саша чуть прикрыла ее, вернулась к дивану и, присев на корточки, принялась разглядывать Михаила Алексеевич.

Будить его было жалко, все же прошлой ночью ему не до сна было.

Может, она опять перемудрила самое себя?

Колдун потеряется бесследно на бесконечных дорогах большой империи, и кто знает, может, и правда доберется до родины.

Но он отпустил кучера, привезшего их с Андре, почти сразу, не отправится же он пешком? Или он выпросил у Михаила Алексеевича лошадь? Которую?

Никто в здравом уме не решится на долгое путешествие зимой на своих двоих. Замерзнет в каком-нибудь сугробе, вот и весь конец.

Михаил Алексеевич вдруг вздрогнул, верно, приснилось ему что-то, открыл глаза, сонно улыбнулся Саше, встрепенулся и вскочил на ноги. Сбегал в спаленку, проверил Андре, вернулся успокоенный и молча, не говоря ни слова, подхватил Сашу за талию, прижал к себе и поцеловал так, что у нее дыхание перехватило.

Он был только после бани, пах березовым веником и травами, пропитавшими собой весь флигель, горячий ото сна, не совсем пробудившийся, пылкий и жадный, сильный и будто бы умоляющий. И у Саши сладко зашлось сердечко, от волнения все закружило вокруг, и казалось: счастье — вот оно, в ее объятиях, и теперь никуда от нее не денется, ведь она будет держать его крепко-крепко.

Глава 28

Оставшиеся дни мчались со скоростью удиравшего от охоты зайца, и Гранин отступил в сторону, чтобы его не сбило этим мельтешеньем с ног.

Андре, Андрюша, робкий испуганный мальчик, постепенно набирался сил. Когда он впервые открыл глаза и увидел незнакомца, то так переполошился, что успокоить его удалось, только предъявив Драго Ружа — от порога, не ближе.

Кажется, колдуну ребенок доверял совершенно и немедленно притих, послушно открывая рот, чтобы съесть немного каши. Он будто не видел то отвратительное, что шевелится за спиной валаха, а если и видел, то привык сызмальства.

Для своего возраста — одиннадцати лет — мальчик был удивительно послушным, лишенным всяких детских капризов, сносил покорно все лекарские припарки и глотал горькие настойки. Только возле Марфы Марьяновны с ее грубоватой заботой он немного оживал, но все равно не задавал никаких вопросов — где папа и мама, например, почему он не дома и как сюда попал.

Саша Александровна заглядывала несколько раз в день, но даже не пыталась поговорить с ребенком или приласкать его. Кажется, она понятия не имела, как вести себя с детьми, и предпочитала держаться в стороне.

Гранин несколько раз начинал писать ей прощальное письмо и каждый раз сжигал его. Объясняться трусливо, с помощью пера, казалось ему низким, стыдным, но и показываться ей на глаза стариком было непереносимо.

Решив все со своей судьбой, он никак не мог придумать, как смягчить удар для нее, и приходил к выводу, что нет такого способа.

Как бы он ни поступил — предупредил заранее, оставил послание или явился лично, — все одно. И Гранин тянул время, не в состоянии выбрать.

Заранее — значило бы множить печали, а кроме того, Саша Александровна была не из тех, кто легко мирится с поражениями. Нет, она бы всенепременно вмешалась, и кто знает, к чему это все привело бы.

Вот и ловил Гранин быстротечное время и Сашу Александровну — то в клети, где целовал ее между вязанок с окороками, то в конюшне, под насмешливое фырканье Кары и Милости, а то за горкой, где мороз щипал губы и кусал за щеки.

Он легко мог представить себе, с каким наслаждением ухаживал бы за ней в иной ситуации, каким искрящимся предвкушением был бы переполнен, и отголоски того, несбывшегося, все равно наполняли его болезненным, но счастьем.

Прав был Драго Ружа: даже короткая радость драгоценнее никакой, и Гранин просто дышал полной грудью, любовался Сашей Александровной и зимними просторами.

В эти дни усадьба казалась ему островком неги, потерянным среди снегов, где текла своя жизнь, лишенная суеты и хлопот.

Накануне Крещения, в день строгого поста, когда нечисть свирепствовала особенно буйно, чтобы притихнуть еще на год, Саша Александровна нарисовала на морозных окнах кособоких медведей, дабы отогнать от усадьбы злых духов. Гранин перенес Андре в дом, и теперь тот лежал на диване в передней, и первое робкое любопытство проступало на его лице. Марфа Марьяновна тайком подкармливала его вареной курятиной, думая, что никто не видит. Гранин заявил, что больным и тем более детям можно нарушать пост, и тогда Андре получил огромный пряник, уже открыто.

Изабелла Наумовна же, обрадовавшись тому, что ей нашлось дело, читала мальчику народные сказки — да такие страшные, что и у Гранина волосы на затылке шевелились.

На кухне пеклись крестцы — особое печенье, которое нужно будет съесть наутро, запив святой водой.

Дворня наконец-то взялась за уборку, ведь все святки нельзя было выносить сор из избы, ткасть и прясть. А сегодня стало можно, и Шишкин очищал печи от золы, а Груня подметала пол, да так лихо, что непоседливая Саша Александровна немедленно отобрала у нее метелку.

— Вот как вскачу на нее и улечу-у-у, — воскликнула она, держа веник наподобие шпаги.

Марфа Марьяновна у нее метелку отобрала, стеганула воспитаницу пониже спины и вернула Груне. А Саша Александровна захохотала и повалилась на диван рядом с Андре:

— Вот как меня обижают в собственном доме. Беллочка Наумовна, да бросьте вы запугивать мальчика. Неужели у вас нет сказок повеселее?

— Повеселее? — поджала губы гувернантка. — Андре, разве тебе не весело?

Он только спрятал лицо за ладошками, ничего не ответив.

— Михаил Алексеевич, — воскликнула Саша Александровна, на которую напал добрый и великодушный дух, — а не позвать ли нам на ужин этого колдуна? Преломим вместе голодную кутью, — тут она сморщилась, неправедно огорчаясь постному, — как думаете?

— Ах, Саша! — вскричала Изабелла Наумовна испуганно, однако этим и ограничилась. Ей было до смерти любопытно посмотреть на страшного Драго Ружа поближе.

— Пожалуй, — согласился Гранин. Последний ужин у того как-никак.

Драго Ружа, как и все предыдущие дни, лежал на полатях в хибарке Шишкина, не проявляя ни малейшего нетерпения или страха. Казалось, он просто дремал, глядя куда-то внутрь себя, перебирая ли свои прегрешения, мечтая ли об избавлении от опостылевшей ему жизни.

— Ужин в барском доме? — переспросил он удивленно. — В этом есть что-то символическое, правда, лекарь?

— Правда. Я принес тебе новую и чистую одежду.

— А то как же. Умирать всенепременно нужно в чистом, — согласился колдун обстоятельно, сполз с полатей, забрал у Гранина кулек с махрами и пошел за печку переодеваться.

Тихо трещали дрова, завывал в трубе поднявшийся к вечеру ветер, метелило и вьюжило на улице так, что в шаге ничего не видно было.

— А барышня-то, — донеслось до Гранина, — замуж за тебя собралась. Как же ты допустил такое, лекарь?

— Тебе-то что за дело, — ответил он резко, потому как и сам себе частенько задавал этот вопрос.

— Может, и есть дело, — ехидно заметил колдун, — нехорошо ить выходит: получить старика вместо жениха.

— Не передумал ли ты умирать?

— Да какое тут передумать, — Драго Ружа вышел из-за печки и показал Гранину свою пятку, припорошенную коростой: — Копыто, лекарь, прорастает. Нет, все должно быть решено сегодня, иначе потом ты со мной не сладишь. Бесовское возьмет надо мной верх, и страшно представить, каким чудищем я тогда стану. Ведь не отступишься ты?

— Не отступлюсь, — пообещал Гранин, с ужасом глядя на ногу его. — Это ведь тоже своего рода целительство.

— Вот не зря я всю жизнь побаивался лекарей, — ухмыльнулся колдун. — Суровый вы люд.

— Кабы я был чрезмерно жалостлив, Саша Александровна умерла бы с матерью своей.

— Верно, лекарь, — Драго Ружа надел обувку, оправил одежду, пригладил волосы и бороду. — Вот и не забывай про это: не к убийству ты готовишься, а к исцелению.

Гранин не ответил.

Что тут скажешь?

Убийство оно и есть убийство, хоть как его назови.

Драго Ружа узнал Ани с первого взгляда.

— Модистова дочка, — проронил он, сверля ее взглядом, — вот так раз! А уж искали твою матушку, как искали. Карл Генрихович-то думал, что дочь его с мадам Дюбуа бежала.

Изабелла Наумовна немедленно насторожилась:

— Дочка великого канцлера? Которая умерла давным-давно от лихорадки?

— Да садитесь вы уже за стол, — перебила их Саша Александровна, — мало ли что было!

— Просто мама шила для Екатерины Карловны, — объяснила ей Ани.

— И что же, барышня бежала из дома? От отца своего, канцлера? Какой скандал! — восхитилась Изабелла Наумовна. — Неужели с мужчиной?

— А ведь на вас, милая, лежит обет безбрачия, — вдруг брякнул колдун, насмешливо взирая на гувернантку, — вижу как на духу, что не просватают вас, пока не снимете его.

Тут Изабелла Наумовна побелела вся и едва в обморок не хлопнулась.

— Правда нешто? — пролепетала она.

— Ну уж нет, — вмешалась Саша Александровна, — никакого колдовства этой ночью!

— Вы сходите к цыганам, — посоветовал Драго Ружа, — они мастаки порчу и снимать, и накидывать.

— Порчу? — Изабелла Наумовна совсем перепугалась. — Что это за глупые суеверия! Кто же в наше время верит в такие предрассудки.

— Ну как знаете, — не стал спорить колдун, — коли у вас от женихов отбою нет, так не о чем и говорить.

— А меня что ждет? — робко спросила Ани.

— А тебя, беглянка, ждет пышная свадьба и большая любовь, — объявил колдун торжественно.

Гранин едва не двинул его по уху — вот зачем он тут барышень ему дурит, они и так нервные все.

Саша Александровна прыснула.

— Вот так Ани, — заметила она весело, — вот так тихоня! А вы, Беллочка Наумовна, не кручиньтесь, съездим и к цыганам, раз надобно, мы там бывали уже — и ничего страшного.

— Только если ради забавы, — нерешительно протянула гувернантка.

— А что мои лошади? — спросила Саша Александровна у колдуна. — Удастся ли мне создать такую породу, чтобы и вынослива была, и холодов не боялась, и в упряжи, и в выездке хороша?

— Тебе, Александра Александровна, все удастся, — твердо сказал Драго Ружа. — Моленая дочка, материнской надеждой укрыта, отцовской любовью окутана.

— Не только отцовой, — поправила она, зардевшись, и стрельнула озорно глазами в Гранина.

И он понял, что не сможет объясниться с ней лицом к лицу.

Оставит записку, как последний мерзавец.

Ближе всего к усадьбе был пруд, но Драго Ружа заупрямился, заявил, что ему всенепременно нужна проточная вода, вот и двигались они сквозь беснующуюся вьюгу к реке.

Зима как взъярилась этой ночью, застилала дорогу, бросала снежные вихри в лицо, леденила губы и слепила глаза. Гранин не понимал, в верном направлении они продираются или заплутали давно. Но пуще всего его пугала свора чертей, распавшаяся из копошащегося кома и теперь щелкающая клыками вокруг.

Они не нападали лишь оттого, что все карманы обоих были набиты толченым чертополохом, но защита была уж больно хлипкой.

— Ох и дурень ты, лекарь, — несмотря на ужасающую погоду, колдун умудрялся ворчать сквозь зубы, — кто же с крохотным скальпелем на такую ораву прет! Тут понадобится дрын поболе.

— Ничего, тебе хватит и скальпеля, — отплевываясь от снега, прокричал Гранин.

— А им? — зубоскалил Драго Ружа, указывая на их сатанинское сопровождение.

— А с ними я голыми руками…

Колдун засмеялся — зло, отрывисто, лихо, и черти будто отступили немного, попятившись.

К реке они все же выбрались — пониже деревни, к мосткам, где бабы белье полоскали. И оттого прорубь уже была прорублена, а пятачок вокруг натоптан. Сверху вьюга накидала, конечно, пригоршни снега, но под ними явно и матово блестела вода.

Место колдун выбрал, заботясь о Гранине. «Ну куда тебе, старому, потом труп мой девать, — умудренно пояснил он, — не копать же промерзлую землю. А тут река сама справится».

— Дошли, — Драго Ружа зачем-то скинул с головы шапку, оставшись с непокрытой головой. — Дай хоть покурю, лекарь, ох и ядреная махра у твоего Шишкина.

Гранин и вовсе никуда не спешил.

Он очертил веткой чертополоха круг вокруг них, не глядя на дикие морды за чертой. Крест на груди раскалился, обжигал кожу.

— Как только эти дурни поймут, что ты задумал, так набросятся скопом, — предупредил колдун, глубоко затягиваясь. — Но потом должны сгинуть вместе со мной. Следует ударить так, чтобы сразу насмерть. Чем дольше я буду умирать, тем опаснее для тебя.

— Ударю, — кивнул Гранин, сжимая в кармане скальпель. — Ты бы воротник пошире распахнул.

Колдун усмехнулся, рванул меховуху, вовсе скидывая ее наземь. Остался в одной чистой рубахе. Затянулся еще раз.

— Об одном сожалею, — вдруг сказал он, — что не гульну на твоей свадьбе.

Да какая свадьба, рассердился Гранин, шутит он, что ли.

— Давай, — шепнул Драго одними губами.

Стоило выхватить скальпель из кармана — как нечисть взвыла, сломала круг, цепляясь зубами Гранину в руку. Зарычав, он попытался стряхнуть их, как псов шелудивых, но кто-то уже набросился на него со спины, попытался вгрызться в загривок.

Неимоверным усилием Гранин рванулся, вырвался и нанес короткий, сильный удар — во впадину под кадыком, отчего мгновенно останавливается сердце.

Однако колдун умер не сразу, оскалился, шагнул назад, схватив убийцу своего за ворот, шаг, еще шаг, затрещали под ногами обледеневшие скользкие мостки, нечисть уже рвала Гранина на части, и боль мешалась с холодом и непониманием.

Неужели колдун решил утопить его вместе с собой?

Зачем?

И тут Драго Ружа в последнем усилии оттолкнулся от тверди, прохрипел надсадно, клокоча кровью в горле:

— Горько, лекарь!

И ледяная вода проглотила Гранина, он задохнулся, ушел с головой, забарахтался, выныривая, вокруг падали следом черти — и тут же река вспенивалась их смрадной кровью, чтобы в следующее мгновение очиститься и стать живительно свежей.

Колдун уже отцепился от него, опустился на глубину, и мерзлота будто отступила, стало тепло и покойно, и вьюга нежданно унялась, а на небе выглянула молодая луна.

Гранин ошалело помотал головой, наступившая тишина аж звенела. Он был совершенно один, глубокой ночью, в ледяной зимней проруби. Он только что убил человека, человека! Не нелюдь! И черти и правда сгинули, как и обещал Драго Ружа. Он уволок их с собой, на дно, но для чего было волочь в реку и Гранина?

Место явно не подходило для размышлений, однако и на сушу выбираться было боязно.

Он же замерзнет там насмерть, а река, как ни странно, окутывала по-матерински ласково.

Да будь что будет, решился Гранин, черти его так сильно поранили, что он вот-вот истечет кровью.

Зажмурившись, он на ощупь ухватился за мостки, выбросил свое тело на пружинящие доски, перевалился на спину, дыша открытым ртом.

Провел рукой по лицу и вдруг понял — оно все то же, гладкое, не испещренное морщинами. Не веря в происходящее, он встал на четвереньки и наклонился над гладью речной.

И луна услужливо осветила его по-прежнему молодое лицо.

Не думая больше ни о чем и дрожа от лютого холода, Гранин скинул тулуп, натянул брошенные колдуном телогрейку и шапку, стремительно коченея. А потом помчался по пригорку вверх, мечтая скорее добраться до спасительного тепла.

Деревня была — рукой подать, и он заколотился в первый же дом.

— Ох ты ж барин, — крестьянин, открывший ему, расхохотался, — сколько же грехов ты накопил, что прям ночью побежал в прорубь-то!

Крещение, осенило Гранина.

Водосвятные молебны уже прочитаны, и благодать снизошла на все воды земные.

Черный колдун Драго Ружа выбрал единственную ночь в году, когда чудеса возможны, и макнул Гранина в эти чудеса с головою.

И выкупавшись в святой воде, перебродившей кровью бесов и колдуна, он выполз на сушу — искупленным.

Глава 29

Утро началось с необыкновенного происшествия: двое крестьян привезли на салазках беспробудно дрыхнущего Михаила Алексеевича.

Усадьба уже пробудилась, от Холодовых доставили целый бочонок освященной воды, и Саша бегала по дому, разбрызгивая ее по всем углам.

Медленную и довольно торжественную процессию на аллее она увидела из окошка, ойкнула удивленно и выскочила на крыльцо, натянув на себя что первое под руку подвернулось.

— Принимай, барышня, — с достоинством произнес один из крестьян, поклонился и махнул на салазки, — считай, как новенький.

— Что с ним? — испугалась Саша, склонилась ниже и отпрянула, ощутив запах свежайшего и ядренейшего перегара — чисто папенька после попойки в казарме. — Батюшки, да он же в дрова!

— А то как же, — обстоятельно объяснил рыжеватый детина, пряча в густой бороде ухмылку, — сначала принимали для сугреву, чтоб, значится не околеть после проруби-то! Потом — за Крещение, ить святое. Потом оттого, что душа просила… А потом сомлел, голубчик, ну чисто младенчик.

Саша оторопело помотала головой, не в состоянии вообразить себе пьяного младенчика.

От дома послышался хруст снега под тяжелой поступью — зоркая Марфа Марьяновна уже торопилась выяснить, что такое тут происходит.

— В какой еще проруби? — спросила Саша. — Когда?

— Дык ночью и прибежал, — охотно ответил другой мужик, — мокрый что сосулька! Отогревали, барышня, уж мы изо всех сил… Со всем старанием, — и он неожиданно громко икнул.

А ведь они тоже лыка не вяжут, запоздало поняла Саша, обернулась к Марфе Марьяновне и развела руками:

— Купался, говорят, а потом грелся…

— Уж как грелся, барышня, — подхватил рыжий.

— Тащите его во флигель, — распорядилась Марфа Марьяновна, которая многие годы управлялась с двумя атаманами, молодым и старым, и уж всякого нагляделась. — А ты запахнись, запахнись, милая, нечего нараспашку-то по морозу.

Саша послушно укуталась поплотнее и поспешила в сторону стройки новой конюшни, чтобы найти Шишкина.

Тот обнаружился подле каменной кладки въедливо проверяющим известь в растворе.

— Иваныч, — обратилась к нему Саша, — а вот скажи мне, не видел ли ты, когда Михаил Алексеевич ночью из усадьбы удрал?

— Как не видеть, — Шишкин хмуро поджал губы, явно недовольный раствором. — С колдуном они ушли чуть за полночь.

— С колдуном? — изумилась Саша. — И где теперь тот колдун?

— Так попрощался, барышня. Сказал, что отправится теперь на все четыре стороны, спасибо за хлебосольство, но душа рвется на волю.

— Но ведь мело всю ночь, заметало! Неужели пешком ушел?

— Пешком. — Шишкин наконец оторвался от раствора и посмотрел на Сашу оторопело: — Это куда же в такую погоду пешком-то?

— Проводил колдуна и в прорубь? — пробормотала Саша себе под нос. — Вот уж шарада!

Совершенно растерявшись от таинственных событий минувшей ночи, она вернулась к флигелю, вошла внутрь и встретилась с неожиданным препятствием.

Марфа Марьяновна, уперев руки в боки, стояла в дверях спальни и грозно хмурилась.

— Ку-у-да, — зычно рявкнула она так, будто загоняла козу в хлев. — Что это ты повадилась во флигель бегать? Думаешь, я не вижу, что стоит мне отвернуться, как ты шасть сюда? А теперь еще и в спальню навострилась? Не пущу. Александр Васильевич, кажется, не для того мне единственное дитятко доверил, чтобы я позволяла такое бесстыдство. Совсем гордость потеряла, девонька?

— А при чем тут гордость? — не поняла Саша. — Михаил Алексеевич мне жених, а я ему невеста. Разве ж меж нами есть место гордости?

— Ты себя помни, — смурно проговорила Марфа Марьяновна, — а то будет еще один байстрюк у Лядовых.

Саша даже задохнулась от негодования.

Отец никогда не позволял подобных разговоров — никто не осмеливался даже заикнуться о сомнительном происхождении его дочери.

Саша была всю жизнь защищена от досужих сплетен и ядовитых стрел в свой адрес, а тут родная кормилица прямо в лицо ей заявляет: да ты девка, незаконнорожденная, смотри сама в подоле не принеси!

— А меж тем и матушка наша государыня, — вспыхнула гневом Саша, совершенно утратив спокойствие от обиды, — рождена вне брака! Доведись тебе оказаться пред ней благодаря какому-то странному случаю, ты бы тоже такое ляпнула или только меня шпынять можно? Так что поди с дороги, нянюшка, и никогда больше не думай даже повторять мне эту пакость или впредь вставать между мной и Михаилом Алексеевичем. Ступай с миром и не доводи до греха, сама знаешь, в запале я на что угодно способна.

— И с места не двинусь, — непоколебимо возразила Марфа Марьяновна, нисколько не впечатлившись.

— А и правильно, — согласилась Саша сердито, — так и стой без отдыха и сна. А не то я тебе назло согрешу, просто от досады! Так и скажу отцу, когда он спросит, как это я так забылась, — Марфа Марьяновна навела на дурные мысли своими намеками и запретами! Разбередила душу разговорами неприличными, пробудила девичье любопытство!

— Саша, я ведь за розгу возьмусь, — пригрозила кормилица.

— Вот уж напугала так напугала, смешно даже. Нет уж, Марфушка Марьяновна, довольно этих бестолковых споров. Ты лучше попроси у Анны чего-нибудь от похмелья, что там папенька в таких случаях принимает?

— Простоквашу, — неохотно ответила кормилица, посупилась еще чуточку и, наконец, от угроз перешла к уговорам: — Саша, юной барышне совершенно негоже вести себя так бессовестно. Блюсти себя надобно! Пусть ухажер знает, что ты заперта для него, недоступна! А будешь и дальше шнырять сюда по всякому поводу, так Михаил Алексеевич все поймет по-мужски, блудливо.

— Да господи, — воскликнула Саша, снова раздражаясь, — знала бы я прежде, что невестой быть так обременительно, так бежала бы под венец тишком, и готово дело.

Марфа Марьяновна, кажется, едва удержалась от крепкого словца, но лишь размашисто перекрестила строптивую свою воспитанницу и пошлепала прочь, качая головой и что-то ворча себе под нос.

А Саше стало так погано, как будто ее с макушкой макнули в вонючую грязную лужу.

Кормилица с ее крестьянской прямотой вторглась в некие тонкие воздушные материи, не терпящие грубости и бесцеремонности.

— Гадко, как гадко, — воскликнула она расстроенно, прижала холодные ладони к пылающим щекам.

Прошлась по передней, подмечая, что Михаил Алексеевич так и не обжился во флигеле, не привнес сюда ничего от своей личности. Это было временным пристанищем человека, который не рассчитывал задержаться здесь надолго.

Только, может, в конторке прибавилось книг и бумаг, но Саша заглянула туда лишь вполглаза, без всякой определенной цели. Большой, обычно заваленный талмудами стол был чисто убран, а в центре одиноко лежало письмо. Вздохнув, Саша притворила двери в конторку, нисколько не заинтересовавшись, — мало ли с кем вел переписку Михаил Алексеевич, с конезаводчиками ли, с архитекторами ли.

Наконец она нерешительно ступила в спальню, чувствуя, что яд кормилицы все еще отравляет ее мысли.

Михаил Алексеевич спал на животе, поверх пуховых одеял, заботливо укутанный тулупом с чужого плеча. Ах да, мужики сказали, что он купался ночью — вот странная причуда! — и, должно быть, переоделся в то сухое, что нашлось в крестьянской избе.

Заметив, что его волосы стали влажными от пота, Саша осторожно потянула тулуп вниз, простая рубаха спустилась тоже, и обнажилось множество шрамов на шее и по плечам.

Они выглядели свежими, но уже начали зарастать, не кровили, однако производили ужасающее впечатление.

Обмерев, Саша непонимающе разглядывала синюшные синяки со следами зубов и царапины, а потом вовсе откинула тулуп в сторону и, уже не вспоминая слова Марфы Марьяновны, задрала рубаху, обнажая спину Михаила Алексеевича.

Матерь божья, что сотворило с ним такое? Стая волков? Рыси?

Черти?

Саша помнила козлоногое смрадное чудище, встретившееся ей в бане. Да, его клыки и когти могли оставить подобные следы, но когда это случилось? Почему она не заметила, что Михаил Алексеевич был ранен и уже начал исцеляться?

Имеет ли к этому отношение неизвестно куда сгинувший в страшную метель колдун?

Глубоко задумавшись, Саша поправила рубаху — раны неплохо заживали и не нуждались в уходе — и села на сброшенный на пол тулуп.

Закружившись в водовороте нежности и поцелуев, на которые Михаил Алексеевич был необычайно охоч в последние дни, она совершенно утратила здравый смысл.

А ведь он вел себя, пожалуй, странно.

Саша вдруг испугалась неизвестно чего — ей придумалось, что это было чем-то похожим на нежное прощание. Она и сама не разумела, откуда взялась эта ничем не подкрепленная идея, но холод пронзил все ее тело, а сердце гулко ухнуло вниз.

Письмо, оставленное в конторке, показалось теперь значительным и зловещим, и Саша поднялась на ноги, решив обязательно его прочесть.

Михаил Алексеевич тут крупно вздрогнул, резко сел на кровати, глядя вокруг совершенно диким взором, увидел ее, мгновенно успокоился, шумно выдохнул и подался вперед, обхватив Сашу сильными руками за колени, уткнулся лицом ей в живот.

Она растерянно замерла, не в состоянии понять причин такого поведения, но всем своим существом ощущая, что Михаилу Алексеевичу нужно несколько минут, чтобы проснуться окончательно и справиться с неизвестным ей потрясением.

— Ну, будет, — проговорила она, немедленно превратившись в нечто мягкое, сопереживающее, — будет. Все как-нибудь уладится.

Он вскинул к ней лицо, не размыкая рук, и улыбнулся детской, слегка удивленной улыбкой, будто и сам окончательно не верил, что происходящее с ним — не грезы.

— Уладится, Сашенька Александровна, — выдохнул горячо, — теперь уже наверняка уладится! Теперь уж все будет, как мы мечтали, — много-много дней впереди. И мне не совестно, совершенно не совестно, прожить две жизни вместо одной, хоть это и надувательство в чистом виде.

Она засмеялась от того, каким он был славным и милым в это мгновение, взъерошенный, помятый, в чужой одежке, но все равно какой-то свежий и ясный, будто росой умытый.

— Теперь уж все можно, — продолжал Михаил Алексеевич лихорадочно, — теперь уж не осталось ничего, что разлучит нас. Теперь уже не страшно, что я утрачу проклятие-дар колдуна, все списано со счетов, все началось заново, насовсем, Сашенька Александровна, милая моя, свет мой…

Она гладила его волосы, брови, скулы, взволнованная его волнением, радостная его радостью.

— А колдун? — все-таки спросила осторожно.

— Не спрашивайте о нем, пусть его судьба не тревожит вас, — взмолился он с такой горячностью, что Саша сразу поверила — не нужно ей распутывать этот клубок, ничего, кроме огорчений, не принесут ей ответы, и тут же пообещала себе позабыть о колдуне, как и не было его.

Склонилась ниже, чтобы поцеловать Михаила Алексеевича, и вздрогнула, заслышав лихой приветственный свист на улице, и сразу грянули шум копыт, колес, громкие голоса, лошадиное ржание.

— Ах ты ж, — подпрыгнув на месте, Саша бросилась к окну и увидела, как по аллее мчатся экипажи в цветах Лядовых, узнала денщика Гришку и других верховых. — Отец приехал!

Впервые, пожалуй, она не рада была ему.

Мигом вспыхнула картинка, как они стреляются — вернее, отец поднимает оружие, а Михаил Алексеевич — нет. Он бы никогда не стал целиться в ответ.

— Вот что, — затараторила она скороговоркой, — вы с бухты-барахты не сватайтесь только, я отца подготовлю! Уж потерпите хотя бы до завтра. Господи, да еще и Андре здесь, и Ани! Ой-ой-ой, — и она поспешила прочь из флигеля, выбежала на мороз, понеслась по аллее.

Из экипажа на ходу выпрыгнул отец, раскинул руки, подхватил Сашу в свои объятия:

— Ну, егоза, принимай гостей!

Уже у крыльца покинул экипаж и дед, степенный, чем-то необычайно довольный.

— Что это вы? — Саша беспокойным щенком крутилась меж ними, ласкалась, мужественно улыбалась. — Надумали и приехали? Как это вы хорошо решили!

Из дома вывалила челядь, из флигеля вышел Михаил Алексеевич — уже тщательно причесанный, Марфа Марьяновна сразу принялась командовать, куда нести сундуки и тюки, велела Груне готовить комнаты.

Отец тут же отправился смотреть строящуюся конюшню, а дед подмигнул Саше озорно.

— Радость ведь у нас, — сказал он среди этой кутерьмы, — Карлуша ночью помер! Да как-то странно — истлел разом в собственной постели.

— Вот как, — изумилась Саша и оглянулась на Михаила Алексеевича.

Тот оставался спокойным и сдержанным, будто новость сия и не была для него новостью.

— Да еще и сын у него пропал, вместе с колдуном как в воду канул. Уж вдовица сама при смерти от горя. А я так кумекаю: сыщется поди мальчишка, а, лекарь?

— Как не сыскаться, — кивнул Михаил Алексеевич, — я еще вчера отправил к Анастасии Дмитриевне гонца, уже добрался, наверное.

— Ага! — торжествующе возопил дед. — Так я и думал, что колдун мальчишку сюда попер. Да где эта Рожа? Заперли в погребе? Уж я его!

— Отбыл ночью. А куда — того я не ведаю.

Дед посмотрел на него внимательно и пытливо.

— Отбыл, стало быть? Не знаешь, значится? Ну-ну-ну, — он покачал недоверчиво головой, но дальше пытать не стал, пошел в дом, распахиваясь на ходу.

Тут и отец вернулся от конюшен, похвалил Михаила Алексеевича и велел всем не топтаться на улице и идти наконец в тепло.

Изабелла Наумовна, бледная, притихшая, сидела на диване с книжкой, в ногах у Андре.

Отец при виде этой картины так резко остановился, что Саша налетела на его спину.

— Это еще что? — спросил он, нахмурившись. — Откуда в твоем доме этот мальчик, Саша?

— Канцлеровский щенок, — закричал дед из другой комнаты, — нашлась пропажа!

У Андре стало такое испуганное лицо, будто он вот-вот расплачется.

В тот же миг как из-под земли выросла Марфа Марьяновна, бдительная наседка, обняла мальчика за плечи и повела в комнатку, которую вот уже несколько дней делила с ним.

— Ишь, — донеслось до Саши ее ворчание, похожее на гудение пчелиного роя, — разорались! Не в лесу, чай…

— Кто мне объяснит, что здесь происходит? — требовательно произнес отец, впиваясь в Сашу черными беспокойными глазами. — Откуда здесь Андре Краузе?

— Боюсь, что это моя вина, — выступил вперед Михаил Алексеевич, — Драго Ружа доставил ребенка ко мне.

— Что значит — к тебе? Для чего? Ты разве чудотворец? Всей столице известно, что наследник канцлера при смерти!

Саша молчала, не зная, как объясниться.

Рассказать отцу всю правду про Михаила Алексеевича значило поставить крест на их венчании.

Это дед повидал за долгую жизнь столь многое, что не больно-то его удивили обстоятельства старика лекаря, нежданно-негаданно получившего вторую молодость. Но вот отец — отец никогда бы не понял и не принял бы столь сомнительного жениха.

Осознавал ли это Михаил Алексеевич?

Она опасалась, что его природная честность не позволит ему сейчас солгать.

И что тогда?

Бежать из отчего дома и венчаться тайно?

— Это я подкупил колдуна и попросил привезти сюда мальчишку, — вдруг заявил дед, вырастая на пороге. Он жевал ароматную плюшку и запивал простоквашей. — Ну а что! Чистый воздух, лес, парное молоко. Сашу нашу выходили на просторе, и щенку канцлерову деревня на пользу пошла. Совсем заморили мальчишку черным колдовством в Грозовой башне.

— Отец! — возмутился папа. — Что за вздорная выходка!

— Уж Карлуша бы побегал туда-сюда в поисках единственного наследника, да жаль — подох раньше времени, — дед пожал плечами и вернулся в столовую. — Груня, — донесся его голос, — ставь самовар!

— Ушам не верю, — выдохнул папа, упал на диван рядом с молчаливой Изабеллой Наумовной, — только наш старик мог додуматься прислать в усадьбу зловещего колдуна с украденным ребенком, и все — лишь бы напакостить канцлеру! Где, к слову, этот колдун?

— Так ушел нынче ночью, — ответил Михаил Алексеевич коротко.

Папа посмотрел на него раздраженно.

— А ты, стало быть, выгораживать старого атамана взялся? Ко мне, говорит, Ружа этот ребенка доставил, — передразнил он. — Спелись, голубчики!

Саша сделала страшные глаза, молча призывая Михаила Алексеевича соглашаться и не спорить.

Тот посмотрел на нее с сомнением, но подчинился, коротко поклонился:

— Виноват.

Ну все, теперь до конца дней станет терзаться этим обманом, вот уж лишняя совесть — лишние хлопоты.

— Только я действительно травник, — все же не удержался Михаил Алексеевич от признания. — Матушка научила. И Андре получилось немного помочь… А Василий Никифорович позволил открыть лечебницу для крестьян при усадьбе, — быстро добавил он.

Саша закусила губу, чтобы не расхохотаться. Кто о чем, а вшивый о бане!

Папа равнодушно отмахнулся.

— Травник, и хорошо, — зевнул он, — главное, не воруй у меня, как Мелехов.

— Как ваша охота, Александр Васильевич? — слабым голосом спросила Изабелла Наумовна. — Удалась?

— Пустое, — поморщился папа, — крутят некоторые хвостом, а потом сватов ждут. А я никогда ни на ком не женюсь! — закричал он громко в сторону распахнутых дверей в столовую.

— И не женись, — столь же громко заорал оттуда дед. — У меня, чай, внучка есть! Не оставит старика без наследников!

— Сашу мою не трожь, — осерчал отец, а Саша зажмурилась лишь, увидев решимость на лице Михаила Алексеевича.

Он шагнул вперед, вдохнул напоследок полной грудью и отчетливо объявил:

— Александр Васильевич, родни у меня нет, сватов прислать я не могу, поэтому прошу сам. Позвольте мне обвенчаться с вашей дочерью.

Глава 30

Саша Александровна стояла за спиной Александра Васильевича, так плотно зажмурясь, как и перед чертом не жмурилась.

Изабелла Наумовна выпрямилась, будто шпагу проглотила.

Из столовой послышался какой-то грохот, и старый атаман немедленно вырос на пороге.

А Александр Васильевич…

Александр Васильевич распахнул было рот, пораженный столь неслыханной наглостью, а потом схватился бездумно за шпагу у бедра, начал подниматься, да только Василий Никифорович с проворностью, которой позавидовал бы молодой уж, встал меж ними.

— Так я и буду твоим сватом, брат, — объявил он Михаилу Алексеевичу, — слышь, Сашка, у нас петух — у вас курочка!

— Отец, ты-то куда? — прорычал Александр Васильевич свирепо. — Что это за шутки такие?

— Да ты оцени, какой жених, — принялся расхваливать свой товар старый атаман. — Бедный, зато честный. Безродный, зато лекарь. И Саша при нем вон какая смирная, только глянь на девку!

Тут все посмотрели на Сашу Александровну, которая уже открыла глаза, да только все одно ни мертва ни жива стояла.

— Саша? — растерялся Александр Васильевич. — Уж не сговорилась ли ты с этим человеком? Что же ты, с ума сошла — он же без роду и племени! Чужак, пришедший в наш дом по рекомендациям!

— А ты, Сашка, сам балбес, — ехидно ввернул Василий Никифорович, — отправил молодую девицу в глухую деревню с этим добрым малым и надеялся, что обойдется!

Тут Саша Александровна ожила, наклонилась над диваном и невероятно шустро выхватила шпагу из ножен отца. Прыгнула к сеням, выбросила ее на улицу и обернулась, прижавшись спиной к дверям.

— Только попробуй, — произнесла она яростно, бледная, решительная, — хоть пальцем попробуй! Отрекусь, вот клянусь вам всем, отрекусь!

Гранин залюбовался ею — ох и бурлива лядовская кровь, ох и горяча.

Александр Васильевич побагровел, медленно, как разбуженный медведь, поднялся на ноги, попытался сдвинуть с дороги старого атамана, слепой от бешенства и втрое сильнее обычного.

— Убью! — глаза его побелели, стали дикими, на губах даже пена выступила. — Убью паскуду!

Он двигался на Гранина, свирепея и свирепея, но Василий Никифорович оттолкнул его, рявкнул громогласно:

— Вот по уху дам!

Изабелла Наумовна закатила глаза и распласталась по дивану в полубесчувственном состоянии.

Гранин мягко коснулся плеча старого атамана, улыбнулся ему, надеясь успокоить, Василий Никифорович фыркнул — во дурак, — но отступил в сторону. А Гранин шагнул к Александру Васильевичу, близко, на расстояние удара, и прямо взглянул ему в глаза.

После минувшей ночи он теперь ничего на свете не боялся.

Снизошедшая на него благодать еще кутала защитным коконом, дарила покой и непоколебимую уверенность, что отныне он в праве своем.

Саша Александровна принадлежит ему, как и он — ей. А все остальное лишь пустые помехи.

— Александр Васильевич, — сказал он тихо, — я обещаю вам, что буду хранить жизнь вашей дочери пуще собственной. Все время, отпущенное мне, я посвящу неустанным заботам о ее счастье и благополучии.

— Уйди, покуда жив, — сквозь зубы процедил Александр Васильевич, — с глаз моих долой! А то отрекусь, говорит! От отца отречется!

Гранин понимал, что не надо еще пуще сердить атамана, а все равно не удержался от улыбки.

— Как же вы схожи с Сашей Александровной, — проговорил он восхищенно. — Порода!

Александр Васильевич оторопел от этой улыбки так, будто его сбросила лошадь. Помотал головой.

— Не из пугливых, значит, — заключил он. — Отец! Ты взаправду решил ему Сашу отдать?

— Так она ревмя ревела, — развел руками Василий Никифорович. — В обморок падала! Не пороть же ее, сам понимаешь, дело такое. Тонкое дело, молодое. Себя-то вспомни.

— А я и помню, — угрюмо ответил Александр Васильевич, — и чем кончилось, помню. Саша, чертова девка, принеси мне выпить! И попробуй только взбрыкнуть!

Саша Александровна молнией бросилась в сторону кухни, только крикнула на бегу:

— Дед, вы за ними приглядите без меня! Только на вас и надежда!

— Ишь какое дело, — Василий Никифорович вздохнул. — И чаю не дали попить, изверги. Свататься им тут приспичило, нешто не подождать было?

— И давно ты знаешь? — спросил Александр Васильевич.

— Так со святок, считай. Когда ты там балы закатывал. Вот ты балы, а Саша истерики. Жить, говорит, не могу без своего управляющего, хоть кол на голове тешите.

Гранин отступил назад, не желая мешать им.

Но и убираться с глаз долой не спешил.

Ни за что теперь не уберется.

— И что? — Александр Васильевич взял из рук вернувшейся Саши Александровны рюмку, намахнул, налил себе еще и снова выпил. — Ох, дочь моя, за грехи ты мне послана!

Тут двери распахнулись, и внутрь влетела раскрасневшаяся Ани. Модистка, видимо, возвращалась с прогулки и пропустила все веселье.

Влетела — и остановилась с разбегу, увидев Александра Васильевича.

Тот узнал ее мгновенно.

— Дочь швеи, — выдохнул он изумленно. — Моя письмоносица! Здесь?

У Саши Александровны с грохотом опрокинулся поднос, брызнули осколки.

— Я встретила Ани случайно, — пролепетала она. — Она скиталась… А здесь так много места, и нам нужно так много платьев… Папочка! — и она бросилась ему на шею, захлебываясь быстрыми словами: — Давно знаю и про маму, и про канцлера, и про смерть ее! Не знала, как и подступиться к тебе…

Александр Васильевич обнял ее, однако не сводил с Ани глаз. Он будто постарел одним махом, осунулся, покрылся скорбью.

— Сколько воспоминаний, — прошептал он отрешенно, — господи, столько лет! А больно… все еще больно.

Тут он высвободился из рук Саши Александровны и пошел в дальние комнаты, ни на кого не глядя.

Ани расплакалась.

— Выгонит теперь, — прошептала она горько, — чтобы не бередила душу…

— Ничего и не выгонит, — Саша Александровна утерла щеки и задрала нос. — Как это выгонит? Разве я дам?

— Вернусь-как я к своему чаю, — решил Василий Никифорович, — лекарь, ступай со мной. Выглядишь, как Сашка после ночи кутежа.

Изабелла Наумовна нежданно ожила:

— Ничего не поняла! Ани, откуда вы знакомы с Александром Васильевичем? Отчего он так огорчился?..

Саша Александровна уединилась с отцом до самого ужина. Время от времени Марфа Марьяновна, умевшая порой быть неслышимой, подкрадывалась к дверям и подслушивала.

— Все о матери говорят, — прошептала она как-то. — Катя то, Катя это. Катя! — повторила она задумчиво и ушла к Андре.

Старый атаман, принявший уже немало наливки и совершенно подобревший, посмотрел ей вслед. Сказал, понизив голос:

— Ох, и хороша была Марфушка в молодости, да моя Варвара всех краше… Я не спрашиваю тебя, лекарь, отчего Карлуша вдруг помер и куда колдун подевался, но знай: я тебе за то благодарен. Главное, Саша цела, мне более ничего и не нужно.

— Позволит ли Александр Васильевич свадьбу? — спросил Гранин, не желая вспоминать о том, как фонтаном била кровь из горла Драго Ружа.

Эту кровь он будет отмаливать до смерти.

— Сам же говоришь — порода, — хмыкнул Василий Никифорович, — поорем и остынем. А неволить девку не станем. Давно ли архиереи требовали уплату с родителей каждой бабы, которая после немилого венчания в озеро с головой… Саша наша на всякое способна, и сын мой знает это. Поупирается и смирится. А ты, лекарь, нищий да блаженный, простодушный да бестолковый, не старик, не молодой, никчемыка, конечно. Полки тебе наши не возглавить, характером не вышел. Если бы я искал Саше мужа, то нипочем бы на тебе не остановился. Но Лядовы все упрямцы. Сын мой всю жизнь хранит память одной-единственной женщине, и дочь его такая же. Так что между тем, чтобы отказать никчемыке, и внуками — я выбираю внуков.

Гранин лишь улыбнулся в ответ, ничуть не огорченный столь нелестной оценкой.

На ужин в тот день собралось непривычно много народу.

Изабелла Наумовна казалась еще более нервной, чем обычно, Ани — испуганной.

Александр Васильевич и Саша Александровна вышли из конторки с красными глазами и совершенно примирившимися.

Гранин легко мог представить себе их долгий разговор, полный горьких воспоминаний атамана и сожалений его дочери. О девочке, которая умерла так обидно, так рано, что не успела стать ни женою, ни матерью. Только возлюбленной.

Катенька Краузе, какой ее помнил Гранин, даже перед самой смертью была преисполнена светом. И молодой Лядов прожил более двадцати лет, сохраняя внутри себя этот свет. А несчастный пленник, превратившийся в черного колдуна Драго Ружа, — остался благодарным этой девочке до самого конца.

— Ну-с, — Александр Васильевич обвел воспаленным взглядом собравшихся, быстро отвернулся от Гранина, будто видеть его не желал, и остановился на Ани.

Бедняжка вздрогнула и съежилась.

Однако Лядов заговорил с необычайной ласковостью:

— Что же, моя маленькая посланница, с нашей прошлой встречи вы, кажется, изрядно настрадались? Мне жаль, что я невольно стал одной из причин, изгнавших вас из столицы. И я рад, что моя Саша приютила вас в нашем доме.

Чем дольше он говорил, тем более розовела Ани и тем более белела Изабелла Наумовна.

— Так как вы знакомы? — повторила гувернантка свой вопрос, оставшийся прежде без ответа.

— С Ани связаны мои самые светлые и самые темные воспоминания, — сказал Александр Васильевич. — О временах, когда я был молод, счастлив и безрассудно влюблен.

— Влюблены? — Изабелла Наумовна совсем потерялась.

— В мою маму, — пояснила Саша Александровна со вздохом. — Только она сначала пропала, а потом умерла. И мы с папой совершенно не понимаем, почему она решила исчезнуть, вместо того чтобы бежать вместе с ним.

— Господи, — спохватился Гранин, — я ведь знаю разгадку. Мне рассказал Драго Ружа.

И он коротко передал все, что услышал от колдуна, — про то, что Катенька пряталась в Грозовой башне, а валах подпитывал ребенка внутри нее силой своей.

Александр Васильевич выслушав его, не проронив ни слова. У него было жалкое лицо страдающего человека. Человека, который много лет сердился понапрасну на женщину, пожертвовавшую собой ради дитяти.

— Да уж, — тяжело вздохнул Василий Никифорович, — не свезло девице с папашей. Вот, Сашка, тебе урок: до чего отцовское самодурство доводит!

Александр Васильевич не сразу расслышал и понял обращенные к нему слова, а потом устало кивнул:

— Быть по сему, Саша. Ступай за своего управляющего, раз тебе так уж приспичило. Я же не канцлер, не стану зверствовать. Но помни, дочь моя: не прибегай потом ко мне с жалобами на свою несчастную жизнь!

— Отчего же ей быть несчастной? — удивилась Саша Александровна, расцветая.

— Я думаю, на Масленицу как раз будет, — объявил Василий Никифорович удовлетворенно. — Нечего жениха и невесту в черном теле держать и во искушение вводить. Свежий воздух, уединенность деревенской жизни не способствуют добродетелям.

— Ах, как можно, — воскликнула Изабелла Наумовна, смутившись. — Не лучше ли нам с Сашей вернуться покамест в столицу? Неприлично все же им теперь в одной усадьбе.

— Ничего подобного, — возразила Саша Александровна, — мы отправляемся в вояж по коннозаводчикам. Посмотрим лошадок, подберем себе подходящих, а там, глядишь, уже и Масленица. Это вы хорошо, дед, придумали.

— Саша, ты поедешь с Шишкиным и Гришкой моим, — отрезал Александр Васильевич. — А нам еще надобно представить твоего… Михаила Алексеевича матушке-государыне. Все же ты не абы кто, ты наследница вольных атаманов, опоры престола. Тут политика, понимать надобно!

От таких известий Гранин изрядно переполошился.

Никогда в жизни он не ожидал быть представленным императрице.

Не слишком ли большая честь для скромного сына деревенской травницы?

— Не трясись, лекарь, — подмигнул ему старый атаман, — матушка наша страдает падучей, да конвульсии ее все чаще бьют. А ты вон мальчишку канцлерова выходил, теперь быть тебе придворным чудотворцем!

— Мне и деревенской лечебницы довольно, — еще больше перепугался Гранин.

— Говорю ж: блаженный! Как есть дурнина в рванине!

— А и правильно, — неожиданно поддержал его Александр Васильевич, — чем дальше от двора — тем длиньше жизнь. Я вот тоже по весне уеду из столицы до самых холодов. Пусть теперь о том, как бы Саша чего не натворила, муж ее переживает! — и он вдруг захохотал.

Уж на что Гранин привык к перепадам лядовского настроения, а все равно удивился.

А ночью он проснулся от легчайших быстрых шагов и теплой ладони, накрывшей ему губы.

— Молчите, — шепнула Саша Александровна, — как славно, что моя надсмотрщица занята Андре!

Было совершенно неразумно с ее стороны пробираться к нему во флигель, когда в усадьбе столько людей.

Да и не только потому.

Однако Гранин устал быть разумным и переживать из-за всего на свете.

Поэтому он молча — как и было велено — привлек ее в свои объятия, прижал к себе нежно и мягко, не позволяя бушевавшему внутри огню вырваться на свободу.

Саша Александровна притихла, лишь беспокойными и тревожными пальцами разглаживала рубаху на его груди.

— Я не спрошу вас, — проговорила она тихонько, — что же именно произошло с колдуном и отчего ваша спина так изранена. Не спрошу, как вы исцелили Андре. Не спрошу, почему умер канцлер. И даже не спрошу, что было в том письме на столе в конторке. Пусть все пройдет, пусть все останется в прошлом. Давайте не будем смотреть назад.

— Да, — откликнулся он с облегчением, — давайте не будем. Мое прошлое сгинуло на пыльных дорогах, а мое будущее я отдаю в ваши руки. Я не знаю, каким чудом вы полюбили меня…

Она негромко засмеялась:

— Вот так откровение! Да ведь и я теряюсь в догадках, что вы во мне разглядели. Дикая девица, у которой то шпага в руке, то кнут. За свою жизнь я прочитала лишь пару книжек и не сильна во всяких заумностях.

— Вы пылкая и искренняя, — он легко поцеловал ее волосы, — грозная порой, но и добрая тоже. Вы умеете держать свое слово, способны на глубокую привязанность и умеете быть благодарной.

— Ну а вы… просто вы. У меня сердце болит от ваших страданий, а когда я вас вижу — то так тепло становится в груди, я сразу не знаю, куда себя девать. Вот представляю себе, что мы с вами разлучимся на целых два месяца, — и слезы сами на глазах. Потрогайте, вот хоть сейчас!

Он провел рукой по ее мокрым ресницам, невольно засмеялся этой детской чувствительности и прижал к себе Сашу Александровну посильнее.

Глава 31

Утром Саша едва распахнула глаза, все еще согретая ночными признаниями, объятиями и поцелуями, а Изабелла Наумовна уже стояла в ногах ее кровати.

— Батюшки, — удивилась Саша, — стряслось разве что-то?

— Стряслось, — мрачно сообщила гувернантка, — венец безбрачия со мной случился! Ты обещала поехать со мной к цыганам, милая моя!

— А я думала, что мы не верим в предрассудки, — она села в кровати и потянулась. Широко зевнула. Прислушалась: — А что за шум с утра пораньше?

— Прибыла вдова канцлера Краузе, — равнодушно ответила Изабелла Наумовна. — Анастасия Дмитриевна вроде. Потребовала вернуть ей тело сына.

— Почему же тело? — Саша резво спрыгнула с перин и нырнула ногами в короткие валенки, натянула через голову цветастый крестьянский сарафан.

— Потому что вдова совершенно не верила в то, что ее сына можно было спасти! Собиралась похоронить мальчика вместе с мужем. Теперь вот рыдает в три ручья, а Михаил Алексеевич поит ее какими-то каплями.

Саша, наспех заплетавшая растрепавшуюся косу, засмеялась.

— К счастью, к счастью, — воскликнула она.

— Ах, тебе сейчас все к счастью! — слегка раздраженно заметила гувернантка.

— Беллочка Наумовна, да не переживайте вы так. Сегодня же съездим к этим цыганам. Наворожим вам суженого-ряженого. Отчего вы такая кислая с раннего утра?

— Александр Васильевич повел Ани на прогулку, — выпалила та гневно, — спозаранку по саду шастают! Предаются общим воспоминаниям! Саша, это просто выше моих сил!

— Да, папа расчувствованный ныне, — согласилась Саша. — Впрочем, и это к счастью! Воспоминания о маме пробудили в нем сентиментальность, иначе он бы еще с неделю буянил и на мое венчание не соглашался. А тут размяк, перепугался, что и я тоже от него сбегу.

— Ты же отречься от него грозилась, Саша! Кто же от родителя отрекается? Сколько глупостей в твоей голове. Впрочем, поторопись, Анастасия Дмитриевна не намерена здесь задерживаться.

— Нам-то что за дело до этого?

— Такое дело, что я хочу успеть к цыганам до отъезда.

Тут Саша обернулась от зеркала, изумленно глядя на Изабеллу Наумовну.

— До какого еще отъезда? — спросила она с заминкой.

Гувернантка стиснула руки, сглотнула и отвела глаза:

— Если ты думаешь, что я останусь здесь и далее, чтобы наблюдать за тем, как Александр Васильевич предается воспоминаниям с модисткой…

— Какой вздор, — Саша даже руками всплеснула, — вы так много надумали себе, невероятно просто. Она просто напоминает ему о маме!

— Ну вот пусть и напоминает дальше. Я не желаю больше оставаться пустым местом при воспитаннице, которая без пяти минут замужняя барыня! Это же нелепо, Саша. А Андре — тихий, послушный мальчик. Я к нему, если хочешь знать, привязалась даже.

— Изабелла Наумовна, — пролепетала Саша жалобно, — и сердце у вас не дрогнет оставить меня?

— Может, и дрогнет. Подрожит-подрожит и бросит. Мне и о себе думать надобно, Саша! У отца твоего то вдовы, то модистки, то балы, то карты, то заставы, то война какая-нибудь. Нет уж, довольно с меня бесплодных мечтаний.

Тут Саша разревелась, уже не сдерживаясь.

Анастасия Дмитриевна казалась бесплотной изможденной тенью. Канцлер заставлял ее снова и снова производить на свет новых детей, но, кроме Андре, из них не выжил ни один.

Когда Саша появилась в гостиной, то вдова — из очень знатного рода, между прочим, — пыталась целовать руки Михаилу Алексеевичу, а он растерянно пятился от нее и бормотал, что не стоит.

Здесь еще был сам Андре, улыбающийся от того, что приехала мама, Марфа Марьяновна стояла в уголке и утирала слезы уголком платка, да и все.

Отец, стало быть, прогуливался с Ани по саду, а деда опять унесло или в деревню, или в лес, или еще куда-то. Он совершенно не мог усидеть на месте.

Саша представилась, и Анастасия Дмитриевна взволнованно залопотала о своей признательности.

— Я ведь знала, что задумал Драго, — сказала она, прижимая к себе Андре. — Он сказал мне, что возможность сия кажется призрачной, неправдоподобной почти, но не осталось же других способов! Мы все испробовали… И я позволила ему увезти Андре, ведь кому мне еще верить было, как не Драго, на кого надеяться! Проводила их среди ночи и сама свалилась в лихорадке, решив, что видела сына в последний раз. И Драго еще простился со мной, сказал, что не вернется больше в башню. Все одно к одному, а потом… представьте себе, какой ужас — муж мой закричал вдруг во сне, да страшно так, отчаянно, и в одно мгновенье стал истлевшим мертвецом. Хоронить закрыто будем, это же никак не объяснить! Впрочем, слухи по всей столице уже ползут, как утаить такое.

Саше захотелось закрыть Андре уши — негоже ребенку слушать жуткие подробности, но его, кажется, нисколько не огорчила смерть отца.

Он принял ее с совершенным равнодушием, только следил внимательно за матерью, будто опасаясь, что она растворится в воздухе.

— Какое же чудо, чудо! — и Анастасия Дмитриевна снова попыталась было схватить Михаила Алексеевича за руки, но он предусмотрительно спрятал их за спину. — Я ведь сына никогда таким здоровым не видела! Я же молиться за вас до конца своих дней буду, и Андре тоже! Вечные, вечные мы должники ваши.

— Анастасия Дмитриевна, — пробормотал Михаил Алексеевич смущенно, — ну что вы. Все это совершенно лишнее. Я счастлив, что смог помочь.

— А я не поверила вашему письму, — она засмеялась сквозь слезы, — вы написали, что Андре в усадьбе Лядовых и что ему гораздо лучше. Не может такого быть, какая злая шутка, вот что подумала я. Несколько часов не могла себя заставить двинуться с места, так страшно ехать было!

— Хорошо, что приехали все же, — Михаил Алексеевич улыбнулся Андре, и мальчик спрятал лицо на груди у матери.

Нет, Сашины дети не будут такими робкими.

К цыганам поехали сразу после завтрака: Изабеллу Наумовну охватило отчаянное, нетерпеливое настроение, словно ей хотелось уехать от Лядовых как можно быстрее.

Папа отказался от столь сомнительного удовольствия, а вот дед рванул бы к цыганам с великой охотой, если бы нашелся только.

— Ну теперь жди его только к утру, — усмехнулась Марфа Марьяновна, — и хорошо, если на ногах стоять будет!

От седла, пусть даже дамского, Изабелла Наумовна категорически отказалась, пришлось запрягать экипаж, при этом Саша бдительно следила, чтобы Шишкин взял лошадей поплоше.

В этот раз старая цыганка не стала гнать Михаила Алексеевича прочь, а только усмехнулась, выпуская дым от трубки изо рта.

— Ты, барин, будто вчера из яйца вылупился, — проворчала она неодобрительно, — фокус почище наших будет. И никак не пойму, в чем тут хитрость.

Михаил Алексеевич залихватски рассмеялся, развел руками, подмигнул задорно.

И Саша тоже рассмеялась — до чего хорош!

Такого она его еще не знала, но уже чувствовала себя заново очарованной.

Страдающий, скорбный Михаил Алексеевич пробуждал в ней глубокую нежность, но веселый дарил остро-пьянящее счастье.

— А у меня венец безбрачия, — вмешалась Изабелла Наумовна, с некоторым высокомерием поглядывая на глазевших на них цыган и едва морщась от их гортанного гомона, смешков и любопытства. — Снимите его быстрее, а то мне совершенно некогда тут торчать на таком морозе!

Старая цыганка долго и внимательно посмотрела на нее, ухмыльнулась.

— Ты, милая моя, — проговорила она ехидно, — так и останешься вековухой. Тут любая волшба бессильна: скверный нрав за пояс не заткнешь.

— Да как вы смеете! — разозлилась Изабелла Наумовна, развернулась и понеслась к экипажу.

— Неужто правда? — огорчилась Саша.

— А я почем знаю? — старуха захихикала. — Руку не позолотила, нос задирала. Кто такую возьмет?

Саша только вздохнула.

А цыганка вдруг погладила ее по щеке морщинистой грубой рукой и пропела:

— В тебе, девка, до конца твоих дней останется искра нечистой силы — ведь ты получила ее еще до рождения. Но рядом с тобой всегда будет человек, который сумеет эту искру погасить, не позволит разжечься пожарищу. Коли не хочешь перейти невидимую черту — держись своего травника, в нем много света, на вас обоих хватит.

И Саша кивнула, понимая, о чем говорит старуха, — о наследстве, полученном от Драго Ружа. О том, что он питал ее силой своей в материнской утробе. И о том, что даже черт испугался этой силы.

Она будет держаться Михаила Алексеевича. Ни за что не отпустит.

Прощание вышло слезливым.

Изабелла Наумовна уезжала, будто сбегала.

Саша, наполовину ослепнув от плача, оторопело смотрела, как Груня с Марфой Марьяновной носят тюки с вещами, как Анастасия Дмитриевна заверяет папу, что позаботится о гувернантке, как Михаил Алексеевич ласково разговаривает с Андре и дает его матери последние наставления.

Все казалось как в тумане.

— Неужели вы даже до венчания не можете остаться? — спросила Саша печально.

— Я приеду, — пообещала Изабелла Наумовна, крепко обняла ее на прощание, сухо кивнула ее отцу и пошла на улицу, к украшенному вензелями великого канцлера экипажу.

Саша бросилась на диван и разрыдалась уже в голос.

Она чувствовала себя так, будто снова осиротела.

— Ужасающая неблагодарность, — процедил папа, глядя в окно, как экипажи исчезают за поворотом, — или я мало ей платил? Или жизнь в деревне слишком непривлекательна для нее?

Саша подняла голову, недоверчиво глядя на него.

Неужели отец так и не понял, что чувствовала к нему Изабелла Наумовна и почему она покинула дом Лядовых?

Можно ли быть таким слепым?

Или он просто не хотел ничего знать, поскольку совершенно не интересовался ею в романтическом смысле?

А теперь, только поглядите на него, еще и дуться изволит!

— Вот ты осталась без компаньонки, Саша, — вздохнул он.

— Я же здесь, — тихонько напомнила Ани, которая во время всей этой суматохи по обыкновению оставалась незаметной и полезной. Помогала, где было нужно, и не путалась под ногами.

Отец посмотрел на нее с глубокой симпатией:

— Но, дорогая Ани, разве вы не хотите вернуться в столицу? Я бы открыл для вас собственную модную лавку, вы бы покорили высший свет.

— Нет-нет, — ответила она торопливо, — если Саша Александровна позволит, я с удовольствием останусь при ней. Деревенский образ жизни мне совершенно подходит. После стольких скитаний мне нравится тот покой, который я обрела в этом доме.

— Удивительные люди тут собрались, — заметил отец иронично. — Управляющий отказывается лечить придворную знать, модистка отказывается шить для этой самой знати. Всем хорошо в глуши и забвении! Уж не закрыть ли мне столичный дом и не перебраться самому сюда? Кто знает, какой благости здесь можно преисполниться!

— Да ты не продержишься в деревне и недели, — невольно засмеялась Саша.

— Я бы с тобой поспорил, но у меня и правда в столице множество дел.

Отец прошелся по гостиной и обратился к Михаилу Алексеевичу:

— Прошу в кабинет, любезный. Нам с вами многое предстоит обсудить.

Они ушли, и Саша встревоженно посмотрела вслед.

Господи боже, ведь не станет папа пытать Михаила Алексеевича?

Ани, однако, терзали совсем другие хлопоты:

— Ах, Саша Александровна, сколько нам дел предстоит! Следует сшить для вас девичье платье и женское, наряд для жениха… Надо бы заказать красного атласа и парчи, жемчуга и бисера, кружев и мехов. А сорочки! А вышивка! Вас ведь не усадить за иглу, подобно иным невестам… В деревне разве мастериц поискать или из города выписать?

Саша посмотрела на модистку со священным ужасом.

Вышивка?

Кружева?

И искренне порадовалась своему скорому отъезду из усадьбы.

Они с Шишкиным и денщиком Гришкой собрались за два дня. Решено было взять с собой Груню, а вот Марфу Марьяновну оставить в усадьбе, все-таки она была стара для столь длинного зимнего вояжа.

Накануне отъезда Михаил Алексеевич торжественно, в присутствии деда и отца, пригласил Сашу на прогулку.

— Жду не дождусь, когда все разъедутся, и мы с вами заживем по собственному усмотрению, — призналась Саша, уставшая от чрезмерно бдительной опеки.

— Недолго осталось, — с улыбкой ответил Михаил Алексеевич. — А я, признаться, счастлив, как мальчишка. В ожидании есть неизъяснимая сладость, которая наполняет мои ночи мечтами и грезами.

— Ах, что такое, — Саша тут же отвернулась, вспыхнув. Стрельнула в него глазами и не удержалась от любопытства: — И о чем же вы грезите, Михаил Алексеевич?

— О тайном ночном свидании, например, — жарко шепнул он, — скажем, в бане. Помните, тогда…

Саша даже задохнулась, непереносимо-остро вспыхнули в ней воспоминания, с какой страстью он на нее накинулся после того, как она признала в нем лекаря. Эта была ночь, полная безумия: изгнанный черт, преисполненная непонятной силы Саша и потерявший всякое самообладание Михаил Алексеевич. Миша. Мишенька.

— У нас ведь пропало одно свидание, — пролепетала Саша, — мы же сговорились, да этот колдун явился!

— Проберетесь мимо своей охранницы? — спросил он глухо. Лицо Михаила Алексеевича потемнело, заострилось, стало резче.

Саша кивнула, уже не отворачиваясь, а наоборот, жадно его разглядывая.

Сколько разных граней она замечала в нем, все время открывала что-то новое. Сейчас Михаила Алексеевича терзали желания, весьма далекие от целомудрия, и это откликалось в ней пробуждением маленькой хищницы.

Саше нравилось вызывать в нем сильные чувства, нравилось, что он изменяет своей обыкновенной выдержке, нравился тот голодный и опасный блеск в глазах, который порой Михаил Алексеевич не умел спрятать.

Это было новое, неизведанное, но бесконечно заманчивое ощущение.

Саше не терпелось броситься с головой в те омуты замужней жизни, о которых не принято говорить в обществе.

Но прежде чем стать добропорядочной замужней женщиной, ей хотелось испытать опасность запретных свиданий тоже.

Папа и дед сделали все возможное, чтобы растащить молодых по разным сторонам, но у нее осталась последняя ночь перед отъездом, и упускать ее Саше не хотелось.

Михаилу Алексеевичу — тоже.

И эта их созвучность заставляла ее сердце пускаться в пляс.

Саша долго лежала без сна, прислушиваясь к дыханию Марфы Марьяновны сквозь приоткрытую дверь. Наконец, вздохи и охи сменились размеренным храпом, кормилица перестала крутиться и возиться.

Стянув с крючка на стене длинную доху, Саша босиком, на цыпочках, прокралась мимо, выскользнула за дверь, прислушалась.

Усадьба спала, и только из деревни доносился дружный вой собак, приветствующих молодую луну.

Обувшись лишь в сенях, Саша тихонько открыла тяжелые двери, умоляя их не скрипеть, а потом припустила к бане.

Михаил Алексеевич уже ждал ее в темном предбаннике, взял за руку, повел внутрь.

Сегодня топили, и в бане было еще тепло и влажно, темно и тесно.

Пахло распаренной березой и щелоком.

Саша зажмурилась, отдавая себя Мишиным рукам и губам, его борода покалывала кожу, поцелуи порхали по лицу, шее, спускались вниз, а весь он — большой, сильный, с широкими плечами и по-мужицки крупными руками дрожал, как новорожденный жеребенок.

Не было ни стыда, ни страха.

Только звенящее ликование.

Только жгучее нетерпение.

Скорее бы забрать его себе без остатка.

И любить уже без оглядки.

Глава 32

Солнце нещадно слепило глаза, и Гранину приходилось прикладывать руку козырьком над глазами, чтобы разглядеть добротный дом на крутом склоне небольшого городка.

Внизу притаилась извилистая река, город споро строился, и отовсюду стучали молотки.

Вывеска гласила: «Дом купцов Граниных».

Далековато канцлер выслал его сыновей, но старый атаман держал свое слово.

Гранин даже представить себе не мог, сколько людей понадобилось, чтобы привести его сюда, за много верст от столицы.

Из дома вышла пышнотелая, хорошо одетая женщина, ведущая за руку мальчика лет этак двенадцати. Тот плелся нога за ногу, шагал неохотно, крутил головой во все стороны по сторонам, и видно было, как не хочется ему идти за руку, как маленькому.

— Тебе что-то нужно, братец? — весело спросили от палисадника, и Гранин отвел глаза от мальчика и посмотрел на детину с коробом на широких плечах.

— Ванька? — спросил он непослушными губами.

Детина вытаращил на него глаза, часто заморгал, не веря тому, что видит:

— Отец?..

— Ишь ты, какая небывальщина! Да ты моложе меня выглядишь, — Степка щурил то один то, другой глаз.

Лавка немного качалась под ним.

Они выпили уже так много браги, что жены пытались принести взамен взвара, но были уличены и обруганы.

У Гранина оказалось семеро внуков — плодовиты были Степка с Ванькой, жизнерадостны и энергичны.

Невесть откель свалившегося на их головы отца Ванька сначала норовил то святой водой окропить, то крестным знамением осенить.

А Степка, не разобравшись, почти врезал ему по уху, как нечистой силе, еле угомонили.

Гранин исповедовался долго — про заточение в лечебнице, про канцлера и колдуна его. Тяжелее всего оказалось признаться в скорой женитьбе — очень боязно. Не обиделись бы мальчишки за то, что он предает память их матери.

Но практичные и сметливые купцы приняли сие известие спокойно. Ну а что? Коли судьба послала тебе вторую молодость, то и нечего ее понапрасну растрачивать.

Человек приходит в этот мир ради семьи и детей, а иначе что толку от жизни его.

— Значит, Лядовы? — переспросил Ванька почтительно. — Ого! Высоко замахнулся!

— Это что, — ответил Гранин, от облегчения охмелев еще пуще, — я ведь матушке-государыне был представлен. Вот где страху натерпелся!

— Да ну, — присвистнул Степка восхищенно. — Самой императрице? Правду говорят, что красавица она необыкновенная?

— Красавица, красавица, только тщеславна очень. Матушка наша столько дряни на себя мазала для того, чтобы еще краше быть, что чуть ноги не протянула. Конвульсии — еще ладно. А год-другой, и кровь бы горлом начала хлестать. Видано ли дело, то киноварью губы покроет, то мышьяк пьет для фигуры, то уксус. Это сколько здоровья надо, чтобы красу уберечь…

Гранин замахал руками, все еще глубоко раздосадованный небрежностью государыни, а потом рассказал остальное. Во время аудиенции он так разошелся от возмущения, что отчитал императрицу, будто нашкодившую крестьянку, а Александр Васильевич Лядов то бледнел, то делал страшные глаза, то утомленно опрокидывал в себя стопку за стопкой. Кажется, он уже прикидывал, как объяснит дочери казнь ее жениха, но Ее Величество не изволили гневаться.

Напротив, она выслушала отповедь даже с удовольствием, протянула пухлую руку для поцелуя и произнесла с хитрой кокетливостью:

— Ох и грозен ты лекарь, ох и горяч! Будешь теперь поставлять мне сам мазюкалки для лица? Да смотри, чтобы я не поблекла!

— Не поблекнете, матушка, — опомнился Гранин, запоздало испугался и бухнулся на колени под ее заливистый хохот.

Представился, в общем.

Степку эта история рассмешила так сильно, что он все-таки сверзся с лавки.

Гранин провел у детей неделю, но так и не уговорил их приехать на его венчание — дела купеческие не отпускали их в такую даль.

Взамен они клятвенно пообещали навестить его всей оравой на Рождество, и пришлось снова прощаться, однако на сей раз без горечи и печали.

Тяжесть, более двадцати лет лежавшая на сердце Гранина, стала значительно легче.

Степка с Ванькой выросли без него, но крепко стояли на ногах, создали свои собственные семьи и твердо намеревались разбогатеть.

Ему казалось, что в усадьбе без Саши Александровны будет пусто, но хлопоты захватили Гранина с головой.

Они оборудовали мастерскую по дереву для Степана Архипова, крестьянина-умельца. Завершали каменную конюшню. Работа над школой и лечебницей шла вовсю. А тут еще и архитектор прибыл и обещал превратить сад в рай на земле. Но для начала нужно было перекопать там и тут, чтобы обустроить искусственный канал, вот только снег сойдет.

Гранин смотрел на то, как архитектор вдохновенно малюет чертежи и что-то вымеряет в саду, и предчувствовал, что ему эта затея еще ох как аукнется.

Прибыли лошади, которых Саша Александровна купила, но Шишкин еще не вернулся, и Гранину пришлось умолять старого атамана приглядеть за ними. Если бы с драгоценными производителями что-то случилось, Саша Александровна могла так рассердиться, что Гранин бы наверняка помер холостяком.

Ани нашла в деревне нескольких крестьянок-мастериц и усадила их за вышивку.

Марфа Марьяновна заставила его поменять шпалеры на более веселые и заново покрыть паркет медным купоросом.

А еще она извела Ани, требуя новые портьеры, но модистка осталась непреклонна: ей бы жениха и невесту успеть нарядить.

Александр Васильевич по какой-то причине тоже безвылазно торчал в усадьбе, и Саша Александровна писала, что ее удивляет этакая приверженность деревенской глуши. Прежде папа покидал столицу только для того, чтобы уехать на заставы.

Она преодолела стойкую неприязнь к буквам и строчила длинные послания, описывая все подробности своего путешествия.

Разбуди Гранина среди ночи — и он бы в точности назвал клички всех лошадей, которые встречались Саше Александровне по пути.

С Александром Васильевичем их отношения не складывались.

Молодой атаман болезненно воспринимал решение дочери, подготовка к венчанию его раздражала, и он частенько впадал в мрачную меланхолию. Кажется, отчаянно трусил из-за того, что Саша Александровна повторит судьбу матери.

В такие минуты только Ани с ее деликатной доброжелательностью могла хоть немного развеселить его.

К Гранину Александр Васильевич относился настороженно и враждебно, и все домашние бдительно следили за тем, чтобы они не оставались вдвоем. Кажется, Марфа Марьяновна и старый атаман заключили некий заговор, приглядывая за тем, чтобы молодой Лядов не набросился на наглеца, посягнувшего на его дочь.

Саша Александровна вернулась в яркий солнечный день под веселый перезвон капели. Мягкий снег проваливался под колесами экипажа, уже совсем по-весеннему пели птицы, Марфа Марьяновна затеяла пироги, и головокружительно пахло сдобой до самой деревни.

Слетев с подножек в объятия отца, который тут же передал ее с рук на руки Василию Никифоровичу, Саша Александровна звонко расцеловала обоих и сказала довольно:

— Господи, видели бы вы, какого жеребца я нашла. Он станет достойным соперником Бисквиту…

— Да что ты будешь делать, — весело всплеснула руками Марфа Марьяновна, — все лопочет о скотине своей!

Засмеявшись, Саша Александровна поцеловала и кормилицу и подошла наконец к Гранину. Не решилась при отце протянуть ему руки, но улыбнулась так широко, что ему даже стало больно от радости.

— Ну что вы, — шепнула она, заметив слезы у него на глазах, — отныне все будет превосходно.

Content

Тата Алатова
Дочь атамана

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32